АКАДЕМИЯ НАУК СССР
^ФИ%


РЕДКОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «НАУЧНОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА» И ИСТОРИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ КОМИССИЯ ИНСТИТУТА ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ АН СССР ПО РАЗРАБОТКЕ НАУЧНЫХ БИОГРАФИЙ ДЕЯТЕЛЕЙ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ
Доктор био л. наук Л. Я. Блях ер, доктор физ-мат. наук А. Т. Григорьян, доктор физ.-мат. наук Я. Г. Дорфман, академик Б. М. Кедров, доктор экон. наук Б. Г. Кузнецов, доктор хим. наук В. И. Кузнецов, доктор биол. наук А. И. Купцов, канд. ист. наук Б. В. Левшин, чл.-корр. АН СССР С. Р. Микулинский, доктор ист. наук Д. В. Ознобишин, доктор физ.-мат. наук\И. Б. ПогребысскиЦ, канд. техн. наук 3. К. Соколовская (ученый секретарь), канд. техн. наук В. Н. Сокольский, доктор хим. наук Ю. И. Соловьев, канд. техн. наук А. С. Федоров (зам. председателя), канд. техн. наук И. А. Федосеев, доктор хим. наук Н. А. Фигуровский (зам. председателя), доктор техн. наук А. А. Чеканов, доктор техн. наук С. В. Шухардин, доктор физ.-мат. наук А. П. Юшкевич, академик А. Л. Яншин (председатель), доктор пед. наук М. Г. Ярошевский


В. А. Парнес
АНТОН де БАРИ
1831—1888
щ
it
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» Москва 1972


Немецкий биолог Антон де Бари двадцатидвухлет- ним студентом написал блестящий труд, привлекший к нему внимание ботаников. Позднее он разделил с Луи Пастером премию Парижской академии наук за лучшую работу по проблеме самопроизвольного зарождения. Де Бари принадлежит заслуга раскрытия тайны картофельной болезни, свирепствовавшей во многих странах Европы. Своими трудами ученый заложил научные основы двух больших областей знания — науки о грибах и науки о болезнях растений. Де Бари известен также как выдающийся учитель, в лабораторию которого стекались молодые ученые из многих стран мира, в том числе из России.
Об Антоне де Бари рассказывает доктор медицинских наук В. А. Парнее, известная читателям по книгам «А. Н. Краснов», «А. Е. Теплоухов» и «Г. Ф. Морозов», вышедшим в нашем издательстве в этой же серии.
Книгу об Антоне де Бари с интересом прочтут широкие круги читателей.
2-10-3; 2-10-5 44—72 НПЛ


Профессору Исааку Григорьевичу Бейлину, дорогому учителю и другу посвящаю
Предисловие
Есть общие закономерности в становлении любой отрасли знания. Сначала идет период накопления сведений и фактов в рамках смежной, уже сформировавшейся науки. Иногда он длится довольно долго. Затем, обычно благодаря деятельности одного или нескольких ученых, происходит переосмысливание всего накопленного материала, позволяющее ввести новый научный метод применительно к исследованию именно данных объектов или явлений. Создается база для бурного развития этой области, для формирования ее научной основы и наконец отпочкования в виде самостоятельной науки.
Так случилось и с микологией. Сведения о грибах имелись в далекой древности. Таинственность их происхождения действовала на воображение, порождая легенды и фантастические представления.
Аристотель, Теофраст, Диоскарид, Плиний младший — до нашей эры, Цезальпиниус, Клузиус, Стербэк — в XVI — XVII вв. собрали очень интересные сведения о грибах. Наконец, в начале XVIII в. Микели обнаружил, что грибы размножаются особыми зародышами — спорами и потому должны быть причислены к царству растений. Линней включил их в свою систему и привлек к грибам внимание ботаников, среди которых были такие крупные имена, как Персоон, де Фриз, Корда, Левейе, Броньяр, Унгер, и, наконец, Тюлян.
«Мы подошли теперь к самому критическому моменту в истории развития микологии, когда на поприще научных исследований выступает гениальная личность де Бари, давшая исследованиям совершенно новое направление. Де Бари считается по праву отцом микологии, так как из отрывочных исследований и наблюдений, из философ¬
5


ских блужданий и теоретических исканий он создал целую научную дисциплину с установленными понятиями»,— эти слова принадлежат видному русскому микологу А. А. Ячевскому. Но роль де Бари отнюдь не исчерпывается этим. Он был велик и как учитель. Де Бари имел много учеников и среди них целый ряд наших соотечественников. И все они питали к нему огромное уважение.
Человек, который посвятил себя высоким задачам науки, должен быть и высоконравственным. «Я предпочел королеву Истину королю Карлу»,— говорит каждый ученый вслед за Мильтоном. Но, к сожалению, в других случаях наука и мораль — эти две формы общественного сознания — могут не совпадать. Де Бари был выдающимся ученым и вместе с тем человеком исключительного благородства и высокого направления ума. Поэтому образ его особенно привлекателен. И так как до сих пор биография ученого нашла отражение только в отдельных статьях, мне захотелось осветить ее более полно. Имелась и другая причина личного характера, побудившая написать эту книгу.
В течение 25 лет я работала бок о бок с профессором Исааком Григорьевичем Бейлиным, который посвятил себя разработке основ отечественной эпифитиологии. В кратком очерке он отдал дань уважения этому поразительному ученому и мечтал написать о нем книгу. Но осуществить это ему не удалось. Работая над биографией де Бари, я выполняла волю и желание моего учителя.
Когда шаг за шагом следишь, как создавалйсь выдающиеся творения человеческой мысли, нередко открываются до того ускользнувшие от умственного взора ученых направления развития науки. Созданные в переломный момент формирования новой научной области, эти труды, подобно сильному порыву ветра, ломают на своем пути многое, до того казавшееся устойчивым и незыблемым. И свежесть, которую несет с собой этот порыв, сохраняется долгие годы. Пусть изменились некоторые воззрения, пусть устарело немало частностей, основа остается такой же юной, смелой, будоражащей ум.
Знакомясь с жизнью и творчеством крупного деятеля науки, невольно проникаешься образом мыслей, идеями большого человека, а это — живой источник, побуждающий к творчеству.
Книга об Антоне де Бари писалась с надеждой, что она вызовет у читателя именно такое ощущение.


Первые шаги
Для тебя же, любитель ботаники, пусть будут достойными уважения грибы как интереснейшие тела растительного царства: ты познаешь от них и пользу и немало удовольствия.
Я. Г. Глэдич
В середине XIX в. в Германии появился ученый с французской фамилией, который уже в 22 года привлек всеобщее внимание оригинальностью, широтой и зрелостью мысли. Его четкие опыты опровергли ряд устоявшихся представлений и заложили основу новой отрасли знания.
В искусстве многое связано со свежестью и непосредственностью чувства. Поэты и музыканты нередко создают свои лучшие произведения на заре юности. Формирование научного мировоззрения — процесс длительный. Что же определило столь раннее его развитие у де Бари? Что способствовало расцвету таланта молодого ученого?
Генрих Антон де Бари родился 26 января 1831 г. во Франкфурте-на-Майне. Предки де Бари покинули Францию из-за религиозных преследований и обосновались в Германии. Дед Антона занимался торговлей, отец окончил медицинский факультет и стал практикующим врачом. Доктор Август Теодор де Бари был человеком высокообразованным. Он уделял внимание не только медицине, но и другим естественным наукам. У матери Антона, урожденной Мейер, один брат был известным анатомом, другой — палеонтологом. Семья жила интеллектуальными интересами. В большой домашней библиотеке наряду с книгами по медицине, ботанике и зоологии стояли красивые томики Шлегеля, Гейдерлина, Тика, Вак-
7


кендорфа, Шубарта, Эйхендорфа, Клейста, Новалиса. Всех не перечесть. Мать любила поэзию. В доме часто звучали стихи Гёте, Гейне, Шиллера, Бюргера.
Вот, сидя в своей комнате, Антон слышит, как мать напевает, идя по коридору:
...и ясен предо мной Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день за них идет на бой...
А затем дверь открывается: «Собирайся скорее, Антон. Отец ждет тебя — поедете на остров».
Дом де Бари находился недалеко от Майна, на Майн- церштрассе. Окна выходили прямо на реку. Большой любитель природы, доктор де Бари арендовал островок на Майне. Здесь он разводил розы и вербены, высаживал мхи и папоротники. Маленький Антон помогал ему в работе. Отец охотно отвечал на многочисленные вопросы пытливого ребенка. После работы, которую Антон выполнял с удовольствием, ему разрешалось порезвиться, покататься на лодке.
Необычайными казались мальчику растения на дне прозрачного Майна. Они не были похожи на те, что росли по песчаным берегам реки и в ближайшем лесу с его моховыми болотами. На склонах гор дикая растительность сменялась культурной. Стоило только подойти к подножию Оденвальда, и перед глазами открывался вид на обширные поля. Яркие краски, разнообразные формы растений — все это привлекало Антона, и он бурно выражал свой восторг. Однако отец постоянно приучал его к сдержанности в выражении чувств. Доктор де Бари был заботлив и одновременно строг. Детям — пятерым мальчикам и пятерым девочкам — вообще уделяли много внимания, но не баловали: от них требовали дисциплины и организованности.
Бережное отношение друг к другу отца и матери, атмосфера взаимного уважения и любви без пышных слов и других внешних ее проявлений оказывали на детей постоянное влияние. Все показное, неискреннее, броское в доме порицалось.
Доктор де Бари, человек твердых принципов, большого ума и благородства, притягивал к себе людей. В доме
8


всегда бывали гости и среди них немало любителей природы. Антон часто присутствовал при разговорах и спорах, иногда довольно горячих. Это невольно включало его в круг интересов взрослых. На прогулках с отцом он обсуждал затронутые вопросы. К этим беседам с сыном отец относился серьезно и всегда стремился Дать ему исчерпывающие объяснения, а иногда советовал самому поискать и посмотреть растение, о котором шел спор. Вероятно, с этого началось увлечение Антона коллекционированием растений.
Доктор де Бари часто говорил, что человек должен научиться впитывать в себя природу, наслаждаясь ее формами, звуками, запахами. «В поэзии лишь дозревает природа,— цитировал он Гёте.— Без чувства природы нет поэзии». Эти слова запомнились Антону.
В воскресные дни уходили на прогулку всей семьей. Отец и сыновья садились за весла. Мать запевала любимую песню:
И жизнь, и бодрость, и покой
Дыханьем вольным пью.
Дети подхватывали. Потом все смолкали, прислушиваясь к пению птиц и говору бегущей воды, нарушаемому только ударами весел. На берегу отец обращал внимание детей на отдельные цветы, травы, мхи, называл их по имени, объяснял, откуда произошло название, рассказывал об особенностях каждого. Лужайка, поле, лес сразу открывались как-то по-новому — во всем богатстве составляющих их форм. Хотелось узнать побольше, получше рассмотреть. А для этого отец советовал высушить растения, надписать, составить гербарий. И Антон занимался этим с интересом. Воскресные прогулки запоминались надолго.
Георг Фрезениус (1808—1866), одаренный преподаватель ботаники в Зенкенбергской гимназии и директор Франкфуртского ботанического сада, обратил внимание на мальчика. Разница в 23 года не помешала их дружеским отношениям. Фрезениус оказал на Антона большое влияние. Человек ясного ума, спокойного твердого характера, редкой скромности, не терпевший, по отзыву де Бари, ни в чем экстравагантности, он казался юному гимназисту идеалом ученого. Будучи знатоком местной флоры, Фрезениус составил и напечатал карманный руководитель
9


для экскурсий в окрестностях Франкфурта, которым в то время пользовались многие. Впоследствии Фрезениус получил от сената звание профессора ботаники.
В старших классах гимназии де Бари очень подружился со своим сверстником Теобальдом. Все свободное время они проводили в экскурсиях. Гербарий, собранный Антоном в эти годы, был тщательно разработан и представлял немалую ценность. Позднее, начав работать в Страсбурге, де Бари подарил его университету.
Сохранились письма Теобальда к Антону де Бари, написанные в 1846—1848 гг. Они ярко характеризуют страстное увлечение молодых людей ботаникой, особенно флористикой. Почти в каждом письме — наброски планов экскурсий, часто очень продолжительных. Детали их долго обдумывались. Сказывалось влияние Фрезениуса: Антон и Теобальд считали необходимым провести систематическое изучение флоры окрестностей Франкфурта.
Способность отдаваться нацело какому-нибудь увлечению была характерной особенностью де Бари, которую он сохранил до конца дней. Он вносил в каждое дело всю страстность своей натуры. Но это была страстность особого рода, уходившая вглубь, полностью поглощавшая его, но никогда не проявлявшаяся внешне. Скорее наоборот: чем больше его захватывала какая-нибудь мысль или идея, тем он становился сдержаннее и сосредоточеннее. Легкомыслие не было свойственно ему даже в молодые годы. К ботаническим экскурсиям де Бари относился чрезвычайно серьезно. Он поражал всех знанием не только культурных, но и диких растений.
Однажды, в раннем детстве, забежав к Фрезениусу, де Бари застал его за микроскопом. Фрезениус в ту пору был поглощен изучением водорослей и грибов. Грибы в представлении Антона — это «поганки» и разные съедобные грибы, а водоросли — все то, что живет в воде. Заблуждение Антона было тут же рассеяно Фрезениусом. Он прочел ему целую лекцию, запомнившуюся на всю жизнь.
— Ты думаешь, что каждый гриб состоит из пенька и шляпки? Нет, это не совсем так, вернее совсем не так. Пенек и шляпка — это только орган размножения гриба, растет же гриб за счет белой, похожей на плесень массы, пронизывающей своими нитями — гифами — почву около того места, где поднимается пенек. Сеть эту —
10


тело гриба — называют грибницей или мицелием. Оно равномерно разрастается во все стороны. Поэтому шляпки грибов нередко выступают из земли правильными, из года в год расходящимися кругами. Эти круги можно различить в траве. У нас их называют ведьмины кольца. Огородник, желающий вырастить шампиньон для стола, вносит в унавоженную почву нити грибницы. Они продолжают там расти и образуют зачатки пеньковых шляпок. Поэтому шляпки — это только наземная часть гриба, другая же — находится под землей. А хочешь посмотреть, как размножаются грибы спорами? Для этого сорви шампиньон или мухомор. Положи шляпку гриба на белый лист бумаги так, чтобы нижняя ее сторона пластинками прилегала к нему. Как только гриб завянет, сморщится, ты увидишь на бумаге темные, лучисто расходящиеся полоски на местах соприкосновения с пластинками. Состоят они из осыпавшихся спор. Если споры разместить в ряд, то в 1 мм их поместится до ста штук, а так как они покрывают густым порошкообразным слоем всю нижнюю поверхность, то их, следовательно, должно быть очень много. У гриба-дождевика их, например, 20 млрд., и каждая может прорасти в гриб!
Мы посмотрим их с тобой под микроскопом, и ты убедишься, что шляпка гриба — это действительно вместилище спор, поэтому ее можно сравнить с соцветием, из которого развиваются плоды у цветковых растений. У других грибов, правда, все это не так легко обнаружить. Многое еще неизвестно нам о размножении грибов. Работы здесь непочатый край. Плесени, покрывающие продукты,— это тоже маленькие нитевидные грибки. Пекарные дрожжи — мельчайшие грибки яйцевидной формы. Они до того мелки, что друг от друга их не отличишь простым глазом: в 1 мм помещается в ряд около 150 дрожжевых грибков. Белые мучнистые налеты на винограде, горохе, хмеле тоже состоят из бесцветных грибных растений, называемых мучнеросными грибками. Мы, ботаники, относим к грибам также ржавчину, головню и многие другие организмы, которые, видимо, появляются на больных растениях. Ну, условились? Придешь завтра с мухомором или шампиньоном?!
Но Антон не так быстро ушел от Фрезениуса. Он захотел тут же посмотреть в микроскоп. В препарате под микроскопом были видны споры. Однако, как объяснил
11


Фрезениус, это были споры не гриба, а водоросли, одной из тех, которыми Антон любовался на дне Майна.
— В теплых морях водоросли бесконечно разнообразны по форме, цвету и другим признакам. Там и багрянки, они бывают бледно-розовыми и пурпурными, плоскими, как листочки, и тонкими и легкими, как пух, и морской салат в виде прозрачных бесформенных зеленых лоскутьев, и фукусы — хрящевые, желто-бурые в виде тесемок, и много, много других форм. Зеленые водоросли, как и грибы, размножаются спорами, не дают ни цветков, ни семян. Они тоже относятся к споровым растениям. Но в отличие от грибов все водоросли, даже красные, бурые и фиолетовые, как это ни покажется странным, имеют в своем составе зеленое красящее вещество — хлорофилл. В этом легко убедиться. Опусти живую красную водоросль в чистую теплую воду, вода вскоре станет красной, а растение зеленым. Следовательно, зеленое вещество просто было замаскировано красным и потому невидимо глазу. По наличию хлорофилла водоросли ближе к цветковым растениям, чем грибы. Но по своему строению они совершенно отличны: тело их без стебля и листьев; называют его слоевищем [ИЗ]*.
Много интересного узнал в этот день Антон. Прямо от Фрезениуса он побежал к реке. Здесь, у берега, во влажной траве лежали студенистые комочки величиной с горошинку — пресноводные водоросли. Раньше он не обращал на них внимания, хотя и знал, что это тоже растения. На следующий день Антон пришел к Фрезениусу со своими водорослями и грибами, и они долго сидели вместе за микроскопом. Это было так увлекательно!
Нет, он займется микроскопическими исследованиями. Решено! Эта мысль запала глубоко в душу.
Отец подарил Антону микроскоп, мальчик стал часами просиживать за ним, наблюдая жизнь мельчайших грибных организмов и водорослей. Фрезениус шаг за шагом знакомил его с их особенностями. Грибница имела неодинаковый вид: у одних она была разделена перегородками на клетки и тогда называлась членистой, септиро- ванной, у других — представляла одну гигантскую клетку. Распространялась грибница или по поверхности, или внут¬
* Цифры в квадратных скобках указывают на порядковый номер • источника в списке литературы. См. стр. 179—184.
12


ри растения или субстрата, на котором рос гриб. Гифы грибницы у многих грибов сплетались, образуя шнуры — ризоморфы или более плотные округлые клубочки — скле- роции. При распадении нитей грибницы образовывались овальные клетки — оидии.
В некрологе, посвященном старому любимому руководителю Фрезениусу, де Бари писал: «Для старательных учеников, для всех, чьим научно-исследовательским устремлениям он мог способствовать, это был друг и ободряющий советчик. Ему доставляло особое удовольствие сознавать, что он многим помог стать самостоятельными работниками в области науки» [49]. Глубоким уважением к учителю проникнут весь некролог. Когда знакомишься с Антоном де Бари последующих лет, видишь, как упорно он работал над собой и как ценил страстное увлечение наукой своего учителя, его непримиримость к умозрительным взглядам и необоснованным выводам.
Гимназия дала де Бари знание древних языков. Биологические дисциплины преподавались в ней слабо. Но по высшим и низшим растениям де Бари был подготовлен превосходно. В 1848 г. он успешно сдал выпускные экзамены. Предстояло выбрать высшее учебное заведение. В семье задолго до этого было уже решено, что он пойдет по стопам отца — станет врачом. Выбор пал на медицинский факультет в Гейдельберге, славившийся своим старейшим в Германии университетом. К тому же Гейдельберг был расположен неподалеку от Франкфурта. Родителям не хотелось отпускать сына далеко от себя. И все же это было расставанье. В первый раз в жизни Антон покидал родной город, родителей, друзей. Собрались в гостиной, за столом, всей семьей. Пришли Теобальд и Фрезениус, чтобы провести вместе последний вечер. Фрезениус рассказывал о Гейдельберге, о профессуре, о годах студенчества. Теобальд то и дело похлопывал Антона по плечу, приговаривая: «Ох, и грустно будет мне». На прощанье пели хором песню вагантов. Запевал Теобальд:
...на чужой планете предстоит учиться мне, в университете.
Всех вас вместе соберу,
если на чужбине я случайно не помру от своей латыни, если не сведут с ума римляне и греки,
13


сочинившие тома для библиотеки, если те профессора,
что студентов учат, горемыку-школяра насмерть не заучат.
И хором:
На прощание пожмем мы друг другу руки, и покинет отчий дом мученик науки.
«В самом деле пора прощаться»,— сказал Фрезениус. Гости ушли. Рано утром Антон отправился в путь. Гейдельберг очень понравился ему своими средневековыми замками и другими памятниками старины, живописным расположением у выхода реки Неккара в долину Рейна. Выехали на тихую университетскую улицу. Университет был основан в городе в 1386 г. Сожженный французами в XVII в. и задавленный господством иезуитов, он долго не мог оправиться. Возрождение его как учебного и научного учреждения произошло в XIX в. после присоединения Гейдельберга к Бадену. Вскоре Антон стоял перед большим внушительного вида зданием. У парадного входа толпилась группа молодых людей. Один из них размахивал рукой, как дирижерской палочкой. Де Бари уловил слова приветствия вагантов:
Он подошел ближе и включился в общий приветственный хор.
Тут же состоялось знакомство. Следующий день был воскресным, а с понедельника начались занятия.
Ко времени поступления де Бари Гейдельбергский университет стал одним из ведущих учебных заведений Германии. Ботанику в университете преподавал известный немецкий ученый Г. В. Бишоф, автор «Очерков медицинской ботаники», «Учебника по общей ботанике» и
Здравствуй, университет, мудрости обитель...
Здравствуй, разума чертог! Пусть вступлю на твой порог с видом удрученным, но пройдет ученья срок — стану я ученым,
мыслью сделаюсь крылат в гордых этих стенах, чтоб открыть заветный
клад
знаний драгоценных!
14


ряда других крупных работ. Однако его лекции не нравились де Бари. По окончании первого семестра Антон написал домой письмо, в котором поделился своей неудовлетворенностью и нежеланием продолжать обучение в Гейдельберге.
Решено было, что он перейдет на медицинский факультет в Марбург. От Франкфурта-на-Майне до Марбурга было примерно то же расстояние, что и до Гейдельберга. Ботанику в Марбурге преподавал Вендерот, пользовавшийся хорошей славой. Два семестра пробыл де Бари в Марбурге. И здесь ему все не понравилось. На практических занятиях студентов обучали, как пользоваться микроскопом, рассказывали об его устройстве и т. д. Де Бари было скучно. К работе с микроскопом он привык еще в школьные годы. Тяготило сознание, что он попусту теряет время. На лекциях также ему преподносили то, что он уже знал.
Снова из Марбурга во Франкфурт-на-Майне стали приходить письма, полные разочарования и неудовлетворенности. Остаться в Марбурге на зиму де Бари категорически отказался. Он писал отцу, что, не имея желания слушать ничего не дающий ему курс и ходить на неинтересные практические занятия, он в общем не столько пополняет свои знания, сколько сидит за микроскопом и изучает водоросли. Это, конечно, было увлекательно, но де Бари понимал, что для успеха его будущих занятий наукой необходима прочная основа. Именно в 1848— 1849 гг. де Бари заложил фундамент для своих будущих работ по водорослям.
Возражать взрослому сыну отцу не хотелось. Антон был серьезным юношей, который всегда продумывал свои решения и упорно их осуществлял. К тому же его доводам нечего было противопоставить. Де Бари просил согласия родителей на поездку в Берлин, где хотел продолжать обучение на медицинском факультете. Он убеждал отца, что дальность расстояния не должна его пугать, так как в Гейдельберге и Марбурге он привык к самостоятельной жизни. В зимний семестр 1850 г. де Бари уже слушал лекции в Берлинском университете.
Берлин в те годы был одним из крупнейших культурных центров Германии. В 1700 г. здесь по инициативе Лейбница возникла Прусская академия наук. Берлинский университет считался относительно молодым, так как его
15


основали только в 1809 г., но имел в списке выпускников немало выдающихся ученых. Достаточно назвать К. Маркса, который учился в нем с 1836 по 1841 г. Правда, гуманитарные науки мало интересовали де Бари. Все его устремления были направлены к биологии. Полный энергии и желания учиться, он ясно представлял себе, что ему нужно.
Де Бари много читал в эти годы. Среди прочитанных книг одна произвела на него особенно сильное впечатление. На обложке ее стояло: «Ботаника как индуктивная наука. Главные особенности научной ботаники профессора Маттиаса-Якова Шлейдена». Язык этой, казалось бы сугубо научной, книги был необычным: ярким, образным, острым до предела. Но еще более поражало ее содержание. Шлейден беспощадно клеймил господствующее в Германии умозрительное направление в биологии. В большом введении он показывал, как под влиянием выдающегося систематика Карла Линнея, не склонного к отвлеченным теориям, изучение растений свелось к чисто внешнему описанию уже вполне сформировавшихся их представителей.
Позднее Иоганн Вольфганг Гёте вслед за биологом Каспаром Фридрихом Вольфом, идеи которого прошли незамеченными, развил учение о метаморфозе растений. Метаморфоз у растений — это разнообразные видоизменения формы и структуру органов, сложившиеся исторически длительного взаимодействия со средой. Шлейден писал, что учение о метаморфозе пробило брешь в «глубокой безыдейности линнеевской школы». Гёте выступил против положения Линнея: «Видов столько, сколько их создал творец». Он признавал эволюцию. Гёте считал все составные части цветка (семядоли, чашелистики, лепестки, тычинки, плодолистики) видоизмененными листьями. Все высшие растения имеют, как он писал, общий план строения, все они напоминают основной тип, исходное первоначальное растение (Urpflanze). Гёте рассказывал в своих итальянских письмах, как, бродя в Падуе по знаменитому ботаническому саду, он пришел к мысли, что все растительные формы можно произвести из одной. А через год, в 1787 г., в письме из Неаполя он утверждал уже, что нашел ключ для предсказания не только форм существующих, но и тех, которые могут существовать, и что это не плод фантазии поэта, а строгий вывод, вытекающий из законов необходимости. Однажды, разговаривая о Шиллером, Гёте из-
16


Иоганн Вольфганг Гёте (1749—1832)
дожил ему основные положения своей книги «Опыт объяснения метаморфоза растений». Тот выслушал его со вниманием и очевидным пониманием дела, но когда Гёте кончил, покачал головой и сказал: «Это не результаты опыта — это идея». Гёте был возмущен. Но Шиллер по существу не ошибся: Гёте был склонен к широким умозаключениям.
Учение Гёте, пытавшегося дедуктивным методом объяснить причины метаморфоза, содержало много грубых ошибок. Тем не менее оно развилось в дальнейшем в интересное направление, получившее в ботанике наименование «сравнительной», или «идеалистической», морфологии растений. Понятие и термин «морфология» были предложены Гёте в 1817 г. До этого описание растений именовали органографией. Главной задачей сравнительной морфологии было установление гомологии между разными частями тела растений и сведение их к основным «идеальным» формам.
Идеалистическая натурфилософия Фридриха Вильгельма Шеллинга (1775—1854), оказавшая большое влияние


на умы, способствовала утверждению в Германии умозрительного направления в естествознании. Ученые того времени любили цитировать слова Фауста:
Полная тайны при свете дня Не позволит природа сбросить с себя
покрывало.
И что духу она не захочет открыть Рычагам и винтам уж не в силах добыть.
Рычаги, винты и другие инструменты, используемые в опыте, попытка опытным путем приоткрыть завесу над тайнами природы — все это признавалось бесполезным.
Шлейден писал, что в период «гениальной интуиции и дедуктивных рассуждений» точные наблюдения, эксперимент, индукция считались излишними. Умение рассуждать, абстрактные доводы, научные спекуляции должны были вскрыть все секреты природы. Резко критикуя сторонников умозрительной натурфилософии и шеллингиан- ство вообще, Шлейден доказывал ошибочность и вредность их методов в биологии. Факты, только факты имеют объективную ценность! Они должны быть отправным пунктом для гипотезы, теории, обобщения. Законы природы можно выводить лишь методом индукции.
В введении Шлейден приводил цитату из «Нового органона» Фрэнсиса Бэкона (1561—1626), которого Маркс по праву назвал «настоящим родоначальником английского материализма современной экспериментирующей науки» [Ä*. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 142]. Бэкон писал, что «тайны природы успешнее выпытываются искусством, чем при наблюдении естественного ее течения» (Occulta naturae magis se produnt per vexationes artium quam cum sua meant), что «невооруженная рука и разум, самому себе предоставленный, не многого стоят» (Nec manus nuda nec intellectus sibi permissus multum valet). Все, по его мнению, достигается при помощи орудий и других пособий, включая и пособия логические. Наблюдение, эксперимент, анализ, индукция — вот путь научного познания.
Очень сильное впечатление произвела на де Бари страстная защита Шлейденом онтогенетического направления в ботанике. «Единственная возможность получить
18


правильное представление в ботанике,— писал Шлей- ден,— есть изучение истории развития». Де Бари часто мысленно возвращался к этой идее. Да, только изучение истории развития форм может дать полное представление о растении! Он займется именно этим.
В мае 1851 г. де Бари посылает домой восторженное письмо, в котором сообщает, что в университет прибыл известный ботаник Александр Браун, что он возглавит кафедру ботаники и будет читать курс физиологии растений.
Александр Браун был увлекающимся человеком, живым, разносторонним, с большой фантазией. Он читал блестящие зажигательные лекции и умел притягивать к себе студентов. Де Бари очень привязался к нему. Не было письма, в котором он не сообщал бы о его лекциях, о совместных занятиях с ним, о теме, которую тот дал ему для разработки. Казалось, Браун был совершенно не похож на Фрезениуса. В нем не было и намека на основательность последнего, которую де Бари научился высоко ценить. Он был всегда неожиданным, всегда далеко уходил в своих теориях от фактов. Браун мог ошибаться и во многом ошибался не раз. Страсть к теоретизированию, столь свойственная людям с умозрительным направлением ума, нередко заводила его в дебри, и все же это был человек, чья творческая натура в избытке рождала пытливые мысли и побуждала к исследованию сложнейших явлений природы.
Юного студента увлекали взгляды Брауна, но не все в них казалось убедительным, вытекающим из опытов. «Это необходимо обдумать»,— повторял себе де Бари и однажды со свойственной ему прямотой решился высказать свою точку зрения Брауну и выяснить его взгляды. Тот вошел в лабораторию возбужденным. Однако раньше чем Браун успел поделиться взволновавшими его событиями, де Бари втянул профессора в разговор о принципах научного исследования.
— Как бы страстно ни относился к изучаемому вопросу исследователь, он не должен ни на шаг отступать от полученных результатов и с полным беспристрастием делать выводы. Я так думаю, а Вы? — обратился он к Брауну.
— Страстная беспристрастность! Лучше не скажешь,— и Браун похлопал по плечу де Бари с какой-то зага¬
19


дочной улыбкой на лице. В следующий момент оба они сидели за письменным столом. Браун с жаром рассказывал о своем споре с ботаником Натанаэлем Прингсгей- мом, то и дело повторяя: «Беспристрастность! Здесь нужна беспристрастность. Не скажу бесстрастность. Какая может быть наука без страсти!» И тут же предложил Антону провести совершенно самостоятельные исследования по спорному вопросу. С этого началось исследование гриба ахлии пролифера (Achlya proliféra). Задание было серьезным и интересным, и де Бари отложил свои вопросы. Суть спора состояла в том, что в противовес Брауну Прингсгейм относил все известные тогда сапролегнии к одному виду— сапролегния феракс (Saprolegnia ferax), считая их сходными. Он опубликовал свои данные о сапролегнии, которые расходились с наблюдениями Брауна.
Шел 1851 год, де Бари тщательно проштудировал статью Брауна о физиологических особенностях ахлии капитулифера (Achlya capitulifera) из семейства сапро- легниевых (Saprolegniaceae). Он понимал ответственность возложенной на него задачи и со всей серьезностью принялся за исследования. Иногда целыми ночами сидел он за микроскопом, наблюдая за развитием ахлии, но днем, как только выпадало свободное от занятий в университете время, тотчас отправлялся на экскурсию по окрестностям вместе со своими друзьями — Ашерсоном, Каспари, Фишером-Берном, Меттениусом и Россманном. Находиться на природе было для него и необходимостью и удовольствием, в котором он не мог себе отказать.
Исследования ахлии пролифера шли успешно, и скоро де Бари смог принести своему учителю готовую, начисто переписанную работу. Зная принципиальность, строгость и нелицеприятность суждений де Бари, Браун принялся читать ее не без некоторого волнения. Де Бари подметил отдельные мелкие погрешности в исследованиях Прингсгейма, которые имели тем не менее немаловажное значение. Так, например, Прингсгейм описал у сапролегнии феракс только один конечный жгутик. А так как ахлия пролифера тоже имела один, он делал заключение о их сходстве. Де Бари же показал, что в отличие от ахлии пролифера у сапролегнии два жгутика. Следовательно, они различны. Он не согласился с мнением Прингсгейма, что жгутики являются отростками оболочки, и противопоставил ему свою точку зрения, согласно
20


которой они происходят из протоплазмы. В подтверждение де Бари привел данные, полученные им при изучении истории развития гриба. Несмотря на то что Прингсгейм был уже известным ботаником, а де Бари только начинающим исследователем, он не побоялся прямо и честно указать на все пункты их расхождений. «Как Прингсгейм ошибся в утверждении, что споры сапролегнии феракс обладают только одним жгутиком,— писал де Бари,— так он ошибся и здесь» (речь шла о данных Прингсгейма о происхождении их из оболочки.— В. П.).
— Попадись ему на зуб,— говорил Браун. — Но какой молодец! Как обстоятельно, убедительно. Превосходная работа.
Брауну было приятно, что де Бари подтвердил его данные. Он гордился своим учеником. Работа была послана в «Ботаническую газету» («Botanische Zeitung») без каких-либо существенных поправок.
В июле 1852 г. друзья де Бари с «Ботанической газетой» в руках пришли поздравить его с первой печатной работой [1]. Де Бари сидел за микроскопом. Обычно в эти поздние часы никто к нему не заходил, и он удивился приходу друзей. Но вдруг, обратив внимание, как бережно кладут они перед ним на стол номер «Ботанической газеты» и с каким нескрываемым восхищением смотрят на него, догадался, что статья, выхода которой, как ему казалось, он ждал бесконечно долго, увидела свет. Де Бари понадобилось все самообладание, чтобы не вскочить с места, не заплясать от радости, не проявить мальчишества, которое было бы не к лицу серьезному исследователю. Но о продолжении занятий не могло быть и речи. И все вместе пошли праздновать его первую победу. Заказали бутылку вина в кабачке, налили бокалы и запели гётевскую «Песню содружества»:
В хороший час согреться любовью и вином, друзья, мы песню эту о дружестве споем.
Нам подарили боги свободный, ясный взор. Выводят нас дороги на жизненный простор
И с каждым нашим шагом бескрайней этот путь.
В очах горит отвага, стучит веселье в грудь.
Пусть мир перевернется, все выдержат сердца: ведь дружба остается на свете до конца.
21


«Прочтите в «Ботанической газете» мою статью об ахлии [1],— писал Антон домой,— Браун считает, что получилось неплохо».
Но сколько еще осталось невыясненных вопросов! Сколько работы впереди!
Отношения де Бари с Брауном как-то сами собой изменились, стали более тесными, более равными. Браун почувствовал, что его вчерашний ученик не уступает ему ни в способности к точному тщательному исследованию, ни в увлечении наукой. Различия в темпераменте только способствовали укреплению их дружбы. Она выдержала испытание временем. «Двадцать лет спустя» после их первой встречи, как шутя говорил де Бари, со 2 апреля по 24 июля 1871 г. он получил от своего учителя шесть пространных писем. Все они были посвящены вопросам, возникшим при исследовании водоросли хары (Chara), над изучением которой работали оба ученых. Только в октябре Браун отправил де Бари три письма! А ведь это были два очень разных по стилю исследователя: Браун склонен к умозрительным заключениям, де Бари никогда к ним не прибегал. Меттениус, учившийся вместе с де Бари у Брауна, оправдывая эту особенность последнего, писал, что философия, размышление часто важнее эксперимента: «Один час у Шеллинга стоит больше всего того, что можно услышать в Гейдельберге». Для создания научного направления нужна мысль. Браун действительно увлекался построением различных теорий, часто ложных, но он был мыслящим ученым.
Сам де Бари в автобиографии, написанной к диссертации, называет в качестве своего учителя Александра Брауна, даже не упоминая о Бишофе и Вендероте. Несомненно, Браун во многом способствовал широте интересов молодого формирующегося ученого.
Но занятия в Берлинском университете подходили к концу. Впереди была медицинская карьера.
В марте 1853 г., в возрасте 22 лет, де Бари был удостоен звания доктора медицины, которое после сдачи медицинского государственного экзамена давало право заниматься врачебной практикой. Экзамен по желанию отца он сдал уже в своем родном городе и осел там как практикующий врач.
Свою диссертацию на звание доктора медицины де Бари посвятил половому процессу у растений, вопросу в
22


то время весьма спорному и злободневному, деталями которого занимались многие исследователи. Как было тогда принято, де Бари написал ее на латинском языке. На заглавном листе стояло: «Половое размножение у растений» [2Î.
Диссертационная работа де Бари поражала логичностью развития мысли, критическим отношением к исследованиям других ботаников, необычайной уверенностью в правильности собственных выводов. Интересно, что уже в этой работе де Бари сформулировал свое исследовательское кредо: каждое высказанное ученым предпо¬
ложение требует экспериментального доказательства. Он настаивал в ней на необходимости изучения «в опыте» функций органов растительного организма, чтобы, как он писал, можно было бы «подтвердить фактами высказанные гипотезы».
Диссертационной работе де Бари не придавал особого значения и написал ее за несколько недель.
Защита была назначена на 30 марта. Прошла она, по воспоминаниям современников, «без жара и пыла». Волновался ли де Бари или просто не был в ударе, но он как-то скомкал свои ответы оппонентам и скупо отвечал на вопросы. Очень может быть, что сказалось переутомление: де Бари напряженно работал над новым большим трудом. Однако сама диссертация своей четкостью и ясностью говорила за себя. Это был весьма критический и притом полный обзор по вопросу полового размножения у спорообразующих растений. Степень доктора медицины была присуждена де Бари без особых дебатов.
На следующий день друзья застали его уже за письменным столом, глубоко погруженным в занятия: де Бари дописывал предисловие к своему программному труду о головневых грибах (Ustilaginales). Через два дня после защиты оно было готово. Де Бари тщательно вывел гвою подпись и поставил дату: 2 апреля 1853 г.


