/
Author: Джойс Д.
Tags: художественная литература на английском языке художественная литература зарубежная литература мировая классика
ISBN: 5-94643-111-0
Year: 2004
Text
•ЗяЫ^рллийъяй^»' л-
ЗОЛОТОЙ ФОНД
МИРОВОЙ КЛАССИКИ
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ
АВЕРИНЦЕВ СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ
БАКЛАНОВ ГРИГОРИЙ ЯКОВЛЕВИЧ
ГЕНИЕВА ЕКАТЕРИНА ЮРЬЕВНА
ГРАНИН ДАНИИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ
ИВАНОВ ВЯЧЕСЛАВ ВСЕВОЛОДОВИЧ
КОМЕЧ АЛЕКСЕЙ ИЛЬИЧ
ПИОТРОВСКИЙ МИХАИЛ БОРИСОВИЧ
ЧХАРТИШВИЛИ ГРИГОРИЙ ШАЛВОВИЧ
ШВЫДКОЙ МИХАИЛ ЕФИМОВИЧ
ЗОЛОТОЙ ФОНД
МИРОВОЙ КЛАССИКИ
Джеймс
ДЖОЙС
ДУБЛИНЦЫ
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА
В ЮНОСТИ
СТИХОТВОРЕНИЯ
ИЗГНАННИКИ
СТАТЬИ И ПИСЬМА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
НФ «Пушкинская библиотека»
МОСКВА
2004
УДК 821.111
ББК 84 (4Вел)
Д42
Серия «Золотой фонд мировой классики»
основана в 2002 поду
• >'
Составители серии К.Н. Атардви, А.Я. Ливергант
к. ' L
Составитель тома А.Я. Ливергант
Вступительная статья Е.Ю. Гениевой
Перевод с английского
Примечания ЕЮ. Гениевой, М.Я. Ливерганта, А.Н. Дорошевича
Оформление А.А. Кудрявцева
Издание осуществлено при поддержке
Института «Открытое общество»
(Фонд Сороса) — Россия
Джойс Дж.
Д42 Дублинцы. Портрет художника в юности. Стихотворения. Изгнан-
ники. Статьи и письма: Сб.: Пер. с англ. / Дж. Джойс.—М.: НФ «Пуш-
кинская библиотека»: ООО «Издательство АСТ», 2004. — 790,
[2] с.—(Золотой фонд мировой классики).
ISBN 5-94643-111-0 (НФ «Пушкинская библиотека»)
ISBN 5-17-022706-Х (ООО «Издательство АСТ»)
В томе представлены лучшие произведения классика ирландской и мировой
литературы Джеймса Джойса.
УДК 821.111
ББК 84 (4Вел)
© Составление серии «Золотой фонд мировой классики».
НФ «Пушкинская библиотека», 2002
© Вступительная статья, примечания. Е.Ю. Гениева, 2004
© Составление тома, примечания. А.Я. Ливергант, 2004
© Примечания. А.Н. Дорошевич, 2004
। * © OljypmfltiHUi ООО и Издательство АСТ», 2002
Перечитывая Джойса
В «Зеленых холмах Африки» Эрнест Хемингуэй приводит та-
кой разговор:
«...А кто такой Джойс?
— Чудный малый, — сказал я. — Написал «Улисса».
— Про «Улисса» написал Гомер, — сказал Филлипс».
Диалог, как легко заметить, — не лишен иронии. Но в нем —
целая страница литературной истории XX века. В 30—40-е годы
имя Джеймса Джойса (1882—1941) было у многих на слуху, даже
у тех, кто не то что не прочел ни строчки писателя, но даже не дер-
жал в руках его книг. Еще бы — «Улисс» (1922), один из самых вы-
зывающих и дерзких романов XX столетия, в котором с небывалой
до того откровенностью и мастерством была изображена с помощью
метода «потока сознания» внутренняя, сокровенная, интимная
жизнь на фоне истории Ирландии начала века, а шире — истории
человечества, был объявлен непристойным, чуть ли не порнографи-
ческим, и запрещен. На родине Джойса, в католической Ирландии,
церковь отдала приказ, которому безропотно подчинилась цензу-
ра, — сжечь роман; в Англии и Америке шли громкие процессы «по
делу "Улисса"».
С тех пор прошло немало лет. Ныне Джойс почитается не толь-
ко как великий ирландский писатель — он давно признанный клас-
сик мировой литературы XX века. А столетие со дня его рождения,
пришедшееся на 1982 год, пышно и с подобающим пиететом отме-
чалось во многих странах мира. В самом деле, если задаться во-
просом, кто ученики Джойса, то придется вспомнить имена без пре-
увеличения крупнейших прозаиков современного Запада — Фолк-
нера, Хемингуэя, Кортасара, Набокова и многих других.
5
В конце тридцатых годов Всеволод Вишневский, автор «Опти-
мистической трагедии», был в Париже, где в ту пору жил Джеймс
Джойс. Шумно-скандальный успех, выпавший на долю «Улисса»,
сделал его не меньшей достопримечательностью города, чем Эйфе-
лева башня или собор Парижской Богоматери. Встречи с Джойсом,
его литературного благословения искали начинающие писатели, те,
кто через четверть века сами стали классиками, — Эрнест Хемин-
гуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд.
Всеволод Вишневский, писатель другого мира и другой лите-
ратуры, тоже попросил мэтра о встрече. Джойс нехотя согласился.
Уставший от борьбы с цензорами, издателями, требовавшими от
него всевозможных уступок оградительной морали, от судебных
процессов, он не видел никакого смысла разговаривать с предста-
вителем совершенно не известной ему страны, где, он был уверен,
никто не знает его книг. Джойс был потрясен, когда Всеволод Виш-
невский сказал: «...Вас переводили у нас с 1925 года, то есть ранее,
чем во многих других странах»*.
Действительно, первая публикация Джойса на русском состо-
ялась в 1925 году на страницах альманаха «Новинки Запада». Это
был заключительный, восемнадцатый, эпизод «Улисса» — «Пене-
лопа». В середине 30-х годов Первое переводческое объединение
под руководством Ивана Кашкина начало работу над сборником
рассказов Джойса «Дублинцы», который вышел в 1937 году. Этим
же коллективом в середине 30-х годов был осуществлен перевод
первых десяти эпизодов «Улисса». Печатались и стихи Джойса.
Первым рецензентом Джойса в нашей стране стал Евгений
Замятин. Его рецензия, подписанная инициалами «Е.З.», была
напечатана на страницах альманаха «Современный Запад» в 1923
году. Трудно сказать, читал ли Замятин «Улисса». Может быть, он
составил свое мнение по откликам зарубежной печати. С уверен-
ностью можно утверждать, что с «английским» Джойсом были зна-
комы Эйзенштейн и Шкловский. О Джойсе в эти годы размышля-
ли Олеша, Пастернак.
История советского Джойса — интереснейшая страница в на-
шей культуре тех лет. Его проза осваивалась в горячих спорах, от-
личавших ту бурную эпоху. У него были свои защитники и свои
оппоненты. Одним из последних был литературный критик Вла-
димир Киршон, в полемику с которым по поводу Джойса, а заодно
и по поводу всего нового искусства XX столетия, вступил тот же
* В. Вишневский. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. — М.: Худ. лит., 1960. С. 551.
6
Вишневский. «Попробуй прочесть Джойса... Есть искусство (Чап-
лин, Гриффит, Джойс, Пруст, Барбюс, Жироду, Ремарк, Роллан,
Уэллс, Тагор, Киплинг и др.), — пишет он Киршону. — Оно слож-
но, в нем непрерывные столкновения и изменения... В познании
жизни надо брать все»*.
Почитателем Джойса был и Сергей Эйзенштейн. В 1929 году в
курсе лекций по истории кино, в Лондоне, он заметил, что произ-
ведения Джойса — наиболее яркое подтверждение его теории мон-
тажа. В 1930 году Эйзенштейн посетил Джойса в Париже: он соби-
рался экранизировать «Улисса». Во многих статьях режиссера рас-
сеяны его суждения о произведениях Джойса: «"Улисс", конечно,
наиболее интересное для кинематографии явление на Западе...» —
«деанекдотизация и непосредственное выявление темы через силь-
но действующий материал. Совсем стороной от сюжета, только еще
из добросовестности фигурирующего в произведении»**.
Конец «либерализму» в оценках Джойса положил Первый съезд
писателей, на котором Карл Радек произнесен программную речь.
Однако приговор еще не был окончательным. Более того, редакто-
рам журналов даже рекомендовали печатать «кое-что из Джойса».
В ноябре 1934 года на страницах ленинградского журнала «Звез-
да» был напечатан перевод эпизода «Гадес» из «Улисса» под загла-
вием «Похороны Патрика Дигнэма». Переводчиком выступил Ва-
лентин Стенич. В его же переводе в 1935 году появился и третий
эпизод «Улисса» — «Калипсо» — под заглавием «Утро мистера
Блума». Предисловие к этой публикации написал Дмитрий Мир-
ский. Но уже в 1937 году Мирский был арестован, в 1938 году был
репрессирован и Стенич...
Драма, разыгравшаяся на писательском съезде, не затронула
Первое переводческое объединение И. Кашкина. Кашкинцы тру-
дились над «Улиссом», попутно, осваивая классика, готовили к
печати «Дублинцев». Первые десять эпизодов «Улисса» с 1935 по
апрель 1936 года печатались на страницах «Интернациональной
литературы». Переводчик Игорь Романович был арестован 2 но-
ября 1937 года. Перевод раннего романа Джойса «Портрет худож-
ника в юности», выполненный М.П. Богословской-Бобровой, од-
ной из кашкинцев, в 1937 году, увидел свет лишь в 1976-м на стра-
ницах журнала «Иностранная литература». Переводчица не дожи-
* В. Вишневский. Там же. Т.6 (дополнительный). С. 434—435.
** С. Эйзенштейн. Избранные произведения: В 6 т. Т. 5. — М.: Искусст-
во, 1968. С. 526. Об отношении Эйзенштейна к Джойсу см. также статьи «Ав-
тобиографические заметки», «Одолжайтесь!», «Гордость».
7
ла месяца до начала публикации. Сборник «Дублинцы», подготов-
ленный кашкинцами, вышел в 1937 году без указания фамилий пе-
реводчиков. Автор послесловия был вынужден скрыться под псев-
донимом. Имена переводчиков мы узнали лишь в 1982 году, через
45 лет, когда в Приложении к журналу «Иностранная литература»
было подготовлено издание «Дублинцев»...
Сейчас это уже история, страницы прошлого... Публикации
Джойса тридцатых годов давно превратились в раритеты, даже не
всякая крупная библиотека страны может похвастаться тем, что в
ее фондах есть «Дублинцы» издания 1937 года, полный комплект
журналов «Интернациональная литература» с эпизодами «Улис-
са». Настоящее издание возвращает шедевры переводческого мас-
терства сегодняшнему читателю.
Джеймс Августин Алоизиус Джойс родился 2 февраля 1882
года в Дублине. Его детство и юность совпали со сложным перио-
дом в истории Ирландии. Кумиром ирландской интеллигенции тех
лет был Чарлз Стюарт Парнелл (1846—1891), «знаменитый вождь
ирландских националистов», по определению Ленина, который
умело и стойко боролся за гомруль — право Ирландии на самооп-
ределение. Любовная связь Парнелла с замужней женщиной, Кит-
ти О’Ши, была использована католической церковью, которая,
вступив в сговор с английскими властями, предала «греховную»
связь Парнелла анафеме. Не только его соратники, но и народ, оду-
раченный разнузданной пропагандой, отвернулись от Парнелла.
Затравленный вождь вскоре умер, а вместе с ним на годы были по-
гребены надежды Ирландии на свободу.
В среде либеральной ирландской интеллигенции, к которой
принадлежала и семья Джойса, гибель Парнелла воспринималась
как национальная трагедия. Отец Джойса, Джон Джойс, так до
конца и не оправился после смерти вождя и научил сына видеть
ирландскую историю как непрекращающуюся цепь предательств
и бессмысленных жертв.
Обстановка дома в миниатюре отражала конфликт всей ирланд-
ской жизни — конфликт политики и религии. То, что восхищало
отца, возмущало мать, ревностную католичку, оказавшую немалое
влияние на формирование личности сына, а то, чему поклонялась она,
едко высмеивалось не только отцом, но и дядей Чарлзом, ирландским
повстанцем, часто скрывавшимся в доме Джойсов от преследова-
ния английских властей.
8
По настоянию матери Джойс поступает в иезуитский колледж,
где получает блестящее по тем временам образование. Благодаря
своим недюжинным способностям в философии, истории, языках,
литературе Джойс быстро обращает на себя внимание преподава-
телей. По окончании колледжа ему предлагают принять духовный
сан. Но сомнение, зароненное в душу Джойса отцом, уже дало свои
всходы. Ирландская католическая церковь предала Парнелла, за-
претила Ибсена, кумира молодого Джойса, противника любых
форм косности в искусстве, политике, морали.
Джойс порывает с религией. За этим решительным шагом сле-
дуют другие. Он, уже осознавший себя писателем, резко отделя-
ется и от ирландской культуры тех лет, от писателей, художни-
ков, объединившихся под флагом Ирландского литературного воз-
рождения, стремившегося возродить в стране забытый древний
гэльский язык, забытую, «не испорченную цивилизацией» культу-
ру. И в Ирландском литературном возрождении, сделавшем нема-
ло для пробуждения национального самосознания, Джойс видел не
более чем навязчивый и помпезный национализм. По его убеж-
дению, провинциальной Ирландии нужна была сильная кровь ев-
ропейской культуры, от которой сторонники Ирландского воз-
рождения всячески отмежевывались, а не преданья и мифы «ста-
рины глубокой».
В 1904 году Джойс вместе с Норой Барнакль, женой, с которой
он, эпатируя официальную мораль, отказался вступить в церков-
ный брак, покидает Ирландию. Он объявляет друзьям, что отправ-
ляется в изгнание — лишь вдали от ирландской жизни он сможет
выполнить свое предназначение: говорить правду о своей родине,
правду, которая пробудит от духовной спячки его народ.
В 1912 году Джойс сделал неудачную попытку вернуться в Ир-
ландию. Но его приезд окончился скандалом, разразившимся в свя-
зи с публикацией сборника рассказов «Дублинцы». Издатель, набрав
рукопись, в последний момент испугался смелой критики Джойса
и счел за лучшее не просто отказать молодому писателю, но и сжечь
гранки. Джойс с проклятиями покинул страну.
Проходят годы, мелькают города: Париж, Рим, Триест, снова
Париж, Цюрих. Джойс бедствует, пишет для газет, работает клер-
ком в банке, играет на любительской сцене, преподает английский
язык — и пишет, пишет, пишет... Годы, которые он тратил на свои
произведения: «Дублинцы», роман «Портрет художника в юнос-
ти», «Улисс», «Поминки по Финнегану», — были и годами непрес-
танной борьбы — с издателями, восклицавшими в сердцах, что они
9
нс могут печатать то, чего не понимают и от чего краснеют, с кри-
тиками, которые не могли оценить книги Джойса, с точки зрения
общепринятых литературных, да и моральных норм.
«Дублинцы» (1905—1914) — не только первое зрелое произве-
дение Джойса, но и новый этап в развитии европейской новеллис-
тики — быть может, не менее важный, чем чеховская проза.
Русский читатель «Дублинцев» непременно задаст себе вопрос:
а нет ли прямого влияния Чехова на прозу ирландского автора? Сам
Джойс, когда его спрашивали об этом, отвечал отрицательно: нет, с
творчеством Чехова в пору работы над «Дублинцами» он знаком не
был. И тем не менее многие чеховские персонажи — все эти жалкие,
влачащие свои дни в пропыленных конторах чиновники, люди «в
футлярах», пошлые нувориши, мятущиеся, мягкотелые интеллиген-
ты, не знающие, куда приложить свои силы, женщины, задыхающи-
еся без любви, — перекочевали на страницы «Дублинцев».
Не только в большом мире царят холод, враждебность и по-
шлость. Нет тепла, понимания, сочувствия и дома. В рассказе «Ара-
вия» сокровенная мечта мальчика купить своей подруге подарок —
какой-нибудь пустячок — на благотворительном базаре грубо раз-
бивается о черствость взрослых, забывших про его просьбу. В сво-
их мечтах герои Джойса уносятся в далекие восточные страны, на
Дикий Запад, в привольное царство ковбоев. Но как только мечта
попадает в сонное царство Дублина, на нее сразу же ложится пе-
чать тления. Дублинский благотворительный базар с заманчиво
звучащим экзотическим названием «Аравия» — это, по существу,
жалкая пародия на настоящий праздник.
Эвелин, героиня одноименного рассказа, понимает, что в Ир-
ландии ее ожидает участь не лучшая, чем судьба сошедшей с ума
матери, однако порвать с тупой работой она не в силах, не в состоя-
нии справиться с убожеством дома, всего монотонного существова-
ния. Трагедия не только Эвелин, но целого поколения ирландцев — в
прострации, бездействии, параличе воли. «Моим намерением, — по-
яснял Джойс, — было написать главу из нравственной истории моей
страны, и я выбрал местом действия Дублин, поскольку, с моей точ-
ки зрения, именно этот город является центром паралича».
Паралич в данном случае — это средоточие ненавистных Джой-
су пороков современной ирландской жизни: косности, низкопоклон-
ства, коррупции, культурной отсталости, «пошлости пошлого чело-
века». Дублин интересовал писателя не только как город, жизнь и
нравы которого были ему знакомы до мелочей, но и как древней-
10
шая столица мира, то есть как воплощение города, а следователь-
но, и многообразия социальной и духовной жизни человека.
Близость творческих установок Джойса и Чехова проявляется
и в том, что зловещие признаки духовного нездоровья своих совре-
менников оба писателя передают в мелочах быта, поведении, по-
ходке, интонации, там, где другая рука, привыкшая к более разма-
шистым мазкам, не нашла бы ничего заслуживающего внимания.
Описывая в своих рассказах житейские неурядицы, утверждая бес-
фабульность как художественную норму, Джойс и Чехов, по суще-
ству, обосновывали новый тип эстетики. В мире, где всем завладе-
ла пошлость, нет и не может быть ничего нового. Рассказывать не
о чем, можно лишь бесстрастно фиксировать в слове тягостное те-
чение жизни. Голос автора чаще всего заглушен многоголосием
других персонажей. Голоса «живут в прозе, в словах, передающих
их социальный уровень, духовное развитие, представление о нрав-
ственности». В этой новой прозе, где повествовательные возмож-
ности классического текста (проза Пушкина, Диккенса, Бальзака),
как писал Горький, доведены до предела, приговор произносит не
автор, но сама проза.
Проза Джойса обнаруживает немалое сходство с музыкальным
произведением и, в частности, с симфонией, в которой благодаря
тщательно продуманной системе лейтмотивов постоянно прово-
дятся главные темы. Технике лейтмотива Джойс учился у Вагне-
ра. Уже в ранней прозе он довел этот прием до такого совершенства,
что с его помощью связал воедино внешне разобщенные факты, слу-
чайные события, перебросил мост от бытового плана к плану сим-
волическому. И точно так же, как и в симфонии, когда кажется,
что главная тема отзвучала, исчерпала себя, главная тема «Дуб-
линцев» — тема смерти, духовной и физической — вдруг врывает-
ся в повествование, с новой силой напоминая о себе.
Таков завершающий аккорд сборника — рассказ «Мертвые»,
шедевр не только психологической прозы раннего Джойса, но и,
пожалуй, всей английской новеллистики XX века. Это история про-
зрения Габриела Конроя, педагога и журналиста, человека самоуве-
ренного, души общества, блестящего оратора, образцового мужа. И
вдруг оказывается, что все эти в высшей степени положительные
черты — фикция. Габриел Конрой, так гладко, вдумчиво и красиво
рассуждающий об ирландском духе, вовсе не хочет посвятить себя
родине, его любование национальными обычаями — не более чем
поза.
И
Показав социальную несостоятельность своего героя, Джойс
подвергает его другой, еще более жестокой и важной для него про-
верке — экзамену на человечность. Сцена «человеческого» разоб-
лачения Габриела Конроя происходит, когда он узнает причину
тяжелого настроения своей жены Греты. Старинная ирландская
баллада вызвала в памяти Греты образ Майкла Фюрея, юноши,
который некогда любил ее и умер, после того как простоял под дож-
дем у ее окна в вечер разлуки.
Горькая ирония рассказа еще и в том, что умерший Майкл
Фюрей — единственно живой в веренице духовных мертвецов
«Дублинцев», поскольку в своей жизни он руководствовался са-
мым важным законом — законом любви. Именно Фюрей пробу-
дил не только Грету, но и Габриела от духовной спячки.
Запоминается рассказ и надмирной, теперь ставшей классиче-
ской, картиной падающего в финале «на мертвых и живых» снега,
излечивающего все горести и разрешающего все противоречия. В
этой заключительной сцене «мертвых» в каком-то смысле реали-
зуется задача, которую ставит перед собой и поздний Джойс, —
соединить «сейчас и здесь» с вечностью.
Проблемы, занявшие центральное место в западной прозе XX
века, — взаимное непонимание, немота, отчужденность людей
друг от друга и от мира, одиночество, мучительные поиски свое-
го «я», — были поставлены Джойсом в его рассказах еще в начале
столетия.
Тем из русских читателей, кому довелось прочесть «Портрет
художника в юности» не вскоре после появления романа в 1916
году, а только после его публикации в журнале «Иностранная ли-
тература» 60 лет спустя, в 1976 году, было трудно отделаться от
ощущения, что нечто подобное они уже где-то и когда-то читали.
Кому-то, возможно, припомнился биографический жанр, которо-
му отдали должное и Т. Манн, и Мориак, и другие классики XX
века, кому-то — «романы воспитания», на которые так богата запад-
ная, да и русская проза.
Роман и в самом деле автобиографичен. Место действия —
Ирландия 80—90-х годов XIX века; содержание — детство, отроче-
ство и юность поэта Стивена Дедала. В центре внимания — не ис-
торичёская ситуация тогдашней Ирландии, не особенности ирланд-
ской жизни (хотя и того, и другого в романе предостаточно), но
нечто иное: внутренняя жизнь, становление молодого поэта. Важ-
но иметь в виду, что история и быт в романе — не просто «фон»:
12
весь внутренний опыт Дедала пронизан ими. Фабулы в традици-
онном смысле слова в романе, как и во многих рассказах «Дублин-
цев», нет, речь идет о многолетней драме душевного становления
Стивена, отмеченной, словно вехами, определенным стечением
событий, подлинный центр повествования и фокус авторских ин-
тересов — в душе самого Стивена. Его стремление отыскать и вы-
разить свое поэтическое видение мира приходит в столкновение —
нередко драматическое — со всем духовным и социальным укладом
ирландской жизни тех времен. В результате конфликта — отход от
веры отцов, разрыв с родными, отъезд из Ирландии. Стивен вслед
за своим создателем готов проклясть и католичество, и Ирландию:
«Мне говорят: «Умри за Ирландию», а я говорю: «Пусть Ирландия
умрет за меня». Родину он, как и Джойс, покидает ради того, что-
бы найти в себе и суметь выразить «несотворенное сознание» сво-
его народа.
«Портрет художника в юности» — роман самоанализа и само-
познания. Особенности авторской задачи требовали и особых ху-
дожественных путей ее разрешения.
Рождение души, по словам Стивена, — «медленное и темное рож-
дение, более таинственное, чем рождение тела». Для того чтобы про-
следить этот процесс внутреннего рождения и становления творца,
Джойс избрал особый художественный путь, тот самый, который
современное литературоведение называет потоком сознания.
Особое обаяние романа связано с тем, что в период написания
«Портрета» уже сложилось своеобразие художественного мышле-
ния Джойса, тогда как манера его письма оставалась еще достаточ-
но традиционной. Но внешней прозрачности ранней джойсовской
прозы уже сопутствуют образная изощренность, стремительное
чередование подчас неожиданных ассоциаций, преднамеренное
замедление одних эпизодов и ускорение других; искусство прозы
становится отчасти сродни искусству киномонтажа. В последую-
щих произведениях Джойса эти черты выходят на первый план,
прежняя прозрачность утрачивается...
Уже имя героя — Стивен Дедал — значимое. Сам Стивен счи-
тает древнего мастера Дедала, создателя лабиринта, своим духов-
ным предком и наставником. Но Стивен — поэт, а не зодчий, и ла-
биринт его не веществен. Лабиринт — в нем самом, в его собствен-
ной душе. Восстановление опыта детства, опыта отроческого и
юношеского становления поэта — вот, по замыслу Джойса, та пу-
теводная нить, которая может помочь пройти сквозь усложненный
и запутанный интеллектуально-духовный мир и самого героя ро-
13
мана, и — отчасти — его создателя. Этот текст конструируется не
последовательностью внешних событий во времени, но последова-
тельностью особых, специфических событий внутренней жизни
человека: отдельные вырванные из памяти эпизоды соединяются
при помощи, казалось бы, случайных воспоминаний (хотя за их
внешней случайностью — глубокие и слабо изученные закономер-
ности человеческой психики и памяти), всплывают неожиданные
ассоциации, перебивают друг друга различные временные пласты
повествования, сам автор то сливается со своим героем, то, спустя
всего несколько строк, иронически от него дистанцируется.
«Положительным героем» Стивена Дедала и в самом деле не
назовешь. Своему призванию, своей внутренней правде он предан
жертвенно: когда одноклассники, издеваясь над ним, требуют от-
речься от поклонения поэзии «еретика» Байрона, он предпочита-
ет побои отречению (не случайно же юный ирландец носит имя
Стефана — первого мученика христианской церкви); когда же его
сокурсники — среди них и откровенные приспособленцы, и социа-
листы, и фении — подписывают легкомысленную петицию в под-
держку политических инициатив Николая II, Дедал, навлекая на
себя осуждение товарищей, отказывается подписать рескрипт, видя
в нем лишь суетность и конъюнктуру. В то же время Джойс ни-
сколько своего героя не идеализирует: «художник в юности» не-
уживчив, черств, нередко прекраснодушен; неоднократно подчер-
киваются его физическая неопрятность, мрачная разнузданность
его воображения; надменный разговор Дедала со старым англича-
нином-иезуитом об эстетике стыдно порой перечитывать.
Какую же художественную задачу ставил перед собой Джойс,
постоянно снижая в глазах читателя образ своего героя? Возмож-
но, по замыслу Джойса, в романе присутствует и некий безуслов-
ный герой, который есть сама поэзия. И самое ценное в Дедале для
Джойса — именно общение с поэзией, творческое служение ей.
...Маленькому Стивену не дают покоя разговоры родных, что
протестанты насмехаются над странными словами из литании Ма-
донне («Башня кости слоновой. Чертог золотой...»). И вдруг его по-
ражает, что у протестантской девочки Эйлин руки белые, точеные
и прохладные — как слоновая кость, а ее развевающиеся по ветру
волосы — воистину «золотой чертог». Пройдут годы, й юношу Де-
дала будет волновать мысль, что загадочное сияние слоновой кос-
ти напоминает сияние слова...
...В классе урок. Команды «Алой» и «Белой Розы» соревнуют-
ся на скорейшее решение арифметической задачи. Но тут вся ариф-
14
метика перетекает куда-то на периферию сознания, а в центре мыс-
ли — совсем иное: «Белые розы и алые розы: какие красивые цве-
та! И билеты первого, второго и третьего учеников тоже очень кра-
сивые: розовые, бледно-желтые и сиреневые. Бледно-желтые, си-
реневые и розовые розы тоже красивые. Может быть, дикие розы
как раз такие; и ему вспомнилась песенка о цветах дикой розы на
зеленом лугу. А вот зеленых роз не бывает. А может быть, где-ни-
будь на свете они и есть».
...А вот юноша Стивен засыпает на закате на берегу Дублин-
ского залива. В лучах заката рябит вода. И снова перед ним — свой,
по-особому увиденный мир: «Мир — мерцание или цветок? Мер-
цая и дрожа, дрожа и распускаясь вспыхивающим светом, раскры-
вающимся цветком, развертывался мир в бесконечном движении,
то вспыхивая ярко-алым цветком, то угасая до белейшей розы, ле-
песток за лепестком, волна за волной света, затопляя все небо мяг-
кими вспышками, одна ярче другой».
Вообще, юный Дедал не просто поэт, но философ-поэт. Его моно-
логи — подчас целые эстетические манифесты. Иной раз эстетические
идеи распаляют его настолько, что теоретик пересиливает в нем
поэта. Назначение поэзии, по мысли Дедала, — найти и выразить
внутреннее «сияние», «самость» (в подлиннике Джойс употребляет
непереводимый неологизм — whatness) вещей, найти те символы,
которые позволили бы отразить некие нетленные основания при-
роды и слова. В нищей, порабощенной, провинциальной стране, где
обыденное сознание не может вырваться из пут полусредневеко-
вых представлений, фигура Стивена Дедала выглядит малопонят-
ной и эксцентричной. Для товарищей эстетические искания Сти-
вена — «схоластическая вонь»; даже сам ландшафт любимого и
ненавидимого им Дублина — против него: «Грязно-серый цвет, от-
ражающийся в стоячей воде, и запах мокрых веток над их голова-
ми — все, казалось, восставало против образа мыслей Стивена»...
В 1916-м, году выхода в свет романа, в Дублине вспыхнуло
Пасхальное восстание против англичан. Эстетика и поэзия Сти-
вена Дедала, направленные против Великой Серости тогдашней
обыденной жизни, — тоже своего рода восстание, но восстание не-
зрелое и эгоцентричное. Название романа в английском подлин-
нике — «Портрет художника как молодого человека». Молодой фи-
лософ-поэт, завороженный красотой Природы и Слова, ощущает
себя язычником или даже взбунтовавшимся ангелом. Дедал имен-
но «молодой человек», еще всерьез не изведавший глубины жиз-
ни. Им пока еще не пережита та неоднократно оспариваемая духов-
15
пая истина, что Добро и Красота если и не одно и то же, то по край-
ней мере вещи, неразрывно одна с другой связанные.
Бунт против обыденности иной раз оборачивается эстетством
и мизантропией. Восторженно-языческие порывы юности быстро
растрачивают себя. Не осознав необходимости постоянного иска-
ния Добра, вчерашний бунтарь против Великой Серости рискует
стать ее пленником, ее певцом. Так отчасти и произошло с творче-
ством самого Джойса...
Входя в глубину внутреннего мира «художника как молодого
человека», Джойс пытается постичь противоречия своего собствен-
ного мышления и творчества. Вчитываясь в роман, нетрудно уло-
вить, сколь мучительна была для писателя дисгармония его пред-
ставлений о Добре и Красоте. А в заключительных строках романа
Дедал, навсегда покидающий свою страну, пересказывает прощаль-
ные слова матери: «...молюсь, чтобы... ты понял, что такое сердце и
что оно чувствует». Вопрос о том, писал ли Джойс сердцем или, как
многие считают, холодным умом, являются ли его книги результа-
том «сердца горестных замет» или всего лишь высоким, рассчитан-
ным до буквы и звука ремеслом, — краеугольный для его творче-
ства.
И прежде всего для его шедевра — «Улисса».
В двенадцатистраничном произведении «Джакомо Джойс» —
его с равным основанием можно назвать записной книжкой, днев-
ником, эссе, этюдом, новеллой — ощущаются сознательная, проду-
манная зыбкость текста, его незавершенность, прерывистость, как
мы сказали бы теперь, ассоциативность, в которых просматрива-
ются новаторские, еще незнакомые западной прозе тех лет черты,
неминуемо приближающие нас к «Улиссу».
На этих двенадцати страницах была опробована новая поэти-
ка, с помощью которой эпос человеческой жизни, эпос духа и тела,
истории и частной жизни был вмещен в границы одного ничем не
примечательного летнего дня — 16 июня 1904 года, самого длин-
ного дня в истории мировой литературы, растянувшегося в «Улис-
се» до размеров вечности.
«Улисс» — это сопряжение реальной, сиюминутной жизни —
того, что Джойс назвал «сейчас и здесь»: любовь ли это к моло-
денькой ученице, как в «Джакомо Джойсе», или история дублин-
ского рекламного агента Леопольда Блума, — с вечным, введение
героев в плоть мифа. «Улисс» — это мир, опрокинутый в созна-
16
ние, сознание, отражающее и одновременно творящее мир по сво-
им законам.
«Улисс» был задуман Джойсом как современная «Одиссея». И
в том, что Одиссеем стал дублинский рекламный агент, можно ви-
деть дальнейшее развитие джойсовской теории и поэтики драмы.
Драма выявлялась на самом заурядном житейском материале, ко-
торый1 для художника, по убеждению Джойса, никогда не утрачи-
вает своей значимости. Судьба Блума, его жены Мэрион, певички
в кабаре, писателя-неудачника Стивена Дедала не менее интерес-
на, чем судьба их мифологических прототипов — Одиссея, Пене-
лопы, Телемаха. Время, история изменили оболочку — одежду, быт,
поведение, язык. Но драма души, борение страстей остались непри-
косновенными, миф опрокинулся в современность, и был выведен
закон его воплощения в словах sub specie temporcs nostri — «под
знаком современности».
Блум — самый важный герой позднего Джойса — не случайно
соотнесен с Одиссеем. Одиссей, по мнению Джойса, — самый цель-
ный герой в мировой литературе. Джойса он привлекал полнотой
жизненного опыта (Одиссей — сын, муж, отец, любовник, воена-
чальник, пленник), воплощение которого в слове и есть задача ху-
дожника. Недаром писатель Стивен Дедал в символическом пла-
не — «духовный сын» Блума. Немота, которой тяготится этот пи-
сатель-неудачник, может быть преодолена лишь погружением в
стихию жизни, которую и олицетворяет в романе Блум.
В европейской, и в частности в русской, литературе у Блума
немало собратьев — маленьких, невзрачных людей. И все же в та-
ких, как Блум, есть свой героизм — героизм стоического, цельно-
го отношения к жизни. В эпизоде «Циклоп» Джойс именно в уста
Блума вложил такие программные слова: «Насилие, войны, над-
ругательства, ненависть — нет, это не жизнь для мужчин и жен-
щин». Что же противостоит этому? — спрашивает Блума его со-
беседник. «То, что противоположно ненависти, — ответил Блум. —
Любовь».
В «Улиссе» Джойс идет все дальше по пути поиска предельно-
го значения слова, максимальной выразительности фразы. Его по-
иск увенчался удивительными находками: он действительно был
чародеем, который мог делать со словом все, что угодно. Но его
открытия шли рука об руку с неудачами: в конце его творческого
пути вздыбилась громада «Поминок по Финнегану» — произведе-
ния некоего нового синтетического жанра, сочетания слова с му-
17
зыкой, этого «материализовавшегося безумия», рассчитанного на
того, кто сделает освоение текста делом жизни.
Сейчас, когда все тексты Джойса — в том числе и Джойса-по-
эта, автора проникновенно лиричных — как это ни странно — сти-
хотворений, — стали достоянием российского читателя, прерванная
связь литературного времени, как разорванная сеть, начнет латать-
ся. Проступят черты и в нашей словесности, ранее не понятые, не
увиденные, порой отринутые. Образуются, хочется надеяться, и но-
вые связи. Литературные и человеческие.
Е.Ю. Гениева
ДУБЛИНЦЫ
Сестры
На этот раз не было никакой надежды: это был третий удар.
Каждый вечер я проходил мимо дома (это было время
каникул) и разглядывал освещенный квадрат окна; й каж-
дый вечер я находил его освещенным по-прежнему, ровно и
тускло. Если бы он умер, думал я, мне было бы видно отра-
жение свечей на темной шторе, потому что я знал, что две
свечи должны быть зажжены у изголовья покойника. Он ча-
сто говорил мне: «Недолго мне осталось жить на этом свете»,
и его слова казались мне пустыми. Теперь я знал, что это была
правда. Каждый вечер, глядя в окно, я произносил про себя,
тихо, слово «паралич». Оно всегда звучало странно в моих
ушах, как слово «гномон» у Евклида и слово «симония» в ка-
техизисе. Но теперь оно звучало для меня как имя какого-то
порочного и злого существа. Оно вызывало во мне ужас, и в
то же время я стремился приблизиться к нему и посмотреть
вблизи на его смертоносную работу.
Старик Коттер сидел у огня и курил, когда я сошел к ужину.
Когда тетя клала мне кашу, он вдруг сказал, словно возвра-
щаясь к прерванному разговору:
— Да нет, я бы не сказал, что он был, как говорится... Но
что-то с ним было неладно... Странно, что он... Я вам скажу
мое мнение...
Он запыхтел трубкой, будто собираясь с мыслями. Скуч-
ный, старый болван!
© Перевод. М.П. Богословская-Боброва, наследники, 2004.
22
Джеймс Джойс
Когда мы только познакомились с ним, он все-таки казался
интересней, рассказывал нам о разных способах перегонки, но
очень скоро надоел мне этими бесконечными разговорами о ви-
нокурении.
— У меня, видите ли, своя теория, — сказал он. — По-мое-
му, это один из тех исключительных случаев... но, впрочем,
трудно сказать...
Он опять запыхтел трубкой, так и не поделившись с нами
своей теорией. Тут дядя заметил мои удивленные глаза.
— Печальная новость, — сказал он, — скончался твой ста-
рый друг.
— Кто? — спросил я.
— Отец Флинн.
— Он умер?
— Да вот мистер Коттер только что рассказал нам об этом.
Он проходил мимо дома.
Я знал, что за мной наблюдают, а поэтому продолжал есть,
как будто это известие совсем не интересовало меня. Дядя
пояснил Коттеру:
— Они с мальчишкой были большие друзья, старик мно-
гому научил его; говорят, он был очень привязан к нему.
— Царство ему небесное, — сказала тетя набожно.
Старик Коттер присматривался ко мне некоторое время.
Я чувствовал, что его черные, как бусины, глаза пытливо впи-
ваются в меня, но я решил не удовлетворять его любопыт-
ства и не отрывал глаз от тарелки. Он опять занялся своей
трубкой и наконец решительно сплюнул в камин.
— Я бы не допустил, — сказал он, — чтобы мои дети води-
лись с таким человеком.
— Что вы хотите сказать, мистер Коттер? — спросила тетя.
— Я хочу сказать, — пояснил Коттер, — что это вредно для
детей. Мальчик должен бегать и играть с мальчиками своего
возраста, а не... Верно я говорю, Джек?
— И я так думаю, — сказал дядя. — Вот и этому розенкрейце-
ру я всегда говорю: делай гимнастику, двигайся, да что там —
когда я был таким сорванцом, как он, зиму и лето первым де-
СЕСТРЫ
23
лом, как встанешь, холодной водой... Теперь-то вот я и держусь.
Образование — все это очень хорошо и полезно, но... Может быть,
мистер Коттер скушает кусочек баранины, — заметил он тете.
— Нет, нет, пожалуйста, не беспокойтесь, — сказал Коттер.
Тетя принесла из кладовки блюдо и поставила его на стол.
— Но почему же вы думаете, мистер Коттер, что это нехо-
рошо для детей? — спросила она.
— Это вредно для детей, — ответил Коттер, — потому что
детские умы такие впечатлительные. Когда ребенок видит та-
кое, вы что думаете, это на него не влияет?
Я набил полон рот овсянки, чтобы как-нибудь нечаян-
но не выдать своей злобы. Скучный, старый, красноносый
дурак!
Я поздно заснул в эту ночь. Хотя я был сердит на Коттера
за то, что он назвал меня ребенком, я ломал голову, стараясь
понять смысл его отрывочных фраз. В темноте моей комна-
ты мне казалось — я снова вижу неподвижное серое лицо па-
ралитика. Я натягивал одеяло на голову и старался думать о
Рождестве. Но серое лицо неотступно следовало за мной. Оно
шептало, и я понял, что оно хочет покаяться в чем-то. Я чув-
ствовал, что я погружаюсь в какой-то греховный и сладост-
ный мир, и там опять было лицо, сторожившее меня. Оно
начало исповедоваться мне тихим шепотом, и я не мог по-
нять, почему оно непрерывно улыбается и почему губы его
так влажны от слюны. Потом я вспомнил, что он умер от па-
ралича, и почувствовал, что я тоже улыбаюсь, робко, как бы
отпуская ему страшный грех.
На следующее утро после завтрака я пошел взглянуть на
маленький домик на Грэйт-Бритен-стрит. Это была невзрач-
ного вида лавка с выцветшей вывеской «Галантерея». В ос-
новном там продавали разные зонты и детскую обувь. В
обычное время на окне висело объявление — «Перетяжка
зонтов». Сегодня его не было видно: ставни были закрыты.
Дверной молоток обвязан крепом. Две бедно одетые женщи-
ны и рассыльный с телеграфа читали карточку, пришпилен-
ную к крепу. Я тоже подошел и прочел:
24
Джеймс Джойс
1 июля 1895 года.
Преподобный Джеймс Флинн
(бывший священник церкви Св. Екатерины на Мит-стрит)
65 лет.
R. I. Р.*
Чтение карточки убедило меня в том, что он умер, и я рас-
терялся, наконец поняв случившееся. Если бы он не умер, я
вошел бы в маленькую комнату за лавкой и увидел бы его
сидящим в кресле у камина, закутанным в пальто. Может быть,
тетя прислала бы ему со мной пачку «Отборного» и этот по-
дарок вывел бы его из оцепенелой спячки. Обычно я сам пе-
ресыпал табак в его черную табакерку, потому что руки у него
слишком дрожали и он не мог проделать этого, не рассыпав
половину на пол. Даже когда он подносил свою большую тря-
сущуюся руку к носу, крошки табака сыпались у него между
пальцами на одежду. Из-за этого вечно сыплющегося табака
его старая священническая ряса приобрела зеленовато-блек-
лый оттенок, и даже красного носового платка, которым он
смахивал осевшие крошки, не хватало — так он чернел за не-
делю.
Мне хотелось войти и посмотреть на него, но я не решался
постучать. Я медленно пошел по солнечной стороне улицы,
читая на ходу все театральные афиши в витринах магазинов.
Мне казалось странным, что ни я, ни самый день не были в
трауре, и я даже почувствовал неловкость, когда вдруг ощу-
тил себя свободным, — как будто его смерть освободила меня
от чего-то. Меня это удивило, потому что в самом деле, как
сказал дядя накануне вечером, он многому научил меня. Он
окончил Ирландский колледж в Риме и научил меня правиль-
но читать по-латыни. Он рассказывал мне о катакомбах, о
Наполеоне Бонапарте, он объяснял мне значение различных
обрядов мессы и различных облачений священника. Ему до-
ставляло удовольствие задавать мне трудные вопросы, спра-
шивать, как поступать в тех или иных случаях, или выяснять,
* Да покоится в мире (лат.).
СЕСТРЫ
25
считаются ли те или другие грехи смертными, разрешимыми
или просто прегрешениями. Его вопросы открывали мне, как
сложны и таинственны те установления церкви, которые я
всегда считал самыми простыми обрядами. Обязанности свя-
щенника в отношении евхаристии и тайны исповеди казались
мне такими важными, что я поражался, как у кого-нибудь
может хватить мужества принять их на себя, и я нисколько
не был удивлен, когда он рассказал мне, что отцы церкви на-
писали книги толщиной с почтовые справочники, напечатан-
ные таким же мелким шрифтом, как объявления о судебных
процессах в газетах, для разъяснения всех этих запутанных
вопросов. Часто я не мог дать ему никакого ответа или отве-
чал, путаясь, какую-нибудь глупость, он же улыбался и ки-
вал головой. Иногда он проверял мое знание ответов во время
мессы, которые заставлял меня выучивать наизусть, и, если
я сбивался, опять кивал и задумчиво улыбался, время от вре-
мени засовывая щепотку табака по очереди в каждую нозд-
рю. Улыбаясь, он обнажал свои большие желтые зубы, и язык
его ложился на нижнюю губу — привычка, от которой я чув-
ствовал себя неловко в первое время нашего знакомства, пока
не узнал его ближе.
Шагая по солнечной стороне, я вспоминал слова Коттера
и старался припомнить, что случилось после, во сне. Я вспом-
нил — бархатные занавеси, висячая лампа старинной фор-
мы. Я был где-то далеко, в какой-то стране с незнакомыми
обычаями — может быть, в Персии... Но я не мог вспомнить
конец сна.
Вечером тетя взяла меня с собой в дом покойного. Солнце
уже зашло, но оконные стекла домов, обращенные к западу, от-
ражали багряное золото длинной гряды облаков. Нэнни встре-
тила нас в передней. Ей надо было кричать, а это было неуместно,
и потому тетя молча поздоровалась с ней за руку. Старуха во-
просительно указала рукой наверх и, когда тетя кивнула, пове-
ла нас по узенькой лестнице, и ее опущенная голова оказалась
на одном уровне с перилами. На площадке она остановилась,
приглашая нас жестом войти в комнату покойного. Тетя вошла,
26
Джеймс Джойс
но старуха, видя, что я остановился в нерешительности, снова
несколько раз поманила меня рукой.
Я вошел на цыпочках. Комнату заливал закатный солнеч-
ный свет, проникавший сквозь кружевные края занавески, и
свечи в нем были похожи на тонкие бледные язычки пламе-
ни. Он лежал в гробу. Нэнни подала пример, и мы все трое
опустились на колени в ногах покойника. Я делал вид, что
молюсь, но не мог сосредоточиться: бормотанье старухи от-
влекало меня. Я заметил, что юбка у нее на спине застегнута
криво, а подошвы ее суконных башмаков совсем стоптаны
на один бок. Мне вдруг почудилось, что старый священник
улыбается, лежа в гробу.
Но нет. Когда мы поднялись и подошли к изголовью кро-
вати, я увидел, что он не улыбается. Важный и торжествен-
ный, лежал он, одетый как для богослужения, и в вялых больших
пальцах косо стояла чаша. Его лицо было очень грозно: серое,
громадное, с зияющими черными ноздрями, обросшее скудной
седой щетиной. Тяжелый запах стоял в комнате — цветы.
Мы перекрестились и вышли. В маленькой комнате вни-
зу Элайза торжественно сидела в его кресле. Я пробрался к
моему обычному месту в углу, а Нэнни подошла к буфету и
достала графин с вином и несколько рюмок. Она поставила
все это на стол и предложила нам выпить по рюмке вина, за-
тем по знаку сестры она налила вино в рюмки и передала их
нам. Она предложила мне еще сливочных сухарей, но я отка-
зался, потому что думал, что буду слишком громко хрустеть.
Она как будто огорчилась моим отказом, молча прошла к
дивану и села позади кресла сестры. Никто не произнес ни
слова: мы все смотрели в пустой камин.
Элайза вздохнула, и тогда тетя сказала:
— Он теперь в лучшем мире!
Элайза еще раз вздохнула и наклонила голову, как бы со-
глашаясь с ней. Тетя повертела рюмку с вином, прежде чем
отпить глоток.
— А как он... мирно? — спросила она.
СЕСТРЫ
27
— Очень мирно, — ответила Элайза. — И сказать было
нельзя, когда он испустил дух. Хорошая была смерть, хвала
Господу.
-Ну, а?..
— Отец О’Рурк был у него во вторник, соборовал и при-
частил его.
— Так, значит, он знал?..
— Да, он умер в мире.
— И вид у него примиренный, — сказала тетя.
— Вот и женщина, которая приходила обмыть его, тоже
так сказала. Он, сказала она, как будто уснул, и лицо у него
такое покойное, мирное. Никто бы ведь и пе подумал, что он
в гробу будет так хорош.
— И правда, — промолвила тетя.
Она отпила еще глоток из своей рюмки и сказала:
— Ну, мисс Флинн, для вас должно быть большое утеше-
ние в том, что вы делали для него все, что могли. Вы обе очень
заботились о нем.
Элайза расправила платье на коленях.
— Бедный наш Джеймс, — сказала она, — Бог видит, мы
делали для него все, что могли. Как ни трудно нам было, мы
ни в чем не давали ему терпеть нужду.
Нэнни прислонилась головой к диванной подушке, каза-
лось, она вот-вот заснет.
— Да и Нэнни, бедняжка, — сказала Элайза, взглянув на
нее, — измаялась вконец. Все ведь пришлось делать самим —
и женщину найти, чтобы обмыть, убрать его и положить на
стол, и заказать мессу в церкви. Если бы не отец О’Рурк, уж
и не знаю, как бы справились. Он вот и цветы прислал, и два
подсвечника из церкви, и объявление во «Фримен джорнел»
дал, и взял на себя все устроить на кладбище и насчет стра-
ховки бедного Джеймса.
— Вот и молодец, — сказала тетя.
Элайза закрыла глаза и медленно покачала головой.
— Да уж, старый друг — это верный друг, — сказала она, —
а ведь если правду сказать, какие друзья у покойника?
28
Джеймс Джойс
— Что правда, то правда, — сказала тетя. — Вот он теперь
на том свете и помянет вас за все, что вы для него сделали.
— Ах, бедный Джеймс, — повторила Элайза. — Не так уж
много было с ним и хлопот. И слышно-то его в доме было не
больше, чем сейчас. Ведь хоть и знаешь, что ему...
— Да, теперь, когда все кончилось, вам будет недоставать его, —
сказала тетя.
— Я знаю, — сказала Элайза. — Никогда уж не придется
мне больше приносить ему крепкий бульон и вам, мэм, при-
сылать ему табачок. Бедный Джеймс!
Она замолчала, словно погрузившись в прошедшее, по-
том серьезно сказала:
— Последнее время я видела, что с ним что-то неладное
творится. Как ни принесу ему суп, все вижу — молитвенник
на полу, а сам он лежит в кресле откинувшись, и рот у него
открыт.
Она потерла нос, нахмурилась, потом продолжала:
— Он все говорил, вот бы, пока лето не кончилось, в Ай-
риштаун съездить на денек, на наш старый дом посмотреть,
где мы родились, и меня хотел взять с собой, и Нэнни. Вот
только бы удалось достать недорого у Джонни Раша, здесь
неподалеку, одну из этих новомодных колясок без шума —
отец О’Рурк ему говорил, есть нынче с особенными какими-
то ревматическими колесами, — и поехать всем втроем в вос-
кресенье под вечер... Крепко это ему в голову засело... Бедный
Джеймс!
— Упокой, Господи, его душу, — сказала тетя.
Элайза достала носовой платок и вытерла глаза. Потом
она положила его обратно в карман и некоторое время молча
смотрела в пустой камин.
— А уж какой он был щепетильный, — сказала она. — Не
под силу ему был церковный сан, да и в жизни-то ему, тоже
сказать, выпал тяжелый крест.
— Да, — сказала тетя, — отчаявшийся был человек. Это
было видно по нему.
СЕСТРЫ
29
Молчание наступило в маленькой комнате, и, воспользо-
вавшись им, я подошел к столу, отпил глоток из своей рюм-
ки и тихо вернулся на свое место в углу. Элайза, казалось,
погрузилась в глубокое забытье. Мы почтительно ждали, когда
она нарушит молчание; после долгой паузы она заговорила
медленно:
— Это все чаша, что он тогда разбил... С этого все и нача-
лось, конечно, говорили, что это не беда, что в ней ничего не
было. Но все равно... говорили, будто бы виноват служка. Но
бедный Джеймс стал такой нервный, упокой, Господи, его
душу!