Большой студенческий труд де Бари
Научная мысль, заботами сменяющихся поколений ученых, беспрерывно эволюционирует и совершенствуется, постоянно преобразуясь и черпая новые силы в преемственности.
А. А. Ячевспий
Головня злаков, пустулы ржавчины и мучнистая роса на стеблях и листьях, снижавшие урожай культурных растений на полях, в садах и огородах,— эти и другие болезни не могли не волновать ботаников и наиболее вдумчивых сельских хозяев. Какие причины вызывают эти болезни? Можно ли их предотвратить? В Библии объяснение было простым: болезни — божья кара. Долго, очень долго так именно и думали. И только пытливые греческие ученые, наблюдая за ржавчиной, головней и мучнистой росой, связали их появление с внешними влияниями, ведущими к нарушению питания растений. Одни считали их выделениями растений, возникающими под действием некоторых естественных причин, главным образом большой влажности. Другие, напротив, придавали основное значение недостатку влаги или избытку каких- то веществ в почве. Уже в середине XVII в. Роберт Гук и Марчелло Мальпиги дали изображения ржавчинных грибов под большим увеличением линзы. Однако и тот и другой рассматривали грибы как продукт растений, видоизмененных под влиянием каких-то особых причин.
Природа грибов оставалась ученым непонятной. Известный французский ботаник Вайан писал о грибах в 1718 г., что это «проклятое племя», «изобретение дьявола», что оно придумано специально для того, «чтобы нарушать гармонию остальной природы, созданной богом, смущать и приводить в отчаяние ботаников-исследовате-
24


лей». Некоторые ученые были склонны приписывать причины болезней многим внешним влияниям, только не грибам.
В 1794 г. профессор Медико-хирургической академии в Вене Пленк в книге «Физиология и патология растений» писал весьма осторожно: «Причина ржавчины злаков не известна... кажется, что причиной является конституция особенной атмосферы». Другие ученые делали свои заявления более уверенно.
Во Франции видный ботаник Тиллет утверждал в своей диссертации, что головня — результат заражения семян головневой пылью, что эта пыль является активным агентом в передаче «заразительного яда» пшенице, колос которой превращается под его действием в черную массу. Но только несколько позже другой французский ботаник, Бенедикт Прево, экспериментально доказал, что первичная причина головни — паразитный грибок. Не представляя себе, как гриб проникает в растение и развивается в нем, он в результате массовых опытов с протравливанием семян пшеницы медным купоросом и углекислой медью, установил, что протравливание семян — эффективное предупредительное мероприятие по борьбе с головней. Так, не уяснив себе историю гриба во всех фазах развития, Прево по существу решил вопрос о мерах борьбы с вонючей головней на пшенице. «Распространение незаряженных семян и уничтожение зародышей заразы в почве,— писал он,— должно служить беспрестанным вдохновением для тех, кто занимается защитой растений от болезней».
В Швеции профессор Лундского университета Элиас- Магнус Фриз, занимаясь систематикой грибов, объединил их в четыре класса, при этом ржавчинные грибы были отнесены им в особый порядок гиподермальных грибов (Hypodermi). Но и он не считал их самостоятельными организмами. По его мнению, ржавчинные грибы возникают путем самопроизвольного зарождения из клеток несущего их растения. Они якобы не обладают способностью к собственному развитию или размножению. Эта идея долго властвовала над умами ботаников. Она легла даже в основу теории, которую развил в Австрии Франц Унгер.
Унгер получил степень доктора философии и юридических наук в возрасте 20 лет, затем обучался медицине
25


и практиковал в течение 15 лет в Тироле. Увлекаясь ботаникой, он отдавал много времени наблюдениям за деревьями, кустами и цветами в саду, который сам создал. В 1833 г. вышла в свет его работа «Сыпи у растений». В ней Унгер изложил свою теорию заболеваний, взяв за основу медицинское учение об экзантемах. Он утверждал, что грибы на больном растении подобны сыпи на коже инфекционного больного. Эта сыпь — порождение болезни, и грибы не самостоятельные организмы, паразитирующие на растениях, а продукты больных тканей. Он даже дал им специальное общее название — энтафи- ты, подчеркивая этим их происхождение.
Наблюдая за грибами, пробивающимися из устьиц, Унгер пришел к заключению, что грибы образуются в результате превращений в растительных соках, выделяющихся в подустьичные пустоты и межклетники. Представление о самопроизвольном зарождении лежало в основе его концепции взаимоотношения возбудителя болезни и хозяина. Унгер считал ее естественной и логически правильной дедукцией. По его теории, из бесформенной массы, которую он называл матриксом, зарождаются грибные организмы головни, ржавчины и др. Десятки микроскопических срезов больных тканей как будто убеждали его в этом. Чтобы понять нить его рассуждений, стоит присмотреться к рисункам грибов, которые приведены в его работе. Тогда еще не знали, что споры грибов прорастают в нити, которые проникают в ткани растения-хозяина, образуют грибницу, или мицелий, разветвляются там и дают затем плодоношения, споры внутри или на поверхности тканей.
В своей работе Унгер приводил рисунок поперечного разреза стебля с ржавчиной под микроскопом, который действительно допускал приведенное им толкование. На этом рисунке нити мицелия не были видны, споры как бы образовывались из бесформенной массы. Как не поверить в их самопроизвольное зарождение! И Унгер, день за днем наблюдая подобные картины, делает следующий вывод: «Болезненное состояние соков — причина болезней, грибные организмы — следствие». Унгер не был одинок, его представления разделяли и другие ученые.
Профессор ботаники в Берлинском университете Франц Мейен, стоя на позициях Унгера, в книге «Па¬
26


тология растений» писал в 1841 г., что головня злаков не инфекционное заболевание, что она обусловливается застоем соков в результате избыточного и ненормального удобрения. Мейен описывал образование спор внутри клеток хозяина. Под влиянием теоретических воззрений Унгера находились многие ботаники того времени. Отклики его теории можно найти в отдельных русских статьях,
Z
1
Образование гриба из матрикса больного растения. Рисунок Франца Унгера из книги «Сыпи у растений» (пукциния веррукоза на стебле стелл арии)
1 — матрикс; 2 — споры
затрагивающих вопрос о причинах болезней культурных растений. Определенный перелом в ботанических исследованиях намечается лишь в конце 30-х — начале 40-х годов XIX столетия. Наряду с систематикой внимание ученых привлекают проблемы клеточного строения и индивидуального развития — онтогенеза растений. Новое направление получает название физиологической ботаники. К нему примыкают многие ученые, и постепенно физиологические исследования внедряются почти во все частные ботанические дисциплины, включая науку о грибах —■ микологию.
В этой отрасли знания особое значение приобретают две проблемы: 1) изучение циклов развития грибов и 2) изучение паразитных грибов и их роли в происхождении болезней растений.
27


Очень большое влияние на развитие микологии этого периода оказали работы французского ученого-ботаника Луи Рене Тюляна. Л. Р. Тюлян был профессором и членом Парижской академии наук. Он подверг тщательному исследованию жизненный цикл многих грибов (головневых, ржавчинников, мучнеросных, пиреномицетов и др.). Вместе со своим братом Шарлем Тюлян установил явление плеоморфизма грибов — образование одним и тем же видом гриба разных форм спороношения. Это было очень важное открытие. Ведь до Тюляна каждая форма спороношения принималась как самостоятельный вид гриба. Иногда же эти формы казались столь отличными внешне, что их относили к разным родам, семействам, порядкам и даже классам.
Тюлян изучал грибы не только в статике, но и в динамике — в процессе их развития. Он наблюдал прорастание спор грибов и их последующие изменения в течение всего жизненного цикла. Ему удалось установить особый тип прорастания спор головневых грибов и ржавчинников.
Факт образования разных форм спороношения был четко доказан Тюляном для мучнеросного гриба (Erysi- phe). Им было выявлено, что оидий (Oidium), который считался самостоятельным видом,— лишь одна из стадий развития мучнеросного гриба. До Тюляна описывали четыре основных вида ржавчинных грибов: пикниды (Aecidio- 1шп),эцидии (Aecidium), уредо (Uredo) и пукцинии (Рис- cinia). Тюлян обнаружил, что пикнида и эцидий — формы спороношения одного и того же ржавчинного гриба. То же самое было выявлено в отношении уредо и пукцинии. Но связей между двумя большими группами спороношений ему установить не удалось.
После Тюляна все признали существование двух самостоятельных групп ржавчинных грибов: группы с эцидио- спороношением (Aecidinei), включавшей пикниду и эцидий, и с уредоспороношением (Uredinei), в которую объединяли пукцинию и уредо. Однако в вопросе о происхождении паразитных грибов Тюлян остался на позициях Унгера: Унгер утверждал, что головневые споры возникают из гниющих растительных соков, Тюлян же в свою очередь писал об их происхождении «из слизи». Появление отдельных работ о «контагиозной» природе головни, ржавчины, спорыньи не делало погоды.
28


В такой обстановке в 1853 г. вышла из печати вторая студенческая работа Антона де Бари «Об исследовании головневых грибов» [4]. Это была книжка в 144 страницы с восемью превосходными литографическими таблицами. Кроме данных о головневых грибах, в ней приводились результаты изучения ряда ложномучнистых и ржавчинников. Де Бари посвятил ее своему учителю Александру Брауну. Основное в этой работе де Бари — доказательство наличия у всех изученных грибов мицелия, из которого развиваются споры.
Тут же де Бари наметил программу будущих микологических исследований, уделив основное внимание онтогенезу грибов. Он пропагандировал в ней экспериментальный метод в микологии, настаивая на необходимости при изучении паразитных грибов постановки опытов искусственного заражения.
Тюлян высоко оценил эту работу молодого де Бари. Тем не менее некоторые взгляды автора были подвергнуты Тюляном критике. В первую очередь это относилось к предложению де Бари дифференцировать две группы организмов— лишайники (Lichenes) и грибы (Fungi) по наличию или отсутствию у них особых вместилищ для спор — спермогоний. К первым де Бари отнес собственно лишайники и тюляновские эцидии из ржавчинников, ко вторым — головневые, тюляновские уредо из ржавчинников и некоторые другие грибы. Все это выглядело довольно наивно. Тюлян писал о нецелесообразности подобного деления, разработанного «молодым микологом из Франкфурта». Де Бари вынужден был принять вполне правильное замечание своего коллеги.
Знаменитый ученый поддержал де Бари в его пропаганде онтогенетического метода — изучения грибов в развитии от споры до споры (в противовес морфологическому). Де Бари писал, что «история развития должна дать обоснование для морфологии, или .исправить ее, или решить, не сошла ли она с правильного пути». В этом своем исследовании де Бари подверг тщательному анализу уже готовые формы гриба, но настоящей историей развития он занялся значительно позже. Однако даже такой анализ позволил ему сделать кардинальный по своей важности вывод о роли грибов как возбудителей болезней растений и противопоставить его представлению о грибах как продуктах болезненного процесса. Де Бари не только
29


четко сформулировал этот свой основной тезис, он неопровержимо доказал происхождение спор головневых и других болезнетворных грибов из мицелия, а не из тканей растения. Это знаменовало коренной перелом в науке о болезнях растений — фитопатологии и явилось вместе с тем ударом по теории самопроизвольного зарождения.
Весь стиль работы, проведенной 22-летним студентом, последовательность в развитии мысли, обилие документального материала, убедительность доказательств не допускали возражений.
Работа де Бари стала крупнейшим событием в ботанической литературе того времени. Но автор ее с докторским дипломом в кармане уже приступил к медицинской практике в своем родном городе.
Во Франкфурте молодого врача встретили хорошо. Конечно, опыта мало, но какая серьезность, основательность, какой светлый ум и эрудиция!
Де Бари относился к своим обязанностям, как и вообще ко всему, чем занимался, очень вдумчиво. Это подкупало пациентов. Каждый из них был уверен, что всеми сомнениями молодой де Бари поделится с отцом. А авторитет де Бари-старшего был непререкаем. У молодого врача можно было надеяться узнать всю правду о своей болезни, можно было рассчитывать, что он применит самые современные лекарства, а не будет лечить по старинке. Однако вместе с пациентами пришли и сомнения.
Де Бари чувствовал, какую большую ответственность несет врач перед больным, доверяющим ему здоровье, судьбу, жизнь. Здесь все следовало делать наверняка. Но он понимал, как слабы научные основы медицины, сколь многое в ней зиждется на чистой эмпирии и не нашло пока рационального объяснения, как мало возможности в этих условиях искать новые подходы для лечения. Эксперимент, которому де Бари придавал главное значение в научном прогрессе, тут был неприменим. И энтузиазм, с которым он принялся за медицинскую практику, стал постепенно убывать. Де Бари пришел к заключению, что его, исследователя по натуре, больной может интересовать только до тех пор, пока ставится диагноз — не больше. Этого для хорошего врача недостаточно. А плохим врачом быть нельзя. Оставалось одно — бросить медицинскую практику. Но как подготовить к этому отца?! Тот возлагал на него большие надежды как на своего пре¬
30


емника, гордился первыми успехами сына на врачебном поприще. Одолевали сомнения. Помог Гёте.
Напрасно я стараюсь укротить потребность эту мыслящего духа: она в груди меняет ночь со днем.
Нет, ежели мечтать, творить и мыслить не должен я, то мне и жизнь не в жизнь!
Де Бари почувствовал, что не одинок в своей жажде исканий. Вскоре он оставил медицинскую деятельность, твердо избрав путь научных исследований. «Я сделал это в интересах больных»,— шутя говорил де Бари, друзьям и знакомым.


В Тюбингене
Если вы спросите, как в порядке исторического факта люди усовершенствовали свои методы исследования, то ответ сведется к тому, что они добились этого, наблюдая эа своими собственными успехами.
Б. Данэм
В 1853 г. работа А. де Бари о головневых грибах увидела свет и сделала его имя известным среди ученых. В декабре того же года де Бари был приглашен приват- доцентом по ботанике на медицинский факультет университета в Тюбингене.
Приглашение было заманчивым. В Тюбингене работал знаменитый ботаник Гуго фон Моль, корифей анатомии растений.
Научная деятельность фон Моля протекала в период становления клеточной теории, явившейся, по определению Ф. Энгельса, наряду с законом превращения энергии и эволюционной теорией, одним из трех великих открытий естествознания XIX в. [К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 275-276; т. 20, стр. 511—512; т. 21, стр. 303—304].
Первые указания на клеточное строение растений имелись еще в XVII в. Английский ученый Гук, по образованию математик, а по профессии архитектор, рассматривая всякого рода предметы при помощи линзы, чтобы выяснить, «на что они похожи», сделал интересное наблюдение: ткань пробки напоминала собой пчелиные соты. Такое же строение имели древесный уголь, сердцевина'бузины и многие другие объекты растительного происхождения — ткань их была ноздревата, пронизана полостями, которым Гук дал наименование клеток. Оболочки он считал
32


промежуточным (интерстициальным) веществом, а не частями клеток. О своем открытии растительных клеток Гук сообщил в 1665 г. в книге «Микрография» вместе с описанием многих других структур, видимых при помощи увеличительного стекла. Исследования Гука явились стимулом к изучению структуры растений. Таким образом, чистый «микроскопист», скорее физик, чем ботаник, сделал в области ботанической науки открытие чрезвычайной важности.
Вслед за Гуком врач Мальпиги, профессор университета в Италии, и английский врач и ботаник Неемия Грю принялись за систематическое изучение тканей растений. Они не знали друг друга, не предполагали, что оба работают над одной и той же проблемой. Но произошло так, что ученый мир одновременно получил две монографии о строении растений, монографии, которые в течение целого столетия служили образцами работ в этой области.
В то самое время, когда Королевское общество представило к печати «Анатомию растительных начал» Грю, оно получило для рассмотрения рукопись Мальпиги по тому же вопросу. Более того, оба автора подходили к изучению проблемы с одних и тех же позиций — медицинских. Оба стремились найти в растениях структуры, аналогичные тканям животных. Конечно, это показалось всем удивительным, но никто не был поражен этим более самих исследователей — Грю и Мальпиги.
Можно только догадываться, как реагировал, узнав о работе Грю, его темпераментный итальянский коллега. Вероятно, и всегда выдержанный английский врач на минуту потерял самообладание. В науке и в искусстве человеку хочется сказать что-то новое. Каждый из них пришел к своим выводам совершенно самостоятельно. Но в конце концов и подтверждение, которое дала работа другого, было очень ценно. В дальнейшем они делились идеями проводимых исследований и информировали друг друга о полученных результатах.
Грю и Мальпиги по праву считаются основоположниками анатомии растений. Первая работа Грю по изучению растительных структур носила скорее морфологический, чем анатомический, характер. Вслед за ней он выпустил еще три работы, уже строго анатомические. Последним был его трактат 1682 г. под заглавием «Анатомия растений с изложением философской истории раститель¬
2 Антон де Бари
33


ного царства и несколько других чтений перед Королевским обществом».
В своих работах Грю подчеркивал резкий контраст в строении грубых структур растений и скелета животного. Описывая тонкие структуры растительных тканей, он обращал главное внимание не на сами клетки, а на то, каким образом из клеток строятся ткани.
«Наиболее верным и близким сравнением, которое мы могли бы теперь привести для выяснения сущности строения тела растения,— писал он,— могло бы быть сопоставление с куском тонкого кружева, сплетаемого женскими руками на коклюшечной подушке...» Далее он подробно описывал строение растительной ткани в виде сложного сплетения тонких нитей. Волокна, ограничивая отдельные пузырьки, составляют основу ткани так же, как в кружеве нити оплетают ячейки. Наряду с пузырьками (клетками) и волокнами в ткани растения имеются вытянутые в виде трубок образования. Грю сравнивал их с булавками, используемыми при плетении кружева. По его мнению, стоит только представить себе булавки в виде трубочек и «значительно увеличенными в длине», а работу над плетением кружева «повторяемой много тысяч раз в одном и том же направлении», и мы получим картину общего строения «не только какой-нибудь ветви, но и всякой другой части растения в его развитии от семени до семени». И соответственно этому представлению он прилагал к работе рисунок строения ветви сумаха, действительно очень напоминавший тонкое плетеное кружево.
Грю искал в растениях сосуды, сходные с сосудами животных. Тут на помощь ему пришли данные Мальпиги, точно описавшего строение спиральных сосудов растения. Подобие Грю он считал, что ткань растения состоит из клеток, волокон и трубочек. Этим трубочкам оба ученых приписывали независимое от клеток происхождение. Грю и Мальпиги постоянно связывали свои анатомические открытия с функциональными особенностями рассматриваемых ими структур. Поэтому их часто называют анатома- ми-физиологами.
Анатомия растений, начало которой было положено упомянутыми выше работами, не сразу получила развитие, так как господствующим направлением в ботанике долго еще оставалось систематическое. В течение XVIII в.
34


не появилось ни одной работы, которую можно было бы поставить в ряд с работами Мальпиги и Грю. Некоторые ложные представления устранялись, заменялись другими. Но тут же возникали новые ошибки и заблуждения.
Выдающийся голландский исследователь Антони ван Левенгук показал, что точка зрения, согласно которой все сосуды в растении спиральны, неправильна. Ему принадлежит первое описание пор в стенках сосудов. Французский лесовод Дюгамель развил дальше учение Грю и Мальпиги о растущем слое «внутренней коры», дав ему название «камбий».
Микроскопическому исследованию растений были посвящены некоторые работы К. Ф. Вольфа. Немец по происхождению, получивший медицинское образование в Берлине и Галле, он опубликовал в 1759 г. свою диссертацию «Теория зарождения» и вследствие резкой критики и враждебного к себе отношения, закрывшего перед ним двери Берлинского университета, принял приглашение занять кафедру анатомии в Петербурге. Вся его последующая деятельность протекала в России. Вольф был среди первых, выдвинувших идею о развитии животных и растительных организмов. Изучая процессы роста, он установил, что у растений они происходят в так называемой точке роста — на вершине осевого органа. Вольф исследовал процесс образования листа: постепенное формирование листовой пластинки, появление жилкования и черешка. Он описал развитие всех частей цветка, установил, что они представляют собой видоизмененные листья, предвосхитив в какой-то мере этими исследованиями учение о метаморфозе, сформулированное в 1790 г. В. Гёте. Вольф заложил основы учения о зародышевых листках. Однако, по его представлениям, всякое развитие начиналось из бесструктурной массы, лишенной какого-либо органического строения. В этой, как он говорил, «неорганической субстанции» в дальнейшем образуются «пузырьки», или «шарики» (клетки), и сосуды. Вольф рассматривал ткань как однородную среду, наполненную «пузырьками, как подымающееся тесто». Его работы стимулировали исследования животных и растительных тканей.
Во Франции разработку теории Каспара Вольфа продолжил Шарль Франсуа Мирбель. Сначала он посвятил себя живописи, а затем основал французскую школу микроскопической анатомии растений. По Мирбе-
35
2*


лю, новые клетки появляются в гомогенной «воспроизводительной среде» в виде полостей, сообщающихся между собой отверстиями для прохода сока. Против воззрений Мирбеля горячо выступил биолог Курт Шпренгель. Он признавал, что клетки открываются отверстиями одна в другую, но утверждал, что новые клетки возникают внутри старых в виде небольших пузырьков, которые увеличиваются постепенно, поглощая воду из содержимого старых клеток.
В спор Мирбеля и Шпренгеля вмешались два видных биолога — Лоренц Окен и Лудольф Христиан Тревиранус. Последний привел свои интересные данные в пользу воззрений Шпренгеля.
Окен описал в 1805 г. пузырьки и первичную слизь. Он выдвинул гипотезу происхождения жизни из первичной слизи и возникновения более сложных организмов из элементарных частиц. В своих представлениях о клетках Океан в известной мере предвосхитил клеточную теорию в той форме, в какой позднее она была сформулирована Маттиасом-Яковом Шлейденом и Теодором Шванном.
Несмотря на то что Окен использовал идеалистические построения Ф. Шеллинга и Г. Гегеля, Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге» дал высокую оценку его взглядам. Он писал, что Окен в своей концепции первичной слизи и первичного пузырька выставляет в качестве постулата биологии то, что «было потом действительно открыто как протоплазма и клетка» \К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 11 — 12].
Дискуссия о происхождении полостей в растительных тканях привлекла внимание ботаников и анатомов и стимулировала изучение основной среды.
Иоганн Якоб Пауль Мольденгауер, введя усовершенствованный метод обработки тканей — мацерацию *, показал, что каждая растительная клетка имеет свою оболочку и, следовательно, полости отделяются друг от друга не одной, а двумя оболочками. Это окончательно разбило представление о клетках как о пузырьках в бесструктурной первичной среде. После этого в центре внимания ученых стала клеточная оболочка. Она была признана наиболее важной частью, определяющей клетку как таковую.
♦ Мацерация — разъединение клеток в ткани путем воздействия на межклетное вещество.
36


Содержимому клетки в это время почти не придавалось значения. Его и именовали-то просто «включением» или «питательным соком». Именно в такой обстановке началась деятельность Гуго фон Моля, выдающегося ученого, на кафедру которого пригласили де Бари.
Первое большое исследование фон Моля было посвящено происхождению трубок (сосудов) в растительной ткани. Он проследил в деталях историю их развития в разных органах растения и показал, как сначала сливаются расположенные в ряд друг за другом клетки, а затем поперечные стенки между ними растворяются и образуется сплошная длинная трубка. Это наблюдение фон Моль сделал в 1831 г., но опубликовал позднее. Аналогичные данные о развитии водопроводящих сосудов растений из клеток были получены Тревиранусом.
Работы фон Моля, в которых он писал, что все тело растения состоит из клеток или продуктов их слияния — сосудов, подготовляли почву для клеточной теории, т. е. учения о том, что всякий живой организм слагается из клеток.
В том же году, когда фон Моль провел свои исследования сосудов у растений, шотландский ботаник Роберт Броун подробно описал ядро в клетках эпидермиса и паренхимы. Интересно, что это важное наблюдение он сделал, используя лупу, а не микроскоп.
После открытия Броуна стало ясно, что клетку надо рассматривать не как полость, а как структуру с оболочкой и ядром. Вслед за работой Броуна, опубликованной в 1833 г., фон Моль описал свои результаты, полученные при изучении деления растительных клеток. Он показал, что деление происходит путем «перешнуровки» материнской клетки с последующим разрывом мостика, соединяющего обе ее части, и образованием дочерних клеток Фон Моль привел превосходные изображения делящихся клеток растений.
Несмотря на то что это открытие было большой важности, оно прошло почти незамеченным.
По-видимому, несколько ранее фон Моля, правда, в менее определенной форме, о возможном делении клеток высказался Франц Юлий Фердинанд Мейен, который противопоставлял деление свободному клеточному образованию. Но Мейен не пошел далеко в своих исследованиях. Зато его описания являлись важным приближением к
37


сформулированной позднее клеточной теории. «Клетки растений встречаются либо изолированно, так что каждая из них представляет собой отдельный индивид, как в случае некоторых водорослей и грибов, либо соединяются друг с другом в большие или меньшие массы, образуя высокоорганизованное растение. Даже в этом случае каждая клетка представляет собой независимое, изолированное целое; она питается самостоятельно, сама строит свое тело и перерабатывает поглощаемый ею сырой питательный материал в весьма разнообразные вещества» [152]. Конечно, это и сейчас звучит неплохо, но экспериментальных обоснований у Мейена не было.
В противовес Мейену фон Моль остерегался каких бы то ни было умозрительных суждений. Все высказанное им основывалось на четко продуманном и тщательно проведенном эксперименте. Он даже не торопился с опубликованием своих данных, считая, что научная работа, как хорошее вино, должна вылежаться. Фон Моль не любил широких обобщений. Шаг за шагом изучая клеточные структуры, он пришел к заключению, что нельзя игнорировать «клеточное содержимое», что оно является «живым» и заслуживает детального исследования. Находясь в начале своей работы под влиянием взглядов старых анатомов, фон Моль назвал содержимое клетки вместе с вакуолями «первичным (или «примордиальным») мешочком».
В 1838 г. Шлейден в работе «Данные о фитогенезисе» предложил свою теорию происхождения новых растительных клеток из старых, привлекшую внимание зоолога Шванна. В ряде работ Шванн описал клеточное строение спинной струны (хорды), стенок кровеносных сосудов, хряща, мышц. Познакомившись с работой Шлейдена, он сопоставил его данные с собственными. Какое удивительное совпадение! Несомненно, растениям и животным свойствен один и тот же принцип развития. Этот вывод был крайне ответственным. И вот оба ученых встретились, чтобы обменяться в личной беседе своими мыслями и данными. Более того, они вместе сели за лабораторный стол. Перед ними находились объекты растительного и животного происхождения. Как сходны были они в основных деталях строения! И эта мысль по мере исследований все укреплялась. Наконец, ученые пришли к окончательному убеждению: клетки в растительном и
38


животном царстве построены по одному плану. Решено было: каждый напишет по трактату на эту тему.
Интересно, что Шванн как ревностный католик представил свой трактат на апробацию архиепископу и лишь после этого опубликовал его.
«Элементарные части всех тканей,— писал он,— образуются из клеток аналогичным, хотя и очень разнообразным путем, так что можно* утверждать, что существует один универсальный принцип развития элементарных частей организмов, хотя и различных между собой; этот общий принцип состоит в общем ходе образования клеток. Развитие в систему положения, что существует один общий принцип образования всех без исключения организованных построек и что этот принцип заключается в образовании клеток, вместе со всеми заключениями, которые можно вывести из этого положения, можно охватить термином «клеточная теория»» [157].
В основу клеточной теории легли, таким образом, три пункта: 1. Растениям и животным присуще единство строения. Основной структурной единицей и тех и других является клетка. 2. Образование клеток — универсальный принцип органического роста и развития растений и животных. 3. Клетка — элементарная биологическая единица, организм же в целом есть сумма образующих его клеток.
Шванн сформулировал свои положения тогда, когда клеточное строение животных организмов в отличие от растительных было далеко еще не доказанным фактом. Элементарные составные части тканей животных и растений значительно отличаются. Одно из наиболее бросающихся в глаза различий — отсутствие видимой оболочки у животных клеток. До Шванна только некоторые исследователи отваживались указывать на сходство животных клеток с растительными. В 1836 г. Иоганнес Петер Мюллер сделал это на примере спинной струны (хорды), в 1837 г. Ян Эвангелиста Пуркинье — на примере желез желудка. Поэтому для своего времени вывод Шванна был очень смелым. Он продвинул далеко вперед воззрения на строение живых существ, протянув нить от мира растений к миру животных. Но это ни в коей мере не дает права считать Шванна единственным творцом клеточной теории. Без Шлейдена ее постигла бы та же участь, что и исследования Шванна о брожении. Почти за двадцать лет до Па-
39


Ботаники, внесшие крупные вклады в учение о клетке,— Лоренц
Пуркинье (1787—1869), Иоган
стера Шванн показал, что дрожжевые грибки, принятые Левенгуком в 1680 г. за кристаллы, размножаются и что именно они вызывают процесс брожения, приводящий к образованию углекислоты. Знаменитый химик Юстус Либих едко высмеял Шванна. По Шванну, писал он, инфузория пожирает сахар, а затем выделяет уксусную кислоту через мочевой пузырь и спирт через кишечник. Нелепость такого взгляда была всем ясна, Шванн выступал в смешном виде. Либих — страстный полемист — отнюдь не придерживался «академического» стиля. И все же Шванн уклонился от дискуссии. И хотя прав был именно он, победило мнение Либиха, рассматривавшего брожение как чисто химический процесс. Оно держалось в науке до 1857 г., когда Пастер представил Парижской академии наук свою работу о брожении и вступил в жаркий спор с Либихом. Для прогресса науки важно не только открыть новое, но и убедить в ложности старого взгляда. Шлейден в отличие от Шванна умел отстаивать свои научные позиции. Он был борцом пылким, темпераментным, остроумным.
Всеобщему признанию клеточной теории сильно содействовали полемические статьи Шлейдена. В них он об-
40


Окен (1779—1851), Роберт Броун (1773—1858), Ян Эвангелиста нес Петер Мюллер (1801—1858)
рушивался на идеалистическую натурфилософию, остро критиковал господствующее узко систематическое направление, отстаивал значение клеточной теории как базиса для будущих углубленных исследований по морфологии растений. Его блестящая критика заставила всех принять учение о клетке как основном элементе живого организма. В 1842—1843 гг. в курсе «Основы научной ботаники» Шлейден суммировал свои воззрения на роль клеток в морфологии растений.
Подробное, в высшей степени обстоятельное изучение проблемы, философская широта, с которой Шлейден и Шванн развивали клеточную теорию, настойчивая смелая пропаганда ее — все это определило то огромное влияние, которое они оказали на последующее развитие биологии. Клеточная теория Шлейдена и Шванна переместила центр интересов от изучения анатомии сосудов и онтогенеза тканей к новой области — клетке. Было ясно, что новое представление, согласно которому всякий организм состоит из клеток и клеточных выделений, открывает совершенно новые перспективы для дальнейшего развития биологической науки. Сразу же между учеными
41


Маттиас Якоб Шлейден (1804—1881) и Теодор Шванн ( 1804— 1882) — создатели клеточной теории
возник спор о способе образования клеток, о роли ядра, о природе клеточного содержимого.
В отношении образования клеток Шванн глубоко заблуждался. По-видимому, он не был знаком с работой фон Моля. Шванн считал, что клетки животных образуются из бесструктурного вещества — цитобластемы. Сначала из отдельных ее зернышек формируется ядрышко, затем оно постепенно увеличивается до размеров ядра клетки путем наложения все новых частиц. По периферии окруженного тонкой оболочкой ядра скопляется довольно рыхлое вещество, заключенное в плотную мембрану, которая превращается в оболочку клетки. Представления Шлейдена о том, что клетки могут возникать подобно кристаллам из маточного раствора, так же как и точка зрения Шванна, были полностью отброшены исследованиями фон Моля, Унгера и Негели.
Фон Моль принял самое горячее участие в развернувшейся дискуссии. Он был объективным исследователем, не скованным философскими воззрениями и физиологическими понятиями того времени. Тщательность и точность в деталях работы позволили ему разрушить многие усто¬
42


явшиеся взгляды. Так, изучая онтогенез клетки и, в частности, прогрессивное утолщение ее оболочки, он выдвинул теорию «утолщенной оболочки путем оппозиции». Фон Моль убедительно показал, что поры в оболочке — это только тонкие места, а не отверстия или выросты, как это принято было считать. Он наголову разбил старые данные о «межклеточном веществе» (интерестиции), показав, что оно является первичной оболочкой. На основании своих исследований фон Моль пришел к выводу, что представление о способности спирального сосуда путем метаморфоза давать начало всем остальным типам неправильно. Его исчерпывающие наблюдения положили конец державшейся двести лет идее метаморфоза, а вместе с ней и идеалистической морфологии растений.
Фон Моль ввел в ботанику понятие «протоплазма». Он считал, что содержимое клетки — первичный мешочек — состоит из протоплазмы, которая представляет собой неокрашенную массу с большим количеством мельчайших зернышек. Фон Моль высказал мысль о том, что жизнь всегда и везде связана с протоплазмой. Движение протоплазмы он считал важным проявлением ее жизнедеятельности. Исследования фон Моля о роли протоплазмы в клетке растений нашли отражение в его книге «Основания анатомии и физиологии растительной клетки» и ряде других работ. Начиная с исследований фон Моля протоплазме стали приписывать основное значение, а оболочке — второстепенное.
Де Бари высоко ценил Гуго фон Моля. Он назвал его в некрологе «звездой, в течение 45 лет изливавшей свет в науке» [69].
Ко времени поступления де Бари в Тюбингенский университет фон Моль был в зените славы. Знаменитый ботаник, зная де Бари только по публикациям и рекомендации Александра Брауна, был немало удивлен, когда в условленный час к нему в кабинет вошел 22-летний молодой человек. Загорелое лицо, румянец, спортивный вид — все это не вязалось с представлением, создавшимся у него по прочтении работы о головневых грибах, на которой лежал отпечаток упорного, усидчивого труда. Оправдает ли этот юнец оказанное ему доверие? Ведь сделав на факультете доклад о научных трудах де Бари, он взял, таким образом, на себя часть ответственности за приглашение молодого ученого в качестве приват-доцента уни-
43


Гуго фон Моль (1806—1872). Выдающийся немецкий ботаник, анатом растений
верситета. Фон Моль невольно нахмурился, когда де Бари стал рассказывать ему о работе в лаборатории Александра Брауна. Несмотря на то что исследования Брауна способствовали разработке клеточной теории и признанию содержимого клетки самой важной ее частью, фон Моль со скепсисом относился ко многим гипотезам ученого. Беседа не вязалась. А де Бари возлагал на нее такие надежды! Он так радовался, что будет работать в университете вместе с Гуго фон Молем! Надо было уходить. Де Бари встал, чтобы попрощаться. Но фон Моль жестом задержал его и попросил ответить на один вопрос по его работе. Обстоятельность и глубина ответа произвели впечатление. С этой встречи начались их дружественные отношения.
Крупный ученый предугадал в молодом собрате равного себе по достоинству и родственного по духу исследователя. Сохранился отзыв о де Бари, данный медицинским факультетом в Тюбингене 5 декабря 1853 г. Нет сомнения, что при его составлении было учтено мнение круп-
44


нейшйх профессоров университета, в том числе Гуго фон Моля. В этом отзыве подчеркивалось, что де Бари «обладает талантом наблюдения». Пожалуй, это самое лучшее, что хотел бы слышать о себе молодой исследователь.
Университет в Тюбингене (основан в 1477 г.) был невелик — всего 697 студентов, из них на медицинском факультете — 94. Занятия де Бари со студентами с самого начала пошли хорошо. Конечно, если сказать, что на первом курсе его лекции посещали 12 слушателей, это не покажется сейчас многообещающим. Даже средние лекции очень среднего профессора собирают куда большую аудиторию. Но в те годы, более чем сто лет назад, иметь 12 постоянных слушателей считалось весьма хорошим показателем.
Де Бари напряженно обдумывал, как лучше составлять лекции. На память приходили его университетские профессора, каждый со своими особенностями и приемами. Вот самый первый его день в Гейдельбергском университете. Аудитория заполнилась студентами. Вопросы, знакомства, шум. Какой-то щупленький старикашка в черном сюртуке, старомодного покроя и довольно поношенном, бесшумно вошел в аудиторию. Вид у него был смешной: он держал руки в карманах, оттопырив большие пальцы, будто стараясь показать, как лоснится и блестит сукно на лацканах. «Тряпка, мел на месте?» — крикнул кто-то из студентов. Но старик не обратил на это никакого внимания. Слегка семенящим шагом он прошел на кафедру. «Дети, тише»,— обратился он слабым голосом к аудитории. Но студенты не унимались. «Дети, тише»,— повторил он еще раз, теперь уже твердо. Наступила тишина. Все поняли, что перед ними профессор, а не служитель, как они подумали сначала. «Дети, вы вступили в Храм науки, где царствует только Истина. Путь науки полон терний, и нужно много мужества, свободы и смелости, чтобы пройти по нему с честью»,— таковы были первые слова его вступительной лекции. Почему они так остро врезались в память? Тот, кто их произнес, сам как- то преобразился: его седые волосы, изборожденная морщинами рука, взгляд — все будто устремилось туда, куда он звал их.
...Да, из души должна стремиться речь, чтоб прелестью правдивой, неподдельной сердца людские тронуть и увлечь.
45


Он, де Бари, только вступал на это поприще. Не нужно ли молодому ученому продемонстрировать свою эрудицию? Некоторые профессора загружали свои лекции без необходимости мудреными терминами, деталями, далекими от темы отступлениями. Получалось красиво, но как- то деланно. И это раздражало. Нет, прав Фауст:
Когда есть ум и толк в словах у нас, речь хороша и без прикрас.
И если то, что говорится, дельно — играть словами разве не бесцельно?
Итак, первое: ничего показного, никакой рисовки. Тон лекции, конечно, деловой, но ни в коем случае не учительский, вскрывающий формальную последовательность явлений, а не их внутреннюю связь, чтобы не получилось как у мефистофельского профессора:
Вот это — так и это — так, а потому и это — так, и если первая причина исчезает, то и второму не бывать никак.
Ученики пред ним благоговеют, но ткань соткать из нитей не сумеют.
Строить лекцию понятно, но не упрощенно, оставляя свободу мысли. Это очень важно. А то:
Начнут сейчас дрессировать ваш ум, как бы в сапог испанский зашнуруют, чтоб тихо он, без лишних дум и без пустого нетерпенья, всползал по лестнице мышленья, чтоб вкривь и вкось, по всем путям, он не метался там и сям.
Пусть лекции способствуют развитию не трафаретной, а самостоятельной мысли. Не зря же Мефистофель насмехался над старой манерой обучения:
...Нужна команда «раз, два, три» всегда.
Так фабрикуют мысли. С этим можно сравнить хоть ткацкий, например, станок.
В нем управленье нитью сложно:
46


то вниз, то вверх снует челнок, незримо нити в ткань сольются; один толчок — сто петель вьются.
Творческая работа противоположна машинной. Лекции должны приучать к критическому восприятию, к анализу, давать простор свободному обсуждению, быть почвой, на которой взрастут потом новые идеи. В подготовке студента главное — задеть в нем творческую жилку. Язык — лаконичный, ясный, простой. С этой целью, где только можно, он решил заменять столь свойственные немецкому языку периоды короткими фразами. В изложении нельзя допускать ничего водянистого, засоряющего речь, пусть оно будет экономным, упругим. Подготовку к лекции де Бари свел к устранению из нее всего, что удавалось изъять без ущерба содержанию. Чтобы «зацепить» внимание студентов, возбудить интерес, необходимо тщательно продумывать демонстрационный материал, удачные, западающие в память сравнения. Наконец, в структуре лекции должна чувствоваться стройность. Вначале — четкая формулировка темы, затем — логическое развертывание материала с естественными переходами от одного положения к другому, в конце — суммирование основных затронутых в лекции решенных и нерешенных вопросов, как бы в последнем аккорде, увязывающем заключение с началом и увенчивающем все. Стройность, логичность и простота изложения были отличительными особенностями лекций де Бари. Но читал он их, всегда внутренне волнуясь. Голос его не выдавал, был он ровным, спокойным, выдавали руки, движения.
Де Бари привлек к себе серьезных студентов и широтой своих познаний, и особой заинтересованностью в том, что он говорил, показывал или исследовал. Любил ли педагогическую работу де Бари? Вероятно, да, а если говорить не только о лекциях и практических занятиях, но и о пробуждении интереса к исследованию, привитии вкуса к научной работе, о руководстве ею, то ответ будет более чем определенным. Потребность делиться своими идеями, приобщать к ним тех, кто может воспринять, воодушевиться ими или критически их анализировать, была очень сильна у де Бари. И не менее сильно было желание привлечь к науке молодые умы, разбудить в них дух творчества, дух искания.
47


В Тюбингене де Бари решил взять на себя чтение по возможности меньшего количества курсов, чтобы уделить больше времени исследованиям. Письма, полученные им по поводу его первых вышедших в свет работ, ко многому обязывали. Взять хотя бы письмо Тюляна. В нем известный французский ботаник, хранитель Музея естественной истории в Париже, кандидат в члены Парижской академии наук (был избран академиком в 1854 г.) приветствовал его исследования головневых грибов. 14 июля 1853 г. Тюлян писал де Бари:
«Ваша работа несомненно принесет пользу, ознакомив нас с теми видами грибов, которые интересуют и ботаников, и работающих в области сельского хозяйства. Изучение их требует навыка наблюдений под микроскопом. Предмет, с которого Вы начинаете свою карьеру ботаника, очень труден, но Вы его так преподнесли, что теперь мы имеем право требовать от Вас многого, месье, когда Вы в один прекрасный день, как мы все надеемся, опубликуете свою новую статью» [136].
А несколько позднее, в ноябре 1853 г., французский ботаник Тюре, останавливаясь в своем письме на работах де Бари об ахлии и ржавчинных грибах и признавая достоинства этих трудов, отметил также содержащиеся в них спорные положения. Тюре писал:
«Ваши работы об ахлии, помещенные в «Ботанической газете», и Ваши исследования ржавчинных дали мне прекрасное представление о Вашей манере наблюдать. Я с интересом читал Вашу диссертацию по этому предмету, поскольку я сам занимаюсь им уже много лет.
Наконец... хочу сказать Вам, что я нашел в ней то, что искал, а именно, четкий вывод и точные факты по вопросу пола у тайнобрачных *. Я с удовольствием узнал, что я не единственный, считающий теорию М. Ицигсона ошибочной, поскольку он не увидел в ложных антеридиях ** водорослей ничего, кроме инфузорий.
Позвольте мне, однако, не разделять Ваших взглядов на антеридии фукусовых (Fiicales). Мысль о том, что эти органы являются своего рода недозрелыми спорами, была поддержана многими авторами, но я осмелюсь сказать, что она никогда бы не пришла в голову тому, кто наблюдал их на живых растениях. Сейчас, я думаю, их истинная природа не стоит под вопросом. И для меня существование полового процесса у фукусовых более доказательно теперь, чем у любого другого семейства тайнобрачных.
У меня такой большой опыт в этом отношении, и этот опыт настолько разнообразен по использованным мною методам, и я
* Тайнобрачные — растения, размножающиеся спорами.
** Антеридий — мужской орган полового размножения споровых растений.


Ботанический институт Тюбингенского университета
получил такие постоянные и убедительные результаты, что совершенно не могу в них сомневаться. Посылаю Вам статью, в которой я изложил результаты моих наблюдений» [135].
К письму был приложен оттиск статьи о половой диф- ференцировке и процессе оплодотворения у водорослей.
Де Бари хорошо знал, что Тюре вместе с Прингсгей- мом и некоторыми другими альгологами — специалистами по водорослям — обосновал в 50-х годах значение зооспор в качестве нормальных элементов размножения водорослей. (В отличие от других спор, зооспоры не имеют оболочки, но снабжены ресничками или жгутиками.) Это разбило тогда представление Унгера, рассматривавшего процесс образования зооспор как «превращение растения в животное». Тюре сделал много других ценных наблюдений над строением и развитием морских водорослей, прославивших его имя.
Письмо Тюре не могло не заставить де Бари призадуматься. Он решил уточнить для себя некоторые интересо-
49


вавшие его вопросы и принялся за исследования. По преимуществу это были узкие задачи. Несмотря на это, статьи, суммировавшие полученные результаты, содержали весьма важные для того времени данные.
В 1854 г. из печати вышло семь работ де Бари, в основном по водорослям и грибам.
Изучение водорослей из семейства эдогониевых (Ое- dogoniaceae) было начато де Бари еще дома в юношеские годы, затем продолжено в Гейдельберге и Марбурге. В Тюбингене, в значительной мере под влиянием Гуго фон Моля, де Бари концентрирует свое внимание на строении клетки и ее делении. Ему впервые удалось показать, как в результате деления ядра в клетке водоросли образуются два дочерних ядра [10]. Де Бари описывает особые споры, участвующие в половом размножении,— ооспоры. Они были уже известны его учителю Александру Брауну, но тот не придал им большого значения.
Позднее де Бари указал на роль сперматозоида в оплодотворении яйцеклетки при половом размножении, но его описание полового процесса у водорослей вышло в свет через несколько недель после статьи Прингсгейма, которому принадлежит приоритет в этом вопросе. Прингс- гейм изучил половое размножение у водоросли вошерия (Vaucheria), а тотчас вслед за ним Фердинанд Кон у сфероллеи (Sphaeroplea). Оба эти открытия были сделаны под влиянием Тюре, который в 1853 г. доказал наличие полового процесса у бурой водоросли — фукуса (Fucus).
Очень интересны данные де Бари о плеоморфизме гриба аспергилла (Aspergillus) [9]. В микологической литературе того времени описывали в качестве самостоятельного грибного вида эвроций (Eurotium). Де Бари показал, что он представляет собой лишь форму спороноше- ния аспергилла. Много внимания уделил он и головневым [11].
Среди работ де Бари тюбингенского периода следует особо отметить изучение болезни картофеля [6], привлекшей к себе в те годы всеобщее внимание. Позднее де Бари посвящает ей большой труд «Свирепствующая сейчас картофельная болезнь, ее причины и предупреждение» [26], сыгравший огромную роль в борьбе с этим страшным заболеванием.
Однако в Тюбингенском университете де Бари не пришлось долго работать.