— Так разве от этого? — спросила тетя. — Я слышала, будто...
Элайза кивнула.
— От этого у него и разум помутился, — сказала она. —
После этого он и задумываться начал, и не разговаривал ни с
кем, все один бродил. Как-то раз вечером пришли за ним на
требу звать, но нигде не могли его найти. Уж и где они его только
не искали, и туда и сюда ходили — пропал, и следа нет. Вот
тогда причетник и посоветовал посмотреть в церкви. Взяли
они ключи, отперли церковь, и причетник, и отец О’Рурк, и
еще другой священник с ними был, все с огнем пошли, поис-
кать — не там ли. Ну и что же вы думаете, там и был — сидит
один-одинешенек в темноте у себя в исповедальне, уставился
в одну точку и будто смеется сам с собой.
Она внезапно остановилась, как бы прислушиваясь. Я тоже
прислушался: ни звука в доме, я знал, что старый священник
тихо лежит себе в гробу такой, каким мы его видели, — тор-
жественный и грозный в смерти, с пустой чашей на груди.
Элайза повторила:
— Уставился в одну точку и будто смеется сам с собой...
Ну тогда, конечно, как они его увидели, так уж и догадались,
что неладно что-то...
Встреча
С Диким Западом нас познакомил Джо Диллон. У него была
маленькая библиотечка, составленная из старых номе-
ров «Флага Британии», «Отваги» и «Дешевой библиотеки
приключений». Каждый вечер после школы мы встречались
у него на дворе и играли в индейцев. Он со своим младшим
братом Лео, толстым ленивцем, защищал чердак над конюш-
ней, который мы штурмовали; или у нас разыгрывался кро-
вопролитный бой на лужайке. Но как мы ни старались, нам
никогда не удавалось одержать верх в осаде или в бою, и все
наши схватки кончались победной пляской Джо Диллона. Его
родители каждое утро ходили к ранней мессе в церковь на
Гардинер-стрит, и в передней их дома господствовал мирный
запах миссис Диллон. Но мы были моложе и боязливей его,
и нам казалось, что он предается игре слишком неистово. Он
и в самом деле походил ца индейца, когда носился по саду,
нахлобучив на голову старую грелку для чайника, бил кула-
ком по жестянке и вопил:
— Йа, яка, яка, яка!
Никто не хотел верить, когда узнали, что он решил стать
священником. Между тем это была правда.
Дух непослушания распространялся среди нас, и под его
влиянием сглаживались различия в культуре и в наклоннос-
тях. Мы составляли шайки — одни с жаром, другие в шутку,
© Перевод. И.К. Романович, наследники, 2004.
ВСТРЕЧА
31
третьи почти со страхом; к числу последних, колеблющихся
индейцев, которые боялись показаться зубрилами и нежен-
ками, принадлежал и я. Приключения, о которых рассказы-
валось в книгах о Диком Западе, ничего не говорили моему
сердцу, но они по крайней мере позволяли мне мечтой унес-
тись подальше от этой жизни. Мне больше нравились амери-
канские повести о сыщиках, где время от времени появлялись
своевольные и бесстрашные красавицы. Хотя в этих повес-
тях не было ничего дурного и хотя они не лишены были пре-
тензий на литературность, школьники передавали их друг
другу тайком. Однажды, когда отец Батлер спрашивал урок,
четыре страницы из истории Рима, растяпа Лео Диллон по-
пался с номером «Библиотеки приключений».
— Какая страница, эта? Эта страница? Ну-ка, Диллон,
встаньте! «Едва забрезжил рассвет того дня...» Ну, продол-
жайте! Какого дня? «Едва забрезжил рассвет того дня, ког-
да...» Вы это выучили? Что у вас там в кармане?
У всех замерло сердце, когда Лео Диллон протянул книжку,
и все сделали невинное лицо. Отец Батлер, хмурясь, перели-
стал ее.
— Что это за ерунда? — сказал он. — «Предводитель апа-
чей!» Так вот что вы читаете, вместо того чтобы учить исто-
рию Рима? Чтобы подобная гадость больше не попадалась мне
на глаза в нашем колледже! Ее написал какой-нибудь гадкий
человек, который пишет такие вещи, чтобы заработать себе на
вино. Удивляюсь, что такие интеллигентные мальчики чита-
ют подобный хлам. Будь вы мальчиками... из Национальной
школы. Знаете, Диллон, я вам серьезно советую приналечь
на занятия, иначе...
Этот выговор заметно отрезвил меня, охладил мой энту-
зиазм к Дикому Западу, а смущенное пухлое лицо Лео Дил-
лона пробудило во мне совесть. Но вдали от школы я снова
уносился далеко в мечтах, которые, казалось, могли дать мне
только эти повести вольной жизни. Вечерняя игра в войну
стала для меня такой же утомительной, как утренние часы в
школе: в глубине души я мечтал о настоящих приключени-
32
Джеймс Джойс
ях. Но настоящих приключений, думал я, не бывает у людей,
которые сидят дома: их нужно искать вдали от родины.
Уже приближались летние каникулы, когда я решил хотя
бы на один день нарушить однообразие школьной жизни. Я
сговорился с Лео Диллоном и с одним мальчиком по фами-
лии Мэхони, что мы прогуляем школу. Каждый из нас ско-
пил по шесть пенсов. Мы должны были встретиться в десять
часов утра на мосту через Королевский канал. Взрослая сес-
тра Мэхони напишет ему записку в школу, а Джо Диллон ска-
жет, что его брат болен. Мы пойдем до пристани, а потом
переедем на пароме и дойдем до Пиджен-Хаус. Лео Диллон
боялся, что мы встретим отца Батлера или еще кого-нибудь
из колледжа; но Мэхони очень резонно спросил, с какой ста-
ти отец Батлер пойдет к Пиджен-Хаус. Мы успокоились, и я
довел до конца первую часть нашего плана, собрав с осталь-
ных по шесть пенсов и показав им свою собственную монет-
ку. Когда мы окончательно договорились накануне вечером,
мы все были слегка возбуждены. Мы смеясь пожали друг другу
руки, и Мэхони сказал:
— До завтра, друзья.
В ту ночь я спал плохо. Утром я первый пришел к мосту,
потому что жил ближе всех. Я спрятал книги в высокой траве
около мусорной ямы в конце сада, куда никто никогда не захо-
дил, и побежал по берегу канала. Было мягкое солнечное утро
первой недели июня. Я сидел на перилах моста, любуясь свои-
ми поношенными парусиновыми туфлями — я их с вечера ста-
рательно начистил мелом, — и наблюдал, как послушные лошади
тащили полную конку деловых людей вверх по холму. Все вет-
ки высоких деревьев по берегам канала оделись веселыми свет-
ло-зелеными листочками, и солнечный свет, косо пробиваясь
сквозь них, падал на воду. Гранит моста постепенно нагревался,
и я похлопывал по нему руками в такт мотиву, звучавшему у
меня в голове. Мне было очень хорошо.
Я уже сидел там пять или десять минут, когда увидел се-
рую курточку Мэхони. Он, улыбаясь, поднялся на холм и вска-
рабкался ко мне на мост. Пока мы ждали, он вынул рогатку,
ВСТРЕЧА
33
торчавшую у него из кармана, и показал усовершенствова-
ния, которые он в ней сделал. Я спросил, зачем он ее взял, а
он ответил, что взял ее затем, чтобы популять в птиц. Мэхо-
ни знал много жаргонных словечек, а отца Батлера называл
«старым козлом». Мы подождали еще с четверть часа, но Лео
Диллон так и не появился. Наконец Мэхони соскочил с пе-
рил и сказал:
— Идем. Так я и знал, что Толстяк сдрейфит.
— А его шесть пенсов... — сказал я.
— А это с него штраф, — сказал Мэхони. — Нам-то что —
только лучше: шиллинг да шесть пенсов вместо шиллинга.
Мы прошли по Норт-Стрэнд-роуд до химического заво-
да, а оттуда свернули направо на улицу, ведущую к приста-
ни. Как только мы вышли из людных мест, Мэхони принялся
играть в индейцев. Он погнался за какими-то оборванными
девчонками, размахивая своей незаряженной рогаткой, а когда
двое оборванных мальчишек начали из рыцарских побужде-
ний швырять в нас камнями, он предложил обстрелять их. Я
возразил, что мальчики слишком маленькие, и мы пошли
дальше, а оборванцы кричали нам вдогонку: «Нехристи! Не-
христи!» — думая, что мы протестанты, потому что Мэхони,
у которого было смуглое лицо, носил на шапке серебряный
значок какого-то крикетного клуба. Мы дошли до Утюга и
решили организовать осаду, но у нас ничего не получилось,
потому что для этого нужно быть по крайней мере втроем. В
отместку Лео Диллону мы говорили о том, как он сдрейфил,
и старались угадать, какую отметку он получит на последнем
уроке у мистера Райена.
Потом мы вышли к реке. Мы долго бродили по шумным
улицам, окаймленным высокими каменными стенами, и час-
то останавливались, наблюдая за работой подъемных кранов
и лебедок, и тогда на нас кричали ломовики, проезжавшие с
тяжело нагруженными подводами. Был полдень, когда мы до-
брались до набережных: рабочие завтракали, и мы тоже ку-
пили себе два больших пирожка со смородиновым вареньем
и сели поесть на железные трубы возле реки. Мы любовались
34
Джеймс Джойс
зрелищем жизни Дублинского торгового порта — речные суда,
о приближении которых издалека сигнализировали завитки
похожего на вату дыма, коричневая флотилия рыбачьих су-
дов за Рингсендом, большой белый парусник, разгружавшийся
на противоположной стороне реки. Мэхони сказал, что было
бы здорово удрать в море на каком-нибудь из этих больших
судов, и даже я, глядя на высокие мачты, видел или вообра-
жал, что вижу, как на моих глазах облекаются в плоть те скуд-
ные познания по географии, которые я получил в школе.
Школа и дом, казалось, отошли от нас бесконечно далеко, и
мы чувствовали себя совсем свободными.
Заплатив за переправу, мы переплыли Лиффи на пароме
в обществе двух портовых рабочих и маленького еврея с меш-
ком. Мы были серьезны до торжественности, но один раз, когда
наши взгляды встретились, мы расхохотались. Сойдя на бе-
рег, мы стали наблюдать за разгрузкой стройного трехмачто-
вика, который заметили еще с того берега. Какой-то человек,
стоявший тут же, сказал, что это норвежское судно. Я про-
шел к корме и попытался разобрать надпись, но не смог, вер-
нулся назад и стал разглядывать иностранных матросов: правда
ли зеленые у них глаза, мне-то ведь говорили... Глаза у мат-
росов были голубые, серые и даже черные. Единственный
матрос, чьи глаза можно было бы назвать зелеными, был рос-
лый мужчина, забавлявший толпу на пристани тем, что каж-
дый раз, как падали доски, он весело кричал:
— Порядок! Порядок!
Скоро нам надоело смотреть, и мы тихонько побрели в Ринг-
сен д. Становилось душно, в окнах бакалейных лавок выгора-
ли на солнце заплесневелые пряники. Мы купили себе пряников
и шоколада и быстро их съели, бродя по грязным улицам, где
жили семьи рыбаков. Молочной мы не нашли, поэтому купи-
ли в палатке по бутылке малинового ситро. Освежившись, Мэ-
хони погнался по переулку за какой-то кошкой, но она унеслась
от нас далеко в поле. Мы оба порядком устали и, когда вышли
в поле, сейчас же направились к пологому откосу, за гребнем
которого виднелась река Доддер.
ВСТРЕЧА
35
Было слишком поздно, и мы слишком устали, чтобы ду-
мать о посещении Пиджен-Хаус. Нам нужно было вернуть-
ся домой к четырем, а то обнаружат наш побег. Мэхони с
грустью смотрел на свою рогатку и повеселел только тогда,
когда я предложил вернуться в город по железной дороге.
Солнце спряталось за тучи, оставив нас с нашими унылыми
мыслями и остатками завтрака.
В поле, кроме нас, никого не было. После того как несколько
минут мы молча лежали на откосе, я увидел человека, прибли-
жавшегося к нам с дальнего края поля. Я лениво наблюдал за
ним, пожевывая стебель травы, по которой гадают девочки. Он
медленно шел вдоль откоса. Одна рука лежала у него на бедре,
а в другой руке у него была тросточка, и он слегка постукивал
ею по земле. Он был в поношенном зеленовато-черном костю-
ме, а на голове у него была шляпа с высокой тульей, из тех,
которые мы называли ночными горшками. Он показался мне
старым, потому что усы у него были с проседью. Он прошел
совсем близко, быстро взглянул на нас и пошел дальше. Мы
следили за ним глазами и видели, что, когда он отошел шагов
на пятьдесят, он повернулся и пошел назад. Он шел по направ-
лению к нам очень медленно, все время постукивая тростью
по земле, так медленно, что я подумал, он ищет что-то в траве.
Дойдя до того места, где мы сидели, он поздоровался с нами.
Мы ответили, и он опустился рядом с нами на откос, медлен-
но и с большой осторожностью. Он начал говорить о погоде,
сказал, что лето будет очень жаркое, и добавил, что климат из-
менился с тех пор, как он был мальчиком, а это было так дав-
но. Он сказал, что счастливейшие годы в жизни человека —
это, несомненно, школьные годы и что он отдал бы все на све-
те, лишь бы снова стать молодым. Когда он говорил это, нам
было немного скучно, и мы молчали. Потом он начал говорить
о школе и о книгах. Он спросил нас, читали ли мы стихи То-
маса Мура и романы сэра Вальтера Скотта и лорда Булвер-
Литтона. Я сделал вид, будто я читал все книги, которые он
называл, так что под конец он сказал:
36
Джеймс Джойс
— Да, я вижу, Что ты такой же книжный червь, как я. А вот
он, — добавил он, показывая на Мэхони, который смотрел на
нас широко открытыми глазами, — он не такой; этот силен
по части игр.
Он сказал, что у него дома есть все сочинения сэра Вальте-
ра Скотта и все сочинения лорда Литтона и что ему никогда
не надоедает перечитывать их. «Разумеется, — сказал он, — у
лорда Литтона есть книги, которые мальчикам нельзя читать».
Мэхони спросил, почему мальчикам нельзя их читать; этот
вопрос расстроил меня, потому что я боялся, как бы незнако-
мец не счел меня таким же глупым, как Мэхони. Однако не-
знакомец только улыбнулся. Я увидел, что у него желтые
редкие зубы. Потом он спросил, у кого из нас больше подру-
жек. Мэхони небрежно заметил, что у него три девочки. Не-
знакомец спросил, сколько подружек у меня. Я ответил: ни
одной. Он не поверил мне и сказал, что он убежден, кто-то у
меня есть. Я промолчал.
— Скажите, — дерзко сказал ему Мэхони, — а сколько у
вас самого?
Незнакомец снова улыбнулся и сказал, что в нашем воз-
расте у него было множество подружек.
— У каждого мальчика, — сказал он, — бывает маленькая
подружка.
Меня поразило подобное свободомыслие у человека в его
возрасте. В глубине души я считал правильным то, что он го-
ворит о мальчиках и подружках. Но мне было неприятно слы-
шать эти слова из его уст, и я удивился, почему он раза два
вздрогнул, словно чего-то испугавшись или внезапно почув-
ствовав озноб. Он продолжал говорить, и я заметил, что у него
хорошая речь. Он рассказывал о девочках, какие у них кра-
сивые мягкие волосы, и какие у них мягкие руки, и что не все
девочки такие хорошие, какими они кажутся. Он сказал, что
больше всего на свете он любит смотреть на красивую моло-
дую девушку, на ее красивые белые руки и на ее шелковис-
тые мягкие волосы. У меня было такое впечатление, что он
повторяет фразы, которые он выучил наизусть, или что его
ВСТРЕЧА
37
ум, намагниченный его же собственными словами, медленно
вращается по какой-то неподвижной орбите. Порой он гово-
рил так, точно намекал на что-то всем известное, а порой по-
нижал голос и говорил таинственно, точно рассказывал нам
какой-то секрет и не хотел, чтобы это услышали другие. Он
снова и снова повторял свои фразы, немного изменяя их и
окутывая своим монотонным голосом. Слушая его, я продол-
жал смотреть вдоль откоса.
Прошло довольно много времени, и его монолог наконец
прервался. Он медленно встал, говоря, что оставит нас на
минутку или, вернее, на несколько минут; и, не меняя направ-
ления взгляда, я увидел, как он медленно пошел от нас к ближ-
нему краю поля. Он ушел, мы продолжали молчать. После
двух-трех минут молчания Мэхони воскликнул:
— Ишь ты! Посмотри, что он делает!
Но поскольку я не ответил и не поднял глаз, Мэхони сно-
ва воскликнул:
— Ишь ты!.. Вот старый чудила!
— Если он спросит наши фамилии, — сказал я, — ты бу-
дешь Мэрфи, а я буду Смит.
Больше мы ничего друг другу не сказали. Я все еще раз-
думывал, уйти мне или остаться, когда незнакомец вернулся
и снова сел подле нас. Едва он сел, как Мэхони, заметив сбе-
жавшую от него кошку, вскочил на ноги и погнался за ней
через поле. Мыс незнакомцем наблюдали за погоней. Кошка
опять спаслась бегством, и Мэхони начал швырять камни через
ограду, за которой она скрылась. Скоро это ему надоело, он
стал бесцельно бродить взад и вперед по дальнему краю поля.
После недолгого молчания незнакомец заговорил со мной.
Он сказал, что мой друг очень грубый мальчик, и спросил,
часто ли его порют в школе. Я хотел было с негодованием
ответить, что мы не из Национальной школы, где мальчиков,
как он выражается, порют, но промолчал. Он начал говорить
о телесных наказаниях для мальчиков. Его ум, снова как бы
намагниченный его словами, казалось, медленно вращается
вокруг нового центра. Он сказал, что таких мальчиков нуж-
38
Джеймс Джойс
но пороть, и пороть как следует. Когда мальчик грубый и не-
послушный, ему может принести пользу лишь только одно —
хорошая, основательная порка. Бить по рукам или драть за
уши — от этого пользы мало; что ему необходимо, так это
хорошая, горячая порка. Меня удивило такое отношение, и я
невольно поднял глаза на его лицо. Я встретил взгляд буты-
лочно-зеленых глаз, смотревших на меня из-под дергающе-
гося лба. Я снова отвел глаза в сторону.
Незнакомец продолжал свой монолог. Казалось, он забыл
свое недавнее свободомыслие. Он сказал, что, если бы он когда-
нибудь узнал, что мальчик разговаривает с девочками или что
у него есть подружка, он стал бы его пороть и пороть, и это
научило бы этого мальчика не разговаривать с девочками. А
если у мальчика есть подружка и он это скрывает, тогда он
задаст этому мальчику такую порку, какой не видел ни один
мальчик. Славная была бы порка! Он описывал, как стал бы
пороть такого мальчика, точно раскрывал передо мной какую-
то запутанную тайну. Это, сказал он, было бы для него са-
мым большим удовольствием на свете; и его монотонный голос,
постепенно раскрывавший передо мной эту тайну, стал по-
чти нежным, точно он упрашивал меня понять его.
Я ждал до тех пор, пока его монолог не прекратился. Тог-
да я порывисто встал на ноги. Чтобы не выдать своего волне-
ния, я нарочно провозился несколько секунд с башмаками,
завязывая шнурки, и только после этого, сказав, что мне нужно
идти, пожелал ему всего хорошего. Я поднимался по откосу
спокойно, но сердце у меня колотилось от страха, что он схватит
меня за ноги. Поднявшись, я обернулся и, не глядя на него,
громко закричал через поле:
— Мэрфи!
В моем голосе звучала напускная храбрость, и мне было
стыдно своей мелкой хитрости. Мне пришлось крикнуть еще
раз, и только тогда Мэхони заметил меня и откликнулся на
мой зов. Как билось у меня сердце, когда он бежал мне на-
встречу через поле! Он бежал так, словно спешил мне на по-
мощь. И мне было стыдно, потому что в глубине души я всегда
немного презирал его.
Аравия
Норт-Ричмонд-стрит оканчивалась тупиком, и это была
тихая улица, если не считать того часа, когда в школе
Христианских братьев кончались уроки. В конце тупика, по-
одаль от соседей, стоял на четырехугольной лужайке пустой
двухэтажный дом. Другие дома на этой улице, гордые свои-
ми чинными обитателями, смотрели друг на друга невозму-
тимыми бурыми фасадами.
Прежний хозяин нашего дома, священник, умер в малень-
кой гостиной. Воздух во всех комнатах был затхлый оттого,
что они слишком долго стояли запертыми, чулан возле кух-
ни был завален старыми ненужными бумагами. Среди них я
нашел несколько книг в бумажных обложках, с отсыревшими,
покоробленными страницами: «Аббат» Вальтера Скотта, «Бла-
гочестивый причастник» и «Мемуары Видока». Последняя
понравилась мне больше всех, потому что листы в ней были
совсем желтые. В запущенном саду за домом росла одна ябло-
ня и вокруг нее — несколько беспорядочно разбросанных кус-
тов; под одним из них я нашел заржавленный велосипедный
насос покойного хозяина. Он был известен благотворитель-
ностью и после смерти все свои деньги завещал на добрые
дела, а всю домашнюю обстановку оставил сестре.
Зимой, когда дни были короче, сумерки спускались прежде,
чем мы успевали пообедать. Когда мы выходили на улицу,
© Перевод. Е.Д. Калашникова, наследники, 2004.
40
Джеймс Джойс
дома уже были темные. Кусок неба над нами был все сгущав-
шегося фиолетового цвета, и фонари на улице поднимали к
нему свое тусклое пламя. Холодный воздух пощипывал кожу,
и мы играли до тех пор, пока все тело не начинало гореть.
Наши крики гулко отдавались в тишине улицы. Игра приво-
дила нас на грязные задворки, где мы попадали под обстрел
обитавших в лачугах диких туземцев; к задним калиткам тем-
ных, сырых огородов, где вонь поднималась от мусорных ве-
дер; к грязным, вонючим стойлам, где кучер чистил и скреб
лошадей или мелодично позванивал украшенной пряжками
сбруей. Когда мы возвращались на улицу, темноту уже про-
низывал свет кухонных окон. Если из-за угла показывался мой
дядя, мы прятались в тень и ждали, когда он благополучно скро-
ется в доме. Или если сестра Мэнгана выходила на крыльцо
звать брата к чаю, мы смотрели, притаившись в тени, как она
оглядывается по сторонам. Мы хотели знать, останется она
на крыльце или уйдет в дом, и, если она оставалась, мы выхо-
дили из своего угла и покорно шли к крыльцу Мэнгана. Она
стояла там, ожидая нас, и ее фигура чернела в светлом пря-
моугольнике полуотворенной двери. Брат всегда поддразни-
вал ее, прежде чем послушаться, а я стоял у самых перил и
смотрел на нее. Ее платье колебалось, когда она поворачива-
лась, и мягкий жгут косы подрагивал у нее за плечами.
Каждое утро я ложился на пол в гостиной и следил за ее две-
рью. Спущенная штора всего на один дюйм не доходила до по-
доконника, так что с улицы меня не было видно. Когда она
показывалась на крыльце, у меня вздрагивало сердце. Я мчался
в переднюю, хватал свои книги и шел за ней следом. Я ни на
минуту не терял из виду коричневую фигурку впереди, и уже у
самого поворота, где наши дороги расходились, я ускорял шаг и
обгонял ее. Так повторялось изо дня в день. Я ни разу не загово-
рил с ней, если не считать нескольких случайных слов, но ее
имя было точно призыв, глупо будораживший мою кровь.
Ее образ не оставлял меня даже в таких местах, которые
меньше всего располагали к романтике. В субботу вечером,
когда тетя отправлялась за покупками в лавки, я всегда нес
АРАВИЯ
41
за ней сумку. Мы шли ярко освещенными улицами, в тол-
котне торговок и пьяниц, среди ругани крестьян, пронзитель-
ных возгласов мальчишек, охранявших бочки с требухой у
лавок, гнусавых завываний уличных певцов, тянувших пес-
ню про О’Донована Россу или балладу о горестях родной
нашей страны. Все эти шумы сливались для меня в едином
ощущении жизни; я воображал, что бережно несу свою чашу
сквозь скопище врагов. Временами ее имя срывалось с моих
губ в странных молитвах и гимнах, которых я сам не пони-
мал. Часто мои глаза наполнялись слезами (я не знал поче-
му), и мне иногда казалось, что из сердца у меня поднимается
волна и заливает всю грудь. Я думал о том, что будет дальше.
Не знал, придется ли мне когда-нибудь заговорить с ней и
если придется, как я скажу ей о своем несмелом поклонении.
Но мое тело было точно арфа, а ее слова — точно пальцы,
пробегающие по струнам.
Как-то вечером я вошел в маленькую гостиную, ту, где
умер священник. Вечер был темный и дождливый, и во всем
доме не раздавалось ни звука. Через разбитое стекло мне было
слышно, как дождь падает на землю, бесчисленными водя-
ными иглами прыгая по мокрым грядкам. Где-то внизу све-
тился фонарь или лампа в окне. Я был рад, что вижу так
немного. Я был словно в тумане, и в ту минуту, когда каза-
лось, все чувства вот-вот покинут меня, я до боли стиснул
руки, без конца повторяя: «Любимая! Любимая!»
Наконец она заговорила со мной. При первых словах, кото-
рые она произнесла, я смутился до того, что не знал, как отве-
тить. Она спросила, собираюсь ли я в «Аравию». Не помню, что
я ей ответил — да или нет. Чудесный будет базар, сказала она;
ей очень хочется побывать там.
— А почему бы вам не пойти? — спросил я.
Разговаривая, она все время вертела серебряный браслет
на руке. Ей не придется пойти, сказала она, потому что на
этой неделе у них в монастырской школе говеют. Ее брат и
еще двое мальчиков затеяли в это время драку из-за шапок, и
я один стоял у крыльца. Она держалась за перекладину пе-
42
Джеймс Джойс
рил, наклонив ко мне голову. Свет фонаря у нашей двери
выхватывал из темноты белый изгиб ее шеи, освещал лежав-
шую на шее косу и, падая вниз, освещал ее руку на перилах.
Он падал с одной стороны на ее платье и выхватывал белый
краешек нижней юбки, едва заметный, когда она стояла не-
подвижно.
— Счастливый вы, — сказала она.
— Если я пойду, — сказал я, — я вам принесу что-нибудь.
Какие бесчисленные мечты кружились у меня в голове
во сне и наяву после этого вечера! Мне стали невыносимы
школьные занятия. Вечерами в моей комнате, а днем в клас-
се ее образ заслонял страницы, которые я пытался прочесть.
Слово «Аравия» звучало мне среди тишины, в которой не-
жилась моя душа, и околдовывало меня восточными чарами.
Я попросил разрешения в субботу вечером отправиться на
благотворительный базар. Тетя очень удивилась и высказа-
ла надежду, что это не какая-нибудь франкмасонская затея.
В классе я отвечал плохо. Я видел, как на лице учителя дру-
желюбие сменилось строгостью; он спросил, уж не вздумал
ли я лениться, я не мог сосредоточиться. У меня не хватало
терпения на серьезные житейские дела, которые теперь, ког-
да они стояли между мной и моими желаниями, казались мне
детской игрой, нудной, однообразной детской игрой.
В субботу утром я напомнил дяде, что вечером хотел бы
пойти на благотворительный базар. Он возился у вешалки,
разыскивая щетку для шляп, и коротко ответил мне:
— Да, мальчик, я знаю.
Так как он был в передней, я не мог войти в гостиную и
лечь перед окном. Я вышел из дому в дурном настроении и
медленно побрел в школу. День был безнадежно пасмурный,
и сердцем я уже предчувствовал беду.
Когда я вернулся домой к обеду, дяди еще не было. Но
было еще рано. Некоторое время я сидел и смотрел на часы, а
когда их тиканье стало меня раздражать, я вышел из комна-
ты. Я поднялся по лестнице в верхний этаж дома. В высоких,
холодных, пустых, мрачных комнатах мне стало легче, и я,
АРАВИЯ
43
напевая, ходил из одной в другую. В окно я увидел своих то-
варищей, которые играли на улице. Их крики доносились до
меня приглушенными и неясными, и, прижавшись лбом к
холодному стеклу, я смотрел на темный дом напротив, в ко-
тором жила она. Я простоял так с час, не видя ничего, кроме
созданной моим воображением фигуры в коричневом пла-
тье, слегка тронутой светом изогнутой шеи, руки на перилах
и белого краешка юбки.
Когда я снова спустился вниз, у огня сидела миссис Мер-
сер. Это была седая сварливая старуха, вдова ростовщика, со-
биравшая для какой-то богоугодной цели старые почтовые
марки. Мне пришлось терпеливо слушать болтовню за чай-
ным столом. Обед запаздывал уже больше чем на час, а дяди
все не было. Миссис Мерсер встала: ужасно жалко, но она
больше ждать не может, уже девятый час, а она не хочет поздно
выходить на улицу, ночной воздух ей вреден. Когда она ушла,
я стал ходить взад и вперед по комнате, сжимая кулаки. Тетя
сказала:
— Боюсь, что тебе придется отложить свой базар до воскре-
сенья.
В девять часов я услышал щелканье ключа в замке двери.
Я услышал, как дядя разговаривает сам с собой и как вешал-
ка закачалась под тяжестью его пальто. Я хорошо знал, что
все это значит. Когда он наполовину управился с обедом, я
попросил у него денег на базар. Он все забыл.
— Добрые люди уже второй сон видят, — сказал он.
Я не улыбнулся. Тетя энергично вступилась:
— Дай ты ему деньги, и пусть идет. Довольно его томить.
Дядя сказал, что он огорчен, как это он забыл. Он сказал,
что придерживается старой пословицы: «Без утех и развле-
ченья нет успеха и в ученье. Он спросил меня, куда я собира-
юсь, и когда я ему это во второй раз объяснил, он спросил,
знаю ли я «Прощание араба с конем». Когда я выходил из
кухни, он декламировал тете первые строчки этого стихо-
творения.
44
Джеймс Джойс
Крепко зажав в руке флорин, я несся по Букингем-стрит к
вокзалу. Улицы, запруженные покупателями, ярко освещенные
газовыми фонарями, напоминали мне о том, (суда я направля-
юсь. Я сел в пустой вагон третьего класса. После нестерпимого
промедления поезд медленно отошел от перрона. Он полз сре-
ди полуразрушенных домов, над мерцающей рекой. На станции
Уэстленд-Роу целая толпа осадила вагоны, но проводники ни-
кого не пускали, крича, что поезд специальный и идет только до
базара. Я оставался один в пустом вагоне. Через несколько ми-
нут поезд подошел к сколоченной на скорую руку платформе.
Я вышел; светящийся циферблат показывал, что уже без деся-
ти десять. Прямо передо мной было большое строение, на фаса-
де которого светилось магическое имя.
Я не мог найти шести пенсов на вход и, боясь, как бы ба-
зар не закрыли, проскочил через турникет, протянув шиллинг
человеку с усталым лицом. Я очутился в большом зале, кото-
рый на половине его высоты опоясывала галерея. Почти все
киоски были закрыты, и больше половины зала оставалось в
темноте. Кругом стояла тишина, какая бывает в церкви после
службы. Я робко прошел на середину базара. Несколько чело-
век толпилось у открытых еще киосков. Перед занавесом, над
которым из разноцветных лампочек составлены были слова
«Са£ё Chantant», два человека считали на подносе деньги. Я
слушал, как падают монеты.
С трудом вспомнив, зачем я сюда попал, я подошел к од-
ному из киосков и стал рассматривать фарфоровые вазы и
чайные сервизы в цветочек. У двери киоска барышня разго-
варивала и смеялась с двумя молодыми людьми. Я заметил,
что они говорят с лондонским акцентом, и невольно прислу-
шался к их разговору.
— Ах, я не говорила ничего подобного!
— Ах, вы сказали!
— Ах, я не говорила!
— Правда, она сказала?
— Да. Я сам слышал.
— Ах вы... лгунишка!
АРАВИЯ
45
Заметив меня, барышня подошла и спросила, не хочу ли
я что-нибудь купить. Ее тон был неприветлив, казалось, она
заговорила со мной только по обязанности. Я смущенно по-
смотрел на огромные кувшины, которые, точно два восточ-
ных стража, стояли по сторонам темнеющего входа в киоск,
и пробормотал:
— Нет, благодарю вас.
Девушка переставила какую-то вазу и вернулась к моло-
дым людям. Они снова заговорили о том же. Раз или два она
оглянулась на меня.
Я постоял у киоска, чтобы мой интерес к ее товару пока-
зался правдоподобнее, но знал, что все это ни к чему. Потом
я медленно отвернулся и побрел на середину базара. Я уро-
нил свои два пенни на дно кармана, где лежал шестипенсо-
вик. Я услышал, как чей-то голос крикнул с галереи, что сейчас
потушат свет. В верхней части здания было теперь совершенно
темно.
Глядя вверх, в темноту, я увидел себя, существо, влеко-
мое тщеславием и посрамленное, и глаза мне обожгло оби-
дой и гневом.
Эвелин
Она сидела у окна, глядя, как вечер завоевывает улицу. Голо-
вой она прислонилась к занавеске, и в ноздрях у нее стоял
запах пропыленного кретона. Она чувствовала усталость.
Прохожих было мало. Прошел к себе жилец из последне-
го дома; она слышала, как его башмаки простучали по цемент-
ному тротуару, потом захрустели по шлаковой дорожке вдоль
красных зданий. Когда-то там был пустырь, на котором они
играли по вечерам с другими детьми. Потом какой-то чело-
век из Белфаста купил этот пустырь и настроил там домов —
не таких, как их маленькие темные домишки, а кирпичных,
красных, с блестящими крышами. Все здешние дети играли
раньше на пустыре — Дивайны, Уотерсы, Данны, маленький
калека Кьоу, она, ее братья и сестры. Правда, Эрнст не играл:
он был уже большой. Отец постоянно гонялся за ними по
пустырю со своей терновой палкой; но маленький Кьоу все-
гда глядел в оба и успевал крикнуть, завидев отца. Все-таки
тогда жилось хорошо. Отец еще кое-как держался; кроме того,
мать была жива. Это было очень давно; теперь и она, и бра-
тья, и сестры выросли; мать умерла. Тиззи Данн тоже умер-
ла, а Уотерсы вернулись в Англию. Все меняется. Вот теперь
и она скоро уедет, как другие, покинет дом.
Дом! Она обвела глазами комнату, разглядывая все те зна-
комые вещи, которые сама обметала каждую неделю столько
© Перевод. Н.А. Волжина, наследники, 2004.
ЭВЕЛИН
47
лет подряд, всякий раз удивляясь, откуда набирается такая
пыль. Может быть, больше никогда не придется увидеть эти
знакомые вещи, с которыми она никогда не думала расстать-
ся. А ведь за все эти годы ей так и не удалось узнать фами-
лию священника, пожелтевшая фотография которого висела
над разбитой фисгармонией рядом с цветной литографией
святой Маргариты Марии Алакок. Он был школьным това-
рищем отца. Показывая фотографию гостям, отец говорил не-
брежным тоном:
— Он сейчас в Мельбурне.
Она согласилась уехать, покинуть дом. Разумно ли это?
Она пробовала обдумать свое решение со всех сторон. Дома
по крайней мере у нее есть крыша над головой и кусок хлеба;
есть те, с кем она прожила всю жизнь. Конечно, работать при-
ходилось много и дома, и на службе. Что будут говорить в
магазине, когда узнают, что она убежала с молодым челове-
ком? Может быть, назовут ее дурочкой; а на ее место возьмут
кого-нибудь по объявлению. Мисс Гэйвен обрадуется. Она
вечно к ней придиралась, особенно когда поблизости кто-
нибудь был.
— Мисс Хилл, разве вы не видите, что эти дамы ждут?
— Повеселее, мисс Хилл, сделайте одолжение.
Не очень-то она будет горевать о магазине.
Но в новом доме, в далекой незнакомой стране все пой-
дет по-другому. Тогда она уже будет замужем — она, Эвелин.
Ее будут уважать тогда. С ней не будут обращаться так, как
обращались с матерью. Даже сейчас, несмотря на свои девят-
надцать с лишним лет, она часто побаивается грубости отца.
Она уверена, что от этого у нее и сердцебиения начались. Пока
они подрастали, отец никогда не бил ее так, как он бил Хэрри
и Эрнста, потому что она была девочка; но с некоторых пор
он начал грозить, говорил, что не бьет ее только ради покой-
ной матери. А защитить ее теперь некому. Эрнст умер, а Хэр-
ри работает по украшению церквей и постоянно в разъездах.
Кроме того, непрестанная грызня из-за денег по субботам ста-
новилась просто невыносимой. Она всегда отдавала весь свой
заработок — семь шиллингов, и Хэрри всегда присылал сколько
48
Джеймс Джойс
мог, но получить деньги с отца стоило больших трудов. Он
говорил, что она транжирка, что она безмозглая, что он не
намерен отдавать трудовые деньги на мотовство, и много чего
другого говорил, потому что по субботам с ним вовсе сладу
не было.
В конце концов он все-таки давал деньги и спрашивал,
собирается ли она покупать провизию к воскресному обе-
ду. Тогда ей приходилось сломя голову бегать по магази-
нам, проталкиваться сквозь толпу, крепко сжав в руке черный
кожаный кошелек, и возвращаться домой совсем поздно, на-
груженной покупками. Тяжело это было — вести хозяйство,
следить, чтобы двое младших ребят, оставленных на ее попе-
чение, вовремя ушли в школу, вовремя поели. Тяжелая ра-
бота — тяжелая жизнь, но теперь, когда она решилась уехать,
эта жизнь казалась ей не такой уж плохой.
Она решилась отправиться вместе с Фрэнком на поиски
другой жизни. Фрэнк был очень добрый, мужественный, по-
рядочный. Она непременно уедет с ним вечерним пароходом,
станет его женой, будет жить с ним в Буэнос-Айресе, где у
него дом, дожидающийся ее приезда. Как хорошо она помнит
свою первую встречу с ним; он жил на главной улице в доме,
куда она часто ходила. Казалось, что это было всего несколь-
ко недель назад. Он стоял у ворот, кепка съехала у него на
затылок, клок волос спускался на бронзовое лицо. Потом они
познакомились. Каждый вечер он встречал ее у магазина и
провожал домой. Повел как-то на «Цыганочку», и она чув-
ствовала такую гордость, сидя рядом с ним на непривычно
хороших для нее местах. Он очень любил музыку и сам не-
множко пел. Все знали, что он ухаживает за ней, и, когда Фрэнк
пел о девушке, любившей моряка, она чувствовала приятное
смущение. Он прозвал ее в шутку Маковкой. Сначала ей просто
льстило, что у нее появился поклонник, потом он стал ей нра-
виться. Он столько рассказывал о далеких странах. Он начал
с юнги, служил за фунт в месяц на пароходе линии Аллен,
ходившем в Канаду. Перечислял ей названия разных паро-
ходов, на которых служил, названия разных линий. Он пла-
ЭВЕЛИН
49
вал когда-то в Магеллановом проливе и рассказывал ей о
страшных патагонцах. Теперь, по его словам, он обосновался
в Буэнос-Айресе и приехал на родину только в отпуск. Отец,
конечно, до всего докопался и запретил ей даже думать о нем.
— Знаю я эту матросню, — сказал он.
Как-то раз отец повздорил с Фрэнком, и после этого ей
пришлось встречаться со своим возлюбленным украдкой.
Вечер на улице сгущался. Белые пятна двух писем, лежав-
ших у нее на коленях, расплылись. Одно было к Хэрри, дру-
гое — к отцу. Ее любимцем был Эрнст, но Хэрри она тоже
любила. Отец заметно постарел за последнее время; ему бу-
дет недоставать ее. Иногда он может быть очень добрым. Не
так давно она, больная, пролежала день в постели, и он читал
ей рассказ о привидениях и поджаривал гренки в очаге. А еще
как-то, когда мать была жива, они ездили на пикник в Хоут-
Хилл. Она помнила, как отец напялил на себя шляпу матери,
чтоб посмешить детей.
Время шло, а она все сидела у окна, прислонившись голо-
вой к занавеске, вдыхая запах пропыленного кретона. С улицы
издалека доносились звуки шарманки. Мелодия была знакомая.
Как странно, что шарманка заиграла ее именно в этот вечер, чтобы
напомнить ей про обещание, данное матери, — обещание как
можно дольше не бросать дом. Она вспомнила последнюю ночь
перед смертью матери: она снова была в тесной и темной ком-
нате по другую сторону передней, а на улице звучала печальная
итальянская песенка. Шарманщику велели тогда уйти и дали
ему шесть пенсов. Она вспомнила, как отец с самодовольным
видом вошел в комнату больной, говоря:
— Проклятые итальянцы! И сюда притащились.
И жизнь матери, возникшая перед ней, пронзила печалью
все ее существо — жизнь, полная незаметных жертв и закон-
чившаяся безумием. Она задрожала, снова услышав голос ма-
тери, твердивший с тупым упорством: «Конец удовольствию —
боль! Конец удовольствию — боль!» Она вскочила, охвачен-
ная ужасом. Бежать! Надо бежать! Фрэнк спасет ее. Он даст
ей жизнь, может быть, и любовь. Она хочет жить. Почему она
50
Джеймс Джойс
должна быть несчастной? Она имеет право на счастье. Фрэнк
обнимет ее, прижмет к груди. Он спасет ее.
Она стояла в суетливой толпе на пристани в Норт-Уолл. Он
держал ее за руку, она слышала, как он говорит, без конца рас-
сказывает что-то о путешествии. На пристани толпились сол-
даты с вещевыми мешками. В широкую дверь павильона она
увидела стоявшую у самой набережной черную громаду паро-
хода с освещенными иллюминаторами. Она молчала. Она чув-
ствовала, как побледнели и похолодели у нее щеки, и, теряясь в
своем отчаянии, молилась, чтобы Бог вразумил ее, указал ей, в
чем ее долг. Пароход дал в туман протяжный, заунывный гудок.
Если она поедет, завтра они с Фрэнком уже будут в открытом
море на пути к Буэнос-Айресу. Билеты уже куплены. Разве можно
отступать после всего, что он для нее сделал? Отчаяние вызва-
ло у нее приступ тошноты, и она не переставая шевелила губа-
ми в молчаливой горячей молитве.
Звонок резанул ее по сердцу. Она почувствовала, как
Фрэнк сжал ей руку.
— Идем!
Волны всех морей бушевали вокруг ее сердца. Он тянет
ее в эту пучину; он утопит ее. Она вцепилась обеими руками
в железные перила.
— Идем!
Нет! Нет! Нет! Это немыслимо. Ее руки судорожно ухва-
тились за перила. И в пучину, поглощавшую ее, она кинула
вопль отчаяния.
— Эвелин! Эви!
Он бросился за барьер и звал ее за собой. Кто-то крикнул
на него, но он все еще звал. Она повернула к нему бледное
лицо, безвольно, как беспомощное животное. Ее глаза смот-
рели на него не любя, не прощаясь, не узнавая.
После гонок
Машины неслись по направлению к Дублину, ровно ка-
тясь, словно шарики, по Наас-роуд. На гребне Инчи-
корского холма, по обе стороны дороги, группами собрались
зрители полюбоваться возвращающимися машинами, и по это-
му каналу нищеты и застоя континент мчал свое богатство и
технику. То и дело раздавались приветственные крики угне-
тенных, но признательных ирландцев. Их симпатии, впро-
чем, принадлежали синим машинам — машинам их друзей,
французов.
Французы к тому же были фактическими победителями.
Их колонна дружно пришла к финишу; они заняли второе и
третье места, а водитель победившей немецкой машины, по
слухам, был бельгиец. Поэтому каждую синюю машину, брав-
шую гребень холма, встречали удвоенной дозой криков, и на
каждый приветственный крик сидевшие в машине отвечали
улыбками и кивками. В одной из элегантных синих машин
сидела компания молодых людей, чье приподнятое настрое-
ние явно объяснялось не только торжеством галльской куль-
туры; можно сказать, молодые люди были почти в восторге.
Их было четверо: Шарль Сегуэн, владелец машины; Андре
Ривьер, молодой электротехник, родом из Канады; огромный
венгр, по фамилии Виллона, и лощеный молодой человек, по
фамилии Дойл. Сегуэн был в хорошем настроении потому,
© Перевод. В.М. Топер, наследники, 2004.
52
Джеймс Джойс
что неожиданно получил авансом несколько заказов (он со-
бирался открыть в Париже фирму по продаже машин), а Ри-
вьер был в хорошем настроении потому, что надеялся на место
управляющего в фирме; а сверх того, и тот и другой (они при-
ходились друг другу кузенами) были в хорошем настроении
из-за победы французских машин. Виллона был в хорошем
настроении потому, что очень недурно позавтракал; к тому
же он по натуре был оптимист. Что касается четвертого, то
он был слишком возбужден, чтобы веселиться от души.
Это был молодой человек лет двадцати шести, с мягкими
каштановыми усиками и несколько наивными серыми гла-
зами. Его отец, начавший жизнь ярым националистом, вско-
ре переменил свои убеждения. Он нажил состояние на мясной
торговле в Кингзтауне и приумножил свой капитал, открыв
несколько лавок в Дублине и его пригородах. Кроме того, ему
посчастливилось получить несколько страховых премий, и в
конце концов он так разбогател, что дублинские газеты стали
называть его торговым магнатом. Своего сына он отправил
учиться в Англию, в большой католический колледж, а потом
в Дублинский университет — изучать право. Джимми учился
не слишком усердно и даже ненадолго сбился с пути. У него
водились деньги, и его любили; он одинаково увлекался му-
зыкой и автомобилями. Потом, на один семестр, его отправи-
ли в Кембридж повидать свет. Отец — не без упреков, но втайне
гордясь мотовством сына, — заплатил долги Джимми и при-
вез его домой. В Кембридже он и познакомился с Сегуэном.
Большой дружбы между ними никогда не было, но Джимми очень
нравилось общество человека, который столько повидал на сво-
ем веку и которому, по слухам, принадлежал один из самых боль-
ших отелей во Франции. С таким человеком (отец был того же
мнения) стоило поддерживать знакомство, даже не будь он столь
обаятельным собеседником. С Виллоной тоже было не скуч-
но — блестящий пианист, но, к сожалению, очень бедный.
Машина со смеющейся молодежью катила по улице. Кузе-
ны занимали передние сиденья; Джимми со своим другом, венг-
ром, сидели на заднем. Положительно, Виллона был в прекрасном
ПОСЛЕ ГОНОК
53
настроении; целые мили пути он своим глубоким басом гудел
какую-то мелодию. С переднего сиденья доносились остроты
французов и взрывы их смеха, и Джимми часто наклонялся впе-
ред, чтобы поймать шутку. Это было не очень удобно, потому
что все время приходилось угадывать смысл и выкрикивать от-
вет на встречном ветру. К тому же от гудения Виллоны можно
было отупеть, да тут еще шум мотора.
Человек всегда испытывает подъем от быстрого движения
по открытому пространству; и от известности; и от обладания
деньгами. Эти три веские причины объясняли возбуждение
Джимми. Многие из его знакомых видели его сегодня в об-
ществе приезжих с континента. На старте Сегуэн познакомил
Джимми с одним из участников французов, и в ответ на его
нескладный комплимент на смуглом лице гонщика блеснул
ряд белых зубов. Приятно было после такой чести, возвраща-
ясь в мир непосвященных зрителей, ощущать подталкивания
локтем и многозначительные взгляды. А что до денег, то он в
самом деле располагал крупной суммой. Сегуэну, может быть,
это и не показалось бы крупной суммой, но Джимми, кото-
рый, несмотря на свои временные заблуждения, был достой-
ным наследником здравых инстинктов, прекрасно понимал,
какого труда стоило сколотить ее. В свое время это удержи-
вало его долги в границах допустимого мотовства, и если он
так хорошо сознавал, сколько труда вложено в деньги, когда
дело касалось всего лишь прихотей высокообразованного
юноши, то уж тем более сейчас, когда он собирался рискнуть
большею частью своего состояния! Для него это был серьез-
ный вопрос.
Разумеется, дело было верное, и Сегуэн сумел создать впе-
чатление, что только во имя дружбы лепта ирландца будет
присоединена к капиталу концерна. Джимми питал уваже-
ние к зоркому глазу своего отца в коммерческих делах, а тут
именно отец первый заговорил о том, чтобы войти в долю;
стоило вкладывать деньги в автомобили — прибыльное дело.
Кроме того, на Сегуэне, несомненно, лежала печать богатства.
Джимми принялся переводить на рабочие дни стоимость рос-
54
Джеймс Джойс
кошной машины, в которой он сидел. Какой мягкий у нее ход!
С каким шиком промчались они по дороге! Езда магическим
перстом коснулась самого пульса жизни, и механизм челове-
ческой нервной системы с готовностью отзывался на упру-
гий бег синего зверя.
Они ехали по Дэйм-стрит. Здесь была суета оживленно-
го движения, шум автомобильных сирен и нетерпеливых трам-
вайных звонков. Возле банка Сегуэн затормозил, и Джимми
с другом вышли. Кучка любопытных собралась на тротуаре
воздать должное фыркающей машине. Компания сговорилась
пообедать вечером в отеле, где остановился Сегуэн, а сейчас
Джимми и его друг, живший у него, пойдут домой переодеться.
Машина медленно отъехала по направлению к Грэфтон-стрит,
а молодые люди стали проталкиваться сквозь кучку ротозе-
ев. Они зашагали на север, смутно ощущая, что ходьба не удов-
летворяет их, а над ними, в дымке летнего вечера, город
развешивал свои бледные шары света.
Для домашних Джимми этот обед был событием. Чувство
гордости примешивалось к волнению отца, желанию действо-
вать очертя голову: ведь названия великих континентальных
столиц обладают свойством возбуждать это желание. А Джимми
к тому же был очень элегантен во фраке, и, когда он стоял в
холле, в последний раз выравнивая концы белого галстука, его
отец, возможно, испытывал удовлетворение почти как при
удачной коммерческой сделке, что он обеспечил своего сына
качествами, которые не всегда можно купить за деньги. По-
этому отец был необычайно любезен с Виллоной и всем сво-
им видом выражал искреннее почтение перед иностранным
лоском; но любезность хозяина, вероятно, пропала для венг-
ра, которым уже начинало овладевать острое желание пообе-
дать.