Профессор Фрейбургского университета
Главная отличительная черта де Бари как ученого состоит в том, что он не был узким специалистом, напротив, он был развит всесторонне...
М. С. Воронин
Осенью 1855 г. де Вари получил приглашение занять кафедру ботаники во Фрейбургском университете, которой до того заведовал знаменитый Негели.
Карл Вильгельм фон Негели внес много ценного в развитие клеточной теории, в анатомию, цитологию и систематику растений, в альгологию и другие области биологических знаний. Его большие работы по онтогенезу растений, по клеточному делению, по водорослям, сопровождавшиеся ясными и определенными выводами, основанными на многочисленных данных, и широкими обобщениями, сделали его имя известным во всем научном мире. Достаточно сказать, что Негели ставили в один ряд с фон Молем.
Предложение, полученное де Бари, было слишком заманчивым, чтобы от него можно было отказаться. И вот, не имея еще 25 лет от роду, де Бари становится экстраординарным профессором на кафедре ботаники во Фрей- бурге. На это место было четыре кандидата: Ганштейн, де Бари, Каспари и Лантциус-Бенинг. При окончательном выборе кандидатуры на занятие кафедры в университете решающую роль сыграли обстоятельства, связанные не только с деловыми качествами, а и с материальными соображениями. Это хорошо видно из следующего документа медицинского факультета во Фрейбурге, фигурировавшего при выборе профессора на кафедру ботаники:
«Ганштейн и де Бари были предложены в первую очередь потому, что они получили уже литературную известность и выявили
51


педагогический талант и основательные знания по специальности — систематике, анатомии и физиологии растений. Оба они стоят наравне в смысле литературных работ и педагогического таланта. Ганштейн имеет то преимущество, что он может также читать лекции по природоведению вообще, в то время как де Бари посвятил себя исключительно ботанике и не намерен отказываться от этого. Ганштейн недавно получил звание приват-доцента при университете в Берлине. Он состоит преподавателем на жалованье в городском промышленном училище, принимает экзамены у кандидатов на должность лесничих и предполагается, что его будут выставлять на вакантное место преподавателя ботаники и зоологии в Тарандте. Если бы выбор пал на него, то его нужно было бы зачислить ординарным профессором и дать больший оклад, чем де Бари, который не получал жалованья, имеет собственные средства и мог бы удовлетвориться званием экстраординарного профессора» [127].
Для тогдашних условий провинциального университета эти соображения были существенны.
Хотя Ганштейн своими трудами впоследствии внес немало ценного в развитие клеточной, теории, все же Фрейбургский университет не прогадал. В этом редком случае «погоня за дешевизною» оправдала себя. Деятельность де Бари во Фрейбурге стала одной из самых ярких страниц в истории университета.
Фрейбургский университет был небольшим. Общее число студентов составляло 334 человека, из них медиков было только 54. По профессорско-преподавательскому составу он стоял значительно ниже университета в Тюбингене. Научные занятия де Бари не встречали сочувствия у его коллег. Нередко в разговорах между собой они порицали его манеру работать, преподавать, а еще более — постоянное желание де Бари обсуждать интересующие его проблемы и проводимые им исследования. «Ах, оставьте вы болтовню за чаем, лучше выпейте с нами вечером по стакану вина»,— откровенно сказал ему как- то один из фрейбургских коллег. Об этом разговоре де Бари с присущим ему юмором много раз рассказывал впоследствии.
Во Фрейбурге де Бари продолжил свои исследования водорослей. В центре его внимания оказался половой процесс [14]. Де Бари доказал, что копуляция у низших растений — водорослей и грибов — и есть настоящий половой процесс, процесс слияния женского и мужского начал [15]. Прингсгейм, прославившийся своими работами по половому размножению водорослей и в то время
52


избранный уже членом Берлинской академии наук, вступил в жаркий спор с де Бари. Он писал, что представления де Бари совершенно неосновательны, так как слияние двух одинаковых клеток, как это имело место у описанных им водорослей, ни в коей мере нельзя считать половым процессом.
Де Бари не согласился с мнением своего знаменитого коллеги и провел тщательное исследование целого класса водорослей, так называемых сцеплянок (Conjugatae). У этих водорослей жгутиков нет, нет и размножения зооспорами. Зато де Бари постоянно наблюдал у них деление клетки на две дочерние. У одних сцеплянок в результате деления образовывались две одинаковые клетки, у других же они отличались по размеру. Де Бари наблюдал многочисленные варианты среди одноклеточных и нитчатых форм этих водорослей.
Опровергая аргументы Прингсгейма, де Бари писал, что от тех случаев, когда обе сливающиеся половые клетки — гаметы — кажутся одинаковыми, и до тех, когда сливается маленькая мужская и большая женская, налицо имеются все переходы. Сливающиеся гаметы образуют зиготу* с одним диплоидным ядром**, как это обычно имеет место при половом размножении. Позднее происходит прорастание зиготы одной или несколькими клетками.
Де Бари проследил, как у нитчатых сцеплянок две нити ложатся параллельно в непосредственной близости друг от друга. В процессе конъюгации содержимое одной нити переходит в другую. В последней — женской нити — за счет слияния с ядром мужской нити образуется зигота. Через определенный промежуток времени она делится и прорастает одной клеткой (три остальные ядра, образующиеся при делении, отмирают) [17].
Монография де Бари о сцеплянках — это его вторая большая работа, посвященная водорослям. Но Прингсгейм не хотел сдавать свои позиции молодому собрату. Он считал, что ему, общепризнанному первоклассному исследователю, не нужны многочисленные исследования разных представителей водорослей, чтобы прийти к правильному выводу.
* Зигота — клетка, образующаяся при слиянии двух гамет, имеет двойной (диплоидный) набор хромосом.
** Диплоидное ядро — ядро с парным набором хромосом.
53


В полемике с Прингсгеймом де Бари почувствовал, что иерархия в науке значит не меньше, чем в других областях жизни. На сторону именитого академика, вопреки приведенным де Бари безукоризненным доказательствам, склонились многие. Де Бари внутренне негодовал — ведь никаких веских аргументов против его выводов Прингсгейм привести не мог. Но Прингсгейм был одним из королей в царстве зеленых водорослей. И это решало дело. Для изучения водорослей Прингсгейм не раз отправлялся в Гельголанд, Триест, Ле-Краузик, Шербург, Канн. Он имел возможность хорошо изучить особенности разнообразных морских водорослей.
«Может быть и не стоит мне сталкиваться с ним на его дороге,— думал де Бари.— Пусть уж он занимается морскими водорослями, а я ограничусь грибами и в крайнем случае пресноводными, и здесь работы непочатый край». Решение это было проведено им в жизнь. В течение десяти лет со времени опубликования монографии де Бари о сцеплянках Прингсгейм упорствовал в своем мнении о процессе конъюгации и только в 1869 г. присоединился к взгляду де Бари, который сейчас является общепринятым.
Во Фрейбурге де Бари уделил особое внимание слизистым грибам — миксомицетам (Myxomycètes). Как всегда, он перечитал всю имевшуюся о них литературу.
Слизистые грибы были известны с 1729 г. Из всех их описаний наилучшее, по мнению де Бари, было дано Э. Л. Фризом в 1829 г. Но и это описание его мало удовлетворяло: Фриз дочти ничего не говорил о вегетативной стадии слизистых грибов. И де Бари принялся за исследования.
Как у прочих грибов, споры слизистых должны были образовывать нити, поскольку «из всех грибковых спор появляются нити» — так утверждалось в незадолго перед тем вышедшем курсе Бонордена, широко распространенном в Германии.
Сам Бонорден, основываясь главным образом на исследованиях ботаника Г. Шахта, признавал именно такое прорастание спор у слизистых грибов. Де Бари поставил опыты со спорами, но никаких нитей не обнаружил. «Интересно, откуда Шахт взял, что споры слизистых грибов образуют нити, формирующие мицелий?» — удивлялся де Бари. Опыт был повторен многократно. Про¬
54


растание происходило зооспорами с превращением последних в амебы, которые затем все увеличивались в размерах. Именно такие образования можно видеть на поверхности гниющего дерева, на старых пнях, среди старых опавших листьев, во мху — медленно ползающие, непрестанно меняющие свою форму, то выпускающие, то подтягивающие свои отростки.
Для изучения их структуры де Бари опускал «амебы» в спирт, а когда они затвердевали, делал тонкие срезы и рассматривал их под микроскопом. Они точь-в-точь напоминали саркоду Феликса Дюжардена, описанную у простейших животных: у них нет оболочки, они просто- напросто кусочки протоплазмы. В опытах де Бари в вегетативной стадии слизистые грибы всегда походили на одноклеточных животных, в зрелом возрасте — на грибные организмы. Это было необычно: гриб — животное! «Mycetozoa — вот как следует их назвать»,— решил де Бари. Свои взгляды на слизистые грибы он изложил сначала в статье «О миксомицетах» [18], а спустя год в большой работе, опубликованной в «Журнале научной зоологии» [22].
Статья де Бари 1859 г. получила огромный резонанс. Не удивительно: в ней ведь описывались организмы, стоящие на грани между животными и растениями! Вскоре после выхода в свет она уже была переиздана отдельным изданием, а затем переведена на французский и английский языки. Миксомицеты принесли де Бари славу. Позднее, в 1864 г., работа о миксомицетах вышла вторичным, значительно расширенным изданием.
В России этими организмами очень заинтересовался крупный русский ботаник Лев Семенович Ценковский (1822—1887). Если де Бари только высказал предположение, что амебы, образующиеся из зооспор миксомице- тов, увеличиваются не только благодаря росту, но и путем слияния, то Ценковский в 1869 г. привел тому бесспорное экспериментальное доказательство. Слившимся формам он дал наименование «плазмодий», которое и утвердилось в литературе.
Ценковский пришел к выводу об отсутствии резкой разницы между низшими представителями из растительного и животного царства. Теперь это мнение общепринято, в ту пору его приходилось отстаивать. Ученик Цеш ковского и де Бари М. С. Воронин в 1873—1877 гг,
55


изучил и дал классическое описание одного из представителей миксомицетов — возбудителя килы капусты, названного им плазмодиофора (Plasmodiophora brassicae).
Однажды — это было в конце 1857 г.— служитель принес де Бари письмо из Петербурга от Л. С. Ценковско- го, которого де Бари знал по его работе о цикле развития микроскопического гриба, паразитирующего в клетках нитчатой водоросли кладофоры (Cladophora glomerata.) Работа эта, опубликованная в «Ботанической газете», произвела на де Бари прекрасное впечатление.
Ценковский сообщал, что два его ученика, только что окончившие Петербургский университет, собираются специализироваться по низшим растениям. Один из них, Андрей Сергеевич Фаминцын, будучи студентом, был награжден золотой медалью за работу «Естественная история хвойных санктпетербургской флоры», второй — Михаил Степанович Воронин — получил серебряную медаль за диссертацию геологического содержания. Ценковский характеризовал обоих как талантливых, преданных науке молодых людей. Воронин, человек состоятельный, решил как это вообще было принято в России, поработать в лабораториях крупнейших специалистов Европы по выбранной им области знания. Фаминцын ехал с ним в роли как бы гувернера. На самом деле они могли бы поменяться местами: легко воспламеняющийся, темпераментный Фаминцын действительно нуждался в серьезном рассудительном совете своего молодого друга. Считая де Бари ведущим исследователем по грибам в Европе, Ценковский просил его разрешения на приезд молодых людей для работы в его лаборатории.
Де Бари задумался: собственно, никакой лаборатории у него не было. И у него возникла мысль создать публичную ботаническую лабораторию. Пусть приезжают, учатся, работают. Но ботанических лабораторий в те годы при университетах не существовало. Это было новшество, на которое университетское начальство не хотело тратить средства. Тем не менее де Бари сумел получить деньги из так называемого садового фонда. Сумма была невелика. И все же ботаническая лаборатория была создана. Она разместилась в довольно большой комнате с низким потолком при оранжерее. Попасть в нее можно было только по темной винтовой лестнице. Оборудование было более чем скромным.
56


8
/5
26
27
26
a
Оригинальные рисунки де Бари к работе о миксомицетах В таблице представлены пять видов микромицетов
1—3—Physarum albipes, 4—5—Physarum plumbeum, 6-Didymium Ieucopus, 7— а —споры, б — капиллиций, в — спорангий, г — миксамебы, д — плазмо- Didymium farinaceum, 8—27— Didymium LiberManum, 28—Pbysarum дии, e — зооспоры, ж—фазы развития миксомицетов


Собираясь за границу, Фаминцын и Воронин наметили три пункта для работы: в Гейдельберге у профессора Гол- ле, затем во Фрейбурге у де Бари и, наконец, в местечке Антиб на берегу Генуэзского залива у Тюре.
В обусловленный в переписке с де Бари срок два русских молодых ученых приехали во Фрейбург и рано утром отправились в университет. В их представлении де Бари был солидным пожилым профессором, важным и, может быть, несколько высокомерным. Воронин и Фаминцын пришли значительно раньше назначенного времени. Встретившись с быстро поднимавшимся вверх по крутой лестнице, ведшей в лабораторию, молодым стройным человеком и решив, что это один из учеников профессора, они задали ему несколько вопросов о де Бари. Оба — и Воронин и Фаминцын — свободно говорили по- немецки. Молодой человек успокоил их, сказав, что с профессором ладить можно. Разговаривая, он пристально разглядывал вновь прибывших. «Разрешите представиться,— сказал Фаминцын,— мы оба из Петербурга, хотим поработать у Вашего профессора. Михаил Воронин, Александр Фаминцын». Молодой человек протянул руку: «Антон де Бари». Так состоялось их знакомство.
Де Бари был лишь на четыре года старше Фамин- цына и на семь лет — Воронина. Завязался разговор о роли и призвании ученого.
— Хочется своим трудом внести новое — нужное, полезное человеку.— Фаминцын поддержал Воронина и заговорил о необходимости привлечения интереса широких слоев общества к науке, так как только с ее помощью удастся побороть невежество, нищету, неурожаи, болезни. Он считал, что особенно в России, с ее отсталостью, на плечи ученых ложится обязанность, шаг за шагом раскрывая несостоятельность старых воззрений, пробуждать ото сна, призывать к движению вперед.
Буди барабаном уснувших, тревогу без устали бей; вперед и вперед продвигайся — в том тайна премудрости всей.
И Гегель и тайны науки — все в этой доктрине одной; я понял ее, потому что я сам барабанщик лихой!
57


У Фаминцына была жилка пропагандиста. Де Вари улыбнулся. Отношения сразу сложились дружественные. Их объединяла наука, все трое были полны жажды научных исследований, но были и другие вопросы, которые они горячо обсуждали. Де Бари интересовала Россия, ее жизнь, быт. Его предки — гугеноты, не пожелали отказаться от своей веры и бежали от религиозных преследований со своей родины. Семейные предания хранили многие изуверства тех лет. Де Бари рассказывал обо всем этом с юмором, но за ним чувствовалось глубокое раздумье. Он был врагом национализма и религиозной нетерпимости.
- Ну, уж если Вы вспомнили Гейне, то я позволю себе привести слова Гёте, которые полностью разделяю: «Национальная ненависть — странная вещь. На низших ступенях образованности она проявляется особенно сильно и горячо. Но существует ступень, где она вполне исчезает и где чувствуешь счастье и горе соседнего народа так же, как своего собственного». И Гёте добавил: «Эта ступень соответствует моей натуре». К сожалению, не все поэты, писатели и ученые могут сказать это о себе.
В Воронине и Фаминцыне де Бари нашел единомышленников. Те рассказывали ему о борьбе между славянофилами и западниками в России, обострившейся в те годы в связи с движением за отмену крепостного права, о религиозно-мистических взглядах славянофилов, о прославлении ими, как единственно подлинно христианской, православной религии, о желании подчинить ей науку. «Иван Киреевский хочет вообще доказать, что истина науки в истине православия. Но есть у нас и другие движения, ему противостоящие»,— рассказывал Фамин- цын. Религия, мистика, философия, политика, новейшие достижения в разных областях науки и искусства — тем для разговора было более чем достаточно.
Обмен мыслями, особенно сблизивший де Бари с Ворониным, происходил в свободные от работы минуты. Рабочий день был напряженным и начинался рано.
Фаминцын решил избрать в качестве объекта исследования водоросль Valonia utricularis. Де Бари одобрил его выбор:
— Мы много говорили с Вами о роли науки в искоренении невежества. Как раз незнание низших растений — водорослей, грибов, бактерий — породило много
58


суеверий. Я думаю, Вам небезынтересно будет прочитать об этом у IIIлейдена.
Он взял с полки книгу «Растение и его жизнь».
— Когда-то она произвела на меня сильное впечатление. Вот здесь (он перелистнул несколько страниц) Шлейден рассказывает о микроскопическом организме — чудесной монаде — Monas prodigiosa *, окрашивающей в кроваво-красный цвет продукты, на которых она развивается. Эта монада, неоднократно бурно распространяясь, вызывала ужас и панику. Так было в Древнем Риме, когда за это расплатились 170 несчастных старух, казненных как ведьмы, принесшие напастье. Прошло восемь столетий. В 1510 г. чудесная монада в массе появилась в Берлине в холодных и сырых подвалах храмов и монастырей. Это сочли осквернением святых мест христианской кровью, и, чтобы ликвидировать его, в пламя костра бросили 70 евреев, вина которых казалась всем очевидной. В других случаях нужны были доказательства. Подозреваемым женщинам связывали руки и ноги и бросали в пруд или реку. Если жертва не шла ко дну, это говорило о связи с нечистой силой. Приговор был один — сожжение. Ну, а если тонула, то этим доказывалась непричастность к колдовству. Прошло еще три века. И в 1847 г. чудесная монада распространилась по всей северо-западной Германии. Вареное мясо, картофель, телятина, как только их вносили в погреба, покрывались ярким пурпурным налетом. Это приняли в народе за предвестник холеры. Началось ужасное волнение. Но тут пришли на помощь ученые.
— Так ведь это было совсем недавно!—воскликнул Фаминцын. Вечером вместе с Ворониным они с неослабным интересом прочитали с начала до конца талантливую книгу, остро бичующую суеверие, а вместе с ним в завуалированной форме и религию, допускающую существование «черных» сил.
— Как хорошо, что мы прочитали ее. «Старик» (так шутливо они называли де Бари) знал, что нужно дать. Какие яркие подтверждения мысли, что только научные исследования могут победить предрассудки!
Воронин полностью разделял мнение своего друга о роли науки в жизни общества.
Современное название — чудесная палочка (Вас. prodigiosus) »
59


— Итак, vitam impendere vero — жизнь посвяти служению истине,— резюмировал он.
Воронин с увлечением изучал каликантус (Calycant- hus), зарисовывая обычно все, что привлекало его внимание под микроскопом. Однажды, обсуждая с де Бари некоторые детали работы, он привел в доказательство своей точки зрения один из рисунков. Де Бари стал его рассматривать и был удивлен тонкостью и четкостью изображения микроскопической картины. Сам превосходный рисовальщик (рисунки де Бари до сих пор приводятся в руководствах по микологии и анатомии растений, считаясь классическими), он понял, что его молодой питомец не уступает ему в этом.
— А нет ли у Вас еще рисунков на ту же тему? — обратился он к Воронину.
— Конечно, есть. Я привык наносить на бумагу то, над чем надо поразмыслить или что хочется описать.
И Воронин не без волнения передал де Бари толстую папку. Все рисунки в ней поражали вдумчивостью и тщательностью выполнения. Чувствовалось, что они делались с большой любовью. Де Бари невольно залюбовался ими. Воронин молча ждал приговора.
— Хорошо! Очень хорошо! Вы обязательно поместите их в свою статью: они убедят всякого.
Тон, которым это было сказано, привел Воронина в смущение. Он вообще отличался застенчивостью. Де Бари передалось волнение молодого человека.
— А знаете, у меня ведь тоже есть зарисовки в общем на ту же тему. Не взглянете ли?
И, порывшись в ящике, он положил на стол свой рисунок. Оба они склонились над ним. Незаметно успокоившись, Воронин с пониманием дела задал несколько вопросов, чтобы уяснить детали опыта. Он был восхищен и не мог это скрыть. Рисунки стали важным связующим звеном между ним и де Бари.
Вскоре к де Бари стали стекаться ученики из Германии и из других стран. Среди них были: граф Сольмс Лаубах, М. Реес, Я. Я. Вальц, Людвиг Йост, Магнус, А. А. Фишер фон Вальдгейм, А. Мюлларде, Ф. Краус, А. О. Янович и др.
Де Бари следил шаг за шагом за их исследованиями, не подавлял, не разочаровывал, когда замечал ошибки и промахи. Он своевременно обращал внимание на те сто-
60


М. С. Воронин (1838—1903) и А. С. Фаминцын (1835—1918) — первые ученики Антона де Бари
роны работы, которые могли завести в тупик, давал советы, как обойти затруднение, как проверить то или иное сомнительное положение. Всегда он был в курсе каждого из замысла, каждого опыта, но не только не стеснял, а, напротив, всячески стимулировал развитие самостоятельной мысли, самостоятельного направления исследований. При этом его заинтересованность в них нискольки не уменьшалась: широта научных интересов была одной из характерных особенностей де Бари.
Первая ботаническая работа Воронина, сделанная в Фрейбургской лаборатории и опубликованная в 1860 г. в «Ботанической газете», была посвящена анатомии стебля каликантуса. Хотя де Бари сам был поглощен изучением миксомицетов, сапролегниевых и пероноспоровых, которым посвятил в это же время несколько работ [24, 25], он с не меньшим нетерпением, чем Воронин, ждал окончания его исследования.
Из перечисленных нами фрейбургских учеников де Бари А. О. Янович усиленно занимался развитием
61


плодовых тел у гриба плеоспоры гербарум (Pleospora herbarum). Позднее он защитил на эту тему диссертацию и занял кафедру в Одесском университете. Я. Я. Вальц начал изучать историю развития сапролегниевых. Эту работу он продолжил затем на кафедре университета в Киеве. А. А. Фишер фон Вальдгейм большую часть жизни посвятил биологии и истории развития головневых. Он также не забросил потом эти исследования и продолжал их, будучи приват-доцентом в Москве (до 1869 г.) и профессором Варшавского университета (до 1896 г.). Его большая работа «Биология и история развития головневых» была опубликована в Москве в 1867 г.
Но из лаборатории де Бари ученые уносили не только интерес к определенной проблеме, а и выработанный под его влиянием особый стиль работы, особое отношение к научному поиску.
Всегда бодрый, в приподнятом настроении приходил де Бари в лабораторию с готовым планом работы на день. Одно его появление воодушевляло. Его собранность и организованность служили примером.
— «Oculus ad vitam nihil facit, ad vitam beatam nihil magis» *, как говорит Сенека. А ну, сядем за микроскопы.
И рабочий день начинался. После работы де Бари любил отправляться со своими учениками в дальние прогулки. Он был прекрасным ходоком, и за ним нелегко было угнаться. «Быстрая ходьба освобождает голову от мыслей. Это настоящий отдых, после которого всегда чувствуешь себя бодрее, жизнерадостнее»,— нередко говорил де Бари.
Однажды февральским утром, войдя в лабораторию и только кивнув головой, де Бари сразу сел за свой микроскоп. Все насторожились. Что-то случилось. Не было обычных вопросов: «Ну, что нового? Как дела?» В лаборатории говорили вполголоса, никто не обращался к де Бари, боясь его потревожить.
— Мне кажется, он не спал ночь, посмотри попристальней на него,— шепнул на ухо Фаминцыну Воронин. Тот обернулся. Де Бари склонился над столом. Было видно, что он глубоко над чем-то задумался. Лицо носило
* Без глаза можно жить, но он важнее всех других органов, чтобы сделать жизнь приятной.
62


отпечаток бессонницы. По какому-то импульсу Фаминцын спросил де Бари, не отправятся ли они на прогулку после работы.
— В самом деле, пойдемте-ка в лес!
Лицо де Бари оставалось тревожным, но он явно был рад ухватиться за эту идею. Шли молча, разговор не клеился. Де Бари то ли напевал, то ли шептал про себя что-то.
Я не сержусь, хоть сердце рвется, твою любовь навеки потеряв, я не сержусь...
«Может быть, что-нибудь произошло между ним и Антонией Эйнерт?» — подумал Воронин. В лаборатории все знали, что де Бари к ней неравнодушен. Антония была славной девушкой, милой, обаятельной.
Становилось прохладней. Ускорили шаг. Вот и лес. Здесь человек, как ни горько ему, не чувствует себя одиноко.
Домой возвратились поздно. Было уже совсем темно.
— Вот и наша университетская улица,— сказал Воронин. Де Бари поднял голову:
— Спасибо, друзья, спасибо.
В этом «спасибо» было все — отзвуки боли, тревожного ожидания чего-то, не свойственная де Бари неуверенность.
Разошлись по домам. Воронин и Фаминцын жили вместе — закадычные друзья никогда не расставались.
— Старик мучается. Смотреть тяжело. Жаль, что нам с тобой надо уезжать в Антиб к отшельнику Тюре,
Теплота, с которой Воронин говорил о де Бари, выдавала его чувства к нему.
Весна и лето 1860 г. в Антибе пролетели у друзей быстро. Воронин писал де Бари, что выполнил под руководством Тюре свою первую работу по водорослям, которую решил представить в качестве диссертации на степень магистра, рассказывал ему о комическом случае с Ценковским, на публичные лекции которого о половом размножении у грибов запретили вход дамам «для поддержания морали в обществе», как говорилось в объяснении. В ответном письме, полученном Ворониным уже в
63


Петербурге, среди разных научных новостей де Вари сообщал о своей женитьбе на Антонии Эйнерт.
Семейная жизнь де Бари сложилась счастливо. Ему было уже 30 лет, когда он женился. Антонии казалось, что судьба бросила ее в море нежности, у которого нет границ. Она гордилась своим мужем. Приятно было сознавать, каким авторитетом и уважением он пользуется. Но вначале ей трудно было примириться с тем, что любящий, внимательный Антон легко покидает ее для лаборатории, покидает даже в вечерние часы, когда все другие профессора обычно дома. Конечно, наука требовательна к человеку, посвятившему себя служению ей, и все же...
— Тебе не будет грустно, если я пойду в лабораторию? — спрашивал обычно после ужина де Бари.— Я остановился на самом интересном, понимаешь? Просто не терпится посмотреть, что будет дальше.
«Разве можно сказать: нет, не ходи, останься, посиди со мной этот вечер, — думала Антония, — он будет все равно мыслями там, со своим микроскопом, грибами, водорослями, да еще, может быть, внутренне раздражится. И что изменит один вечер!»
— Конечно, иди, родной,— говорила Антония.— У меня столько дел по хозяйству. Время пролетит быстро.
За де Бари закрывалась дверь, и она часами смотрела на узенькую дорожку, ведущую от парадной двери к ограде, за которой только что скрылся ее муж. «Эта ограда разделяет два мира,— думала она,— наш общий и только его, без которого он не может жить. Надо привыкнуть».
А потом пошли дети. Дел по дому, по хозяйству действительно стало много. И все вошло в свою колею. Де Бари был хорошим отцом, добрым, ласковым, заботливым. Но не пойти вечером в лабораторию его могла вынудить только болезнь детей. Воскресный день проводили все вместе — прогулки, шутки, игры. Дети ждали этого дня. Вставали рано. «Сигнал к подъему»,— говорили мальчики, как только до них доносился голос сестры, декламирующей «Фауста»:
Духовный мир не заперт для тебя;
но ум твой спит, душа твоя мертва.
Вставай скорей...
64


И вот уже вся семья в сборе.
— Так куда же мы сегодня отправимся?
Лицо у де Бари непроницаемо вопрошающее. Эта самая ответственная минута перед прогулкой. Дети знают, что отец уже все обдумал заранее, но включаются в игру.
Стихийные духи — и воздух и воды покорно стремятся и нет им свободы.
Лишь дух человека в природе один душевных движений своих властелин!
— цитируют Рюккерта мальчики. «В дальний лес, в дальний лес»,— скандирует дочка.
— Итак, решено. Направление взято. Шаг быстрый.
И что это были за прогулки: поэтическая перепалка,
смех, шутки. Дети закидывали отца вопросами. Эти прогулки живо напоминали де Бари его детство.
Летние каникулы проводили обычно в Швейцарии, в горах. Во время одной из экскурсий де Бари повредил ногу. Он начал прихрамывать, но остался таким же неутомимым ходоком.
В городе семья де Бари жила довольно замкнуто. Редко ходили в гости и принимали их у себя. В обществе де Бари был всегда оживлен, остроумен, много рассказывал, давая меткие оценки, удачно приводя строки из стихов и афоризмы. Он был в курсе всех событий культурной и политической жизни. Его считали интересным собеседником. Единственное, чего он избегал касаться,— волновавших его научных проблем. И все же иногда это правило приходилось нарушать.
— Я слышал, что Вы занялись картофельной болезнью? — это настоящее бедствие,— обратился к нему один из гостей. В разговор включился его коллега:
— Многие брались за ее изучение — но ничего здесь не удастся сделать. Потеряете зря время.
Де Бари живо повернулся к нему:
— Если не заняться, то уж наверняка не удастся. А ведь правильно: картофельная болезнь — это народное бедствие и жалеть времени не приходится. Ее надо изучить, понять, победить.
3 Антон де Бари
65


Картофельная болезнь
Тому, кто не станет есть, пока не получит доказательств, что это его напитает, тому, кто не пошевелится, пока безошибочно не узнает, что дело, в котором он заинтересован, будет иметь успех, не останется ничего другого, как сидеть неподвижно и погибать.
Дж. Локк
Истинная научная работа зреет, как плод на дереве, и зрелый плод должен упасть и рассыпать свои семена. Ее не делают для того, чтобы опубликовать, но она должна стать общим достоянием, как только закончена.
Антон de Бари
Во Фрейбург от Воронина и в Петербург от де Бари доставлялась большая почта. Ученые делились друг с другом своими планами, результатами исследований, набросками и оттисками статей. В одном из писем де Бари сообщал своему молодому другу, что поглощен изучением болезни картофеля, которой в 1854 г. посвятил небольшую работу: «Я составил перечень более 200 сочинений и журнальных статей, относящихся к предмету, и его легко можно еще увеличить... притом большая часть посеянного до сих пор..., выражаясь словами одного из первых исследователей, годится лишь быть запаханной» [26].
В ответном письме Воронин рассказал де Бари все, что знал о распространении картофельной болезни в России. По сравнению с Западом картофель вошел у нас в культуру поздно — лишь в конце XVIII — начале XIX столетия, но очень скоро стал незаменимым продуктом питания. Болезнь сначала появилась в Прибалтике, причем она так свирепствовала там, что в некоторых местностях пришлось совсем отказаться от посадок картофеля. В 1849 г. издаваемый Некрасовым и Панаевым журнал «Современник» опубликовал статью Решетникова «О болезни картофеля». Автор ее считал, что выяснить «непосредственную» причину опустошительной болезни невозможно, но что заболевание связано с «устарением»
66


разводимой породы и поскольку «период существования ее приблизился к концу, никакие средства, какие бы ни придумал, ни употреблял человек, не уврачуют этого недуга... Разве есть врачебное средство против старческого маразма? Разве есть врачебное средство против старческого антонова огня? Человек не может, не в силах изменить вековечные законы Предвечного. Итак,— заключал он,— разводимые нами породы картофеля с начала его появления в Европе должны исчезнуть неизбежно» [143].
История болезни картофеля в Европе была долгой и сложной. Сведения о массовой гибели в поле картофеля начали появляться с 30-х годов прошлого столетия. В 1843 г. гибель картофеля приняла в Западной Европе катастрофический характер. К моменту цветения на ботве появлялись бурые пятна, размеры их и количество росли с исключительной быстротой. В три-четыре дня вся ботва чернела, загнивала, отмирала. Преждевременное отмирание ботвы вызывало недоразвитие клубней. Загнивание распространялось по стеблю на клубни, и они превращались в гниющую кашицу с отвратительным запахом.
В Ирландии и ряде областей Франции, где, по выражению Людовика XIV, «картофель был хлебом бедных», обездоленные, голодные хозяева полей бродили по таким «картофельным кладбищам», выбирали незагнившие клубни и измученные возвращались домой, чтобы назавтра снова отправиться на поиски. В 1845 и 1847 гг. положение еще более ухудшилось. Страшная болезнь поразила почти все картофельные поля в Англии, Бельгии, Франции, на западе Германии и северо-западе России. Она превратилась в настоящее народное бедствие. К. Маркс в статье «От февраля до июня 1848 г.», напечатанной в первом номере «Новой Рейнской газеты», так характеризовал ее значение: «Наконец, взрыв всеобщего недовольства был ускорен, а ропот вырос в восстание благодаря двум экономическим событиям мирового значения. Картофельная болезнь и неурожаи 1845—1846 гг. усилили всеобщее брожение в народе. В 1847 г. дороговизна вызвала во Франции, как и на всем континенте, кровавые столкновения. Рядом с бесстыдными оргиями финансовой аристократии — борьба за необходимейшие средства к жизни!» [/if. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 497]. Ф. Энгельс в брошюре «Роль труда в процессе очеловечения обезьяны» писал о болезни картофеля: «Что значит
67
3*


/
s
6
у
*
â
6
г
б
/0
/Z iï
z


золотуха в сравнении с тем голодом, который в 1847 г. постиг в результате болезни картофеля Ирландию и который свел в могилу миллион питающихся исключительно — или почти исключительно — картофелем ирландцев, а два миллиона заставил эмигрировать за океан!» [/Г. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 12.]
Правительства и академии объявляли конкурсы на работы по выявлению причин страшной болезни, назначались комиссии из ученых для решения этого животрепещущего вопроса. Тех, кто найдет средства для ликвидации катастрофы и предупреждения болезни картофеля в будущем, ожидали премии. Крупнейшие ученые, в частности ботаники, высказывали самые различные точки зрения, рекомендовали разнообразные мероприятия по борьбе с картофельной болезнью. В результате изучения и наблюдения кое-что было нащупано. Так, например, выяснили роль микроскопических грибных организмов в этом заболевании, отметили неодинаковую поражаемость заболеванием отдельных сортов, установили значение внешних факторов в массовом распространении болезни. Но это были только отрывочные факты и наблюдения, умозаключения, не связанные воедино, выводы, не только экспериментально не подтвержденные, но и теоретически не обоснованные. Проходили годы, а вопрос оставался не решенным, не разработанным до конца. И болезнь продолжала губить урожаи.
В 1861 г. вышла из печати работа де Бари «Свирепствующая сейчас болезнь картофеля». В предисловии к ней он писал: «Предлагаемый труд имеет целью пролить свет на причины явления, которое обратило на себя в последнее время всеобщее внимание и породило повсюду заботу и нужду, так как вызвало неурожай картофеля, который более ста лет служит важным средством к пропитанию народов ряда стран» [26]. Тут же де Бари разъяснял, для кого предназначалась эта работа: «В форме изложения я старался быть возможно более понятным для
Таблица, выполненная А. де Бари, к работе «О болезни картофеля» 1 — il — Peronospora infestans на картофеле (а — мицелий, б — спорангий, в — споры, г — клетки растения, д — прорастание спорангия зооспо» рами, е — конидиеносцы, высовывающиеся через устьица листа), 12 — Fusisporium Solani, 13 — Spicaria Solani
69


всех, и для образованнных хозяев в особенности, сохраняя, впрочем, научную точность». Действительно, его стиль поражает необычайной ясностью, четкостью и простотой. «...Стремление выразить истины, добытые при непосредственном изучении природы, в лабораториях и музеях на таком языке, который, не теряя ни на йоту научной точности, мог бы оставаться вполне понятным, требует крайнего напряжения научных и литературных способностей»,— указывал Гекели [140]. Именно такую задачу взял на себя де Бари и выполнил ее блестяще. Он понимал, сколь важно довести сведения о болезни картофеля до широкого читателя и стремился привлечь внимание к своей работе. «Из имеющейся теперь литературы ясно следует, что эта болезнь так сильно распространилась лишь в последние 20 лет, что именно она в эти годы и была причиной порчи и неурожая картофеля»,— сообщал он.
Подводя итоги тому, что известно было о болезни картофеля до него, де Бари приходит к неутешительному выводу: «Эти характернейшие признаки нашей картофельной болезни уже не подлежат никакому сомнению, однако воззрения на причины явления, высказанные даже самыми здравыми наблюдателями, крайне противоречивы, и вопрос до сих пор может считаться совершенно нерешенным» [26].
Каково же было состояние проблемы о причинах, опустошительных эпидемий к тому моменту, когда за изучение ее взялся де Бари? Вот как его изображает в своей работе он сам: «...Одни предполагают, что причина болезни заключается в чисто внешних и местных влияниях, а именно: в неблагоприятных условиях температуры и влажности воздуха и почвы или в неосторожно производимых подмесях к земле, особенно в неправильно выбранном способе удобрения... вторые считают, что тут все обусловлено перерождением картофеля; перерождение же это зависит, как думает Шлейден, от долговременного возделывания, от дурной вредной пищи,— это род обкармливания картофеля; или, как утверждает Иенсен, болезнь набрасывается на растения, которые долгое время размножались клубнями, побегами и вообще без помощи оплодотворения,— это род старческой немочи (слабости), и чем больше растение или сорт картофеля не размножается семенами, тем оно более подвержено болез¬
70


ни. Третьи, наконец, считают причиной болезни чужеядных, т. е. такие простейшие существа, которые живут на других здоровых организмах, питаясь их соками и вызывая тем болезненное состояние своих кормильцев» [26].
Глубокие и всесторонние исследования причины заболевания позволили де Бари установить его возбудителя. Это микроскопический грибок — пероноспора инфестанс (Peronospora infestans). Де Бари детально изучил отдельные фазы его развития и мельчайшие микроскопические детали строения и показал, в чем заключается процесс разрушительного влияния гриба на организм растения- хозяина.
Но для ученого недостаточно объяснить явление. Исследователь-экспериментатор должен уметь искусственно его вызвать — только тогда будет доказана инфекционная природа найденного возбудителя болезни. Надо показать, как внедряется гриб в ткани хозяина, как он в них развивается, как постепенно разрушает его организм. И де Бари ставит опыт искусственного заражения картофеля. Он записывает в своем дневнике: «4 февраля, посеяны конидии* гриба на листьях картофеля. 8-го того же месяца была видна на этих листьях плесень, состоявшая из десятков тысяч вновь образовавшихся конидий на ко- нидиеносцах**. 9 февраля того же года в 5 часов вечера посеяны конидии паразита в воде на стеклышке. В эту воду погружены отрезки стебля картофеля. В 1 ч, 15 _ м. зооспоры были уже в оболочках и давали ростки. 10 февраля утром они проникли в ткань стебля. 11-го грибница разветвилась по всей ткани. 17-го показались новые конидиеносцы» [26].
Так шаг за шагом выявлялась биология гриба-возбудителя заболевания, особенности его распространения в организме хозяина, роста и размножения.
Ранее ботаник Тюлян, ставивший опыты с проращиванием спор ржавчинных грибов, установил, что они образуют нити мицелия. Но он наблюдал это под микроскопом на предметном стекле и потому не мог выяснить, как этот мицелий развивается дальше. Де Бари же, про¬
* Конидии — экзогенные споры, развивающиеся, как правило, в воздушной среде.
** Конидиеносцы — специализированные нити мицелия, на которых развиваются конидии.
71


ращивая споры на живом растении-хозяине, проследил проникновение мицелия в ткани, последующее образование на нем конидиеносцев и спор на них — всю историю развития гриба в мельчайших подробностях. Им впервые был применен онтогенетический метод, основанный на изучении всего процесса индивидуального развития гриба от споры до споры, и это по праву ставится в заслугу де Бари.
Показав, как внедряется гриб в лист здорового картофеля (через устьица или кожицу), де Бари впервые установил инфекционность гриба для высшего растения — паразитизм гриба. Это было открытие первостепенного значения, перевернувшее многое в воззрениях ботаников. О работе де Бари заговорили везде. Его выводы были так убедительно подтверждены многочисленными материалами и превосходными иллюстрациями, что не оставляли никакой возможности для сомнений. Все старые представления о болезни картофеля были отброшены навсегда. С точки зрения истории науки крайне интересно, что хотя это и другие исследования де Бари подрывали устоявшиеся взгляды, они не вызывали дискуссий и споров, столь частых среди ученых,— такова была сила и логика его аргументов.
Разрешив так блестяще вопрос о причине картофельной болезни, почти в течение двух десятилетий волновавший умы европейских ученых, политиков, экономистов, сельских хозяев, теоретик де Бари, до того не связанный с практикой, глубоко задумался над практическим решением проблемы, над мерами по предупреждению массового заболевания картофеля. Он поставил вопрос о роли сорта в его возникновении и распространении, первым указал на роль семенных участков, засеянных неза- раженным материалом, в борьбе с картофельной болезнью. Значение этих исследований не уменьшилось и на сегодняшний день.
Вот краткое содержание книги о болезни картофеля:
I. Введение. Проявления повсеместно распространенной в настоящее время болезни картофеля. Установление вопросов, подлежащих разрешению.
II. Болезнь травы (листьев, стебля, плодов) вызвана чужеядным грибком пероноспора инфестанс. Общий взгляд на чужеядные и на грибы. Строение картофельного листа. Строение и развитие пероноспоры. Различные воззрения на отношения этого грибка к болезни листьев. Решающие исследования.
72


Переводчик многих работ А. де Бари А. Н. Бекетов (1825—1902)
III. Болезнь клубней. Мнения о причинах заболевания. Оно немедленно возникает вследствие проникновения пероноспоры. Экспериментальное доказательство. Наличие грибка в каждом больном картофеле. Заражение здорового картофеля больным.
IV. Как зимует грибок и как попадает он впервые на ниву? Зимование спороплодников и спор не доказано. Отсутствие генетической связи между пероноспорой и волокнистыми грибками, появляющимися на гнилом картофеле. Безвредность последних. Виды пероноспоры, живущие на дикорастущих растениях, отличаются видовыми признаками от пероноспоры инфестанс и не могут проникать в картофель. Грибок зимует в клубнях. Всеобщее распространение его может вполне произойти даже при перенесении его в самом незначительном количестве на поле.
V. Совпадение явлений, происходящих под влиянием климатических и почвенных факторов, с результатами, полученными опытом. Различие в степени склонности разных сортов к болезни. Несостоятельность воззрения о вырождении картофеля. Родина и перенос грибка. Уничтожение и устранение его, защита от болезни.
Список некоторых важных сочинений о болезни картофеля.
М. С. Воронин, уже через год после выхода в свет книги своего учителя и друга, издал ее в России на свои средства в переводе видного русского ботаника А. Бекетова под названием «О болезни картофеля» [108]. В предисловии
73


А. Н. Бекетов указывал: «Я взялся за перевод потому, что считаю предлагаемую книгу весьма полезной для наших образованных хозяев. Болезнь картофеля появилась уже во многих частях России, а предохранения от нее можно искать лишь в точных исследованиях, именно таким является предлагаемое сочинение доктора де Бари, давно уже занимающегося изучением простейших растительных организмов и давно уже заслужившего знаменитость своими основательными работами и открытиями» [108].
По поводу работы де Бари о картофельной болезни один из видных советских микологов, Л. И. Курсанов, писал: «В указанной работе де Бари дал по существу первое научное фитопатологическое исследование, которое и до сих пор остается непревзойденным образцом для исследований такого рода и лежит в основе наших современных знаний об этой важнейшей болезни картофеля» [121]. Но этим отнюдь не исчерпывается значение работы де Бари о картофельной болезни. Он считал необходимым всесторонне обдумывать полученные результаты, используя их для решения задач как самого узкого, так и самого широкого порядка. «Для исследователя потребностью является сообщить вновь полученные значительные результаты,— говорил де Бари,— внедрить их возможно шире в другие научные области, в другие ряды фактов и воззрений» (курсив мой.— В. Я.) [26].
И сопоставляя результаты своих исследований, которые опровергали возникновение гриба в больном растении из чужеродного грибному организму субстрата, с господствовавшей тогда теорией самопроизвольного зарождения, де Бари выступил твердым ее противником. «Воззрение, по которому грибы, особенно простейшие плесени, могут происходить не только из своих зародышей внутри или на теле, где их находят, а также из разлагающегося вещества этих тел, подобно кристаллам в растворе,— чересчур распространено среди несведущих людей, чтобы оставить его вовсе без внимания,— писал он.— Гриб происходит не иначе, как и всякий высший организм: дерево, млекопитающее, т. е. не иначе, как из зародыша, образовавшегося на таком же, но старейшем организме. Мнение, будто грибы могут образоваться из неоднородного болезненного или разлагающегося органического вещества, имеет то же основание, по которому древние принимали, что мыши образуются из нильского ила, а пче¬
74


лы — из гниющей травы и внутренностей быка» [26]. Зная, что в широкой публике эти воззрения поддерживаются потому, что их высказывали виднейшие ученые, он добавлял: «Если происхождение грибов не из зародышей принимаемо было до новейших времен и притом замечательными ботаниками, то это единственно лишь из-за трудности проследить за распространением микроскопических спор этих грибов... Установлением факта, что... на мертвых органических веществах, способствующих при обыкновенных условиях обильному и быстрому развитию грибов, при достаточном предохранении от спор грибы никогда не появляются, опровергнуто прежде всего безродное (спонтанное, самопроизвольное.— В. П.) размножение непаразитных грибов... Защитникам безродного зарождения остались, наконец, только такие грибки, которые попадаются внутри замкнутых клеточек; но и эти случаи, даже если при них не замечается ни малейшего следа вхождения, объясняются тем, что наблюдателю случайно не удалось уловить вхождение зародыша» [108].
Де Бари сделал это, он показал, как проникает возбудитель болезни картофеля в растение, как распространяется в нем, как вызывает заболевание. Никакого самопроизвольного зарождения не происходило. Гриб развивался из своего зародыша — из споры. Де Бари имел все основания противопоставить распространенному ложному воззрению свои данные. Но сам он принял решение проследить это и на других группах паразитных грибов. Работа де Бари о картофельной болезни нанесла сильный удар по идее самопроизвольного зарождения.
Она произвела огромное впечатление во всем мире. Старый Унгер, ознакомившись на седьмом десятке лет с этим и другими исследованиями де Бари, опровергавшими его столь тщательно продуманную теорию о происхождении грибов и грибных заболеваний, писал ему 3 декабря 1862 г.: «Впрочем, излишне уверять Вас о том, что многие Ваши действительно делающие эпоху работы были для меня настоящим бальзамом и усладой в холод и засуху, которые свирепствуют сейчас в ботанической литературе» [128].