Обед был прекрасный, превосходный. У Сегуэна, решил
Джимми, в высшей степени изысканный вкус. К компании
присоединился молодой англичанин, некий Раут, которого
Джимми как-то видел в Кембридже у Сегуэна. Молодые люди
обедали в уютном маленьком зале, освещенном электриче-
ПОСЛЕ ГОНОК
55
скими лампами. Все много и непринужденно болтали. Джим-
ми, чье воображение воспламенилось, представил себе, как в
крепкий костяк английской выдержки красиво вплетается
французская живость обоих кузенов. Изящный образ, поду-
мал он, и очень верный. Он восхищался ловкостью, с кото-
рой молодой хозяин направлял разговор. У всех пятерых были
разные вкусы, и языки у них развязались. Виллона с беспре-
дельным уважением стал открывать слегка озадаченному
англичанину красоты английского мадригала, сетуя, что ста-
ринных инструментов больше нет. Ривьер не без задней мысли
принялся говорить Джимми о триумфе французской техни-
ки. Гулкий бас венгра уже начал было издеваться над аляпо-
ватой мазней художников романтической школы, но Сегуэн
перевел разговор на политику, тут-то они и оживились. Джим-
ми, которому уже было море по колено, почувствовал, как в
нем всколыхнулся дремавший отцовский пыл: ему даже уда-
лось расшевелить флегматичного Раута. Атмосфера в ком-
нате накалялась, и Сегуэну становилось все трудней: спор
грозил перейти в ссору. При первом удобном случае наход-
чивый хозяин поднял бокал за Человечество, и все подхва-
тили тост, а он с шумом распахнул окно.
В ту ночь Дублин надел маску столичного города. Пяте-
ро молодых людей медленно шли по Стивенз-Грин в легком
облаке благовонного дыма. Они громко и весело болтали, и
их плащи свободно спускались с плеч. Прохожие уступали
им дорогу. На углу Грэфтон-стрит небольшого роста толстяк
подсаживал двух нарядно одетых женщин в автомобиль, за
рулем которого сидел другой толстяк. Машина отъехала, и
толстяк увидел компанию молодых людей.
— Андре!
— Да это Фарли!
Последовал поток бессвязных слов. Фарли был америка-
нец. Никто толком не знал, о чем идет разговор. Больше всех
шумели Виллона и Ривьер, но и остальные были в сильном
возбуждении. Они, все громко хохоча, влезли в автомобиль.
Они ехали мимо толпы, тонувшей теперь в мягком сумраке,
56
Джеймс Джойс
под веселый перезвон колоколов. Они сели в поезд на стан-
ции Уэстленд-Роу и, как показалось Джимми, через несколько
секунд уже выходили с Кингзтаунского вокзала. Старик кон-
тролер поклонился Джимми:
— Прекрасная ночь, сэр!
Была тихая летняя ночь, гавань, словно затемненное зер-
кало, лежала у их ног. Они стали спускаться, взявшись под
руки, хором затянув «Cadet Roussel», притопывая при каж-
дом «Но! Но! НоЬё, vraiment!»*.
На пристани они сели в лодку и стали грести к яхте аме-
риканца. Там их ждал ужин, музыка, карты. Виллона с чув-
ством сказал:
— Восхитительно!
В каюте яхты стояло пианино. Виллона сыграл вальс для
Фарли и Ривьера; Фарли танцевал за кавалера, а Ривьер — за
даму. Затем — экспромтом — кадриль, причем молодые люди
выдумывали новые фигуры. Сколько веселья! Джимми с рве-
нием принимал в нем участие; вот это действительно жизнь.
Потом Фарли запыхался и крикнул: «Стоп!» Лакей принес легкий
ужин, и молодые люди, для приличия, сели за стол. Но выпили
много: настоящее богемское. Они пили за Ирландию, за Анг-
лию, за Францию, за Венгрию, за Соединенные Штаты. Джим-
ми сказал речь, длинную речь, и Виллона повторял: «Правильно!
Правильно!» — как только тот делал паузу. Когда он кончил,
все долго аплодировали. Хорошая, должно быть, вышла речь.
Фарли хлопнул его по спине и громко расхохотался. Веселая
компания! Как хорошо с ними!
Карты! Карты! Стол очистили. Виллона тихонько вернулся
к пианино и стал импровизировать. Остальные играли кон
за коном, отважно пускаясь на риск. Они пили за здоровье
дамы бубен и за здоровье дамы треф. Джимми даже пожалел,
что никто их не слышит: остроты так и сыпались. Азарт все
разгорался, и в ход пошли банкноты. Джимми точно не знал,
кто выигрывает, но он знал, что он в проигрыше. Впрочем, он
сам был виноват, часто путался в картах, и его партнерам
• О! О! Ой-ой, в самом деле! (фр.)
ПОСЛЕ ГОНОК
57
приходилось подсчитывать за него, сколько он должен. Ком-
пания была хоть куда, но скорей бы они кончали: становилось
поздно. Кто-то провозгласил тост за яхту «Краса Ньюпорта»,
а потом еще кто-то предложил сыграть последний, разгонный.
Пианино смолкло; Виллона, вероятно, поднялся на палу-
бу. Последний раз играли отчаянно. Они сделали передыш-
ку перед самым концом и выпили на счастье. Джимми понимал,
что режутся Раут и Сегуэн. Сколько волнения! Джимми тоже
волновался: он-то проиграет, конечно. Сколько на него за-
писано? Игроки стоя разыгрывали последние взятки, болтая
и жестикулируя. Выиграл Раут. Каюта затряслась от друж-
ного «ура», и карты собрали в колоду. Потом они стали рас-
считываться. Фарли и Джимми проиграли больше всех.
Он знал, что утром пожалеет о проигрыше, но сейчас ра-
довался за других, отдавшись темному оцепенению, которое
потом оправдает его безрассудство. Облокотившись на стол
и уронив голову на руки, он считал удары пульса. Дверь ка-
юты отворилась, и на пороге, в полосе серого света, он уви-
дел венгра.
— Рассвет, господа!
Два рыцаря
Теплый сумрак августовского вечера спустился на город, и мяг-
кий теплый ветер, прощальный привет лета, кружил по
улицам. Улицы с закрытыми по-воскресному ставнями ки-
шели празднично разодетой толпой. Фонари, словно светя-
щиеся жемчужины, мерцали с вершин высоких столбов над
подвижной тканью внизу, которая, непрерывно изменяя свою
форму и окраску, оглашала теплый вечерний сумрак неиз-
менным, непрерывным гулом.
Двое молодых людей шли под гору по Ратленд-сквер. Один
из них заканчивал длинный монолог. Другой, шедший по са-
мому краю тротуара, то и дело, из-за неучтивости своего спут-
ника, соскакивал на мостовую, слушая внимательно и с видимым
удовольствием. Он был приземист и краснощек. Его капи-
танка была сдвинута на затылок, и он слушал так вниматель-
но, что каждое слово отражалось на его лице: у него вздрагивали
ноздри, веки и уголки рта. Свистящий смех толчками выры-
вался из его корчащегося тела. Его глаза, весело и хитро под-
мигивая, ежеминутно обращались на лицо спутника. Два-три
раза он поправил легкий макинтош, накинутый на одно пле-
чо, словно плащ тореадора. Покрой его брюк, белые туфли
на резиновой подметке и ухарски накинутый макинтош го-
ворили о молодости. Но фигура его уже приобретала округ-
лость, волосы были редкие и седые, и лицо, когда волна чувств
сбегала с него, становилось тревожным и усталым.
© Перевод. В.И. Топер, наследники, 2004.
ДВА РЫЦАРЯ
59
Убедившись, что рассказ окончен, он разразился беззвучным
смехом, длившимся добрых полминуты. Затем он сказал:
— Ну, знаешь ли... это действительно номер!
Его голос, казалось, утратил всю силу; чтобы подкрепить
свои слова, он прибавил, паясничая:
— Это номер единственный, исключительный и, если мож-
но так выразиться, изысканный.
Сказав это, он замолчал и стал серьезен. Язык у него ус-
тал, потому что с самого обеда он без умолку говорил в од-
ном из баров на Дорсет-стрит. Многие считали Ленехэна
блюдолизом, но благодаря своей находчивости и красноре-
чию ему удавалось, несмотря на такую репутацию, избегать
косых взглядов приятелей. Он умел как ни в чем не бывало
подойти к их столику в баре и мозолить глаза, пока его не
приглашали выпить. Это был своего рода добровольный шут,
вооруженный обширным запасом анекдотов, куплетов и за-
гадок. Он не моргнув переносил любую обиду. Никто не знал,
каким путем он добывает средства к жизни, но его имя смут-
но связывали с какими-то махинациями на скачках.
— А где ты ее подцепил, Корли? — спросил он.
Корли быстро провел языком по верхней губе.
— Как-то вечером, — сказал он, — шел я по Дэйм-стрит и
высмотрел аппетитную девчонку под часами на Уотерхауз и,
как полагается, поздоровался. Ну, пошли мы пройтись на ка-
нал, и она сказала, что живет в прислугах где-то на Бэггот-стрит.
Я, конечно, обнял ее и немножко помял. А в воскресенье, пони-
маешь, у нас уже было свидание. Мы поехали в Доннибрук, и
там я завел ее в поле. Она сказала, что до меня гуляла с молоч-
ником... Здорово, братец, скажу я тебе. Каждый вечер тащит па-
пиросы и в трамвае платит за проезд туда и обратно. А как-то
притащила две чертовски отличные сигары... Первый сорт, зна-
ешь, такие, бывало, мой старик курил. Я трусил, не заберемене-
ла бы, но она девка не промах.
— Может быть, она думает, что ты на ней женишься?
— Я сказал ей, что сейчас без места, — продолжал Корли. — И
что служил у «Пима». Она не знает моей фамилии. Не такой я
дурак, чтобы сказать. Но она думает, что я из благородных.
60
Джеймс Джойс
Ленехэн снова беззвучно рассмеялся.
— Много я слыхал историй, — сказал он, — но такого но-
мера, признаюсь, не ожидал.
От этого комплимента шаг Корли стал еще размашистей.
Колыхание его громоздкого тела заставило Ленехэна испол-
нить несколько легких прыжков с тротуара на мостовую и
обратно. Корли был сыном полицейского инспектора и уна-
следовал сложение и походку отца. Он шагал, вытянув руки
по швам, держась очень прямо и в такт покачивая головой.
Голова у него была большая, шарообразная и сальная, она
потела во всякую погоду; большая круглая шляпа сидела на
ней боком, казалось, что одна луковица выросла из другой.
Он всегда смотрел прямо, словно на параде, и, когда ему хоте-
лось оглянуться на кого-нибудь из прохожих, он не мог этого
сделать иначе, как повернувшись всем корпусом. В настоящее
время он слонялся без дела. Когда где-нибудь освобождалось
место, всегда находились друзья, готовые похлопотать за него.
Он часто разгуливал с сыскными агентами, увлеченный серь-
езным разговором. Он знал закулисную сторону всех дел и лю-
бил выражаться безапелляционно. Он говорил, не слушая своих
собеседников. Темой разговора преимущественно служил он
сам: что он сказал такому-то, что такой-то сказал ему и что он
сказал, чтобы сразу поставить точку. Когда он пересказывал
эти диалоги, он произносил свою фамилию, особенно напи-
рая на первую букву.
Ленехэн предложил своему другу папиросы. Пока моло-
дые люди пробирались сквозь толпу, Корли время от времени
оборачивался, чтобы улыбнуться проходящей мимо девушке,
но взгляд Ленехэна был устремлен на большую бледную луну,
окруженную двойным ореолом. Он задумчиво следил, как се-
рая паутина сумерек проплывает по лунному диску. Нако-
нец он сказал:
— Ну... так как же, Корли? Я думаю, ты сумеешь устроить
это дело, а?
Корли в ответ выразительно прищурил один глаз.
ДВА РЫЦАРЯ
61
— Пройдет это? — с сомнением спросил Ленехэн. — С жен-
щиной никогда нельзя знать.
— Она молодчина, — сказал Корли. — Я знаю, как к ней
подъехать. Она порядком в меня втюрилась.
— Ты настоящий донжуан, — сказал Ленехэн. — Прямо,
можно сказать, всем донжуанам донжуан!
Легкий оттенок насмешки умерил подобострастие его тона.
Чтобы спасти собственное достоинство, он всегда так препод-
носил свою лесть, что ее можно было принять за издевку. Но
Корли таких тонкостей не понимал.
— Прислуга — это самый смак, — сказал он убежденно. —
Можешь мне поверить.
— Еще бы не верить, когда ты их всех перепробовал, —
сказал Ленехэн.
— Сначала, знаешь, я гулял с порядочными девушками, —
сказал Корли доверительно, — ну, с этими, из Южного Кольца.
Я возил их куда-нибудь на трамвае и платил за проезд или во-
дил на музыку, а то и в театр, и угощал шоколадом и конфета-
ми, ну, вообще, что-нибудь в этом роде. Немало денег, братец, я
на них потратил, — прибавил он внушительно, словно подозре-
вая, что ему не верят.
Но Ленехэн вполне верил ему, он сочувственно кивнул го-
ловой.
— Знаю я эту канитель, — сказал он, — одно надуватель-
ство.
— И хоть бы какой-нибудь толк от них, — сказал Корли.
— Подписываюсь, — сказал Ленехэн.
— Только недавно развязался с одной, — сказал Корли.
Кончиком языка он облизал верхнюю губу. Глаза его за-
блестели от воспоминаний. Он тоже устремил взгляд на тус-
клый диск луны, почти скрывшейся за дымкой, и, казалось,
погрузился в размышления.
— Она, знаешь, была... хоть куда, — сказал он с сожалением.
Он снова помолчал. Затем прибавил:
— Теперь она пошла по рукам. Я как-то вечером видел ее
на Эрл-стрит в автомобиле с двумя мужчинами.
62
Джеймс Джойс
— Это, разумеется, твоих рук дело, — сказал Ленехэн.
— Она и до меня путалась, — философски сказал Корли.
На этот раз Ленехэн предпочел не верить. Он замотал го-
ловой и улыбнулся.
— Меня не проведешь, Корли, — сказал он.
— Честное слово! — сказал Корли. — Она же сама мне ска-
зала.
Ленехэн сделал трагический жест.
— Коварный соблазнитель! — сказал он.
Когда они шли вдоль ограды Тринити-колледж, Ленехэн
сбежал на мостовую и взглянул вверх, на часы.
— Двадцать минут, — сказал он.
— Успеем, — сказал Корли. — Никуда она не уйдет. Я все-
гда заставляю ее ждать.
Ленехэн тихо засмеялся.
— Корли, ты умеешь с ними обращаться, — сказал он.
— Я все их штучки знаю, — подтвердил Корли.
— Так как же, — снова сказал Ленехэн, — устроишь ты это?
Знаешь, дело-то ведь щекотливое. На этот счет они не очень-
то сговорчивы. А?.. Что?
Блестящими глазками он шарил по лицу своего спутни-
ка, ища вторичного подтверждения. Корли несколько раз
тряхнул головой, словно отгоняя назойливое насекомое, и
сдвинул брови.
— Я все устрою, — сказал он, — предоставь уж это мне.
Ленехэн замолчал. Ничего хорошего не будет, если его друг
разозлится, пошлет его к черту и скажет, что в советах не нуж-
дается. Надо быть тактичным. Но Корли недолго хмурился.
Его мысли приняли другое направление.
— Она девчонка аппетитная, — сказал он со смаком. — Что
верно, то верно.
Они прошли Нассау-стрит, а потом свернули на Килдар-стрит.
На мостовой, невдалеке от подъезда клуба, стоял арфист, окру-
женный небольшим кольцом слушателей. Он безучастно пощи-
пывал струны, иногда мельком взглядывая на лицо нового
слушателя, а иногда — устало — на небо. Его арфа, безучастная
ДВА РЫЦАРЯ
63
к тому, что чехол спустился, тоже, казалось, устала — и от по-
сторонних глаз, и от рук своего хозяина. Одна рука выводила в
басу мелодию «Тиха ты, Мойль», а другая пробегала по дискан-
ту после каждой фразы. Мелодия звучала глубоко и полно.
Молодые люди молча прошли мимо, провожаемые скорб-
ным напевом. Дойдя до Стивенз-Грин, они пересекли улицу.
Здесь шум трамваев, огни и толпа избавили их от молчания.
— Вот она! — сказал Корли.
На углу Хьюм-стрит стояла молодая женщина. На ней были
синее платье и белая соломенная шляпа. Она стояла у бор-
дюрного камня и помахивала зонтиком. Ленехэн оживился.
— Я погляжу на нее, ладно, Корли? — сказал он.
Корли искоса посмотрел на своего друга, и неприятная
усмешка появилась на его лице.
— Отбить собираешься? — спросил он.
— Какого черта, — не смущаясь, сказал Ленехэн, — я ведь
не прошу, чтобы ты меня познакомил. Я только хочу взгля-
нуть. Не съем же я ее.
— А... взглянуть? — сказал Корли более любезным тоном. —
Тогда... вот что я тебе скажу. Я подойду и заговорю с ней, а ты
можешь пройти мимо.
— Ладно! — сказал Ленехэн.
Корли уже успел занести ногу через цепь, когда Ленехэн
крикнул:
— А после? Где мы встретимся?
— В половине одиннадцатого, — ответил Корли, перебра-
сывая другую ногу.
-Где?
— На углу Меррион-стрит. Когда мы будем возвращаться.
— Смотри не подкачай, — сказал Ленехэн на прощание.
Корли не ответил. Он не спеша зашагал через улицу, в
такт покачивая головой. В его крупном теле, размашистой
походке и внушительном стуке каблуков было что-то побе-
доносное. Он подошел к молодой женщине и, не поздоровав-
шись, сразу заговорил с ней. Она быстрей замахала зонтиком,
покачиваясь на каблуках. Раз или два, когда он говорил что-
64
Джеймс Джойс
то, близко наклонившись к ней, она засмеялась и опустила
голову.
Ленехэн несколько минут наблюдал за ними. Потом он
торопливо зашагал вдоль цепи и, пройдя немного, наискось
перешел улицу. Приближаясь к углу Хьюм-стрит, он почув-
ствовал сильный запах духов и быстрым испытующим взгля-
дом окинул молодую женщину. Она была в своем праздничном
наряде. Синяя шерстяная юбка была схвачена на талии чер-
ным кожаным поясом. Большая серебряная пряжка, защемив-
шая легкую ткань белой блузки, словно вдавливала середину
ее фигуры. На ней был короткий черный жакет с перламут-
ровыми пуговицами и потрепанное черное боа. Оборки кру-
жевного воротничка были тщательно расправлены, а на груди
был приколот большой букет красных цветов стеблями кверху.
Глаза Ленехэна одобрительно остановились на ее короткой
мускулистой фигуре. Здоровье откровенно и грубо цвело на
лице, на толстых румяных щеках и в беззастенчивом взгляде
голубых глаз. Черты лица были топорные. У нее были широ-
кие ноздри, бесформенный рот, оскаленный в довольной улыб-
ке, два верхних зуба выдавались вперед. Поравнявшись с ними,
Ленехэн снял свою капитанку, и секунд через десять Корли
ответил поклоном в пространство. Для этого он задумчиво и
нерешительно поднял руку и несколько изменил положение
своей шляпы.
Ленехэн дошел до самого отеля «Шелбурн», там он ос-
тановился и стал ждать. Подождав немного, он увидел, что
они идут ему навстречу, и, когда они свернули направо, он
последовал за ними по Меррион-сквер, легко ступая в сво-
их белых туфлях. Медленно идя за ними, равняя свой шаг
по их шагам, он смотрел на голову Корли, которая ежеми-
нутно повертывалась к лицу молодой женщины, как боль-
шой шар, вращающийся на стержне. Он следил за ними, пока
не увидел, что они поднимаются по ступенькам доннибрук-
ского трамвая; тогда он повернул и пошел обратно той же
дорогой.
ДВА РЫЦАРЯ
65
Теперь, когда он остался один, его лицо казалось старше.
Веселое настроение, по-видимому, покинуло его, и, проходя
мимо Дьюк-Лоун, он провел рукой по ограде. Мало-помалу
мелодия, которую играл арфист, подчиняла себе его движе-
ния. Мягко обутые ноги исполняли мелодию, между тем как
пальцы после каждой фразы лениво выстукивали вариации
по ограде. Он рассеянно обогнул Стивенз-Грин и пошел по
Грэфтон-стрит. Хотя глаза его многое отмечали в толпе, сквозь
которую он пробирался, они глядели угрюмо. Все, что должно
было пленить его, казалось ему пошлым, и он не отвечал на
нзгляды, приглашавшие его быть решительным. Он знал, что
ему пришлось бы много говорить, выдумывать и развлекать, а
в горле и в мозгу у него было слишком сухо для этого. Вопрос,
как провести время до встречи с Корли, несколько смущал его.
Он ничего не мог придумать, кроме как продолжать свою про-
улку. Дойдя до угла Ратленд-сквер, он свернул налево, и на
темной тихой улице, мрачный вид которой подходил к его на-
строению, он почувствовал себя свободней. Наконец он оста-
новился у окна убогой пивнушки с вывеской, на которой
белыми буквами было написано: «Воды и закуски». За окон-
ным стеклом раскачивались две дощечки с надписями: «Им-
бирное пиво» и «Имбирный эль». На большом синем блюде
был выставлен нарезанный окорок, а рядом, на тарелке — чет-
вертушка очень дешевого пудинга. Он несколько минут вни-
мательно рассматривал эту снедь и затем, опасливо взглянув
направо и налево, быстро вошел в пивную.
Он был ужасно голоден, если не считать бисквитов, кото-
рых он еле допросился у двух ворчливых официантов, он ниче-
го не ел с самого завтрака. Он сел за непокрытый деревянный
стол напротив двух работниц и рабочего. Неопрятная служан-
ка подошла к нему.
— Сколько стоит порция гороха? — спросил он.
— Полтора пенса, сэр, — сказала служанка.
— Дайте мне порцию гороха, — сказал он, — и бутылку
имбирного пива.
66
Джеймс Джойс
Он говорил нарочито грубо, чтобы они приняли его за сво-
его, так как после его появления все насторожились и замол-
чали. Щеки у него горели. Желая казаться непринужденным,
он сдвинул капитанку на затылок и поставил локти на стол.
Рабочий и обе работницы внимательно осмотрели его с го-
ловы до ног, прежде чем вполголоса возобновить разговор.
Служанка принесла ему порцию горячего гороха, приправ-
ленного перцем и уксусом, вилку и имбирное пиво. Он жад-
но принялся за еду, и она показалась ему такой вкусной, что
он решил запомнить эту пивную. Доев горох, он остался
сидеть, потягивая пиво и раздумывая о похождениях Кор-
ли. Он представил, как влюбленная пара идет по какой-то
темной дороге; он слышал голос Корли, произносивший гру-
боватые комплименты, и снова видел оскаленный рот моло-
дой женщины. Это видение вызвало в нем острое сознание
собственной нищеты — и духа, и кармана. Он устал от безде-
лья, от вечных мытарств, от интриг и уловок. В ноябре ему
стукнет тридцать один. Неужели он никогда не получит хо-
рошего места? Он подумал, как приятно было бы посидеть у
своего камина, вкусно пообедать за своим столом. Достаточ-
но шатался он по улицам с друзьями и девчонками. Он знал
цену друзьям и девчонок знал насквозь. Жизнь ожесточила
его сердце, восстановила против всего. Но надежда не совсем
покинула его. Ему стало легче после того, как он поел, он уже
не чувствовал себя таким усталым от жизни, таким мораль-
но подавленным. Он и сейчас может обосноваться где-нибудь
в тихом уголке и зажить счастливо, лишь бы попалась хоро-
шая, бесхитростная девушка с кое-какими сбережениями.
Он заплатил неопрятной служанке два с половиной пенса,
вышел из пивной и снова начал бродить по улицам. Он пошел
по Кэйпел-стрит и направился к зданию Сити-Холл. Потом свер-
нул на Дэйм-стрит. На углу Джордж-стрит он столкнулся с двумя
приятелями и остановился поболтать с ними. Он был рад от-
дохнуть от ходьбы. Приятели спросили, видел ли он Корли и
что вообще слышно. Он ответил, что провел весь день с Корли.
Приятели говорили мало. Они рассеянно оглядывали лица в
ДВА РЫЦАРЯ
67
толпе и время от времени роняли иронические замечания. Один
из них сказал, что встретил Мака час назад на Уэстморленд-стрит.
На это Ленехэн сказал, что вчера вечером был с Маком в баре
Игана. Молодой человек, который встретил Мака на Уэстмор-
ленд-стрит, спросил, правда ли, что Мак выиграл крупное пари
на бильярдном турнире. Ленехэн не знал, он сказал, что Хулоен
угощал их всех вином у Игана.
Он попрощался с приятелями без четверти десять и по-
шел по Джордж-стрит. У Городского рынка он свернул нале-
во и зашагал по Грэфтон-стрит. Толпа девушек и молодых
людей поредела, и он слышал на ходу, как компании и па-
рочки желали друг другу спокойной ночи. Он дошел до са-
мых часов Хирургического колледжа: должно было пробить
десять. Он заспешил по северной стороне Стивенз-Грин, опа-
саясь, как бы Корли не вернулся раньше времени. Когда он
дошел до угла Меррион-стрит, он занял наблюдательный пост
в тени фонаря, достал одну из припрятанных папирос и за-
курил. Он прислонился к фонарному столбу и не отрываясь
глядел в ту сторону, откуда должны были появиться Корли
и молодая женщина.
Его мысль снова заработала. Он думал о том, успешно ли
Корли справился. Попросил ли он во время прогулки или
отложил до последней минуты. Он терзался от унизительно-
сти положения своего друга и своего собственного. Но вос-
поминание о Корли, медленно повернувшемся к нему на улице,
несколько успокоило его: он был уверен, что Корли все уст-
роит. Вдруг у него мелькнула мысль: а может быть, Корли
проводил ее домой другой дорогой и улизнул от него? Его
глаза обшарили улицу: ни намека на них. А ведь прошло не
менее получаса с тех пор, как он посмотрел на часы Хирурги^
ческого колледжа. Неужели Корли на это способен? Он за-
курил последнюю папиросу и стал нервно затягиваться. Он
напрягал зрение каждый раз, как на противоположном углу
площади останавливался трамвай. Гильза его папиросы лоп-
нула, и он, выругавшись, бросил ее на мостовую.
68
Джеймс Джойс
Вдруг он увидел, что они идут к нему. Он встрепенулся
от радости и, прижавшись к столбу, старался угадать резуль-
тат по их походке. Они шли быстро, молодая женщина дела-
ла быстрые, короткие шажки, а Корли подлаживал к ней свой
размашистый шаг. Видно, они молчали. Предчувствие неудачи
кольнуло его, как кончик острого инструмента. Он знал, что
у Корли ничего не выйдет; он знал, что все впустую.
Они свернули на Бэггот-стрит, и он сейчас же пошел за
ними по другой стороне. Когда они остановились, остановился
и он. Они немного поговорили, а потом молодая женщина
спустилась по ступенькам в подвальный этаж одного из до-
мов. Корли остался стоять на краю тротуара, недалеко от
подъезда. Прошло несколько минут. Затем входная дверь
подъезда медленно и осторожно открылась. По ступенькам
сбежала женщина и кашлянула. Корли повернулся и подо-
шел к ней. На несколько секунд его широкая спина закрыла
ее, а затем женщина снова появилась — она бежала вверх по
ступенькам. Дверь закрылась за ней, и Корли торопливо за-
шагал по направлению к Стивенз-Грин.
Ленехэн поспешил в ту же сторону. Упало несколько ка-
пель мелкого дождя. Он принял это за предостережение и,
оглянувшись на дом, в который вошла молодая женщина,
чтобы удостовериться, что никто за ним не следит, со всех
ног бросился через дорогу. От волнения и быстрого бега он
сильно запыхался. Он крикнул:
— Эй, Корли!
Корли повернулся, чтобы посмотреть, кто его зовет, и за-
тем продолжал шагать по-прежнему. Ленехэн побежал за ним,
одной рукой придерживая на плече макинтош.
— Эй, Корли! — снова крикнул он.
Он поравнялся со своим другом и жадно заглянул ему в
лицо. Но ничего там не увидел.
— Ну? — сказал он. — Вышло или нет?
Они дошли до угла Или-плейс. Все еще не отвечая, Корли
повернул налево и зашагал по переулку. Черты его застыли в
ДВА РЫЦАРЯ 69
суровом спокойствии. Ленехэн шел в ногу со своим другом и
тяжело дышал. Он был обманут, и в его голосе прорвалась угро-
жающая нотка.
— Что же ты, ответить не можешь? — сказал он. — Ты хоть
попробовал?
Корли остановился у первого фонаря и устремил мрач-
ный взгляд в пространство. Затем торжественно протянул руку
к свету и, улыбаясь, медленно разжал ее под взглядом своего
товарища. На ладони блестела золотая монетка.
Пансион
Миссис Муни была дочерью мясника. Эта женщина уме-
ла постоять за себя: она была женщина решительная.
Она вышла замуж за старшего приказчика отца и открыла
мясную лавку около Спринг-Гарденз. Но как только тесть умер,
мистер Муни пустился во все тяжкие. Он пил, запускал руку
в кассу, занимал направо и налево. Брать с него обещания ис-
правиться было бесполезно; все равно его хватало только на
несколько дней. Драки с женой в присутствии покупателей и
низкое качество мяса подорвали торговлю. Как-то ночью он
погнался за женой с секачом, и ей пришлось переночевать у
соседей.
После этого они стали жить врозь. Она пошла к священ-
нику и получила разрешение на раздельное жительство с
правом воспитывать детей. Она отказала мужу в деньгах, в
комнате, отказалась кормить его, и поэтому мистеру Муни
пришлось пойти в подручные к шерифу. Он был потрепанный,
сгорбленный пьянчужка с белесым лицом, белесыми усиками
и белесыми бровями, будто выведенными карандашом поверх
маленьких глаз в красных жилках и воспаленных; весь день
он сидел в комнате судебного пристава, дожидаясь, когда его
куда-нибудь пошлют. Миссис Муни, которая на оставшиеся
от мясной торговли деньги открыла пансион на Хардуик-стрит,
была крупная женщина весьма внушительного вида. В ее
© Перевод. Н.А. Волжина, наследники, 2004.
ПАНСИОН
71
пансионе все время менялись жильцы — туристы из Ливер-
пуля и с острова Мэн, а иногда артисточки из мюзик-холлов.
Постоянное население составляли дублинские клерки. Она
правила домом весьма искусно и твердо знала, когда можно
открыть кредит, когда посмотреть сквозь пальцы, когда про-
явить строгость. Молодежь из постоянных жильцов называ-
ла ее между собой Мадам.
Молодые люди платили миссис Муни пятнадцать шил-
лингов в неделю за стол и комнату (не включая пиво и пор-
тер к обеду). Вкусы и занятия у них были общие, и поэтому
они очень дружили между собой. Они обсуждали шансы фа-
воритов и темных лошадок. У Джека Муни, сына Мадам, слу-
жившего в торговом агентстве на Флит-стрит, была плохая
репутация. Он любил ввернуть крепкое солдатское словеч-
ко; домой возвращался обычно на рассвете. При встречах с
приятелями у него всегда имелся про запас забористый анек-
дот, и он всегда первый узнавал интересные новости — на-
пример, про «подходящую» лошадку или «подходящую»
артисточку. Кроме того, он неплохо боксировал и исполнял
комические куплеты. По воскресеньям в большой гостиной
миссис Муни иногда устраивались вечеринки. Их удостаи-
вали своим присутствием артисты из мюзик-холла; Шери-
дан играл вальсы и польки, импровизируя аккомпанемент.
Полли Муни, дочь Мадам, тоже выступала. Она пела:
Я легкомысленна, дерзка.
Зачем таить —
Тут нет греха.
Полли была тоненькая девушка девятнадцати лет; у нее были
мягкие светлые волосы и маленький пухлый рот. Когда она с
кем-нибудь разговаривала, ее зеленовато-серые глаза смотрели
на собеседника снизу вверх, и тогда она становилась похожа на
маленькую порочную мадонну. Миссис Муни определила дочь
машинисткой в контору по продаже зерна, но беспутный под-
ручный шерифа повадился ходить туда через день, спрашивал
позволения поговорить с дочерью, и миссис Муни пришлось
взять дочь из конторы и приспособить ее дома по хозяйству.
72
Джейис Джойс
Так как Полли была очень живая девушка, предполагалось по-
ручить молодых людей ее заботам. Ведь всегда молодым людям
приятно, когда поблизости молодая девушка. Полли, конечно,
флиртовала с ними, но миссис Муни, женщина проницатель-
ная, понимала, что молодые люди только проводят время: ни у
кого из них не было серьезных намерений. Так продолжалось
довольно долго, и миссис Муни начала уже подумывать, не по-
садить ли Полли опять за машинку, как вдруг она заметила, что
между Полли и одним из молодых людей что-то происходит.
Она стала следить за ними, но пока что держала все про себя.
Полли знала, что за ней следят, но упорное молчание ма-
тери говорило яснее слов. Между матерью и дочерью не было
ни открытого уговора, ни открытого соучастия, но, несмотря
на то, что в доме стали уже поговаривать о романе, миссис
Муни все еще не вмешивалась. Полли начала вести себя не-
сколько странно, а у молодого человека был явно смущен-
ный вид. Наконец, решив, что подходящий момент настал,
миссис Муни вмешалась. Она расправлялась с жизненными
затруднениями с такой же легкостью, с какой секач расправ-
ляется с куском мяса; а в данном случае решение было при-
нято.
Ясное воскресное утро сулило жару, но ее смягчал све-
жий ветерок. Все окна в пансионе были открыты, и кружев-
ные занавески мягко пузырились из-под приподнятых рам.
Колокольня церкви Святого Георгия слала призыв за при-
зывом, и верующие поодиночке или группами пересекали
небольшую круглую площадь перед церковью; степенный вид
не менее чем молитвенники, которые они держали в руках,
затянутых в перчатки, выдавал их намерения. Завтрак в пан-
сионе был закончен, и на столе в беспорядке стояли тарелки
с размазанным по ним яичным желтком, с кусочками свино-
го сала и шкуркой от ветчины. Миссис Муни, сидя в плете-
ном кресле, следила, как служанка Мэри убирает со стола.
Она заставила Мэри собрать все корочки й кусочки мякиша,
которые могли пойти на хлебный пудинг ко вторнику. Когда
со стола было убрано, остатки хлеба собраны, сахар и масло
ПАНСИОН
73
припрятаны и заперты на ключ, миссис Муни начала пере-
бирать в памяти подробности своего вчерашнего разговора с
Полли. Все оказалось так, как она и предполагала: она зада-
вала вопросы прямо, и Полли так же прямо отвечала на них.
Обе, конечно, чувствовали некоторую неловкость. Миссис
Муни чувствовала неловкость потому, что не хотела встре-
тить новости слишком уж благосклонно, не хотела показать-
ся соучастницей, а неловкость, которую чувствовала Полли,
объяснялась не только тем, что такого рода намеки всегда вы-
зывали у нее чувство неловкости, — ей не хотелось дать по-
нять, что в своей мудрой невинности она угадала определенную
цель, таившуюся под снисходительностью матери.
Миссис Муни, как только услышала сквозь свое раздумье,
что колокола у Святого Георгия смолкли, сейчас же невольно
взглянула на маленькие позолоченные часики, стоявшие на
камине. Семнадцать минут двенадцатого: еще есть время, что-
бы поговорить начистоту с мистером Дораном и поспеть к две-
надцатичасовой службе на Мальборо-стрит. Она была уверена
в победе. Начать с того, что общественное мнение будет на ее
стороне: на стороне оскорбленной матери. Она открыла ему
двери своего дома, полагая, что он порядочный человек, а он
попросту злоупотребил ее гостеприимством. Ему лет тридцать
пять, поэтому ссылаться на молодость нельзя, неискушенность
тоже не может служить оправданием — он достаточно знает
жизнь. Он просто воспользовался молодостью и неопытнос-
тью Полли, это совершенно очевидно. Вопрос был в том, как
он думает искупить свою вину.
А искупить свою вину он обязан. Хорошо мужчине: поза-
бавился и пошел своей дорогой, будто ничего и не было, а
девушке приходится принимать всю тяжесть вины на себя.
Есть матери, которые согласились бы замять это дело за из-
вестную сумму; подобные случаи бывали. Но она не из та-
ких. Лишь одно может искупить потерянную честь дочери:
женитьба.
Миссис Муни снова пересчитала свои козыри, прежде чем
послать Мэри к мистеру Дорану с предупреждением, что она
74
Джеймс Джойс
хочет поговорить с ним. Она была уверена в победе. Он —
серьезный молодой человек, не какой-нибудь шалопай или
крикун, как другие. Окажись на его месте мистер Шеридан,
или мистер Мид, или Бентем Лайонс, ее задача была бы куда
труднее. Вряд ли он пойдет на то, чтобы предать дело гласно-
сти. Постояльцы обо всем знают; кое-кто уже присочинил
некоторые подробности. Кроме того, он тринадцать лет ра-
ботает в конторе одной крупной католической винной ком-
пании, и, возможно, огласка для него равносильна потере места.
А если согласится, все будет в порядке. Она знала, что зара-
боток у него, во всяком случае, очень приличный, и догады-
валась, что сбережения тоже имеются.
Почти половина двенадцатого! Она встала и посмотрела
на себя в трюмо. Миссис Муни осталась довольна решитель-
ным выражением своего большого, пышущего здоровьем лица
и подумала о некоторых знакомых ей матерях, которые ни-
как не могут сбыть с рук своих дочерей.
Мистер Доран действительно очень волновался в это вос-
кресное утро. Он дважды начинал бриться, но руки у него
так дрожали, что пришлось оставить это занятие. Трехднев-
ная рыжая щетина окаймляла его лицо, очки запотевали, так
что каждые две-три минуты приходилось протирать их но-
совым платком. Воспоминание о вчерашней исповеди при-
чиняло ему острую боль; священник выведал у него все самые
постыдные подробности и под конец так раздул его грех, что
теперь мистер Доран чуть ли не испытывал благодарность за
то, что предоставляется возможность искупить свою вину.
Зло уже сделано. Что ему теперь оставалось — жениться или
спастить бегством? У него не хватит духу пойти наперекор
всем. Об этой истории наверняка заговорят, слухи докатят-
ся, конечно, и до его патрона. Дублин такой маленький горо-
дишко: все друг про друга все знают. У мистера Дорана екнуло
сердце; его расстроенное воображение нарисовало мистера
Леонарда, когда он скрипучим голосом скажет: «Пошлите ко
мне мистера Дорана, пожалуйста!»
ПАНСИОН
75
Все долгие годы службы пропали ни за что! Все его при-
лежание, старательность пошли прахом! В юности он, конечно,
вольничал: хвалился своими взглядами, отрицал существо-
вание Бога, шатаясь с приятелями по пивным. Все это дело
прошлое, с этим покончено... почти. Он до сих пор еще поку-
пает каждую неделю газету 4Рейнолдз», но регулярно посе-
щает церковь и девять десятых года ведет скромный образ
жизни. На то, чтобы зажить своим домом, денег у него хва-
тит; но дело не в этом. В семье будут коситься на Полли. Прежде
всего этот ее беспутный отец, а потом пансион ее мамаши, о
котором уже пошла определенная слава. Он чувствовал, что
попался. Он представлял, как приятели будут обсуждать эту
историю и смеяться над ним. Конечно, в Полли есть что-то
вульгарное, иногда она говорит «благодаря этого», «колидор».
Но что грамматика, если бы он любил ее по-настоящему! Он
все еще не мог решить, любит он ее или презирает за то, что
она сделала. Да, но ведь он тоже принимал в этом участие.
Инстинкт подсказывал, что надо сохранить свободу, отвер-
теться от женитьбы. Как говорят, раз уж женился — кончено.
Сидя на краю постели без пиджака, в совершенной расте-
рянности, он услышал, как Полли тихо постучалась и вошла
в комнату. Она рассказала ему все, рассказала, что призна-
лась матери и что мать будет говорить с ним сегодня утром.
Она заплакала и сказала, обняв его за шею:
— Ах, Боб! Боб! Что мне делать? Что мне теперь делать?
Она говорила, что покончит с собой.
Он вяло утешал ее, уговаривал не плакать, все уладится,
бояться нечего. Он чувствовал сквозь рубашку, как волнует-
ся ее грудь.
Не он один был виноват во всем, что случилось. В его цеп-
кой памяти холостяка встали первые случайные ласки, ко-
торые дарили ему ее платье, ее дыхание, ее пальцы. Потом,
как-то вечером, когда он уже раздевался, Полли робко посту-
чалась в дверь. Ей нужно было зажечь от его свечи свою свечку,
задутую сквозняком. Она только что приняла ванну. На ней
было свободное, открытое матине из пестрой фланели. Ее белая
76
Джеймс Джойс
ступня виднелась в вырезе отороченных мехом ночных ту-
фель, кровь струилась теплом под душистой кожей. Она за-
жигала и поправляла свечу, а от ее рук тоже шло слабое
благоухание.
По вечерам, когда он поздно возвращался домой, Полли сама
подогревала ему обед. Он почти не разбирал, что ест, когда она
сидела возле него, и они были совсем одни в спящем доме. А ее
заботливость! Если ночь была холодная, сырая или ветреная,
его всегда ждал стаканчик пунша. Может быть, они будут счаст-
ливы...
Потом они шли по лестнице на цыпочках, каждый со сво-
ей свечой, и на третьей площадке нехотя желали друг другу
спокойной ночи. Потом целовались. Он хорошо помнил ее
глаза, прикосновение ее рук, свое безумство...
Но безумство проходит. Он повторил мысленно ее слова,
применив их к себе: « Что мне делать?» Инстинкт холостяка
предостерегал его. Но грех был совершен; и даже его поня-
тие о чести требовало, чтобы он искупил грех.
Они сидели вдвоем на кровати, а в это время к дверям
подошла Мэри и сказала, что хозяйка ждет его в гостиной.
Он встал, надел жилетку и пиджак, чувствуя себя еще бо-
лее растерянным. Одевшись, он подошел к Полли. Все ула-
дится, бояться нечего. Она плакала, сидя на постели, и тихо
стонала:
— Боже мой! Боже мой!
Пока он спускался по лестнице, очки у него так запотели,
что пришлось снять их и протереть. Ему хотелось вылететь
сквозь крышу и унестись куда-нибудь в другую страну, где
можно будет забыть об этом несчастье, и все-таки, влекомый
какой-то силой, он спускался по лестнице ступенька за сту-
пенькой. Неумолимые лица патрона и Мадам взирали на его
поражение. Возле лестницы он столкнулся с Джеком Муни,
который шел из кладовой, держа в объятиях две бутылки пива.
Они холодно поздоровались; и глаза любовника секунду-дру-
гую задержались на тяжелой, бульдожьей физиономии и паре
здоровенных коротких ручищ. Спустившись с лестницы, он
ПАНСИОН
77
взглянул наверх и увидел, что Джек следит за ним, стоя в
дверях буфетной.
И вдруг он вспомнил тот вечер, когда один из артистов мю-
зик-холла, маленький белокурый лондонец, отпустил какое-то
довольно смелое замечание насчет Полли. Ярость Джека чуть
ли не расстроила вечеринку. Все старались успокоить его. Ар-
тист мюзик-холла, немного побледнев, все улыбался и говорил,
что никого не хотел обидеть; но Джек продолжал орать: если
только кто-нибудь посмеет вольничать с его сестрой, он живо
зтого молодчика без зубов оставит, будьте покойны.
Несколько минут Полли сидела на кровати и плакала. По-
том она вытерла глаза и подошла к зеркалу. Она намочила
конец полотенца в кувшине и освежила глаза холодной во-
дой. Она посмотрела на себя в профиль и поправила шпиль-
ку над ухом. Потом она опять подошла к кровати и села в
ногах. Она долго смотрела на подушки, и вид их вызвал у нее
сокровенные, приятные воспоминания. Она прислонилась
затылком к холодной спинке кровати и задумалась. На ее лице
уже не оставалось и следа тревоги.
Она ждала терпеливо, почти радостно, без всякого стра-
ха, воспоминания постепенно уступали место надеждам и
мечтам о будущем. Она была так поглощена своими надеж-
дами и мечтами, что уже не видела белой подушки, на кото-
рую был устремлен ее взгляд, не помнила, что ждет чего-то.
Наконец Полли услышала голос матери. Она вскочила с
кровати и подбежала к перилам.
— Полли! Полли!
— Да, мама?
— Сойди вниз, милочка. Мистер Доран хочет погово-
рить с тобой.
Тогда Полли вспомнила, чего она дожидалась.
Облачко
Восемь лет прошло с тех пор, как он провожал своего дру-
га на пристани Норт-Уолл и желал ему счастливого пути.
Галлахер пошел в гору. Это сразу было видно по его повад-
кам завзятого путешественника, по твидовому костюму хо-
рошего покроя и развязному тону. Немного на свете таких
талантливых людей, а еще меньше — не испорченных успе-
хом. У Галлахера золотое сердце, и он заслуживал успеха. Не
шутка — иметь такого друга, как он.
С самого завтрака мысли Крошки Чендлера вертелись во-
круг его встречи с Галлахером, приглашения Галлахера и сто-
личной жизни, которой жил Галлахер. Его прозвали Крошка
Чендлер потому, что он казался маленьким, хотя на самом
деле был только немного ниже среднего роста. Руки у него
были маленькие и белые, телосложение — хрупкое, голос —
тихий, манеры — изысканные. Он очень заботился о своих
светлых шелковистых волосах и усиках, и от его носового
платка шел еле слышный запах духов. Лунки ногтей были
безупречной формы, и, когда он улыбался, виден был ряд
белых, как у ребенка, зубов.
Сидя за своей конторкой в Кингз-Иннз, он думал о том, ка-
кие перемены произошли за эти восемь лет. Друг, который был
вечно обтрепан и без копейки денег, превратился в блестящего
лондонского журналиста. Он то и дело отрывался от скучных
© Перевод. М.П. Богословская-Боброва, наследники, 2004.
ОБЛАЧКО
79
бумаг и устремлял взгляд в открытое окно. Багрянец осеннего
заката лежал на аллеях и газоне. Он милостиво осыпал золотой
пылью неопрятных нянек и ветхих стариков, дремлющих на
скамейках; он играл на всем, что двигалось, — на детях, с визгом
бегавших по усыпанным гравием дорожкам, и на прохожих, пе-
ресекавших парк. Крошка Чендлер смотрел на эту картину и
размышлял о жизни; и (как всегда, когда он размышлял о жиз-
ни) ему стало грустно. Им овладела тихая меланхолия. Он ощу-
тил, как бесполезно бороться с судьбой, — таково было бремя
мудрости, завещанное ему веками.
Он вспомнил томики стихов, стоявшие дома на полках.
Он купил их еще в холостые годы, и часто по вечерам, сидя в
маленькой комнате возле прихожей, он испытывал желание
достать с полки один из томиков и почитать вслух своей жене.
Но каждый раз робость удерживала его; и книги так и оста-
вались на своих полках. Иногда он повторял про себя стихи,
и это утешало его.
Когда рабочий день кончился, он аккуратно встал из-за своей
конторки и по очереди попрощался со всеми. Он вышел из-
под средневековой арки палаты в Кингз-Иннз — аккуратная,
скромная фигурка — и быстро зашагал по Хенриетта-стрит.
Золотистый закат догорал, и становилось прохладно. Улица
была полна грязными детьми. Они стояли или бегали на мо-
стовой, ползали по ступенькам перед распахнутыми дверь-
ми, сидели на порогах, притаившись, как мыши. Крошка
Чендлер не замечал их. Он ловко прокладывал себе путь сквозь
эту суетящуюся жизнь под сенью сухопарых призрачных двор-
цов, где в старину пировала дублинская знать. Но картины
прошлого не волновали его, он предвкушал радость встречи.
Он никогда не бывал у «Корлесса», но хорошо знал, что это —
марка. Он знал, что туда приезжают после театра есть устрицы и
пить ликеры; и он слыхал, что официанты там говорят по-фран-
цузски и по-немецки. Когда вечерами он торопливо проходил
мимо, он видел, как к подъезду подкатывали кебы и нарядные
дамы в сопровождении своих кавалеров выходили из них и бы-
стро исчезали за дверью. На них были шуршащие платья и мно-
го накидок. Лица их были напудрены, и, сходя с подножки, они
80
Джеймс Джойс
подбирали юбки, словно испуганные Аталанты. Проходя мимо,
он не поворачивал головы, чтобы взглянуть на них. У него была
привычка даже днем быстро ходить по улицам, а когда ему слу-
чалось поздно вечером быть в центре города, он почти бежал, ис-
пытывая одновременно и страх, и возбуждение. Впрочем, иногда
он сам искал повода для страха. Он выбирал самые темные и уз-
кие улицы и смело шагал вперед, и тишина, расстилавшаяся во-
круг его шагов, пугала его; и временами от приглушенного и
мимолетного взрыва смеха он весь трепетал, как лист.
Он свернул направо, на Кэйпел-стрит. Игнатий Галла-
хер — лондонский журналист! Кто бы мог такое подумать во-
семь лет назад? Однако, оглядываясь на прошлое, Крошка
Чендлер открывал в своем друге много признаков будущего
величия. Галлахера обычно называли шалопаем. И верно, в
то время он путался с самым отребьем, много пил и занимал
деньги направо и налево. В конце концов он влип в грязную
историю — какая-то афера; по крайней мере такова была одна
из версий его бегства. Но никто не мог отказать ему в талан-
те. В Игнатии Галлахере всегда было нечто... нечто внушаю-
щее людям уважение, даже против их воли. Даже когда он
ходил с драными локтями и без гроша в кармане, он не терял
бодрости. Крошка Чендлер вспомнил (и при этом воспоми-
нании легкая краска гордости выступила на его щеках), как
Игнатий Галлахер говаривал, когда ему приходилось туго.
— Одна минута перерыва, ребята, — говорил он беспечно. —
Дайте мне пораскинуть мозгами!
В этом был весь Игнатий Галлахер; и, черт возьми, нельзя
было не восхищаться им.
Крошка Чендлер ускорил шаг. Первый раз в жизни он чув-
ствовал себя выше людей, мимо которых проходил. Первый
раз в жизни его душа восстала против тусклого убожества
Кэйпел-стрит. Не подлежит сомнению: чтобы добиться ус-
пеха, нужно уехать отсюда. В Дублине ничего нельзя сделать.
Переходя Грэттенский мост, он с жалостью смотрел на захи-
ревшие дома на дальних набережных рёки. Они казались ему
шайкой бродяг, обтрепанных, покрытых пылью и сажей,
ОБЛАЧКО
81
жмущихся друг к другу на берегу; завороженные панорамой
заката, они ждут первого холодка ночи, который велит им
встать, встряхнуться и уйти. Он подумал о том, не удастся
ли ему выразить эту мысль стихами. Может быть, Галлахер
сможет поместить их в одной из лондонских газет. Сумеет
он написать что-нибудь оригинальное? Он не вполне пред-
ставлял себе, какую мысль ему хочется выразить, но созна-
ние, что поэтическое вдохновение коснулось его, зародило в
нем младенческую надежду. Он бодро зашагал вперед.
С каждым шагом он приближался к Лондону, удалялся
от скучной, прозаической жизни. Перед ним забрезжил свет.
Он еще не стар — тридцать два года. Можно сказать, что его
поэтический дар именно сейчас достиг зрелости. Столько
чувств и дум ему хотелось выразить в стихах! Он носил их в
себе. Он старался погрузиться в свою душу, чтобы узнать,
подлинно ли у него душа поэта. Он считал главной чертой
своего таланта меланхолию, но меланхолию, смягченную
порывами веры, покорностью судьбе и невинной радостью.
Если бы он сумел выразить себя в книжке стихов, может быть,
к его голосу прислушались бы. Он никогда не станет попу-
лярным; это он понимал. Он не сумеет покорить толпу, но,
может быть, его оценит избранный круг родственных душ.
Английские критики из-за меланхолического тона его сти-
хов, вероятно, отнесут его к поэтам кельтской школы. Кроме
того, он сам будет намекать на это. Он начал придумывать
фразы из будущей рецензии на его книгу. «Мистер Чендлер
обладает даром легкого и изящного стиха»... «Его стихи про-
никнуты задумчивой грустью»... «Кельтские нотки»... Жаль,
что у него такая неирландская фамилия. Может быть, после
имени поставить фамилию матери? Томас Мэлони Чендлер;
или лучше: Т. Мэлони Чендлер. Он поговорит об этом с Гал-
лахером.
Он так увлекся этими мечтами, что прошел свою улицу и
пришлось возвращаться обратно. Когда он подошел к «Кор-
лессу», волнение с прежней силой овладело им и он в нере-
82
Джеймс Джойс
шительности остановился у подъезда. Наконец он открыл
дверь и вошел.
Свет и шум ресторана на минуту остановили его в две-
рях. Он посмотрел вокруг, но в глазах у него рябило от блес-
ка красных и зеленых бокалов. Ему показалось, что ресторан
переполнен и все смотрят на него с любопытством. Он быст-
ро взглянул направо и налево (слегка хмурясь, словно при-
шел по важному делу), но, когда немного освоился, увидел,
что никто даже не обернулся; а вон там, прислонившись к
стойке и широко расставив колени, сидел и сам Игнатий Гал-
лахер.
— Хэлло, Томми, старый вояка, присаживайся! Что бу-
дем пить? Чего твоя душа просит? Я пью виски: такого и в
Лондоне не достанешь. С содовой? Или с сельтерской? Не
любишь минеральную? Я тоже. Портит букет... Пожалуйста,
гарсон, будьте добры, принесите виски, две маленькие. Ну,
как ты преуспевал все это время, с тех пор как мы не виде-
лись? Боже милостивый, как мы стареем! Очень заметно, что
я уже старик, а? Побелело и поредело на макушке — а?
Игнатий Галлахер снял шляпу и показал большую, ко-
ротко остриженную голову. Лицо у него было массивное,
бледное и гладко выбритое. Аспидно-синие глаза, подчер-
кивая нездоровую бледность, ярко поблескивали над оран-
жевым галстуком. Между этими двумя контрастирующими
пятнами губы казались очень длинными, бесформенными
и бесцветными. Он наклонил голову и двумя пальцами
жалостливо потрогал редеющие волосы. Крошка Чендлер
протестующе покачал головой. Игнатий Галлахер снова
надел шляпу.
— Измотаешься, — сказал он. — Что такое жизнь журна-
листа? Вечная спешка и гонка, вечно ищи материал, а иногда
так и не найдешь; а потом вечная погоня за чем-нибудь но-
веньким. Ну я и решил на несколько дней послать гранки и
наборщиков к черту. А уж до чего же я рад, что попал на род-
ное пепелище! Надо же когда-нибудь и отдохнуть. Я как-то
ОБЛАЧКО
83
сразу ожил, как только очутился в милом грязном Дублине...
Ну вот, Томми, пей. Воды? Скажи, когда довольно.
Крошка Чендлер дал сильно разбавить свой виски.
— Пользы ты своей, юноша, не знаешь, — сказал Игнатий
Галлахер. — Я чистый пью.
— Я обычно пью очень мало, — скромно сказал Крошка
Чендлер. — Изредка маленькую или две, когда встретишься
с кем-нибудь из старой компании; вот и все.
— Ну, — весело сказал Игнатий Галлахер, — выпьем за
нас, за старые времена и за старую дружбу.
Они чокнулись и выпили.
— Я сегодня видел кое-кого из старой шатии, — сказал Иг-
натий Галлахер. — О’Хара что-то мне не понравился. Что он
делает?
— Ничего, — сказал Крошка Чендлер. — Он совсем опус-
тился.
— Хогэн как будто хорошо пристроился?
— Да, он служит в Земельном комитете.
— Я как-то встретил его в Лондоне, он, по-видимому, про-
цветает... Бедный О’Хара! Спился, вероятно?
— Не только, — сухо сказал Крошка Чендлер.
Игнатий Галлахер засмеялся.
— Томми, — сказал он, — ты ни на йоту не изменился. Ты
все тот же серьезный юноша, который, бывало, читал мне но-
тации каждое воскресное утро, пока я валялся с головной бо-
лью и обложенным языком. Тебе бы надо немного пошататься
по свету. Неужели ты ни разу никуда не ездил?
— Я был на острове Мэн, — сказал Крошка, Чендлер.
Игнатий Галлахер засмеялся.
— Остров Мэн! — сказал он. — Поезжай в Лондон или в
Париж, лучше в Париж. Это пойдет тебе на пользу.
— Ты был в Париже?
— Еще бы! Я там повеселился на славу.
— А Париж правда такой красивый, как говорят? — спро-
сил Крошка Чендлер.
84
Джеймс Джойс
Он отпил из своего стакана, а Игнатий Галлахер залпом
осушил свой до дна.
— Красивый? — сказал Игнатий Галлахер медленно, сма-
куя букет своего виски. — Не такой уж он красивый, понима-
ешь. Нет, конечно, красивый. Но главное — это тамошняя
жизнь, вот что. Нет города, равного Парижу по веселью, шуму,
развлечениям...
Крошка Чендлер допил свой стакан и не без труда пой-
мал взгляд бармена. Он заказал еще виски.
— Я был в «Мулен Руж», — продолжал Игнатий Галла-
хер, когда бармен убрал стаканы, — и я побывал во всех кафе
Латинского квартала. Ну уж, доложу я тебе! Не для таких
божьих коровок, как ты.
Крошка Чендлер молчал; бармен скоро вернулся с двумя
стаканами; тогда он дотронулся своим стаканом до стакана
своего друга и повторил его тост. Он начинал испытывать
легкое разочарование. Тон Галлахера и его манера выражаться
не нравились ему. Было что-то вульгарное в его друге, чего
он раньше не замечал. Но возможно, что это просто оттого,
что он живет в Лондоне, среди газетной толчеи и грызни.
Прежнее обаяние чувствовалось под новой, развязной мане-
рой держаться. И как-никак Галлахер пожил, он повидал свет.
Крошка Чендлер с завистью посмотрел на своего друга.
— В Париже всем весело, — сказал Игнатий Галлахер. —
Там умеют наслаждаться жизнью, и что же, скажешь, это не-
хорошо? Если хочешь пожить по-настоящему, надо ехать в
Париж. И знаешь, парижане прекрасно относятся к ирланд-
цам. Когда они узнали, что я ирландец, они меня чуть не за-
душили, да, да.
Крошка Чендлер вновь отпил из своего стакана.
— Скажи-ка, — начал он, — Париж в самом деле такой без-
нравственный город, как о нем говорят?
Игнатий Галлахер величественно поднял правую руку.
— Все города безнравственны, — сказал он. — Конечно, в
Париже можно увидеть довольно пикантные вещи. Вот, на-
пример, на студенческих танцульках. Есть на что посмотреть,
ОБЛАЧКО
85
когда курочки разойдутся. Ты, надеюсь, понимаешь, о ком я
говорю?
— Я слышал о них, — сказал Крошка Чендлер.
Игнатий Галлахер допил свой виски и покачал головой.
— Да, — сказал он,: — что ни говори, а нет другой такой
женщины, как парижанка, — по остроумию, по шику.
— Значит, это безнравственный город, — сказал Крошка
Чендлер с робкой настойчивостью, — я хочу сказать, по срав-
нению с Лондоном или с Дублином.
— Лондон! — сказал Игнатий Галлахер. — Никакого срав-
нения. Спроси Хогэна, дорогой мой. Я немножко просветил
его по части Лондона, когда он приезжал. Он открыл бы тебе
глаза... Послушай, Томми, что ты все прихлебываешь, это тебе
не пунш, пей сразу.
— Нет, право...
— Да брось, ничего с тобой не сделается. Что закажем?
Опять того же?
— Ну... давай.
— Francois, еще по стаканчику... Закурим, Томми. — Иг-
натий Галлахер вытащил портсигар.
Оба друга закурили и молча пыхтели сигарами, пока им
не подали виски.
— Я скажу тебе свое мнение, — сказал Игнатий Галлахер,
вынырнув наконец из облака дыма, за которым он скрывался, —
мы живем в странном мире. Где уж тут нравственность. Я слы-
хал о таких случаях, да что я говорю — слыхал, я знаю о таких...
случаях...
Игнатий Галлахер задумчиво попыхтел сигарой и затем ров-
ным эпическим тоном принялся набрасывать перед своим дру-
гом картины разврата, царящего за границей. Он перечислил
пороки нескольких столиц и, по-видимому, склонялся к тому,
чтобы присудить пальму первенства Берлину. Были вещи,
за которые он не мог поручиться (он только слыхал о них),
но многое он знал по собственному опыту. Он не пощадил
ни чина, ни звания. Он разоблачил тайны европейских мо-
настырей, описал нравы, бытующие в высшем обществе, и
закончил тем, что рассказал со всеми подробностями скан-
86
Джеймс Джойс
дальную историю про одну английскую герцогиню, причем
подтвердил, что история эта достоверна. Крошка Чендлер был
очень удивлен.
— Да, — сказал Игнатий Галлахер, — здесь, в нашем ста-
ром, захолустном Дублине, про такие вещи и не слыхивали.
— Тебе, должно быть, показалось очень скучно у нас, —
сказал Крошка Чендлер, — после всего того, что ты видел!
— Знаешь, — сказал Игнатий Галлахер, — для меня это от-
дых — побывать здесь. Ну а потом, ведь это же родное гнездо,
как говорится. Что бы там ни было, а нельзя не любить его. Та-
кова человеческая природа... Но расскажи мне о себе. Хогэн сказал
мне, что ты... познал радости Гименея. Уже два года, кажется?
Крошка Чендлер покраснел и улыбнулся.
— Да, — сказал он. — В мае был год, как я женился.
— Позволь мне от души поздравить тебя, — сказал Игна-
тий Галлахер. — Лучше поздно, чем никогда. Я не знал твое-
го адреса, а то бы я сделал это вовремя.
Он протянул руку, и Крошка Чендлер пожал ее.
— Желаю тебе, — сказал Галлахер, — и твоему семейству
всяческих благ, и кучу денег, и чтобы ты жил до тех пор, пока
я сам не застрелю тебя. И это, милый мой Томми, желает тебе
искренний друг твой, старый друг. Ты это знаешь?
— Знаю, — сказал Крошка Чендлер.
— И детишки есть? — сказал Игнатий Галлахер.
Крошка Чендлер опять покраснел.
— У нас один ребенок, — сказал он.
— Сын или дочь?
— Мальчик.
Игнатий Галлахер звонко хлопнул своего друга по спине.
— Молодец, — сказал он, — да я и не сомневался в тебе,
Томми.
Крошка Чендлер улыбнулся и смущенно посмотрел в свой
стакан, закусив нижнюю губу тремя по-детски белыми зубами.
— Надеюсь, ты зайдешь к нам вечерком, до отъезда. Жена
будет тебе очень рада. Можно помузицировать... и...
ОБЛАЧКО
87
— Большое спасибо, милый, — сказал Игнатий Галлахер. —
Очень жаль, что мы не встретились раньше. Но я завтра вече-
ром должен ехать.
— Может быть, сегодня...
— Мне очень жаль, дорогой. Видишь, я здесь не один, со
мной приехал приятель, очень интересный молодой человек,
так вот мы сговорились пойти в картишки поиграть. А то бы...
— Ну конечно, я понимаю...
— А кто знает? — раздумчиво сказал Игнатий Галлахер. —
Теперь, когда лед сломан, может быть, я в будущем году опять
прикачу к вам. Отсрочка не испортит удовольствия.
— Отлично, — сказал Крошка Чендлер, — в твой следую-
щий приезд ты придешь к нам на весь вечер. Непременно, да?
— Непременно, — сказал Игнатий Галлахер, — если толь-
ко я приеду в будущем году, то parole d'honneur*!
— А чтобы скрепить наш договор, — сказал Крошка Ченд-
лер, — выпьем еще по одной.
Игнатий Галлахер вытащил большие золотые часы и по-
смотрел на стрелки.
— Если только последнюю, — сказал он. — Потому что,
видишь ли, меня ждут.
— И в самом деле, последнюю, — сказал Крошка Чендлер.
— Ну, хорошо, — сказал Игнатий Галлахер, — в таком случае
выпьем еще по одной deoc an doruis** — так, кажется, в наро-
де говорят?
Крошка Чендлер заказал виски. Краска, несколько ми-
нут назад выступившая на его щеках, теперь заливала все
лицо. Он всегда легко краснел; а сейчас он разогрелся и был
слегка возбужден. Три стакана виски ударили ему в голову,
а крепкая сигара Галлахера отуманила мозг, так как он был
хрупкого здоровья и всегда очень воздержан. Встретиться с
Галлахером после восьмилетней разлуки, сидеть с Галлахе-
ром у «Корлесса», в ярком свете и шуме, слушать рассказы
Галлахера, участвовать, хоть недолго, в кочевой и блистатель-
* Честное слово (фр ).
** На посошок (ирл.).
88
Джеймс Джойс
ной жизни Галлахера было для него приключением, нарушив-
шим равновесие его чувствительной натуры. Он остро ощу-
щал контраст между жизнью друга и своей собственной и
находил, что это несправедливо: Галлахер стоял ниже его по
рождению и воспитанию. Он был уверен, что мог бы делать
кое-что получше, чего его другу никогда не сделать, что-ни-
будь более высокое, чем вульгарная журналистика, если бы
только подвернулся случай. Что преграждало ему путь? Его
злосчастная робость? Ему хотелось как-нибудь отомстить за
себя, поддержать свое мужское достоинство. Он по-своему
толковал отказ, которым Галлахер ответил на его приглаше-
ние. Галлахер просто удостаивал его своей дружбой, как он
удостоил Ирландию своим посещением.
Бармен принес виски. Крошка Чендлер подвинул один
стакан своему другу и бойко поднял другой.
— Кто знает? — сказал он после того, как они чокнулись. — В
будущем году, когда ты приедешь, может быть, я буду иметь удо-
вольствие пожелать счастья мистеру и миссис Галлахер.
Игнатий Галлахер, глотая виски, выразительно прищурил
один глаз над краем стакана. Когда он кончил пить, он реши-
тельно причмокнул, поставил стакан на стол и сказал:
— И не воображай, дорогой мой! Сначала я перебешусь и
поживу в свое удовольствие, а уж потом полезу в ярмо, если
я вообще это сделаю.
— Когда-нибудь сделаешь, — спокойно сказал Крошка Чен-
длер.
Оранжевый галстук и аспидно-синие глаза Игнатия Гал-
лахера повернулись к его другу.
— Ты так думаешь? — сказал он.
— Ты полезешь в ярмо, — уверенно повторил Крошка Чен-
длер, — как все, если только сумеешь найти подходящую де-
вушку.
Он сказал это слегка вызывающим тоном и почувствовал,
что выдал себя; но, хотя румянец сгустился на его щеках, он
выдержал пристальный взгляд друга. Игнатий Галлахер с ми-
нуту смотрел ему в лицо и затем сказал:
ОБЛАЧКО
89
— Если это когда-нибудь случится, можешь поставить свой
последний шиллинг, дело обойдется без сантиментов. Я же-
нюсь только на деньгах. Или у нее будет кругленький теку-
щий счет в банке, или — слуга покорный.
Крошка Чендлер покачал головой.
— Ты что, человече, думаешь? — с горячностью сказал Иг-
натий Галлахер. — Стоит мне только слово сказать, и завтра
же у меня будут и баба и деньги. Не веришь? Но я-то знаю,
что это так. Есть сотни — что я говорю, — тысячи богатых
евреек и немок, просто лопаются от денег, которым только
мигнуть... Подожди, дружок. Увидишь, как я это дело обло-
маю. Уж если я за что возьмусь — ошибки не будет, не сомне-
вайся. Подожди — увидишь.
Он порывисто поднес стакан ко рту, допил виски и гром-
ко рассмеялся. Потом он задумчиво устремил взгляд в про-
странство и сказал более спокойным тоном:
— Но я не спешу. Пусть они подождут. И я не собираюсь
связывать себя с одной женщиной.
Он сделал движение губами, словно пробуя что-то, и скор-
чил гримасу.
— Вот надоест, тогда, — сказал он.
Крошка Чендлер сидел с ребенком на руках в комнате возле
прихожей. Ради экономии они не держали прислуги, и Мони-
ка, младшая сестра Энни, приходила на часок по утрам и на ча-
сок по вечерам помочь по хозяйству. Но Моника давно ушла
домой. Было без четверти девять. Крошка Чендлер опоздал к
чаю и, кроме того, забыл принести Энни кофе от «Бьюли». Ра-
зумеется, она надулась и почти не разговаривала с ним. Она ска-
зала, что обойдется без чая, но как только подошло время, когда
лавка на углу закрывалась, она решила отправиться сама за чет-
вертушкой чая и двумя фунтами сахара. Она ловко положила
ему на руки спящего ребенка и сказала:
— Держи. Только не разбуди его.
На столе горела маленькая лампа с белым фарфоровым
абажуром, и свет падал на фотографическую карточку в ро-
говой рамке. Это была фотография Энни. Крошка Чендлер
90
Джеймс Джойс
посмотрел на нее, остановив взгляд на тонких сжатых губах.
На ней была бледно-голубая блузка, которую он принес ей в
подарок как-то в субботу вечером. Она стоила десять шил-
лингов и одиннадцать пенсов; но сколько мучительного вол-
нения она ему стоила! Как он терзался, когда ждал у дверей
магазина, чтобы магазин опустел, когда стоял у прилавка,
стараясь казаться непринужденным, а продавщица раскла-
дывала перед ним дамские блузки, когда платил в кассу и забыл
взять сдачу, когда кассир позвал его обратно и, наконец, ког-
да, выходя из магазина, проверил, крепко ли завязан свер-
ток, чтобы скрыть покрасневшее лицо! Вернувшись домой,
он отдал блузку Энни, и та поцеловала его и сказала, что блузка
очень славная и элегантная, но, услыхав цену, бросила блуз-
ку на стол и сказала, что брать за это десять шиллингов и один-
надцать пенсов — чистый грабеж. Сначала она хотела нести
ее обратно, но, когда померила, пришла в восторг, особенно
от покроя рукава, поцеловала его и сказала, какой он милый,
что подумал о ней.
- Гм!..
Он холодно смотрел в глаза на фотографии, и они холод-
но отвечали на его взгляд. Несомненно, они были красивы, и
само лицо тоже было красивое. Но в нем было что-то пошлое.
Почему оно такое неодухотворенное и жеманное? Невозму-
тимость взгляда раздражала его. Глаза отталкивали его и бро-
сали вызов: в них не было ни страсти, ни порыва. Он вспомнил,
что говорил Галлахер о богатых еврейках. Темные восточные
глаза, думал он, сколько в них страсти, чувственного томле-
ния... Почему он связал свою судьбу с глазами на этой фото-
графии?
Он поймал себя на этой мысли и испуганно оглядел ком-
нату. Красивая мебель, которую он купил в рассрочку, когда
обставлял свою квартиру, тоже показалась ему довольно пош-
лой. Энни сама ее выбирала, и она напомнила ему жену. Ме-
бель тоже была красивая и чопорная. Тупая обида на свою
жизнь проснулась в нем. Неужели он не сможет вырваться
из этой тесной квартирки? Разве поздно начать новую жизнь,
ОБЛАЧКО
91
смелую, какой живет Галлахер? Неужели он не сможет уехать
в Лондон? За мебель все еще не выплачено. Если бы он мог
написать книгу и напечатать ее, перед ним открылись бы иные
возможности.
Томик стихов Байрона лежал на столе. Он осторожно, что-
бы не разбудить ребенка, открыл книгу левой рукой и начал
читать первую строфу:
Стих ветерок... не тронет тишь ночную;
Зефир в лесах не шевелит листы,
Я на могилу вновь иду родную,
Я Маргарите вновь несу цветы.
Он остановился. Он ощутил, что весь воздух в комнате
наполнен стихами. Сколько меланхолии в них! Сможет ли
он тоже так писать, выразить в стихах меланхолию своей души?
Многое ему хотелось описать: вот хотя бы свое ощущение
сегодня днем на Грэттенском мосту. Если бы он мог вернуть
то настроение...
Ребенок проснулся и заплакал. Он оторвался от книги и
начал успокаивать его; но ребенок не замолкал. Крошка Чен-
длер принялся качать его, но плач ребенка стал еще пронзи-
тельней. Он качал его все сильней, между тем как глаза его
читали вторую строфу:
Там прах ее печальный холодеет,
А жизнь давно ль...
Все напрасно. Читать нельзя. Ничего нельзя. Плач ребенка
сверлил ему уши. Все напрасно! Он пленник на всю жизнь.
Руки его дрожали от злости, и, внезапно наклонившись над
личиком ребенка, он закричал:
— Замолчи!
Ребенок на секунду смолк, оцепенев от испуга, и снова
заплакал. Крошка Чендлер вскочил со стула и с ребенком на
руках стал быстро ходить взад и вперед по комнате. Ребенок
захлебывался от безудержного плача, он на секунду замол-
кал, а потом с новой силой начинал кричать. Тонкие стены
92
Джеймс Джойс
сотрясались от крика ребенка. Он пытался унять его, но плач
ребенка становился все судорожнее. Он посмотрел на иска-
женное и дрожащее личико и встревожился. Ребенок зака-
тился семь раз подряд, и Крошка Чендлер в испуге прижал
его к груди. А вдруг он умрет!..
Дверь с шумом распахнулась, и молодая женщина, запы-
хавшись, вбежала в комнату.
— Что такое? Что такое? — закричала она.
Ребенок, услыхав голос матери, испустил истерический
вопль.
— Ничего, ничего, Энни... ничего... он заплакал...
Она бросила покупки на пол и выхватила у него ребенка.
— Что ты ему сделал? — крикнула она, впиваясь в него гла-
зами.
Крошка Чендлер с секунду выдержал ее взгляд, и сердце
его сжалось, когда он прочел в нем ненависть. Он начал, за-
икаясь:
— Да ничего.. Он... заплакал... Я не мог... Я ничего ему не
сделал... Что?
Не обращая на него внимания, она начала ходить взад и
вперед по комнате, крепко прижимая к себе ребенка и тихо
приговаривая:
— Маленький мой! Родной! Испугали тебя, солнышко?..
Ну, ну, деточка! Ну, ну... золотко. Мамино золотко любимое!
Ну, ну...
Крошка Чендлер почувствовал, что краска стыда залива-
ет его щеки, и ушел подальше от света лампы. Он стоял и слу-
шал, между тем как плач ребенка становился все тише и тише;
и слезы раскаяния выступили на его глазах.
Личины
Разъяренно задребезжал звонок, и, когда мисс Паркер сняла
трубку, разъяренный голос выкрикнул с пронзительным
североирландским акцентом:
— Пошлите ко мне Фэррингтона!
Мисс Паркер, возвращаясь к своей машинке, сказала че-
ловеку, согнувшемуся над столом:
— Мистер Олейн требует вас наверх.
Человек пробормотал вполголоса: «Черт его подери!» —
и отодвинул стул, чтобы встать. Он был высокого роста и плот-
ный. Одутловатое лицо цвета темного вина, белесые усы и
брови; глаза слегка навыкате и мутные белки. Он поднял створ-
ку барьера и, пройдя мимо клиентов, тяжелым шагом вышел
из конторы.
Тяжело ступая, он поднялся по лестнице до площадки вто-
рого этажа, где на двери была медная дощечка с надписью:
«М-р Олейн». Остановился, пыхтя от усталости и раздраже-
ния, постучал. Резкий голос крикнул:
— Войдите!
Он вошел в кабинет мистера Олейна. В ту же минуту ми-
стер Олейн, маленький человечек в золотых очках на чисто
выбритом лице, вскинул голову над грудой документов. Вся
голова была такая розовая и безволосая, что напоминала боль-
© Перевод. Е.Д. Калашникова, наследники, 2004.
94
Джеймс Джойс
шое яйцо, покоящееся на бумагах. Мистер Олейн не стал те-
рять времени:
— Фэррингтон? Это еще что? Долго мне придется делать
вам замечания? Можно узнать, почему вы не сняли копию с
договора Бодли и Кирвана? Я же вам сказал, что она мне нужна
к четырем!
— Но мистер Шелли говорил, сэр...
— Мистер Шелли говорил, сэр... Потрудитесь слушать, что я
вам говорю, а не ччо мистер Шелли говорит, сэр. Вы всегда най-
дете предлог увильнуть от работы. Имейте в виду — если к кон-
цу дня копия не будет готова, я сообщу об этом мистеру Кросби...
Понятно?
- Да, сэр.
— Понятно?.. Да, и вот еще что. С вами говорить все рав-
но что со стенкой. Раз навсегда запомните: на завтрак вам по-
лагается полчаса, а не полтора. Сколько блюд вы заказываете,
хотел бы я знать... Теперь понятно?
- Да, сэр.
Мистер Олейн снова наклонил голову над грудой доку-
ментов. Человек пристально смотрел на глянцевитый череп,
вершивший дела фирмы «Кросби и Олейн», и определял его
прочность. Приступ бешенства на миг сдавил ему горло, по-
том прошел, оставив после себя острое ощущение жажды. Че-
ловек уже знал, что вечером надо будет как следует выпить.
Скоро конец месяца, и, если он вовремя сделает копию, мо-
жет случиться, что мистер Олейн даст ему ордер в кассу. Он
стоял неподвижно, пристально вглядываясь в склоненную над
грудой бумаг голову. Вдруг мистер Олейн стал ворошить бу-
маги, что-то отыскивая. Потом, словно только что заметив
присутствие человека, он снова вскинул голову и сказал:
— Ну? Вы что, собираетесь целый день так простоять? Чест-
ное слово, Фэррингтон, вам все нипочем.
— Я хотел дождаться...
— Вы и дождетесь рано или поздно. Идите вниз и прини-
майтесь за работу.
Человек тяжело пошел к двери, и, выходя из комнаты, он
еще раз услышал, как мистер Олейн прокричал ему вслед, что,
личины
95
если копия контракта не будет готова к вечеру, он доложит ми-
стеру Кросби. Он вернулся на свое место в конторе нижнего этажа
и сосчитал, сколько страниц еще осталось переписать. Он взял
перо, обмакнул его в чернильницу, но продолжал тупо, не ми-
гая, смотреть на последние написанные им слова: «В случае, если
бы означенный Бернард Бодли был..» Становилось темно; через
несколько минут зажгут газ, тогда можно будет писать. Он чув-
ствовал непреодолимую потребность утолить жажду. Он встал
и, опять приподняв створку, вышел из конторы. Когда он выхо-
дил, управляющий конторой вопросительно посмотрел на него.
— Не беспокойтесь, мистер Шелли, — сказал он, показы-
вая пальцем, куда идет.
Управляющий конторой покосился на вешалку, но, видя, что
все шляпы на своих местах, ничего не сказал. На лестничной
площадке человек вытащил из кармана клетчатую кепку, надел
ее и быстро сбежал по шатким ступеням. От парадного он кра-
дущимся шагом пошел к углу, все время держась у самой стены,
и наконец нырнул в какую-то дверь. Здесь, в потемках отдель-
ного кабинета заведения О’Нейля, его никто не увидит, и, про-
сунув воспаленное, цвета темного вина или темного мяса, лицо
в окошечко, выходившее в бар, он крикнул:
— Эй, Пат, дай-ка сюда кружечку портера, будь другом.
Бармен принес ему стакан портеру безо всего. Человек зал-
пом осушил его и спросил тминного семени. Потом положил
на прилавок монету и, предоставив официанту на ощупь отыс-
кивать ее в темноте, все тем же крадущимся шажком выбрал-
ся из отдельного кабинета.
Тьма и густой туман овладели февральскими сумерками,
и на Юстейс-стрит зажглись фонари. Человек шел вдоль са-
мых стен к дверям конторы, прикидывая, сумеет ли он во-
время закончить копию договора. На лестнице в нос ему ударил
пряный резкий запах духов: очевидно, пока он был у О’Ней-
ля, пришла мисс Делакур. Он снова засунул в карман свою
кепку и с напускной беспечностью вошел в контору.
— Мистер Олейн спрашивал вас, — строго сказал управ-
ляющий. — Где вы были?
96
Джеймс Джойс
Человек покосился на двух клиентов, стоявших у барье-
ра, словно намекая, что их присутствие мешает ему ответить.
Управляющий хмыкнул — ведь клиенты были мужчины.
— Знаю я эти штуки, — сказал он. — Пять раз на дню, не
слишком ли... Ну ладно, не теряйте времени и подберите для
мистера Олейна всю нашу переписку по делу Делакур.
От этого выговора в присутствии посторонних, быстрого
подъема по лестнице и наспех проглоченного портера у че-
ловека мутилось в голове, и, садясь за свою конторку, чтобы
достать нужные бумаги, он понял, что нечего и надеяться за-
кончить копию договора к половине шестого. Наступал сы-
рой темный вечер, и его тянуло провести его в баре, выпивая
с друзьями при ярком свете газа, под звон стаканов. Он дос-
тал папку с делом Делакур и вышел из конторы. Он надеял-
ся, что, может быть, мистер Олейн не заметит отсутствия
последних двух писем.
Пряный резкий запах стоял на всем пути к кабинету мис-
тера Олейна. Мисс Делакур была немолодой еврейкой. Го-
ворили, что мистер Олейн неравнодушен к ней или к ее
деньгам. Она часто приходила в контору и, когда приходила,
оставалась подолгу. Сейчас она сидела у его письменного стола
в облаке духов, гладя ручку своего зонтика и кивая большим
черным пером на шляпе. Мистер Олейн повернул свое вра-
щающееся кресло так, чтобы видеть ее, и развязно закинул
ногу на ногу. Человек положил папку на стол и почтительно
поклонился, но ни мистер Олейн, ни мисс Делакур не обра-
тили никакого внимания на его поклон. Мистер Олейн поба-
рабанил пальцем по папке и затем ткнул в его сторону, как
бы говоря: хорошо, можете идти.
Он вернулся в нижний этаж и снова сел за свою конторку.
Он напряженно, не мигая, смотрел на недописанную фразу: «В
случае, если бы означенный Бернард Бодли был...» — и думал о
том, как странно, что три последних слова начинаются с одной
и той же буквы. Управляющий конторой стал торопить мисс
Паркер, говоря, что она не успеет перепечатать все письма до
отправки почты. Несколько минут человек прислушивался к
личины
97
стрекоту машинки, потом принялся переписывать копию дого-
вора. Но голова у него была тяжелая, и мысли убегали к яркому
свету и шуму пивной. В такой вечер хорошо пить горячий пунш.
Он продолжал возиться с копией, но, когда часы пробили пять,
ему оставалось еще четырнадцать страниц. К черту! Все равно
не кончить вовремя. Ему захотелось выругаться вслух, стукнуть
изо всей силы кулаком по столу. Он был до того взбешен, что
вместо «Бернард Бодли» написал «Бернард Бернард», и ему при-
шлось заново переписать всю страницу.
Он чувствовал, что у него хватит силы одному разгромить
всю контору. Тело изнывало от желания сделать что-нибудь,
крушить и крошить все и вся кругом. Убожество жизни при-
водило его в ярость... Самому попросить кассира об авансе?
Нет, от кассира ждать нечего: как же, даст он ему аванс!.. Он
знал, где сейчас можно застать всех ребят: Леонарда, и О’Хэл-
лорена, и Носастого Флинна. Его внутренний барометр пред-
вещал бурю.
Он так погрузился в свои мысли, что только на третий
раз услыхал, что его зовут. Мистер Олейн и мисс Делакур
стояли у барьера, и все служащие повернулись в их сторону,
ожидая, что будет. Человек встал из-за своей конторки. Ми-
стер Олейн начал гневную тираду, указывая, что двух писем
не хватает. Человек отвечал, что ничего не знает, он перепи-
сал все, что было. Тирада продолжалась: она была такой злоб-
ной и жестокой, что человек с трудом подавил в себе желание
опустить кулак на голову стоявшего перед ним карлика.
— Я ничего не знаю об этих двух письмах, — тупо повто-
рял он.
— Вы ничего не знаете... Ну конечно, откуда вам знать, —
сказал мистер Олейн. — Послушайте-ка, — добавил он, ог-
лянувшись в поисках одобрения на стоявшую рядом с ним
даму, — вы меня за кого считаете? Вы что, за полного дура-
ка меня принимаете?
Человек переводил взгляд с лица дамы на маленькую яй-
цевидную головку и обратно; и прежде чем он успел понять,
что делает, его язык воспользовался удобной минутой.
98
Джеймс Джойс
— Простите, сэр, — сказал он, — но с таким вопросом сле-
дует обращаться не ко мне.
Последовала пауза, во время которой не было слышно даже
дыхания клерков. Все были потрясены (причем автор выходки
не меньше остальных), а мисс Делакур, полная, приятная особа,
начала широко улыбаться. Мистер Олейн сделался розовым,
как шиповник, и ярость гнома искривила его рот. Он тряс
кулаком перед самым носом человека с такой быстротой, что
кулак, казалось, вибрировал, как головка бормашины.
— Грубиян! Нахал! Теперь-то уж вы дождетесь! Вот уви-
дите! Вы слышали? Вон из конторы, если не извинитесь не-
медленно!
Он стоял в подъезде напротив конторы, поджидая касси-
ра на случай, если он выйдет один. Все служащие уже про-
шли, и, наконец, показался кассир вместе с управляющим
конторой. Не стоило и заговаривать с ним при управляющем.
Человек понял, что дела его плохи. Ему пришлось принести
мистеру Олейну унизительные извинения за дерзость, но он
знал, что с этого дня ему не будет покоя в конторе. Он хоро-
шо помнил, как мистер Олейн травил маленького Пика, пока
не выжил его из конторы: ему нужно было освободить место
для своего племянника. Его мучили ненависть, жажда и же-
лание отомстить; он был зол на себя и на весь свет. Мистер
Олейн не даст ему теперь проходу; его жизнь сделается су-
щим адом. Порядочного дурака он свалял на этот раз. И кто
только тянул его за язык? Впрочем, с самого начала у него с
мистером Олейном не клеилось, особенно после того случая,
когда мистер Олейн услыхал, как он передразнивает его се-
вероирландский акцент на потеху Хиггинсу и мисс Паркер;
с этого все и пошло. Может быть, Хиггинса попытать насчет
денег, хотя у Хиггинса у самого никогда нет ни пенни. Когда
человек содержит две семьи, где уж тут...
Опять все его большое тело заныло в тоске по уюту пив-
ной. Туман начал пробирать его, и он подумал: может быть, у
Пата в заведении О’Нейля удастся разжиться чем-нибудь?
личины
99
Да у него больше чем на шиллинг не разживешься — а что
юлку с одного шиллинга? Но ведь надо же достать денег где-
нибудь: свое последнее пенни он истратил на портер, а скоро
уже будет так поздно, что денег вообще нигде не достанешь.
Вдруг, перебирая пальцами цепочку от часов, он вспомнил о
ломбарде Терри Келли на Флит-стрит. Вот это мысль! Как
ему раньше не пришло в голову!
Он пошел по узкому переулку Темпл Бар, бормоча себе
под нос, что теперь все они могут провалиться, потому что
уж вечерок-то он проведет в свое удовольствие. Приемщик у
Терри Келли сказал: «Крона!» — но оценщик согласился толь-
ко на шесть шиллингов; и в конце концов ему отсчитали шесть
шиллингов. Он вышел из ломбарда довольный, зажав сло-
женные столбиком монеты между большим и указательным
пальцами. На Уэстморленд-стрит тротуары были запруже-
ны молодыми людьми и девушками, возвращавшимися пос-
ле службы, и повсюду шныряли оборванные мальчишки,
выкрикивая названия вечерних газет. Человек пробирался в
толпе, гордо посматривая по сторонам и бросая победонос-
ные взгляды на конторщиц и машинисток. В голове у него
шумело от трамвайных звонков и свиста роликов, а ноздри
уже вдыхали пары дымящегося пунша. По дороге он обду-
мывал выражения, в которых расскажет всю историю при-
ятелям:
— Ну, тут посмотрел я на него — так это, знаете, спокой-
но, — а потом на нее. Потом опять посмотрел на него, да так
это не спеша и говорю: «Простите, сэр, но с таким вопросом
следует обращаться не ко мне».
Носастый Флинн сидел на своем обычном месте в пив-
ной Дэви Бирна и, когда Фэррингтон кончил свой рассказ,
выставил ему полпинты, заявив, что это, попросту говоря,
здорово; Фэррингтон в свою очередь его угостил. Немного
погодя явились О’Хэллорен и Пэдди Леонард, и пришлось
им рассказать все сначала. О’Хэллорен выставил на всех го-
рячего виски и рассказал, как он однажды срезал управляю-
щего конторой, когда служил у Кэллена на Фаунз-стрит; но
100
Джеймс Джойс
по его рассказу получалось, что ответ был вполне вежливым,
и он вынужден признать, что ответ Фэррингтона куда хле-
ще. Тут Фэррингтон сказал ребятам, что пора посмотреть на
донышки и начать сначала.
Только каждый стал выбирать себе яд по вкусу, вдруг вхо-
дит не кто иной, как Хиггинс. Само собой, ему пришлось примк-
нуть к их компании. Его попросили со своей стороны рассказать,
как было дело, и он это исполнил очень живо, так как зрелище
пяти порций горячего виски привело его в отличное настрое-
ние. Все так и покатились с хохоту, когда он изобразил, как ми-
стер Олейн тряс кулаком перед носом Фэррингтона. Потом он
представил и Фэррингтона, говоря: «Итут наш герой этак спо-
койно...» — а Фэррингтон обводил всех своим тяжелым, мутным
взглядом, улыбаясь и время от времени обсасывая нижней гу-
бой усы, в которых висели капли виски.
Когда и на этот раз стаканы опустели, наступило молча-
ние. У О’Хэллорена были деньги, но у двух других ничего,
по-видимому, не осталось; и вся компания не без сожаления
покинула пивную. На углу Дьюк-стрит Хиггинс и Носастый
Флинн свернули налево, а трое остальных пошли назад, к
центру города. Дождь моросил на холодных улицах, и, когда
они дошли до Балласт-офис, Фэррингтон предложил завер-
нуть в Шотландский бар. Там было полно народу, и в воздухе
стоял звон голосов и стаканов. Все трое протолкались мимо
продавцов спичек, которые попрошайничали у дверей, и рас-
положились компанией у одного конца стойки. Стали расска-
зывать анекдоты. Леонард познакомил их с молодым человеком
по фамилии Уэзерс, выступавшим в «Тиволи» акробатом, эк-
сцентриком, певцом — всем понемногу, а Фэррингтон вы-
ставил угощение на всю братию. Уэзерс сказал, что выпьет
рюмку ирландского виски с аполинарисом. Фэррингтон, ко-
торый до тонкости знал, как надо себя вести, спросил ребят,
не желает ли и еще кто аполинариса, но ребята сказали Тиму,
чтобы принес горяченького. Разговор перешел на театр. Ра-
зок выставил угощение О’Хэллорен, потом опять Фэрринг-
тон, хотя Уэзерс возражал, утверждая, что они чересчур уж
личины
101
по-ирландски гостеприимны. Он пообещал провести их за
кулисы и познакомить с хорошенькими девушками. О’Хэл-
лорен сказал, что они с Леонардом пойдут, а Фэррингтон не
пойдет, потому что он человек женатый; а Фэррингтон поко-
сился на всю компанию тяжелыми, мутными глазами, давая
понять, что он понимает шутку. Уэзерс заставил всех пропу-
стить по стаканчику за его счет и пообещал встретиться с ними
попозже у Мэллигена на Пулбег-стрит.
Когда Шотландский бар закрылся, они перекочевали к
Мэллигену. Они сразу прошли в заднюю комнату, и О’Хэлло-
рен спросил горячего пунша на всех. Они уже были немного
навеселе. Фэррингтон только было собрался выставить уго-
щение, когда явился Уэзерс. К большому облегчению Фэрринг-
тона, он спросил только рюмку горького. Денежки уплывали,
но пока еще можно было держаться. Вдруг вошли две моло-
дые женщины в больших шляпах и молодой человек в клет-
чатом костюме и сели за соседний столик. Уэзерс поклонился
им и сказал своим собутыльникам, что вся эта компания из
«Тиволи». Глаза Фэррингтона то и дело возвращались к од-
ной из молодых женщин» В ее внешности было что-то при-
влекающее внимание. Длинный шарф из переливающейся
синей кисеи был обвит вокруг ее шляпы и завязан у подбо-
родка большим бантом; ярко-желтые перчатки доходили до
локтя. Фэррингтон с восхищением глядел на полные плечи,
которыми она весьма вызывающе поводила; а когда немного
спустя она ответила на его взгляд, ее большие темно-карие
глаза привели его в полное восхищение. Ее манера смотреть,
пристально и чуть искоса, действовала на него заворажива-
юще. Она поглядела на него еще раз или два, а выходя со сво-
ими спутниками из комнаты, задела его стул и сказала с
лондонским акцентом: «О, pardon». Он смотрел ей вслед, на-
деясь, что она обернется, но она не обернулась. Он прокли-
нал свою бедность и проклинал себя за угощение, выставленное
им в этот вечер, и в особенности за виски с аполинарисом,
которым он угощал Уэзерса. Если он кого ненавидел в эту
102
Джеймс Джойс
минуту, так это любителей выпить за чужой счет. Он был так
зол, что перестал слушать, о чем говорят его друзья.
Пэдди Леонард обратился к нему; оказалось, что речь идет
об атлетических рекордах. Уэзерс показывал компании свои
бицепсы и до того расхвастался, что Фэррингтона призвали
для поддержания национальной чести. Фэррингтон засучил
рукава и тоже показал свои бицепсы. Мускулы обоих под-
верглись тщательному осмотру и сравнению, и в конце кон-
цов было решено устроить состязание в силе. Очистили стол,
и противники, сцепив руки, уперлись в него локтями. По знаку
Пэдди Леонарда каждый должен был постараться пригнуть
руку другого к столу. Вид у Фэррингтона был очень серьез-
ный и решительный.
Состязание началось. Секунд через тридцать Уэзерс мед-
ленно пригнул к столу руку противника. Багровое лицо Фэр-
рингтона побагровело еще больше от злости и стыда, что такой
щенок его одолел.
— Нельзя наваливаться всем телом. Соблюдайте прави-
ла, — сказал он.
— Кто это не соблюдает правил? — сказал Уэзерс.
— Давайте сначала. Кто выиграет два раза из трех.
Состязание началось снова. У Фэррингтона вздулись на лбу
вены, а лицо Уэзерса из бледного стало как пион. Руки и паль-
цы у обоих дрожали от напряжения. После долгой борьбы Уэзерс
снова медленно пригнул руку своего противника к столу. Среди
зрителей прошел ропот одобрения. Бармен, стоявший у само-
го стола, кивнул победителю рыжей головой и сказал с дурац-
кой ухмылкой:
— Ого! Вот это здорово!
— А тебе что? — злобно обернулся к нему Фэррингтон. —
Какого черта суешься не в свое дело?
— Шш, шш, — сказал О’Хэллорен, заметив свирепое вы-
ражение на лице Фэррингтона. — Пора закругляться, ребят-
ки. Пропустим еще по одной — и домой.
Угрюмого вида человек стоял у О’Коннел-Бридж, дожи-
даясь сэндимаунтского трамвая. В нем кипела затаенная злоба
личины
103
и желание отомстить. Он чувствовал досаду и унижение, он
даже не был пьян, в кармане у него оставалось только два пенса.
Он проклинал все на свете. Он нажил неприятности в конто-
ре, заложил часы, истратил все деньги и даже не напился как
следует. Он снова почувствовал жажду, и ему томительно за-
хотелось очутиться опять в душной, прокуренной пивной. Его
репутация силача погибла после того, как его два раза под-
ряд одолел какой-то мальчишка. Его сердце переполнила
ярость, а когда он вспомнил о женщине в большой шляпе,
которая задела его, проходя, и сказала «pardon», ярость едва
не задушила его.
Трамвай довез его до Шелбурн-роуд, и он потащил свое
грузное тело вдоль казарменной стены. Возвращаться домой
было отвратительно. Войдя с черного хода, он увидел, что в
кухне никого нет и огонь в плите почти погас. Он заорал:
— Ада! Ада!
Его жена была маленькая женщина с востреньким личи-
ком, которая изводила мужа, когда он был трезв, и которую
изводил он сам, когда он был пьян. У них было пятеро детей.
С лестницы бегом спустился маленький мальчик.
— Кто там? — спросил отец, вглядываясь в темноту.
— Я, папа.
— Кто это «я»? Чарли?
— Нет, папа, Том.
— А мать где?
— Она в церкви.
— Вот как... А обед? Она оставила мне обед?
— Да, папа. Я...
— Зажги лампу. Чего вы тут торчите впотьмах! А осталь-
ные где, спят?
Человек тяжело опустился на стул, мальчик зажег лам-
пу. Человек стал передразнивать интонацию сына, бормоча
вполголоса: «В церкви... В церкви, скажите пожалуйста». Когда
лампа наконец была зажжена, он стукнул кулаком по столу
и заорал:
104
Джеймс Джойс
— Ну, где же обед?
— Я сейчас... сейчас приготовлю, папа, — сказал мальчик.
Отец подскочил от ярости и ткнул пальцем в сторону плиты:
— На таком огне? Да у тебя все прогорело! Ну постой, я
тебе покажу, как упускать огонь.
Он шагнул к двери и схватил трость, стоявшую в углу.
— Ты у меня будешь знать, как упускать огонь! — сказал
он, засучивая рукав, чтоб тот не мешал ему.
Мальчик вскрикнул: «Папа!» — и с плачем бросился бе-
жать вокруг стола, но человек погнался за ним и схватил за
полу куртки. Мальчик дико озирался по сторонам, но, видя,
что спастись некуда, упал на колени.
— Другой раз не станешь упускать огонь, — закричал отец
и с силой ударил его тростью. — Вот тебе, щенок!
Мальчик взвизгнул от боли, трость полоснула его по бед-
ру. Он сжал руки, и голос у него дрожал от страха.
— Папа! — кричал он. — Не бей меня, папа! Я... я помо-
люсь за тебя... Я Святую Деву попрошу, папа, только не бей
меня... Я Святую Деву попрошу...
Земля
Старшая разрешила ей уйти, как только женщины напьются
чаю, и Мария заранее радовалась свободному вечеру. В
кухне все так и блестело; кухарка говорила, что в большие
медные котлы можно смотреться вместо зеркала. В печи, слав-
но поблескивая, горел огонь, а на одном из боковых столов
лежали четыре огромных сладких пирога. Издали они каза-
лись ненарезанными; но вблизи видно было, что они акку-
ратно нарезаны толстыми длинными ломтями и их можно
прямо подавать к чаю. Мария сама нарезала их.
Роста Мария была очень-очень маленького, но у нее был
очень длинный нос и очень длинный подбородок. Говорила
она слегка в нос, и казалось, что она всегда успокаивает кого-
то: «Да, моя хорошая», «Нет, моя хорошая». Всегда за ней
посылали, если женщины ссорились из-за корыт, и всегда ей
удавалось водворить мир. Старшая как-то раз сказала ей:
— Вы у нас настоящий миротворец, Мария.
И эту похвалу слышали кастелянша и две дамы-попечи-
тельницы. А Джинджер Муни всегда говорила, что глухоне-
мой, которая прдавала утюги, не поздоровилось бы, если б не
Мария. Все любили Марию.
Чай будет в шесть часов, и еще до семи она сможет уйти. От
Боллсбриджа до Колонны Нельсона — двадцать минут, от Ко-
© Перевод. Е.Д. Калашникова, наследники, 2004.
106
Джеймс Джойс
лонны до Драмкондры двадцать минут, и двадцать минут на
покупки. К восьми часам она попадет туда. Она вынула свой
кошелек с серебряным замочком и еще раз прочла надпись: «При-
вет из Белфаста». Она очень любила этот кошелек, потому что
его привез Джо пять лет тому назад, когда вместе с Олфи ездил
на Духов день в Белфаст. В кошельке лежали две полукроны и
несколько медяков. После трамвая останется чистых пять шил-
лингов. Как славно они проведут вечер — дети все будут петь
хором! Только бы Джо не пришел домой пьяным. Он совсем на
себя не похож, когда выпьет.
Не раз он просил ее переехать к ним и жить вместе с ними;
но она боялась их стеснить (хотя жена Джо всегда так хоро-
шо к ней относилась), и потом, она привыкла уже к своей жизни
в прачечной. Джо славный малый. Мария вынянчила их, и
его и Олфи; Джо, бывало, так и говорит:
— Мама мамой, но моя настоящая мать — это Мария.
Когда семья распалась, мальчики подыскали ей это место
в прачечной «Вечерний Дублин», и оно ей понравилось. Преж-
де она была очень дурного мнения о протестантах, но теперь
увидела, что это очень славные люди, немножко, пожалуй,
чересчур тихие и серьезные, но очень славные, и жить с ними
легко. И потом, у нее здесь свои растения в теплице, и она
любила ухаживать за ними. У нее был чудесный папоротник
и восковые деревья, и, если кто приходил ее навестить, она
непременно дарила гостю два-три ростка из своей теплицы.
Единственное, чего она не любила, это душеспасительные
брошюрки, которые всюду попадались на глаза, но зато со
старшей было так приятно иметь дело, она была как настоя-
щая леди.
Кухарка сказала ей, что все готово, она пошла в столовую
и принялась звонить в большой колокол. Через несколько ми-
нут, по двое, по трое, стали собираться женщины, вытирая
распаренные ладони об юбки и спуская рукава на красные рас-
паренные руки. Они усаживались перед огромными кружка-
ми, в которые кухарка и глухонемая наливали из огромных
оловянных чайников горячий чай, уже сладкий и с молоком.