Награда Парижской академии наук
Только беспристрастное и спокойное исследование ведет к правильному разрешению научных проблем, а увлечение заранее поставленным принципом, укладывание фактов в Прокрустово ложе заранее готовых шаблонов одинаково пагубно влияет на развитие знания, из какого бы лагеря оно ни исходило.
ß. Беляев
Фрейбургский период в жизни де Бари был очень плодотворным. Достаточно сказать, что с 1856 по 1867 г. включительно вышли из печати 43 его работы. Из них только три были совместные — де Бари никогда не подписывался под работами своих учеников. Те три, о которых мы упомянули, были написаны на равных началах вместе с Ворониным, которого де Бари очень высоко ценил.
Между учеными не прекращалась оживленная переписка. Их объединяло одинаково самоотверженное отношение к науке, к научному поиску. Оба отличались удивительной скромностью и полным отсутствием тщеславия. Оба находили награду за свои труды в самих исследованиях, не гнались ни за званиями, ни за почестями. Между ними была та степень доверия, которая устанавливается между очень хорошими людьми, устанавливается прочно, надолго, навсегда.
Заинтересовавшись хитридиевыми (Chytridineae), де Бари поделился своими мыслями с Ворониным. Тот в свою очередь написал ему о намерении приняться за изучение одного их представителя — синхитриума (Synchy- trium taraxaci). Решено было провести исследования совместно. Вместе с Ворониным де Бари опубликовал о хитридиевых две статьи. Позднее они провели исследования мукоровых грибов (Mucorales). В ту пору не было еще метода чистых культур, разработанного впоследствии
76


одним из учеников де Бари — О. Брефельдом, не было и представления о том, что каждый организм, включая гриб, бактерию и вирус, может иметь своего паразита, и в исследования вкралась ошибка. Она доставила потом много горьких минут, много бессонных ночей обоим друзьям, но нисколько не повлияла на их отношения, не поколебала доверия друг к другу.
В работах фрейбургского периода де Бари развивает дальше метод онтогенетического изучения грибов, сочетая его с детальным описанием их биологии и использованием экспериментального заражения. Объекты его опытов и наблюдений весьма разнообразны. Если взглянуть на современную классификацию грибов, то станет ясно, что де Бари затронул исследованиями почти все группы грибов, заложив, таким образом, базу для будущих систематических работ. Мы приведем здесь классификацию, которая, хотя и не является совершенной, позволяет оценить их объем. Основана эта классификация главным образом на морфологии стадий размножения грибов, с учетом их филогенеза, цитологических и биологических особенностей.
Все грибы делятся на низших и высших. У первых мицелий без перегородок, у вторых септированный, членистый.
Способы размножения грибов весьма разнообразны. Основные типы — бесполое и половое, но каждый из этих типов проявляется во многих формах. Бесполое размножение происходит двумя основными путями: вегетативным, осуществляемым неспециализированными частями грибницы (кусочками мицелия, склероции, ризоморфы, оидиями и почкованием), и бесполым спорообразованием. При почковании на клетке образуется маленький вырост (почка), который постепенно разрастается, затем отделяется, становясь самостоятельной клеткой. Почкованием размножаются дрожжевые грибки. При бесполом спорообразовании на специальных ветвях мицелия, служащих только для этой цели, или на плодовых телах образуются особые клетки — споры. Формирование их происходит экзогенно — на поверхности спорообразующих клеток-кони- диеносцев и эндогенно — внутри особых клеток-спорангиев. Некоторые низшие грибы образуют зооспоры — эндогенные споры без оболочки, с жгутиками, подвижно передвигающиеся в воде; они напоминают клетки простей-
77


6
а
i
а
2
Рисунки из книги А. де Бари «Морфология и физиология грибов, лишаев и миксомицетов».


а
4
а
а
а
б
5
Отдельные структурные элементы грибов:
1 — поверхностный мицелий (а) с отходящими от него конидиеносцами (б)
2 — септированный мицелий с кистевидными конидиеносцами и отшнуровы- вающимися цепочками конидий (а), 3 — гифа с перегородками (а), 4 — сумки с аскоспорами (а), 5 — базидии с базидиоспорами (а), 6 — плодовое тело
шляпка, а и ножка, б) и ризоморфа (в)


ших животных. Зооспоры распространяются водой. Все остальные виды спор имеют оболочку, не способны к активному движению, разносятся ветром, иногда насекомыми и другими агентами. При благоприятных условиях споры прорастают, и образуется новый мицелий.
Весьма отличаются высшие и низшие грибы по характеру полового размножения. У низших описаны следующие варианты: 1) слияние двух подвижных гамет,
2) оплодотворение подвижного яйца неподвижным сперматозоидом, 3) оплодотворение подвижного яйца антеридием (оогамия) и 4) слияние двух недифференцированных (на мужскую и женскую) клеток, расположенных на концах ветвей мицелия (зигогамия). Продукт слияния половых клеток — зигота — немедленно превращается у низших грибов в спору, обычно покрытую толстой оболочкой и прорастающую только после некоторого периода покоя. У высших грибов зигота в отличие от низших превращается в спору не сразу, а предварительно разрастается. Споры образуются только в конце ее развития. Детали полового процесса у высших грибов весьма сложны. Большинство высших наряду с половым спороноше- нием имеет еще различные бесполые (конидиальные) спо- роношения, причем иногда несколько и очень несходных между собой. Соответственно этому грибы, находящиеся на разных стадиях развития, резко отличны по своему строению и виду.
Все эти особенности были выяснены в результате длительного изучения грибов, в котором де Бари принадлежит одна'из ведущих ролей.
Именно во фрейбургской лаборатории де Бари детально изучил особенности морфологии и размножения грибов, относящихся по современной классификации почти ко всем классам.
Вот эта классификация:
Низшие и высшие — два основных подразделения грибов. Низшие грибы (мицелий несептированный слабо развит или полностью отсутствует, бесполое размножение зооспорами или неподвижными спорангиоспорами *) включают два класса — архимице- ты (Archimycetes) и фикомицеты (Phycomycetes). Высшие грибы (мицелий септированный, бесполое размножение конидиями) включают три класса: аскомицеты, или сумчатые (Ascomycètes),
* Спорангиоспоры — эндогенные споры, образующиеся внутри осо • бых клеток — спорангиев.
80


базидиомицеты, или базидиальные (Basidiomycetes), и несовершенные грибы (Fungi imperfecti).
1 класс. Архимицеты. Имеют примитивную организацию. Мицелий отсутствует или слабо развит. Бесполое размножение происходит одно-, редко двужгутиковыми зооспорами.
2 класс. Фикомицеты. Имеют хорошо развитый мицелий, без перегородок. Бесполое размножение — зооспорами или спорами без активной подвижности. Половой процесс — оогамия или зигогамия.
3 класс. Аскомицеты. Наиболее характерный орган размножения — а ск (сумка), в котором созревают половые споры — аско- споры. Основные типы полового процесса: 1) слияние двух одинаковых одноядерных клеток мицелия, сопровождающееся тут же слиянием ядер с образованием зиготы, зигота разрастается, делится последовательно три раза и дает восемь клеточных ядер, формирующих аск или сумку, в которой созревает восемь аскоспор; 2) образование на мицелии половых органов в виде расположенных парами коротких ветвей: спирально закрученной — женской (архикарп) и более прямой — мужской (антеридий). Антеридий прикладывается к архикарпу и переливает свое содержимое. При этом протоплазма смешивается, а ядра только сближаются попарно, образуя так называемые дикарионы. Сейчас же после этого развиваются мешковидно ветвящиеся аскогенные гифы, в которые переходят дикарионы. На концах гиф образуются сумки, в них происходит слияние мужского и женского ядра в одно с последующим циклом делений его на восемь ядер, около которых формируется восемь аскоспор. В это же время нити вегетативного мицелия, разрастаясь вокруг половых органов и аскогенных гиф, создают плодовое тело. Форма его у каждой группы сумчатых грибов строго определенная. Освобождение аскоспор связано с разрушением оболочки плодового тела.
Кроме полового, аскомицеты обладают также различными ко- нидиальными спороношениями.
4 класс. Базидиомицеты. Главный орган спороношения — бази- дия. Половых органов у этих грибов нет. В известный момент развития содержимое одной вегетативной клетки переходит в другую без слияния ядер. Двуядерпые клетки разрастаются, и непосредственно из двуядерных клеток мицелия или из образуемого ими плодового тела формируется орган спороношения — базидия. Плодовые тела всех шляпочных грибов представляют собой пенек и шляпку, на нижней стороне которой находятся базидии. При развитии базидии происходит слияние ядер с последующим двукратным делением. Образующиеся четыре ядра переходят в выросты на поверхности базидии, где формируются четыре базидиоспоры.
Кроме базидиальных спороношений, имеются и бесполые — ко- нидиальные, но менее разнообразные, чем у аскомицетов.
5 класс. Несовершенные грибы. Мицелий многоклеточный. Образует лишь конидиеносцы с конидиями. Изучены недостаточно. Систематика их имеет условный характер. Многие представители, возможно, окажутся лишь конидиальными стадиями высших грибов.
Объектами исследований де Бари, проведенных во Фрейбурге, были представители низших и высших грибов
81


из класса архимицетов — хитридиевые, из класса фикоми- цетов — сапролегниевые, пероноспоровые и мукоровые; из класса аскомицетов — экзоасковые, из класса базидио- мицетов — гименомицеты, гастеромицеты, дрожалковые, головневые и ржавчинные. Это далеко не полный перечень, так как в монографии по морфологии и физиологии грибов [39, 46] и в книге «Морфология и физиология грибов, лишайников и миксомицетов» [48] затронуты и многие другие группы низших растений.
Интересны две работы по базидиомицетам, проведенные де Бари во Фрейбурге. В первой из них была открыта хламидоспора * у никталис (Nyctalis) из семейства пластинниковых (Agariaceae) и отмечена связь между базидиомицетами и аскомицетами. Но эти последние данные оказались ошибочными. В дальнейшем выяснилось, что на шляпке гименомицета (Agaricus melleus) поселился паразитический аскомицет — эндомицес (Endomyces). Во второй работе де Бари дал подробную историю развития фаллуса (Phallus) и описал в мицелии этого гриба удивительные сферокристаллы оксалата кальция.
В 1862 г. де Бари закончил исследования паразитизма у пероноспоровых и ржавчинных грибов. Это совпало с объявлением Парижской академией наук премии за лучшее сочинение по вопросу, существует или нет самопроизвольное зарождение. Де Бари решил предстайить свою работу на конкурс. Объявлению конкурса предшествовали события, взбудоражившие весь научный мир.
20 декабря 1858 г. директор Музея естественной истории в Руане член-корреспондент Парижской академии наук Феликс Армите Пуше представил академии свой отчет о полученных им «неопровержимых доказательствах самозарождения микроскопических организмов». Хотя сама идея спонтанного зарождения была господствующей, вопрос этот в то время не получил однозначного решения.
Старые представления о возможности самопроизвольного зарождения животных (мышей — из грязного белья, пчелиного роя — из погребенных кишок быка, лягушек — из речной тины, червей — из гниющего мяса, угрей — из речной воды и т. д.) были разбиты работами итальянского врача и естествоиспытателя Франческо Реди (1626—
* Хламидоспора — спора с плотной оболочкой, образующаяся из вегетативного мицелия, устойчива к неблагоприятным условиям.
82


1698), знаменитого члена Академии del Cimento. Его простые и убедительные опыты наглядно показали, что личинки появляются в мясе из яичек. Стоит только предотвратить попадание яичек в мясо, и никаких личинок не образуется («Опыт о размножении насекомых», 1668). Дальнейшие исследования Сваммердама и многих других ученых оказались в полном согласии с данными Реди.
Но мыши, лягушки, угри, даже черви и насекомые — это сложные существа. Как только были открыты более простые, микроскопические организмы, происхождение которых оставалось еще не выясненным, снова встал вопрос, а не возникают ли они спонтанно из органического вещества.
Таким образом, с открытием мира микроскопических существ учение о самопроизвольном зарождении нашло новую почву.
Католический священник Джордж Нидхэм, желая продемонстрировать возможность божественного творческого акта — создания живого из неживого, поставил специальные опыты с прозрачными настоями органических веществ. Он наливал их в плотно закупоренные баллоны, затем помещал в горячую золу, чтобы уничтожить там все живое, все видимые и невидимые зародыши. Через несколько дней настои мутнели, в них появлялись микробы. Вывод был единственным — живые существа могут образовываться из мертвой материи путем самозарождения. Работа Нидхэма была опубликована в 1745 г. Она получила высокую оценку Королевского общества в Лондоне, и автор ее был избран в действительные члены общества, а позднее стал одним из восьми основателей Академии наук.
Опыты Нидхэма приобрели широкую известность. В 1749 г. знаменитый французский естествоиспытатель Жорж Луи Леклерк Бюффон даже использовал их для обоснования своей теории о связи спонтанного зарождения с распадом системы сложных органических частиц. «Смерти не существует,— говорил Бюффон.— Когда животное умирает, то исчезает жизнь сложного тела, но составляющие его молекулы освобождаются, удаляясь друг от друга, и дают жизнь вибрионам, монадам, инфузориям» [138].
Книга Бюффона вызвала большой интерес. Но вскоре Жобло, затем Боскер сообщили, что им не удалось повто¬
83


рить опыты Нидхэма. Отрицательные результаты получил и русский ученый М. М. Тереховский, о которых он сообщал в своей диссертации (1755 г., Страсбург). Потребовалась дальнейшая экспериментальная проверка данных Нидхэма. За нее взялся аббат Ладзаро Спалланцани, один из лучших натуралистов Италии, профессор университета в Модене. Он отличался острым, критическим умом. «А действительно ли все зародыши погибали в баллонах Нидхэма?»— задал себе вопрос Спалланцани. И решил повторить опыты, изменив только одно условие — длительность прогревания. Результат получился отрицательный. Ни в одном из девятнадцати сосудов растительные настои не помутнели.
Работа Спалланцани была опубликована в Модене в 1765 г. «Г. Нидхэм,— писал он,— уверяет нас, что опыты, таким образом произведенные, в его руках всегда очень счастливо удавались, т. е. что в настоях обнаруживали инфузорий» *. Далее он указывал на основную погрешность этих опытов, определявшую положительный результат. Нидхэм в вежливой форме отклонил упреки Спалланцани. Нет, не его опыты порочны, а опыты Спалланцани. «Бесплодность его настоев,— писал он,— зависит от перегрева». Перегрев ведет к «изменению воздуха» в сосудах и к уничтожению «вегетативной силы» жидкости.
Спор между Нидхэмом и Спалланцани, этот знаменитый спор «за» и «против» возможности самопроизвольного зарождения, длился долго, но оставил вопрос открытым. Каждый из противников указывал на ошибки другого, но ни один не мог доказать правильности своего мнения.
Некоторые данные Спалланцани нашли практическое приложение. Так, Апперт приготовил гороховые консервы, сохраняя горох в запаянном герметически сосуде с водой, подвергнутом 45-минутному кипячению. Такой горох не портился. Вскоре Жозеф Луи Гей-Люссак исследовал состав воздуха в консервах Апперта. Крупный французский химик и физик, который установил во время своего второго в истории воздухоплавания полета на воздушном шаре идентичность состава воздуха на по¬
* Термин «инфузории» часто использовали как собирательный для любых микроскопических организмов.
84


верхности земли и на высоте 6636 м, заявил в печати, что Нидхэм прав, предполагая изменения в составе воздуха в герметически закрытом баллоне при длительном кипячении: воздух в консервах Апперта не содержал кислорода. Но действительно ли отрицательный результат опытов Спалланцани зависел от «порчи» воздуха?
В 1836 г. М. Шульце решил поставить опыт, аналогичный опыту Спалланцани, но исключив кипячение воздуха. Он заполнял баллоны обыкновенным воздухом, пропущенным через крепкую серную кислоту. Один из его опытов продолжался три месяца. Все это время в баллоне постоянно меняли воздух, однако микробы не возникали.
В 1837 г. в печати появились опыты Шванна, в которых добавление воздуха, пропущенного через баню из легкоплавкого металла в баллон с настоем, «не приводило к развитию инфузорий». Позднее, в 1854 г., Шредер и Душ поставили аналогичный опыт, вводя в сосуд с настоем воздух, профильтрованный через вату. И снова жизнь в сосуде не возникла.
Но ни Шванн, ни Шульце, ни Шредер, отрицая роль воздуха в спонтанном зарождении, не высказывались с определенностью в отношении природы того начала, которое способно вызывать помутнение настоев. Вопрос о возможности самопроизвольного зарождения по-прежнему оставался открытым. Примечательно, что в России Л. С. Ценковский выступил в 1855 г. со статьей «О самозарождении». По его наблюдениям, монады могли образовываться из крахмальных зерен. На этом основании он пришел к убеждению, что самопроизвольное зарождение существует. Через два года Ценковский обнаружил свою ошибку, покаялся в ней и полностью отказался от высказанного взгляда. Но Негели, повторив первую работу Ценковского, заявил, что он признает в данном случае факт самопроизвольного зарождения. Многие признавали его, другие утверждали, что появление микроскопических существ в настоях связано с попаданием туда зародышей.
Вот тут-то и выступил Пуше со своим отчетом «Заметка о простейших растительных и животных организмах, спонтанно зарождающихся в искусственном воздухе и в кислороде». Пуше вводил в сосуды с настоями искусственно полученный им при высокой температуре кислород. Он наполнял склянку кипящей водой, закупоривал ее и опрокидывал горлом вниз в чашку с ртутью. Через
85


некоторое время, когда температура воды в склянке снижалась, ее откупоривали под ртутью и внутрь вводили искусственно добытый кислород, а затем туда же помещали небольшой пучок сена, прогретый при температуре свыше 100°.
Несмотря на все предосторожности, в настое через восемь дней появились микроскопические организмы. Душе считал, что он получил неопровержимые доказательства самозарождения.
Опыт Пуше весьма заинтересовал Луи Пастера. Тот повторил его в точности и получил такой же результат. В настое появились организмы, хотя ни на стенках банки, ни в кислороде, ни в сене их не было. В чем же дело? «Не исследована на стерильность только! поверхность ртути. Пожалуй, исследую ее»,— решил Пастер. Осуществить такой опыт было нетрудно. И скоро он убедился, что вместе с пылью на ртуть оседают микробы.
Тогда Пастер решил изменить постановку опыта Пуше. Он взял стеклянный баллон с длинной шейкой, наполнил его легко загнивающей жидкостью. Шейку баллона соединил с платиновой трубкой, которую накалил докрасна Затем жидкость в баллоне кипятилась. Пар выгонял воздух из баллона. По окончании кипячения жидкость охлаждалась, воздух снова проходил в баллон через раскаленную платиновую трубку, убивавшую всех находившихся в нем зародышей. После этого шейку запаивали. Жидкость в баллоне оставалась неизменной дни, недели, месяцы. Пастер повторял этот опыт многократно. Приготовленные Пастером баллоны с жидкостью еще сейчас стоят без изменения в Политехнической школе в Париже.
В течение года Пастер ставил подобные опыты, варьируя условия. Наконец в 1860 г. он опубликовал свои данные.
Между Пастером и Пуше начался спор, не менее знаменитый, чем спор Спалланцани с Нидхэмом. «Изучая природу,— обращался Пастер к Пуше,— так трудно угадывать истину! И потом, разве предвзятые идеи не всегда тут как тут, готовые наложить повязку нам на глаза?» В свою очередь Пуше и ставшие на его сторону М. Жоли и Ш. Мюссе придумывали все новые и новые возражения против выводов Пастера, создавали запутанные теории, которые Пастер опровергал шаг за шагом четкими, ясными опытами. Но противники не сдавались.
86


Луи Пастер (1822—1895)
Именно тогда академия объявила конкурс, тема которого была сформулирована так: «Попытайтесь путем тщательно проведенных опытов пролить новый свет на проблему так называемого самопроизвольного зарождения». В состав жюри вошли Флуранс Рокладский, Броньяр и Анри Мильн-Эдвардс.
Из статей, поступивших на конкурс, премированы были две: статья Луи Пастера «Об организованных телах, существующих в атмосфере. Опровержение учения о самопроизвольном зарождении» и статья Антона де Бари «Исследование о развитии некоторых грибов-паразитов»
[31].
Статья Пастера отвечала на вопрос о возможности самозарождения в мертвой органической среде, статья де Бари — в живом организме.
Еще Реди, опровергший самопроизвольное зарождение насекомых в мясе, писал в 1684 г. в своей работе «Наблюдения над животными, живущими в живых же животных», что не мог обнаружить яиц некоторых паразитов в организме хозяина и потому допускает возможность их зарождения из «пластических соков» организма, в котором обитает паразит. Проблема гетерогении — возможно-
87


сти спонтанного зарождения — несомненно имела две стороны.
Де Бари читал работу Пастера 1860 г., но ясно понимал, что для доказательства отсутствия гетерогении необходимы опыты и другого рода — опыты по изучению возможности самозарождения микроскопических низших живых существ в высших организмах. Де Бари считал необходимым не только опровергнуть уже высказанные сторонниками самопроизвольного зарождения доводы, но самым серьезным образом продумать новые аргументы, которые могли бы быть выдвинуты в защиту этой теории. Он знал, какую брешь пробил в этом здании знаменитый Пастер, но не мог признать ее достаточной. «Да, Пастер неопровержимо доказал, что организмы не возникают в настойках, в мертвой среде, но надо доказать,— писал он,— что они не возникают и в живом растении, на котором появляются грибы-паразиты. Надо конкретно, ясно, убедительно ответить на вопросы: 1. Каково происхождение паразитных грибов? 2. Каков путь, по которому они попадают туда, где находят их плодоношения? 3. Каковы их взаимоотношения, их причинные отношения с болезненным состоянием организма, на котором они обитают?»
[31].
Де Бари глубоко задумывается над методом решения этих вопросов. Он приходит к выводу, что «это путь очень тщательного исследования полного развития паразита, дополненного экспериментальным изучением внешних условий, которыми оно определяется. Изучить историю развития паразита, его биологию, искусственно заразить им растение-хозяина, получить в этих условиях естественное заболевание, воспроизвести его картину, весь болезненный процесс,— значит окончательно опровергнуть теорию самопроизвольного зарождения паразитных грибов» [31].
Основным объектом работы де Бари выбрал гриб цис- топус кандидус (Cystopus candidus), вызывающий белую ржавчину крестоцветных, гриб малоизученный, с очень сложной биологией. Его относили тогда к семейству ржавчинных. В условиях эксперимента де Бари проследил весь цикл развития гриба: образование конидий, прорастание их в зооспоры, развитие из зооспор мицелия, внедрение его в подопытное растение, развитие в последнем межклеточного мицелия с гаусториями — присосками, образование новых конидий и половых органов, оплодотворение,


образование ооспор, формирование при их прорастании большого зооспорангия * и зооспор и новое заражение ими опытного растения.
Де Бари описывает у цистопуса оогонии (женские половые органы, где развиваются яйцеклетки), антеридии и внутриклеточные гаустории, представляющие собой ветви мицелия с особым характером роста и ветвления, внедряющиеся в полость тела хозяина. До этого внутриклеточные гаустории никем не были исследованы. В многочисленных опытах по искусственному заражению де Бари безупречно доказывает, что заболевание растения белой ржавчиной связано с инфекцией цистопусом и что гриб, следовательно, не зарождается в больном растении, а проникает в него извне. Таким образом на примере цистопуса он опровергал представление о спонтанном зарождении паразитного гриба.
Но де Бари не успокоился на этом. Он продолжал искать возражения, которые могли быть ему сделаны. И он нашел их.
Известно было, что поражение крес-салата грибом, вызывающим белую ржавчину, и массовое распыление его спор — обычное явление. Однако нередко приходилось наблюдать рядом с больными непораженные, здоровые растения того же вида. Возникал вопрос, как согласовать это с представлением о том, что грибы появляются в результате инфекции, а не как следствие заболевания. Де Бари отвечает на него так: «Ростковые трубки спор могут проникать только в устьице семядолей, давая начало грибу, развивающемуся в тканях хозяина. Только в эту фазу развития, т. е. только весной, в естественных условиях могут заражаться эти растения грибом белая ржавчина» [31]. Тогда становится понятным, почему при наличии инфекции рядом находящиеся здоровые взрослые растения не заболевают. А как объяснить различную по- ражаемость семядолей и листьев? «Я не буду пытаться давать объяснения этому странному факту,— писал де Бари,— потому что нам мало известно о разнице в составе листьев и семядолей исследуемых крестоцветных, я ограничусь только подробнейшим изложением серий опытов». И в сжатой, краткой, убедительной форме он излагает свои опыты с искусственным заражением, длившиеся
* Зооспораигий — спорангий, в котором образуются зооспоры.
89


s
*4
90
Гаустории. Рисунки из книги А. де Бари
Cystopus candidus, г - Erysiphe communis, s - Eryslphe graminis, 4 - Uncinula salicis, 5 - Peronospora
calotheca


с 29 октября 1861 г. до 27 мая 1862 г. и повторенные позднее в 1862 г. над десятками растений. В этих опытах были выявлены роль температуры и возраста подопытного растения в возникновении заболевания.
Перед де Бари встает новый вопрос: есть ли какая- нибудь закономерность в поражаемости белой ржавчиной одних родов и видов и непоражаемости других? И он экспериментирует с десятками разных родов и видов растений и устанавливает, что как неодинаково поражаются отдельные части одного и того же растения, так неодинаково поражаются и отдельные представители семейства. Детальное изучение цистопуса приводит де Бари к выводу, что цистопус следует отнести не к ржавчинным, а к пероноспоровым. Это побуждает его более тщательно исследовать особенности другого их представителя — пе- роноспоры (Peronospora). У пероноспоры оогонии и антеридии функционировали соответственно как женские и мужские клетки. Оогоний имел оболочку с порами, прикладываясь к которым, антеридий пускал внутрь отростки. Они достигали яйцеклеток и переливали в них часть своего содержимого вместе с ядром. После этого оплодотворенные яйцеклетки превращались в ооспоры. Подобный же процесс, как юн ранее выяснил, присущ и поло- Еому размножению цистопуса. Таким образом, по столь коренному признаку, как способ полового размножения, оба гриба оказались сходными. Подобно цистопусу перо- носпора имела гаустории, но они отличались по характеру ветвления и роста. Их внедрение в хозяина происходило иным образом, чем у цистопуса. У других пероноспоро- вых де Бари также обнаружил различия: в строении ко- нидиеносцев, в образовании конидий в зависимости от внешних условий влажности и температуры воздуха, в форме прорастания конидий (зооспорами, плазменной массой, мицелием с образованием местного или диффузного зимующего мицелия). Де Бари показал также, что и пути проникновения мицелия и способность заражать те или другие растения варьируют у пероноспоровых, что разные их виды отличаются по своей специализации. Все эти данные демонстрировали несостоятельность широких обобщений, основанных на изучении только одного представителя целого рода или семейства грибов. Общим свойством всех паразитных пероноспоровых грибов являлась способность вызывать заболевание у растения-хозяина.
91


ß целом де Бари дал развернутое монографическое описание пероноспоры и цистопуса, подобного которому не было тогда ни для одной группы грибов, и впервые описал пероноспоровые как особое семейство.
Прошло почти сто лет, а дальнейшее изучение их биологии и экологии почти ничего не добавило к тому, что сообщил о развитии этих грибов де Бари. И сейчас рисунки и описания всего цикла развития цистопуса и пероноспоры, всех фаз роста и плодоношения, точность методики экспериментального воспроизведения инфекции остаются непревзойденным образцом глубокого научного исследования.
В следующей части работы де Бари продемонстрировал правильность своего тезиса об отсутствии спонтанного зарождения грибов в больном растении на примере ржавчинников. Он проследил развитие ржавчинного гриба — ржавчины фасоли — уромицеса (Uromyces appendi- culatus) от споры до споры, или, иначе говоря, весь онтогенетический цикл. То же самое он сделал для двух других ржавчинников — пукцинии трагопогонис (Puccinia tra- gopogonis) и пукцинии херофили (Puccinia chaerophyl- li). Де Бари удалось выявить пять последовательно сменяющих друг друга форм спороношения — пикниды, эцидии, уредо-, телейтоспороношения * и споридии (базидии). Это была грандиозная работа, успех которой был обусловлен использованием метода экспериментального заражения, разработанного де Бари. В природных условиях пикниды и эцидии появляются весной, уредоспороношения — летом, телейтоспороношения — зимой. Общепринятое на основании опытов Тюляна деление ржавчинников на две группы — с эцидиями и с уредоспороношениями — оказалось ошибочным. Один и тот же ржавчинный гриб мог обладать всеми формами спороношений. И де Бари это доказал безупречно. Но он продолжал экспериментировать, исследуя один за другим ржавчинные грибы. Оказалось, что наряду с сильно плеоморфными, дающими все пять форм спороношений, есть и более простые, не проходящие полного цикла. Так, описанный им эндофиллум
* Телейтоспороношение — спороношение, образуемое двуядерны- ми клетками, в которых происходит образование телейтоспор. В последних ядра сливаются и идет прорастание в базидию (старое название — споридия).


(Endophyllum) обладал только эцидиями, из спор которых сразу образовывался промицелл, или фрагмобази- дия*. Другие виды спороношений отсутствовали. У пукцинии дианти (Puccinia dianthi) наблюдались только те- лейтоспоры и споридии (базидиоспоры), ни эцидио-, ни уредоспор не образовывалось. Эти три типа ржавчинных грибов были названы де Бари неполными. Процесс смены спороношений был прослежен еще у 19 видов ржавчинников. Де Бари считал возможной смену телейтоспор споридиями, а затем эцидиоспорами у мелампсоры (Melamp- sora), колеоспориума (Coleosporium) и ксенодохуса (Xenodochus), но экспериментально не доказал это.
Изучение ржавчинных грибов явилось дальнейшей разработкой учения о плеоморфизме грибов. Позднее де Бари писал: «‘Существуют два метода доказательства плеоморфизма грибов. Первый, предпочтительно применявшийся Тюляном, заключается в точном анатомическом исследовании готового гриба... Второй, многократно применявшийся мною, заключается в тщательно проводимом опыте высевания с целью проследить при соответствующих условиях продукты развития разных форм спор во всех стадиях» [48]. В этом описании де Бари из-за почтения к Тюляну, а возможно, и из скромности не подчеркнуто, что введенный им новый метод был несравненно лучше и открывал значительно большие возможности. Именно он помог раскрыть сложные циклы бесполого и полового размножения ржавчинных и перо- носпоровых грибов и доказать факт их проникновения извне в растение-хозяина. Использование онтРгенетиче- ского метода позволило де Бари неопровержимо доказать, что размножению гриба-паразита в растении-хозяине всегда предшествует инфекция, что никакого самопроизвольного зарождения не происходит.
Работа де Бари «О развитии некоторых грибов-паразитов», представленная на соискание премии, объявленной Парижской академией, исключительна по своему содержанию, по смелому решению ряда вопросов, по удивительно строго продуманной постановке эксперимента. Она явилась началом новой эпохи и в учении о гри¬
* Фрагмобазидия— базидия со сложным развитием (старое название — промицелл). Разделена перегородками на четыре клетки с гаплоидными ядрами.
93


бах — микологии, и в учении о болезнях растений — фитопатологии. «Даже и для современной микологии она была бы первоклассным исследованием и дала бы автору громкое имя, а на уровне первых еще робких шагов ее нового направления она казалась чем-то совершенно исключительным»,— пишет Л. И. Курсанов.
Де Бари дал в работе на редкость яркий, сжатый очерк современного состояния учения о грибах вообще и паразитных в частности. Он показал, как много сделано в области изучения морфологии грибов и их репродуктивных органов и как мало — для выяснения вопроса о первичных стадиях развития грибов и путях проникновения их в ткани растения-хозяина. Он считал этот пробел естественным результатом господства теории самопроизвольного зарождения, которую принимали даже крупнейшие ботаники того времени, и путем эксперимента, а не умозрительных аналогий с другими областями ботаники, доказал несостоятельность этой теории. Де Бари получил за свою работу только часть премии и почетный отзыв, большая же часть ее присуждена была Пастеру.
Сообщая об этом де Бари, Тюлян писал ему от имени ряда выдающихся ученых и от себя лично, что единственным поводом для предпочтения работы Пастера было то, что она больше отвечала теме на соискание премии, и только этим объяснялось решение академии.
Действительно, работа де Бари далеко выходила за рамки поставленного академией вопроса. Однако для исчерпывающего ответа на последний требовалось выяснение как возможности самопроизвольного зарождения в мертвой среде, так и в среде живой — в условиях существования в другом организме. Пастер решил только первую сторону вопроса. Таким образом, в разработке этой принципиально важной общебиологической проблемы труд де Бари должен быть поставлен рядом с общеизвестными работами Пастера.
После работы де Бари споры о происхождении грибов-паразитов приумолкли. Но выпады против работ Пастера стали даже более острыми. Жоли и Мюссе потребовали от академии организации новой комиссии. Эта комиссия назначила постановку опытов обеими спорящими сторонами в ее присутствии. Шел март, было еще холодно, и Пуше, Жоли и Мюссе потребовали отсрочки, боясь, что при низкой температуре настои не прорастут.
94


Дважды назначали комиссию, и дважды противники Пастера отклоняли предложение. Пастер же с триумфом провел свои опыты в академии.
На одной из лекций в Сорбонне перед громадной аудиторией, состоявшей из ученых, литераторов, духовных лиц и студентов, Пастер, желая сделать видимой пыль, покрывающую поверхность ртути, попросил потушить огни в зале и в темноте пропустил узкий боковой пучок света. Все присутствующие увидели несчетное количество мельчайших пылинок, крутящихся в полосе света и постепенно оседающих на ртуть. «Сколько пыли попало в эту ртуть с тех пор, как она вышла из своего рудника!— воскликнул Пастер.— Невозможно коснуться этой ртути, положить в нее руку, склянку — и не внести внутрь чашки пылинок, находящихся на поверхности. Вы сейчас увидите, как это происходит» [Цит. по .147]. В полной темноте Пастер бросил луч света на запыленную поверхность ртути и опустил в нее стеклянную палочку. Пылинки проникли в пространство между палочкой и ртутью. D’un raisonnement d’arithmétique (полнейшая наглядность) помогла ему убедить аудиторию в ошибочности опытов его противников.
Де Бари в своих «Лекциях о бактериях» подводит итоги дискуссии по проблеме самопроизвольного зарождения:
«От этого воззрения никогда не отказывались по следующим двум причинам. Во-первых, потому, что от мнения, однажды высказанного, а тем более печатно, никогда не отрешаются вполне, каким бы оно само по себе ни было; а во-вторых, по той более основательной причине, в силу которой следует допустить, что как бы то ни было, но организмы во всяком случае должны же были когда-либо произойти не из зародышей, без посредства родичей; нужно допустить, что такая возможность существует во всякое время. И доказательство, как и где это происходит, заключало бы в себе величайший интерес» [105]. «Нет ни одного факта,— указывает де Бари,— который бы в настоящее время делал необходимым допустить зарождение без родителей. Напротив, принятию этого мнения препятствует то, что, как доказано, многие грибы, возникающие будто бы самопроизвольно, обусловливают своим развитием специфический процесс разложения... и потому ппедставляют собой причину того явления, про¬
95


дуктом которого их считали. Все эго ведет к отрицанию самозарождения при известных ныне обстоятельствах и естественном ходе вещей, по крайней мере у грибов. То же самое можно сказать вообще и о других организмах» [48]. «...И, несмотря на это, некоторые все еще придерживаются прежнего учения,— с возмущением говорит де Бари,— и ищут новых доводов в его пользу» [105]. Для примера он приводит теорию Вешана и опыты Виганда в защиту самопроизвольного зарождения.
Интересно, что Виганд для устранения «всякого сомнения насчет самопроизвольного зарождения бактерий в протоплазме клеток» указывает в качестве доказательства на трианею боготензис (Trianea bogotensis), в листьях которой под микроскопом действительно удается видеть образования, не отличимые по виду от бактерий. Де Бари также поставил опыт с этими листьями и показал, что эти образования не что иное, как мелкие кристаллы щавелевокислой извести, легко растворяющиеся в слабом растворе соляной кислоты.
«Этот случай,— пишет де Бари,— поучителен, так как показывает, каким образом предвзятое мнение может подчас привести даже превосходных и толковых наблюдателей к самым нелепым выводам». И резюмирует: «...По фактически имеющимся теперь наблюдениям, даже и мельчайшие организмы возникают не иначе, как из зародышей, происходящих от одинаковых с ними предков. И этого должны мы строго держаться; что же касается того, что возможно, то о нем мы можем только думать и желать все, что угодно» [105].
Пожалуй, эти высказывания де Бари не вредно было бы знать тем, кто уже в наше время пытался выдать желаемое за действительное. Они заставляют вспомнить слова Луи Фабра: «Предвзятая идея — хороший слуга, но плохой господин».


Практики-эмпирики и теоретики-догматики (Немного истории)
Никогда не бойтесь противоречивых фактов, так как в них, в этих противоречиях, заложены зачатки новых открытий.
Клод Бернар
Гипотеза — это величайший рычаг науки... Мы заблудились бы в лабиринте фактов, если бы не искали из него выхода при помощи гипотез, этих истинных нитей Ариадны.
В. Беляев
Работы де Бари о плеоморфизме грибов явились большим шагом вперед. Он изучил много ржавчинных грибов. Но совершенно неожиданно у него получилась осечка с ржавчинником на пшенице, так называемой хлебной (линейной) ржавчиной (Puccinia graminis). Отсюда и пошли дальнейшие его исследования.
Видный ботаник, специалист по грибам, открывший тайны проникновения паразита в тело хозяина, проследивший все стадии его развития в растении, опрокинувший «символ веры» систематиков — несокрушимую стену между эцидио- и уредоспороношениями, блестящий экспериментатор, он не мог прорастить на пшенице споры хлебной ржавчины, которые образовывались зимой,— ба- зидиоспоры (споридии). Это казалось невероятным, сердило, раздражало. Опыт следовал за опытом, но все безрезультатно. Летние споры хлебной ржавчины (уредоспо- ры) легко прорастали в условиях эксперимента, зимние же (споридии) оставались в состоянии покоя. Де Бари ломал голову, как отгадать эту загадку. Ничего подобного раньше никогда не случалось. «Раз споры образуются — они должны прорастать. Надо разрешить это противоречие». И он снова и снова экспериментировал, все более недоумевая, порой приходя в отчаяние. «А если они прорастают не на своем хозяине, а на другом растении»? —
4 Антон де Бари
97


подумал он однажды. Конечно, мысль была еретической. Подобную гипотезу с презрением отвергли бы все современные ему ботаники. Они сказали бы: невероятный, не известный до сих пор случай. Но де Бари недаром получил медицинское образование и не зря был учеником «фантазера» Брауна. Он вспомнил о свином солитере и других глистах, проходящих отдельные стадии развития на разных хозяевах. Разумеется, глисты — это животные организмы, но разве не может происходить то же самое с паразитами и в растительном царстве?
Вот тут-то и пришла ему на ум история с барбарисом, история долгая и сложная.
Стоя перед книжной полкой, де Бари снимал одну за другой книги, изданные в начале XIX, в XVIII, в XVII вв. Вот работа Вильденова 1810 г. Он пишет, что причиной ржавчины злаков могут быть «семена» тех образований, которые часто видны на листьях барбариса и известны иод названием эцидиум берберидис (Aecidium berberi- dis). Уже в 1774 г. в одной из экономических энциклопедий сообщалось, что барбарис «без всякого основания» обвиняют в том, что он вызывает ржавчину на ржи, «из-за чего он изгоняется из живых изгородей землевладельцев». Значит, еще до 1774 г. практики считали барбарис вредным! Далее Вильденов указывал, что в Соединенных Штатах Америки еще до 1788 г. был издан строгий закон, по которому фермеры обязаны были без всяких судебных запросов уничтожать этот кустарник, ще только он встретится. Закон устанавливал, что если кто-нибудь «предоставит убежище барбарису» на своих полях, то сосед вправе уничтожить барбарис и предъявить иск о возмещении потраченного на это труда. «Интересно! — невольно вырвалось у де Бари.— Кто знает, может, Вильденов и прав. Посмотрим, что думает Тревиранус?» Он быстро перелистал труд известного немецкого ботаника и врача, напечатанный в 1803 г. В нем Тревиранус приписывал барбарису какое-то таинственное «динамическое действие» на злаки. В другой работе де Бари нашел «уточнение» этого действия: «Барбарис нечто выдыхает, а это производит холод, который и вызывает ржавчину на хлебах».
Ознакомился де Бари и с примечательным судебным процессом, который происходил в Англии в 1720 г. Некий фермер обвинял своего соседа в том, что тот тайно


прокрался ночью к нему на участок и полил кипятком куст его барбариса. Оправдываясь, обвиняемый сказал, что этот куст вредил его полям, которые страдали от ржавчины, и грозил ему разорением.
О вреде барбариса знали и в XVII в. В 1660 г. руанский парламент во Франции высказался против посадки кустов барбариса вблизи пшеничных и других полей.
Итак, сведения в разных странах о связи ржавчины на хлебах с барбарисом уходили.в далекое прошлое.
Почему же ученые отмахивались от них все эти долгие, долгие годы? Необходимо было детально проанализировать все, что известно в литературе о связи барбариса с ржавчиной хлебов, с пером в руках, а не так, наспех! Де Бари стал тщательно выписывать отдельные разрозненные сведения.
Вот данные по Италии. В 1766 г. поражение пшениц ржавчиной приняло эпидемический характер. Урожаи пшеницы, в особенности в провинции Тоскана, получили ничтожный; там же, где удалось собрать немного зерна, оно оказалось щуплым.
Директор Естественно-исторического музея во Флоренции ботаник Феличе Фонтана, потрясенный бедствиями, которые вызвала ржавчина, принялся за ее изучение. Часами рассматривал он собранные в поле стебли и листья пораженной пшеницы, затем изучал под микроскопом их поперечные разрезы. На только что заболевших растениях видны были ржаво-красные пустулы, позже на стеблях и листьях появлялись черные пузырьки.
Оба эти вида поражений Фонтана исследовал с большой тщательностью. Наблюдения привели его к убеждению, что ржавчина на злаках представляет собой микроскопический грибок, который питается за счет поражаемых им растений, что мельчайшие ржаво-красные пузырьки на стеблях пшеницы не что иное, как семена, точнее, споры этого гриба-паразита. В своей работе «Наблюдения над ржавчиной злаков», появившейся в 1776 г., Фонтана дал подробное описание летних спор (красная ржавчина) и осенних (черная ржавчина).
Как показали его наблюдения в поле, крестьянам, скосившим пшеницу впрозелень, в начале появления ржавчины, удалось получить хоть небольшой урожай, тогда как их соседи, отложившие уборку до нормальных сроков, дочти ничего не собрали. Ученый сделал вывод: най¬
4*
99


ти средства предупреждения массовой гибели злаков от ржавчины можно только на пути внимательного изучения развития гриба и сущности вызываемой им болезни. Для своего времени работа Фонтана представляла несомненный интерес.
В 1799 г. знаменитый английский ботаник-систематик и миколог Христиан Гендрик Персоон отнес указанные ржаво-красные образования гриба к роду уредо с видовым названием — полосчатый уредо (Uredo linearis), а почти черные, резко отличные по форме и окраске образования — к роду пукциния с видовым названием — хлебная, злаковая (Puccinia graminis).
Так ржавчина в то время нашла свое место в систематике грибов.
В XVIII столетии во многих странах Западной Европы было зафиксировано, что пшеница и рожь наиболее сильно поражаются ржавчиной вблизи кустов барбариса. Барбарис в то время являлся модным кустарником. Продвижение его на север и северо-запад было триумфальным. Барбарис рекомендовали употреблять как слабительное и утоляющее жажду, как средство в случаях «воспаления желудка или печенки». По мнению арабских врачей, он был универсальным лекарственным растением.
В Германии Кернер в книге «Флора Штутгарта», изданной в 1786 г., писал, что сок из ягод барбариса лучше и здоровее сока лимона. Он указывал, что барбарис «можно использовать вместо лимона в кушаньях и напитках». Получать сок барбариса Кернер рекомендовал путем раздавливания ягод и выжимания через кусок льняного полотна. В своей книге он горячо пропагандировал широкое использование кустарника в Германии. В Христиании * помощник аптекаря Е. Д. Шульц был награжден в 1786 г. двумя серебряными медалями за сбор барбариса, выжимание и продажу сока. Аптекарь И. К. Мюлгертц получил серебряную медаль за подробные расчеты выгод от барбариса и за описание способа выжимания сока из ягод. В Стокгольме в 1794 т. Анка- нерона рекомендовал ягоды барбариса в качестве замены лимона, а сок из них — для составления «лечебного английского напитка», или пунша.
* Христиания — название (с 1626 по 1925 г.) г. Осло, столицы Норвегии.
100


Во Франции из ягод барбариса готовили мармелад. В ряде мест с корней снимали кору и использовали как желтую краску для сафьяна и шерсти; сок из ягод шел на приготовление чернил, из листьев делали салат, древесину употребляли для токарных и столярных работ и производства сапожных гвоздей. Почти незаменимым оказался барбарис как кустарник для живых изгородей.
Слава о барбарисе дошла и до Дании. Любознательный, преисполненный жажды знаний сельский учитель Николай Петер Шоллер из селения Геммель со свойственной ему энергией взялся за разведение барбариса, этого ценнейшего, по общему мнению, кустарника. Он сажал его у себя, убеждал своих односельчан разводить барбарис, красноречиво рассказывая о многообразных способах его использования. Шоллер пропагандировал растение и словом и делом; в 1807 г. он выжал 60 кг барбарисового сока и смог продать до 8000 кустов барбариса. Примеру Шоллера последовали многие.
Но в том же 1807 г. местный пробст * Гейберг сообщил Шоллеру, что тщательные наблюдения убедили его во вредном влиянии барбариса на рожь. Гейберг утверждал, что под влиянием цветочной пыльцы с барбариса на ржи появляется ржавчина. Гейберг был уважаемым всеми человеком, не любившим бросать слова на ветер. К его мнению прислушивались. Необходимо было реабилитировать барбарис.
Шоллер решил для этого поставить ряд опытов с ржавчиной на ржи, посеянной вблизи кустов барбариса. Он был уверен, что Гейберг не прав, что дело не в барбарисе. Однако наблюдения и первые опыты привели его к убеждению, что между барбарисом и заболеванием действительно есть какая-то непонятная связь. Не соглашаясь с выводами Гейберга о роли цветочной пыльцы, Шоллер долго и упорно думал о том, в чем же сущность этой странной связи. Но догадаться не мог.
Решение вопроса пришло неожиданно. Однажды он обратил внимание на ржавые пятна на листьях барбариса. Они были подобны тем, какие обнаруживаются на ржи. Шоллер не изучал систематику грибов. Он не знал, что ржавчинный гриб на барбарисе отнесен уче- ными-ботаниками к роду эцидиума, а ржавчина на зла-
* Пробст — старший пастор в лютеранской церкви.
101


ках — к уредо и пукцинии. Не слышал он и о том, что неизменяемость не только родов, но и видов для ботаников непреложный закон — догма, из которой они исходят в познании живого мира. А там, где речь идет о догме, фантазия обычно замораживается. Ум Шоллера был свободен от заблуждений науки своего времени. Он предположил, что ржавчина с барбариса может распространяться на рожь. «Но если это так,— думал Шоллер,— то можно заразить злак, приведя его в соприкосновение с барбарисом».
Убеждение в «виновности» барбариса укрепилось в нем после специального опыта с искусственным заражением. Он поставил его с целью еще раз проверить влияние барбариса на рожь. Сорвав на рассвете листья барбариса, пораженные ржавчиной, Шоллер обернул нижней их стороной стебли ржи, на которых еще поблескивали капельки росы. Рожь росла на участке, отдаленном от кустов барбариса. Через пять дней все эти стебли оказались покрытыми ржавыми пятнами, тогда как на всем остальном поле к этому моменту не было ни одного растения, пораженного ржавчиной.
Будучи критически мыслящим наблюдателем, Шоллер захотел вполне увериться в своей правоте и не успокоился на этом опыте. Его мучил вопрос — как же объяснить массовое поражение и даже гибель ржи от ржавчины там, где нет барбариса? Лишь летом 1812 г. он нашел ответ на этот недоуменный вопрос.
«С помощью ветра ржавчина с барбариса переносится на относительно небольшие расстояния на злаки, — писал Шоллер,— с последних ветром же — на более далекие расстояния». Придя к этому заключению, он уже перестал сомневаться, что виновником ржавчины на хлебных полях является барбарис. С той же энергией и увлечением, с каким Шоллер насаждал барбарис и пропагандировал его полезные качества, он отдался теперь борьбе за его уничтожение. В 1812 г. Шоллер направил письмо в редакцию журнала, в котором предлагал разослать анкеты сельским хозяевам, чтобы они поделились своими наблюдениями над влиянием барбариса на рожь, а в 1813 г. снова приступил к опытам. Он сажал барбарис рядом с рожью и наблюдал за степенью ее поражения на опытных участках. Чтобы заинтересовать результатами своих доследований широкие круги сельских
№


хозяев, Шоллер найисал в газету статью «О вредном влиянии барбариса на рожь». В ней он подробно развивал свои мысли и приглашал желающих посмотреть опыты и убедиться в правильности его выводов. К этому моменту Шоллер выкорчевал уже весь свой барбарис.
Прошло несколько дней, и в той же газете появилась статья коммерции советника Томмесена из Гаммеля. Томмесен с усердием, достойным лучшего применения, высмеивал выводы Шоллера и брал под защиту «ни в чем не повинный барбарис». Вопрос затрагивал интересы крупных помещиков, обладавших большими плантациями барбариса. Огромные помещичьи усадьбы и поля были огорожены живой изгородью из барбариса. Необходимо было получить компетентное мнение. И вот на защиту барбариса встал профессор Горнеман, преподаватель ботаники в университете в Копенгагене.
В большой серьезной статье он подверг резкой критике доводы Шоллера и его единомышленников. На основании своих личных опытов, давших отрицательные результаты, он с авторитетом представителя «истинной», «непогрешимой» науки напоминал о том, что ржавчина на барбарисе и на злаках отнесена ботаниками к совершенно отличным родам, что наука не знает случая, чтобы один род растения превращался в другой. Горнеман с большой долей яда указывал, что противное могут утверждать только некомпетентные в этом вопросе люди. Предположение о превращении ржавчины барбариса в ржавчину на злаках, по его мнению, было столь же парадоксально, как если бы кто утверждал, что он «срывал фиги с чертополоха». Статья была написана в строго научном стиле. Для большей «объективности» фамилия Шоллера в этой статье не упоминалась. Заканчивалась она рекомендацией продолжать наблюдения и изучение вопроса и поэтому произвела впечатление большой доказательности и убедительности. «Компетентная» наука торжествовала победу над экспериментами какого-то сельского учителя. Все склонились к мнению ученого-ботаника.
После этого серьезные люди уже не решались выступать за уничтожение барбариса. Лишь много лет спустя анализ деталей опыта Горнемана выявил две существенные погрешности: во-первых, время для его постановки было выбрано неудачно и, во-вторых, споры ржавчины с
103


барбариса вносились Горнеманом под кожицу стеблей ржи, что заранее обрекало весь опыт на неудачу.
Не понимал тогда этого учитель Шоллер, неискушенный в методике научных опытов. Глубоко убежденный в своей правоте, подбадриваемый неучеными, порой даже неграмотными односельчанами, уничтожавшими по его примеру барбарис на своих небольших участках, он не склонен был сдаваться и продолжал экспериментировать. Из разных мест поступали к Шоллеру сведения о гибели ржи от заболевания ржавчиной и о ее связи с барбарисом. В округе Рандерс, где свирепствовала ржавчина, крестьяне вооружились топорами и пошли в поле уничтожать барбарис. Такие случаи не были единичными.
В 1817 г. Шоллер шлет в Королевское общество сельского хозяйства в Копенгагене статью, в которой пишет, что, следуя призыву Горнемана, он в 1816 г. поставил следующий опыт: «Рано утром 28 июня 1816 г. вынес в поле сосуд с барбарисом, листья которого были покрыты пятнами ржавчины, и обсыпал еще мокрые от росы стебли ржи ржавчинной пылью с листьев барбариса, так что ее можно было видеть на стеблях невооруженным глазом. Стебли он привязал к воткнутой тут же палке. Через пять дней стебли оказались покрытыми ржавчиной, пятна которой Шоллер не мог найти на остальной части поля.
Шоллер был первым, который правильно поставил опыт по переносу ржавчины с барбариса на злак. Однако ученая комиссия, рассмотрев данные Шоллера, категорически отвергла их. Летом 1817 г. через газету Шоллер приглашал всех прибыть к нему для осмотра опыта: небольшие кусты барбариса среди ржи вызвали ее массовое поражение. Но все помнили непреложные выводы профессора Горнемана, и письмо сельского учителя не нашло отклика.
Проходили годы. Частые повреждения ржавчиной хлебных полей и обусловленные этим неурожаи заставили многих серьезнее призадуматься над причинами болезни. В конце 20-х годов Королевское общество сельского хозяйства опубликовало призыв уделить внимание ржавчине и поделиться своими наблюдениями и опытами.
В ответ на этот призыв Шоллер, не обескураженный непризнанием его выводов, снова пишет статью о ржавчине барбариса и злаков, где представляет обществу дан¬
104


ные за ряд лет об урожае ржи в его родном селе Гам- меле. Но был еще жив его самый боевой противник, теперь уже инспектор сельского хозяйства Томмесен. В 1832 г. (год сухой, не ржавчинный) Томмесен прислал Королевскому обществу официальное предложение посетить его имение. На него откликнулись, и 1 августа 1832 г. у Томмесена собрались 22 официальных представителя общества, в основном крупные помещики, которые, так же как и Томмесен, широко использовали барбарис и были заинтересованы в его реабилитации.
После осмотра полей они сошлись на том, что «нет никаких оснований приписывать соседству барбариса вредное влияние». «То, что удалось видеть,— писали они,— противоречит необоснованным обвинениям барбариса». В резолюции комиссии, созданной Королевским обществом, говорилось, что «ржавчина обусловливается отчасти облаками, от которых осаждается мокрота на стеблях ржи, отчасти почвенными условиями и временем посева». Так, ближняя цель и непосредственная вьь года растоптали истину, которую подсказывал опыт непредубежденного человека.
В 1839 г. на следующий день после смерти Томмесена, этого ярого защитника барбариса, толпы вооруженных лопатами и топорами крестьян потянулись к его усадьбе, и к вечеру все кусты барбариса лежали выкорчеванными. Возвращались они домой с ликованием. Это был их ответ, продиктованный вдумчивым наблюдением, позволившим связать бедствия от ржавчины с барбарисом. А тем временем профессор А. Эрстед из университета в Копенгагене писал, что надо считать оконченным так долго длившийся спор по вопросу о барбарисе и ржавчине на ржи, «и притом в пользу невинности барбариса». Он выражал надежду, что в будущем этот красивый и полезный куст сможет остаться пощаженным от тех преследований, которым он подвергался так несправедливо в течение больше чем столетия.
В Германии вопрос о барбарисе приобрел особую остроту в начале XIX в. Де Бари просмотрел статью от 30 июня 1818 г. «О вредном влиянии барбариса», опубликованную в одном из немецких сельскохозяйственных журналов. Ее написал немецкий сельский хозяин С. О. Боннингаузен. «Чтобы по возможности разъяснить эти сомнения,— писал автор,— и сущность вопроса так
105


представить, чтобы на него можно было ответить определенно «да» или «нет», я в прошлом году принес в свой сад несколько кустов барбариса и посеял возле них немного пшеницы, ржи, ячменя, овса, бобов, клевера и репы. В первый год я предался спокойному наблюдению, чтобы получить некоторые представления по этому вопросу и ознакомиться с природой барбариса в период его вегетации. При этом оказалось:
1. Пшеница, рожь, ячмень пострадали от близости барбариса и покрылись пятнами ржавчины. При этом ржавчина замечена и на ряде диких трав.
2. Ржавчина на хлебах появилась только после того, как открылись и начали пылить пустулы ржавчины на барбарисе.
3. Наибольшее количество пятен ржавчины на хлебах — в направлении ветра от барбариса на злаки.
4. Ни один из кустов барбариса не цвел и значит никакое испарение из цветков не могло вызвать ржавчину на хлебах» [145].
Он подробно описал погодные и другие условия и закончил свое сообщение так: «Чтобы решить вопрос, является ли ржавчинная пыль с барбариса, который в этом году не цвел, или его испарения причиной ржавчинных пятен на хлебах,— я сотрясал листья, собирал высыпавшуюся из пятен на листьях пыль и в течение нескольких дней подряд наносил ее на пару кустов ржи, вблизи которой не было барбариса. И теперь моя уверенность в правильности моих предположений нашла подтверждение. Через пять-шесть дней я нашел заранее отмеченные подопытные растения покрытыми ржавчиной, совершенно отсутствовавшей крутом. И хотя опыт казался мне решающим, я все-таки повторил его в другом месте и получил те же результаты. После этого не приходится уже сомневаться в том, что действительно грибок на барбарисе оказывает вредное влияние на наши злаки, когда высыпающаяся при созревании из пятен ржавчинная пыль переносится ветром на стебли злаков и там превращается в ржавчину злаков». Далее Боннингаузен исследовал, действует ли вновь появившаяся на злаках ржавчина на здоровые стебли так, как действовала на них ржавчина с барбариса. Это могло бы объяснить появление ржавчины на злаках на далеком расстоянии от барбариса. Для этого он собрал ржавчинную пыль с заразив¬
106


шихся стеблей злаков и ею обсыпал стебли ржи вдалеке от этого места. Через девять дней на них появились пятна, подобные тем, с которых была взята ржавчинная пыль. Таким образом, в опытах Боннингау- зена подтвердились мысли, к которым пришел уже раньше наш знакомый Шоллер.
Снова уходили годы, снова то в одной, то в другой стране вспыхивали эпифитотии * ржавчины, снова разгорались споры о вредности или непричастности барбариса между «некомпетентными», по выражению Горнемана, практиками — этими неисправимыми эмпириками — и высоко авторитетными представителями науки. И спор этот был тем более ожесточенным, что за ним стояли не только утилитарные цели, но и принципиальные вопросы теории.
Не в текущей печати, а в большой серьезной трехтомной работе высказался об этом и крупный швейцарский ботаник Огюстен Пирам Декандоль-старший — блестящий представитель плеяды натуралистов XVIII — начала XIX в.
В третьем томе своего классического сочинения «Физиология растений» в разделе «Влияние, которое оказывают одни растения на другие благодаря своей близости», перечисляя роль псевдопаразитов, затенения и ряда других факторов, он уделил пару страниц и вопросу о «влиянии барбариса на пшеницу».
Вот что он писал:
«Среди специфических влияний, которые некоторые растения оказывают на других, одно из наиболее спорных и наиболее странных — то, которое барбарис оказывает на пшеницу. Сельские хозяева многих стран Европы (в Англии, Нормандии, Дании, Швейцарии и т. д.) уверяют, что пшеница, растущая вблизи куста барбариса, не производит зерна. Но они не вполне согласны между собой в отношении состояния этих пшениц: одни говорят, что они покрываются ржавчиной, другие — что они болеют головней, а третьи приписывают это влиянию болезни, происходящей от действия ветров. Все, допускающие, что от барбариса исходит вредное влияние, считают, что оно простирается на 100—200 ярдов. Все уверяют, что это влияние становится заметным только к моменту его цве¬
* Эпифитотии — массовые заболевания растений.
107


тения. Все согласны с тем, что это влияние не проявляется на эспарцете, гречихе» [146].
Декандолю казалось более правдоподобным, что какие- то «испарения» цветов барбариса, распространяемые ветром, достигая пшеницы, могут повредить ее цветению. «Может быть,— замечал он,— пыльца барбариса, попадая на рыльца цветущей пшеницы, выделяет на них что-то нарушающее их отправления...»
Декандоль только рассуждал, сопоставляя разные высказывания о возможной роли барбариса, но не ставил опытов. Он не мог сослаться ни на один эксперимент, подтверждающий наличие каких-либо «испарений» от барбариса, как не мог привести ни одного опыта, опровергающего выводы сельского учителя Шоллера в Дании или Боннингаузена в Германии. И все же, подытоживая данные о влиянии барбариса, он писал: «Крестьяне думают, что пылинки ржавчины барбариса, падая на пшеницу, вызывают на ней ржавчину. Но Горнеман и другие уже опровергли это мнение... и мы остаемся в убеждении, что если барбарис и влияет как-то, то только своей тенью, как любой куст». Так Декандоль отмахнулся от векового опыта крестьян.
В то время столь сильно было господство умозрительного направления в естествознании, что любая «игра фантазии» или установившаяся догма легко противопоставлялись даже наглядному эксперименту. В 1841 г. доктор философии, медицины и хирургии Берлинского университета Ф. Мейен с негодованием писал в своей работе: «Некоторые доходят даже до того, что допускают, что ржавчина на злаках происходит от так часто встречающегося гриба на барбарисе... Но если основательно в этом разобраться, нет ни малейшей вероятности в допущении этого». Он подкреплял свои рассуждения неопровержимыми доводами: «Ржавчина на барбарисе из рода эцидид, а ржавчинный гриб на пшеницах из рода уредо, поэтому о какой-либо связи между этими грибами не может быть речи» [152]. Теоретики-догматики отбрасывали выводы практиков-эмпириков, сделанные на основе наблюдений и опытов.
А годы шли: то там, то здесь вспыхивали эпифито- тии ржавчины, и тысячи обездоленных крестьян, обвиняя во всем барбарис, искали правду. Топор и лопату в борьбе с ним некоторые решили заменить поисками справед-
108


яивости в суде. В 1864 г. в газете появляется подробный отчет о посвященном барбарису знаменитом судебном заседании в Рагнитском окружном суде.
В помещение окружного суда в городе Рагните с раннего утра стали стекаться крестьяне, приехавшие из деревень, расположенных за 24—30 км от города. Судебный зал был переполнен. За несколько минут до начала в зал вошел всеми уважаемый директор земледельческого училища О. Зеттегаст, а за ним помещики и управляющий одним из лучших в округе имений. Все они заняли скамью для экспертов и свидетелей. В зале уже находились истец и ответчик — владелец древесной школы. Суть дела, которое должно было разбираться в этом зале и которое вызвало такой необычный интерес у присутствующих, была такова:
Близ города Рагнита имелись большие древесно-кустарниковые школы. Владелец окружил их живой изгородью из барбариса. Эта живая изгородь и дорога за нею сажени в две шириной образовывали границу между древесной школой и пашней, принадлежавшей другому хозяину. Через год после посадки барбариса пашня была засеяна рожью. Весной рожь развивалась хорошо, как и нужно было ожидать, так как почва была плодородной, но перед цветением на стеблях начала появляться ржавчина и причинила такой вред, что лишь редкие колосья налились, да и в тех образовалось зерно тощее, которое едва стоило вымолота. Солома годна была только на подстилку. Поскольку до этого года ржавчина на хлебах в окрестностях Рагнита вовсе не появлялась, и вообще ранее опустошение полей от ржавчины здесь было неизвестно, сложилось общее мнение, что ржавчина на хлебе произошла от близости барбарисовой изгороди.
Заседание окружного суда открылось ровно в назначенный час. Свидетелей привели к присяге. Слово взял истец. Он подробно изложил существо дела: убедившись еще до 1862 г. во вреде барбариса, он решился посеять рожь на своем участке только после того, как владелец древесной школы поручился ему, что он срубит у себя всю живую изгородь. Но тот обещание не сдержал. Весной 1862 г. рожь взошла очень хорошо, пока не начала колоситься. Тогда-то и появилась на ней ржавчина. Вследствие июньских дождей она распространилась весьма быстро и так опустошила ниву, что ни одно зерно не
109


развилось вполне. Истец подчеркнул это. Рожь повалилась от ветра и дождя, и нива выглядела, как выбитая градом.
Истец просил суд обратить внимание на такую деталь: в одном углу нивы, против которого не было изгороди (там на дороге стоял сарай), ржавчина показалась позднее. Правда, потом и этот угол поля подвергся общему опустошению. Он считал, что владельца питомника следует признать виновным в понесенных убытках и заставить возместить их.
Председатель суда предоставил слово ответчику, который подтвердил, что он действительно обещал срубить изгородь, но только в том случае, если сосед согласится выкорчевать корни и развести новую изгородь из другого кустарника.
Для правильного решения дела председатель суда просил высказаться директора земледельческого училища Зеттегаста, подчеркнув, что тот приглашен как человек, наиболее авторитетный в округе по вопросам сельского хозяйства. Присутствующие насторожились, шеи вытянулись, в зале воцарилась необычайная тишина. Директор училища Зеттегаст дал по делу подробное показание. «Это не единственный случай, доказывающий влияние барбариса на образование ржавчины в здешней местности,— сказал он.— Поскольку окончательное разрешение стоящих в связи с этим вопросов имеет чрезвычайную важность, то я излагаю здесь еще несколько опытов, предпринятых мною для разъяснения этого вопроса».
В 1855 г. подле нового дома в его поместье был разведен сад. Он отделялся от поля рвом шириной в сажень с лишком и грядой разных кустарников. Между прочим тут было и 12 барбарисовых кустов. Один большой куст рос у самого рва. Через год после заложения этой плантации в соседнем поле была посеяна рожь, на ней появилась ржавчина и уничтожила большую часть посева. «Спешу присовокупить,— сказал он,— что в означенной местности никогда не слыхали об этой болезни». Сначала никто не догадывался, что она происходит,от барбарисовых кустов. Случайно взглянув на поле с чердака, Зеттегаст заметил границы распространения болезни по бледному цвету растений. Она распространялась в виде веера, основание которого исходило из сада. Это наблюдение «с птичьего полета» впоследствии,
110


при более точном исследовании поля, вполне подтвердилось. На стороне сада хлеб на расстоянии трех сажен был совершенно истреблен; дальше ржавчина действовала в поле слабее, но еще в 300 шагах попадалась на стеблях. Хотя он до тех пор и не думал о вредном влиянии барбариса на рожь, но такой факт невольно обратил на себя внимание. Многие сельские хозяева, которым он показывал заболевшую рожь, разделяли его мнение, что барбарис распространяет заразу. «Так как мнение это не раз уже было заявляемо в ученой литературе и всегда возбуждало полемику,— продолжал свидетель, — то я и решил устранить представлявшиеся сомнения прямыми опытами».
В следующем же году он окружил несколько отдельно стоявших барбарисовых кустов кольцевыми посевами яровой ржи, ячменя и овса. Когда они начали колоситься, на всех них появилась ржавчина, вследствие чего и не завязался плод. В том же году был произведен еще и другой опыт. Большой кустовидный экземпляр ржи пересадили с глыбой земли в сосуд, поставленный вблизи барбарисового куста. Рожь сначала продолжала хорошо развиваться, но вскоре на листовых влагалищах, а затем и на чешуях колоса появилась ржавчина и под конец повредила растению так, что и здесь не последовало завязи плода.
Свидетель вспомнил еще одно происшествие, которое подтверждало результаты приведенных опытов. На сельскохозяйственном съезде он показывал пораженный ржавчиной куст ржи, и при этом присутствующие рассматривали в микроскоп образования ржавчины на барбарисе. В это время в собрание вошел один из членов общества с пучком больных стеблей. По окончании рассказа, посмотрев под микроскопом препараты Зеттегаста, вновь прибывший член общества объявил, что до сих пор не понимал причины появления болезни на своем жестоко пострадавшем ржаном поле и принес больные стебельки с целью испросить у сочленов объяснения. Цосле слышанного же вопрос этот перестал казаться ему сомнительным, так как поле его граничит с садом, который год тому назад был обнесен новой живой изгородью из барбариса. Во всех других клиньях, где высеяна не одна сотня четвериков, растения оставались совершенно здоровыми.
Ш


Основываясь на приведенных выше фактах, Зеттегаст пришел к выводу, что барбарис из близкой к полю изгороди вызывая ржавчину на хлебе, и решился доказать свое предположение, что бы ни говорили против того ученые. «В этом убеждении,— указал он,— меня укрепляет, наконец, следующий опыт, произведенный мною в прошлом году». В четыре больших цветочных горшка были пересажены с поля по хорошему кусту ржи, в каждом по 6—8 стебельков. Два горшка были поставлены вблизи двух отдаленных друг от друга барбарисовых кустов, еще два горшка поставлены таким же образом вблизи кустарников других пород, на расстоянии от барбариса в 10 и 15 сажен, причем так, чтобы ветер не мог перенести на них что-либо с барбарисовых кустов. Опыт начат был 8 июня. Рожь вполне развилась, нужно было через несколько дней ждать цветения. Барбарис был в полном цвету, на листьях заметны были отдельные ржавые грибки, отчасти уже со спелыми семенами, и казалось, что в этом году они образовали меньше ржавчины, чем обыкновенно. Несмотря на самые старательные поиски, в окружных полях не найдено было ни одного ржавчинного пятна. 15 июня не было заметно никакой разницы на пробных растениях. 14 и 15 июня прошла слабая гроза и дождь; 16-го одновременно на ржи в обоих горшках, стоявших вблизи барбарисовых кустов, в листовых влагалищах показалась ржавчина, становившаяся с каждым днем все более и более обильной и уже через три дня покрывшая все колосья. Развитие ржавчины шло вперед с неимоверною быстротой, так что 25 июня стебли наклонились к земле и не последовало завязи плода, между тем как в других двух горшках рожь произвела вполне развившееся зрелое семя. «Все эти наблюдения и опыты,— закончил свою речь свидетель,— привели меня к непоколебимому убеждению в том, что близость барбариса вызывает ржавчину на зерновых хлебах».
Спокойная, уверенная, убедительная в своей простоте речь авторитетного руководителя земледельческого училища не могла не произвести впечатления на суд.
Затем слово предоставлено было еще трем свидетелям. Первый свидетель показал, что в его поместье есть сад, обнесенный живой изгородью из боярышника, вышиной около 10 футов. В этом же саду, шагах в десяти
112


от изгороди он несколько лет назад посадил ряд барбарисовых кустов и стал замечать, что на граничащем с садом поле именно в том месте, где рос барбарис, рожь не наливала зерна. Точно так же и в другом его поместье, где местами по оврагу произрастал барбарис, рожь поблизости также не дала урожая. После вырубки в саду барбарисовых кустов рожь стала развиваться вполне нормально. «Из этого видно,— закончил свою речь свидетель, — что препятствие к образованию зерен заключалось в близости барбарисовых кустов. Научным образом вопрос этот мною, впрочем, не исследован».
По словам второго свидетеля, старый практик-агроном говорил ему, что барбарис вредно влияет и даже совершенно «убивает» растущую вблизи него рожь. В 1825 г. он сам имел случай убедиться во вредности барбариса. Вокруг его сада тянулась живая изгородь из барбариса, рядом была посеяна рожь. Она сначала росла превосходно и зацвела. Вскоре после цветения на ржи, растущей около изгороди, появились маленькие грибки ржавчины. В результате болезни образование зерна, на протяжении 40 шагов от изгороди замедлилось и уменьшилось, между тем как остальная рожь дала хороший урожай.
«На барбарисе, как я лично убедился, появляется грибок, пыль которого производит так называемую ржавчину и препятствует образованию хлебного зерна,— сказал свидетель.— Научным образом я не могу доказать своего мнения. Изгородь же я впоследствии срубил».
Управляющий имением — третий свидетель — сообщил, что весной 1850 или 1851 г. он обнес вновь устроенное кладбище живой изгородью из барбариса. С тех пор каждый год на соседнем ржаном поле появлялась ржавчина и зерна очень плохо наливались. Долго он не мог себе объяснить причины этой болезни, пока, наконец, не прочел в одной из сельскохозяйственных газет, что грибок, производящий ржавчину на хлебных растениях, первоначально появляется на барбарисе и затем уже переходит на другие растения. Он говорил со многими агрономами, и все они подтвердили вредное влияние барбариса на растущую поблизости рожь, препятствующее полному образованию зерен. Это обстоятельство побудило его вырубить барбарис, и с тех пор на ржи он не замечал ржавчины; напротив того, получал всегда хороший
ИЗ


урожай и утвердился в мнении, что барбарис действительно вреден для растущей вблизи него ржи. Кустарник не только способствует развитию болезни, но, по-видимому, и причиняет ее. «Это мнение мое основывается, впрочем, только на опыте,— сказал он в заключение,— научным же образом доказать его я не в состоянии».
Все это были показания людей, не раз задумывавшихся над ролью барбариса, всячески пытавшихся то наблюдением, то опытом, убедительным в своей наглядности, правильно решить вопрос. Показания были единодушными. Судьи приговорили владельца барбарисовой изгороди к уплате требуемой суммы за истребленный посев, приняв на основании изложенных выше показаний, что барбарис вообще имеет свойство уничтожать или задерживать образование зерна у посеянной вблизи ржи.
Присутствовавшие на суде жители ближайших сел остались весьма довольны решением суда. Но владелец барбарисовой изгороди передал дело в высшую инстанцию. Решение суда было отменено на том основании, что приведенные директором земледельческого училища и остальными свидетелями опыты «не имеют научной основы и что недостаток научной основы не может быть заменен разрозненными опытами».
А «научных основ» не было по той простой причине, что вопрос, столь сильно затрагивавший интересы сотен тысяч мелких сельских хозяев, не вызывал серьезного внимания представителей науки. Все это узнал Антон де Бари, копаясь в книгах и статьях, напечатанных в разное время в разных странах.
«Вопрос этот по существу не только большого практического, но и огромного теоретического значения, он стоит того, чтобы над ним поработать»,— решил де Бари.


Виновен или не виновен барбарис?
Выведите меня, если можете, любезный друг, о барбарисе из сомнения. Все говорят, что будто он вреден хлебам и что посеянные близко такого сада, где много барбариса, претерпевают от него много зла, а иные готовы на том стоять, что он целое поле хлеба испортить может. Правда сие или нет?... Желал бы либо в том, либо в другом удостовериться совершенно и желал бы более для того, что таковое же обвинение претерпевает он и в других государствах. Но ныне в новейших экономических книгах нахожу, что якобы сие обвинение было совсем напрасно и будто бы он хлебам никакого вреда не делает. Куда бы как хорошо, если бы сие вышло наружу, и если бы еще, впрочем, преполезное произрастание и у нас освободилось от такого нарекания.
Андрей Болотов
Де Бари продолжал изо дня в день рыться в книгах на полках университетской библиотеки. В одной из своих ранних работ, находясь под гипнозом догмы о невозможности перехода одного вида в другой, он, приняв без критики и проверки данные Тюляна о наличии двух особых групп ржавчинных грибов, безоговорочно отверг возможную роль в заболевании злаков ржавчинных грибов с барбариса.
Ему и в голову тогда не приходило заняться историей вопроса — столь очевидной казалась ему нелепость утверждений невежественных сельских тружеников. Однако, когда де Бари занялся исследованием ржавчинных грибов не методом анатомического анализа, как у Тюляна, а путем экспериментального заражения растений, он опроверг данные последнего. Оказалось, что эцидии, уредо- и телейтоспороношения принадлежат одному и тому же грибу. Следовательно, разделение ржавчинных грибов на две группы неправильно.
Тюлян, проращивая споры и рассматривая под микроскопом спороношения на определенном мицелии, не мог наблюдать перехода ацидий в уредо- и телейтоспоры по той простой причине, что эцидии образуются на одном
115


мицелии (гаплоидном) *, а уредо- и телейтоспороноше- ния — на другом (диплоидном) **. Де Бари же заражал опытное растение и шаг за шагом мог наблюдать, как из эцидиоспор развивается межклетный мицелий с гаусториями, дающий сначала уредо-, а затем телейтоспоры. Уредоспоры в свою очередь прорастали в такой же новый мицелий с такими же спороношениями. А телейтоспоры вели себя иначе. Они прорастали в промицелий и давали образование споридиям. От споридий вел свое происхождение новый мицелий, который развивал спермогонии и эцидии. Таким образом, круг спороношений одного и того же гриба был замкнут. Он включал все формы, которые когда-то приписывались разным грибам.
Нет, не было у ученых оснований отвергать данные Шоллера, Боннингаузена, Зеттегаста и других только на основании того, что эцидии никогда не переходят в уредо! Они переходят друг в друга, и он это доказал неопровержимо в своей работе 1863 г.
Казалось, все тогда стало на свое место. Но вот эта осечка — невозможность прорастить споридии на злаке.
Наука имеет свои законы развития. Ученый может воспринять определенные идеи только в том случае, если он подготовлен к этому. Научные знания в какой-то мере стесняют свободу мысли, тогда как незнание дает простор фантазии. В этом есть своя диалектика. Де Бари прошел большой путь в своих исследованиях и отличался той свободой мысли, которая позволила ему правильно оценить многочисленные наблюдения практиков о связи ржавчины злаков и барбариса.
Он сравнил полный цикл развития ржавчинного гриба на злаке и на барбарисе. Какое удивительное сходство между спороношениями на барбарисе и спермогониями и эцидиями ржавчинника на злаке. А нет ли генетической связи между эцидиями на барбарисе и уредо на злаке? Это следовало проверить экспериментально. И де Бари приступил к опытам.
Используя базидиоспоры, развившиеся из телейтоспор
* Гаплоидный мицелий — мицелий, в клетках которого ядра содержат непарный (половинный) набор хромосом, образующийся в результате редукционного деления.
** Диплоидный мицелий — мицелий, клетки которого содержат парный набор хромосом, образующийся в результате слияния . клеточных ядер при половом процессе.
116


А. Т. Болотов — один из основоположников русской агрономической науки (1738—1833)
на злаке, ему удалось вызвать ржавчину на барбарисе. Результат оказался удивительно четким и убедительным. Де Бари был удовлетворен.
Итак, решение было найдено: ржавчинник на злаке оказался разнохозяйственным грибом, т. е. грибом, одни стадии развития которого проходили на одном хозяине, а для других требовалось уже иное растение. Без этого цикл развития не замыкался. Этот опыт помог де Бари сделать важный теоретический вывод: гриб может иметь нескольких хозяев. Таким образом он открыл явление разнохозяйственности в растительном мире. Вот как описал ход своих исследований сам де Бари. «Конечно, было бы нецелесообразно думать, что ростки описываемой ржавчины не способны к развитию, но так как дальнейшее развитие их не происходило на растениях, доставляющих среду для произрастания других органов того же гриба, то нетрудно было напасть на догадку, что упомянутые ростки, быть может, проникают в другие роды растений, не принадлежащих к травам. И вот упомянутое выше предубеждение сельских хозяев против
117


а
/
г
а
а
J
г
г
Стадии развития линейной ржавчины на барбарисе и злаке. Рисунки А. де Бари
1 — поперечный разрез листа барбариса; а — нижний слой эпидермиса,
2 — эцидии с эцидиоспорами (обращены к нижнему слою эпидермиса), б — пикниды (спермогонии) с высовывающимися через прорванный верхний слой эпидермиса хохолками спороносных гиф (в), 2 — уредоспороношение на злаке. Видны три уредоспоры и одна телейтоспора (а); 3 — телейтоспо-
роношёние на злаке, а — эпидермис злака, б — телейтоспороношение
барбариса вместе с общепризнанным фактом, что листья барбариса покрываются ржавым грибком в описанной выше форме эцидия, побудили меня посеять споры пукцинии на барбарисовые листья» [42]. Многочисленные опыты посевов такого рода, предпринимавшиеся с соблюдением всевозможных правил предосторожности, привели к следующему вполне согласному результату. Ростки спор пукцинии со злаков проникают в барбарисовые листья, причем они пробадывают верхнюю кожицу и, достиг-
118


нув внутренности листа, разрастаются там. На шестой, в крайнем случае на десятый день после посева на зараженных листьях появляются желтые пятна, а несколько дней спустя в каждом из последних прорываются на нижнюю поверхность листовой пластинки многочисленные оранжево-красные бокальчики эцидия, совершенно тождественные с теми, которые так часто встречаются на свободно растущем барбарисе. «Таким образом, бокальчики на барбарисе представляют собой не что иное, как известные органы пукцинии на злаках,— писал де Бари.— В то время как ржавчинный гриб на горохе, например, образует все свои органы на одном растении, пукцинии для полного развития гриба приходится переселяться с одного питающего растения злака на другое — барбарис. Изумление, с которым некоторые могут принять этот факт,— конечно, нисколько не изменит его достоверности, но оно исчезнет, когда узнают, что весьма многие низшие паразитные организмы, в особенности кишечные черви, не только встречаются в различных формах, сменяющихся одна другой в законной последовательности, но что даже эти различные формы необходимо должны менять своих хозяев, чтобы удовлетворить условиям полного развития» Г142].
Де Бари привел такой пример: пузырчатая глиста, обитающая в мышечной ткани свиней, представляет собой звено в процессе развития обыкновенной человеческой глисты — солитера; чтобы достигнуть дальнейшего своего развития, она обязательно должна из своего первоначального местопребывания переселиться в кишечник человека.
Итак, установлена связь между ржавчиной на злаках и ржавчиной на барбарисе. Установлена неопровержимо, вопреки воззрениям Горнемана, Декандоля, этих общепризнанных, компетентных ботаников, которые не знали о разнохозяйственности паразитов из соседнего животного царства, не смогли снизойти до изучения опытов Шолле- ра и других практиков, не сумели прислушаться к воплю тысяч крестьян о вреде барбариса.
Ну, а как же с опытами Шоллера, Боннингаузена, Зеттегаста по перенесению ржавчины с барбариса на злаки? Пока еще де Бари не смог заразить ни рожь, ни пшеницу грибом с барбариса, но он не сомневался в том, что ему это удастся, если бы даже «и не сущест-
*19


вовало доказывающих это опытов г. Зеттегаста», в которых ржавчина поражала хлеб, посеянный вокруг барбариса. И это действительно удалось ему приблизительно через год, когда он так же неопровержимо доказал, что споры с барбариса заражают злаки, как он доказал в 1864 г., что ржавчина с них заражает барбарис. В 1865 г., уже уверенный в этом, он писал: «Таким обра¬
зом, изложенная история развития линейной ржавчины разъясняет, наконец, вопрос о вреде барбариса, казавшийся неразрешимым в продолжение по крайней мере столетия.
Эта история показывает далее, как права была наука, отвергая как безосновательные мнения, объяснявшие вредное действие барбариса испарениями его или цветочной пылью (вспомните рассуждения Декандоля! — В. П.), но она показывает в то же время, насколько погрешила та же наука, пренебрегая постоянно повторяющимися опытами описанного явления и легкомысленно кассируя мнения, не проверив их предварительно с достаточной основательностью; по крайней мере такой упрек можно сделать ученым работам последнего десятилетия» [42].
Де Бари выступил в работе о ржавчинных грибах не только как талантливый ботаник-исследователь, но и как ученый-гражданин, суровый в оценке своих предшественников и современников.
Де Бари указывает на то, что в ряде статей барбарис именовали «бедным», «невинным», в то время когда ржавчина в массе случаев приводила к ужасающему бедствию населения. Разве это не было ярким свидетельством отрыва науки от жизни?! И не высокомерие ли жрецов науки сделало их такими слепыми? Приговор де Бари был беспощаден. Этот суровый приговор прозвучал так твердо, что ни у кого больше не осталось сомнений во вреде барбариса. Прошли десятилетия, но ни один представитель ученого мира не посмел уже поднять голос в его защиту.
Де Бари не ограничился подтверждением вредоносности барбариса. Извиняясь в своей статье перед читателями в том, что он не мог просмотреть всю старую журнальную литературу по вопросу, «чтобы дать основательное историческое исследование его», он все же считал необходимым привести в ней ряд исторических данных. Позднее де Бари пришел к заключению, что явление
120