ЗЕМЛЯ
107
Мария распоряжалась дележкой пирога и следила, чтобы каж-
дая женщина получила свои четыре ломтя. За едой было много
смеха и шуток. Лиззи Флеминг сказала, что уж наверно Ма-
рии достанется кольцо, и, хотя Флеминг говорила это каж-
дый год в Канун Дня Всех Святых, Мария робко улыбнулась
и сказала, что вовсе ей не надо никакого кольца, да и мужа не
надо, и когда она смеялась, ее серо-синие глаза искрились от
позабытых надежд, а кончик носа почти касался кончика под-
бородка. Потом Джинджер Муни подняла свою кружку с чаем
и предложила выпить за здоровье Марии, сказав при этом,
что лучше бы по такому случаю выпить глоток портеру, а все
остальные стучали кружками по столу. И Мария опять так
смеялась, что кончик ее носа почти касался кончика подбо-
родка, и вся ее маленькая фигурка так и тряслась от смеха,
потому что она знала, что Муни хотела как лучше, хотя, ко-
нечно, она простая, необразованная женщина.
Но как же Мария была рада, когда женщины выпили чай
и кухарка с глухонемой стали собирать посуду. Она пошла в
свою комнатку и, вспомнив, что завтра с утра надо идти к
ранней мессе, перевела стрелку будильника с семи на шесть.
Потом она сняла рабочую юбку и домашние ботинки и раз-
ложила на постели свою самую лучшую юбку, а рядом на полу
поставила крохотные выходные ботинки. Кофточку она тоже
надела другую; она стояла перед зеркалом, ей вспомнилось,
как, бывало, еще молодой девушкой, она по воскресеньям
наряжалась к мессе, и она со странной нежностью посмотре-
ла на маленькую фигурку, которую так любила когда-то ук-
рашать. Несмотря на возраст, это все еще была премилая
аккуратненькая фигурка.
Когда она вышла на улицу, тротуары блестели от дождя,
и она порадовалась, что надела свой старенький коричневый
плащ. В трамвае было тесно, и ей пришлось сидеть на малень-
кой откидной скамеечке в конце вагона, и ноги ее едва доста-
вали до полу. Она прикидывала в уме, что ей нужно было
сейчас сделать, и думала о том, как хорошо ни от кого не за-
висеть и иметь собственные деньги. Уж конечно, они славно
108
Джеймс Джойс
проведут вечер. Иначе и быть не может, вот только одно —
жалко, что Олфи и Джо не разговаривают друге другом. Они
теперь вечно ссорятся, а ведь как дружно жили мальчиками;
но уж такова жизнь.
У Колонны она вышла из трамвая и стала проворно про-
бираться в толпе. Она отправилась в кондитерскую Даунза,
но в кондитерской было столько народа, что ей пришлось до-
вольно долго дожидаться своей очереди. Она купила десяток
пирожных, по пенни штука, и наконец выбралась из конди-
терской с большим бумажным пакетом. Потом она задумалась,
что бы еще купить; ей хотелось чего-нибудь повкуснее. Яблок
и орехов у них, наверно, и так вдосталь. Нелегкая была зада-
ча — придумать, что купить, и ей так ничего и не пришло в
голову, кроме кекса. Она решила купить кекс с коринкой, но
у Даунза на кексах было мало засахаренного миндаля, и она
пошла в другую кондитерскую, на Генри-стрит. Здесь она долго
не могла ни на чем остановиться, и нарядная молодая барышня
за прилавком, видимо, начиная терять терпение, спросила,
уж не свадебный ли пирог она выбирает. Тут Мария покрас-
нела и улыбнулась девушке, но девушка не расположена была
шутить — она отрезала большой кусок кекса с коринкой, за-
вернула его в бумагу и сказала:
— Два шиллинга четыре пенса, пожалуйста.
В трамвае она думала, что ей придется простоять всю до-
рогу до Драмкондры, потому что никто из молодых людей,
казалось, не замечал ее, но один пожилой джентльмен под-
винулся и уступил ей место. Джентльмен был довольно пол-
ный, в коричневом котелке; у него было квадратное красное
лицо и усы с проседью. Мария решила, что он похож на пол-
ковника, и подумала: насколько он вежливее молодых лю-
дей, которые сидят себе, не поворачивая головы. Джентльмен
завел с ней разговор о кануне Дня Всех Святых, о дождливой
погоде. Он высказал догадку, что в пакете у нее вкусные вещи
для малышей, и сказал, что так оно и должно быть: когда ж и
повеселиться, если не в молодости. Мария соглашалась с ним,
одобрительно поддакивая и кивая головой. Он был очень мил
ЗЕМЛЯ
109
с ней, и, выходя у моста через канал, она поблагодарила его и
поклонилась, и он тоже поклонился и приподнял шляпу с
приятной улыбкой; и, когда она шла по набережной, пригнув
свою крохотную головку под дождем, она думала о том, что
джентльмена всегда с первого взгляда видно, даже если он
чуточку подвыпил.
Когда она вошла в дом Джо, все закричали: «А вот и Ма-
рия!» Сам Джо был уже дома, только что вернулся с работы,
а дети все нарядились по-праздничному. Пришли еще две де-
вушки из соседнего дома, и веселье было в полном разгаре.
Мария дала пакет с пирожными Олфи, старшему мальчику,
чтобы он роздал всем, и миссис Доннелли сказала, что она
слишком их балует — столько пирожных сразу, — и застави-
ла всех детей сказать:
— Спасибо, Мария!
Но Мария сказала, что она еще принесла отдельно кое-что
для папы и мамы, кое-что такое, что им, наверно, понравится,
и принялась искать свой кекс с коринкой. Она заглянула в пакет
из-под пирожных, потом в карманы своего плаща, потом на
вешалку, но кекса нигде не было. Потом она спросила детей,
не съел ли его кто-нибудь из них, — разумеется, по ошибке! —
но дети все ответили «нет» и надулись, словно желая сказать,
что раз их обвиняют в воровстве, не надо им никаких пиро-
жных. Каждый объяснял загадку по-своему, а миссис Доннел-
ли сказала, что скорее всего Мария оставила кекс в трамвае.
Вспомнив, как ее смутил джентльмен с седыми усами, Мария
покраснела от стыда, досады и огорчения. При мысли о своем
неудавшемся сюрпризе и о выброшенных зря двух шиллин-
гах и четырех пенсах она чуть не расплакалась.
Но Джо сказал, что это все пустяки, и усадил ее у огня. Он
был очень мил с ней. Он говорил обо всем, что делается в конто-
ре, и рассказал, как ловко он на днях отбрил управляющего. Мария
не поняла, чему Джо так смеется, но сказала, что, должно быть,
управляющий человек очень властный и с ним трудно иметь
дело. Джо сказал, что он не так уж плох, нужно только знать,
как к нему подойти, и что он даже совсем ничего, пока его не
110
Джеймс Джойс
погладят против шерстки. Миссис Доннелли села за пианино,
и дети танцевали и пели. Потом соседские девушки обносили
всех орехами. Никто не мог найти щипцы, и Джо чуть было не
рассердился и спрашивал, что прикажут Марии делать с ореха-
ми, если ей не дали щипцов. Но Мария сказала, что она не лю-
бит орехов и что не стоит беспокоиться из-за нее. Потом Джо
спросил, не выпьет ли она пива, а миссис Доннелли сказала, что
в доме найдется и портвейн, если она предпочитает вино. Ма-
рия сказала, что, право же, ничего не будет пить, но Джо наста-
ивал.
Марии пришлось уступить, а потом они сидели у огня, вспо-
миная доброе старое время, и Мария решила, что, пожалуй, можно
замолвить словечко за Олфи. Но Джо стал кричать, что пусть
покарает его Господь, если он согласится еще хоть раз взгля-
нуть на своего брата, и Мария сказала, что, верно, зря она об
этом заговорила. Миссис Доннелли заметила мужу, что стыдно
так говорить о родном брате, но Джо сказал, что Олфи ему не
брат, и дело чуть не кончилось ссорой. Но Джо сказал, что не
такой сегодня вечер, чтоб сердиться, и попросил жену откупо-
рить еще бутылку пива. Девушки затеяли обычные в канун Дня
Всех Святых игры, и скоро всем опять стало весело. Мария ра-
довалась, что дети такие веселые, а Джо и его жена в таком хо-
рошем настроении. Соседские девушки расставили на столе
несколько блюдец и, завязав детям глаза, стали по очереди под-
водить их к столу. Одному достался молитвенник, троим — вода;
а когда одной из соседских девушек досталось кольцо, миссис
Доннелли погрозила закрасневшейся девушке пальцем, слов-
но говоря: «Да, да, нам кое-что известно». Тут все закричали,
что нужно и Марии завязать глаза и пусть она подойдет к сто-
лу — интересно, что ей достанется; пока ей затягивали повязку,
Мария все смеялась и смеялась так, что кончик ее носа почти
касался кончика подбородка.
Под общий смех и шутки ее подвели к столу, и она протяну-
ла вперед руку, как ей сказали. Она поводила рукой в воздухе и
наконец опустила ее на одно из блюдец. Она почувствовала под
пальцами что-то сырое и рыхлое и удивилась, что все молчат и
ЗЕМЛЯ
111
никто не снимает с нее повязку. Несколько секунд было тихо;
। ютом поднялась возня и перешептывания. Кто-то упомянул про
сад, и наконец миссис Доннелли очень сердито сказала что-то
одной из девушек и велела ей немедленно выбросить это вон;
такими вещами не шутят. Мария поняла, что вышло что-то не
то; поэтому пришлось проделать все сначала, и теперь ей дос-
тался молитвенник.
Потом миссис Доннелли заиграла рилу, а Джо заставил
Марию выпить рюмку вина. Скоро всем опять стало весело,
и миссис Доннелли сказала, что Марии в этом году суждено
уйти в монастырь, потому что ей достался молитвенник. Мария
не помнила, чтобы Джо когда-нибудь был так мил с ней, как
в этот вечер, так ласково с ней разговаривал, столько вспо-
минал о прошлом. Она сказала, что они слишком добры к ней.
Под конец дети устали и захотели спать, и Джо спросил Ма-
рию, не споет ли она им что-нибудь перед уходом, какую-ни-
будь старую песенку. Миссис Доннелли сказала: «Да, да, Мария,
пожалуйста», и Марии пришлось встать и подойти к пианино.
Миссис Доннелли приказала детям не шуметь и слушать Ма-
рию. Потом она сыграла вступление и сказала: «Ну, Мария?» —
и Мария, вся вспыхнув, запела тоненьким, дрожащим голоском.
Она пела «Мне снилось, что я в чертогах живу», но, дойдя до
второго куплета, начала снова:
Мне снилось, что я в чертогах живу,
Окруженный рабов толпой,
И средь верных вассалов своих слыву
Надеждой страны родной.
Без счету богатств у меня, мой род
Славным именем горд своим,
Но лучше всего — мне снилось еще,
Что тобой я, как прежде, любим.
Но никто не указал ей ее ошибку; а когда она кончила,
Джо был очень растроган. Что бы там ни говорили, сказал
он, а в старину жили лучше, и музыки нет лучше, чем добрый
старый Балф; слезы застлали ему глаза, и он никак не мог
найти того, что искал, и потому спросил жену, где штопор.
Несчастный случай
Мистер Джеймс Даффи жил в Чепелизоде потому, что хотел
жить возможно дальше от города, гражданином кото-
рого он был, и потому, что все другие пригороды Дублина
казались ему вульгарными, претенциозными и слишком со-
временными. Он жил в мрачном старом доме, и из окон ему
видны были заброшенный винокуренный завод и берега мел-
ководной речки, на которой стоит Дублин. На полу его вы-
сокой комнаты не было ковра, а на стенах не висело ни одной
картины. Он сам приобрел каждый предмет обстановки: чер-
ную железную кровать, железный умывальник, четыре пле-
теных стула, вешалку, ящик для угля, каминные щипцы с
решеткой и квадратный стол с двойным пюпитром. Книж-
ный шкаф заменяла ниша с белыми деревянными полками.
Кровать была застлана белым покрывалом, в ногах ее ле-
жал черный с красным плед. Маленькое ручное зеркальце
висело над умывальником, и днем на камине стояла лампа с
белым абажуром — единственное украшение комнаты. Книги
на белых деревянных полках были расставлены по росту.
На одном конце самой нижней полки стояло полное собра-
ние сочинений Вордсворта, а на противоположном конце
верхней — экземпляр «Мэйнутского катехизиса» в колен-
коровом переплете от записной книжки. На пюпитре все-
© Перевод. Н.Л. Дарузес, наследники, 2004.
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
ИЗ
гда лежали письменные принадлежности. В ящике храни-
лись рукописный перевод пьесы Гауптмана «Михаэль Кра-
мер» с ремарками, сделанными красными чернилами, и
небольшая стопка листков, сколотых бронзовой скрепкой.
На этих листках время от времени появлялась какая-нибудь
фраза; в минуту иронического настроения на первый листок
была наклеена реклама пилюль от печени. Из-под крышки
пюпитра, если ее приподнять, исходил еле слышный запах —
не то новых карандашей из кедрового дерева, не то клея или
перезрелого яблока, которое положили там и забыли.
Мистер Даффи питал отвращение к любому проявлению
физического или духовного беспорядка. Средневековый уче-
ный сказал бы, что он родился под знаком Сатурна. Лицо
мистера Даффи, на котором отпечатались прожитые годы,
напоминало своим коричневым цветом дублинские улицы.
Длинная, довольно крупная голова поросла сухими черными
волосами, рыжеватые усы едва скрывали неприятное выраже-
ние рта. Выступающие скулы также придавали его лицу жест-
кое выражение; но жесткости не было в глазах, которые глядели
на мир из-под рыжеватых бровей с таким выражением, точно
их обладатель всегда рад встретить в других людях что-нибудь
искупающее их недостатки, но часто разочаровывается. Он
смотрел на себя со стороны, следя за собственными поступ-
ками косым, недоверчивым взглядом. У него была странная
склонность, доставлявшая ему особое удовольствие, время
от времени сочинять мысленно короткие фразы о самом себе,
с подлежащим в третьем лице и сказуемым в прошедшем вре-
мени. Он никогда не подавал милостыни и ходил твердым
шагом, опираясь на крепкую ореховую трость.
Он уже много лет служил кассиром в частном банке на
Бэггот-стрит. Каждое утро он приезжал из Чепелизода на трам-
вае. В полдень шел к Дэну Бэрку завтракать — брал бутылку
пива и тарелочку аррорутового печенья. В четыре часа он ухо-
дил со службы. Он обедал в столовой на Джордж-стрит, где
можно было не опасаться встреч с дублинской «золотой мо-
лодежью» и где кормили вполне прилично. Вечера он прово-
дил или за пианино своей квартирной хозяйки, или бродя по
114
Джеймс Джойс
окрестностям города. Любовь к Моцарту приводила его иногда
в оперу или на концерт — это было единственным развлече-
нием в его жизни.
Знакомые, друзья, философские системы, вера — все это
было чуждо ему. Он жил своей внутренней жизнью, ни с кем
не общаясь, навещая родственников на Рождество и прово-
жая их на кладбище, когда они умирали. Он отбывал эти две
повинности в угоду старым традициям, но не уступал боль-
ше ни на йоту тем условностям, которые управляют обще-
ственной жизнью. Он допускал мысль, что при известных
обстоятельствах мог бы даже ограбить банк, но так как эти
обстоятельства не складывались, жизнь его текла размерен-
но — повесть без событий.
Однажды вечером в Ротонде он оказался рядом с двумя
дамами. Тишина и пустота в зале уныло предвещали провал.
Дама подле него в кресле раза два оглянулась на пустой зал и
заметила:
— Какая жалость, что сегодня мало публики! Так непри-
ятно петь перед пустым залом.
Он принял эти слова за приглашение к разговору. Его уди-
вило, что она держится так свободно. Беседуя с ней, он ста-
рался запечатлеть в памяти ее черты. Узнав, что девушка,
сидящая рядом с ней, — ее дочь, он подумал, что эта дама, должно
быть, на год или на два моложе его. Ее лицо, когда-то, вероят-
но, красивое, до сих пор сохранило живость. Это было про-
долговатое лицо с резко выраженными чертами. Темно-синие
глаза смотрели пристально. Ее взгляд поначалу казался вы-
зывающим, но вдруг зрачок расширялся и в нем проглядыва-
ла легкоранимая душа. Но вот зрачок становился маленьким,
и показавшаяся было душа пряталась в скорлупу благоразу-
мия, и каракулевая жакетка, облегавшая довольно пышную
грудь, еще более подчеркивала этот вызов.
Через несколько недель он снова встретил ее в концерте на
Эрлсфорт-Террес; когда дочь засмотрелась на кого-то, он улу-
чил минуту, чтобы познакомиться ближе. Раза два она вскользь
упомянула о своем муже, но в ее тоне не слышалось предосте-
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
115
режения. Ее звали миссис Синико. Прапрадед ее мужа проис-
ходил из Ливорно. Ее муж был капитаном торгового судна, кур-
сировавшего между Дублином и Голландией; у них был только
один ребенок.
Когда он в третий раз встретил ее случайно, у него доста-
ло смелости назначить свидание. Она пришла. Это была первая
встреча, за которой последовало много других, они встреча-
лись всегда по вечерам и выбирали для совместных прогу-
лок самые тихие улицы. Но эта таинственность была противна
мистеру Даффи, и когда он понял, что они могут видеться
только потихоньку, попросил пригласить себя в дом. Капи-
тан Синико поощрял его визиты, думая, что он собирается
сделать предложение дочери. Он совершенно исключил жену
из разряда интересных женщин и считал невозможным, что
кто-нибудь может ею заинтересоваться. Муж часто бывал в
отъезде, а дочь уходила на уроки музыки, мистеру Даффи пред-
ставлялось много случаев бывать в обществе миссис Сини-
ко. Ни у него, ни у нее до сих пор не было приключений, и
оба они не видели в этом ничего дурного. Постепенно он стал
делиться с нею своими мыслями. Он давал ей книги, излагал
свои идеи, впустил ее в свой мир. Она была безгранично рада.
Иногда, в ответ на его отвлеченные рассуждения, она рас-
сказывала какой-нибудь случай из своей жизни. С почти ма-
теринской заботливостью она побуждала его раскрыть душу:
она стала его исповедником. Он рассказал ей, что некоторое
время ходил на собрания ирландской социалистической
партии, где чувствовал себя чужим среди степенных рабочих,
в каморке, освещенной тусклой керосиновой лампой. Когда
партия раскололась на три фракции, каждая со своим лиде-
ром и в своей каморке, он перестал бывать на собраниях.
Дискуссии рабочих были, на его взгляд, слишком примитив-
ными, а их интерес к вопросу о заработной плате казался ему
чрезмерным. Он чувствовал, что это грубые материалисты,
они не умели четко излагать свои мысли: эта способность была
результатом досуга, им недоступного. Социальная револю-
116
Джеймс Джойс
ция, говорил он, едва ли произойдет в Дублине и через двес-
ти — триста лет.
Она спросила, почему он не записывает свои мысли. За-
чем? — ответил он с деланным пренебрежением. Чтобы сопер-
ничать с пустословами, неспособными мыслить последовательно
в течение шестидесяти секунд? Чтобы подвергаться напад-
кам тупых мещан, которые вверяют свою мораль полицей-
скому, а искусство — антрепренеру?
Он часто бывал в ее маленьком коттедже под Дублином;
часто они проводили вечера вдвоем. По мере того как между
ними росла духовная близость, они переходили к разговорам
на более интимные темы. Ее общество было как парниковая
земля для тропического растения. Много раз она сидела с ним
до темноты, подолгу не зажигая лампы. Темная, тихая комна-
та, уединение, музыка, все еще звучавшая в ушах, сближали
их. Это сближение воодушевляло его, сглаживало острые углы
характера, обогащало эмоциями его внутреннюю жизнь. Иногда
он ловил себя на том, что слушает звуки собственного голо-
са. Он думал, что в ее глазах возвысился чуть ли не до ан-
гельского чина, и, по мере того как он все больше и больше
привлекал к себе свою пылкую по натуре подругу, странный,
безличный голос, в котором он узнавал свой собственный,
все настойчивее твердил о неисцелимом одиночестве души.
Мы не можем отдавать себя, говорил этот голос, мы принад-
лежим только себе. Беседы эти кончились тем, что однажды
вечером, когда миссис Синико, судя по всему, была в необы-
чайном возбуждении, она страстно схватила его руку и при-
жала к своей щеке.
Мистер Даффи был крайне изумлен. Такое толкование
его слов разрушило все его иллюзии. Он не ходил к ней неде-
лю, потом написал ей, прося разрешения встретиться. Так как
он не желал, чтобы их последнее свидание тревожила мысль
о разрушенной исповедальне, они встретились в маленькой
кондитерской у ворот Феникс-парка. Стояла холодная осен-
няя погода, но, несмотря на холод, они три часа бродили по
дорожкам. Они решили не встречаться больше: всякий союз,
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
117
сказал он, сулит горе. Выйдя из парка, они молча пошли к
трамваю; но тут она начала сильно дрожать, и он, боясь но-
ной вспышки с ее стороны, поспешил откланяться и оставил
се. Через несколько дней он получил пакет со своими книга-
ми и нотами.
Прошло четыре года. Мистер Даффи вернулся к размерен-
ному образу жизни. Его комната по-прежнему свидетельство-
вала о любви к порядку. Новые ноты появились на пюпитре в
комнате первого этажа, а на книжную полку встали два тома
Ницше: «Так говорил Заратустра» и «Радостная наука». Те-
перь он редко писал что-нибудь на листках, лежащих в ящике.
Одна фраза, написанная через два месяца после прощального
свидания с миссис Синико, гласила: «Любовь между мужчи-
ной и мужчиной невозможна потому, что физическое влече-
ние недопустимо; дружба между мужчиной и женщиной
невозможна потому, что физическое влечение неизбежно».
Он перестал ходить на концерты, боясь встретиться с ней.
Его отец умер; младший компаньон банка вышел из дела. Но
по-прежнему каждое утро мистер Даффи приезжал в город
на трамвае и каждый вечер возвращался из города пешком,
скромно пообедав на Джордж-стрит и прочитав на десерт ве-
чернюю газету.
Однажды вечером, когда он только что поднес ко рту ку-
сок солонины с капустой, рука его замерла. Его взгляд вдруг
упал на одну из заметок в вечерней газете, которую он читал,
прислоня к графину. Он положил кусок на тарелку и внима-
тельно прочел заметку. Потом выпил стакан воды, отодви-
нул тарелку в сторону, развернул газету на столе между
расставленными локтями и несколько раз перечитал замет-
ку с начала до конца. Капуста на тарелке подернулась белой
пленкой застывшего жира. Официантка подошла к нему спро-
сить, вкусный ли обед. Он сказал, что обед очень вкусный, и
с трудом проглотил два-три куска. Потом заплатил по счету
и вышел.
118
Джеймс Джойс
Он быстро шагал в ноябрьских сумерках, крепкая орехо-
вая трость мерно постукивала по тротуару, желтоватый уго-
лок «Мейл» выглядывал из кармана узкого двубортного
пальто. На безлюдной дороге между воротами Феникс-пар-
ка и Чепелизодом он замедлил шаг. Его трость ударяла о тро-
туар уже не так звучно, и его неровное, похожее на вздох,
дыхание стыло в морозном воздухе. Добравшись до дома, он
сразу прошел в спальню и, вынув из кармана газету, еще раз
перечел заметку в слабеющем свете у окна. Он читал ее не
вслух, но шевелил при этом губами, как священник, читаю-
щий особые молитвы.
Вот что было в заметке:
«СМЕРТЬ ЖЕНЩИНЫ НА СИДНИ-ПАРЕЙД
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
Сегодня в дублинской городской больнице заместителем
коронера (из-за отсутствия мистера Леверетта) было произ-
ведено следствие по поводу миссис Эмили Синико, сорока
трех лет, погибшей вчера вечером на станции Сидни-Парейд.
Из показаний выяснилось, что покойная, пытаясь перейти
через рельсы, была сбита с ног паровозом десятичасового
пассажирского поезда, шедшего из Кингзтауна, и получила
тяжкие повреждения головы и правого бока, приведшие к
смерти.
Машинист Джеймс Леннен показал, что служит в желез-
нодорожной компании с пятнадцати лет. По свистку кондук-
тора он отправил поезд и через секунду или две остановил
его, услышав громкие крики. Поезд шел медленно.
Носильщик П. Дэнн показал, что, когда поезд трогался со
станции, он заметил женщину, пытавшуюся перейти пути.
Он бросился к ней и окликнул, но не успел добежать, как ее
ударило буфером паровоза, и она упала.
Присяжный. — Вы видели, как эта дама упала?
Свидетель. — Да.
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
119
Сержант полиции Кроули заявил, что, прибыв на место
происшествия, он нашел покойную на перроне, без призна-
ков жизни. Он распорядился, чтобы тело до прибытия сани-
тарной кареты перенесли в зал ожидания. Констебль, бляха
номер пятьдесят семь, подтвердил сказанное.
Доктор Холпин, хирург дублинской городской больницы,
показал, что у покойной был обнаружен перелом двух нижних
ребер и серьезные ушибы правого плеча. Правая сторона голо-
вы повреждена при падении. Однако эти повреждения не мог-
ли вызвать смерть у человека в нормальном состоянии. Смерть,
по его мнению, произошла вследствие шока и резкого упадка
сердечной деятельности.
Мистер X. Б. Пэттерсон Финлей от имени железнодорож-
ной компании выразил глубокое сожаление по поводу несчаст-
ного случая. Компания всегда принимала меры к тому, чтобы
публика переходила пути только по мосту, вывешивая с этой
целью на каждой станции указатели, а также ставя у каждого
переезда автоматические шлагбаумы. Покойная имела привыч-
ку поздно вечером переходить пути, и, принимая во внимание
некоторые обстоятельства дела, он не считает железнодорож-
ных служащих виновными.
Супруг покойной, капитан Синико, проживающий в Лео-
вилле, Сидни-Парейд, также дал показания. Он подтвердил,
что покойная действительно его жена. Во время происшествия
его не было в Дублине, так как он только сегодня утром вер-
нулся из Роттердама. Они были женаты двадцать два года и
жили счастливо до тех пор, пока, года два тому назад, его жена
не пристрастилась к спиртному.
Мисс Мэри Синико сообщила, что в последнее время ее
мать обычно выходила по вечерам из дому купить вино. Сви-
детельница нередко пыталась воздействовать на мать и уго-
варивала ее вступить в общество трезвости. Она вернулась
домой только через час после происшествия.
Основываясь на показаниях врача, присяжные вынесли
приговор, согласно которому с Леннена снимается всякая от-
ветственность.
120
Джеймс Джойс
Заместитель коронера заявил, что в его практике это один
из самых трагических несчастных случаев, и выразил свое глу-
бочайшее соболезнование капитану Синико и его дочери. Он
рекомендовал компании принять самые решительные меры
во избежание подобных происшествий в будущем. В данном
случае виновных не было».
Мистер Даффи поднял глаза от газеты и посмотрел в окно
на безрадостный вечерний пейзаж. Река спокойно текла мимо
заброшенного винного завода, и время от времени в каком-ни-
будь из домов на Дьюкенской дороге загорался свет. Какой ко-
нец! Весь рассказ о ее смерти возмущал его, возмущала мысль,
что когда-то он говорил с ней о том, что было для него самым
святым. Его тошнило от избитых фраз, пустых слов сочувствия,
осторожных слов репортера, которого уговорили скрыть по-
дробности заурядной и вульгарной смерти. Мало того, что она
унизила себя — она унизила его. Он представил себе весь по-
зорный путь ее порока, отвратительного и отталкивающего. И
это подруга его души! Ему вспоминались несчастные, которые,
пошатываясь, бредут с пустыми бутылками и кувшинами к бару.
Боже правый, какой конец! Очевидно, она была не приспособ-
лена к жизни, бесхарактерна и безвольна, легко становилась жерт-
вой привычки — одна из тех жертв, на чьих костях строится
цивилизация. Но как могла она пасть так низко? Как мог он так
обмануться в ней? Он вспомнил ее порыв в тот памятный вечер
и на этот раз осудил его гораздо резче. Теперь он был совершен-
но убежден, что он поступил правильно.
Темнело, мысли его блуждали, и вдруг ему показалось,
что она прикоснулась к его руке. Потрясение, вызвавшее сна-
чала тошноту, теперь вызвало дрожь. Он быстро надел паль-
то и шляпу и вышел. Холодный ветер обдал его на пороге,
забирался в рукава пальто. Дойдя до бара у Чепелизод-Бридж,
он вошел и заказал горячий пунш.
Хозяин угодливо прислуживал ему, но не решался всту-
пить в разговор. В баре сидело человек пять-шесть рабочих,
споривших о стоимости какого-то поместья в графстве Кил-
дер. Они прихлебывали из огромных кружек, курили, то и
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
121
дело сплевывали на пол и своими тяжелыми сапогами вти-
рали плевки в опилки. Мистер Даффи смотрел на них, ниче-
го не видя и не слыша. Скоро они ушли, а он спросил второй
стакан пунша. Он долго сидел за ним. В баре было очень тихо.
Хозяин прислонился к стойке и, зевая, читал «Геральд». Иног-
да слышался шум трамвая на безлюдной дороге.
Так он сидел, вспоминая дни, проведенные с ней, и ее, та-
кую разную, теперь он твердо знал, что ее больше нет, что
она перестала существовать, превратилась в воспоминание.
Ему стало не по себе. Он спрашивал себя, мог ли поступить
иначе? Он не мог бы притворяться дольше; не мог бы жить с
нею открыто. Он поступил так, как ему казалось лучше. В
чем же его вина? Теперь, когда она умерла, он понял, как оди-
ноко ей, верно, было долгими вечерами в той комнате. Его
жизнь тоже будет одинока до тех пор, пока и он не умрет, не
перестанет существовать, не превратится в воспоминание —
если только кто-нибудь о нем вспомнит.
Был уже десятый час, когда он вышел из бара. Ночь была
холодная и мрачная. Он вошел в Феникс-парк через ближай-
шие ворота и стал ходить под облетевшими деревьями. Он
бродил по угрюмым аллеям, где они бродили четыре года тому
назад. Она, казалось, идет рядом с ним в темноте. Временами
ему слышался ее голос, чудилось прикосновение ее руки. Он
замер, прислушиваясь. Зачем он отнял у нее жизнь? Зачем
он приговорил ее к смерти? Его стройный, правильный мир
рушился.
Дойдя до вершины Мэгэзин-Хилл, он остановился и стал
смотреть на реку, текущую к Дублину, огни которого свети-
лись тепло и гостеприимно в холоде ночи. Он посмотрел вниз
и у подножья холма, в тени ограды парка, увидел лежащие
темные фигуры. Эта греховная и потаенная любовь наполни-
ла его отчаянием. Он ненавидел нравственные устои, он чув-
ствовал себя изгнанным с праздника жизни. Одно существо
полюбило его; а он отказал ей в жизни и счастье; он пригово-
рил ее к позору, к постыдной смерти. Он знал, что простертые
внизу у ограды существа наблюдают за ним и хотят, чтобы
122
Джеймс Джойс
он ушел. Он никому не нужен: он изгнан с праздника жизни.
Он перевел взгляд на серую поблескивающую реку, которая
текла, извиваясь, к Дублину. За рекой он увидел товарный
поезд, выползавший со станции Кингз-Бридж, словно чер-
вяк с огненной головой, ползущий сквозь тьму упорно и мед-
ленно. Поезд медленно скрылся из виду, но еще долго стук
колес повторял ее имя.
Он свернул на дорогу, по которой пришел; мерный шум
поезда все еще раздавался в ушах. Он начал сомневаться в
реальности того, о чем говорила ему память. Он остановился
под деревом и стоял до тех пор, пока мерный шум не замер.
Во мраке он уже не чувствовал ее, и голос ее больше не тре-
вожил. Он подождал несколько минут, прислушиваясь. Он
ничего не слышал, ночь была совершенно нема. Он прислу-
шался снова: ничего. Он был совсем один.
В день плюща
Старый Джек сгреб золу куском картона и старательно раз-
бросал ее поверх груды побелевших углей. Когда груду
углей прикрыл тонкий слой золы, лицо старика погрузилось
во тьму, но как только он начал раздувать огонь, сгорбленная
тень выросла позади на стене, и лицо вновь выступило из мра-
ка. Это было старческое лицо, очень худое, заросшее волосами.
Слезящиеся от огня голубые глаза мигали, и он без конца же-
вал слюнявым, беззубым ртом. Угли занялись, он прислонил
картон к стене, вздохнул и сказал:
— Так-то лучше, мистер О’Коннор.
Мистер О’Коннор, седеющий господин, лицо которого бе-
зобразило множество угрей и прыщей, только что скрутил
папироску, но, услышав обращение, задумчиво раскрутил ее.
Потом он снова начал свертывать папироску и после минут-
ного раздумья лизнул бумажку.
— Мистер Тирни не говорил, когда вернется? — спросил
он хриплым фальцетом.
— Нет, не говорил.
Мистер О’Коннор сунул папиросу в рот и начал шарить
по карманам. Он извлек пачку тоненьких карточек.
— Я вам дам спичку, — сказал старик.
— Не трудитесь, все в порядке, — сказал мистер О’Коннор.
Он достал одну карточку и прочел:
© Перевод. Н.Л. Даруэес, наследники, 2004.
124
Джеймс Джойс
«Муниципальные выборы.
Район Королевской биржи.
Мистер Ричард Дж. Тирни, П. С. Б., покорнейше просит
Вас предоставить ему Ваш голос и Ваше содействие на пред-
стоящих выборах в районе Королевской биржи».
Мистер О’Коннор был нанят агентом мистера Тирни для
обхода избирателей в одном из участков квартала, но погода
была ненастная, ботинки у него промокали, и потому он про-
сиживал большую часть дня у камина в штабе комитета на
Уиклоу-стрит вместе со старым Джеком, который сторожил
помещение. Они сидели здесь с тех пор, как начало смеркаться.
Было 6 октября, холодный сумрачный день.
Мистер О’Коннор оторвал полоску от карточки, зажег и
прикурил от нее. Пламя осветило темный и глянцевитый
листок плюща у него в петлице. Старик внимательно посмот-
рел на него, потом снова взял картон и принялся медленно
раздувать огонь, его собеседник курил.
— Да, да, — сказал он, продолжая разговор, — почем знать,
как нужно воспитывать детей. Кто бы мог подумать, что он пой-
дет по этой дорожке. Я его отдал в школу Христианских брать-
ев, делал для него что мог, а он вот пьянствует. Пробовал я его в
люди вывести.
Он медленно поставил картон на место.
— Состарился я теперь, а то бы я ему показал. Взял бы
палку да и лупил бы, покуда сил хватит — как прежде быва-
ло. Мать, знаете ли, она его избаловала — то да се...
— Вот это и губит детей, — сказал мистер О’Коннор.
— Оно самое, — сказал старик. — И хоть бы благодарны
вам были, а то — одни дерзости. Как увидит, что я выпил
рюмочку, знай начинает мной командовать. Чего ждать, ког-
да сыновья так обращаются с отцами.
— Сколько ему лет? — спросил мистер О’Коннор.
— Девятнадцать, — ответил старик.
— Почему вы не пристроите его к делу?
II ДЕНЬ ПЛЮЩА
125
— Как же, чего только я не придумывал для этого забул-
дыги с тех пор, как он кончил школу. «Я тебя кормить не ста-
ну, — говорю я. — Ищи себе место». А когда найдет место,
еще того хуже — все пропивает.
Мистер О’Коннор сочувственно покачал головой, старик
замолчал, глядя на огонь. Кто-то открыл дверь в комнату и
крикнул:
— Эй! Что тут у вас, масонское собрание, что ли?
— Кто там? — спросил старик.
— Что вы тут делаете в темноте? — спросил чей-то голос.
— Это вы, Хайнс? — спросил мистер О’Коннор.
— Да. Что вы тут делаете в темноте? — сказал мистер Хайнс,
вступая в полосу света.
Это был высокий, стройный молодой человек со светло-
каштановыми усиками. Капельки дождя дрожали на полях
его шляпы, воротник пальто был поднят.
— Ну, Мэт, — сказал он мистеру О’Коннору, — как дела?
Мистер О’Коннор покачал головой. Старик отошел от ка-
мина и, спотыкаясь в темноте, разыскал два подсвечника, су-
нул их один за другим в огонь, потом поставил на стол.
Оголенные стены комнаты выступили на свет, и огонь утра-
тил свой веселый блеск. На стене проступило обращение к
избирателям. Посредине стоял маленький стол, заваленный
бумагами. Мистер Хайнс прислонился к камину и спросил:
— Он вам еще не заплатил?
— Еще нет, — сказал мистер О’Коннор. — Будем надеять-
ся, что не подведет нас.
Мистер Хайнс засмеялся.
— О, этот заплатит. Бояться нечего, — сказал он.
— Надеюсь, поторопится, если он и вправду деловой чело-
век, — сказал мистер О’Коннор.
— А вы как думаете, Джек? — с усмешкой обратился мис-
тер Хайнс к старику.
Старик вернулся на свое место перед камином и сказал:
— Деньги-то у него есть. Он ведь не то что тот, другой
бездельник.
126
Джеймс Джойс
— Какой это другой? — спросил мистер Хайнс.
— Колген, — ответил старик презрительно.
— Вы так говорите потому, что Колген — рабочий? Чем
же это трактирщик лучше честного каменщика? Разве рабо-
чий не имеет права быть выбранным в муниципальный со-
вет, как всякий другой, — да у него даже больше прав, чем у
этих выскочек, которые рады шею гнуть перед любой шиш-
кой. Разве не правда, Мэт? — сказал мистер Хайнс, обраща-
ясь к мистеру О’Коннору.
— По-моему, вы правы, — сказал мистер О’Коннор.
— Простой рабочий — он без всяких хитростей. И в муници-
палитете он будет представлять рабочий класс. А этот, к кото-
рому вы нанялись, только и хочет, что заполучить себе теплое
местечко.
— Само собой, рабочий класс должен иметь своего пред-
ставителя, — сказал старик.
— Рабочему гроша ломаного не перепадет, — сказал мис-
тер Хайнс, — одни щелчки достаются. А труд-то — ведь это
главное. Рабочий не ищет теплых местечек своим сынкам, пле-
мянничкам да братцам. Рабочий не станет втаптывать в грязь
славное имя Дублина в угоду королю немцу.
— Как это? — спросил старик.
— Разве вы не знаете, что они хотят поднести приветствен-
ный адрес этому королю Эдуарду, если он приедет в буду-
щем году? С какой стати мы будем пресмыкаться перед
королем-иностранцем?
— Наш не станет голосовать за адрес, — сказал мистер
О’Коннор. — Он проходит по националистскому списку.
— Не станет? — сказал мистер Хайнс. — Поживем — уви-
дим. Знаю я его. Недаром он Проныра Тирни.
— Черт возьми, может, вы и правы, Джо, — сказал мистер
О’Коннор. — А все-таки хотел бы я получить свои денежки.
Все трое замолчали. Старик опять начал сгребать золу. Ми-
стер Хайнс снял шляпу, стряхнул ее и опустил воротник паль-
то; все увидели листок плюща у него в петлице.
U ДЕНЬ ПЛЮЩА
127
— Если б он был жив, — сказал он, показывая на листок, —
кто бы говорил о приветственных адресах.
— Верно, — сказал мистер О’Коннор.
— Что там! Было времечко, благослови его Бог, — ска-
зал старик.
В комнате опять стало тихо. В дверь протиснулся суетли-
вый человек — у него текло из носа и замерзли уши. Он быс-
тро подошел к камину, так энергично потирая руки, словно
хотел высечь искру.
— Денег нет, ребята, — сказал он.
— Садитесь сюда, мистер Хенчи, — сказал старик, предла-
гая ему свой стул.
— Не беспокойтесь, Джек, не беспокойтесь, — сказал мис-
тер Хенчи.
Он кивком поздоровался с мистером Хайнсом и сел на
стул, освобожденный для него стариком.
— Вы обошли Оджиер-стрит? — спросил он мистера О’Кон-
нора.
— Да, — сказал мистер О’Коннор, начиная шарить по кар-
манам в поисках записной книжки.
— Заходили к Граймсу?
— Заходил.
— Ну и что он?
— Ничего не обещает. Говорит: «Я никому не скажу, за
кого собираюсь голосовать». Но думаю, с ним все будет в по-
рядке.
— Почему это?
— Он спросил меня, кто поддерживает кандидатуру. Я на-
звал отца Бэрка. Думаю, все будет в порядке.
Мистер Хенчи начал опять шмыгать носом, с ужасающей
быстротой потирая руки перед огнем. Потом он сказал:
— Ради Бога, Джек, принесите угля. Там ведь еще есть.
Старик вышел из комнаты.
— Плохи дела, — сказал мистер Хенчи, качая головой. —
Я спрашивал этого паршивца, а он говорит: «Ну, мистер Хенчи,
когда я увижу, что работа идет как следует, я вас не забуду,
128
Джеймс Джойс
будьте уверены». Паршивец этакий! Впрочем, чего от него
ждать?
— Что я вам говорил, Мэт? — сказал мистер Хайнс. — Про-
ныра Тирни.
— Еще какой проныра! — сказал мистер Хенчи.
— Недаром у него такие свиные глазки. Черт бы его по-
брал! Неужели он не может вести себя по-людски и запла-
тить без этих разговоров: «Видите ли, мистер Хенчи, сначала
мне нужно переговорить с мистером Фэннингом... У меня и
так ушло много денег». Щенок паршивый! Забыл, должно
быть, то время, когда папаша его торговал старьем на Мэри-
лейн.
— А это верно? — спросил О’Коннор.
— Господи, еще бы, — сказал мистер Хенчи. — Неужели
вы никогда не слыхали? Туда, к этому аристократу, заходи-
ли по утрам в воскресенье, будто бы купить жилетку или брю-
ки. А пронырливый папаша Проныры Тирни всегда держал
где-нибудь в углу черную бутылочку. Понимаете, в чем дело?
Вот в этом самом. Там-то наш голубчик и появился на свет.
Старик принес немного угля и подбросил в огонь.
— Хорошенькое положеньице, нечего сказать, — заметил
мистер О’Коннор. — Если он не раскошелится, пусть и не
мечтает, что мы станем на него работать.
— Что же я-то могу поделать, — сказал мистер Хенчи. — У
меня самого, того и гляди, все пожитки опишут.
Мистер Хайнс засмеялся и, оттолкнувшись плечами от
камина, собрался уходить.
— Все уладится, когда приедет король Эдди, — сказал он. —
Ну, я ухожу, ребята. Увидимся еще. Прощайте.
Он медленно вышел из комнаты. Ни мистер Хенчи, ни
старик ничего не сказали, но, когда дверь за ним уже закры-
валась, мистер О’Коннор, угрюмо смотревший в огонь, вдруг
произнес:
— Прощай, Джо.
Мистер Хенчи подождал несколько минут, потом кивнул
в сторону двери.
В ДЕНЬ ПЛЮЩА 129
— Скажите мне, — спросил он, сидя по другую сторону
камина, — а что привело сюда нашего приятеля? Что ему по-
надобилось?
— Эх, бедняга Джо! — сказал мистер О’Коннор, бросая оку-
рок в огонь. — Сидит без гроша, как и мы с вами.
Мистер Хенчи сильно шмыгнул носом и с таким смаком
плюнул в камин, что почти загасил огонь, который протесту-
юще зашипел.
— Если вы хотите знать мое личное искреннее мнение, —
сказал он, — он человек из другого лагеря. Это шпион Колгена,
вот что я вам скажу. Мол, пойдите и разнюхайте, что у них дела-
ется. Вас они подозревать не будут. Так-то, раскусили?
— Ну, бедняга Джо порядочный малый.
— Отец его был человек честный и порядочный, — согла-
сился мистер Хенчи. — Бедный Лэрри Хайнс! Он многим помог
в свое время. А все-таки я опасаюсь, что наш общий приятель
не больно честен. Понимаю, что без гроша нелегко, а вот шпи-
онить — убей меня Бог, этого я не понимаю. Неужели и кап-
ли самолюбия в нем не осталось?
— Не очень-то он мне нравится, — сказал старик. — Пусть
работает на своих, а тут нечего вынюхивать.
— Не знаю, — сказал мистер О’Коннор с сомнением, доста-
вая курительную бумагу и табак. — По-моему, Джо Хайнс —
человек честный. Он и пером ловко орудует. Помните вы ту
штуку, что он написал?
— Люди с гор и все эти фении больно уж ловки, скажу я
вам, — заметил мистер Хенчи. — Хотите вы знать мое лич-
ное и искреннее мнение об этих шутах гороховых? Я ду-
маю, добрая половина их состоит на жалованье у Замка.
— Ну, кто его знает, — сказал старик.
— Я-то знаю, — сказал мистер Хенчи. — Они на побегуш-
ках у властей. Я не про Хайнса говорю... Нет, черт возьми, я
считаю, что он не таков... Но есть один джентльмен с кривым
глазом — понимаете, на какого патриота я намекаю?
Мистер О’Коннор кивнул.
130
Джеймс Джойс
— Близкий родственник майора Сэра! Стопроцентный пат-
риот! Этот вам продаст родину за четыре пенса да еще будет
на коленях Бога благодарить за то, что есть что продавать.
— Войдите! — сказал мистер Хенчи.
В дверях показался человек, похожий на бедного священ-
ника или бедного актера. Наглухо застегнутый черный сюр-
тук плотно обтягивал его короткое туловище, и трудно было
разобрать, какой на нем надет воротничок — духовного или
светского покроя, потому что воротник потертого сюртука, в
облезших пуговицах которого отражалось пламя свечи, был
высоко поднят. На нем была круглая шляпа из жесткого чер-
ного фетра. Его лицо, блестевшее от дождя, напоминало жел-
тый сыр со слезой, и только на скулах проступали два розовых
пятна. Он неожиданно раскрыл огромный рот, как будто хо-
тел выразить разочарование, но в широко распахнутых, очень
живых синих глазах одновременно отразились удовольствие
и удивление.
— А, отец Кион! — сказал мистер Хенчи, вскакивая со
стула. — Это вы? Входите же!
— Нет, нет, нет! — быстро заговорил отец Кион, сложив
губы трубочкой, и казалось, что он обращается к ребенку.
— Войдите же, присядьте!
— Нет, нет, нет, — сказал отец Кион тихим, ласковым, бар-
хатным голосом. — Не стану вам мешать! Я хотел только взгля-
нуть, нет ли тут мистера Фэннинга.
— Он рядом, в «Черном Орле», — сказал мистер Хенчи. —
Может, все-таки зайдете и присядете на минутку?
— Нет, нет, благодарю вас. У меня к нему небольшое
дельце, — сказал отец Кион. — Благодарю вас, не стоит.
Он попятился, и мистер Хенчи, взяв один из подсвечни-
ков, подошел к дверям, чтобы посветить ему на лестнице.
— Не беспокойтесь, пожалуйста!
— Что вы, на лестнице так темно.
— Что вы, что вы, я вижу... Благодарю.
— Теперь дойдете?
— Да, дойду... Благодарю вас.
В ДЕНЬ ПЛЮЩА
131
Мистер Хенчи вернулся с подсвечником и поставил его
па стол. Он снова уселся перед камином. Несколько секунд
нее молчали.
— Послушайте, Джон, — сказал мистер О’Коннор, раску-
ривая папиросу другой карточкой.
-Да?
— Что он, собственно, такое?
— Спросите что-нибудь полегче, — сказал мистер Хенчи. —
Их с Фэннингом водой не разольешь. Они часто бывают вместе
у Кэвенаха. Он действительно священник?
— Вроде бы... То, что называется «паршивая овца*. У нас
их, слава Господу, не так много, а все-таки есть... Несчастный
в общем-то человек.
— А на что он живет? — спросил мистер О’Коннор.
— Опять-таки загадка.
— Он в какой церкви? Что он делает?
— Он сам по себе, — сказал мистер Хенчи. — Прости меня,
Господи, — прибавил он, — ведь я его не узнал, думал, что это
человек из бара с дюжиной портера.
— А действительно, как насчет портера? — спросил мис-
тер О’Коннор.
— У меня тоже в горле пересохло, — сказал старик.
— Я три раза спрашивал этого мозгляка, пришлет он пор-
тер или нет, — сказал мистер Хенчи. — Сейчас я еще раз его
спросил, а он стоит себе в жилетке, облокотившись на стой-
ку, и шушукается с членом муниципалитета Каули.
— А что ж вы ему не напомнили? — сказал мистер О’Коннор.
— Так, не хотел подходить, пока он разговаривает с членом
муниципалитета Каули. Подождал, пока он меня заметит, и ска-
зал: «А как насчет того дельца, что я вам говорил?* — «Все бу-
дет в порядке, мистер Хенчи*, — сказал он. Да что там, этот
мальчик с пальчик и думать о нас забыл.
— Там что-то такое затевается, — задумчиво сказал О’Кон-
нор. — Вчера я видел, как все трое перешептывались на углу
Саффолк-стрит.
132
Джеймс Джойс
— Кажется, я знаю, какое дельце они затеяли, — сказал
мистер Хенчи. — Теперь, если хочешь стать лорд-мэром, за-
нимай у отцов города. Тогда они тебя сделают лорд-мэром.
Клянусь Богом! Я и сам подумываю, не сделаться ли мне от-
цом города. Как, по-вашему? Гожусь я?
Мистер О’Коннор засмеялся.
— Если все дело в том, чтобы быть в долгу...
— Буду выезжать из Замка, весь в горностае да в г... — ска-
зал мистер Хенчи, — и наш Джек на запятках, в напудренном
парике. Каково?
— А меня назначьте личным секретарем, Джон.
— Само собой. А отца Киона — личным духовником. Уст-
роимся по-семейному.
— Право, мистер Хенчи, — сказал старик, — уж вы не ста-
ли бы так жаться, как другие прочие. На днях я разговорился
с привратником, стариком Кигэном. «Как тебе нравится но-
вый хозяин, Пэт? — говорю я ему. — У вас, как видно, не очень-то
весело», — говорю. «Весело, — говорит он. — Обедаем впригляд-
ку». И знаете, что он мне еще сказал? Я ему не поверил.
— Что? — спросили мистер Хенчи и мистер О’Коннор.
— Он мне сказал: «Как тебе понравится лорд-мэр города
Дублина, который посылает в лавку за фунтом мяса. Вот тебе
и жизнь на широкую ногу!» — говорит он. «Да брось ты!» —
говорю я. «Фунт мяса для лорд-мэра!» — говорит он. «Да брось
ты! — говорю я. — И что за народ пошел нынче?»
В эту минуту кто-то постучал, и в дверь просунулась го-
лова мальчика.
— Что там? — спросил старик.
— Из «Черного Орла», — ответил мальчик, протискива-
ясь боком, и поставил на пол корзину, звякнув бутылками.
Старик помог рассыльному вынуть бутылки из корзины
на стол и пересчитать их. Затем мальчик подхватил корзину
и спросил:
— А бутылки, сэр?
— Какие бутылки? — сказал старик.
— Сначала нужно их выпить, — сказал мистер Хенчи.
Н ДЕНЬ ПЛЮЩА
133
— Мне велели спросить бутылки.
— Приходи завтра, — сказал старик.
— Слушай, мальчик! — сказал мистер Хенчи. — Сбегай к
О’Фэррелу и попроси одолжить нам штопор — так и скажи:
для мистера Хенчи. Скажи, что мы сейчас же вернем. Корзи-
ну оставь здесь.
Мальчик ушел, и мистер Хенчи начал радостно потирать
руки, приговаривая:
— Ну, ну, он не так уж плох. Слово-то свое держит.
— Стаканов нет, — сказал старик.
— Не беда, Джек, — сказал мистер Хенчи. — И до нас по-
рядочные люди пивали из бутылок.
— Все-таки лучше, чем ничего, — сказал мистер О’Коннор.
— Он-то человек неплохой, — сказал мистер Хенчи, — толь-
ко Фэннинг больно уж им помыкает.
Мальчик вернулся со штопором. Старик откупорил три бу-
тылки и отдал ему штопор, а мистер Хенчи сказал мальчику:
— Хочешь выпить, мальчик?
— Да, сэр, если можно, — сказал мальчик.
Старик неохотно откупорил еще одну бутылку и передал
ее мальчику.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Семнадцать, — сказал мальчик.
Старик промолчал, и мальчик взял бутылку, сказав: «Мое
почтение, мистер Хенчи», выпил портер, поставил бутылку об-
ратно на стол и обтер губы рукавом. Потом он взял штопор и
боком протиснулся в дверь, бормоча что-то на прощание.
— Вот с этого и начинают, — сказал старик.
— Лиха беда начало, — сказал мистер Хенчи.
Старик роздал те три бутылки, которые откупорил, и все
трое начали пить. Отпив глоток, они поставили свои бутыл-
ки поближе на камин и удовлетворенно вздохнули.
— Сегодня я здорово поработал, — сказал мистер Хенчи,
помолчав немного.
— Вот как, Джон?
134
Джеймс Джойс
— Да. Я ему завербовал парочку голосов на Даусон-стрит,
вместе с Крофтоном. Между нами говоря, Крофтон, конеч-
но, человек хороший, но для предвыборной кампании не го-
дится. Молчит как рыба. Стоит и глазеет, а я за него отдувайся.
Тут в комнату вошли двое. Один из них был так толст,
что синий шевиотовый костюм трещал по швам на его рас-
плывшейся фигуре. У него было большое бычье лицо, голу-
бые глаза навыкате и седеющие усы. У другого мужчины,
гораздо моложе и тоньше, было худое, чисто выбритое лицо.
На нем был сюртук с очень высоким отложным воротнич-
ком и котелок с широкими полями.
— Хэлло, а вот и Крофтон, — сказал мистер Хенчи тол-
стяку. — Легок на помине...
— Откуда выпивка? — спросил молодой человек. — Не-
ужели наш расщедрился?
— Ну конечно! Лайонс первым долгом почуял выпивку! —
сказал со смехом мистер О’Коннор.
— Так-то вы обходите избирателей? — сказал мистер Лай-
онс. — А мы-то с Крофтоном бегаем за голосами по холоду, под
дождем!
— Ах, чтоб вас! — сказал мистер Хенчи. — Да я в пять ми-
нут соберу больше голосов, чем вы вдвоем за неделю.
— Откупорь две бутылки портера, Джек, — сказал мистер
О’Коннор.
— Как же я откупорю, — сказал старик, — когда штопора нет?
— Стойте, стойте! — крикнул мистер Хенчи, вскакивая с
места. — Видали вы такой фокус?
Он взял две бутылки со стола и поставил на каминную
решетку. Потом снова сел перед камином и отпил глоток из
своей бутылки. Мистер Лайонс сел на край стола, сдвинул
шляпу на затылок и начал болтать ногами.
— Которая бутылка моя? — спросил он.
— Вот эта, старина, — сказал мистер Хенчи.
Мистер Крофтон, усевшись на ящик, не сводил глаз со
второй бутылки на решетке. Он молчал по двум причинам.
Первая причина, сама по себе достаточно веская, была та, что
U ДЕНЬ ПЛЮЩА
135
ему нечего было сказать; вторая причина была та, что он счи-
тал своих собеседников ниже себя. Раньше он собирал голоса
для Уилкинса, но когда консерваторы сняли своего кандида-
та и, выбирая меньшее из двух зол, отдали свои голоса кан-
дидату националистов, его пригласили работать для мистера
Тирни.
Через несколько минут послышалось робкое «пок» — из
бутылки мистера Лайонса вылетела пробка. Мистер Лайонс
соскочил со стола, подошел к камину, взял бутылку и вер-
нулся к столу.
— Я как раз говорил, Крофтон, — сказал мистер Хенчи, —
что мы с вами сегодня собрали порядочно голосов.
— Кого вы завербовали? — спросил мистер Лайонс.
— Ну, во-первых, я завербовал Паркса, во-вторых, я за-
вербовал Аткинсона, и я завербовал еще Уорда с Даусон-стрит.
Замечательный старик, настоящий джентльмен, старый кон-
серватор. «Да ведь ваш кандидат — националист», — говорит
он. «Он уважаемый человек, — говорю я. — Стоит за все, что
может быть полезно нашей стране. Налоги большие платит, —
говорю я. — У него дома, в центре города, три конторы, и в его
интересах, чтобы налоги понизились. Это видный и всеми
уважаемый гражданин, — говорю я, — попечитель совета бед-
ных, не принадлежит ни к какой партии — ни к хорошей, ни к
дурной, ни к посредственной». Вот как с ними надо разгова-
ривать.
— А как насчет адреса королю? — сказал мистер Лайонс,
выпив портер и причмокнув губами.
— Вот что я вам скажу, — начал мистер Хенчи, — и это
серьезно, нашей стране нужен капитал, как я уже говорил
старому Уорду. Приезд короля означает приток денег в нашу
страну. Гражданам Дублина это пойдет на пользу. Посмот-
рите на эти фабрики на набережных — они бездействуют.
Подумайте, сколько денег будет в стране, если пустить в ход
старую промышленность — заводы, верфи и фабрики. Капи-
тал — вот что нам нужно.
136
Джеймс Джойс
— Однако послушайте, Джон, — сказал мистер О’Коннор. —
С какой стати мы будем приветствовать короля Англии? Ведь
сам Парнелл...
— Парнелл умер, — сказал мистер Хенчи. — И вот вам моя
точка зрения. Теперь этот малый взошел на престол, после
того как старуха мать держала его не у дел до седых волос.
Он человек светский и вовсе не желает нам зла. Он хороший
парень, и очень порядочный, если хотите знать мое мнение,
и без всяких глупостей. Вот он и говорит себе: «Старуха ни-
когда не заглядывала к этим дикарям ирландцам. Черт возьми,
поеду сам, посмотрю, какие они!» И что же нам — оскорб-
лять его, когда он приедет навестить нас по-дружески? Ну?
Разве я не прав, Крофтон?
Мистер Крофтон кивнул.
— Вообще, — сказал мистер Лайонс, не соглашаясь, — жизнь
короля Эдуарда, знаете ли, не очень-то...
— Что прошло, то прошло, — сказал мистер Хенчи. — Лично
я в восторге от этого человека. Он самый обыкновенный за-
булдыга, вроде нас с вами. Он и выпить не дурак, и бабник, и
спортсмен хороший. Да что, в самом деле, неужели мы, ир-
ландцы, не можем отнестись к нему по-человечески?
— Все это так, — сказал мистер Лайонс. — Но вспомните
дело Парнелла.
— Ради Бога, — сказал мистер Хенчи, — а в чем сходство?
— Я хочу сказать, — продолжал мистер Лайонс, — что у
нас есть свои идеалы. Чего же ради мы будем приветствовать
такого человека? Разве после того, что он сделал, Парнелл
годился нам в вожди? С какой же стати мы будем привет-
ствовать Эдуарда Седьмого?
— Сегодня годовщина смерти Парнелла, — сказал мистер
О’Коннор. — Кто старое помянет... Теперь, когда он умер и
похоронен, все мы его чтим, даже консерваторы, — сказал он,
оборачиваясь к мистеру Крофтону.
Пок! Запоздалая пробка вылетела из бутылки мистера
Крофтона. Мистер Крофтон встал с ящика и подошел к ка-
мину. Возвращаясь со своей добычей, он сказал проникно-
венным голосом:
В ДЕНЬ ПЛЮЩА
137
— Наша партия уважает его за то, что он был джентльменом.
— Правильно, Крофтон, — горячо подхватил мистер Хен-
чи. — Он был единственный человек, который умел сдержи-
вать эту свору. «Молчать, собаки! Смирно, щенки!» Вот как
он с ними обращался. Входите, Джо! Входите! — воскликнул
он, завидя в дверях мистера Хайнса.
Мистер Хайнс медленно вошел.
— Откупорь еще бутылку, Джек, — сказал мистер Хенчи. —
Да, я и забыл, что нет штопора! Подай-ка мне одну сюда, я по-
ставлю ее к огню.
Старик подал ему еще одну бутылку, и мистер Хенчи по-
ставил ее на решетку.
— Садись, Джо, — сказал мистер О’Коннор, — мы здесь
говорили о вожде.
— Вот-вот, — сказал мистер Хенчи.
Мистер Хайнс молча присел на край стола рядом с мис-
тером Лайонсом.
— Есть по крайней мере один человек, кто не отступился
от него, — сказал мистер Хенчи. — Ей-богу, вы молодец, Джо!
Ей-ей, вы стояли за него до конца.
— Послушайте, Джо, — вдруг сказал мистер О’Коннор. —
Прочтите нам эти стихи... что вы написали... помните? Вы зна-
ете их наизусть?
— Давайте! — сказал мистер Хенчи. — Прочтите нам. Вы
слыхали их, Крофтон? Так послушайте. Великолепно.
— Ну, Джо, — сказал мистер О’Коннор. — Начинайте.
Казалось, что мистер Хайнс не сразу вспомнил стихи, о
которых шла речь, но, подумав минутку, он сказал:
— А, эти стихи... давно это было.
— Читайте! — сказал мистер О’Коннор.
— Ш-ш! — сказал мистер Хенчи. — Начинайте, Джо.
Мистер Хайнс все еще колебался. Потом, среди общего
молчания, он снял шляпу, положил ее на стол и встал. Он
как будто повторял стихи про себя. После довольно продол-
жительной паузы он объявил:
138
Джеймс Джойс
СМЕРТЬ ПАРНЕЛЛА
6 октября 1891 года
Он откашлялся раза два и начал читать:
Он умер. Мертвый он лежит,
некоронованный король.
Рыдай над ним, родной Эрин,
он пал, сраженный клеветой.
Его травила свора псов,
вскормленных от его щедрот.
Ликует трус и лицемер,
гремит победу жалкий сброд.
Ты слезы льешь, родной Эрин,
и в хижинах, и во дворцах;
свои надежды схоронил
ты, схоронив великий прах.
Он возвеличил бы тебя,
взрастил героев и певцов;
он взвил бы средь чужих знамен
зеленый стяг твоих отцов.
К свободе рвался он душой,
и миг желанный близок был,
когда великого вождя
удар предательский сразил.
Будь проклят, кто его убил,
и тот, кто, в верности клянясь,
отдал его на суд попам,
елейной шайке черных ряс.
И те, кто грязью забросал
его, лишь стон последний стих;
позор пожрет их имена
и память самое о них.
Ты бережно хранишь, Эрин,
героев славные сердца.
Он пал, как падает боец,
он был отважен до конца.
II ДЕНЬ ПЛЮЩА
139
Не беспокоит сон его
ни шум борьбы, ни славы зов;
он спит в могильной тишине,
лежит, сокрытый от врагов.
Победа — их, он — пал в бою;
но знай, Эрин, могучий дух,
как Феникс, вспрянет из огня,
когда Заря забрезжит вдруг.
Родной Эрин свободу пьет,
и в кубке Радости хмельном
лишь капля горечи одна —
что Парнелл спит могильным сном.
Мистер Хайнс снова присел на стол. Он кончил читать,
наступило молчание, потом раздались аплодисменты; хлопал
даже мистер Лайонс. Аплодисменты продолжались некото-
рое время. Когда они утихли, слушатели молча отхлебнули
из своих бутылок.
Пок! Пробка выскочила из бутылки мистера Хайнса, но
мистер Хайнс, без шляпы, раскрасневшийся, остался сидеть
на столе. Он словно ничего не слышал.
— Молодец, Джо! — сказал мистер О’Коннор и вынул из
кармана бумагу и кисет, чтобы скрыть свое волнение.
— Ну, как ваше мнение, Крофтон? — вскричал мистер Хен-
чи. — Ведь замечательно? А?
Мистер Крофтон сказал, что стихи замечательные.
Мать
Мистер Хулоен, помощник секретаря общества «Eire Abu»* *,
чуть ли не целый месяц бегал по всему Дублину; в ру-
ках у него был ворох грязных бумажонок, такие же бумажки
торчали у него из кармана: он устраивал цикл концертов. Одна
нога у него была короче другой, и за это приятели прозвали
его «Колченогий Хулоен». Он беспрестанно сновал взад и
вперед, часами простаивал на перекрестке, со всеми обсуж-
дал свои дела и что-то записывал, но кончилось тем, что все
устроила миссис Кирни.
Мисс ДевлИн стала госпожой Кирни всем назло. Она вос-
питывалась в хорошем монастыре, где ее обучали француз-
скому языку и музыке. Вялая по натуре и чопорная, она почти
ни с кем не подружилась в школе. Когда пришло время вы-
давать ее замуж, ее стали вывозить в общество, где многие
восхищались ее игрой и изысканными манерами. Она сиде-
ла, окруженная ледяной стеной своих совершенств, и дожи-
далась, что найдется наконец поклонник, который возьмет
их приступом и предложит ей блистательную жизнь. Но те
молодые люди, которых она встречала, ничем не выделялись,
и она не поощряла их; а свои романтические порывы умеря-
ла тем, что потихоньку объедалась восточными сладостями.
Тем не менее, когда она засиделась в девушках и подруги на-
© Перевод. Н.Л. Дарузес, наследники, 2004.
* «Зрелая Ирландия» (ирл.).
МАТЬ
141
чали чесать язычки на ее счет, она заткнула им рты, выйдя
замуж за мистера Кирни, у которого была небольшая сапожная
мастерская на набережной Ормонд. Он был намного старше ее.
Его речь, всегда серьезная, застревала в длинной каштановой
бороде. После первого года замужества миссис Кирни поняла,
что такой муж — гораздо надежнее какого-нибудь романти-
ческого юноши, но с романтическими идеями все-таки не
рассталась. Он был воздержан, бережлив и набожен, прича-
щался каждую первую пятницу месяца, иногда вместе с же-
ной, чаще — один. И все же она оставалась неизменно тверда
в вере и была ему хорошей женой. Где-нибудь в гостях, в ма-
лознакомом доме, стоило ей чуть-чуть шевельнуть бровями,
как он вставал и прощался, а когда его мучил кашель, она
укутывала ему ноги пуховым одеялом и готовила крепкий
пунш. Он, со своей стороны, был примерным отцом семей-
ства. Выплачивая еженедельно небольшую сумму, он обес-
печил обеим дочерям по сто фунтов приданого к тому времени,
когда каждой из них исполнится двадцать четыре года. Стар-
шую дочь, Кэтлин, он отдал в хороший монастырь, где ее обу-
чили французскому языку и музыке, а потом платил за нее в
Академию. Каждый год, в июле месяце, миссис Кирни нахо-
дила случай сказать какой-нибудь приятельнице: «Мой муж
отправляет нас в Скерриз недели на три».
А если это был не Скерриз, то Хоут или Грейстонз.
Когда Ирландское возрождение обрело силу, миссис Кирни
решила извлечь выгоду из имени своей дочери и пригласила
на дом учителя ирландского языка. Кэтлин с сестрой посы-
лали друзьям красочные открытки с видами Ирландии и в
ответ получали от них такие же красочные открытки. В те
воскресенья, когда мистер Кирни ходил со своей семьей к
мессе, на углу улицы после службы собиралась кучка наро-
да. Все это были друзья семейства Кирни, с которыми их свя-
зывал интерес к музыке или к Гэльскому возрождению: когда
обмен сплетнями заканчивался, все они пожимали друг дру-
гу руки, смеясь над тем, что сразу скрещивается столько рук,
и говорили друг другу «до свидания» по-гэльски. Скоро имя
142
Джеймс Джойс
мисс Кэтлин Кирни стали повторять все чаще и чаще. Говори-
ли, что она прекрасная музыкантша и очень милая девушка, а
сверх того — убежденная сторонница Гэльского возрождения.
Миссис Кирни была очень этим довольна. И потому она ни-
сколько не удивилась, когда в один прекрасный день к ней
явился мистер Хулоен и предложил ее дочери аккомпаниро-
вать на четырех больших концертах, которые Общество со-
биралось дать в концертном зале Энтьент. Она проводила его
в гостиную, предложила сесть и подала графин с вином и се-
ребряную корзиночку с печеньем. Она с увлечением входи-
ла во все детали этого предприятия, советовала и отговаривала;
наконец был составлен контракт, согласно которому Кэтлин
должна была получить восемь гиней за аккомпанирование
на четырех больших концертах.
Мистер Хулоен был новичком в таком тонком деле, как
составление афиши и чередование номеров программы, и по-
этому миссис Кирни помогала ему. Она обладала тактом. Ей
было известно, каких артистов нужно печатать крупным шриф-
том, а каких — мелким. Ей было известно, что первый тенор
не захочет выступать после комических куплетов мистера
Мида. Чтобы публика не соскучилась, она вставляла между
сомнительными номерами испытанных любимцев публики.
Мистер Хулоен заходил к ней каждый день посоветоваться
по какому-нибудь вопросу. Она неизменно принимала его
дружески и покровительственно — прямо как родного. Она
пододвигала к нему графин, говоря:
— Наливайте, мистер Хулоен!
А когда он брался за графин, она говорила:
— Ну же, наливайте полней!
Все шло как по маслу. Миссис Кирни купила прелестный
коралловый шармез у «Брауна Томаса» для вставки к пла-
тью Кэтлин. Он обошелся ей недешево, но бывают такие слу-
чаи, когда стоит потратить лишнее. Она взяла десяток билетов
по два шиллинга на последний концерт и разослала их тем
из своих друзей, на присутствие которых иначе нельзя было
МАТЬ
143
рассчитывать. Она помнила обо всем, и благодаря ей все, что
следовало сделать, было сделано.
Концерты должны были состояться в среду, четверг, пят-
ницу и субботу. Когда в среду вечером миссис Кирни яви-
лась с дочерью в концертный зал Энтьент, ей сразу что-то не
понравилось. Несколько молодых людей с ярко-голубыми
значками в петлицах праздно стояли в вестибюле; ни на ком
не было фрака. Она прошла с дочерью мимо них и, бросив
быстрый взгляд в открытые двери зала, поняла, почему рас-
порядители стоят без дела. Сначала она подумала, не ошиб-
лась ли во времени. Нет, было без двадцати минут восемь.
В артистической позади сцены ее представили секрета-
рю Общества, мистеру Фицпатрику. Она улыбнулась и по-
дала ему руку. Это был маленький человечек с бледным,
безразличным лицом. Она заметила, что мягкую коричневую
шляпу он носит набекрень и говорит с сильным английским
акцентом. Он держал в руке программу и, разговаривая с
миссис Кирни, изжевал ее уголок. Он, видно, легко перено-
сил удары судьбы. Каждые пять минут в комнату входил
мистер Хулоен и сообщал, как идет продажа билетов. Артис-
ты взволнованно переговаривались между собой и, поглядывая
время от времени в зеркало, свертывали и развертывали ноты.
Было уже около половины девятого, когда немногочислен-
ные зрители в зале начали выражать свое нетерпение. Вошел
мистер Фицпатрик, безразлично улыбнулся присутствующим
и сказал:
— Ну, что же, леди и джентльмены! Я полагаю, пора от-
крывать бал.
Миссис Кирни одарила его быстрым и презрительным
взглядом, затем сказала дочери ободряющим тоном:
— Ты готова, милочка?
Улучив минуту, она отозвала мистера Хулоена в сторону
и спросила его, что все это значит. Мистер Хулоен не знал,
что все это значит. Он сказал ей, что комитет сделал ошибку,
решив устроить четыре концерта, — четыре слишком много.
144
Джеймс Джойс
— А эти артисты! — сказала миссис Кирни. — Конечно, они
из кожи лезут вон, но, право же, все они никуда не годятся.
Мистер Хулоен согласился, что артисты никуда не годятся:
комитет, по его словам, решил махнуть рукой на первые три
концерта и приберечь все таланты к субботе. Миссис Кирни
промолчала, но по мере того, как посредственные исполни-
тели на сцене сменяли один другого, а публика в зале все ре-
дела и редела, она начала жалеть, что потратилась ради такого
концерта. Что-то во всем этом ей не нравилось, а безразлич-
ная улыбка мистера Фицпатрика ужасно ее раздражала. Од-
нако она молчала и ждала, чем все кончится. К десяти часам
программа истощилась, и все быстро разошлись по домам.
В четверг на концерте было больше народа, но миссис Кир-
ни сразу увидела, что в зале сидят одни контрамарочники.
Публика вела себя бесцеремонно, словно не на концерте, а
на генеральной репетиции. Мистер Фицпатрик, по-видимо-
му, был очень доволен, он вовсе не замечал того, что миссис
Кирни следит за его поведением и сердится. Он стоял у бо-
кового софита, по временам высовывая голову, и пересмеи-
вался с двумя приятелями, сидевшими с краю на галерке. К
концу вечера миссис Кирни узнала, что в пятницу концерт
не состоится и что комитет решил сделать невозможное, но
добиться полных сборов в субботу вечером. Услышав это,
миссис Кирни разыскала мистера Хулоена. Она перехватила
его по дороге, когда он, хромая и спеша, нес стакан лимонада
какой-то молодой особе, и спросила его, правда ли это. Да,
это была правда.
— Но ведь это, разумеется, не меняет контракта. Контракт
был заключен на четыре концерта.
Мистер Хулоен торопился; он посоветовал ей поговорить
с мистером Фицпатриком. Миссис Кирни начинала беспо-
коиться. Она вызвала мистера Фицпатрика из-за софита и
сказала ему, что дочь ее подписала контракт на четыре кон-
церта и что, само собой разумеется, она должна получить
предусмотренную контрактом сумму независимо от того, даст
Общество четыре концерта или меньше. Мистер Фицпатрик,
МАТЬ
145
который сразу не понял, в чем дело, как видно, затруднялся
разрешить этот вопрос и сказал, что поставит его перед ко-
митетом. От гнева кровь бросилась ей в лицо, и она едва сдер-
жалась, чтобы не съязвить: «А кто это «Комитет», скажите,
пожалуйста?»
Но она чувствовала, что это было бы недостойно воспи-
танной женщины, и промолчала.
В пятницу с раннего утра по улицам Дублина разослали
мальчишек с пачками афиш. Специальное объявление появи-
лось во всех вечерних газетах, напоминая меломанам о празд-
нике, который ожидал их завтра вечером. Миссис Кирни
несколько успокоилась, но все же сочла нужным поделиться
своими опасениями с мужем. Он внимательно выслушал ее
и сказал, что, пожалуй, будет лучше, если в субботу он пой-
дет вместе с ней. Она согласилась. Миссис Кирни уважала
мужа так же, как уважала Главный почтамт — как нечто боль-
шое, основательное и надежное; и хотя знала, что таланты его
немногочисленны, ценила в нем абстрактное достоинство муж-
чины. Она была рада, что он предложил себя в спутники. Она
снова обдумала свой план.
Наступил вечер большого концерта. Миссис Кирни вместе
с мужем и дочерью явилась в концертный зал Энтьент за три
четверти часа до начала. К несчастью, вечер был дождливый.
Миссис Кирни отдала накидку и ноты дочери на сохранение
мужу и обошла все здание, разыскивая мистера Хулоена или
мистера Фицпатрика. Она не могла найти ни того, ни другого.
Она спрашивала распорядителей, есть ли тут кто-нибудь из чле-
нов комитета, и наконец после больших трудов один из них ра-
зыскал маленькую женщину по имени мисс Бейрн, которой
миссис Кирни объяснила, что ей нужен кто-нибудь из секрета-
рей. Мисс Бейрн ожидала их с минуты на минуту и спросила,
не может ли она быть чем-нибудь полезна. Миссис Кирни ис-
пытующе посмотрела на старообразное лицо, в котором засты-
ло выражение восторга и доверчивости, и ответила:
— Нет, благодарю вас!
146
Джеймс Джойс
Маленькая женщина выразила надежду, что зал сегодня
будет полон. Она смотрела на дождь до тех пор, пока уны-
лый вид мокрой улицы не стер восторг и доверие с ее морщи-
нистого лица. Тогда она сказала с легким вздохом:
— Ну что ж! Видит Бог, мы сделали все, что могли!
Миссис Кирни пришлось вернуться в артистическую.
Артисты съезжались. Бас и второй тенор уже приехали. Бас,
мистер Дагген, был стройный молодой человек с торчащими
черными усиками. Он был сыном швейцара в какой-то из контор
города и еще в детстве оглашал огромный вестибюль конторы
своим зычным голосом. Из этого скромного положения он
выбился своими силами и в конце концов стал первокласс-
ным артистом. Он выступал и в опере. Как-то раз, когда за-
болел один из оперных артистов, он исполнял партию короля
в опере «Маритана» в Театре королевы. Он спел свою партию
с большим чувством и силой и был очень тепло принят галер-
кой; к несчастью, он испортил хорошее впечатление тем, что
по забывчивости высморкался раза два в лайковую перчатку.
Он был непритязателен и говорил мало. Он говорил «дык» (вме-
сто «так») до такой степени мягко, что это проходило незаме-
ченным, и, заботясь о своем голосе, никогда не пил ничего
крепче молока. Мистер Белл, второй тенор, был белокурый
человечек, ежегодно участвовавший в «Feis Ceoil»*. На чет-
вертом конкурсе ему была присуждена бронзовая медаль. Он
был болезненно истеричен и болезненно завидовал другим те-
норам, прикрывая свою истерическую зависть бурными
изъявлениями дружбы. Его слабостью было рассказывать всем,
какая пытка для него выступать в концертах. Поэтому, зави-
дев мистера Даггена, он подошел к нему и спросил:
— Вы тоже участвуете?
— Да, — сказал мистер Дагген.
Мистер Белл улыбнулся своему товарищу по несчастью
и, протянув руку, сказал:
— Сочувствую!
* Праздник (ирл.).
МАТЬ
147
Миссис Кирни прошла мимо этих двух молодых людей и
подошла к софиту, оглядывая зал. Места быстро заполнялись,
и в зале стоял приятный шум. Она вернулась в артистиче-
скую и переговорила по секрету с мужем. Говорили они, не-
видимому, о Кэтлин, потому что оба то и дело поглядывали
на нее, а она стояла и разговаривала с одной из своих при-
ятельниц, мисс Хили, контральто.
Никому не знакомая дама с бледным лицом вошла в комна-
ту. Женщины зорко оглядели линялое голубое платье, обтяги-
вавшее ее костлявую фигуру. Кто-то сказал, что это мадам Глинн,
сопрано.
— Удивительно, где они ее откопали, — сказала Кэтлин,
обратившись к мисс Хили. — Я никогда о ней не слышала.
Мисс Хили пришлось улыбнуться.
В эту минуту в комнату, прихрамывая, вошел мистер Ху-
лоен, и обе девушки спросили у него, кто эта незнакомая дама.
Мистер Хулоен сказал, что это мадам Глинн из Лондона. Со
своего наблюдательного поста в углу комнаты мадам Глинн,
которая так крепко держала свернутые ноты, точно боялась
с ними расстаться, удивленно оглядывала присутствующих.
Тень скрыла ее линялое платье, но как бы в отместку подчерк-
нула маленькую впадину над ключицей. Шум в зале стано-
вился слышней. Первый тенор и баритон приехали вместе. Оба
они были хорошо одеты, упитанные, благодушные и внесли с
собой какую-то атмосферу довольства. Миссис Кирни подве-
ла к ним свою дочь и любезно с ними заговорила. Ей хотелось
быть с ними на дружеской ноге, но, стараясь быть любезной,
она в то же время следила за хромым мистером Хулоеном, ко-
торый так и норовил скрыться из виду. Как только предста-
вился случай, она извинилась и вышла вслед за ним.
— Мистер Хулоен, нельзя ли вас на минутку, — сказала она.
Они отошли в самый дальний конец коридора. Миссис
Кирни спросила, когда же заплатят ее дочери. Мистер Хуло-
ен сказал, что это дело мистера Фицпатрика. Миссис Кирни
сказала, что она знать не знает мистера Фицпатрика. Ее дочь
148
Джеймс Джойс
подписала контракт на восемь гиней, и ей должны заплатить.
Мистер Хулоен сказал, что это не его дело.
— То есть как не ваше? — спросила миссис Кирни. — Ведь
вы сами принесли ей контракт? Во всяком случае, если это
не ваше дело, то оно мое, и я намерена о нем позаботиться.
— Вам лучше переговорить с мистером Фицпатриком, —
сказал мистер Хулоен рассеянно.
— Я знать не знаю вашего мистера Фицпатрика, — повто-
рила миссис Кирни. — У меня есть контракт, и я намерена
позаботиться о том, чтобы он был выполнен.
Она вернулась в артистическую, щеки ее слегка покрас-
нели. В комнате было оживленно. Двое мужчин в пальто за-
владели уголком у камина и фамильярно болтали с мисс Хили
и баритоном. Это были репортер от «Фримен» и мистер О’Мэд-
ден Бэрк. Репортер зашел сказать, что не может дожидаться
концерта: ему нужно писать заметку о лекции, которую чи-
тает в Замке американский пастор. Он сказал, чтобы заметку
о концерте занесли в редакцию, а он уж позаботится, чтобы
ее напечатали. Это был седовласый джентльмен с благозвуч-
ным голосом и осторожными манерами. Он держал в руке
потухшую сигару, и аромат сигарного дыма плавал вокруг него.
Он не собирался здесь задерживаться, потому что концерты
и исполнители давно ему наскучили, однако остался и сто-
ял, облокотившись на каминную доску. Перед ним стояла мисс
Хили, разговаривая и смеясь. Он был достаточно стар, чтобы
угадать единственную причину ее любезности, но достаточно
молод духом, чтобы не упустить момент. Ему были приятны
теплота, благоухание и цвет ее кожи. Он с удовольствием со-
знавал, что грудь, которая медленно поднимается и опускает-
ся перед его глазами, поднимается и опускается в эту минуту
ради него, что смех, благоухание и кокетливые взгляды — дань
ему. Когда оставаться дольше было нельзя, он с сожалением
простился с ней.
— О’Мэдден Бэрк напишет заметку, — объяснил он мис-
теру Хулоену, — а я ее напечатаю.
МАТЬ
149
— Благодарю вас, мистер Хендрик, — сказал Хулоен. — Я
знаю, вы ее напечатаете. Не хотите ли чего-нибудь выпить на
дорогу?
— Не откажусь, — сказал мистер Хендрик.
Они вдвоем прошли по извилистым коридорам, поднялись
по темной лестнице и вошли в укромную комнату, где один из
распорядителей уже откупоривал бутылки для нескольких
джентльменов. Один из них был мистер О’Мэдден Бэрк, ко-
торого привело сюда чутье. Это был вкрадчивый пожилой
джентльмен, он опирался задом на большой шелковый зон-
тик и раскачивался. Его звучная ирландская фамилия была
тоже зонтиком, в тени которого пышно расцветали его финан-
совые махинации. Он пользовался всеобщим уважением.
Пока мистер Хулоен беседовал с репортером, миссис Кирни
настолько оживленно беседовала с мужем, что он был при-
нужден попросить ее понизить голос. Разговор всех осталь-
ных в артистической сделался несколько напряженным.
Мистер Белл, первый номер программы, стоял наготове, держа
ноты в руках, но аккомпаниаторша не двигалась с места. По-
видимому, что-то было неладно. Мистер Кирни смотрел прямо
перед собой, поглаживая бороду, а миссис Кирни говорила
что-то на ухо Кэтлин, сдержанно и значительно. Из залы до-
носился шум нетерпения, хлопки и топанье. Первый тенор,
баритон и мисс Хили стояли все вместе, спокойно выжидая,
но мистер Белл очень волновался, боясь, как бы публика не
подумала, что опаздывают из-за него.
Мистер Хулоен и мистер О’Мэдден Бэрк вошли в комна-
ту. Мистер Хулоен сразу понял причину молчания. Он по-
дошел к миссис Кирни и серьезным тоном заговорил с ней.
Они говорили, а шум в зале становился все сильней. Мистер
Хулоен очень покраснел и взволновался. Он говорил быст-
ро, а миссис Кирни коротко вставляла время от времени:
— Она не выйдет. Сначала заплатите восемь гиней.
Мистер Хулоен в отчаянии указал на дверь, за которой
шумела и топала публика. Он обращался к мистеру Кирни и
Кэтлин. Но мистер Кирни все гладил свою бороду, а Кэтлин
150
Джеймс Джойс
глядела в землю, шевеля носком новой туфли: это была не ее
вина. Миссис Кирни повторила:
— Без денег она и шагу не ступит.
После быстрой словесной перепалки мистер Хулоен за-
ковылял к дверям. Когда напряженное молчание начало ста-
новиться тягостным, мисс Хили сказала баритону:
— Видели вы миссис Кэт Кэмпбел на этой неделе?
Баритон ее не видел, но ему передавали, что она прекрас-
но выглядит. Разговор оборвался. Первый тенор, склонив
голову, начал пересчитывать звенья золотой цепочки, про-
тянувшейся поперек его живота, пробуя голос и беря науда-
чу то одну, то другую ноту. Время от времени все смотрели
на миссис Кирни.
Шум в зале перешел в рев, когда мистер Фицпатрик во-
рвался в комнату; следом за ним вбежал, задыхаясь, мистер
Хулоен. Хлопки и топанье в зале перемежались свистом.
Мистер Фицпатрик держал в руке несколько кредитных би-
летов. Он отсчитал четыре из них в руку миссис Кирни и ска-
зал, что другую половину она получит в антракте.
Миссис Кирни сказала:
— Четырех шиллингов не хватает.
Но Кэтлин уже подобрала юбку и сказала: «Ну, мистер
Белл» первому номеру программы, который дрожал как оси-
новый лист. Певец и аккомпаниаторша вышли вместе. Шум
в зале замер. Наступила пауза в несколько секунд, затем по-
слышался рояль.
Первое отделение программы сошло благополучно, кроме
номера мадам Глинн. Бедняга спела «Килларни» беззвучным,
прерывающимся голосом, со всеми старомодными ужимками,
интонациями и произношением, которые, как ей казалось, при-
давали пению изысканность. Она выглядела так, будто ее взя-
ли напрокат из старой костюмерной, и публика на дешевых
местах потешалась над ее пронзительным завыванием. Одна-
ко первый тенор и контральто сумели завоевать симпатию пуб-
лики. Кэтлин сыграла попурри из ирландских песен и заслужила
аплодисменты. Первое отделение закончилось пламенными пат-
МАТЬ
151
риотическими стихами, которые продекламировала молодая осо-
ба, устроительница любительских спектаклей. Декламация была
встречена заслуженными аплодисментами, и, когда она закон-
чилась, объявили антракт, и мужчины вышли курить.
Все это время артистическая гудела, как улей. В одном
углу собрались мистер Хулоен, мистер Фицпатрик, мисс
Бейрн, два распорядителя, баритон, бас и мистер О’Мэдден
Бэрк. Мистер О’Мэдден Бэрк говорил, что такого возмути-
тельного поведения он не видел. После этого, говорил он,
музыкальная карьера мисс Кэтлин Кирни кончена в Дубли-
не. Спросили баритона, что он думает о поведении миссис
Кирни. Он уклонился от ответа. Он получил что следовало и
не желал ни с кем ссориться. Тем не менее он сказал, что миссис
Кирни могла бы больше считаться с исполнителями. Когда
начался антракт, устроители горячо спорили о том, как сле-
дует поступить, когда кончится антракт.
— Я согласен с мисс Бейрн, — сказал мистер О’Мэдден
Бэрк. — Не платите ей ничего.
В другом углу комнаты стояли миссис Кирни с мужем,
мистер Белл, мисс Хили и молодая особа, которая деклами-
ровала патриотические стихи. Миссис Кирни говорила, что
комитет поступил с ней возмутительно. Она не жалела ни
трудов, ни расходов, и вот как ей отплатили.
Они думали, что будут иметь дело с неопытной девуш-
кой, которой можно помыкать как хочешь. Она им покажет.
Они не посмели бы с ней так обращаться, будь она мужчи-
ной. Но она позаботится о том, чтобы дочь ее получила, что
ей следует по праву, — ее не проведешь. Если ей не заплатят
все до последнего фартинга, она поднимет шум на весь Дуб-
лин. Конечно, ей очень неловко перед артистами. Но что же
делать? Она обратилась ко второму тенору, который сказал,
что, по его мнению, с ней поступили несправедливо. Потом
она обратилась к мисс Хили. Той хотелось примкнуть к дру-
гой группе, но она не могла этого сделать, так как была боль-
шой приятельницей Кэтлин и ее часто приглашали в гости.
152
Джеймс Джойс
Как только кончилось первое отделение, мистер Фицпат-
рик и мистер Хулоен подошли к миссис Кирни и сказали, что
остальные четыре гинеи она получит в следующий вторник,
после заседания комитета, и что, если ее дочь не будет играть
во втором отделении, комитет будет считать контракт рас-
торгнутым и не заплатит ничего.
— Я никакого комитета не знаю, — сердито отвечала мис-
сис Кирни, — у моей дочери есть контракт. Она должна по-
лучить на руки четыре фунта восемь шиллингов, иначе ноги
ее не будет на этой сцене.
— Удивляюсь вам, миссис Кирни, — сказал мистер Хуло-
ен. — Никогда не думал, что вы с нами так поступите.
— А вы со мной как поступаете? — спросила миссис Кирни.
Лицо ее залилось краской гнева, и вид у нее был такой,
что она вот-вот бросится на кого-нибудь с кулаками.
— Я требую то, что мне следует, — сказала она.
— Вы могли бы помнить о приличиях, — сказал мистер Ху-
лоен.
— Вот как?.. Я спрашиваю, заплатят ли моей дочери, и не
могу добиться вежливого ответа.
Она вскинула голову и придала надменность своему го-
лосу:
— Вы должны говорить с секретарем. Это не мое дело. Я
решаю важные вопросы и... ну все такое прочее.
— А я считал вас воспитанной дамой, — сказал мистер Ху-
лоен и отошеЛ.
После этого поведение миссис Кирни было осуждено
бесповоротно: все одобрили решение комитета. Она сто-
яла в дверях, бледная от ярости, ссорясь с мужем и доче-
рью и жестикулируя. Она дожидалась второго отделения
в надежде, что устроители подойдут к ней. Но мисс Хили
любезно согласилась проаккомпанировать один или два
номера. Миссис Кирни пришлось посторониться, чтобы
пропустить на сцену баритона и аккомпаниаторшу. С ми-
нуту она стояла неподвижно, как разгневанный каменный
МАТЬ
153
идол, но когда первые ноты романса донеслись до нее, она
схватила накидку своей дочери и сказала мужу:
— Ступай за кебом!
Он сейчас же пошел. Миссис Кирни закутала дочь в на-
кидку и вышла вслед за ним. В дверях она остановилась и
гневно сверкнула глазами на мистера Хулоена.
— Я еще с вами не разделалась, — сказала она.
— Зато я с вами разделался, — сказал мистер Хулоен.
Кэтлин послушно шла за матерью.
Мистер Хулоен начал шагать взад и вперед по комнате,
чтобы остыть: он весь пылал.
— Вот так воспитанная дама! — восклицал он. — Нечего
сказать!
— Вы сделали именно то, что следовало, Хулоен, — ска-
зал мистер О’Мэдден Бэрк, в знак одобрения опираясь всем
телом на зонтик.
Милость Божия
Два джентльмена, оказавшиеся в то время в уборной, хо-
тели помочь ему встать: он был совершенно беспомощен.
Он лежал ничком у подножия лестницы, с которой упал. Им
удалось повернуть его лицом вверх. Шляпа откатилась на не-
сколько шагов в сторону, а костюм был запачкан, потому что
он лежал на грязном и мокром полу. Глаза у него были за-
крыты, и он дышал громко и хрипло. Тонкая струйка крови
текла из уголка рта.
Два джентльмена и официант подняли его, перенесли по
лестнице наверх и положили на пол в баре. Через минуту
вокруг него образовалось кольцо любопытных. Бармен спра-
шивал всех, кто это такой и кто с ним был. Никто не знал, кто
это такой, только один из официантов сказал, что он подавал
джентльмену рюмку рома.
— Он был один? — спросил бармен.
— Нет, сэр. С ним было два джентльмена.
— А где они?
Никто не знал; чей-то голос произнес:
— Отойдите, ему дышать нечем. Он потерял сознание.
Кольцо любопытных раздвинулось, но вскоре снова друж-
но сомкнулось. Пятно крови темнело возле головы незнакомца
на выложенном плитками полу. Бармен, встревоженный мерт-
венностью его лица, послал за полисменом.
© Перевод. И.К. Романович, наследники, 2004.
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
155
Незнакомцу расстегнули воротник и развязали галстук.
Он на мгновение открыл глаза, вздохнул и снова закрыл их.
Один из двух джентльменов, поднявших его с пола, держал в
руке помятый цилиндр. Бармен настойчиво спрашивал, не
знает ли кто-нибудь, что это за человек и куда подевались
его друзья. Дверь бара открылась, и вошел огромный констебль.
Толпа, следовавшая за ним по переулку, собралась возле две-
рей; все протискивались вперед, стараясь заглянуть внутрь
через стекла.
Бармен сейчас же начал рассказывать все, что знал. Кон-
стебль, молодой человек с грубым неподвижным лицом, слу-
шал. Он медленно поворачивал голову из стороны в сторону,
переводя взгляд с бармена на человека, лежавшего на полу,
точно боясь оказаться жертвой обмана. Потом он снял пер-
чатку, вынул из кармана записную книжку, послюнявил кон-
чик карандаша и приготовился составлять протокол. Он
спросил подозрительно, с провинциальным акцентом:
— Что это за человек? Как его фамилия и адрес?
Какой-то молодой человек в спортивном костюме пробрал-
ся сквозь кольцо зевак. Он быстро опустился на колени подле
пострадавшего и потребовал воды. Констебль тоже опустился
на колени, чтобы помочь. Молодой человек смыл кровь с губ
пострадавшего и попросил, чтобы ему принесли бренди. Кон-
стебль властным голосом повторял его требование до тех пор,
пока не прибежал официант со стаканом. Пострадавшему вли-
ли в рот несколько капель бренди. Через несколько секунд он
открыл глаза и посмотрел по сторонам. Он посмотрел на обсту-
пивших его зевак и, сообразив, где он, начал с трудом подни-
маться.
— Ну как, теперь лучше? — спросил молодой человек в
спортивном костюме.
— Да ничего, — сказал пострадавший, стараясь встать.
Ему помогли. Бармен сказал что-то о больнице, и все ста-
ли давать советы. На голову пострадавшего надели помятый
цилиндр. Констебль спросил:
— Где вы живете?
156
Джеймс Джойс
Человек ничего не ответил, только покрутил кончики усов.
Он не придавал значения этому происшествию. Это пустя-
ки, сказал он, всего лишь маленькая неприятность. Он гово-
рил очень невнятно.
— Где вы живете? — повторил констебль.
Человек попросил, чтобы ему вызвали кеб. Пока решали,
кто пойдет за ним, из дальнего конца бара вышел высокий
подвижный светловолосый джентльмен в длинном желтом
пальто с поясом. Увидев, что происходит, он воскликнул:
— Здорово, Том! Что это с тобой?
— А, ничего, — сказал пострадавший.
Вновь пришедший оглядел жалкую фигуру, стоявшую пе-
ред ним, и обратился к констеблю:
— Можете не беспокоиться, констебль. Я отвезу его домой.
Констебль прикоснулся к шлему и ответил:
— Слушаюсь, мистер Пауэр!
— Ну, Том, — сказал мистер Пауэр, беря своего приятеля
под руку. — Кости все целы? Ну как? Двигаться можешь?
Молодой человек в спортивном костюме взял пострадав-
шего под другую руку, и толпа расступилась.
— Как это тебя угораздило? — спросил мистер Пауэр.
— Джентльмен упал с лестницы, — сказал молодой человек.
— Я о'ень 'лаго'арен 'а', сэр, — сказал пострадавший.
— Что вы, что вы.
— А не 'ыпить ли на’?..
— Только не сейчас.
Все трое вышли из бара, и толпа постепенно рассеялась.
Бармен повел констебля к лестнице осмотреть место проис-
шествия. Оба сошлись на том, что джентльмен, видимо, осту-
пился. Посетители вернулись к стойке, и один из официантов
принялся смывать с пола следы крови.
Выйдя на Грэфтон-стрит, мистер Пауэр подозвал кеб.
Пострадавший снова сказал, стараясь произносить слова
как можно чище:
— О’ень ’лаго'арен 'а', сэр. На'еюсь, 'стрети'ся еще как-
ни'удь. 'оя фа 'илия Кернан.
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
157
Падение и усиливающаяся боль наполовину отрезвили его.
— Все в порядке, — сказал молодой человек.
Они обменялись рукопожатием. Мистеру Кернану помог-
ли влезть в кеб, и он, пока мистер Пауэр давал указания извоз-
чику, поблагодарил молодого человека и выразил сожаление,
что они не могут выпить по рюмочке.
— В другой раз, — сказал молодой человек.
Кеб поехал по направлению к Уэстморленд-стрит. Когда
он проезжал мимо Балласт-офис, часы показывали полови-
ну десятого. Резкий восточный ветер с устья реки хлестал в
лицо. Мистер Кернан весь съежился от холода. Мистер Пау-
эр попросил своего друга рассказать, как все это произошло.
— Не 'огу, — ответил тот, — у 'еня я'ык по'реж'ен.
— Покажи.
Мистер Пауэр наклонился и заглянул в рот мистера Кер-
нана, но ничего не смог разглядеть. Он зажег спичку и, при-
крывая ее другой рукой, снова заглянул в послушно раскрытый
мистером Кернаном рот. Покачивание кеба то приближало,
то удаляло спичку от раскрытого рта. Нижние зубы и десны
были покрыты запекшейся кровью; кончик языка был, по-
видимому, откушен. Спичку задуло.
— Ужасно, — сказал мистер Пауэр.
— А, ничего, — сказал мистер Кернан, закрывая рот и под-
нимая воротник своего грязного пальто.
Мистер Кернан был коммивояжером старой школы и счи-
тал свою профессию достойной всяческого уважения. В го-
роде его никогда не видели без сколько-нибудь приличного
цилиндра и без гетр. Эти два предмета, говорил он, открыва-
ют перед человеком все двери. У него был свой Наполеон,
великий Белчерн, которого он нередко вспоминал и считал
примером для подражания. Современные методы ведения дел
позволяли ему иметь лишь небольшую контору на Крау-стрит,
где на шторах были написаны название его фирмы и адрес —
Лондон, Ист-Энд. На камине в этой небольшой конторе вы-
строился целый отряд свинцовых цыбиков, а на столе перед
окном стояло пять или шесть чашек, обычно до половины на-
158
Джеймс Джойс
полненных черной жидкостью. Из этих чашек мистер Кер-
нан дегустировал чай. Он отпивал глоток, медленно прово-
дил языком по нёбу и, распробовав чай, сплевывал в камин.
Потом, подумав, произносил свое суждение.
Мистер Пауэр, который был много моложе его, служил в
Дублинском полицейском управлении. Кривая его восхожде-
ния по общественной лестнице пересекала кривую упадка его
друга, но упадок мистера Кернана был не так заметен благода-
ря тому, что в глазах многих друзей, знавших его на вершине
успеха, он оставался по-прежнему человеком выдающимся. К
числу таких друзей принадлежал и мистер Пауэр. Он держал
свои долги в тайне, и знакомые любили посудачить на этот
счет, но, в общем, он был симпатичный молодой человек.
Кеб остановился перед небольшим домом на Глэзневин-
роуд, и мистера Кернана ввели в дом. Жена пошла уклады-
вать его в постель, а мистер Пауэр остался внизу, на кухне, и
стал расспрашивать детей, в какой школе они учатся и что
проходят. Дети, две девочки и мальчик, пользуясь полной без-
наказанностью, затеяли с ним какую-то глупую возню. Его
удивили их манеры и их произношение, и его лицо приняло
озабоченное выражение. Вскоре в кухню торопливо вошла
миссис Кернан, восклицая:
— Хорош, нечего сказать! Уж он доведет себя когда-ни-
будь бог знает до чего, помяните мое слово. Он пьет с самой
пятницы.
Мистер Пауэр счел своим долгом объяснить ей, что он тут
ни при чем, что он попал на место происшествия совершенно
случайно. Миссис Кернан, вспомнив услуги, которые мис-
тер Пауэр не раз оказывал ей во время семейных неурядиц,
равно как и многие небольшие, но своевременные займы, ска-
зала:
— Ах, что вы, мистер Пауэр, уж мне бы этого могли не го-
ворить. Я знаю, вы ему настоящий друг, не то что иные про-
чие. Они только на то и годятся, чтобы не пускать его домой,
к жене и детям, пока он при деньгах. Друзья, нечего сказать!
А с кем он был нынче вечером, хотела бы я знать?
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
159
Мистер Пауэр покачал головой, но ничего не сказал.
— Мне так жаль, — продолжала она, — что мне нечем вас
угостить. Но если вы подождете минутку, я пошлю за чем-
нибудь к Фогарти, на угол.
Мистер Пауэр встал.
— Мы ждали, что он вернется домой с деньгами. Похоже,
он забыл и думать, что у него семья.
— Ничего, миссис Кернан, — сказал мистер Пауэр, — те-
перь он у нас начнет новую жизнь. Я поговорю с Мартином.
Он самый подходящий для этого человек. Мы зайдем сюда
как-нибудь на днях и все обсудим.
Она проводила его до двери. Кебмен расхаживал взад и
вперед по тротуару, притоптывая ногами и размахивая рука-
ми, чтобы согреться.
— Спасибо, что вы привезли его домой, — сказала она.
— Что вы, что вы, — сказал мистер Пауэр.
Он сел в экипаж. Когда экипаж тронулся, он весело по-
махал ей шляпой.
— Мы сделаем из него человека, — сказал он. — Спокой-
ной ночи, миссис Кернан.
Удивленный взгляд миссис Кернан следовал за кебом, пока
он не скрылся из виду. Тогда она отвела глаза, вошла в дом и
вывернула карманы своего супруга.