а
а.
3
4
4
а
/
Прорастание спор ржавчинного гриба. Рисунки А. де Бари 1 — проросшая телейтоспора с базидиоспорой (а), 2—базидия с базидиоспо- рой (а), 3 — кусочек эпидермиса листа барбариса с прорастающей на нем базидиоспорой (а). Видно прободение стенки эпидермиса; 4 — проросшая
уредоспора
разнохозяйственности присуще и другим грибам, в частности возбудителю рака ели. Но открыть второго хозяина этого гриба де Бари не удалось. Это было сделано спустя 34 года его учеником Эдуардом Фишером, а вслед за ним Тюбефом.
К моменту опубликования статьи де Бари неугомонный сельский учитель Шоллер уже умер. Узнали ли его односельчане, которые уничтожали по его примеру вредный барбарис на своих усадьбах и выкорчевывали его на усадьбах крупных помещиков, что в споре с догма-
121


тиками-учеными окончательная победа осталась за ним? С какой гордостью за своего земляка они могли бы сказать: «Наконец дошли слова и дела нашего энтузиаста Шол- лера до ушей компетентнейшего из компетентных, великого учёного де Бари».
Открытие разнохозяйственности у ржавчинных грибов имело большое практическое значение — началось повсеместное наступление на барбарис. В той самой Дании, где разгорелся спор между сельским учителем Шоллером и помещиком Томмесеном, спор о пользе и вреде барбариса, спустя сто лет в отделе правительственных сообщений было напечатано: «Мы, Христиан IX, король датский... объявляем принятый рейхстагом, с нашего согласия, следующий закон:
§ 1. Кусты барбариса могут находиться только в ботанических садах, связанных с учебными заведениями... нарушение запрещения, указанного в § 1, наказуется штрафом от 5 до 100 крон. Кусты барбариса за счет владельца их должны уничтожаться при содействии властей. Закон вступает в силу с 1 января 1904 года.
Издан в замке Амалиенбург 27 августа 1903 г.»
Спорадические неурожаи под влиянием ржавчины заставили короля датского объявить закон против барбариса, на чем так долго, так горячо и упорно и так тщетно настаивал учитель Шоллер.
Барбарис уничтожали и в Старом и в Новом Свете. Вот отрывок из лекции крупнейшего американского специалиста, прочитанной агрономам в июне 1929 г. в Виннипеге (Канада) на тему «Ржавчина злаков и борьба с нею»: «Только на уничтожение барбариса Соединенные Штаты истратили в последние 11 лет около трех с четвертью миллионов долларов. Мы в состоянии это сделать, если вспомним, что фермеры штатов Миннесота, Северная и Южная Дакота потеряли в 1916 г. от ржавчины до 200 000 000 долларов. Мы должны продолжать тратить энергию, время и деньги на эту работу по искоренению барбариса. На сей день выкорчевано больше 17 580 000 кустов, побегов, поросли, и мы должны продолжать эту работу. Мы должны делать это, если мы хотим спасти для наших фермеров результаты их работы».
Так теоретические исследования Антона де Бари о разнохозяйственности грибов явились базисом для повсеместной борьбы с ржавчиной злаков.
122


Титульный лист «Морфологии и физиологии грибов, лишаев и миксомицетов» А. де Бари
В конце 1864 г. де Бари предложили принять участие в составлении справочника под редакцией Гоф- майстера. Кроме Гофмайстера в нем должны были также принять участие фон Моль, Ирмиш и Прингсгейм. Посоветовавшись предварительно с фон Молем, де Бари дал свое согласие. Предполагалось, что де Бари напишет раздел по морфологии и физиологии грибов, лишаев и миксомицетов, Прингсгейм — по водорослям, Ирвиш — о последовательности прорастания, фон Моль — по сравнительной анатомии вегетативных органов,
123


В 1865 г. де Бари закончил свой раздел «Морфология и физиология грибов, лишаев и миксомицетов». Работа вышла в свет в 1866 г. Она произвела колоссальное впечатление. Это была блестящая сводка данных по всем трем группам организмов, с начала до конца пронизанная духом критицизма. Ни одно существенное положение не осталось без проверки. Литературные данные анализировались с учетом результатов собственных опытов и наблюдений. Казалось почти невероятным, как мог один человек проделать эту грандиозную работу. «Морфология и физиология грибов, лишаев и миксомицетов» явилась утверждением экспериментальной микологии в противовес описательной, господствовавшей до де Бари. Введенный им экспериментальный метод дал учению о грибах твердую научную основу. С де Бари начинается новый период в развитии микологии как научной дисциплины. При описании грибов он обратил особое внимание на их взаимоотношения с другими объектами растительного мира, что до него почти не делалось или во всяком случае не считалось абсолютно обязательным. Де Бари показал важность вскрытия взаимозависимостей и взаимовлияний для правильного представления о жизни грибов, их биологии и физиологии. Наряду с термином «грибы-паразиты» он ввел термин «гриб-сапрофит» — для непаразитирующих представителей грибного мира. Среди паразитов предложил различать облигатные и факультативные формы. Он показал роль паразитизма и привлек к нему внимание исследователей. Учение де Бари о паразитизме грибов, ведущем к болезням растений, явилось толчком для развития фитопатологии — науки о болезнях растений. Связав микологию с фитопатологией, дав последней научный базис, показав роль грибов как причинных факторов заболеваний, де Бари стал «отцом» этой области науки. Влияние книги де Бари трудно переоценить. В ней, как и в подавляющем большинстве его трудов, отразилась одна особенность ученого — он утверждал только то, что твердо доказал, отвечая экспериментом и наблюдением на все возражения, которые могли бы возникнуть у читателя, воспитанного на других воззрениях и фактах, он ясно и четко указывал на те стороны вопроса или проблемы, которые не допускают еще однозначного решения и требуют дальнейшего изучения. Это был классический труд, насыщенный не толь¬
124


ко новыми данными, но и идеями, открывающий перспективы дальнейших исследований в микологии.
Книга «Морфология и физиология грибов, лишаев и миксомицетов» утвердила де Бари как главную фигуру среди микологов — это место он уже завоевал своими трудами о происхождении грибов, их паразитизме и полиморфизме, о явлении разнохозяйственности, о картофельной болезни и ржавчине. Она выдвинула его на одно из первых мест среди биологов второй половины XIX в., определив во многом развитие смежных областей знания: альгологии—учения о водорослях, лихенологии—учения о лишайниках, фитопатологии, паразитологии и др. Вскоре после выпуска книги ее перевели на другие языки, в том числе на русский. На этой книге воспитывалось целое поколение микологов. Лишь много позднее, о чем мы расскажем дальше, де Бари написал новый капитальный труд о грибах, в котором значительно расширил и углубил представления о их жизни, строении и функциях.
Но сам де Бари торопился с окончанием «заказной» работы и радовался, что освободился от нее. Радость была преждевременной. Фон Моль, Ирмиш и Прингсгейм в связи с разными обстоятельствами отказались от участия в справочнике Гофмайстера. Фон Моль в письме к де Бари просил оказать ему услугу и взять его раздел на себя. Де Бари посчитал себя не вправе отказать в просьбе. Давая свое согласие, он не предполагал, что ему придется почти 10 лет заниматься подготовительными работами, а затем еще в течение трех лет — редактированием этого раздела. Правда, эта задержка обусловливалась также другими причинами. И в первую очередь переездом сначала в Галле, затем в Страсбург.


На кафедрах в Галле и Страсбурге
Vitam impendere vero (жизнь посвяти служению истине).
Ювенал
Бго несгибаемая честность, суровая самокритика и скромность привлекли внимание всех, кто соприкасался с ним по работе, и выдвинули имя де Бари как лидера современной п^колы биологов, которую он сам создал.
Г. Маршалл Уорд
Весной 1867 г. де Бари принимает приглашение занять кафедру ботаники в Галле, освободившуюся после смерти Дитриха фон Шлехтендаля, известного немецкого ученого.
Как ни хорошо работалось во фрейбургской лаборатории, но общая обстановка в университете совершенно не удовлетворяла де Бари. Его начинания не находили должной поддержки у начальства. Отношения с профессурой были отнюдь не такими, как бы ему хотелось. Да и сама лаборатория стала тесна, не позволяла взять новых учеников, расширить объем исследований. Условия, которые обещали создать де Бари в Галле, открывали возможность более широкой научной деятельности. Это и определило его решение.
С городом и его университетом де Бари познакомил декан. Городские достопримечательности были очень любопытны. Здесь находилась одна из древнейших солеварен, собор XII в., «Красная башня» ХУ в., готическая церковь св. Марии и развалины замка Морицбург (XV- XVI вв.), строгий и красивый памятник Генделю.
— Гендель—наш земляк, и мы чтим его память. А теперь направимся в университет. Он славится тем, что в нем была прочитана первая лекция на родном языке, — объяснял декан не без гордости.— Это было как раз в момент его основания, в 1694 г. И лекцию эту прочел знаменитый Христиан Томазиус,
126


История этого ученого показалась де Бари не менее интересной, чем древности города. Здесь, в Галле, в руки Томазиусу, профессору права, попали документы по судебному преследованию колдовства. Перед ними меркли даже указания небезызвестного Якова Шпренгера о том, как выявлять ведьм. Тщательно изучив их, Томазиус написал большой ученый труд, в котором выводил на свет божий все погрешности давних лет. Он считал это необходимым для будущего — для полного освобождения нации от пороков и суеверий средневековья. Его коллеги по факультету нрава, которые думали о сегодняшем дне больше, чем о будущем, испугались, что разоблачения Томазиуса в какой-то мере повлияют на их престиж и положение, и отвергли его труд. Томазиусу намекнули, что его книга похожа на замаскированные нападки на религию. Но тот не отступил, и одна за другой вышли в свет несколько его книг. «Я не понимаю,— писал Томазиус,— как люди, не верящие в греховное волшебство, могли проложить дорогу атеизму. Я полагаю, напротив, что священники и проповедники, рассказывающие на кафедре и в своих сочинениях вместо душеспасительного учения одни старые бабьи сказки и суеверные басни, виновны в том, что многие из тех, которые еще сохранили здравый смысл, свои пять чувств и желание очиститься от постыдного суеверия, подвергаются величайшей опасности атеизма» [159]. Томазиус резко выступил против того, чтобы под флагом волшебства и атеизма гонению подвергались те умы, которые решились искоренить суеверия.
— Томазиус — это гордость нашего университета,— заметил декан.
— А знаменитый Эберхард, прославившийся своим сочинением о научной магии, случайно не из Галле? — спросил де Бари.
— Как же. Эту книгу наш университет выпустил в конце прошлого века.
И декан стал рассказывать об Эберхарде. Они проходили длинными полутемными коридорами старого здания.
— Здесь, за этими стенами, трудились ученые, которые не хотели, не могли yurare in vebra magistri (не иметь собственного суждения) и старались в те мрачные
127


для Германии времена оценить все sine ira et studio (беспристрастно). Да, у университета славная история!
Декан показал де Бари университетскую богословскую и педагогическую семинарии, родовспомогательный дом и великолепную по тем временам клинику.
— В 1862 г. к нашему университету присоединили сельскохозяйственный институт. Пожалуй, он один из ведущих в Германии. Осмотр подходил к концу, и декан обернулся, чтобы угадать по лицу де Бари, понравилось ли ему новое место службы.
Действительно, здешний университет был гораздо больше и лучше, чем Фрейбургский. Де Бари остался им доволен. Однако, переехав в Галле, он потратил очень много времени и сил на реорганизацию кафедры и создание лаборатории. По существу все пришлось начинать с начала. Конечно, помог опыт фрейбургской лаборатории, но в новых условиях не хотелось упускать случая сделать все гораздо лучше.
Каждодневные хлопоты и заботы отвлекали от исследований. К тому же в 1867 г., по предложению Гуго фон Моля, де Бари становится вторым редактором «Ботанической газеты» — ведущего тогда немецкого журнала. Фон Моль — первый его редактор — остановил свой выбор на де Бари, считая его наиболее серьезным и выдающимся ботаником-экспериментатором. Занятый строительством нового института в Галле, де Бари долго отказывался и только под давлением дал свое согласие. В течение последующих 20 лет, будучи бессменным редактором журнала, он постоянно стремился дать читателю ясное представление о состоянии общей ботаники, о ее достижениях и основных направлениях. Один из разделов посвящался оригинальным исследованиям, другой — критическим статьям и дискуссиям, причем де Бари всегда направлял критику по принципиальному пути, устраняя в ней все личное, мелкое, затрудняющее контакты между учеными. Стиль работы де Бари, его пренебрежение к научным спекуляциям, объективность в оценке работ других исследователей, умение и желание поддержать начинающих ученых, его личный авторитет, наконец, слава как ученого — все это способствовало влиянию «Ботанической газеты» на развитие научной ботаники.
Построенная в Галле лаборатория, по существу институт, была гораздо обширнее, чем во Фрейбурге, и зна-
128


Титульный лист «Ботанической газеты», редактируемой А. де Бари
чительно лучше оборудована. Но общий облик ее был так же строг — здание без всяких украшений, все просто, продумано, удобно. «Институт должен быть мастерской»,— часто говорил де Бари, и это было положено в основу его деятельности по организации лаборатории.
За годы работы в Галле (с весны 1867 до весны 1872 г.) он опубликовал более десятка работ. К ним относятся: «О плесени и дрожжах» [60], «Материалы по морфологии и физиологии грибов. Эвроций, эризифе и цицинноболус» [64], об истории развития пеницилла (Pénicillium crustaceum) [71], о половом размножении у водорослей [62, 67] и др.
5 Антон де Бари
129


Наиболее примечательна, несомненно, работа де Вари об аскомицетах. Еще в 1863 г., изучая половой процесс у мучнеросных грибов (Erysiphaceae), он выяснил, что клейстокарпий (замкнутое плодовое тело) у одного из их представителей — сферотеки (Sphaerotheca castag- nei) — происходит из яйцеклетки, что из нее же позднее образуются аск (сумка) и оболочка. Тогда было высказано предположение, что клейстокарпий — продукт оплодотворения, а отдельный аск — бесполая производительная клетка. Де Бари описал участвующие в процессе оплодотворения женские и мужские половые элементы. Однако наблюдать процесс их слияния тогда не удалось. В 1870 г. в работе «Материалы по морфологии и физиологии грибов» де Бари вновь проверяет эти данные на многих представителях мучнеросных, а затем и на эвро- ции. У эвроция женский половой элемент оказался спиральным, а мужской прямым. Согласно данным де Бари, у эвроция происходила копуляция (слияние) мужского и женского элементов. Но это наблюдение не нашло подтверждения в работе других исследователей. Так, Е. Гой- ман прямо указывает, что антеридий у эвроция не функционален, что перехода вещества в яйцеклетку не происходит. Видимо, наблюдение де Бари было ошибочным.
В той же работе де Бари приводит описание половых элементов другого аскомицета — пиронемы (Ругопеша). Ранее (в 1866 г.) без всяких подкрасок и цитологических «ухищрений», которые тогда не были еще разработаны, он проследил стадии развития сумки у пиронемы: одноядерная, двуядерная, четырехядерная, восьмиядерная а затем формирование из восьмиядерной сумки восьми аскоспор. Слияния мужских и женских элементов гриба он не видел. Только через год оно было детально описано Тюляном. На основании анализа наблюдений над аскомицетами де Бари приходит к выводу, что их плодовые тела полового происхождения, развиваются ли они в результате действительного оплодотворения или без него (апогамно). Термин «апогамия» был введен де Бари специально для таких случаев. Сумки аскомицетов он рассматривает в отношении происхождения как половой продукт, однако подчеркивает при этом, что они сами не имеют пола.
Эти исследования де Бари послужили толчком для работ его учеников и последователей. Но лишь применение
130


03
а >& я
N
4j
\)
5*


цитологического метода в XX столетии дало ясное представление о многих сторонах размножения аскомицетов. Тем не менее прослеженное де Бари сходство в процессе размножения эвроция, эризифе и других аскомицетов сыграло важную роль для его последующих систематических построений.
В числе учеников де Бари в Галле были Брефельд, Бриози, Гессе, Гиеронимус, Янчевский, Лингардт, Пей- рич, Шталь, Вольф, Кённингам, Лясковский, Ростафин- ский. Особое место в жизни Антона де Бари занял Оскар Брефельд. В лаборатории де Бари этот способный и упорный человек разработал метод получения культуры грибов на желатине и сделал интересные работы о диктиостелиуме (Dictyostelium) и об эмпузе (Ет- pusa muscae и Empusa radicans), паразитирующих на насекомых. Ранее де Бари опубликовал одну из своих превосходных работ о грибах-паразитах насекомых, которая и явилась отправным пунктом для их дальнейших исследований [56].
В 1870 г. после защиты в Петербурге магистерской диссертации к де Бари приехал ученик Фаминцына Иосиф Васильевич Баранецкий. Здесь, в лаборатории де Бари он открыл новый род примитивных сумчатых грибов — гимно- аскус (Gymnoascus Reessii) и описал у него половые органы, малоизвестные в то время у аскомицетов. Эта работа была доложена Баранецким Третьему съезду русских естествоиспытателей 6 августа в 1871 г. и опубликована в 1872 г. в «Ботанической газете».
С конца 1871 г. де Бари стали бомбардировать просьбами занять кафедру в Страсбургском университете. У него не было желания трогаться с места: столько сил и времени было потрачено на организацию лаборатории во Фрейбурге, затем в Галле. И как раз когда удалось приступить к исследованиям, не хотелось прерывать их и начинать все с начала. Однако в конце концов де Бари согласился. На то были особые причины, понять которые можно, лишь зная историю Страсбурга.
Этот город — один из старейших, сначала был епископским, а в 1262 г. сделался вольным имперским. Здесь Гутенберг провел первые опыты книгопечатания с помощью небольшого ручного пресса. В 1338 г. в городе была основана гимназия, сыгравшая видную роль в исюрии просвещения страны. Первым ректором ее назначили из-
132


Оскар Брефельд (1839—1915) и Иосиф Васильевич Баранецкий (1843—1905) —ученики А. де Бари в Галле
вестного гуманиста Иоганна Штурма. В 1348 г. Страсбург насчитывал уже около 50 тыс. жителей. Важным событием в его истории явилось создание в 1366 г. академии. В 1621 г. академию преобразовали в университет. В 1648 г. по Вестфальскому миру династия Габсбургов за 3 тыс. ливров уступила свои права на Эльзас французской короне, с тем, однако, чтобы была сохранена связь Эльзаса с Германией. Страсбург и десять других городов сохранили самостоятельность и положение имперских городов. Имперские города имели места и голос в германском рейхстаге. Все это создавало для Эльзаса двойственное положение: французской провинции и члена Германской империи.
Когда в 1674 г. Людовик XIV занял вольные города, их конституцию отменили. В 1681 г. был осажден и город Страсбург. Людовик XIV вынудил городской совет принести присягу на верность королю и отказаться от своей конституции. Несмотря на стремление офранцузить население, обстоятельства вынудили его сохранить городу его протестантский университет, гимназию, церковный строй и муниципальное устройство. Со Страсбургским
133


университетом в середине XVIII в. был связан знаменитый русский врач-эпидемиолог Данило Самойлович, а несколько позднее — Гёте. В середине XIX в. в нем работал молодой Луи Пастер. В 1870 г. Страсбург взяли немцы. По Франкфуртскому миру 1871 г. Эльзас вместе с Лотарингией отошли к Германии.
Победители, прусские юнкеры, завоевав Страсбург, старались сделать все возможное, чтобы привлечь к себе симпатии населения этого важного центра, в значительной мере уже отошедшего от немецкой культуры. Политические цели требовали, чтобы старейший Страсбургский университет, названный теперь Университетом императора Вильгельма, стал одним из лучших и преподавание в нем было поставлено на высоком уровне. Реорганизацию университета поручили фон Роггенбаху, человеку большой энергии, высокой культуры, превосходному организатору. Фон Роггенбах решил собрать в Страсбурге все, что было молодого, талантливого, энергичного, работоспособного. Но выполнить это намерение было не так просто. Надо было по меньшей мере перетянуть в Страсбургский университет ученого первой величины, одно пребывание которого создало бы университету имя. Фон Роггенбах остановил выбор на де Бари.
Но де Бари не соглашался. Немало пришлось потрудиться фон Роггенбаху, чтобы увлечь ученого грандиозными планами организации университета нового типа. Фон Роггенбах раскрыл перед де Бари все карты. Правительство обещало университету почти неограниченные субсидии на строительство зданий, закупку новой аппаратуры, приглашение профессоров, предоставление им наилучших условий работы. Наконец, упорство де Бари было сломлено. Он сам загорелся желанием участвовать в создании нового крупного научного центра.
В 1884 г. в одной из своих речей де Бари рассказал о побуждениях, которые привели его и других ученых в Страсбургский университет: «Что побуждало нас прийти сюда? Что мы нашли здесь, когда 1 мая 1872 г. положили начало работе? Мы вступили в юную высшую школу. В ней не было недостатка как в некоторых пороках, которые являются атрибутами молодости, так и в свежести, живости и простодушии юности» [103]. Приехав в Страсбург, де Бари в первую очередь счел необходимым для собственной ориентации ознакомиться «с людьми и веща¬
134


ми». Во французском Страсбурге были свои особенное!и, наложившие отпечаток на его культуру. «Именно сейчас приличествует воссоздать возможно более полно картину бывшей здесь до сих пор научной жизни»,— настойчиво требовал де Бари. Он был ученым, а не завоевателем. Он понимал роль преемственности культурных традиций и стремился содействовать восприятию всего лучшего. Де Бари не разделял шовинистических тенденций — потому ли, что происходил родом из Франции, или же потому, что он был благородным человеком, а благородство несовместимо с стремлением к принижению других национальностей. А скорее всего и по той и по другой причине.
Прошло немного времени, и в Страсбургском университете числилось уже 43 профессора, 33 из них перешли из разных немецких университетов и высших школ.
Фон Роггенбах с редким даром угадывания собрал из разных уголков Германии ученых с именем, талантливых представителей новейших течений в науке и начинающих исследователей с энтузиазмом, размахом, дерзанием. Сотрудники университета сплотились в тесный кружок. Объединяло их одинаковое отношение к науке — вера в ее возможности, стремление к развитию современных направлений, к точному знанию, основанному на эксперименте. В университете высоко ценились талантливость и способность увлекаться; смелость мысли — не меньше, чем деловитость и точность в исследовании.
Здесь каждый мог в полную меру развернуть свои творческие способности. Пренебрежение к старым традициям, поиски новых методов, приемов, подходов создавали условия для быстрого движения вперед.
Среди научной молодежи де Бари — ему тогда шел 42-й год — чувствовал себя особенно хорошо. Затевались споры, дискуссии, обменивались мнениями с жаром и пылом, свойственным молодости.
На торжественно прошедшем пленарном заседании Совета профессоров де Бари единогласно избирается ректором университета. Началась полоса жизни, овеянная новой мечтой, новыми исканиями.
Де Бари занял пост ректора, будучи в расцвете сил, полный энергии и творческих замыслов. Общеуниверситетские дела, организация собственной кафедры и лаборатории — все это требовало времени и напряженного
135


внимания. К де Бари снова съехались ученики из разных стран, чтобы поработать и поучиться у него в лаборатории. Среди них: Бауке, Блитт, Бюсген, Эльфинг, Фиш, фон Гёнель, Клебс, А. Кох, Линдстед, М. Рисе, Тавель, Ваккер. Из России в Страсбург приехали в разное время Беляев, Каменский, Карстен, Ротерт, Варлих, Шмальгаузен, Горожанкин, Виноградский, из Франции — Файо, из Англии — Бальфур и Маршалл Уорд, из Италии — Маттироло и Пиротта, из Голландии — Бейеринк и Эррера, из США — Фарлов, из Швейцарии — Э. Фишер и т. д. Это были и молодые исследователи, и заслуженные ученые, пожелавшие ознакомиться с методом работы прославленного ботаника. Де Бари уделял каждому много внимания. Но научной деятельности он также не прерывал. Одна за другой выходят его работы о базиди- альных грибах — кронарциуме (Cronartium) [76] и головневых [83], о сумчатом — протомицесе (Protomyces ma- crosporus) [77], об архимицете — фитофторе [81, 82], о ха- ровых водорослях [72].
Исследованию фитофторы де Бари посвящает прекрасную статью, дополняющую его прежние материалы об этом страшном возбудителе болезни картофеля. В ней он детально рассматривает способ передачи заболевания и особенности его распространения. По просьбе английского ботанического журнала де Бари пришлось тут же написать работу о болезни картофеля на английском языке (он свободно владел им, так же как и французским) .
Но основные научные интересы де Бари в этот период были связаны с анатомией растений.
Создание клеточной теории и установление наиболее существенных деталей процесса клеточного деления естественно выдвинуло ряд новых проблем. Это была пора неустанных поисков, в которые включились не только «чистые» ботаники,— пора замечательных открытий и глубоких заблуждений. Внимание исследователей привлекло строение более крупных структурных элементов растения и в первую очередь сосудистого пучка и меристемы — образовательной ткани растений, которая долго сохраняет способность давать новые, дочерние клетки.
В учение о сосудистом пучке большой вклад внесли Гуго фон Моль, Герман Шахт, Теодор Гартиг и Карл Негели. Особенное значение имели классические рабо-
136


1
2
à
£L
a * Л г
Базидиальные грибы. Рисунки А. де Бари 1 — схема образования базидии с четырьмя базидиоспорами (а), 2— развитие базидиального гриба — вонючей головни пшеницы: а — спора, бив — образование базидии, з — базидия с отделившимися базидиоспорами (споридиями). Видна парная копуляция базидиоспор (д), е — прорастание базидиоспор конидиями и мицелием
ты фон Моля, в которых он выяснил ход пучков у однодольных и двудольных растений, установил их сложную природу, показал, что в онтогенезе — индивидуальном развитии — первые пучки стебля связаны с листьями.
Франц Унгер систематизировал накопленные знания в своем руководстве по анатомии и физиологии растений и предложил другую классификацию тканей, которая для своего времени была шагом вперед и в полной мори отражала разносторонность ее автора, но не имела иод собой почти никакой морфологической основы. Она уступила затем место классификации Негели, подразделившего ткани на образовательные (меристемы) и постоянные. Оба вида ткани в свою очередь расчленялись на паренхимные и прозенхимные (бесструктурные камбиальные) типы. Негели различал первичные и вторичные меристемы. Первичные происходили непосредственно из ткани зародыша, вторичные — из клеток постоянных тканей. Негели принадлежит применение в анатомии растений терминов «флоэма» и «ксилема» для обозначения ча- стей сосудистого пучка.
137


Меристеме и особенно камбию посвятил свои многочисленные исследования Карло Санио. Он жил в Пруссии и был по профессии учителем. Его работы поражают точностью описания. Санио занимался и онтогенезом вторичных тканей, но наибольшую известность получил своими исследованиями по сравнительной анатомии голосемянных и стеблей двудольных. Он описал в деталях строение древесины, ему принадлежит открытие прокамбиального «кольца утолщения», Санио внес ясность в онтогенез вторичного роста и годичного кольца. После Санио изучением меристемы занялся тот самый Иоганн Ганштейн, который конкурировал с де Бари за занятие места профессора ботаники во Фрейбурге. Ганштейн изучил происхождение «кольца утолщения», выделил в нем три гистогенных слоя, дающих начало эпидермису, коре и сосудистому цилиндру и назвал их соответственно: дерматоген, периблема и плерана. Ганштейн считал, что эти слои встречаются постоянно и приписывал им особую роль.
Работая над заказанной ему книгой «Сравнительная анатомия явнобрачных и папоротникообразных растений», де Бари тщательно проверял факты, на которых строились те или иные теории. Это действительно было чрезвычайно важно, так как анатомия растений тогда была только-только сложившейся наукой. По многим пунктам исследования де Бари не подтвердили данных его предшественников. Так, он вступил в оживленный спор с Ганштейном, утверждая, что теория последнего не может иметь всеобщего применения и что трем его гистогенам нельзя приписывать общего морфологического значения.
Представление о том, как работал де Бари над своим трудом, задачей которого было обобщить сведения по анатомии вегетативных органов явнобрачных и папоротников, дает предисловие автора. «Сначала казалось необходимым,— пишет де Бари,— провести многочисленные дополнительные исследования, так как имевшиеся данные были различного времени и очень разных авторов, Получились новые результаты, возникли совершенно новые вопросы, и работа вышла за предполагавшиеся пределы. А когда один раздел был благополучно закончен и прорабатывался следующий, появились новые публикации, снова потребовавшие изменения уже готового материала.
138


Титульный лист «Сравнительной анатомии вегетативных органов»
Наконец стало ясно, что следует, чтобы вообще чего- либо добиться, прекратить эту данаидову работу* бесконечных исправлений и заплат» [84[.
Собственный экспериментальный вклад де Бари в анатомию растений был очень велик. Будучи добросовестен до скрупулезности, он счел необходимым сделать многочисленные зарисовки, демонстрирующие полученные им результаты, основанные на многократно повторенных опытах. Его рисунки свидетельствуют не только о колос-
* Согласно мифу, дочери Даная, умертвившие по его приказу своих мужей, должны были после смерти в наказание за это преступление вечно наполнять водой бездонную бочку. Отсюда и пошло выражение — «данаидова работа».
139


сальной работе, но и об удивительной ясности ума и Таланте исследователя, позволивших открыть много нового. Однако сам де Бари не очень заботился о приоритете, помещая в свой труд добытые им оригинальные факты. «Я раз и навсегда охотно признаю,— писал он,— что каждое слово в этой книге уже имело своего автора, издателя и типографщика». Он даже не потрудился опубликовать в виде отдельных работ свои открытия. Исключение составляет статья в «Ботанической газете» об эпидермисе [66]. Первый раздел об эпидермисе вообще наиболее полный, а далее от раздела к разделу изложение становится все более скупым. Тем не менее «Сравнительная анатомия» представляет собой огромную сводку всего имевшегося к тому времени материала. Она отличается не только своеобразным распределением его, но и критическим освещением с использованием новой, выработанной де Бари терминологии. Это руководство де Бари стало самой распространенной книгой по анатомии растений и по настоящее время считается превосходным справочником.
Интересно, что де Бари, всю свою творческую жизнь пропагандировавший онтогенетический метод — изучение истории индивидуального развития, в этой книге решил, как он писал, «поставить на передний план ту стадию развития, которую считают законченной». «Увлечение ранними стадиями,— указывал он, — часто приводило к тому, что не обращали внимания на готовые формы». Другая отличительная особенность книги — упор на морфологию в противовес физиологии.
Уже тогда Юлиус фон Сакс решил выделить по функциональному признаку три ткани: эпидермальную, фиброваскулярную и основную. Первая включала все защитные наружные слои, вторая — активно проводящие, третья — все остальные ткани. Де Бари, возражавший против системы Ганштейна, считал эту классификацию еще менее удовлетворительной. Он настаивал на необходимости брать за основу особенности развития тканей. Физиологическая классификация была в дальнейшем улучшена в работах двух ботаников Симона Швенденера и Готлиба Габерландта, автора «Физиологической анатомии растений», вышедшей впервые в 1884 г. Эта последняя книга содержала массу умозрительного материала, который не подтвердился.
140


Заслуга «Сравнительной анатомии» де Бари была в том, что в ней отстаивалось право рассматривать анатомическую структуру с точки зрения филогенетической, с позиций исторического развития организмов, столь блестяще продемонстрированного в трудах Дарвина.
В период, когда де Бари приступил к работе над «Сравнительной анатомией», идеи Дарвина приковывали к себе внимание биологов всех специальностей. Они дискутировались в самых широких кругах читающей публики. Книгу «Происхождение видов» раскупили в один день. «До сих пор еще не было такой грандиозной попытки доказать историческое развитие в природе, да еще с таким успехом»,—писал Энгельс Марксу [Ä*. Маркс иФ. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 424]. Однако на долю книги выпали не только восторженные отзывы, но и самые яростные нападки. Среди ополчившихся на Дарвина были представители религии и реакционной науки и даже крупные ученые, оказавшиеся неподготовленными к восприятию новых идей: в Англии — Ричард Оуэн и Чарлз Лайель, в Америке — Жан Агассис, во Франции — Декандоль, в Германии — Негели и др. Биологи разбились на два противостоящих друг другу лагеря — противников и приверженцев эволюционного учения. Де Бари встал в ряды последних и неуклонно следовал ему в своих трудах.
Среди горячих пропагандистов дарвинизма в Германии был соученик де Бари по Берлинскому университету натуралист Эрнст Геккель. Он поступил в университет в 1852 г.,. когда де Бари его уже заканчивал. В дальнейшем они поддерживали отношения, и де Бари был в курсе его идей и работ. В «Сравнительной анатомии» он использовал термин «филогения», незадолго перед этим введенный Геккелем.
Труд де Бари исходил из эволюции растительных форм и этим коренным образом отличался от предшествующих курсов по анатомии растений. Он был переведен на многие языки, в России появился под редакцией А. Н. Бекетова в 1877 г. [112].
«Сравнительная анатомия» де Бари, конечно, не явилась последним словом в этой науке, но она послужила прочным ее фундаментом. Вот почему она принесла де Бари славу выдающегося анатома растений.


Естественная система триба
Vera incessu patuit dea (истинную богиню узнают по походке).
Вергилий
Де Бари был наиболее выдающимся биологом своего времени.
Г. У. Кейт
Дарвинское учение наложило большой отпечаток на все творчество де Бари. «Он был одним из первых, кто воспринял учение Дарвина и, пожалуй, никогда не изменял ему», — пишет Г. Маршалл Уорд.
Эволюционная теория заставила переисследовать и переоценить чуть ли не все данные по систематике растений и животных.
Идеей эволюции с начала до конца пронизано исследование де Бари над эцидиум абиетинум (Aecidium abi- etinum) [92], которое он предпринял сразу же после окончания «Сравнительной анатомии». Де Бари установил, что этот гриб в Альпах, обычно развиваясь в эцидиаль- ной стадии на ели, дает уредо- и телейтоспоры на рододендроне, именуясь хризомиксой рододендри (Chryso- myxa rhododendri), но в Северо-Германской низменности, где рододендрона нет, эцидиоспоры переходят с ели на багульник (Ledum) и гриб носит название хризомик- са леди (Chrysomyxa ledi). Как объяснить происхождение двух видов гриба?
Этот вопрос заставил де Бари глубоко задуматься. Он высказал мнение, что формирование каждой из форм гриба связано с эволюцией растительного мира в послеледниковый период. В ледниковый период рододендрон и багульник росли вместе на низменности. Тогда существовал только один вид ржавчинного гриба, переходивший с ели на оба эти растения. В послеледниковый период про¬
142


изошло расселение рододендрона и багульника и соответственно этому образование двух видов ржавчинного гриба. Морфологическая близость их дала де Бари основание назвать их «сестринскими», или биологическими, видами.
Де Бари указывает также на роль эволюционного процесса в формировании гриба хризомикса абиетис (Chry- somyxa abietis). На ели этот гриб имеет только телей- тоспоры, прорастающие сейчас же после образования, так называемые лептоспоры (leptospora). По мнению де Бари, эта форма возникла в процессе редукции из полной. Высоко в горах, где ели нет, хризомикса рододендри приобретает новые особенности. Гриб остается на рододендроне, но образует мало телейтоспор и очень много уре- доспор, причем эти последние становятся устойчивыми к низкой температуре.
Умозаключения и догадки, сделанные де Бари, в дальнейшем сыграли большую роль: нахождение редуцированных форм ржавчинных грибов было широко использовано для изучения их эволюции. Сам де Бари придавал открытию биологических форм большое значение. Много внимания он уделил вопросу чередования поколений. Его мысль о роли высокогорного климата в селекции устойчивых к низкой температуре форм уредоспор легла в основу современных исследований о воздействии климатических условий на образование различных спороношений и на циклы развития ржавчинных грибов.
Изучение разных групп грибов давало де Бари богатый материал для размышлений. Ранее, в 1866 г., в руководстве по морфологии и физиологии грибов, лишаев и миксомицетов он дал классификацию грибов, осветил жизнь этих организмов, их отправления, процессы их взаимоотношений с растениями-хозяевами, влияние на паразита и его хозяина условий окружающей, постоянно меняющейся среды. Это была лучшая сводка по микологии. Она базировалась на результатах глубоких и многообразных, всегда оригинальных исследований самого де Бари. Но упорно и напряженно продолжая научную работу, руководя десятками учеников, он собрал за последующие годы огромный экспериментальный материал, который решил свести во втором издании своего руководства. На переработку первого издания и суммирование вновь полученного материала потребовалось 18 лет. Второе издание
143


Nb
N


сч
fsj
145


вышло в 1884 г. [102]. Все, что знал этот широко эрудированный исследователь, находившийся в постоянном живом общении с крупнейшими учеными того времени, было критически продумано, объединено ведущей идеей и изложено в простой, сжатой, отчеканенной форме. Исключительное богатство и оригинальность мыслей, широта затрагиваемых проблем, критицизм в отношении всего, что не подтверждено экспериментом,— вот то, что позволило этому руководству воспитывать многие поколения ученых. «Эта книга де Бари безусловно является классической...,— пишет Л. И. Курсанов.— Она сохранила большое значение и для современных исследователей, которые могут находить в ней и сейчас массу мыслей и указаний по интересующим их вопросам микологии» [121]. В «Сравнительной морфологии и биологии грибов, миксомицетов и бактерий» де Бари выдвигает на первый план вопросы общего порядка и дает яркие перспективы дальнейшего развития науки. «До последнего времени не было ни одного руководства, могущего сравниться с этим капитальным трудом,— указывает А. А. Ячевский,— ... эта книга осталась и до сих пор необходимым настольным руководством, совершенно незаменимым» [126]. Не многие научные книги получают такую оценку спустя более полувека со времени их издания!
Центральное место в этом труде занимает разработанная де Бари естественная классификация грибов, основанная на филогенетических связях. Де Бари дал резкую критику системы Сакса и Кона, указывая, что они не являются «естественными», т. е. не отражают действительно исторически сложившиеся в природе взаимоотношения между организмами. Он называл их «систематическими обзорами», подобными тому, который дал Линней, стоя на позиции неизменности видов.
О системе Ван-Тигема де Бари ранее высказывался еще более резко: «Я ничего не имею возразить против его распределения, так как каждый может расположить, как он хочет, но естественной его система не является» [95]. Сам он, стоя твердо на позиции эволюции растительных форм, представлял себе происхождение низших рас- стений в виде следующей схемы:
146


Схема де Бари
Зеленые водоросли
Сап ролегниевые
Пероноспоровые —
Хитридиевые-^Головневые >Мукоровые
Эризифиевые
Пиреномицеты Аскомицетный ряд
Дрожалковые t Î
Ржавчинные 1
1
Базидиомицеты Базидиомицетный ряд
Все развитие грибов де Бари ведет от зеленых оогам- ных водорослей типа современной вошерии. От них произошли пероноспоровые и примыкающие к ним, с одной стороны, сапролегниевые, с другой — мукоровые. Оомице- ты — пероноспоровые и сапролегниевые — в большей степени, зигомицеты — мукоровые — в меньшей сохранили черты своих предков — водорослей. Поэтому все эти грибы де Бари объединяет в одну группу фикомицетов (грибов-водорослей) .
В процессе прогрессивной эволюции из пероноспоро- вых образуются аскомицеты — эризифиевые, затем пиреномицеты и дискомицеты. Весь этот ряд: от пероноспо- ровых до аскомицетов де Бари считал основной эволюционной линией развития грибов и назвал его аскомицет- ным рядом. По боковой линии происходит развитие ржавчинников из пиреномицетов. Этим он объясняет сходство между эцидиями ржавчинных грибов и перитециями.
Лишенные эцидиев, неполные ржавчинные грибы рассматриваются как редуцированные формы. От них ведут свое начало дрожалковые. Эти грибы имеют разделенные базидии, сходные с промицелием ржавчинных. От дро- жалковых берет начало другой прогрессивный ряд, названный де Бари базидиомицетным, сюда входят: гиме- но- и гастеромицеты.
От фикомицетов наряду с прогрессивным эволюционным рядом идет еще регрессивный или иначе редуцированный ряд, включающий последовательно хитридиевые и головневые. Система грибов де Бари была первой фило-
147


Гёнётичёской классификацйей в Микологии. В ней обращают на себя внимание два обстоятельства: первое — это выведение аскомицетов из фикомицетов в качестве основного эволюционного ствола и второе — представление о базидиомицетах как об уклонившейся ветви.
Против систематических воззрений де Бари выступил О. Брефельд. Один из талантливых учеников де Бари, он первоначально совершенствовал методы культивирования грибов своего учителя, а затем разработал метод чистой культуры на желатине, обладавший большими преимуществами. Первый том своих трудов Брефельд посвятил де Бари. «Уважаемому учителю с благодарным уважением»,— писал автор, подчеркивая этим роль де Бари в формировании его как ученого. Но в дальнейшем из года в год Брефельд все больше и больше отходил от взглядов де Бари. Будучи резким до грубости, он допускал в своей полемике почти неприличные выпады. Даже Луи Пастер жаловался на стиль критики Брефельда, направленной в его адрес. Но это было ничто по сравнению с тем ожесточением, с которым он выступил против своего учителя.
Де Бари сам весьма критически принимал различные высказывания ученых, если они представлялись ему неверными. Но его критика, даже самая острая, всегда была направлена на предмет, а не на лицо. Так, оспаривая данные Ицигсона о нахождении им спор лишайников в воде, де Бари замечал, что «лишайники обычно не живут в воде». Споря с Ван-Тигемом по поводу его взглядов на функции антеридия, которые тот рассматривал как «подпорки аскогону», де Бари писал, что «подробнее не стоит на этом останавливаться, прежде чем будет установлено с некоторой степенью вероятности, что аскогон без этой подпорки опрокинется». Многократные споры де Бари с Прингсгеймом, носившие всегда острый характер, не нарушали их дружеских отношений.
Но не таков был Брефельд. 7 Найдя слабую сторону в какой-либо теории, выводе, статье, он использовал свою критику не только для установления истины, но и для принижения, опорочивания личности ее автора. Когда Брефельд выявил ошибку де Бари с полиморфным мукором, де Бари принял его поправку и дал исчерпывающее объяснение причины вкравшейся ошибки. «В 1865 г.,—писал он,— совместно с Ворониным я опуб-
118