Миссис Кернан была живая, практичная женщина сред-
них лет. Недавно она отпраздновала свою серебряную свадь-
бу и подтвердила привязанность к супругу, провальсировав
с ним несколько туров под аккомпанемент мистера Пауэра.
Когда мистер Кернан за ней ухаживал, он казался ей не ли-
шенным галантности; и до сих пор, услышав о какой-нибудь
свадьбе, она спешила к дверям церкви и при виде новобрач-
ных живо вспоминала, как она вышла из церкви Звезда моря
в Сэндимаунте с жизнерадостным упитанным мужчиной в
элегантном сюртуке и сиреневых брюках, который одной рукой
поддерживал ее, а в другой небрежно нес новенький цилиндр.
Через три недели супружеская жизнь показалась ей утоми-
тельной, а позже, когда эта жизнь начала казаться ей нестерпи-
160
Джеймс Джойс
мой, она стала матерью. Обязанности матери не представля-
ли для нее непреодолимых трудностей, и в течение двадцати
пяти лет она умело вела хозяйство своего мужа. Двое стар-
ших сыновей уже встали на ноги. Один работал в мануфак-
турном магазине в Глазго, а другой служил в чайной фирме в
Белфасте. Они были хорошие сыновья, исправно писали пись-
ма и иногда посылали домой деньги. Остальные дети еще
учились в школе.
На следующий день мистер Кернан послал письмо в кон-
тору и остался в постели. Жена сварила ему мясной бульон и
хорошенько отругала. Она принимала его частую невоздер-
жанность как нечто само собой разумеющееся, заботливо ле-
чила его, когда он был болен, и всегда старалась заставить
его съесть завтрак перед уходом на службу. Бывают мужья и
хуже. Он ни разу не бил ее с тех пор, как выросли мальчики,
и она знала, что он готов выполнить любое, даже пустячное
ее поручение, если для этого надо пройти даже до самого конца
Томас-стрит и обратно.
Через день вечером друзья пришли навестить его. Она про-
водила их в спальню, воздух там был спертый, и поставила
им стулья перед камином. Язык мистера Кернана еще поба-
ливал, и от этого он пребывал в несколько раздраженном со-
стоянии, сейчас же он был кроток, как ангел. Мистер Кернан
сидел в постели, обложенный подушками, и легкий румянец
придавал его пухлым щекам сходство с тлеющими головня-
ми. Он извинился за беспорядок в комнате, но в то же время
посмотрел на своих гостей слегка горделиво, с гордостью ве-
терана.
Он и не подозревал, что является жертвой заговора, о ко-
тором его друзья, мистер Каннингем, мистер Мак-Кой и мис-
тер Пауэр, сообщили миссис Кернан в зале. Идея принадлежала
мистеру Пауэру, но осуществление было поручено мистеру
Каннингему. Мистер Кернан происходил из протестантской
семьи, и, хотя незадолго до женитьбы перешел в католиче-
ство, порога церкви он не переступал добрых двадцать лет. К
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
161
тому же в кругу близких друзей он позволял себе насмешки
над католической верой.
Мистер Каннингем как нельзя лучше подходил для тако-
го дела. Он был давним сослуживцем мистера Пауэра. В се-
ме иной жизни он был не слишком счастлив. Все очень жалели
его: было известно, что он женат на женщине с дурной репу-
тацией запойной пьяницы. Он шесть раз заново обставлял
для нее дом, и каждый раз она закладывала обстановку на
его имя.
Все уважали беднягу Мартина Каннингема. Он был весьма
порядочный человек, влиятельный и умный. Его понимание
людей, острое от природы и отточенное, как бритва, постоян-
ным соприкосновением с судебными делами, умерялось крат-
кими погружениями в воды умозрительной философии. Он был
человек образованный. Друзья склонялись перед его суждени-
ями и находили, что лицом он похож на Шекспира.
Когда ей сообщили о заговоре, миссис Кернан сказала:
— Предоставляю все это вам, мистер Каннингем.
После четверти века супружеской жизни у нее осталось
очень мало иллюзий. Религия давно стала для нее привыч-
кой, и она была уверена, что человек в возрасте ее мужа не
может заметно измениться и останется таким теперь уже до
самой смерти. Конечно, соблазнительно было усмотреть перст
Божий в постигшем его несчастье, и, не бойся она показаться
кровожадной, она не преминула бы сказать его друзьям, что
язык мистера Кернана ничуть не пострадает, если станет не-
много короче. Впрочем, мистер Каннингем человек дельный;
а религия есть религия. Если этот план и не принесет пользы,
то вреда он, во всяком случае, не нанесет. Ее вера не была
чрезмерной. Она твердо верила в сердце Христово как в са-
мую надежную из всех католических святынь и одобритель-
но относилась к таинствам. Ее мир был ограничен кухней,
но, случись что-нибудь, она поверила бы в ведьм, как в свя-
того духа.
Гости начали говорить о происшествии. Мистер Каннин-
гем сказал, что помнит похожий случай. Один семидесяти-
162
Джеймс Джойс
летний старик откусил кончик языка во время эпилептиче-
ского припадка, и язык зажил так хорошо, что даже следов
не осталось.
— Ну, мне не семьдесят, — сказал больной.
— Боже сохрани, — сказал мистер Каннингем.
— А теперь он у вас не болит? — спросил мистер Мак-Кой.
Мистер Мак-Кой был в свое время довольно известным
тенором. Его жена, некогда сопрано, теперь за скромное воз-
награждение обучала детей музыке. Линия его жизни не была
кратчайшим расстоянием между двумя точками, и бывали пе-
риоды, когда ему приходилось всячески изворачиваться, чтобы
как-нибудь свести концы с концами. Он служил в управле-
нии Мидлендской железной дороги, был сборщиком объяв-
лений для «Айриш тайме» и «Фримен», комиссионером одной
угольной фирмы, частным сыщиком, служил в конторе по-
мощника шерифа, а недавно поступил на место секретаря к
коронеру города Дублина. По своей новой должности он от-
носился к случаю с мистером Кернаном с профессиональным
интересом.
— Болит? Не очень, — ответил мистер Кернан. — Но ощу-
щение отвратительное. Точно сейчас вырвет.
— Это все от спиртного, — твердо сказал мистер Каннингем.
— Нет, — сказал мистер Кернан. — Должно быть, меня про-
дуло на извозчике. Что-то все время подступает к горлу, мок-
рота или...
— Плевра, — сказал мистер Мак-Кой.
— Она словно поднимается в горло откуда-то снизу: пря-
мо тошнит.
— Да, да, — сказал мистер Мак-Кой, — это бронхи.
Он с вызывающим видом посмотрел одновременно на ми-
стера Каннингема и мистера Пауэра. Мистер Каннингем по-
спешно кивнул, а мистер Пауэр сказал:
— А, что там, все хорошо, что хорошо кончается.
— Я очень обязан тебе, старина, — сказал больной.
Мистер Пауэр замахал руками.
— Те двое, которые были со мной...
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
163
— А кто с вами был? — спросил мистер Каннингем.
— Один субъект. Забыл, как его зовут. Черт, как же его
зовут? Такой маленький, рыжеватый...
— А еще кто?
— Харфорд.
— Гм, — сказал мистер Каннингем.
Все примолкли. Было известно, что он черпает сведения
из секретных источников. В данном случае междометие име-
ло нравоучительный смысл. Мистер Харфорд иногда возглав-
лял небольшой отряд, который по воскресеньям сразу же после
мессы отправлялся за город в какую-нибудь пивнушку по-
дальше, где вся компания выдавала себя за путешественни-
ков. Но спутники мистера Харфорда никак не могли простить
ему его происхождения. Он начал свокгкарьеру с темных де-
лишек: ссужал рабочим небольшие суммы под проценты.
Впоследствии он вошел в долю с коротеньким толстеньким
человечком, неким мистером Голдбергом из Ссудного банка
па Лиффи. И хотя с евреями его связывал лишь их старин-
ный промысел, друзья-католики, которым приходилось ту-
говато, когда он сам или его доверенные лица подступали с
закладными, втайне торжествовали, что у него родился сын-
идиот, и видели в этом справедливую Божью кару, настиг-
шую гнусного ростовщика. Правда, в другие минуты они
вспоминали его хорошие черты.
— Куда он только делся, — сказал мистер Кернан.
Он хотел, чтобы подробности этого происшествия остались
неизвестными. Пусть уж лучше друзья думают, что произошла
какая-то ошибка, что они с мистером Харфордом случайно раз-
минулись. Его друзья, отлично знавшие, как мистер Харфорд
ведет себя на попойках, молчали. Мистер Пауэр снова сказал:
— Все хорошо, что хорошо кончается.
Мистер Кернан сейчас же переменил разговор.
— А славный он парень, этот студент-медик, — сказал он. —
Не будь его...
— Да, не будь его, — сказал мистер Пауэр, — пришлось бы
посидеть неделю за решеткой, без права заменить наказание
штрафом.
164
Джеймс Джойс
— Да, да, — сказал мистер Кернан, стараясь припомнить. —
Теперь припоминаю, там был полицейский. Славный паренек,
кажется. Не понимаю, как все это произошло.
— Произошло то, что вы наклюкались, Том, — сказал ми-
стер Каннингем внушительно.
— Что правда, то правда, — в тон ему ответил мистер
Кернан.
— Кажется, это вы спровадили констебля, Джек, — сказал
мистер Мак-Кой.
Мистер Пауэр был не в восторге, что его назвали по имени.
Он не отличался чопорностью, но не мог забыть недавнюю вы-
ходку мистера Мак-Коя. Мак-Кой объявил, что его жена соби-
рается в турне по стране. Хотя никакого турне не было и в помине,
он выцыганил у знакомых чемоданы и портпледы. Мистер Па-
уэр возмущался не столько тем, что он сам оказался жертвой,
сколько тем, что это было низкопробное мошенничество. Он
ответил на вопрос, но при этом сделал вид, что он исходил от
мистера Кернана.
Рассказ привел мистера Кернана в негодование. Он ни-
когда не забывал, что он гражданин Дублина, желал, чтобы
его отношения с городом были основаны на взаимном ува-
жении, и возмущался всяким оскорблением, нанесенным ему
теми, кого он величал деревенскими чурбанами.
— Неужели для этого мы платим налоги? — спросил он. —
Чтобы кормить и одевать этих дуралеев... а они—дуралеи, больше
ничего.
Мистер Каннингем рассмеялся. Он был служащим поли-
цейского управления только в служебные часы.
— А чего от них еще ждать, Том? — сказал он.
И, подражая грубому провинциальному выговору, он ско-
мандовал:
— Сорок пять, лови свою капусту!
Все засмеялись. Мистер Мак-Кой, которому хотелось во
что бы то ни стало влезть в разговор, притворился, будто ни-
когда не слышал этой истории. Мистер Каннингем сказал:
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
165
— Знаете, дело происходит в казарме, где обламывают этих
здоровенных деревенских верзил. Сержант выстраивает их
всех в одну шеренгу вдоль стены с тарелками в руках.
Он подкрепил свой рассказ комическими жестами.
— Обед, знаете. А на столе перед ним здоровенная миска
с капустой, а в руках здоровенный уполовник, величиной с
лопату. И вот берет он полный уполовник капусты и швыря-
ет ее через всю комнату, а те, бедняги, должны ловить, каж-
дый на свою тарелку: сорок пять — лови свою капусту!
Все снова рассмеялись, но мистер Кернан продолжал воз-
мущаться. Он сказал, что следовало бы написать об этом в
газету.
— Эти обезьяны в мундирах, — сказал он, — воображают,
будто они имеют право командовать всеми. Уж не вам, Мар-
тин, говорить мне, что это за публика.
Мистер Каннингем согласился, но с оговоркой.
— У нас так же, как всюду, — сказал он. — Попадается дрянь,
а попадаются и хорошие люди.
— Да, конечно, попадаются и хорошие люди, не спорю, —
сказал мистер Кернан, удовлетворенный.
— А все-таки лучше не иметь с ними никакого дела, — сказал
мистер Мак-Кой. — Так я считаю.
Миссис Кернан вошла в комнату и, поставив на стол под-
нос, сказала:
— Угощайтесь, пожалуйста.
Мистер Пауэр встал, собираясь исполнять обязанности
хозяина, и предложил ей свой стул. Она отказалась, говоря,
что ей надо гладить, и, перемигнувшись за спиной мистера
Пауэра с мистером Каннингемом, пошла к двери. Супруг ок-
ликнул ее:
— А для меня у тебя ничего нет, пупсик?
— Для тебя? Шиш с маслом для тебя, — язвительно ска-
зала миссис Кернан.
Ее супруг крикнул ей вдогонку:
— Для мужа — ничего!
166
Джеймс Джойс
Его жалостливый голос и смешная гримаса вызвали все-
общий смех, под который гости стали разбирать свои стака-
ны с портером.
Джентльмены осушили стаканы, поставили их опять на
стол и с минуту просидели молча. Потом мистер Каннингем
повернулся к мистеру Пауэру и сказал как бы вскользь:
— Вы, кажется,' сказали, в четверг вечером, Джек?
— Да, в четверг, — сказал мистер Пауэр.
— Превосходно! — быстро сказал мистер Каннингем.
— Можно бы встретиться в баре Мак-Аули, — сказал ми-
стер Мак-Кой. — Это, пожалуй, удобней всего.
— Только не опаздывать, — серьезно сказал мистер Пау-
эр, — а то там будет полно народу.
— Давайте назначим на половину восьмого, — сказал ми-
стер Мак-Кой.
— Превосходно! — сказал мистер Каннингем.
— Итак, решено, в половине восьмого у Мак-Аули!
На секунду воцарилось молчание. Мистер Кернан ждал,
посвятят ли его друзья в их планы. Потом он спросил:
— Что это вы затеяли?
— О, ничего особенного, — сказал мистер Каннингем. —
Так, сговариваемся насчет одного дельца в четверг.
— В оперу, что ли, собрались? — сказал мистер Кернан.
— Нет, нет, — сказал мистер Каннингем уклончивым то-
ном, — это всего лишь одно дельце... духовного порядка.
— А, — сказал мистер Кернан.
Снова наступило молчание. Потом мистер Пауэр прямо
сказал:
— Если по правде, Том, мы собираемся говеть.
— Да, — сказал мистер Каннингем, — мы с Джеком и вот
Мак-Кой — мы все решили почиститься с песочком.
Он произнес эти слова просто, но с чувством и, ободрен-
ный своим собственным голосом, продолжал:
— Видишь ли, уж если говорить откровенно, так все мы по-
рядочные негодяи, все до единого. Да, все до единого, — доба-
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
167
пил он с грубоватой снисходительностью, обращаясь к мистеру
Пауэру. — Признайтесь-ка!
— Признаюсь, — сказал мистер Пауэр.
— И я признаюсь, — сказал мистер Мак-Кой.
— Вот мы и решили все вместе почиститься с песочком, —
сказал мистер Каннингем.
Какая-то мысль, казалось, осенила его. Он вдруг повер-
нулся к больному и сказал:
— Знаете, Том, что мне пришло сейчас в голову? Присо-
единялись бы к нам: без четырех углов дом не строится.
— Хорошая мысль, — сказал мистер Пауэр. — Вот и по-
шли бы все вчетвером.
Мистер Кернан ничего не сказал. Предложение мистера
Каннингема ему ничего не говорило, но, чувствуя, что какие-
то религиозные организации пекутся о нем, он счел своим
долгом, ради поддержания достоинства, проявить некоторое
упорство. Он довольно долго не принимал участия в разго-
воре, а только слушал с видом спокойной враждебности, как
его друзья рассуждают об иезуитах.
— Я не такого уж плохого мнения об иезуитах, — вмешал-
ся он наконец в разговор. — Это культурный орден. И наме-
рения у них, по-моему, благие.
— Это величайший из всех орденов, Том, — с жаром под-
хватил мистер Каннингем. — В церковной иерархии генерал
ордена иезуитов следует непосредственно за папой.
— Какой тут может быть разговор, — сказал мистер Мак-
Кой, — если хотите, чтобы дело было сделано чисто, обращай-
тесь к иезуитам. У них всюду рука найдется. Я вам расскажу
один случай...
— Иезуиты — замечательный народ, — сказал мистер Пауэр.
— И вот что удивительно, — сказал мистер Каннингем, —
все остальные монашеские ордена рано или поздно распада-
лись, но иезуитский орден — никогда. Он никогда не прихо-
дил в упадок.
— В самом деле? — спросил мистер Мак-Кой.
168
Джеймс Джойс
— Это факт, — сказал мистер Каннингем. — Так говорит
история.
— А посмотрите-ка на их церкви, — сказал мистер Пауэр. —
Посмотрите, какая у них паства.
— Иезуиты держатся за аристократию, — сказал мистер
Мак-Кой.
— Известное дело,—сказал мистер Пауэр.
— Да, — сказал мистер Кернан. — Потому я их и уважаю.
Они не то что некоторые представители белого духовенства,
невежественные, самоуверенные...
— Они все хорошие люди, — сказал мистер Каннингем. —
Ирландское духовенство пользуется уважением повсюду.
— Еще бы, — сказал мистер Пауэр.
— Не то что духовенство некоторых стран, на континен-
те, — сказал мистер Мак-Кой, — что и звания своего недо-
стойно.
— Может быть, вы и правы, — сказал мистер Кернан, смяг-
чаясь.
— Разумеется, прав, — сказал мистер Каннингем. — Уж
мне ли не знать людей, с моим-то опытом.
Они выпили снова, подавая пример друг другу. Мистер
Кернан что-то прикидывал про себя. Разговор произвел на
него впечатление. Он был высокого мнения о мистере Кан-
нингеме как о знатоке людей и хорошем физиономисте. Он
попросил его рассказать подробнее.
— Исповедовать будет отец Публдом, — сказал мистер Кан-
нингем. — Исповедь будет общая. Мы ведь народ занятой.
— Он будет не слишком суров с нами, Том, — сказал мис-
тер Пауэр вкрадчиво.
— Отец Публдом? Отец Публдом? — сказал больной.
— Ну, вы же его знаете, Том, — убедительно сказал мис-
тер Каннингем. — Такой отличный, жизнерадостный малый!
Не чуждается мира сего, как и мы, грешные.
— A-а... Да, кажется, я его знаю. Такой краснолицый, вы-
сокий?
— Он самый.
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
169
— А скажите, Мартин... Он хороший проповедник?
— Да как вам сказать... Это, знаете, не то чтобы настоящая
проповедь. Так, поговорит с нами по душам, знаете, попросту.
Мистер Кернан погрузился в размышления. Мистер Мак-
Кой сказал:
— Отец Том Бэрк — вот это был дока!
— Да, отец Том Бэрк, — сказал мистер Каннингем, — тот
был прирожденный оратор. Вы его когда-нибудь слышали,
Том?
— Слышал ли я его? — с обидой сказал больной. — Еще
бы! Я слышал его...
— А между прочим, говорят, что он был не очень силен по
части богословия, — сказал мистер Каннингем.
— В самом деле? — сказал мистер Мак-Кой.
— Ну, разумеется, не так чтобы уж совсем, знаете. Но все-
таки говорят, что иногда в его проповеди было что-то не со-
всем то.
— Да... вот это был человек! — сказал мистер Мак-Кой.
— Я слышал его однажды, — продолжал мистер Кернан. —
Забыл теперь, о чем была проповедь. Мыс Крофтоном сидели
сзади в... в партере, что ли... как это...
— В главном приделе, — сказал мистер Каннингем.
— Да, сзади, недалеко от двери. Забыл, о чем он... Ах да, он
говорил о папе римском, о покойном папе. Теперь вспомнил.
Честное слово, великолепная была проповедь! А голос! Гос-
поди ты Боже мой, вот был голос! Он назвал его «Узником
Ватикана». Помню, как Крофтон сказал мне, когда мы выхо-
дили...
— Но ведь Крофтон оранжист, не так ли? — сказал мистер
Пауэр.
— Да, конечно, — сказал мистер Кернан, — к тому же за-
взятый оранжист. Мы тогда пошли в пивную Батлера на Мур-
стрит, честное слово, я был взволнован, как никогда, и помню,
он мне сказал, вот так, слово в слово: «Кернан, — говорит, —
мы с вами поклоняемся разным алтарям, — говорит, — но
170
Джеймс Джойс
вера наша едина». Меня даже поразило, как это он здорово
сказал.
— Правильные слова, — сказал мистер Пауэр. — В церкви
всегда были прямо толпы протестантов, когда отец Том го-
ворил проповедь.
— Между нами не такая уж большая разница, — сказал
мистер Мак-Кой. — Мы одинаково верим в...
Он на мгновение замялся.
— ...в Спасителя. Только они не верят в папу римского и в
Пресвятую Деву.
— Но, разумеется, — сказал мистер Каннингем спокойно
и внушительно, — наша религия — единственно истинная, наша
древняя, святая вера.
— Даже не говорите, — сказал мистер Кернан с горячностью.
В дверях спальни показалась миссис Кернан; она объявила:
— К тебе гость пришел!
— Кто?
— Мистер Фогарти.
— A-а, идите-ка сюда!
Бледное продолговатое лицо появилось в освещенной ча-
сти комнаты. Линия бровей, изогнувшихся над приятно удив-
ленными глазами, повторяла дугообразную линию свисающих
усов. Мистер Фогарти был скромный бакалейщик. В свое вре-
мя он был владельцем одного из дублинских баров, но по-
терпел крах, потому что его финансовое положение позволяло
ему иметь дело лишь с второразрядными винокурами и пи-
воварами. Тогда он открыл небольшую лавку на Глэзневин-
роуд, где, как он надеялся, его манеры помогут ему снискать
благоволение местных хозяек. Он держался непринужденно,
заговаривал с маленькими детьми, говорил медленно и раз-
дельно. Вообще был человек культурный.
Мистер Фогарти принес с собой подарок — полпинты хо-
рошего виски. Он вежливо осведомился о здоровье мистера
Кернана, поставил свой подарок на стол и, почувствовав себя
равным, присоединился к компании друзей. Мистер Кернан
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
171
весьма оценил подарок: он помнил, сколько он должен мис-
теру Фогарти по старым счетам. Он сказал:
— Я никогда в вас не сомневался, старина. Открой-ка, Джек,
ладно?
Мистер Пауэр снова исполнил обязанности хозяина. Ста-
каны ополоснули, в каждый налили по маленькой порции вис-
ки. Разговор явно оживился. Мистер Фогарти, сидя на краешке
стула, слушал с особенным вниманием.
— Папа Лев XIII, — сказал мистер Каннингем, — был од-
ним из самых ярких людей своей эпохи. Его великим начи-
нанием было воссоединение римско-католической церкви с
православной. Это была цель его жизни.
— Мне приходилось слышать, что он был одним из куль-
турнейших людей в Европе, — сказал мистер Пауэр. — Это
помимо того, что он был папой.
— Да, — сказал мистер Каннингем, — пожалуй, самым куль-
турным. Его девиз, когда он вступил на папский престол, был
«Lux на Lux»—«Свет на свету».
— Нет, нет, — сказал мистер Фогарти нетерпеливо. — По-
моему, здесь вы не правы. Его девиз был, по-моему, «Lux в
Tenebris» — «Свет во тьме».
— Ну да, — сказал мистер Мак-Кой, — Tenebrae.
— Позвольте, — сказал мистер Каннингем непреклонно, —
его девиз был «Lux на Lux». А девиз Пия IX, его предшествен-
ника, был «Сшх на Crux», то есть «Крест на кресте»; в этом и
есть разница между их понтификатами.
Поправку приняли. Мистер Каннингем продолжал:
— Папа Лев, знаете, ученый и поэт.
— Да, у него волевое лицо, — сказал мистер Кернан.
— Да, — сказал мистер Каннингем. — Он писал стихи на ла-
тыни.
— Неужели? — сказал мистер Фогарти.
Мистер Мак-Кой с довольным видом отпил виски, пока-
чал головой, выражая этим свое отношение и к напитку и к
тому, что сказал его друг, и сказал:
— Это, я вам скажу, не шутка.
172
Джеймс Джойс
— Нас этому не обучали, Том, — сказал мистер Пауэр,
следуя примеру мистера Мак-Коя, — в нашей приходской
школе.
— Ну и что ж, хоть обстановка там не парадная, немало
дельных людей вышло оттуда, — сказал мистер Кернан нра-
воучительно. — Старая система была лучше — простое, чест-
ное воспитание. Без всяких этих современных вывертов...
— Верно, — сказал мистер Пауэр.
— Никаких роскошеств, — сказал мистер Фогарти.
Он сделал особое ударение на этом слове и выпил с серь-
езным видом.
— Помню, я как-то читал, — сказал мистер Каннингем, —
что одно из стихотворений папы Льва было об изобретении
фотографии — по-латыни, разумеется.
— Фотографии! — воскликнул мистер Кернан.
— Да, — сказал мистер Каннингем.
Он тоже отпил из своего стакана.
— Да, как подумаешь, — сказал мистер Мак-Кой, — разве
фотография — не замечательная штука?
— Конечно, — сказал мистер Пауэр, — великим умам мно-
гое доступно.
— Как сказал поэт: «Великие умы к безумию близки», —
заметил мистер Фогарти.
Мистер Кернан был, казалось, чем-то обеспокоен. Он ста-
рался вспомнить какое-нибудь заковыристое положение про-
тестантского богословия; наконец он обратился к мистеру
Каннингему.
— Скажите-ка, Мартин, — сказал он, — а разве не правда,
что некоторые из пап — конечно, не теперешний и не его пред-
шественник, а некоторые из пап в старину — были не совсем...
знаете ли... на высоте?
Наступило молчание. Мистер Каннингем сказал:
— Да, разумеется, были и среди них никудышные люди...
Но вот что самое поразительное: ни один из них, даже самый
отчаянный пьяница, даже самый... самый отъявленный него-
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
173
дяй, ни один из них никогда не произнес ex cathedra* ни од-
ного слова ереси. Ну, разве это не поразительно?
— Поразительно, — сказал мистер Кернан.
— Да, потому что, когда папа говорит ex cathedra, — объяс-
нил мистер Фогарти, — он непогрешим.
— Да, — сказал мистер Каннингем.
— A-а, слыхал я о непогрешимости папы. Помню, когда я
был помоложе... Или это было?..
Мистер Фогарти прервал его. Он взял бутылку и подлил
всем понемногу. Мистер Мак-Кой, видя, что на всех не хва-
тит, начал уверять, что он еще не кончил первую порцию.
Раздался ропот возмущения, но вскоре все согласились и за-
молчали, с удовольствием вслушиваясь в приятную музыку
виски, льющегося в стаканы.
— Вы что-то сказали, Том? — спросил мистер Мак-Кой.
— Догмат о непогрешимости папы, — сказал мистер Кан-
нингем, — это была величайшая страница во всей истории
церкви.
— А как это произошло, Мартин? — спросил мистер Пауэр.
Мистер Каннингем поднял два толстых пальца.
— В священной коллегии кардиналов, архиепископов и
епископов только двое были против, тогда как все остальные
были за. Весь конклав высказался единогласно за непогре-
шимость, кроме них. Нет! Они не желали этого допустить!
— Ха! — сказал мистер Мак-Кой.
— И были это — один немецкий кардинал, по имени Дол-
линг... или Доулинг... или...
— Ну, уж Доулинг-то немцем не был, это как пить дать, —
сказал мистер Пауэр со смехом.
— Словом, один из них был тот знаменитый немецкий кар-
динал, как бы его там ни звали; а другой был Джон Мак-Хейл.
— Как? — воскликнул мистер Кернан. — Неужели Иоанн
Туамский?
* Букв.: с кафедры (лат.).
174
Джеймс Джойс
— Вы уверены в этом? — спросил мистер Фогарти с со-
мнением. — Я всегда думал, что это был какой-то итальянец
или американец.
— Иоанн Туамский, — повторил мистер Каннингем, — вот
кто это был.
Он выпил; остальные последовали его примеру. Потом он
продолжал:
— И вот они все собрались там, кардиналы, и епископы, и
архиепископы со всех’концов земли, а эти двое дрались так,
что клочья летели, пока сам папа не поднялся и не провоз-
гласил непогрешимость догматом церкви ex cathedra. И в эту
самую минуту Мак-Хейл, который так долго оспаривал это,
поднялся и вскричал громовым голосом: «Credo!»
— «Верую!» — сказал мистер Фогарти.
— «Credo!» — сказал мистер Каннингем. — Это показыва-
ет, как глубока была его вера. Он подчинился в ту минуту,
когда заговорил папа.
— А как же Доулинг?
— Немецкий кардинал отказался подчиниться. Он оста-
вил церковь.
Слова мистера Каннингема вызвали в воображении слу-
шающих величественный образ церкви. Их потряс его низкий,
хриплый голос и произнесенные им слова веры и послуша-
ния. Вытирая руки о фартук, в комнату вошла миссис Кернан
и оказалась среди торжественного молчания. Боясь нарушить
его, она облокотилась на спинку кровати.
— Я как-то раз видел Джона Мак-Хейла, — сказал мистер
Кернан, — и не забуду этого до самой смерти.
Он обратился за подтверждением к жене:
— Я ведь рассказывал тебе?
Миссис Кернан кивнула.
— Это было на открытии памятника сэру Джону Грею. Эд-
мунд Двайер Грей произносил речь, нес какую-то околеси-
цу, а этот старик сидел тут же, знаете, такой суровый, так и
сверлил его глазами из-под косматых бровей.
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
175
Мистер Кернан нахмурился и, опустив голову, как разъ-
яренный бык, так и впился глазами в жену.
— Господи! — воскликнул он, придав своему лицу обыч-
ное выражение. — В жизни не видел, чтобы у человека был
такой взгляд. Он точно говорил: «Я тебя насквозь вижу, со-
пляк». Ну прямо ястреб.
— Никто из Греев гроша ломаного не стоил, — сказал ми-
стер Пауэр.
Снова наступило молчание. Мистер Пауэр повернулся к
миссис Кернан и сказал с внезапной веселостью:
— Ну, миссис Кернан, мы тут собираемся сделать из ва-
шего супруга такого благочестивого и богобоязненного ка-
толика, что просто загляденье.
Он обвел рукой всех присутствующих.
— Мы решили все вместе исповедаться в своих грехах, и
видит Бог, нам бы давно не мешало это сделать.
— Я не возражаю, — сказал мистер Кернан, улыбаясь не-
сколько нервно.
Миссис Кернан решила, что разумней будет скрыть свое
удовольствие. Поэтому она сказала:
— Кого мне жаль, так это священника, которому придет-
ся тебя исповедовать.
Выражение лица мистера Кернана изменилось.
— Если ему это не понравится, — сказал он резко, — пусть
он идет... еще куда-нибудь. Я только расскажу ему свою скорб-
ную повесть. Не такой уж я негодяй.
Мистер Каннингем поспешно вмешался в разговор.
— Мы все отрекаемся от дьявола, — сказал он, — но не
забываем его козней и соблазнов.
— Отыди от меня, сатана! — сказал мистер Фогарти, сме-
ясь и поглядывая на всех присутствующих.
Мистер Пауэр ничего не сказал. Он чувствовал, что все
идет, как он задумал. И на его лице было написано удовле-
творение.
— Всего-то и дел, — сказал мистер Каннингем, — посто-
ять некоторое время с зажженными свечами и возобновить
обеты, данные при крещении.
176
Джеймс Джойс
— Да, главное, Том, — сказал мистер Мак-Кой, — не за-
будьте про свечу.
— Что? — сказал мистер Кернан. — Мне стоять со свечой?
— Непременно, — сказал мистер Каннингем.
— Нет уж, знаете, — сказал мистер Кернан возмущенно, —
всему есть предел. Я исполню все, что полагается, по всем пра-
вилам. Буду говеть, и исповедоваться, и... и все, что там полага-
ется. Но — никаких свечей! Нет, черт возьми, все, что угодно,
только не свечи!
Он покачал головой с напускной серьезностью.
— Нет, вы только послушайте! — сказала его жена.
— Все, что угодно, только не свечи, — сказал мистер Кер-
нан, чувствуя, что произвел на аудиторию должное впечат-
ление, и продолжая мотать головой из стороны в сторону. —
Все, что угодно, только не этот балаган!
Друзья от души рассмеялись.
— Вот полюбуйтесь, нечего сказать — примерный като-
лик! — сказала его жена.
— Никаких свечей! — упрямо повторил мистер Кернан. —
Только не это!
Иезуитская церковь на Гардинер-стрит была почти пол-
на, и тем не менее каждую минуту боковая дверь открыва-
лась, кто-нибудь входил и шел на цыпочках в сопровождении
послушника по приделу, пока и для него не находилось мес-
то. Все молящиеся были хорошо одеты и вели себя чинно.
Свет паникадил падал на черные сюртуки и белые воротнич-
ки, среди которых пятнами мелькали твидовые костюмы, на
колонны из пятнистого зеленого мрамора и траурные покры-
вала. Вошедшие садились на скамьи, предварительно поддер-
нув брюки и положив в безопасное место шляпы. Усаживались
поудобней, благоговейно взглянув на далекий красный ого-
нек лампады, висевший перед главным алтарем.
На одной из скамей около кафедры сидели мистер Кан-
нингем и мистер Кернан. На скамье позади сидел в одиноче-
стве мистер Мак-Кой; на скамье позади него сидели мистер
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
177
Пауэр и мистер Фогарти. Мистер Мак-Кой безуспешно пы-
тался найти себе местечко рядом с кем-нибудь из своих, а когда
вся компания наконец расселась, он весело заметил, что они
торчат на скамейках, как стигмы на теле Христа. Его острота
была принята весьма сдержанно, и он замолчал. Даже на него
оказало влияние царившее вокруг благолепие.
Мистер Каннингем шепотом обратил внимание мистера
Кернана на мистера Харфорда, ростовщика, сидевшего в не-
котором отдалении от них, и на мистера Фэннинга, секрета-
ря и заправилу избирательного комитета, сидевшего у самой
кафедры, рядом с одним из вновь избранных членов опекун-
ского совета. Справа сидели старый Майкл Граймз, владе-
лец трех ссудных касс, и племянник Дана Хогена, который
должен был получить место в Замке. Дальше, впереди, сиде-
ли мистер Хендрик, главный репортер «Фримен», и бедняга
О’Кэрелл, старый приятель мистера Кернана, который был в
свое время видной фигурой в деловых кругах. Оказавшись
среди знакомых лиц, мистер Кернан почувствовал себя уве-
реннее. Его шляпа, приведенная в порядок женой, лежала у
пего на коленях. Одной рукой время от времени он подтяги-
вал манжеты, а другой непринужденно, но крепко держал
шляпу за поля.
На ступеньках, ведущих на кафедру, показалась массив-
ная фигура, верхняя часть которой была облачена в белый
стихарь. Сейчас же все молящиеся поднялись со скамей и
преклонили колена, осторожно становясь на подложенные
заранее носовые платки. Мистер Кернан последовал общему
примеру. Теперь фигура священника стояла, выпрямившись,
на кафедре; две трети его туловища и крупное красное лицо
возвышались над перилами.
Отец Публдом преклонил колена, повернулся к красному
огоньку лампады и, закрыв лицо руками, стал молиться. Через
некоторое время он отнял руки от лица и встал. Молящиеся тоже
поднялись и снова уселись на свои места. Мистер Кернан опять
положил шляпу на колени и обратил к проповеднику внима-
178
Джеймс Джойс
тельное лицо. Проповедник ловко завернул широкие рукава
стихаря и медленно обвел глазами ряды лиц. Потом он сказал:
— «Ибо сыны века сего догадливее сынов света в своем
роде. И Я говорю вам: приобретайте себе друзей богатством
неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в
вечные обители».
Отец Публдом стал объяснять значение этих слов звуч-
ным, уверенным голосом. Это одно из самых трудных мест
во всем Писании, сказал он, потому что очень трудно истол-
ковать его правильно и понятно. На первый взгляд даже мо-
жет показаться, что оно не согласуется с возвышенной моралью,
проповедуемой Иисусом Христом. Но, сказал он своим слу-
шателям, эти слова, несомненно, обращены как бы специально
к тем, кому суждено жить в миру и кто тем не менее желает
жить не так, как сыны мира сего. Эти слова как раз для дело-
вых людей. Иисус Христос, в совершенстве постигший все
слабости человеческой природы, понимал, что не все люди
призваны жить в Боге, что, напротив, большинство их вы-
нуждено жить в миру и в некоторой степени даже для мира;
и этими словами он хотел дать им совет, рассказав для пользы
их духовной жизни о тех корыстолюбцах, которые наименее
всего пекутся о делах Божьих.
Он сказал своим слушателям, что сегодня он пришел сюда
не затем, чтобы устрашать их или предъявлять к ним невыпол-
нимые требования: он пришел как сын мира сего, чтобы пого-
ворить с братьями своими. Он пришел говорить с деловыми
людьми, и он будет говорить с ними по-деловому. Если ему по-
зволено будет выразиться образно, он сейчас — их духовный
бухгалтер; и он хочет, чтобы каждый из его слушателей раскрыл
перед ним свои книги, книги своей духовной жизни, и посмот-
рел, точно ли сходятся в них счета совести.
Иисус Христос — милостивый хозяин. Он знает наши
грехи, знает слабости нашей грешной природы, знает соблаз-
ны мирской жизни. У всех нас бывали искушения, и все мы
им поддавались; у всех нас бывали греховные соблазны, и
все мы грешили. Но только об одном, сказал он, просит он
МИЛОСТЬ БОЖИЯ
179
своих слушателей. Да будут они честны и мужественны пе-
|)сд Богом. Если их счета сходятся по всем графам, пусть
они скажут:
«Вот, я проверил мои счета. В них все правильно».
Но если случится так, что в их счетах будет много оши-
бок, пусть они чистосердечно признаются в этом и скажут,
как подобает мужчинам:
«Вот, я просмотрел мои счета. Я нашел, что в них много
ошибок. Но милость Божия неизреченна, и я исправлюсь. Я
приведу в порядок мои счета».
Мертвые
Лили, дочь сторожа, совсем сбилась с ног. Не успевала она
проводить одного гостя в маленький чулан позади кон-
торы в нижнем этаже и помочь ему раздеться, как опять на-
чинал звонить сиплый колокольчик у входной двери, и опять
надо было бежать бегом по пустому коридору открывать дверь
новому гостю. Хорошо еще, что о дамах ей не приходилось
заботиться. Мисс Кэт и мисс Джулия подумали об этом и
устроили дамскую раздевальню в ванной комнате, наверху.
Мисс Кэт и мисс Джулия обе были там, болтали, смеялись, и
суетились, и то и дело выходили на лестницу, и, перегнув-
шись через перила, подзывали Лили и спрашивали, кто при-
шел. Это всегда было целое событие — ежегодный бал у трех
мисс Моркан. Собирались все их знакомые — родственники,
старые друзья семьи, участники хора, в котором пела мисс
Джулия, те из учениц Кэт, которые к этому времени доста-
точно подросли, и даже кое-кто из учениц Мэри Джейн. Ни
разу не было, чтоб бал не удался. Сколько лет подряд он все-
гда проходил блестяще; с тех самых пор, как Кэт и Джулия
после смерти брата Пэта взяли к себе Мэри Джейн, свою един-
ственную племянницу, и из Стоуни Баттер переехали в тем-
ный мрачный дом на Ашер-Айленд, верхний этаж которого
они снимали у мистера Фулгема, хлебного маклера, занимав-
шего нижний этаж. Это было добрых тридцать лет тому на-
© Перевод. О.П. Холмская, наследники, 2004.
МЕРТВЫЕ
181
лад. Мэри Джейн из девочки в коротком платьице успела за
<>то время стать главной опорой семьи: она была органист-
кой в церкви на Хэддингтон-роуд. Она окончила Академию
и каждый год устраивала концерты своих учениц в концерт-
ном зале Энтьент. Многие из ее учениц принадлежали к са-
м ым лучшим семьям в аристократических кварталах Дублина.
Обе тетки тоже еще работали, несмотря на свой преклонный
возраст. Джулия, теперь уже совсем седая, все еще была пер-
вым сопрано в церкви Адама и Евы, а Кэт, которая по слабо-
сти здоровья не могла много ходить, давала уроки начинающим
на старом квадратном фортепиано в столовой. Лили, дочь
сторожа, была у них за прислугу. Хотя они жили очень скромно,
в еде они себе не отказывали; все только самое лучшее: пер-
восортный филей, чай за три шиллинга, портер высшего ка-
чества. Лили редко путала приказания и поэтому неплохо
уживалась со своими тремя хозяйками. Они, правда, склон-
ны были волноваться из-за пустяков, но это еще не большая
беда. Единственное, чего они не выносили, это возражений.
А в такой вечер, как этот, немудрено было и поволноваться.
Во-первых, было уже больше десяти, а ни Габриел, ни его жена
еще не приехали. Во-вторых, они страшно боялись, как бы Фредди
Мэлинз не пришел под хмельком. Ни за что на свете они бы не
хотели, чтоб кто-нибудь из учениц Мэри Джейн увидел его в
таком состоянии; а когда он бывал навеселе, с ним нелегко было
сладить. Фредди Мэлинз всегда запаздывал, а вот что задержа-
ло Габриела, они не могли понять; поэтому-то они и выбегали
поминутно на лестницу и спрашивали Лили, не пришел ли Габ-
риел или Фредди.
— Ах, мистер Конрой, — сказала Лили, открывая дверь
Габриелу. — Мисс Кэт и мисс Джулия уж думали, что вы со-
всем не придете. Здравствуйте, миссис Конрой.
— Неудивительно, — сказал Габриел, — что они так дума-
ли. Но они забывают, что моей жене нужно не меньше трех
часов, чтоб одеться.
Пока он стоял на половичке, счищая снег с галош, Лили
проводила его жену до лестницы и громко позвала:
182
Джеймс Джойс
— Мисс Кэт! Миссис Конрой пришла.
Кэт и Джулия засеменили вниз по темной лестнице. Обе
поцеловали жену Габриела, сказали, что бедняжка Грета, на-
верно, совсем закоченела, и спросили: а где же Габриел?
— Я тут, тетя Кэт, тут, будьте покойны. Идите наверх. Я
сейчас приду, — отозвался Габриел из темноты.
Он продолжал энергично счищать снег, пока женщины со
смехом поднимались по лестнице, направляясь в дамскую раз-
девальню. Легкая бахрома снега как пелерина лежала на его
пальто, а на галошах снег налип, словно накладной носок; когда
же пуговицы со скрипом стали просовываться в обледенев-
шие петли, из складок и впадин в заиндевелом ворсе пахну-
ло душистым холодком.
— Разве снег опять пошел, мистер Конрой? — спросила
Лили.
Она прошла впереди него в чулан, чтоб помочь ему раз-
деться. Габриел улыбнулся тому, как она произнесла его фа-
милию: словно она была из трех слогов, и посмотрел на нее.
Она была тоненькая, еще не совсем сформировавшаяся де-
вушка, с бледной кожей и соломенного цвета волосами. В свете
газового рожка в чулане она казалась еще бледней. Габриел
знал ее, еще когда она была ребенком и любила сидеть на
нижней ступеньке лестницы, нянча тряпичную куклу.
— Да, Лили, — сказал он, — опять пошел и уже, должно
быть, на всю ночь.
Он взглянул на потолок, сотрясавшийся от топота и шар-
канья ног в верхнем этаже; с минуту он прислушивался к зву-
кам рояля, потом посмотрел на девушку, которая, свернув
пальто, аккуратно укладывала его на полку.
— Скажи-ка, Лили, — спросил он дружеским тоном, — ты
все еще ходишь в школу?
— Что вы, сэр, — ответила она, — я уже год как окончила
школу, даже больше.
— Вот как, — весело сказал Габриел, — стало быть, скоро
будем праздновать твою свадьбу, а?
МЕРТВЫЕ
183
Девушка посмотрела на него через плечо и ответила с глу-
бокой горечью:
— Нынешние мужчины только языком треплют и норо-
вят как-нибудь обойти девушку.
Габриел покраснел, словно почувствовав, что допустил ка-
кую-то бестактность, и, не глядя на Лили, сбросил галоши и
усердно принялся концом кашне обмахивать свои лакирован-
пые туфли.
Он был высокого роста и полный. Румянец с его щек пе-
реползал даже на лоб, рассеиваясь по нему бледно-красны-
ми бесформенными пятнами. На его гладко выбритом лице
беспокойно поблескивали круглые стекла и новая золотая
оправа очков, прикрывавших его близорукие и беспокойные
глаза. Его глянцевитые черные волосы были расчесаны на
прямой пробор и двумя длинными прядями загибались за уши;
кончики завивались немного пониже ложбинки, оставленной
шляпой.
Доведя свои туфли до блеска, он выпрямился и одернул
жилет, туго стягивавший его упитанное тело. Потом быстро
достал из кармана золотой.
— Послушай, Лили, — сказал он и сунул монету ей в руку, —
сейчас ведь Рождество, правда? Ну так вот... это тебе...
Он заспешил к двери.
— Нет, нет, сэр! — воскликнула девушка, бросаясь за ним. —
Право же, сэр, я не могу...
— Рождество! Рождество! — сказал Габриел, почти бегом
устремляясь к лестнице и отмахиваясь рукой.
Девушка, видя, что он уже на ступеньках, крикнула ему
вслед:
— Благодарю вас, сэр.
Он подождал у дверей в гостиную, пока окончится вальс,
прислушиваясь к шелесту юбок, задевавших дверь, и шарка-
нью ног. Он все еще был смущен неожиданным и полным
горечи ответом девушки. У него остался неприятный осадок,
и теперь он пытался забыть разговор, поправляя манжеты и
галстук. Потом он достал из жилетного кармана небольшой
184
Джеймс Джойс
клочок бумаги и прочел заметки, приготовленные им для за-
стольной речи. Он еще не решил насчет цитаты из Роберта
Браунинга; пожалуй, это будет не по плечу его слушателям.
Лучше бы взять какую-нибудь всем известную строчку из
Шекспира или из «Мелодий». Грубое притоптывание муж-
ских каблуков и шарканье подошв напомнили ему, что он выше
их всех по развитию. Он только поставит себя в смешное по-
ложение, если начнет цитировать стихи, которые они не спо-
собны понять. Они подумают, что он старается похвалиться
перед ними своей начитанностью. Это будет такая же ошиб-
ка, как только что с девушкой в чулане. Он взял неверный
тон. Вся его речь — это сплошная ошибка, от первого слова
до последнего, полнейшая неудача.
В эту минуту из дамской раздевальни вышли его тетки и
жена. Тетки были маленькие, очень просто одетые старуш-
ки. Тетя Джулия была повыше тети Кэт на какой-нибудь дюйм.
Ее волосы, спущенные на уши, казались серыми; таким же
серым с залегшими кое-где более темными тенями казалось
ее широкое обрюзгшее лицо. Хотя она была крупной женщи-
ной, растерянный взгляд и открытые губы придавали ей вид
человека, который сам хорошенько не знает, где он сейчас и
что ему надо делать. Тетя Кэт была живей. Ее лицо, более
здоровое на вид, чем у сестры, было все в ямочках и склад-
ках, словно сморщенное румяное яблочко, а волосы, уложен-
ные в такую же старомодную прическу, как у Джулии, не
утратили еще цвет спелого ореха.
Обе звонко поцеловали Габриела. Он был их любимым
племянником, сыном их покойной старшей сестры Эллен, вы-
шедшей замуж за Т. Дж. Конроя из Управления портами и
доками.
— Грета говорит, что вы решили не возвращаться в Монкз-
таун сегодня и не заказывали кеба, — сказала тетя Кэт.
— Да, — сказал Габриел, оборачиваясь к жене, — с нас до-
вольно прошлого раза, правда? Помните, тетя Кэт, как Грета
тогда простудилась? Стекла в кебе дребезжали всю дорогу, а
МЕРТВЫЕ
185
когда мы проехали Меррион, задул восточный ветер. Весело
было, нечего сказать. Грета простудилась чуть не насмерть.
Тетя Кэт строго нахмурила брови и при каждом его слове
кивала головой.
— Правильно, Габриел, правильно, — сказала она. — Ос-
торожность никогда не мешает.
— Грета, та, конечно, пошла бы домой даже пешком, — ска-
зал Габриел, — хоть по колено в снегу, только бы ей позволили.
Миссис Конрой рассмеялась.
— Не слушайте его, тетя Кэт, — сказала она. — Он вечно
что-нибудь выдумывает: чтобы Том вечером надевал козы-
рек, когда читает, чтобы он делал гимнастику, чтобы Ева ела
овсянку. А бедная девочка ее просто видеть не может... А зна-
ете, что он мне теперь велит носить? Ни за что не догадае-
тесь!
Она расхохоталась и посмотрела на мужа, который пере-
водил восхищенный и счастливый взгляд с ее платья на ее
лицо и волосы. Обе тетки тоже от души рассмеялись, так как
заботливость Габриела была в семье предметом постоянных
шуток.
— Галоши! — сказала миссис Конрой. — Последняя его
выдумка. Чуть только сыро, я должна надевать галоши. Он
бы и сегодня заставил меня их надеть, только я отказалась
наотрез. Скоро он мне водолазный костюм купит.
Габриел нервно усмехнулся и для успокоения потрогал гал-
стук, а тетя Кэт прямо-таки перегнулась пополам — так ее раз-
веселила эта шутка. Улыбка скоро сошла с лица тети Джулии, и
снова на ее лице застыло безрадостное выражение. Помолчав,
она спросила:
— А что такое галоши, Габриел?
— Джулия! — воскликнула ее сестра. — Бог с тобой, разве
ты не знаешь, что такое галоши? Их надевают на... на башма-
ки, да, Грета?
— Да, — сказала миссис Конрой. — Такие гуттаперчевые
штуки. У нас теперь у обоих по паре. Габриел говорит, что на
континенте все их носят.
186
Джеймс Джойс
— Да, да, на континенте, — пробормотала Джулия, мед-
ленно кивая головой.
Габриел сдвинул брови и сказал, словно немного раздо-
садованный:
— Ничего особенного, но Грете смешно, потому что ей это
слово напоминает о ярмарочных певцах.
— Послушай, Габриел, — тактично вмешалась тетя Кэт и
быстро перевела разговор на другую тему: — Ты позаботился
о комнате? Грета говорит...
— Насчет комнаты все улажено, — сказал Габриел. — Я
заказал номер в «Грешеме».
— Ну вот и отлично, — сказала тетя Кэт, — самое лучшее,
что можно было придумать. А о детях ты не беспокоишься,
Грета?
— На одну-то ночь, — сказала миссис Конрой. — Да и Бес-
си за ними присмотрит.
— Ну вот и отлично, — повторила тетя Кэт, — какое счас-
тье, что у вас есть няня, на которую можно положиться. А с
нашей Лили что-то творится в последнее время. Девушку
прямо узнать нельзя.
Габриел только что собрался поподробнее расспросить
свою тетку, как вдруг та замолкла, беспокойно следя взгля-
дом за сестрой, которая пошла к лестнице и перегнулась че-
рез перила.