Ликовал работу по истории развития ризопуса (Rhizoptlâ nigricans). Она, однако, не является полной из-за недостаточных данных о процессе прорастания зигоспор. В той же самой работе в результате этого получилось недоразумение, заключавшееся в том, что хетокладиум (Chae- tocladium), паразитирующий на мукоре, мы включили в круг форм мукора (Mucor mucedo). Это произошло из-за того, что опыты с культурами не были точно проконтролированы в основном по моей вине, а не по вине Воронина». Далее де Бари пояснял, что включение тамнидиума (Thamnidium elegans) в круг этих форм «хотя и неправильно, но не представляет грубой ошибки», так как «носители гонидий (конидий.— В. П.) могут образовываться без спорангиол, которые едва различимы у мукора муке до».
Но, несмотря на то что де Бари был первоклассным исследователем, Брефельд писал, что тот допустил эту ошибку потому, что «не владел методом выращивания грибов». Брефельд утверждал, что он один изобрел метод культуры грибов и передал его де Бари, а тот — Воронину, хотя это ни в коей мере не соответствовало действительности.
Де Бари всю свою научную жизнь пользовался методом культуры грибов, происшедшей из одной споры, культурой, контролируемой под микроскопом. То, что Брефельд называл новым методом, де Бари именовал усовершенствованным приемом культивирования. Интересно, что в работе 1871 г. Брефельд подтвердил ошибочные наблюдения де Бари, хотя метод чистых культур был разработан им ранее. Все это было не так просто! Превосходные экспериментаторы Ван-Тигем и Лемонье также сначала подтвердили и даже развили вывод де Бари и лишь потом присоединились к мнению Брефельда. Хотя многие утверждения Брефельда были в корне несправедливы, они все же имели свой резонанс. И резонанс этот был различный.
Однажды студенты Страсбургского университета пустили по рядам во время одной из лекций стихотворение «Самородкам»:
Он говорит: «Ничем я не обязан ни современникам, ни старым мастерам, я ни с какими школами не связан:
149


учиться у кого-то — стыд и срам!»
Все это можно изложить и так:
«Не чьей-нибудь — своей я милостью дурак!»
Это дошло до де Бари. Когда, придя в лабораторию, он был атакован своими учениками, возмущавшимися поведением Брефельда, де Бари, вспомнив своих студентов, с улыбкой процитировал им другое гётевское стихотворение:
Где рифмач, не возомнивший, что второго нет такого, где скрипач, который мог бы предпочесть себе другого?
И ведь правы люди эти: славь других — себя уронишь, дашь другому жить на свете, так себя со света сгонинНь.
Но это была внешняя реакция, в душе же он болезненно переживал затеянную Брефельдом борьбу с ним. Это была рана, кровоточащая, незаживающая.
В противовес системе грибов де Бари Брефельд создал свою. Настоящие грибы начинались у него с зигомицетов и выводились из зигоспоровых водорослей. Оомицеты, у которых половые органы выражены ясно, Брефельд относил к бесхлорофильному ряду ооспоровых водорослей. Развитие грибов шло, по его мнению, в направлении регресса половых органов и увеличения разнообразия беспо- лового размножения. Все формы бесполового размножения он рассматривал как разновидности одного и того же основного типа (спорангия), образующиеся в результате приспособления к разным экологическим условиям. Зооспорангий, спорангий, сумку, конидию и базидию он считал морфологически однородными, гомологами.
По Брефельду, развитие шло в сторону уменьшения числа образующихся спор в двух направлениях: а) эндогенный ряд — от спорангия с неограниченным или очень значительным количеством спор к сумке, с числом спор, кратным двум, обычно восемью; б) эктогенный ряд — от того же спорангия путем сокращения числа спор через спорангиолы (маленькие спорангии с тремя, двумя, и одной спорами) и конидии (с одной спорой, спаянной своей оболочкой с оболочкой спорангиолы) к базидии с че¬
150


тырьмя спорами. Брефельд ввел группу мезомицетов, включающую промежуточные формы между низшими грибами — фикомицетами и высшими — микомицетами. Мезомицеты подразделялись на полусумчатых и полуба- зидиальных. Хитридиевые он считал регрессивной группой, ведущей свое происхождение от фикомицетов.
Схема Брефельда
Водоросли
Зигоспоровые
I
Зигомицеты
Ооспоровые
i
i
Оомицеты
По 1усум атые
Сумчатые
Мезомицеты
Микомицеты
Полубазидиалшые
Базидиалъные
Расхождение между обеими системами было принципиальным. Де Бари считал, что сумка аскомицетов имеет половое происхождение—из зиготы (ооспоры), Брефельд вообще отрицал половое развитие у высших грибов. Брефельд думал, что развитие высших грибов идет двумя параллельными рядами, причем из мукоровых (зи- гомицетов), а не из пероноспоровых (оомицетов), как считал де Бари. Отрицание полового процесса у грибов давало ему возможность проводить гомологию между бесполым спорангием и сумкой (последняя, по де Бари, представляя половое спороношение, не могла быть гомо- логизирована). На основании чисто внешних аналогий Брефельд смешивал гаплоидные и диплоидные спороно- шения. Наблюдая под микроскопом описанные де Бари картины, он игнорировал их, подобно тому фельдшеру, который, щупая пульс, не верит в его существование. «Честна наука, да! Но сердце в нас лукаво»,— эти слова Мефистофеля будто сказаны именно о Брефельде. Его сердце, озлобленное почетом, уважением и мировым признанием де Бари, не хотело принять ничего, что исходило от прославленного учителя. Его esprit mal tourne (плохое направление ума) требовало выхода. Отбросив


представления де Бари, он совершенно неправильно и произвольно стал рассматривать конидию как промежуточную форму между спорангием и базидией, тогда как на самом деле они были в своем роде антиподами, и выделил группу мезомицетов — промежуточную между низшими и высшими грибами, которая совершенно неестественна.
Время позволяет оценить правильность той или иной теории. Основные классификационные группы де Бари остались незыблемыми, а искусственные построения Бре- фельда, его мезомицеты, были отброшены. Развитие цитологического метода дало впоследствии совершенно неопровержимые доказательства правоты де Бари в основном пункте расхождений — о наличии полового процесса у высших грибов. Аскомицеты обладают половым циклом, и сумка их имеет .половое происхождение, отличное от бесполого происхождения спорангия. Более того, оказалось, что половой процесс свойствен и базидиомицетам. Сейчас выделяют у грибов и половые гормоны. Точка зрения де Бари блестяще оправдалась. Напротив, попытка Брефельда рассматривать грибы как формы с регрессировавшим половым процессом, замененным бесполым размножением, противоречит естественным закономерностям. Современная естественная классификация грибов, приведенная на стр. 80—81, явилась дальнейшим развитием филогенетического принципа, легшего в основу системы де Бари. «Заслуживает внимания,— писал в 1933 г. А. А. Ячевский,— что, несмотря на неизбежные изменения во взглядах и на разнообразные предположения в области филогенетики, все же основная схема классификации грибов, предложенная де Бари, сохранилась полностью» [126].
Но в те годы, когда филогенетика только зарождалась, не так-то легко было разобраться, кто прав. К тому же постоянные нападки Брефельда на систему де Бари делали свое дело. Брефельд высмеивал его представления о половом процессе у грибов, доходя в своей грубости до крайних пределов. Он называл их «истечением заболевшего ума», «взглядами ненормального человека», писал, что «долголетние искания химерического полового процесса у грибов привели микологов в тупик». Эти некрасивые выступления стоили де Бари много крови. Прав, видимо, был Сократ, когда говорил Протагору: «Нет, даже
152


мудрейшие и превосходнейшие из граждан не могут передать другим той добродетели, которую имеют сами».
В спор между де Бари и Брефельдом втянулись многие микологи того времени. Одни встали на сторону де Бари, другие — и их было больше — Брефельда. Внешняя стройность, архитектурная законченность системы Брефельда, казалось, не оставляла место сомнениям. Де Бари потерпел поражение... Это был удар, удар тем более чувствительный, что он сознавал всю его несправедливость и вместе с тем не считал для себя возможным унизиться до ответа на носившие личный характер прямые выпады своего ученика. Де Бари обходил их полным молчанием. Как всегда, он держался с большим достоинством, спокойствием, выдержкой, и это, может быть, более всего бесило Брефельда.
Когда наличие полового размножения у высших грибов перестало стоять под вопросом, ясно обнаружилось, что Брефельд в общем последовательно развивал основную линию исследований де Бари — изучение истории развития грибов — их онтогенеза, и в этом он достиг многого. Но заняв положение крупного ученого, усовершенствовавшего метод культивирования грибов и давшего в пятнадцати томах своих сочинений образцовые истории развития многочисленных их представителей, Брефельд не заслужил и толики той славы благородного служителя истины, с которой вошел в историю науки Антон де Бари.


В кругу учеников
Далеко не все крупные ученые обладают тем складом ума и характера, который дает возможность группировать около себя учеников и на всю жизнь прививать им дух научного исследования. Де Бари обладал этим, очевидно, в очень высокой степени.
Л. И. Кирсанов
Спор с Брефельдом не смог подорвать авторитета де Бари. К нему продолжали тянуться молодые ученые со всех стран. И привлекали их не только его труды, но и личность. Держался он всегда спокойно и ровно. Не потому, что был сам внутренне спокоен. Скорее наоборот, именно в силу того, что обладал очень возбудимым характером, увлекающимся, страстным. Зная эту свою особенность, он научился обуздывать себя так, как это не многим удается.
Сила характера у де Бари была поразительная. Ему трудно было не подчиниться, хотя внешне казалось, что он ничего не требует, ни на чем не настаивает, предоставляет полную возможность все решить самому. И он действительно давал эту возможность, неуловимо, невидимо, исподволь направляя мысль, намерение, решение другого человека. Как это ему удавалось? Многие пытались ответить на этот вопрос.
Уважение, с которым он относился к чужому мнению, простота и скромность в обращении, дружеский тон, доверие, которое он внушал к себе, сознание долга, которое было в нем столь сильно, что передавалось другим. Возможно, все это вместе взятое или еще что-то другое, трудно определимое. Де Бари чуждо было тщеславие и себялюбие. Он всегда и полностью признавал достоинства других — это тоже почва для взаимопонимания. А его хорошее отношение к людям, к молодым и старым
154


сотрудникам? Его доброта? А его юношеский энтузиазм, могущий увлечь кого угодно? А его острый проницательный ум, помогавший всегда найти правильный подход к коллеге? А его такт? Ведь даже противники де Бари нередко бывали покорены им и делались его друзьями.
Первые годы в Страсбурге пришлось работать в довольно примитивных условиях. Лишь позднее было воздвигнуто новое здание с хорошо оборудованными лабораториями. На организацию университета действительно не пожалели денег. О нем заговорили везде — и в Германии и за ее пределами. Тимирязев, посетивший Страсбург и бывший в лаборатории де Бари, выступая в Политехническом музее, сказал: «В последнее время нам не раз приходилось слышать в этой аудитории описания, видеть на этом экране изображения той роскошной обстановки, которой блещут новые естественноисторические институты Страсбургского университета; я сам нахожусь еще под свежим впечатлением» [144]. И далее он называл Страсбургский университет «роскошнейшим университетом в мире».
Лаборатория де Бари была, пожалуй, одной из самых больших. Ведь к нему стекалось столько народа со стороны! Но де Бари часто говорил, посмеиваясь, что не несет ответственности за внешнее великолепие университета: «Я бы желал иметь более простое здание. Неважно, какой имеют институт, а важно то, как в него внедряют науку». И мысленно возвращаясь к первым годам работы в Страсбурге, добавлял: «А ведь мы тогда, пожалуй, не меньшего добились, чем в новом дворце (он говорил всегда «мы», подразумевая себя и своих учеников.— В. П.). Результаты работы института нередко обратно пропорциональны его величине». В эту мысль де Бари вкладывал глубокое содержание. Более всего в воспитании и обучении он боялся нивелировки, подавления индивидуальных склонностей, оригинальности своих учеников. Массовость всегда таит в себе такую опасность. В этом видел де Бари теневую сторону больших институтов, больших лабораторий.
Сам он работал с каждым учеником отдельно, как с начинающим, так и с достаточно продвинувшимся. Основной его целью было воспитать их для самостоятельной работы, научить критически относиться к результатам проведенных исследований, в первую очередь соб¬
155


ственных. «Вы не можете избежать ошибок при наблюдении,— часто повторял де Бари,— но вы должны уметь их осознавать».
Он полностью доверял всем своим ученикам. Никогда не проверял их записей, вносимых в тетрадь. Это тоже была воспитательная мера, способствовавшая выработке самоконтроля, самостоятельности. Вопросы, которые де Бари то и дело задавал в лаборатории то одному, то другому, также имели целью приучить к критике. Однажды, войдя в лабораторию, он поинтересовался у своего нового ученика, что стало с посеянными им спорами грибов. Тот ответил, что споры проросли и выгнали сумку.
— А откуда Вы знаете, что сумка выросла из спор, а не споры выросли из нее? — живо спросил де Бари, приведя того в полное замешательство.— Ничего. Подумайте — ответите.
Де Бари не любил давать готовых тем. Он предоставлял самостоятельно сформулировать вопрос, а затем давал совет, на каком объекте его лучше всего решать. Эта помощь в выборе объекта исследования, глубоко продуманная, основанная на большом опыте, была неоценима и во многом способствовала успеху исследования. «Правильная постановка вопроса — это уже полработы»,— таково было его мнение. И в этой работе также должна была проявиться самостоятельная мысль, индивидуальность, своеобразие формирующегося исследователя.
Именно этим можно объяснить то, что ученики де Бари, восприняв его метод работы, его стиль, не оказа^ лись зажатыми в рамки разрабатываемых им вопросов. По окончании обучения, а иногда и в стенах его лаборатории они занимались исследованиями в разных областях и лишь немногие в той, которой посвятил себя сам де Бари.
В великолепной страсбургской лаборатории де Бари выбрал для своего кабинета самую маленькую комнату. Рядом была огромная лабораторная комната для студентов, и дверь между ними была почти всегда открыта. Дальше располагались еще два лабораторных помещения, где сидели молодые ученые. Во время каждого даже небольшого перерыва де Бари то быстрыми шагами прохо ¬ дил через лабораторию в соседние комнаты, чтобы осве ¬ домиться у того или другого, что получено нового, про¬
156


верить, на каких основаниях сделан вывод, то задерживался у студенческих столов.
Вот как описывает первое впечатление от лаборатории и от самого де Бари И. Н. Горожанкин в подробном письме к своему ассистенту В. И. Беляеву: «...Слуга
лаборатории добродушно заявил мне, что карточку мою он передал и что профессор сейчас придет. Ввел он меня в рабочие комнаты, каковых три, большие и просторные, с прекрасными окнами. Все столы были заняты, работало человек пятнадцать. Осмотрели меня с ног до головы, принялись опять за свое дело... Наконец, послышался громкий разговор, а затем быстрыми, твердыми шагами вышел ко мне де Бари, который извинился и повлек к себе в кабинет... он невысокого роста, худощав, с небольшой проседью, лицо строго-серьезное с большими выразительными глазами. Говорит он как-то скороговоркой, отрывисто, быстро и в этом отношении очень напоминает Тимирязева. Скороговоркой предложил он мне десятка два вопросов, из которых я половины не понял и поспешил всунуть ему мои работы. «О, эту я знаю, я видел ее у Лясковского или Ростафинского. Как поживает Лясковский? А это новая?» ... и т. д... Начал я ему рассказывать и объяснять рисунки. Лицо его поминутно менялось, но не теряло серьезно-сурового вида, он задавал вопросы, вставляя замечания... Господи, да что же это мне с ним делать,— думал я, уходя от де Бари. Интересно здесь все, но де Бари говорит так быстро, что я ведь и половины не буду понимать. Да если бы только быстро, а то как-то больше намеками, проглатывая половину слов. А заниматься придется среди молодежи, что еще больше стесняет. Подумал, поколебался, хотел было дома заниматься, но все-таки желание всмотреться в де Бари и его порядки одолело, и я на другой день явился в лабораторию с моими вещами, а дня через 3—4 уж так мне там понравилось, что решительно не ушел бы от де Бари» [119].
В лаборатории де Бари были люди разных национальностей. Де Бари не делал в этом отношении никаких различий. К студенту и профессору, к садовнику и ассистенту он обращался с равным уважением. «Вы видите ко всем совершенно одинаковое отношение,— пишет Горожанкин,— всегда внимательное». Особенно заинтересовал его стиль работы де Бари. «Сам он работает таким
157


порядком: сделает работу и напишет, потом на полгода положит в заветный стол, затем прочитает еще, что вышло новое в литературе, потом... проверит работу и тогда сдает в печать. Над сравнительной анатомией вегетативных органов он, говорят, работал около десяти лет». Все многократно проверить, все подвергнуть самому тщательному анализу, дать отстояться мыслям, взглядам и только потом известить других о полученных результатах, так учил де Бари.
Несомненно, он был не только талантливым исследователем. В нем были исключительно развиты способности, характеризующие того, кого в широком и лучшем смысле этого слова называют учителем. Де Бари уме.; увлекать других, руководить ими, выявлять у каждого все достоинства, объединять вокруг себя, вокруг своих идей. Десятки лиц по окончании университета, иногда после долгих лет самостоятельной исследовательской работы, лиц разного возраста и положения, приезжая к де Бари работать в его лаборатории, под его руководством, получали у него то, что в дальнейшем определяло их научное творчество — его метод, его стиль работы.
Де Бари готов был помогать своим ученикам ежедневно, ежечасно. Противиться обаянию его личности было трудно, к нему относились с искренней любовью и величайшим уважением. Он служил для учеников примером во всем. Не удивительно, что он был учителем русских и французов, англичан и американцев, итальянцев и голландцев. Благородство души в сочетании с острым умом и страстной преданностью истине — это большая притягательная сила. Для де Бари наука была творчеством возвышенным и поэтическим, приносящим радость и удовлетворение. Он не гнался ни за чинами, ни за почетом.
Лишь бескорыстному служению Муза рада.
И стыдно требовать поэзии наград, когда Поэзия сама себе награда...
Эти слова Дю Белле как нельзя лучше отражали отношение де Бари к делу, которому он посвятил свои силы, ум, волю.
Работоспособность де Бари поражала. Непрерывная интенсивная научная деятельность в постоянном общении с учениками была его потребностью. В Страсбурге он
158


также работал фактически с раннего утра до позднего вечера, а часто и ночью, чтобы, как он говорил, «в тиши ночи успеть сделать больше, чем днем в течение недели». Некоторое представление о том, как протекала его работа, дает другой отрывок из письма И. Н. Горожан - кина: «Всегда он оживлен, всегда он что-то делает. Его рабочая комната находится рядом со студенческой, дверь всегда открыта, и вот я порой наблюдал за ним. Сидит и что-то пишет. Вскочит, подбежит к двум своим микроскопам, покопается с полчаса или только заглянет, выйдет к нам. «Ну что, есть у Вас или нет?» — громко спрашивает де Бари. Ну и догадывайся, кого он спрашивает, но к нему привыкли и догадываемся. Пройдет но лаборатории, посмотрит в микроскоп, поговорит, скроется. Через пять минут явится. Оказывается, что он что-то придумал, сбегал в оранжерею и что-нибудь принес студентам. Он совершенно доступен для каждого, замечания его каждого интересуют, а поэтому его нередко теребят, и я решительно не понимаю, когда же он сам работает» [120]. А что он сам работал, работал много, напряженно, говорят его печатные труды того времени, исключительные по содержательности, обилию материала, всегда с четкими формулировками. И это знали его ученики. В том же письме, например, Горожанкин писал: «Начитанность у де Бари громадная... Его специальность — грибы и низшие растения вообще да анатомия. Но показываешь ему корпускулы — оказывается, он видел и канальцевую клетку, и опускающиеся элементы у Pinus laricio, пыльцевую трубку со спермагенами... оказывается, у него есть великолепные собственные препараты по истории развития высших тайнобрачных, по цветковым и т. д....»
В лаборатории де Бари И. Н. Горожанкин упорно изучал половой процесс у хвойных. Его данные позволяли предполагать, что мужское ядро у сосны Pinus pumilio выходит из пыльцовой трубки через разрыв кончика в яйцеклетку. Однажды ему удалось получить препарат, на котором мужское ядро помещалось своей верхушкой еще в пыльцовой трубке, а нижней частью — в протоплазме яйцеклетки. Казалось, это было безупречным доказательством его точки зрения. «В одно из воскресений,— рассказывает он Беляеву,— незадолго до отъезда де Бари, пришел я в лабораторию. Никого не было, и мне хотелось на свободе сделать несколько препаратов, что¬
159


бы показать де Вари комплексы телец. Вдруг у Pinus pumilio попадается яснейший препарат прохода Sperma- kern’a через оболочку пыльцовой трубки. Я вскочил и начал ходить по лаборатории. Входит де Бари. «Что вы бегаете, профессор?» — спрашивает своим звонким голосом.— «А вот, посмотрите, интересно...» Уселся. С трепетом жду приговора и спрашиваю — не поставить ли Ьолее сильную систему (стояла седьмая Вартнаха;.— «Зачем? Совсем не нужно». (Де Бари не любит сильных систем, как и обилия красок.) Наконец встал.— «Sehr hübsch, sehr hübsch» — и тоже стал ходить по комнатам. «Да пыльцовая ли это трубка?» — спрашивает он.— «Да,— отвечаю,— ведь в рядом лежащем корпускуле подобная же трубка. «Да, конечно, я видел, но жаль, что не видно верхнего конца трубки, он проходит за шейкой»».
Де Бари приучал к максимально критическому анализу собственных исследований, диктующему необходимость предельно четких результатов. Когда Горожанкин получил их, его наблюдения были опубликованы в Страсбурге — и это было открытие, осветившее процесс кардинальной важности, над выяснением которого долго и безуспешно бились ученые. Оно многое заставляло пересмотреть в разных областях ботаники. Так, после исследований Горожанкина де Бари пересмотрел вопрос о деталях полового размножения у фикомицетов и обнаружил у них аналогичный переход содержимого из оплодотворяющего отростка в яйцеклетку [97]. Этой и другими своими работами Горожанкин создал себе имя крупного морфолога. Он явился также основателем большой школы морфологов в России, но в течение всей своей жизни любил вспоминать, что он — ученик де Бари.
Только в Страсбурге у де Бари было 68 учеников, а всего около ста,— и это, считая лишь прошедших у него более или менее длительную школу (к де Бари приезжали также из разных стран на короткий срок для обсуждения частных вопросов). И, несмотря на это, он всегда старался способствовать развитию своеобразия мышления каждого ученика. В этом была величайшая его заслуга, заслуга учителя, умевшего направить мысль приобщающегося к науке молодого человека туда, куда влекло того внутреннее исследовательское «я». О том, каким великим педагогом был де Бари, свидетельствует
160


Эдуард Фишер (1861—1940) и Георг Клебс (1857—1918) — ученики
А. де Бари
тот факт, что многие его ученики сами положили основу новым ветвям науки или значительно способствовали их развитию. Воронин, как уже говорилось, явился основоположником микологии и фитопатологии в России и заслужил своими трудами мировую славу, Фаминцын стал блестящим физиологом растений, Шмальгаузен — одним из основоположников отечественной палеоботаники, Клебс, увязав в своих работах экологию и физиологию с развитием растения, сделался основателем экспериментального направления в морфологии, Бальфур — видным эмбриологом, которому Дарвин пророчил роль главы английских биологов, Мюлларде — самым популярным микологом и фитопатологом Франции, специалистом по болезням винограда, Эдуард Фишер — выдающимся швейцарским микологом, Уоккер и Уорд заняли видное место среди английских фитопатологов, Ольтманнс, Вальц, Каменский, Ротерт, Ростафинский внесли много ценного в альгологию и учение о миксомицетах, Карстен, А. Фишер, Магнус, фон Генель получили известность как микологи-систематики и т. д.
20 октября 1880 г., к 25-летнему юбилею профессорской деятельности де Бари, в Страсбург приехало 48 его
6 Антон де Бари
161


учеников. Что объединило их в стремлении собраться здесь в этот знаменательный день? Память об учителе, который был для них образцом человека и ученого, о его лекциях, о работе в лаборатории под его руководством.
Были ли его лекции блестящими по форме? Отнюдь нет. Но они были на редкость хорошо продуманными, ясными, четкими, до удивительного простыми, исключительно много дававшими. Де Бари всегда тщательно готовился к лекциям, особенно к вступительной, делая ее предельно доходчивой и вместе с тем охватывающей ряд самых общих, самых больших проблем его области науки. У де Бари сочетались ясный проницательный ум и страстность, сила воли, постоянно упражняемая, и резко выраженное сознание долга, в нем было нечто необычайно целостное, сложившееся крепко-накрепко и определенное. И то особенное, что характеризовало его, приковывало к нему надолго, навсегда. Была еще одна черта, которая сближала де Бари с его учениками — необычайная простота в обращении. Он был их наставником, учителем, другом. Никогда не выставлял он себя знаменитым ученым, никогда не подавлял своим авторитетом, никогда не прибегал к начальственному тону.
В свободное время де Бари любил совершать экскурсии со своими подопечными. Его выносливость к жаре поражала спутников не менее, чем его любовь к природе и его знание растений. В последнем отношении он резко отличался от других ботаников и особенно тогдашних экспериментаторов, представителей «физиологического направления», редко выходивших на природу из своих лабораторий. Де Бари иронизировал над ними: «Многие юные ботаники наших дней считают ниже своего достоинства узнавать сорняк на пути». Сам он не пропускал ничего достопримечательного. Веселый, разговорчивый на прогулках, де Бари был отличным рассказчиком. Его небольшие истории, по-особому характеризующие какую-нибудь сторону жизни или какое-либо лицо, запоминались и долго влияли на воображение слушателей. Собравшись на юбилей учителя, теперь уже молодые ученые наперебой вспоминали их, радуясь, что память сохранила и эти истории, и связанные с ними минуты жизни.
Де Бари живо интересовался успехами каждого. Сколько энергии и сил, сколько мыслей и чувств надо было потратить, чтобы объединить вокруг себя всех этих лю¬
162


дей, таких разных и вместе с тем сходных в одном — в любви к науке!
Он думал и о своих учителях, которых уже не было в живых,— о Фрезениусе, Брауне и фон Моле. Каждого из них он любил и в каждом ценил что-то свойственное только ему. Фон Моль был последним. «Сильная энергичная натура, пренебрегая всякими приличиями, нимало не скрывая естественного сознания своего умственного значения и превосходства, он выступал за то, что считал истинным, хорошим, правильным и крепким словом, острой шуткой, против того, что казалось ему иным,— так писал о нем де Бари, провожая в последний путь.— Нет ничего удивительного, что многим он казался «неудобным». Как всякая значительная сильная натура он имел врагов» [69]. Де Бари невольно вспомнил, что и среди его учеников есть один, ожесточившийся против него. Он оглянулся — рядом сидели, стояли, смеялись, шутили, переговаривались его бывшие питомцы. И на душе потеплело. Но от взглядов нескольких его учеников не ускользнуло печальное выражение, за минуту до того промелькнувшее на лице де Бари. Подвижное, постоянно меняющееся, оно всегда выдавало его душевные движения. И — существует или не существует передача мыслей на расстояние — они шепотом заговорили о Брефельде. — Помнишь ту некрасивую историю, когда он еще был правоверным «барианцем»? Он говорил тогда, что «черт попутал», и обещал расправиться с ним.
— Да, обещал. А получилось-то хуже, чем у того ютландца, который, желая разделаться с поселившимся в его доме кобальдом (так называли черта в Германии.— 5. 77.), собрал свой скарб, положил на тележку, чтобы поселиться на другом месте. Но, оглянувшись дорогой, заметил красный колпачок и головку кобальда, выглядывавшего из пустой бочки и дружески закричавшего ему: «Мы переезжаем?!»
— Что правда, то правда. Еще Гейне писал, если ко- бальды завелись в доме, они неохотно оставляют его.
Про себя оба говоривших подумали, что из Брефель- да — маленького кобальда — выросло куда более мрачное, злобное и самовлюбленное существо.
Многие из приехавших работали в лаборатории де Бари в разные годы и знали друг друга только понаслышке или по литературе. За праздничным столом между то¬
163 6•


стами в честь юбиляра обсуждали животрепещущие вопросы, делились не только воспоминаниями, но и планами и замыслами. Де Бари был оживлен, знакомил гостей друг с другом, расспрашивал, рассказывал смешные случаи из прошлого. Он был именно таким, каким они привыкли его видеть,— серьезным, заботливым, всем интересующимся, умеющим сблизить людей одним замечанием, шуткой, острым словом.
— А ну, затянем все san gêne (без стеснения) нашу старую «Песню содружества»! — предложил де Бари.
Все встали с поднятыми бокалами:
Дружней стаканы сдвинем за дружбу новых дней и старых не покинем испытанных друзей...
Вышли все вместе на улицу, прошли к великолепному зданию городской ратуши в стиле Возрождения, затем к церкви св. Фомы, славящейся великолепной гробницей Морица Саксонского работы Пигаля, к памятнику Гутенберга. Де Бари рассказывал, отвечал на вопросы коллег, впервые посетивших Страсбург. Ко всем значительным явлениям искусства, истории, политики и общественной жизни он относился как высокообразованный человек. Наконец, остановились у знаменитого Страсбургского собора, в котором нашли отражение все стадии средневекового зодчества. Величественный, в вечернем освещении он выглядел торжественно и сурово.
— Когда думаешь о средневековье, в душе поднимаются противоречивые чувства,— сказал де Бари.— С одной стороны, мрак, бесправие, средневековые догмы о двойственности и порочности человеческой природы, о немощи человека перед высшими силами, о бренности земного существования, засилие религии, инквизиция, аутодафе; с другой — поэзия миннезингеров и трубадуров, народные фарсы, поражающие юмором и весельем, и вот эти переворачивающие душу готические храмы. Как сложна человеческая история! Да, не слышали ли Вы о здоровье Шлейдена? — без всякого видимого перехода обратился он к рядом стоящему коллеге.
Почему вдруг пришел на ум Шлейден, поразивший его воображение в годы юности своей книгой, Шлейден,
164


который, не сообразуясь с обстоятельствами, бросался в бой против догматизма, суеверий, религии, хотя судьба давала ему урок за уроком. Он не ужился в Германии, вынужден был уехать в Россию. После своих блестящих остроумием популярных лекций под давлением религиозных кругов ровно через девять месяцев покинул эту страну и вот уже 15 лет без кафедры. Де Бари вспомнил, как три года назад при встрече Шлейден ответил на его вопрос о жизни и делах:
Живые борются, и живы только те, чьи души преданы возвышенной мечте...
Лучше сказать было нельзя — он был весь в этих строчках Гюго — страстный, темпераментный борец, непокорный и свободолюбивый. И мог ли он рассчитывать получить кафедру по возвращении из России с своей подпорченной репутацией, да еще в ту пору, когда шло создание единой Германии и подавлялся всякий протест, всякая свободная мысль, которая могла показаться расшатывающей устои? Ведь это не кто иной, как Бисмарк, восхищаясь, рассказывал, что в Петербурге в 1825 г. во время наводнения часовые по недосмотру не были сняты и утонули на своем посту, не сойдя с места. И считал, что в подобных фактах «находит свое выражение примитивная мощь, устойчивость и постоянство, на котором зиждется сила...» Мог ли он поручить воспитание молодых немцев этому от природы своей бунтарю!
— Как Шлейден? — повторил свой вопрос де Бари.
— Незавидные у него обстоятельства. Судьба!
Судьба, говорите?
И, будто отвечая своим мыслям, де Бари добавил с горечью:
— А помните слова Наполеона: «Да что вы толкуете: судьба! Политика — вот она судьба!»
И заметив, как отчетливо прозвучали они в наступившей тишине, всегда сдержанный в выражении чувств, поспешил переменить тему разговора.
— Направимся-ка к месту былых свиданий — к нашим знаменитым средневековым астрономическим часам.
Все заулыбались. Многим было что вспомнить. Снова завязалась оживленная общая беседа.
165


Кончился юбилей, гости разъехались по домам, снова пошли трудовые дни. Де Бари в свои 49 лет был полон энергии и сил.
Ранее он провел интереснейшее исследование о симбиозе у растений [90], который продемонстрировал на примерах азоллы и лишайников. Его широкий взгляд на про* цесс симбиоза сыграл большую роль в науке. Он позволил де Бари высказать правильное предположение о природе целой группы низших растений — лишайников (Lieberes). Очень распространенные, разнообразные по форме и окраске, они встречаются между травой и мхами в лесу в виде капустных листьев величиной с ладонь (пель- тигера — Peltigera), длинных седых бород, свисающих со старых сучьев (уснеа — Usnea), прямо стоящих разрезанных в виде лопастей пластинок (исландский мох — Cetraria), белых хрустящих под ногой подушечек или серо-зеленых ветвящихся кустиков (олений лишайник — Cladonia). Под микроскопом лишайники выглядят как войлочная ткань, наподобие ткани гриба. Их органы размножения состоят из сумок с восемью спорами, как у сумчатых. Но в войлочной ткани лишайника наряду с бесцветными встречаются зеленые клетки — гонидии, соединенные обычно в виде ожерелья. В 1860 г. эти гонидии известный ботаник Симон Швенденер признал после длительного изучения грибными нитями (позднее он в корне изменил свой взгляд). Де Бари безупречно показал, что гонидии содержат хлорофилл и являются не чем иным, как водорослями. Он предложил называть взаимоотношения сумчатого гриба и водоросли симбиозом, понимая под ним сожительство двух различных организмов.
Сначала этот симбиоз рассматривался как взаимопо- лезный — мутуалистический. В дальнейшем эта точка зрения модифицировалась, но именно де Бари побудил к всестороннему изучению симбиотических отношений у растений. «Де Бари одним из первых положил начало понятию о симбиозе как о распространенном явлении в биологии»,— так оценивает его заслуги в этом вопросе А. А. Ячевский. В отношении лишайников он считает де Бари «предвестником современного взгляда о происхождении этих организмов вследствие симбиоза». Исследования симбиоза имели колоссальный резонанс во всем мире. «Стоит произнести слово симбиоз — слово такого
166


недавнего происхождения,— пишет К. А. Тимирязев,— чтобы перед нами развернулась картина еще более удивительных явлений союза или ассоциации живых существ, принадлежащих к различным царствам природы и основанного на взаимности интересов, на обоюдной пользе этого сожительства. Упомянем только о первом, ошеломившем ботаников открытии Швенденера и,де Бари, что целый обширный класс лишайников вычеркивается из списков, как не представляющий самостоятельных организмов, а лишь союз гриба с водорослью...»
Паразитизм и симбиоз! Де Бари описывает различия между этими двумя явлениями. Их понимание важно для анализа направления эволюционного процесса. Паразитизму де Бари придавал колоссальное значение. По этому поводу у него была полемика с И. И. Мечниковым. В «Общем очерке паразитической жизни» тот писал: «Де Бари, ботаник, обогативший науку множеством сведений самой первостепенной важности по части низших растений, полагает, что роль паразитических грибов заключается в том, чтобы препятствовать, чересчур сильному распространению высокоорганизованных существ. Такой чисто телеологический взгляд совершенно несправедлив». И добавлял: «Природа вовсе не заботится о поддержании порядка и равновесия между организмами» [124].
Это высказывание Мечникова было характерно для того периода борьбы с теологией и витализмом. В своем труде об естественном отборе, говоря об ежечасной, ежеминутной борьбе, которая происходит в природе, Дарвин тут же оговаривался: «выражаясь метафорически». Но вот это-то «выражаясь метафорически» опустил де Бари и был за это бит. Однако по существу он был прав, и все учение о биоценозах является доказательством того, что природа «заботится» о поддержании порядка и равновесия между организмами.
Целый ряд исследований де Бари посвящает явлению апогамии, выясняя его значение в эволюции. В 1885 г. он выпускает «Лекции о бактериях», проведя большую подготовительную работу по изучению этих микроорганизмов. В то время положение бактерий в растительном царстве было не ясно. Негели считал их расщепляющимися грибками (Spaltpilze — Schizomycetes). В России приверженцем этого взгляда был одно время
167


Иван Николаевич Горожанкин Владимир Иванович Беляев
(1848—1904), (1855—1911)
Н. Ф. Гамалея. Наблюдения де Бари указывали на близость бактерий к водорослям, и он выдвинул именно эту точку зрения, которой придерживались также Кон, Цопф, Ценковский, Гоби и др. В «Лекциях о бактериях» де Бари убедительно отстаивает ее. «Лекции о бактериях» были переведены по инициативе Воронина на русский язык X. Гоби [115]. Они способствовали созданию правильного представления о бактериях у русских биологов.
В том же 1885 г. в лабораторию де Бари из России приезжают В. И. Беляев и G. Н. Виноградский, из Голландии — М. Бейеринк, В. И. Беляев отправился к де Бари но совету И. Н. Горожанкина. «Де Бари очень, очень интересный человек,— говорили мне в Гёттингене и Гейдельберге.— Kein de Вагу noch in Deutschland, говорят в Страсбурге, и мне только одно думается,— уговаривал его Горожанкин,— ни к кому более, как к де Бари, не должны ехать те русские молодые ботаники, которые желают серьезно учиться. Это прежде всего замечательный учитель». 2 марта 1885 г. Беляев получил разрешение на отъезд и сразу после защиты диссертации направился в Страсбург. Несмотря на то что он многое знал о
168


Сергей Николаевич Виноградский Иван Федорович Шмальгаузен (1856-1934) (1849—1894)
лаборатории де Бари из рассказов Горожанкина, все здесь произвело на него неизгладимое впечатление и особенно исключительная внимательность и теплота в отношениях учителя и работавших у него молодых ученых. «Кроме драгоценных указаний, полученных от знаменитого руководителя,— делился позднее Беляев,— я вынес представление о том, как надо работать и как следует пользоваться временем».
Умение распределять время — залог успеха ученого. Де Бари любил рассказывать эпизод из жизни вольтеровского героя Задига. Вместе с другими Задиг должен был отгадать загадку: что на свете дольше всего и в то же время короче всего, быстрее всего и медленнее всего, что легче всего делится, оставаясь самым пространным, чем больше всего пренебрегают и о чем больше всего жалеют и без чего ничто не делается, что пожирает все малое и оживляет все великое? Одни говорили, что загадка подразумевает счастье, другие — землю, третьи — свет. Задиг сказал, что она подразумевает время: потому что нет ничего более длительного, ибо время — мера вечности, и нет ничего короче — потому что его не хватает
169


на выполнение наших намерений; нет ничего медленнее для ожидающего, ничего короче для наслаждающегося, время доходит до бесконечности в великом и делится до бесконечности в малом, люди пренебрегают им, а потеряв — жалеют; ничего не делается без времени, оно уничтожает все, что недостойно памяти потомства и делает бессмертным все великое. «Если не хотите, чтобы время вас уничтожило — берегите его»,— добавлял обычно де Бари. И этому он старался научить в своей лаборатории.
«Пример настойчивого, живого труда и неослабной энергии держал в постоянном напряжении всю многочисленную школу молодых ученых, работавших под руководством своего незабвенного учителя»,— с чувством большой благодарности к де Бари писал в своем отчете Беляев. Для Беляева де Бари остался на всю жизнь образцом и примером подлинного ученого. Де Бари указал Беляеву на слабую изученность истории развития соро- спориума (Sorosporium Saponariae). Беляев занялся этим объектом, и ему удалось изучить не просто наличие ядер, а детали их строения в клетках гиф и органов плодоношения гриба, где их до того вообще редко видели. Огромный интерес представили его описания ядер, обнаруженных в центре телейтоспор пукцинии и в клетках трубок, образующихся при их прорастании [ЦГИАЛ, ф. 733, он. 149, № 761].
Интересно, что сам де Бари не только высоко оценил Беляева, но, узнав его жизненные обстоятельства и считая его совершенно сложившимся ученым, просил Воронина содействовать устройству этого талантливого и притом первоклассного исследователя. По рекомендации М. С. Воронина Беляеву предложили место доцента в Варшавском университете, куда он вскоре и отправился. Но связи с лабораторией де Бари не порывал: писал ему о своих начинаниях, получал от него некоторые объекты для исследования, в которых нуждался. Работы Беляева о мужских гаметофитах, их развитии и гомологии доставили ему в этой области мировую известность среди ботаников, он явился пионером в описании редукционного деления, внес много нового и ценного в растительную эмбриологию. «А каким красивым сильным тенором спел нам на прощание Беляев романс Чайковского,— всякий раз вспоминал де Бари, говоря о Беляеве.— Он ведь в
170


юности брал уроки пения у певицы Лобротер Манук и та чуть-чуть не уговорила его пойти на сцену. Из-за голоса мы могли бы потерять такого талантливого ученого! Подумать только!»
Сергей Николаевич Виноградский блестяще окончил в 1881 г. Петербургский университет и, защитив диссертацию «О влиянии внешних условий на развитие гриба Mycoderma vini», решил продолжить свое образование в лаборатории прославленного немецкого ученого.
Мартин Бейеринк тоже с успехом защитил диссертацию и получил предложение возглавить лабораторию по промышленной бактериологии в Делфте в фирме ван Макена «Голландские дрожжевые и спиртовые заводы» с правом полной свободы исследований и предоставлением возможности посетить лучшие бактериологические лаборатории мира. Он наметил себе три места. Вторым была лаборатория де Бари в Страсбурге, откуда Бейеринк намеревался отправиться к Коху. Он обладал живым и очень «схватчивым» умом, просто «ловил идеи на лету», у него было большое научное воображение. Бейеринку было в ту пору 34 года, прослыл он ужасным женофобом. Над этой его черточкой, которая тут же проявилась (где только нет женщин!), все подсмеивались. Будучи крайне любознательным, Бейеринк отличался особым умением выспрашивать. Его интересовали русские ученые, которые, по его мнению, были богаты идеями, но не упорством и настойчивостью в их разработке, и он не упускал случая побеседовать с ними. Многое узнал он у русских учеников де Бари о развитии науки в России.
На девятый день своего пребывания Бейеринк объявил де Бари о своем отъезде. Он отменил поездку к Коху и впоследствии не любил упоминать об этом периоде своей жизни. Никто из биографов Бейеринка не смог толком объяснить, чем было продиктовано его поведение. Сам Бейеринк потом говорил, что он «наперед знал, что у Коха нечего смотреть». Но тогда зачем же он поставил его лабораторию в свой список? Бейеринк утверждал, что девять дней у де Бари «это более чем достаточно». Но как объяснить внезапность его отъезда? Не была ли она продиктована желанием немедленно приступить к исследованиям, идеи которых зародились у него в связи с контактами с де Бари и его учениками?
171


Так или иначе, Бейеринк прославил потом свое имя блестящими исследованиями, из которых многие были связаны с направлением работ русских ученых, в частности G. Н. Виноградского по почвенной микробиологии и Д. И. Ивановского, ученика А. С. Фаминцына,— по вирусам. В наше время нередко за границей пишут о «бедном Бейеринке», оспаривая значение Ивановского как первооткрывателя вирусов и основоположника вирусологии, и при этом утверждают, что Бейеринк не мог знать о том, что делается в русских лабораториях, что он открыл вирусы самостоятельно, независимо от русского ученого. Но так ли это было в действительности?
Виноградский провел в лаборатории де Бари два крупных исследования — по железобактериям и серобактериям и часто говорил, что обязан де Бари знанием разнообразных групп микроорганизмов. Он стал превосходным морфологом и впоследствии обратил на себя внимание ученых всего мира и по справедливости занял одно из первых мест в ряду мировых ученых.
К. А. Тимирязев, будучи в Страсбурге, посетил де Бари. Им было о чем поговорить! Тимирязева поразила прямота и резкость суждений де Бари. Однажды разговор зашел о теории идеоплазмы Негели, в то время очень модной. «Когда я, улыбаясь, спросил его,— рассказывал потом Тимирязев,— какого он мнения о ней, он со свойственной ему живостью ответил: «Какого мнения? А разве о таких вещах дают себе труд составлять какое-нибудь мнение?»» [125]. Этот ответ был более чем характерен для де Бари, всегда предъявлявшего строгие требования к ученому.
«Особенно следует поднять голос против работ некоторых ботаников,— писал де Бари в одной из своих статей,— отличающихся большими притязаниями, но поступающих с предметом крайне неосновательно» [26]. А подобных работ в Германии печаталось много, и взаимоотношения между немецкими учеными были предметом насмешки за границей. Тимирязев, приехавший прямо из Германии в Англию, в Даун, описывает свой разговор на эту тему с Ч. Дарвином. Неожиданно во время беседы Дарвин спросил его:
«— Скажите, почему это немецкие ученые так ссорятся между собою?
— Вам это лучше знать.
172


— Как мне? Я никогда не бывал в Германии.
— Да, но это только новое подтверждение вашей теории: должно быть их развелось слишком много. Это лишний пример борьбы за существование.
Дарвин на минуту запнулся, а потом залился самым добродушным смехом» [144(6)]. Конечно, все это говорилось в шутку.
Свободный от тщеславия, зависти и эгоизма, де Бари как никто умел признавать и высоко ценить чужие заслуги. Это нашло яркое выражение в статьях, речах и некрологах, посвященных им своим коллегам — Фрезениусу, Шлехтендалю, Розе, Шимперу, фон Молю и др.
В 1885 г. на собрании естествоиспытателей в Страсбурге де Бари произнес речь о Прингсгейме. Стройный, с одухотворенным лицом стоял он перед большой аудиторией, освещая жизненный путь ученого, с которым так тесно была связана и его деятельность. Он говорил и, казалось, шаг за шагом переживал все ее перипетии. Де Бари ярко рисовал, какое значение для развития науки имели исследования Прингсгейма, и слова его то и дело заглушались бурными аплодисментами. Де Бари и Прингсгейм, два этих могикана, были известны и как два великих спорщика.
Да, они спорили по принципиальным вопросам, спорили всю жизнь, спорили горячо, потому что оба любили науку, каждый был уверен в своей правоте и не мог отступиться от истины. Но та же любовь к науке вызывала чувство уважения к «противнику» и восхищение его оригинальными исследованиями. И вот де Бари, стоя на кафедре, прославлял своего коллегу, и каждый в зале ощущал тепло и искренность его слов.
В 1886 г. де Бари выпускает превосходную работу о склеротиниях [106], в которой подходит к анализу вызываемого ими заболевания не только как миколог, а как фитопатолог и физиолог в современном понимании. Де Бари выявил, что гриб развивается сначала в поврежденной и мертвой ткани растения и, только окрепши при сапрофитном питании, начинает внедряться в живую ткань и повреждать ее. Изучая сок отмирающих тканей, де Бари обнаружил, что он и без гриба вызывает такое же отмирание клеток, что гриб вырабатывает яд, который активируется находящейся в соке щавелевой кислотой, сама же кислота отмирания не вызывает. Яд склеротинии
173


способен не только убивать клетки, но и вызывать мацерацию и растворение их оболочек. Последнее де Бари приписывал содержанию в нем энзима. Он выявил, что гриб прежде всего нападает на мягкие, содержащие мно* го воды части растений, что не только отдельные ткани, но и виды растений неодинаково подвержены действию склеротинии. Изучая причины индивидуального предрасположения к инфекции, де Бари в первую очередь обратил внимание на физические свойства оболочек клеток, содержание в них воды и т. д. Он показал, что молодые растения легче заболевают, чем взрослые, проследил путь распространения гриба н больном растении, ход развития заболевания, способствующие ему условия, дал анализ причин устойчивости и чувствительности растений к склеротинии и ряда других явлений. Работа де Бари подняла огромное количество вопросов патологии растений и паразитологии. Де Бари вступил на новый путь исканий. «Это была первая в мировой науке физиологическая работа по грибам»,— писал Л. И. Курсанов.
Работой о склеротинии де Бари заложил основы новейшего направления в науку о болезнях растений, обратив внимание не только на возбудителя, но и на вызываемый им патологический процесс. Но самому ему не пришлось развивать его дальше — это была последняя работа, опубликованная при его жизни.
Де Бари заболел. Врачи диагностировали рак. Операция была сделана, но... поздно. Жена и близкие знали, что он обречен, и тщательно скрывали это от него. При выписке из больницы ему назначили лекарства. Будто хоть одно из них могло действительно помочь! Больше де Бари не вставал с постели.
Он хотел поскорее выздороветь и аккуратно выполнял все предписания.
— Дай-ка мне, родная, перо, чернила и бумагу, я выпишу рецепт по всем правилам,— всякий раз говорил де Бари, когда кончалось какое-нибудь лекарство, и говорил это не без гордости: ему всегда доставляло удовольствие вспомнить, что ко всему прочему он еще и врач. И все же он не догадывался о своей болезни! Его тяготил вынужденный перерыв в чтении курса.
— Как ты думаешь, Антония, удастся ли мне до конца семестра возобновить лекции? — спросил он однажды.
174


Антония низко склонила голову, делая вид, что поправляет одеяло, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.
— Почему ты не отвечаешь?
Голос изменил ему. Эти слова были сказаны почти шепотом.
Антония не могла произнести ни слова, к горлу подступил комок, и, боясь громко разрыдаться, она обхватила руками его ноги и зарылась лицом в одеяло.
22 января 1888 г. Антона де Бари не стало.


Послесловие
Научное значение человека определяется не только тем, что он оставил после себя, но гораздо больше тем, к чему он побуждал своих современников, а через них последующие поколения.
Антон де Бари
Есть кто-то, кто выше ученых, даже гениальных,— это сама наука, в ее поступательном эволюционном движении.
Луи Пастер
Печальная весть быстро разнеслась по Германии и за ее пределами. В России, где де Бари был избран чле- ном-корреспондентом Императорской академии наук, почетным членом Петербургского, Киевского, Харьковского и Одесского университетов и С.-Петербургского общества естествоиспытателей, его память почтили на собраниях и ученых советах.
В среду, 27 января 1888 г., М. С. Воронин зачитал С.-Петербургскому обществу естествоиспытателей прощальное слово «знаменитейшему ботанику нашего времени, всемирно известному ученому профессору А. де Бари». Оценив его громадный вклад в науку, он отметил, что из лаборатории ученого вышло много учеников, которые теперь рассеяны по всем концам света, в том числе по России. «...Поэтому славное имя де Бари,— закончил свою речь Воронин,— останется... навсегда памятным в сердцах русских». Много некрологов появилось в печати и в других странах — везде, где были ученики де Бари. Сообща они воздвигли памятник своему учителю во дворе Страсбургского университета, одни назвали его именем вновь открытые и описанные ими грибы, водоросли и миксомицеты, другие посвятили ему свои лучшие труды.
Жизнь идет вперед, оставляя верстовые столбы на пути человеческой мысли, и каждый из них — это большая идея, рожденная лучшим умом своего времени. Бросая ретроспективный взгляд на прогресс человеческого зна¬
176


ния, мы прежде всего отдаем дань ученым, трудом которых созданы разные отрасли науки. И среди них — создателю научной микологии и фитопатологии Антону де Бари.
Человек мыслит, пока он жив, но высказанные им мысли могут жить еще долго-долго. Идеи де Бари, постоянно трансформируясь и обновляясь, продолжают стимулировать дальнейшее развитие науки.
«Благодаря его трудам и работам его учеников влияние де Бари будет долго чувствоваться»,— пишет спустя 70 лет после его рождения известный фитопатолог Кейт. «Де Бари через посредство своих многочисленных учеников оказал большое влияние также на развитие микологии и фитопатологии в нашей стране, и это влияние ощущается до сих пор»,— говорит Л. И. Курсанов.
Он был великий учитель и исследователь, создатель науки и воспитатель — такова оценка де Бари.
Замечательная черта натуры де Бари, присущая большому таланту,— он не был пленником своих знаний. И поэтому смело строил гипотезы, проверял их тщательными опытами, исключавшими все возможные сомнения. Он чутко прислушивался к окружающему, к практике, не чуждаясь ни ее советов, ни ее нужд. Словом, это был человек, который неустанно открывал все новые и новые грани науки. Пытливый ум и научная интуиция побуждали его к выяснению наиболее важных, наиболее сложных проблем. К этому надо добавить дар научного предвидения — умение не только проникнуть в суть того или иного явления, но и оценить его sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности), как сказал бы Спиноза.
Де Бари учил не врастать корнями в прошлое, а смотреть вдаль — вперед, в будущее. Может быть, поэтому он и занял в нем такое большое место в умах и сердцах своих учеников и учеников этих учеников. К столетию со дня рождения де Бари Фишер писал: «Мы посвящаем эту книгу памяти де Бари — основателя биологии паразитических грибов... Пусть она будет выражением благодарности одного из его учеников». И эта эстафета от учителя к ученику продолжается.
Жизнь идет своим сложным и извилистым путем. Движение ее лишь по видимости беспорядочно: неровно, но неуклонно она стремится по направлению к все большей свободе. И в этом стремлении одной из великих
177


содействующих сил является наука. Линия жизни, взятая целиком,— это линия прогресса. И кажется само собой разумеющимся, что прогресс включает в себя и моральные ценности — главное богатство человечества. Де Бари — один из тех, кто был щедро наделен им и не менее щедро раздаривал его.
«Пусть молодые поколения видят перед собой этот образ, пусть стремятся понять его и ему следовать»,— эти слова, когда-то сказанные самим де Бари, мы обращаем к нашему современнику.
Книга окончена. Нелегко было собрать биографический материал об Антоне де Бари. Чтобы глубже представить его облик, необходимо было всемерно использовать малоизвестные архивные материалы, письма, воспоминания, речи, выступления, заметки и дневники русских ученых. Хотелось также поместить портреты его современников и учеников, в общении с которыми протекала жизнь де Бари, отобрать лучшие из его рисунков (они, пожалуй, дают самое наглядное представление о его стиле — ясном, четком, без чего-либо лишнего, затеняющего главную идею).
В этой работе мне оказали содействие многие. Я особенно благодарна С. И. Миасову, А. Т. Миркиной, М. Я. Вишняк, Д. М. Левиной, H. Е. Барабановой, Л. А. Барчан — за помощь в подборе материалов, профессорам В. М. Горленко, М. С. Буяновскому и В. И. Иванову, канд. биол. наук Л. Г. Азовой и А. П. Хохрякову, канд. с.-х. наук Л. С. Гитман, канд. филол. наук М. А. Белкиной — за просмотр книги,


Приложения
ЛИТЕРАТУРА
Труды, статьи, заметки и речи А. де Бари*
1. Beitrag zur Kenntnis der Achya pilifera.— Bot. Ztg, 1852
2. De plantarum generatione sexuali. Dissertation. Berlin, 1853
3. Über den Bau der Anthinen.— Hedwigia, 1853
4. Untersuchungen über die Brandpilze. Berlin, 1853
5. Uber Befruchtung und die Embryobildung bei Ganna.— Flora, 1853 u. 1854
6. Uber die Kartoffelkrankheit.— Flora, 1854
7. Thesen zur Habilitation. Tübingen
8. Beitrage in A. Braun. Über einige neue oder weniger bekannte Krankheiten der Pflanzen, welche durch Pilze erzeugt werden.— Verhandl. Vereins Beförd. Gartenbaues k. preuß. Staaten Neue Reihe I, 1854.
9. Uber die Entwicklung und den Zusammenhang von Aspergillus glaucus und Eurotium.— Bot. Ztg, 1854
10. Uber die Algengattungen Oedogonium und Bulbochaete.— Ab- handl. Senckenberg. Ges. Frankfurt a. M., I, 1854.
11. Uber Ustilago und damit verwandte Staubpilze.— Flora, 1854
12. Uber den geschlechtlichen Zeugungsprozeß bei den Algen.— Ber. Naturforsch. Ges. Freiburg, 1856
13. Zu Gonatozygon monotaenium.— Hedwigia, 1857
14. Uber die Kopulationsprozesse im Pflanzenreich.— Ber. Naturforsch. Ges. Freiburg, 1857
15. Uber die Kopulation der Desmidiaceen, Zygnemaceen und Pilze, über die Keimung 1er Kopulationsprodukte und die Ansichten über die Bedeutung der Kopulation.— Flora, 1857; Bot. Ztg, 1857.
16. Über die Früchtifikation der Hymenomyceten.— Flora, 1857 17*. Untersuchungen über die Familie der Conjugaten (Zygnemeen
und Desmidieen). Leipzig, Förstner, 1858
18. Uber die Myxomyceten.— Bot. Ztg, 1858
19. Uber die Keimung der Lycopodien.— Ber. naturforsch. Ges., Freiburg, 1858
* Звездочками помечены наиболее важные работы А. де Бари.
179


20. Bericht über die Fortschritte der Algenkunde in den Jahren 1855, 1856 und 1857 —Beil. Bot. Ztg, 1858
21. Zur Kenntnis einiger Agaricinen.— Bot. Ztg, 1859
22*. Die Mycetozoen.— Z. wiss. Zool. 1858, 10. Die Mycetozoen, Leipzig, W. Engelmann, 1859
23. Über Schwärmsporenbildung bei einigen Pilzen.— Ber. Naturf. Ges. Freiburg, 1860
24. Einige neue Saprolegnien.— Pringsheim’s Jahrb., 1860, 2
25*. Uber die Geschlechtsorgane von Peronospora.— Bot. Ztg, 1861
26*. Die gegenwärtig^herrschende Kartoffelkrankheit, ihre Ursache und ihre Verhütung. Leipzig, A. Förstner, 1861
27. Über den Bau und das Wesen der Zelle.— Flora, 1862
28. Die neueren Arbeiten über Einstehung und Vegetation der niederen Pilze, insbesondere Pasteurs Untersuchungen. Generatio spontanea. I.— Flora, 1862; II — Flora, 1863
29. Die neueren Arbeiten über die Schleimpiize und ihre Stellung im Systeme.— Flora, 1862
30. Untersuchungen über die Entwicklung einiger Schmarotzerpilze.— Flora, 1863
31*. Recherches sur le développement de quelques champignons parasites.— Ann. sci. natur., t. 4, 1863, Sér. 20.
32. Über die Entwicklung des Sphaeria typhina Pers. und Balls «My colo gische Studien».— Flora, 1863
33. Beitrag zur Kenntniß der Nostocaceen, insbesondere der Rivu- larien.— Flora, 1863
34. Uber die Fruchtentwicklung der Ascomyceten. Leipzig, W. Engelmann, 1863
35. Mit W. Woronin. Beitrag zur Kenntnis der Chytridieen.— Ber. naturforsch. Ges. Freiburg, 1863
36 *. Über Gaeoma pinitorquum.— Monatsber. Berlin. Akad., 1863
37. Die Mycetozen. 2 nmgearb. Aufl. Leipzig, 1864
38. Die Schrift des Hadrianus Junius über den Phallus und der Phallus Hadriani.— Bot. Ztg, 1864
39*. Beitrage zur Morphologie der Pilze.— Abhandl. Senckenberg. Ges. Frankfurt а. M., 1864
40. Über Cosmocladium.— Flora, 1865
41. Neue Funde der Freiburger Flora.— Ber. naturforsch. Ges. Freiburg, 1865
42*. Neue Untersuchungen über Uredineen, insbesondere die Entwicklung der Puccinia graminis.— Monatsber. Berlin, Akad., 1865.
43. Uber den Getreiderost.— Ann. d. Landwirtschaft, 1865, 45
44. Uber die Keimung einiger Großsporiger Flechten.— Pringsheim’s Jahrb., 1865, 5
45. Interssante Beobachtungen an einer Agave americana im botanischen Garten zu Freiburg i. B.— Hamburger Garten- und Blumenztg, 1866
46*. Mit M. Woronin. Beitrage zur Morphologie und Physiologie der Pilze.—Abhandl. Senckenberg. Ges. Frankfurt a. M., 1866
47 *. Neue Untersuchungen über Uredineen, insbesondere die Entwicklung der Puccinia graminis, II.— Monatsber. Berlin. Akad., 1866
48*. Morphologie und Physiologie der Pilze, Flechten und Myxomy-
180


ceten. In: Hofmeister’s Handbuch d. physiol. Bot, Bd. 2., 1. Abt.
Leipzig, W. Engelmann, 1866 49. G. Fresenius.— Bot. Ztg, 1867
50 *. Zur Kenntnis insektentötender Pilze, I—III.— Bot. Ztg, 1867 öl. Bemerkungen über Arthrobotrys oligospora.— Bot. Ztg, 1867
52. Uber den Krebs und den Hexenbesen der Weißtanne.— Bot. Ztg, 1867
53. Die Traubenkrankheit. Oidium Tuckeri. Hildb. Ergänzungsblätter, 1867, 11
54. D. F. L. von Schlechtendal.— Bot. Ztg, 1867
55. Erklärung.— Flora, 1868. Gleichlautend; Zur Beurteilung der Pilzschriften des Herrn Halber.— Bot. Ztg, 1868
56. Bericht über die in den Cholera-Ausleerungen Vorgefundenen Pilze. Bd. II. 1 Abt. Herausg. Virchow u. Hirsch.
57. Prosopanche Burmeisteri, eine neue Hydnoree aus Südamerika. Abhandl, naturforsch. Ges. Halle, 1868
58. Anmerkung zu Hartig’s Nachträgen zur Abhandlung «Pilzbildung im keimfreien Raum».— Bot. Ztg, 1869
59*. Zur Kenntnis insektentötender Pilze. IV.— Bot. Ztg, 1869 60*. Uber Schimmel und Hefe. Samml. wiss. Vorträge von Virchow Holtzendorff. Berlin, 1869, 2 Aufl., 1873
61. Notizen über die Blüten einiger Cycadeen.— Sitzgsber. naturforsch. Ges. Halle, 1869; Bot. Ztg, 1870
62. Uber die Entwicklungsgeschichte der Acetabullaria mediterranea.— Sitzgsber. naturforsch. Ges. Halle, 1869
63. Zu. Pringsheim’s Entdeckung der Paarung von Schwärmsporen. — Bot. Ztg, 1870
64*. Mit M. Woronin. Beiträge zur Morphologie und Physiologie der Pilze.— Abhandl. Senckenberg. Ges. Frankfurt a. M., 1870
65. Uber eine bemerkenswerthe Umbelliferenform (Polylophium hybridium).—Bot. Ztg, 1871
66. Über die Wachsüberzüge der Epidermis.— Bot. Ztg, 1871.
67. Uber den Befruchtungsvorgang bei den Charen.— Monatsber. Berlin. Akad. Wiss., 1872
68. On Mildew and fermentation. Quart. German Mag., 1872
69. H. von Mohl.— Bot. Ztg, 4872
70. Uber einige Sekretionserscheinungen bei den Pflanzen. Sitzgsber. naturforsch. Ges. Halle, 1872
71. Uber die Entwicklungsgeschichte von Pénicillium crustaceum Sitzsber. naturforcsh. Ges. Halle, 1872
72. Aus Sporen erzogene Chara crinita.— Bot. Ztg, 1873
73. Zur Geschichte der Naturbeschreibung im Elsaß. Rede, Gehalten zum Antritte des Rektorats der Universität Straßburg, 1872
74. Notiz über Battarea im Referat über Cesati.— Bot. Ztg, 1872
75. August Röse. Nekrolog.— Bot. Ztg, 1873
76. Notiz über Cronartium.— Bot. Ztg, 1874
77. Protomyces macrosporus und seine Verwandten.— Bot. Ztg, 1874
78. Uber den sogenannten Brenner (Pech) der Reben.— Bot. Ztg, 1874
79. Mykologisches Gutachten über die Lärchenkrankheit.— Forstl. Blätter von Grunert und Leo 1874. Supplemontheft, III
80. Zur Keimungsgeschichte der Charen.— Bot. Ztg, 1875
181


81. 	Über die Übertragung und Verbreitung des Kartoffelpilzes.— Fuhüng’s landwirsch. Ztg, 1875
82*. Researches into the nature of the potato-fungus, Phytophthora infestans.— J. Roy. Agric. Soc., 1876; Auch Journ. of Botany, 1876
83. 	Uber die von Fischer v. Waldheim aufgeworfene Frage nach der Sitellung der Ustilagineen im System.—Actes Gongr. internat. botanistes, Amsterdam, 1877; Leiden, 1879
84. 	Vergleichende Anatomie der Vegetationsorgane der Phaneroga- men und Farne. Leipzig, W. Engelmann, 1877. Hofmeister’s Handb. d. phisiol. Bot., Bd. 3
85. Uber die von Farlow zuerst beschriebene Bildung geblätterter Sprosse an Farnprothallien. Tagebl. 50. Naturforsch. Versamml. München, 1877
86. Mit E. Strasburger. Acetabularia mediterranea.— Bot. Ztg, 1877
87*. Über apogame Farne und die Erscheinung der Apogamie im
Allgemeinen.—Bot. Ztg, 1878
88. Azolla caroliniana. Tagebl. 51. Naturforsch. Versamml. Cassel, 1877; Auch Straßburg, 1879
89. Blaue Milch. Ebenda
90*. Die Erscheinung der Symbiose, Vortr. 51. Naturforsch. Versamml. Cassel, auch Straßburg, 1879
91. Botanik, Elementarbücher. Straßburg, 1878
92 *. Aecidium abietinum.— Bot. Ztg, 1879
93. W. P. Schimper.— Bot. Ztg, 1880
94. Peronospora viticola, der neue Feind unserer Reben.— Bull. Soc. sei. agric. et arts Strasbourg. 1880 übersetzt in: Der Weinbau, Organ des deutschen Weinbauvereins, 1881
95 *. Zur Systematik der Thallophyten.—Bot. Ztg, 1881
96. Zur Kenntnis der Peronosporeen.— Bot. Ztg, 1881
97. Mit M. Woronin. Beiträge zur Morphologie und Physiologie der Pilze. Abh. Senckenberg. Ges. Frankfurt a. M., 1881
98. Uber die Bedeutung der Blumen. Nord u. Süd., 1881—1882, 5
99. Notiz über die Sporen von Equisetum im Referat über Saporta und Marion.— Bot. Ztg, 1881
100. Zu Pringsheim’s neuen Beobachtungen über die Befruchtungsakt der Gattungen Achlya und Saprolegnia.— Bot. Ztg, 1883
101. Einige durch Herrn Dr. Steinmann von der Magellanstraße mitgebrachte Tange. Tagebl. 56. Naturforsch. Versamml. Freiburg, 1883
102 *. Vergleichende Morphologie und Biologie der Pilze, Myceto- zoen und Bactérien. Leipzig, W. Engelmann, 1884, 2. Aufl.„ 1887
103. Die Einweihung des Neubaues der K.-W.-Universität Straßburg vom 26 bis 28 October 1884. Straßburg, 1884
104. «Mettenius». Allg, Deutsche Biographie, 1885 >
105*. Vorlesungen über Bactérien. Leipzig, W. Engelmann, 1885; 2. Aufl., 1887
106*. Über einige Sclerotien und Sclerotinienkrankheiten.—Bot. Ztg, 1886
107. 	Species der Saprolegnien.—Bot. Ztg, 1888; Aus dem Nachlaß herausgegeben durch Graf zu Solms
182


Работы А. де Бари на русском языке
108. О болезни картофеля. Пер. и ред. А. Бекетова. СПб., 1862
109. Исследование о развитии некоторых паразитных грибов. Пер. А. Людоговского. Отд. оттиск
110. О хлебной ржавчине. Пер. А. Людоговского — «Сельское хозяйство и лесоводство». СПб., 1865, стр. 279—304
111. Морфология и физиология грибов, лишаев и миксомицетов. Пер. и ред. А. Бекетова. СПб., 1872
112. Сравнительная анатомия вегетативных органов явнобрачных и папоротникообразных растений. Под ред. А. Н. Бекетова. СПб., 1877
ИЗ. Ботаника. Пер. и ред. Хр. Гоби. СПб., 1880
114. Ботаника. Под ред. А. П. Кирпотенко. СПб., 1885
115. Лекции о бактериях. Пер. и ред. Хр. Гоби. СПб., 1886
Работы о де Бари
116. Беляев В. И. Высказывания о де Бари.— ИЕиТ, т. 24, вып. 5, 1958, стр. 32—84
117. Беляев В. Ш. Выдержки из отчета о заграничной командировке.— В кн.: Е. Ф. Вотчал. В. И. Беляев. Киев, 1912
118. Воронин М. С. Некролог А. де Бари.— «Тр. СПб. об-ва ест. Отд. ботаники», т. XIX, 1888, стр. 6—7
119. Горожанкин И. Н. Письма к В. И. Беляеву.—Архив Моек, об-ва испыт. природы. В кн.: К. И. Мейер. И. Н. Горожанкин. М., 1940.
120. Гороошнкин И. П. Выдержки из писем В. И. Беляеву.— «Тр. Бот. сада Юрьевского ун-та», т. VI, 1905
121. Кур санов Л. И. Антон де Бари и его значение в развитии микологии и фитопатологии.— «Уч. зап. МГУ». Ботаника, 1940, вып. 36, стр. 112—135
122. Курсанов Л, М. Микология. М., 1940, стр. 429
123. Курсанов Л. М. и Комарницкий Н. А. Курс низших растений. М., 1945.
124. Мечников И. И. Общий очерк паразитической жизни.— «Природа», 1874, кн. 2
125. Тимирязев К. А. Избр. соч. М., ОГИЗ — Сельхозгиз, 1948; т. V, стр. 56 (а); т. V, стр. 126 (б); т. VII, стр. 355 (в); т. VIII, стр. 90 (г); т. VIII, стр. 131 (д)
126. Ячевский А. А. Основы микологии. М.— Л., 1933, стр. 58—64
127. Gutachten der medizinischen Fakultät zu Tübingen von 5 Dezember 1853.— In: Jost [128]
128. Jost L. Zum hundersten Geburstag Anton de Bary.— Z. Bot., 1930, 24
129. Keitt G. W. History of plant pathology.— In: «Plant Pathology», Horsfall J. G. a. Dimond A. E. (Eds), v. I. N. Y., Acad. Press,, 1955, p. 61
130. Prantl. A. de Bary.— Hedwigia, 1888
131. Rees. Anton de Bary.— Ber. Dtsch. bot. Ges., 1888
132. Rosen F. A. de Bary.— Bot. Ztg, 1889
133. Solms-Laubach. A. de Bary.— Bot. Ztg, 1889
183


134. Ward H. M. Anton de Вагу.— Nature, 1888, v. XXXVII, p. 297—299
135. Thuret G. Aus einem Brief vom 7. November 1853 — In: Jost [128], S. 65
136. Tulasne L. R. Aus einem Brief vom 14. Juli 1853.— In: Jost [128], S. 63.
137. Wilhelm K. A. de Вагу.— Bot. Zbl., 1888
Работы по истории науки
138. Бюффон Ж. Л. К. Всеобщая и частная естественная история, СПб., 1802
139. Бэкон Ф. Новый органон. М., 1938
140. Гекели. Об университетском воспитании. СПб., 1876
141. Зеттегаст О. Влияние барбариса на образование ржи (ржавчины) на зерновом хлебе.— Ж. Министерства госимуществ, ч. 87, отд. II, СПб., 1864, стр. 328-332.
142. Платон. Протагор.— Соч., ч. I, изд. 2. СПб., 1863, стр. 69
143. Решетников И. О болезни картофеля.— «Современник», 1849, 7
144. Тимирязев К. А. Полвека опытных станций.—Избр. соч., М., 1948; т. II, стр. 221—222 (а) ; Соч., М., т. VII стр. 561 (б)
145. Bonningausen S. О. Mögliner Ann. Landwirtschaft, 1818, 6, S. 280
146. Candolle de A. Physiologie végétale ou exposition et forces et foneti ons vitales de végétal. Paris, 1832
147. Descour L. Pasteur and his work. London, 1922
148. Fischer E. и Gäumann E. Biologie der Pflanzenbewohnenden parasitischen Pilze. Jena, 1929
149. Fontana F. G. Osservatione sopra la raggine dei grana. 1776
150. Kerner. Flora Stutgardiensis. Stutgard, 1786
151. Mettenius. G. G. Alexander Braun. 1882, S. 102.
152. Meyen F. J. Pflanzen Pathologie. Berlin, 1841
153. Plenk. Physiologia et pathologia plantarum. Wien, 1794
154. Prévost M. B. Mémoire sur la cause immédiate de la carie ou charbon de blés et de plusieurs autres maladies des plantes, et sur les préservaties de la carie. Paris, 1807
155. Schleiden M. Die Botanik als inductive Wissenschaft. Grundzüge der wissenschaftlichen Botanik. Leipzig, 1842; 3-te Aufl. Leipzig, 1850, S. 242; 4-te Aufl. Leipzig, p. 99
156. Schoeler N. P. Berberissernes skadelige Indflydelse isaer paa Rügen.— Aarhus, 1813
157. Schwann T. Mikroskopische Untersuchungen in der Struktur und dem Waschsthum der Tiere und Pflanzen. Berlin, 1839
158. Spallanzani. Opuscules Physique animale et végétale. 1777, p. 39
159. Thomasius Chr. Untersuchung vom Ursprung und Fortgang des Inquisitionsprozesses wider die Hexen. Haie, 1712
160. Unger F. Die Exantheme der Pflanzen und einige mit diesen verwandte Krankheiten der Gewächse. Wien, 1833, S. 79
161. Vaillant S. Discours sur la structure des fleurs, prononsé Paris, au jardin du Roy. Leyde, 1718
162. Wigand A. Entstehung und Fermentwirkung der Bactérien. Marburg, 1884
163. Willdenow C. L. Berberis vulgaris.— In: Handbuch zu öffentlichen Vorlesungen. Berlin, 1819


ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
Альгология 49, 125, 161 Антеридий 48, 80, 81, 89, 91,130,
148.
Апогамия 130 Архикарп 81 Архимицеты 80—82 Аск 80, 81, 180, 131 Аскогенные гифы 81 Аскогон 148, 151, 152 Аскомицеты 80—82, 130—133, 147, 148
Аскоспоры 79, 81, 130, 131
Базидии 79, 81, 92, 121, 137, 147, 150, 152
Базидиомидеты 80—82,147, 148, 152
Базидиоспоры 79, 81, 93, 97, 117, 120, 137
Высшие грибы 80, 81, 151, 152
Гамета 53, 80
Гастеромицеты 82
Гаустории 88—91
Гименомицеты 82
Гифа 10, 12, 79, 118, 131, 170
Гонидии 149, 166
Грибница 11—13
Дерматоген 138 Дикарион 81 Дискомицеты 147
Зигомицеты 147, 150, 151 Зитоспора 149 Зигота 53, 80, 81, 151 Зооспора 49, 69, 71, 77, 80, 81, 88, 89, 91
Зооспорангий 89, 150
Камбий 137—138 Клейстокарпий 130 Конидиеносцы 69, 71, 77 Конидии 71, 79, 80, 81, 88, 91, 131, 137, 149, 150 Копуляция 130 Ксилема 137
Лептоспоры 143 Лихенология 125 Лишайники 82, 148, 166, 167
Меристема 136—138 Микология 94,124,143, 148 Микомицеты 82, 151 Миксомицеты 55, 82, 123, 124, 125, 154, 161
185


Мицелий 11,26, 30, 69, 71,77, 79, 80,81, 82, 88, 89, 91, 116, 137 Мицетозоа 55
Несовершенные грибы 80 Низшие грибы 80, 81, 151, 152
Оидии 28, 77
Онтогенез 27,41, 43,437,138,153 Оогамия 80, 81, 147 Оогоний 80, 89, 91 Оомицеты 147, 150, 151 Ооспоры 80, 89, 91, 151
Периблема 138 Перитеций 131, 147 Пикниды 28, 92, 118 Плеоморфизм 28, 93, 97 Плерана 138 Прозенхима 137 Промицелий 93, 99, 116, 147 Пукциния 28, 93, 100, 102, 118, 119,170
Ризоморфа 13, 77, 79
Сапрофиты 124 Симбиоз 166, 167
Склероций 13, 77, 131 Спорангиеносцы 80 Спорангии 69, 77,80,150,151,152 Спорангиола 71, 149, 150—152 Споридии 92, 93, 97, 116, 117, 137
Телейтоспороношение 92, 116, 118, 145
Телейтоспоры 93, 115, 118, 121, 142, 143, 145,170
Уредоспороношение 28, 92, 97, 116, 118
Уредоспоры 93, 97, 100, 102, 115-118, 121,142, 143
Фикомицеты 80—82,147,148,151 Фитопатология 94, 124, 125 Флоэма 137 Фрагмобазидии 93
Хламидоспора 82
,Эцидии 28, 92, 93, 97, 115—119, 142, 145, 147
Эцидиоспоры 93, 116—118, 142


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Агассис Ж. 141 Анканерона 100 Апперт 84, 85 Аристотель 5 Ашерсон 20
Бальфур Ф. М. 136, 161 Баранецкий И. В. 132, 169 Бауке 136
Бейеринк М. 136, 168, 171, 172 Бейлин И. Г. 5, 6 Бекетов А. Н. 73, 74, 141 Беляев В. И. 76, 97, 136, 157s 159, 168-170 Бешап А. 96 Бернар К. 97 Бисмарк 165 Бишоф Г. В. 14, 22 Блитт 136
Болотов А. Т. 115, 117 Боннингаузен С. О. 105—108, 116, 119 Боскер 83 Бонорден 54
Браун А. 19—22, 29, 43, 44, 50# 98, 163
Брефельд О. 77, 132, 148—153, 163
Бриози 132 Броньяр А. 5, 87 Броун Р. 37, 40, 41 Бэкон Ф. 18 Бюргер Г. А. 8 Бюсген 136 Бюффон Ж. Л. 83
Ваккендорф 7—8 Ваккер 136
Вальц Я. Я. 60, 62, 161 Ван-Тигем Ф. 146, 148, 149 Варлих В. К. 136 Вейан С. 24 Вергилий 142 Вендерот 15, 22 Виганд 96 Вильденов К. Л. 98 Виноградский G. Н. 136; 169, 171, 172
Вишняк М. Я. 178 Вольтер Ф. М. 168 Вольф К. Ф. 16, 35, 132 Воронин М. С. 51, 55—63, 66, 73,76, 140,148,149,161,168, 170, 176
187


Габерланд Г. 140
Гамалея Н. Ф. 168
Гашптейн И. 51, 52, 138, 140
Гартиг Т. 136
Гегель Г. 36
Гейберг 101
Гейдерлин 7
Гей-Люссак Ж. Л. 84
Гейне Г. 8, 58, 163
Геккель Э. 141
Гекели Г. Г. 70
Гендель 126
Генель 136, 161
Гессе 132
Гете И. В. 8, 9, 16—18, 30, 35, 58, 134
Гиеронимус 132 Глэдич Я. Г. 7 Гоби X. 168 Гойман Э. 130 Горленко М. В. 178 Горнеман 103, 104, 107, 119 Горожанкин И. Н. 136, 157, 159, 160, 168, 169 Гофмейстер Ф. 123, 125 Грю Н. 33, 34, 35 Гук Р. 24, 32, 33 Гутенберг 132, 164 Гюго В. 165
Данэм Б. 32
Дарвин Ч. 141, 142, 161, 167, 172, 173
Декандоль О. П. 107, 108, 119, 121, 141 Диоскарид 5 Дю Белле Ж. 158 Душ 85 Дюгамель 35 Дюжарден Ф. 55
Жобло 83 Жоли М. 86, 94
Зеттегаст О. 102, 109—112, 116, 120
Иванов В. И. 178 Ивановский Д. И. 172 Иенсен 70 Иост Л. 60 Ирмиш 123, 125 Ицигсон М. 48, 148
Каменский Ф. 136, 161 Карстен П. 136, 161 Каспари 20, 51 Кейт Г. У. 142, 177 Кеннингам 132 Кернер 100 Киреевский И. 58 Клебс Г. А. 136, 161 К лейст 8 Клузиус К. 5 Кон Ф. 50, 146, 168 Корда 5 Кох А. 136 Кох Р. 171 Краус Ф. 60
Курсанов Л. И. 74, 94, 146, 154, 174, 177
Лайель 40, 141 Ланциус-Беринг 51 Левейе 5
Левенгук А. 35, 40, 41 Лейбниц Г. 15 Лемонье 149 Либих Ю. 40, 41 Лингардт 132 Линдстед 136 Линней К. 16, 146 Локк Дж. 66 Лясковский 132, 157
Магнус П. 60, 161 Мальпиги М. 24, 33—35
188


Маркс К. 16, 18, 32, 36, 67, 68, 69,141
Маттироло О. 136
Мейен Ф. Ю. 26, 27, 37, 38, 108
Меттениус Г. Г. 20
Мечников И. И. 167
Миасов С. И. 178
Микели 5
Мильн-Эдвардс А. 87 Мильтон 6
Мирбель Ш. Ф. 35, 36, 135, 136 Моль Г. 32, 37, 38, 42—45, 50, 51,123,125,128,129,136,137, 163, 173
Мольденгауер И. П. Я. 36 Мюлларде А. 60, 161 Мюллер И. П. 39, 40, 41 МюльгертцИ. К. 100 Мюссе Ш. 86, 94
Негели К. В. 42, 51, 85, 136, 137, 141, 167, 172 Некрасов Н. А. 66 Нидхэм Дж. 83—86 Новалис 8
Окен Л. 36, 40, 41 Ольтманнс Ф. 161 Оуэн Р. 141
Пастер Л. 39,40, 41, 86—88, 94, 95, 134, 148, 176 Пейрич 132 Персоон X. Г. 5, 100 Пигаль Ж. Б. 164 Пиротта 136 Пленк 25 Прево М. В. 25
Прингсгейм Н. 20, 21, 49, 50, 52-54, 123, 125, 148, 173 Протагор 152 Пуркинье Я. 39, 40, 41 Пуше Ф. А. 82, 85, 86, 94
Реди Р. 80, 82, 83, 87 Реес М. 60 Решетников 66 Роггенбах 134, 135 Розе 133
Рок л адский ф. 87 Ростафинский Ж. Т 132,157,161 Ротерт В. А. 136, 161 Рюккерт 65
Сакс Ю. 140, 146 Самойлович Д. 134 Санио К. 138 Сваммердам 83 Сенека 62 Сократ 152 Сольмс-Лаубах 60 Спалланцани Л. 84, 86 Спиноза 177 Стербек 5
Тавель Ф. В. 136 Теофраст 5 Тереховский М. М. 84 Тил лет’25
Тимирязев К. А. 155, 157, 167’ 172
Томазиус X. 126, 127 Томмесен 103, 105, 122 Тревиранус Л. X. 36, 37, 98 Тюбеф 121
Тюлян Л. Р. 5, 28—29, 48, 71, 94, 115, 130
1юре Г. 48, 49, 50, 57, 63
Унгер Ф. 5, 25, 26—28, 42, 49, 75, 137 Уоккер 161
Уорд М. 126, 136, 161
фабр Л. 96 Файо 136
Фаминцын А. С. 56—59, 61— 63, 132, 161, 172
189


Фарлов У. Г. 136
Фиш 136
Фишер А. 161
Фишер Э. 121, 136, 161, 177
Фишер-Берн 20
Фишер-фон-Вальдгейм А. А. 60, 62
Фонтана Ф. 99, 100 Фрезениус Г. 9—14, 19, 163, 173
Фриз Э. 5, 25, 54
Цезалышниус А. 5 Ценковский Л. С. 55, 56, 85, 168
ЦопфВ. 168
Шахт Г. 54, 136 Шванн Т. 36—42, 85 Швенденер С. 140,166, 167 Шеллинг Ф. В. 17, 22, 36 Шиллер 8, 17 Шимпер 173 Шлегель 7
Шлейден М. Я. 16, 18, 19, 36, 38—42, 59, 70, 164, 165 Шлехтендаль Д. 126, 173
Шмальгаузен И. Ф. 136, 161, 169
Шоллер Н. П. 101—104, 107, 108, 116, 119, 121, 122 Шпренгель К. 36 Шпренгер 127 Шредер 85 Шталь Е. 132 Штрум 133 Шубарт 8 Шульц Е. 100 Шульце М. 3. 85
Эберхард 127 Эйнерт А. 63, 64 Эйхендорф 8 Эльфинг 136
Энгельс Ф. 18, 32, 36, 67, 68, 69, 141 Эррера Л. 136 Эрстед А. С. 105
Ювенал 126
Янович А. О. 60, 61 Янчевский Е. 132 Ячевский А. А. 6, 24, 146, 152, 166


Содержание
Предисловие 5
Первые шаги 7
Большой студенческий труд де Бари 24
В Тюбингене 32
Профессор Фрейбургского университета 51
Картофельная болезнь 66
Награда Парижской академии наук 76
Практики-эмпирики и теоретики-догматики 97
Виновен или не виновен барбарис? 115
На кафедрах в Галле и Страсбурге 126
Естественная система грибов 142
В кругу учеников 154
Послесловие 176
Приложения 179
Литература 179
Предметный указатель 185
Именной указатель 187


Вера Аркадьевна Парнес
Антон де Барп 1831—1888
Утверждено к печати
редколлегией Научно-биографической серии Академии наук СССР
Редактор Л. В. Лукашевич Технический редактор Л. В. Каскова
Сдано в набор 15/XI-1971 г. Подписано к печати 22/11-1972 г. Формат 84ХЮ8‘/з2. Уел. печ. л. 10,29 Уч.-изд. л. 9,5. Тираж 9.500 экз. Т-03210 Бумага № 2. Тип. зак. 3050 Цена 57 коп.
Издательство «Наука»
Москва К-62, Подсосенский пер., 21
2-я типография издательства «Наука» Москва Г-99, Шубинский пер., 10


ОПЕЧАТКИ
Стр.
Строка
Напечатано
Должно быть
16
19 сн.
структуру органов, сложившиеся
структуры органов, сложившиеся в результате
36
17-18 св.
Океан
Окен
43
3 св.
утолщенной
утолщения
101
10 св.
Гемме ль
Гаммель
108
9 сн.
эцидид
эцидии
112
3 св.
вызывая
вызывал
118
4 св.
2 — эцидии
г — эцидии
166
9—10 св.
Lieberes
Lichenes
185
6 св. прав, кол.
Зитоспора
Зигоспора