— Ну, скажите, пожалуйста, — воскликнула она почти с
раздражением, — куда это Джулия пошла? Джулия! Джулия!
Куда ты пошла?
Джулия, уже наполовину спустившись с лестницы, вер-
нулась и кротко ответила:
— Фредди пришел.
В ту же минуту аплодисменты и финальный пассаж на
рояле возвестили окончание вальса. Двери гостиной распах-
нулись, и появилось несколько пар. Тетя Кэт торопливо от-
вела Габриела в сторону и зашептала ему на ухо:
— Габриел, голубчик, пойди вниз и посмотри, какой он, и
не пускай его наверх, если он нетрезв. Он, наверно, нетрезв.
Я чувствую.
МЕРТВЫЕ
187
Габриел подошел к перилам и прислушался. Слышно было,
как двое разговаривают в чулане. Потом он узнал смех Фредди
Мэлинза. Габриел шумно сбежал по лестнице.
— Как хорошо, что Габриел здесь, — сказала тетя Кэт, об-
ращаясь к миссис Конрой. — У меня всегда гораздо спокой-
ней на душе, когда он здесь. Джулия, проводи мисс Дейли и
мисс Пауэр в столовую, угости их чем-нибудь. Тысячу бла-
годарностей, мисс Дейли, за ваш прекрасный вальс. Под него
гак хорошо танцевать.
Высокий сморщенный человек с жесткими седыми уса-
ми и очень смуглой кожей, выходивший из гостиной вместе
со своей дамой, сказал:
— А нас тоже угостят, мисс Моркан?
— Джулия, — сказала тетя Кэт, обращаясь ко всем, — ми-
стер Браун и мисс Ферлонг тоже скушают что-нибудь. Про-
води их в столовую, Джулия, вместе с мисс Дейли и мисс Пауэр.
— Я поухаживаю за дамами, — сказал мистер Браун, так
плотно сжимая губы, что усы его ощетинились, и улыбаясь
всеми своими морщинами. — Сказать вам, мисс Моркан, за
что они все меня так любят...
Он не кончил фразы, увидев, что тетя Кэт уже отошла, и
тотчас повел всех трех дам в столовую. Середина комнаты
была занята двумя составленными вместе квадратными сто-
лами, тетя Джулия и сторож поправляли и разглаживали ска-
терть. На буфете были расставлены блюда, тарелки и стаканы,
сложены кучкой ножи, вилки и ложки. Крышка квадратного
фортепиано была закрыта, и на ней тоже стояли закуски и
сладости. В углу, возле другого буфета, поменьше, стояли двое
молодых людей и пили пиво.
Мистер Браун провел туда своих дам и спросил в шутку,
не хотят ли они выпить по стаканчику дамского пунша,
горячего, крепкого и сладкого. Услышав в ответ, что они
никогда не пьют ничего крепкого, он откупорил для них
три бутылки лимонада. Потом он попросил одного из
молодых людей подвинуться и, завладев графинчиком,
налил себе солидную порцию виски. Молодые люди с ува-
188
Джеймс Джойс
жением поглядели на него, когда он отхлебнул первый гло-
ток.
— Господи, благослови, — сказал он, улыбаясь. — Мне это
доктор прописал.
Его сморщенное лицо еще шире расплылось в улыбке, и
все три дамы музыкальным смехом ответили на его шутку,
покачиваясь всем телом и нервно передергивая плечами. Са-
мая смелая сказала:
— О, мистер Браун, я уверена, что доктор вам ничего по-
добного не прописывал.
Мистер Браун отхлебнул еще глоток и сказал гримасничая:
— Видите ли, я, как знаменитая миссис Кассиди, которая
будто бы говорила: «Ну, Мэри Граймс, если я сама не выпью,
так заставь меня выпить, потому как мне очень хочется».
Он слишком близко наклонил к ним свое разгоряченное
лицо, и свою тираду он произнес, подражая говору дублин-
ского простонародья; дамы, словно сговорившись, промол-
чали в ответ на его слова. Мисс Ферлонг, одна из учениц Мэри
Джейн, спросила мисс Дейли, как называется тот миленький
вальс, который она играла, а мистер Браун, видя, что на него
не обращают внимания, проворно обернулся к слушающим
его молодым людям.
Краснолицая молодая женщина, одетая в лиловое, вошла
в комнату, оживленно захлопала в ладоши и крикнула:
— Кадриль! Кадриль!
За ней по пятам спешила тетя Кэт, крича:
— Двух кавалеров и трех дам, Мэри Джейн.
— Вот тут как раз мистер Бергин и мистер Керриган, —
сказала Мэри Джейн. — Мистер Керриган, вы пригласите мисс
Пауэр, хорошо? Мисс Ферлонг, разрешите вам предложить
мистера Бергина в кавалеры. Теперь все в порядке.
— Трех дам, Мэри Джейн, — сказала тетя Кэт.
Молодые люди спросили девиц, не окажут ли они им честь,
а Мэри Джейн обратилась к мисс Дейли:
— Мисс Дейли, мне, право, совестно... вы были так добры —
играли два последних танца... но у нас сегодня так мало дам...
МЕРТВЫЕ
189
— Ничего, ничего, я с удовольствием, мисс Моркан.
— И у меня есть для вас очень интересный кавалер, мис-
тер Бартелл д’Арси, тенор. Попозже он нам споет. Весь Дуб-
лин от него в восторге.
— Чудесный голос, чудесный! — сказала тетя Кэт.
Рояль уже дважды начинал вступление к первой фигуре,
и Мэри Джейн поспешно увела завербованных танцоров. Едва
они вышли, как в комнату медленно вплыла тетя Джулия,
оглядываясь на кого-то через плечо.
— Ну, в чем дело, Джулия? — тревожно спросила тетя
Кэт. — Кто там с тобой?
Джулия, прижимая к груди гору салфеток, повернулась к
сестре и сказала равнодушно, словно удивленная вопросом:
— Да это Фредди, Кэт, и с ним Габриел.
В самом деле, за спиной Джулии виднелся Габриел, та-
щивший на буксире Фредди Мэлинза через площадку лест-
ницы. Последний, упитанный господин лет сорока, ростом и
телосложением напоминал Габриела, только плечи у него были
очень покатые. У него было отекшее, землистое лицо, на ко-
тором багровели отвислые мочки ушей да ноздри крупного
носа. Грубые черты, тупой нос, вдавленный и покатый лоб,
влажные оттопыренные губы. Глаза с тяжелыми веками и
растрепанные редкие волосы придавали ему сонный вид. Он
громко смеялся дискантом над каким-то анекдотом, который
начал рассказывать Габриелу, еще когда они шли по лестни-
це, и левым кулаком все время тер левый глаз.
— Добрый вечер, Фредди, — сказала тетя Джулия.
Фредди Мэлинз поздоровался с обеими мисс Моркан как
будто бы небрежно, но это, вероятно, происходило от того,
что он заикался, а затем, видя, что мистер Браун подмигива-
ет ему, стоя возле буфета, он не совсем твердым шагом на-
правился к нему и вполголоса принялся опять рассказывать
анекдот, который только что рассказывал Габриелу.
— Он, кажется, ничего? — спросила тетя Кэт Габриела.
Услышав вопрос, Габриел быстро изменил выражение лица
и сказал:
190
Джеймс Джойс
— Ничего, почти совсем незаметно.
— Ужасный все-таки человек! — сказала тетя Кэт. — А ведь
только в канун Нового года он дал матери слово, что бросит
пить. Пойдем в гостиную, Габриел.
Прежде чем выйти из комнаты, она, строго нахмурив брови,
погрозила пальцем мистеру Брауну. Мистер Браун кивнул в
ответ и, когда она вышла, сказал Фредди Мэлинзу:
— Ну, Тедди, теперь вам нужно выпить хороший стакан-
чик лимонаду, чтобы подбодриться.
Фредди Мэлинз, в эту минуту рассказывавший самое ин-
тересное место, нетерпеливо отмахнулся. Но мистер Браун
сперва заметил, что в его костюме некоторая небрежность,
затем проворно налил и подал ему полный стакан лимонада.
Левая рука Фредди Мэлинза машинально взяла стакан, пока
правая столь же машинально была занята приведением кос-
тюма в порядок. Мистер Браун, весь сморщившись от удо-
вольствия, налил себе виски, а Фредди Мэлинз, не досказав
анекдот до конца, закашлялся, разразившись громким сме-
хом. Он поставил свой налитый до краев стакан на буфет и
принялся левым кулаком тереть левый глаз, повторяя слова
последней фразы, задыхаясь от сотрясавшего его смеха.
Габриел заставил себя слушать виртуозную пьесу, пол-
ную трудных пассажей, которую Мэри Джейн играла перед
затихшей гостиной. Он любил музыку, но в этой вещи не
улавливал мелодии и сомневался, чтобы ее мог уловить кто-
нибудь из слушателей, хотя они и попросили Мэри Джейн
сыграть. Четверо молодых людей, появившихся из столовой
при первых звуках рояля, остановились в дверях гостиной,
но через несколько минут потихоньку один за другим ушли.
Казалось, музыку слушали только Мэри Джейн, чьи руки то
бегали по клавишам, то, во время пауз, поднимались вверх,
словно у посылающей кому-то проклятия жрицы, и тетя Кэт,
ставшая рядом, чтобы переворачивать страницы.
Глаза Габриела, утомленные блеском навощенного пола под
тяжелой люстрой, скользнули по стене за роялем. Там висела
МЕРТВЫЕ
191
картина — сцена на балконе из «Ромео и Джульетты», а рядом —
шитый красным, голубым и коричневым гарусом коврик, изоб-
ражавший маленьких принцев, убитых в Тауэре, который тетя
Джулия вышила, еще когда была девочкой. Должно быть, в
школе, где сестры учились в детстве, целый год обучали та-
кому вышиванию. Его мать когда-то, в подарок ко дню рож-
дения, расшила маленькими лисьими головками жилет из
пурпурного табинета, на коричневой шелковой подкладке и
<• круглыми стеклянными пуговицами. Странно, что у его ма-
тери не было музыкальных способностей, хотя тетя Кэт все-
гда называла ее гением семьи Моркан. И она, и тетя Джулия,
казалось, немного гордились своей серьезной и представи-
тельной старшей сестрой. Ее фотография стояла на подзер-
кальнике. Она держала на коленях открытую книгу и что-то
в ней показывала Константину, который в матроске лежал у
ее ног. Она сама выбрала имена своим сыновьям: она всегда
очень пеклась о достоинстве семьи. Благодаря ей Констан-
тин сейчас был приходским священником в Балбригене, и
благодаря ей Габриел окончил Королевский университет. Тень
пробежала по его лицу, когда он вспомнил, как упрямо она
противилась его браку. Несколько обидных слов, сказанных
ею, мучили его до сих пор; как-то раз она сказала, что Грета —
хитрая деревенская девка, а ведь это была неправда. Грета
ухаживала за ней во время ее последней долгой болезни, у
них, в Монкзтауне.
Должно быть, пьеса, которую играла Мэри Джейн, под-
ходила к концу, потому что теперь опять повторялась всту-
пительная тема с пассажами после каждого такта; и пока он
дожидался ее окончания, враждебное чувство угасло в нем.
Пьеса закончилась тремоло в верхней октаве и финальной
низкой октавой в басах. Громкие аплодисменты провожали
Мэри Джейн, когда она, красная, нервно свертывая ноты в
трубочку, выскользнула из гостиной. Сильнее всех аплоди-
ровали четверо молодых людей, которые ушли в столовую в
начале исполнения, но вернулись и снова стали в дверях, как
только рояль замолк.
192
Джеймс Джойс
Началось лансье. Габриел оказался в паре с мисс Айворз.
Это была говорливая молодая женщина с решительными ма-
нерами; у нее были карие глаза навыкате и все лицо в вес-
нушках. Она не была декольтирована, и воротник у нее был
заколот большой брошкой с эмблемой Ирландии.
Когда они заняли свои места, она вдруг сказала:
— Я собираюсь с вами ссориться.
— Со мной? — сказал Габриел.
Она строго кивнула головой.
— Из-за чего? — спросил Габриел, улыбаясь ее торжествен-
ному тону.
— Кто такой Г. К.? — спросила мисс Айворз, пристально
глядя ему в лицо.
Габриел покраснел и хотел было поднять брови, словно
не понимая, но она резко сказала:
— Скажите, какая невинность! Оказывается, вы пишете
для «Дейли экспресс». Не стыдно вам?
— Почему мне должно быть стыдно? — сказал Габриел,
моргая и пытаясь улыбнуться.
— Мне за вас стыдно, — сказала мисс Айворз решительно, —
писать для такой газеты! Я не знала, что вы англофил.
На лице Габриела появилось смущенное выражение. Он
в самом деле давал литературный обзор в «Дейли экспресс»
по средам и получал за него пятнадцать шиллингов. Но из
этого еще не следует, что он стал англофилом. В сущности, он
гораздо больше радовался книгам, которые ему присылали на
рецензию, чем ничтожной оплате. Ему нравилось ощупывать
переплеты и перелистывать свежеотпечатанные страницы. По-
чти каждый день после занятий в колледже он заходил к бу-
кинистам на набережной — к Хикки на Бэчелор-Уорк, к Уэббу
или Мэсси на Астонской набережной или в переулок к О’Кло-
исси. Он не знал, что ей возразить. Ему хотелось сказать, что
литература выше политики. Но они были давнишними дру-
зьями, вместе учились в университете, потом вместе препо-
давали; с ней неуместны выспренние фразы. Он все моргал,
и все старался улыбнуться, и наконец невнятно пробормо-
МЕРТВЫЕ
193
гал, что не видит никакой связи между политикой и писани-
ем рецензий.
Когда они вновь встретились в танце, он все еще был сму-
щен и рассеян. Мисс Айворз быстро сжала его руку в своей
теплой руке и сказала дружески и мягко:
— Полно, я пошутила. Скорей, наша очередь расходиться.
Когда они опять оказались вместе, она заговорила об уни-
верситетском вопросе, и Габриел почувствовал себя свобод-
ней. Кто-то из друзей показал ей рецензию Габриела на стихи
Браунинга — вот как она узнала его тайну; рецензия ей страшно
понравилась.
Потом она вдруг сказала:
— Да, кстати, мистер Конрой, не примете ли вы участие в
экскурсии на Аранские острова этим летом? Мы поедем на
целый месяц. Вот будет чудесно оказаться в открытом океа-
не! Вы непременно должны поехать. Поедут мистер Клэнси,
и мистер Килкелли, и Кэтлин Кирни. И Грете хорошо бы
поехать. Она ведь из Коннахта?
— Она оттуда родом, — сухо сказал Габриел.
— Так, значит, едем, решено? — сказала мисс Айворз с жа-
ром, тронув его руку своей теплой рукой.
— Собственно говоря, — начал Габриел, — я уже решил
поехать...
— Куда? — спросила мисс Айворз.
— Видите ли, я каждый год совершаю экскурсию на вело-
сипеде с несколькими приятелями...
— Но куда? — спросила мисс Айворз.
— Видите ли, мы обычно путешествуем по Франции или
Бельгии, иногда по Германии, — смущенно сказал Габриел.
— А зачем вам путешествовать по Франции или Бельгии, —
сказала мисс Айворз, — лучше бы узнали свою родину.
— Ну, — сказал Габриел, — отчасти, чтобы изучить язык,
а отчасти, чтоб сменить обстановку.
— А свой родной язык вам не надо изучать — ирланд-
ский? — спросила мисс Айворз.
194
Джеймс Джойс
— Если уж на то пошло, — сказал Габриел, — то гэльский
вовсе не мой родной язык.
Соседняя пара начала прислушиваться к этому допросу.
Габриел беспокойно поглядел направо и налево, он старался
сохранить самообладание, но краска начала заливать его лоб.
— А свою родину вам не надо узнать поближе? — продол-
жала мисс Айворз. — Родину, которой вы совсем не знаете,
родной народ, родную страну?
— Сказать вам правду, — вдруг резко возразил Габриел, —
мне до смерти надоела моя родная страна!
— Почему? — спросила мисс Айворз.
Габриел не ответил, слишком взволнованный собствен-
ными словами.
— Почему? — повторила мисс Айворз.
Пора было меняться дамами, и, так как Габриел все мол-
чал, мисс Айворз сказала горячо:
— Конечно, вам нечего ответить.
Чтобы скрыть свое волнение, Габриел стал танцевать с не-
обыкновенным рвением. Он избегал взгляда мисс Айворз, так
как заметил кислую гримасу на ее лице. Но когда они снова
встретились в общем кругу, он с удивлением почувствовал,
что она крепко пожимает ему руку. Мгновение она лукаво
смотрела на него, пока он не улыбнулся. Затем, когда цепь
опять пришла в движение, она встала на цыпочки и шепнула
ему на ухо:
— Англофил!
Когда лансье окончилось, Габриел отошел в дальний угол,
где сидела мать Фредди Мэлинза. Это была толстая болез-
ненная старуха, вся седая. Так же, как сын, она слегка заика-
лась. Ей уже сказали, что Фредди здесь и что он почти совсем
трезв. Габриел спросил ее, хорошо ли она доехала, не качало
ли их на пароходе. Она жила у своей замужней дочери в Глазго
и каждый год приезжала в Дублин погостить. Она ровным
голосом ответила, что нисколько не качало и капитан был к
ней очень внимателен. Она рассказала также о том, как хоро-
шо живет ее дочь в Глазго и как много у них там знакомых.
МЕРТВЫЕ
195
Пока она говорила, Габриел пытался забыть о неприятном
разговоре с мисс Айворз. Конечно, она восторженная девуш-
ка, или женщина, или что она там такое, но, право, всему свое
время. Пожалуй, не следовало так отвечать ей. Но она не имела
нрава перед всеми называть его англофилом, даже в шутку.
Она хотела сделать из него посмешище, устраивая ему этот
допрос и тараща на него свои кроличьи глаза.
Он увидел, что жена пробирается к нему между вальси-
рующими парами. Подойдя, она сказала ему на ухо:
— Габриел, тетя Кэт спрашивает, будешь ли ты резать гуся,
как всегда, или нет. Мисс Дейли нарежет окорок, а я — пу-
динг.
— Хорошо, — сказал Габриел.
— Она устроит так, чтобы молодежь поужинала раньше,
и мы будем в своей компании.
— Ты танцевала? — спросил Габриел.
— Конечно. Разве ты меня не видел? Из-за чего вы поспо-
рили с Молли Айворз?
— И не думали спорить. Откуда ты взяла? Это она сказала?
— Да, сказала что-то в этом духе. Я уговариваю этого ми-
стера д’Арси спеть. Он ужасно ломается.
— Мы вовсе не спорили, — сказал Габриел недовольным
тоном, — просто она уговаривала меня поехать в западную
Ирландию, а я отказался.
Его жена радостно хлопнула в ладошиh слегка подпрыг-
нула.
— Поедем, Габриел, — воскликнула она, — мне так хочет-
ся еще раз побывать в Голуэе!
— Поезжай, если хочешь, — холодно ответил Габриел.
Она секунду смотрела на него, потом повернулась к мис-
сис Мэлинз и сказала:
— Любезный у меня муженек, правда, миссис Мэлинз?
Она не торопясь отошла, а миссис Мэлинз, словно не было
никакого перерыва, продолжала рассказывать ему, какие за-
мечательные места есть в Шотландии и какие замечательные
виды. Ее зять каждый год возит их на озеро, и они там удят
196
Джеймс Джойс
рыбу. Ее зять изумительный рыболов. Однажды он поймал
замечательную рыбу, и повар в отеле зажарил ее им на обед.
Габриел едва слышал, что она говорила. Теперь, когда до
ужина оставалось уже немного, он опять начал думать о сво-
ей речи и о цитате из Браунинга. Когда он увидел, что Фред-
ди Мэлинз направляется к матери, он уступил ему место и
отошел в амбразуру окна. Комната уже опустела, и из столо-
вой доносился звон ножей и тарелок. Те, кто еще оставался в
гостиной, устали танцевать и тихо разговаривали, разбившись
на группы. Теплые дрожащие пальцы Габриела забарабани-
ли по холодному оконному стеклу. Как, наверно, свежо там,
на улице. Как приятно было бы пройтись одному — сперва
вдоль реки, потом через парк! Ветви деревьев, наверно, все в
снегу, а на памятнике Веллингтону белая шапка из снега. На-
сколько приятней было бы оказаться там, чем за столом, с
гостями!
Он быстро просмотрел главные пункты своей речи: ир-
ландское гостеприимство, печальные воспоминания, три гра-
ции, Парис, цитата из Браунинга. Он повторил про себя фразу
из своей рецензии: «Кажется, что слушаешь музыку, разъ-
едаемую мыслью». Мисс Айворз похвалила рецензию. Искрен-
не или нет? Есть ли у нее какая-нибудь личная жизнь, помимо
всех этих громких слов? Они никогда не ссорились до этого
вечера. Неприятно, что она тоже будет сидеть за ужином и
смотреть на него своим критическим, насмешливым взглядом,
когда он будет говорить. Она-то будет рада, если он провалит-
ся. Внезапно ему пришла в голову мысль, подбодрившая его.
Он скажет, имея в виду тетю Кэт и Джулию: «Леди и джентль-
мены, поколение, которое сейчас уходит от нас, имело, конеч-
но, свои недостатки, но зато, на мой взгляд, ему присущи
добродетели — гостеприимство, юмор, человечность, которых
не хватает, быть может, новому, чрезмерно серьезному и чрез-
мерно образованному поколению». Очень хорошо; это будет
камешек в огород мисс Айворз. Конечно, его тетки, в сущно-
сти, просто невежественные старухи, но разве в этом дело?
МЕРТВЫЕ
197
Шум в гостиной привлек его внимание. Мистер Браун
шествовал от двери, галантно сопровождая тетю Джулию, ко-
торая, опустив голову и улыбаясь, опиралась на его руку. Не-
ровные хлопки провожали ее до самого рояля и постепенно
стихли, когда Мэри Джейн села на табурет, а тетя Джулия,
уже не улыбаясь, стала рядом, повернувшись так, чтобы ее
голос был лучше слышен. Габриел узнал вступление. Это была
старинная песня, которую часто пела Джулия, — «В свадеб-
ном наряде». Ее голос, сильный и чистый, твердо вел мело-
дию, с блеском выполняя трудные места, и, хотя она пела в
очень быстром темпе, в фиоритурах она не пропустила ни
единой нотки. Ощущение от ее голоса, если не смотреть на
лицо певицы, было такое же, как от быстрого и уверенного
полета. Когда она кончила, Габриел громко зааплодировал
вместе с остальными, и громкие аплодисменты донеслись от
невидимых слушателей из столовой. Они звучали так искрен-
не, что легкая краска появилась на лице тети Джулии, когда
она наклонилась поставить на этажерку старую нотную тет-
радь с ее инициалами на кожаном переплете. Фредди Мэлинз,
все время державший голову набок, чтобы лучше слышать,
продолжал еще аплодировать, когда остальные уже переста-
ли, и что-то оживленно говорил своей матери, которая мед-
ленно и важно кивала головой. Наконец он тоже больше не в
силах был аплодировать, вскочил и через всю комнату по-
спешно подбежал к тете Джулии и обеими руками крепко
пожал ее руку и встряхивал ее каждый раз, когда ему не хва-
тало слов или заикание прерывало его речь.
— Я только что говорил матери, — сказал он, — никогда
еще вы так не пели, никогда! Нет, право, такой звук... никог-
да еще не слышал. Что? Не верите? Истинная правда. Чес-
тью вам клянусь. Такой свежий, и такой чистый, и... и... такой
свежий... никогда еще не бывало.
Тетя Джулия, широко улыбаясь, пробормотала что-то на-
счет комплиментов и осторожно высвободила руку. Приоса-
нившись, мистер Браун произнес, обращаясь к окружающим,
198
Джеймс Джойс
тоном ярмарочного зазывалы, представляющего публике ка-
кое-нибудь чудо природы:
— Мое последнее открытие — мисс Джулия Моркан!
Он сам от души расхохотался над своей шуткой, но Фредди
Мэлинз повернулся к нему и сказал:
— Такие удачные открытия не часто у вас бывали, Браун,
смею вас уверить. Могу только сказать, что ни разу еще не
слышал, чтобы она так пела, за все годы, что ее знаю. И это
истинная правда.
— Я тоже не слышал, — сказал мистер Браун, — ее голос
стал еще лучше, чем прежде.
Тетя Джулия пожала плечами и сказала не без гордости:
— Лет тридцать тому назад у меня был неплохой голос.
— Я всегда говорю Джулии, — горячо сказала тетя Кэт, —
что она просто зря пропадает в этом хоре. Она меня и слу-
шать не хочет.
Она повернулась к гостям, словно взывая к ним в споре с
непослушным ребенком, а тетя Джулия смотрела прямо пе-
ред собой, на лице ее блуждала улыбка: она предалась воспо-
минаниям.
— Да, — продолжала тетя Кэт, — никого не хочет слушать
и мучается с этим хором с утра до вечера, да еще и по ночам
тоже.
В первый день Рождества с шести утра начинают, вы только
подумайте! И чего ради, спрашивается?
— Ради того, чтобы послужить Господу Богу, тетя Кэт. Разве
не так? — сказала Мэри Джейн, поворачиваясь кругом на вра-
щающемся табурете и улыбаясь.
Тетя Кэт гневно накинулась на племянницу:
— Это все очень хорошо, Мэри Джейн, — послужить Гос-
поду Богу, я это и сама знаю, но скажу: не делает чести папе
изгонять из церковного хора женщин, которые всю жизнь
отдали этому делу. Да еще ставить над ними мальчишек-мо-
локососов. Надо думать, это для блага церкви, раз папа так
постановил. Но это несправедливо, Мэри Джейн, неправильно
и несправедливо.
МЕРТВЫЕ
199
Она совсем разгорячилась и еще долго и много говорила
бы в защиту сестры, потому что это была наболевшая тема,
по Мэри Джейн, видя, что все танцоры возвращаются в гос-
тиную, сказала умиротворяющим тоном:
— Тетя Кэт, ты вводишь в соблазн мистера Брауна, кото-
рый и так не нашей веры.
Тетя Кэт обернулась к мистеру Брауну, ухмыльнувшемуся
при упоминании о его вероисповедании, и сказала поспешно:
— Не подумайте, ради Бога, что я сомневаюсь в правоте
папы. Я всего только глупая старуха и никогда бы не посме-
ла. Но есть все же на свете такие понятия, как простая веж-
ливость и благодарность. Будь я на месте Джулии, я бы
напрямик заявила этому отцу Хили...
— И кроме того, тетя Кэт, — сказала Мэри Джейн, — мы
все хотим есть, а когда люди хотят есть, они легко ссорятся.
— А когда люди хотят пить, они тоже легко ссорятся, —
прибавил мистер Браун.
— Так что лучше сперва поужинаем, — сказала Мэри
Джейн, — а спор закончим после.
У дверей в гостиную Габриел застал свою жену и Мэри
Джейн, которые уговаривали мисс Айворз остаться ужинать.
Но мисс Айворз, уже надевшая шляпу и теперь застегивав-
шая пальто, не хотела оставаться. Ей совсем не хочется есть,
да она и так засиделась.
— Ну, каких-нибудь десять минут, Молли, — говорила мис-
сис Конрой. — Это вас не задержит.
— Надо же вам подкрепиться, — говорила Мэри Джейн, —
вы столько танцевали.
— Право, не могу, — сказала мисс Айворз.
— Вам, наверное, было скучно у нас, — огорченно сказала
Мэри Джейн.
— Что вы, что вы, наоборот, — сказала мисс Айворз, — но
теперь вы должны меня отпустить.
— Но как же вы дойдете одна? — спросила миссис Конрой.
— Тут всего два шага, по набережной.
Поколебавшись с минуту, Габриел сказал:
200
Джеймс Джойс
— Если разрешите, я вас провожу, мисс Айворз, раз уж
вам так необходимо идти.
Но мисс Айворз замахала руками.
— И слышать не хочу, — воскликнула она. — Ради Бога,
идите ужинать и не беспокойтесь обо мне. Отлично дойду
одна.
— Чудачка вы, Молли, — в сердцах сказала миссис Конрой.
— Beannacht libhl* — со смехом крикнула мисс Айворз,
сбегая по лестнице.
Мэри Джейн посмотрела ей вслед; она была огорчена, а
миссис Конрой перегнулась через перила, прислушиваясь,
когда хлопнет парадная дверь. Габриел подумал про себя, не
он ли причина этого внезапного ухода. Но нет, она вовсе не
казалась расстроенной, смеялась уходя.
Внезапно из столовой появилась тетя Кэт, торопясь, и спо-
тыкаясь, и беспомощно ломая руки.
— Где Габриел? — воскликнула она. — Ради всего свято-
го, куда девался Габриел? Там все уже сидят за столом, и не-
кому резать гуся!
— Я тут, тетя Кэт, — крикнул Габриел с внезапным ожив-
лением, — хоть целое стадо гусей разрежу, если вам угодно.
Жирный подрумяненный гусь лежал на одном конце стола,
а на другом конце, на подстилке из гофрированной бумаги,
усыпанной зеленью петрушки, лежал большой окорок, уже
без кожи, обсыпанный толчеными сухарями, с бумажной бах-
ромой вокруг кости; и рядом — ростбиф с пряностями. Меж-
ду этими солидными яствами вдоль по всему столу двумя
параллельными рядами вытянулись тарелки с десертом: две
маленькие башенки из красного и желтого желе; плоское блюдо
с кубиками бланманже и красного мармелада; большое зеле-
ное блюдо в форме листа с ручкой в виде стебля, на котором
были разложены горстки темно-красного изюма и горки очи-
щенного миндаля, и другое такое же блюдо, на котором ле-
жал слипшийся засахаренный инжир; соусник с кремом,
посыпанным сверху тертым мускатным орехом; небольшая
* До свидания! (гэльск.)
МЕРТВЫЕ
201
вазочка с конфетами — шоколадными и еще другими, в оберт-
ках из золотой и серебряной бумаги; узкая стеклянная ваза,
из которой торчало несколько длинных стеблей сельдерея. В
центре стола, по бокам подноса, на котором возвышалась пи-
рамида из апельсинов и яблок, словно часовые на страже, сто-
яли два старинных пузатых хрустальных графинчика, один —
с портвейном, другой — с темным хересом. На опущенной крыш-
ке рояля дожидался своей очереди пудинг на огромном жел-
том блюде, а за ним три батареи бутылок — с портером, элем
и минеральной водой, подобранных по цвету мундира: пер-
вые две в черном с красными и коричневыми ярлыками, по-
следняя и не очень многочисленная — в белом с зелеными
косыми перевязями.
Габриел с уверенным видом занял свое место во главе стола,
поглядел на лезвие ножа и решительно воткнул вилку в гуся.
Теперь он чувствовал себя отлично; он умел мастерски разре-
зать жаркое и больше всего на свете любил сидеть вот так, во
главе уставленного яствами стола.
— Мисс Ферлонг, — сказал он, — что вам дать? Крылыш-
ко или кусочек грудки?
— Грудку, пожалуйста, только самый маленький кусочек.
— Мисс Хиггинс, а вам?
— Что хотите, мне все равно, мистер Конрой.
Пока Габриел и мисс Дейли передавали тарелки с гусем,
окороком и ростбифом, Лили обходила всех гостей с блюдом,
па котором, завернутый в белую салфетку, лежал горячий рас-
сыпчатый картофель. Это была идея Мэри Джейн, она же
хотела было сделать к гусю яблочный соус, но тетя Кэт ска-
зала, что она всю жизнь ела просто жареного гуся, без всяких
яблочных соусов, и дай Бог, чтоб и впредь было не хуже. Мэри
Джейн угощала своих учениц и следила за тем, чтобы им до-
стались лучшие куски, а тетя Кэт и тетя Джулия откупори-
вали возле рояля и передавали на стол бутылки с портером и
элем — для мужчин и бутылки с минеральной водой — для
дам. Было много суеты, смеха, шума — от голосов, отдавав-
ших противоречивые приказания, от звона ножей, и вилок, и
202
Джеймс Джойс
стаканов о горлышко графинов и хлопанья пробок. Как только
гостей обнесли первой порцией гуся, Габриел тотчас начал
резать по второй, не положив еще ничего на свою тарелку.
Это вызвало шумные протесты, и Габриел в виде уступки
отхлебнул хороший глоток портера, так как разрезать гуся
оказалось нелегкой работой. Мэри Джейн уже спокойно си-
дела и ужинала, но тетя Кэт и тетя Джулия все еще семенили
вокруг стола, наталкивались друг на друга, наступали друг
другу на ноги и отдавали друг другу приказания, которых ни
та ни другая не слушали. Мистер Браун умолял их сесть за
стол, о том же просил и Габриел, но они отнекивались, так
что наконец Фредди Мэлинз встал и, схватив тетю Кэт, под
общий смех силком усадил ее на стул.
Когда всем было все подано, Габриел, улыбаясь, сказал:
— Ну-с, если кому угодно получить, как говорят в про-
сторечье, добавок, пусть тот соблаговолит высказаться.
Хор голосов потребовал, чтобы он сам наконец присту-
пил к ужину, и Лили поднесла ему три картофелины, кото-
рые она сберегла для него.
— Слушаюсь, — любезно сказал Габриел и отхлебнул еще
портера. — Пожалуйста, леди и джентльмены, забудьте на не-
сколько минут о моем существовании.
Он начал есть и не принимал участия в разговоре, заглу-
шавшем стук тарелок, которые убирала Лили. Темой разго-
вора была оперная труппа, гастролировавшая в Королевском
театре. Мистер Бартелл д’Арси, тенор, смуглый молодой че-
ловек с изящными усиками, очень хвалил первое контраль-
то, но мисс Ферлонг находила ее исполнение вульгарным.
Фредди Мэлинз сказал, что в мюзик-холле во втором отде-
лении выступает негритянский царек и у него замечатель-
ный тенор, лучший из всех, какие он когда-либо слышал.
— Вы его слышали? — спросил он через стол у мистера
Бартелла д’Арси.
— Нет, — небрежно ответил мистер Бартелл д’Арси.
— Видите ли, — пояснил Фредди Мэлинз, — мне очень
интересно знать ваше мнение. По-моему, у него замечатель-
ный голос.
МЕРТВЫЕ
203
— Тедди постоянно делает необыкновенные открытия, — с
дружеской насмешкой сказал мистер Браун, обращаясь ко все-
му столу.
— А почему бы у него не быть хорошему голосу? — резко
спросил Фредди Мэлинз. — Потому, что он чернокожий?
Никто не ответил, и Мэри Джейн снова перевела разго-
вор на классическую оперу. Одна из ее учениц достала ей конт-
рамарку на * Миньон». Прекрасное было исполнение, но она
не могла не вспомнить о бедной Джорджине Бернс. Мистер
Браун ударился в воспоминания — о старых итальянских
труппах, когда-то приезжавших в Дублин, о Тьетьенс, об Ильме
де Мурзка, о Кампанини, о великой Требелли, Джульини, Ра-
велли, Арамбуро. Да, в те дни, сказал он, в Дублине можно
было услышать настоящее пение. Он рассказал также о том,
как в старом Королевском театре галерка каждый вечер бы-
вала битком набита, как однажды итальянский тенор пять раз
бисировал арию «Пусть, как солдат, я умру» и всякий раз брал
верхнее «до»; как иной раз ребята с галерки выпрягали ло-
шадей из экипажа какой-нибудь примадонны и сами везли
ее по улице до отеля. Почему теперь не ставят знаменитых
старых опер — «Динору», «Лукрецию Борджиа»? Да потому,
что нет таких голосов, чтобы могли в них петь. Вот почему.
— Ну, — сказал мистер Бартелл д’Арси, — думаю, что и
сейчас есть певцы не хуже, чем тогда.
— Где они? — вызывающе спросил мистер Браун.
— В Лондоне, в Париже, в Милане, — с жаром ответил ми-
стер Бартелл д’Арси. — Карузо, например, наверно, не хуже,
а пожалуй, и лучше тех, кого вы называли.
— Может быть, — сказал мистер Браун, — но сильно сомне-
ваюсь.
— Ах, я бы все отдала, только бы послушать Карузо, —
сказала Мэри Джейн.
— Для меня, — сказала тетя Кэт, обгладывавшая косточ-
ку, — существовал только один тенор, который очень мне нра-
вился. Но вы, наверно, о нем и не слышали.
204
Джеймс Джойс
— Кто же это, мисс Моркан? — вежливо спросил мистер
Бартелл д’Арси.
— Паркинсон, — сказала тетя Кэт. — Я его слышала, когда
он был в самом расцвете, и скажу вам, такого чистого тенора
не бывало еще ни у одного мужчины.
— Странно, — сказал мистер Бартелл д’Арси, — я никогда
о нем не слышал.
— Нет, нет, мисс Моркан права, — сказал мистер Браун. —
Я припоминаю, я слышал о старике Паркинсоне, но сам он —
это уж не на моей памяти.
— Прекрасный, чистый, нежный и мягкий, настоящий ан-
глийский тенор, — восторженно сказала тетя Кэт.
Габриел доел жаркое, и на стол поставили огромный пу-
динг. Опять застучали вилки и ложки. Жена Габриела рас-
кладывала пудинг по тарелкам и передавала их дальше. На
полпути их задерживала Мэри Джейн и подбавляла малино-
вого или апельсинового желе или бланманже и мармеладу.
Пудинг готовила тетя Джулия, и теперь на нее со всех сто-
рон сыпались похвалы. Сама она находила, что он недоста-
точно румяный.
— Ну, мисс Моркан, — сказал мистер Браун, — в таком
случае я как раз в вашем вкусе; я, слава Богу, достаточно ру-
мяный.
Все мужчины, кроме Габриела, съели немного пудинга, что-
бы сделать приятное тете Джулии, Габриел никогда не ел слад-
кого, поэтому для него оставили сельдерей. Фредди Мэлинз
тоже взял стебелек сельдерея и ел его с пудингом. Он слы-
шал, что сельдерей очень полезен при малокровии, а он как
раз сейчас лечился от малокровия. Миссис Мэлинз, за все
время ужина не проронившая ни слова, сказала, что ее сын
думает через неделю-другую уехать на гору Меллерей. Тогда
все заговорили о горе Меллерей, о том, какой там живитель-
ный воздух и какие гостеприимные монахи — никогда не спра-
шивают платы с посетителей.
— Вы хотите сказать, — недоверчиво спросил мистер Бра-
ун, — что можно туда поехать и жить, словно в гостинице,
МЕРТВЫЕ
205
и кататься как сыр в масле, а потом уехать и ничего не за-
платить?
— Конечно, почти все что-нибудь жертвуют на монастырь,
когда уезжают, — сказала Мэри Джейн.
— Право, недурно бы, чтобы и у протестантов были такие
учреждения, — простодушно сказал мистер Браун.
Он очень удивился, узнав, что монахи никогда не разго-
варивают, встают в два часа ночи и спят в гробах. Он спро-
сил, зачем они это делают.
— Таков устав ордена, — твердо сказала тетя Кэт.
— Ну да, — сказал мистер Браун, — но зачем?
Тетя Кэт повторила, что таков устав, вот и все. Мистер
Браун продолжал недоумевать. Фредди Мэлинз объяснил ему,
как умел, что монахи делают это во искупление грехов, со-
вершенных всеми грешниками на земле. Объяснение было,
по-видимому, не совсем ясным, потому что мистер Браун ух-
мыльнулся и сказал:
— Очень интересная мысль, но только почему все-таки
гроб для этого удобней, чем пружинный матрац?
— Гроб, — сказала Мэри Джейн, — должен напоминать им
о смертном часе.
По мере того как разговор становился все мрачней, за сто-
лом водворялось молчание, и в тишине стало слышно, как мис-
сис Мэлинз невнятным шепотом говорила своему соседу:
— Очень почтенные люди, эти монахи, очень благочестивые.
Теперь по столу передавали изюм и миндаль, инжир, яб-
локи и апельсины, шоколад и конфеты, и тетя Джулия пред-
лагала всем портвейна или хереса. Мистер Бартелл д’Арси
сперва отказался и от того, и от другого, но один из его сосе-
дей подтолкнул его локтем и что-то шепнул ему, после чего
он разрешил наполнить свой стакан. По мере того как напол-
нялись стаканы, разговор смолкал. Настала тишина, наруша-
емая только бульканьем вина и скрипом стульев. Все три мисс
Моркан смотрели на скатерть. Кто-то кашлянул, и затем кто-
то из мужчин легонько постучал по столу, призывая к мол-
206
Джеймс Джойс
чанию. Молчание воцарилось, Габриел отодвинул свой стул
и встал.
Тотчас в знак одобрения стук стал громче, но потом мгно-
венно стих. Габриел всеми своими десятью дрожащими паль-
цами оперся о стол и нервно улыбнулся присутствующим.
Взгляд его встретил ряд обращенных к нему лиц, и он пере-
вел глаза на люстру. В гостиной рояль играл вальс, и Габри-
ел, казалось, слышал шелест юбок, задевавших о дверь. На
набережной под окнами, может быть, стояли люди, смотрели
на освещенные окна и прислушивались к звукам вальса. Там
воздух был чист. Подальше раскинулся парк, и на деревьях
лежал снег. Памятник Веллингтону был в блестящей снеж-
ной шапке; снег кружился, летя на запад над белым простран-
ством Пятнадцати Акров.
Он начал:
— Леди и джентльмены! Сегодня, как и в прошлые годы,
на мою долю выпала задача, сама по себе очень приятная, но,
боюсь, слишком трудная для меня, при моих слабых оратор-
ских способностях.
— Что вы, что вы, — сказал мистер Браун.
— Как бы то ни было, прошу вас, не приписывайте недо-
статки моей речи недостатку усердия с моей стороны и уде-
лите несколько минут внимания моей попытке облечь в слова
то, что я чувствую.
Леди и джентльмены, не в первый раз мы собираемся под
этой гостеприимной кровлей, вокруг этого гостеприимного
стола. Не в первый раз мы становимся объектами или, быть
может, лучше сказать — жертвами гостеприимства неких из-
вестных нам особ.
Он описал рукой круг в воздухе и сделал паузу. Кто засме-
ялся, кто улыбнулся тете Кэт, тете Джулии и Мэри Джейн, ко-
торые покраснели от удовольствия. Габриел продолжал смелее:
— С каждым годом я все больше чувствую, что среди тра-
диций нашей страны нет традиции более почетной и более
достойной сохранения, чем традиция гостеприимства. Из всех
стран Европы — а мне пришлось побывать во многих — одна
МЕРТВЫЕ
207
лишь наша родина поддерживает эту традицию. Мне возра-
зят, пожалуй, что у нас это скорее слабость, чем достоинство,
которым можно было бы хвалиться. Но даже если так, это, на
мой взгляд, благородная слабость, и я надеюсь, что она еще
долго удержится в нашей стране. В одном по крайней мере я
уверен: пока под этой кровлей будут жить три упомянутые
мной особы — а я от всего сердца желаю им жить еще многие
годы, — до тех пор не умрет среди нас традиция радушного,
сердечного, учтивого ирландского гостеприимства, традиция,
которую нам передали наши отцы и которую мы должны пе-
редать нашим детям.
За столом поднялся одобрительный ропот. Габриел вдруг
вспомнил, что мисс Айворз нет среди гостей и что она ушла
крайне неучтиво; и он продолжал уверенным голосом:
— Леди и джентльмены! Растет новое поколение, вооду-
шевляемое новыми идеями и исповедующее новые принци-
пы. Это серьезное, полное энтузиазма поколение, и, даже если
эти новые идеи ошибочны, а силы расходуются впустую, по-
рывы их, на мой взгляд, искренни. Но мы живем в скептичес-
кую и, если позволено мне будет так выразиться, разъедаемую
мыслью эпоху, и я начинаю иногда бояться, что этому обра-
зованному и сверхобразованному поколению не хватает, быть
может, доброты, гостеприимства, благодушия, которые отли-
чали людей в старые дни. Прислушиваясь сегодня к именам
великих певцов прошлого, я думал о том, что мы, надо со-
знаться, живем в менее щедрую эпоху. Те дни можно без пре-
увеличения назвать щедрыми днями, и если они теперь ушли
от нас без возврата, то будем надеяться по крайней мере, что
в таких собраниях, как сегодня, мы всегда будем вспоминать
о них с гордостью и любовью, будем хранить в сердцах на-
ших память о великих умерших, чьи имена и чью славу мир
не скоро забудет.
— Слушайте, слушайте, — громко сказал мистер Браун.
— Но есть и более грустные мысли, — продолжал Габри-
ел, и его голос приобрел мягкие интонации, — которые все-
гда будут посещать нас во время таких собраний, как сегодня:
208
Джеймс Джойс
мысли о прошлом, о юности, о переменах, о друзьях, кото-
рых уже нет с нами. Наш жизненный путь усеян такими вос-
поминаниями; и если бы мы всегда им предавались, мы не
нашли бы в себе мужества продолжать наш труд среди жи-
вых. А у нас, у каждого, есть долг по отношению к живым,
есть привязанности, и жизнь имеет право, законное право,
требовать от нас, чтобы мы отдали ей большую часть себя.
Поэтому я не буду долго останавливаться на прошлом. Я
не позволю своей речи обратиться в угрюмую проповедь. Мы
собрались здесь на краткий час вдали от суеты и шума по-
вседневности. Мы собрались здесь как друзья, как коллеги,
объединенные чувством дружбы и также, до известной сте-
пени, духом истинной «camaraderie»*, мы собрались здесь как
гости — если позволено мне будет так выразиться — трех гра-
ций дублинского музыкального мира.
Все разразились смехом и аплодисментами при этих сло-
вах. Тетя Джулия тщетно просила по очереди всех своих со-
седей объяснить ей, что сказал Габриел.
— Он сказал, что мы — три грации, тетя Джулия, — отве-
тила Мэри Джейн.
Тетя Джулия не поняла, но с улыбкой посмотрела на Габ-
риела, который продолжал с прежним воодушевлением:
— Леди и джентльмены! Я не стану пытаться сегодня иг-
рать роль Париса. Я не стану пытаться сделать выбор между
ними. Это неблагодарная задача, да она мне и не по силам.
Ибо, когда я смотрю на них — на старшую ли нашу хозяйку, о
добром, слишком добром сердце которой знают все с ней зна-
комые; на ее ли сестру, одаренную как бы вечной юностью,
чье пение было для нас сегодня сюрпризом и откровением;
на младшую ли из наших хозяек — талантливую, трудолю-
бивую, всегда веселую, самую любящую из племянниц, — я
должен сознаться, леди и джентльмены, что я не знаю, кому
из них отдать предпочтение.
Габриел взглянул на своих теток и, видя широкую улыб-
ку на лице тети Джулии и слезы на глазах тети Кэт, поспе-
* Товарищество (фр.).
МЕРТВЫЕ
209
шил перейти к заключению. Он высоко поднял стакан с порт-
вейном, гости тоже выжидательно взялись за стаканы, и громко
сказал:
— Выпьем же за всех трех вместе. Пожелаем им здоровья,
богатства, долгой жизни, счастья и благоденствия; пусть они
еще долго занимают высокое, по праву им доставшееся мес-
то в рядах своей профессии, так же как и любовью и уваже-
нием уготованное им место в наших сердцах!
Все гости встали со стаканами в руках и, повернувшись к
трем оставшимся сидеть хозяйкам, дружно подхватили пес-
ню, которую затянул мистер Браун:
Что они славные ребята,
Что они славные ребята,
Что они славные ребята,
Никто не станет отрицать.
Тетя Кэт, не скрываясь, вытирала глаза платком, и даже
тетя Джулия, казалось, была взволнована. Фредди Мэлинз
отбивал такт вилкой, и поющие, повернувшись друг к другу,
словно совещаясь между собой, запели с увлечением:
Разве что решится
Бессовестно солгать...
Потом, снова повернувшись к хозяйкам, они запели:
Что они славные ребята,
Что они славные ребята,
Что они славные ребята,
Никто не станет отрицать.
За этим последовали шумные аплодисменты, подхвачен-
ные за дверью столовой другими гостями и возобновлявши-
еся много раз, меж тем как Фредди Мэлинз, высоко подняв
вилку, дирижировал ею, словно церемониймейстер.
Холодный утренний воздух ворвался в холл, где они сто-
яли, и тетя Кэт крикнула:
210
Джеймс Джойс
— Закройте кто-нибудь дверь. Миссис Мэлинз про-
студится.
— Там Браун, тетя Кэт, — сказала Мэри Джейн.
— Этот повсюду, — сказала тетя Кэт, понизив голос.
Мэри Джейн засмеялась.
— Ну вот, — сказала она лукаво, — а он такой внимательный.
— Да, наш пострел везде поспел, — сказала тетя Кэт тем
же тоном.
При этом она сама добродушно рассмеялась и добавила
поспешно:
— Да скажи ему, Мэри Джейн, чтобы он вошел в дом и
закрыл за собой дверь. Надеюсь, что он меня не слышал.
В эту минуту передняя дверь распахнулась и на пороге
появился мистер Браун, хохоча так, что, казалось, готов был
лопнуть. На нем было длинное зеленое пальто с воротником
и манжетами из поддельного каракуля, на голове — круглая
меховая шапка. Он показывал куда-то в сторону заметенной
снегом набережной, откуда доносились долгие пронзитель-
ные свистки.
— Тедди там сзывает кебы со всего Дублина, — сказал он.
Из чулана позади конторы вышел Габриел, натягивая на
ходу пальто, и, оглядевшись, сказал:
— Грета еще не выходила?
— Она одевается, Габриел, — сказала тетя Кэт.
— Кто там играет? — спросил Габриел.
— Никто. Все ушли.
— Нет, тетя Кэт, — сказала Мэри Джейн. — Бартелл д’Ар-
си и мисс О’Каллаган еще не ушли.
— Кто-то там бренчит на рояле, во всяком случае, — ска-
зал Габриел.
Мэри Джейн посмотрела на Габриела и мистера Брауна и
сказала, передернув плечами:
— Дрожь берет даже смотреть на вас, таких закутанных. Ни
за что не хотела бы быть на вашем месте. Идти по холоду в та-
кой час!
МЕРТВЫЕ
211
— А для меня, — мужественно сказал мистер Браун, — са-
мое приятное сейчас было бы хорошенько пройтись где-ни-
будь за городом или прокатиться на резвой лошадке.
— У нас дома когда-то была хорошая лошадь и двуколка, —
грустно сказала тетя Джулия.
— Незабвенный Джонни, — сказала Мэри Джейн и засмея-
лась. Тетя Кэт и Габриел тоже засмеялись.
— А чем Джонни был замечателен? — спросил мистер
Браун.
— Блаженной памяти Патрик Моркан, наш дедушка, —
пояснил Габриел, — которого в последние годы жизни иначе
не называли, как «старый джентльмен», занимался тем, что
изготовлял столярный клей.
— Побойся Бога, Габриел, — сказала тетя Кэт, смеясь, — у
него был крахмальный завод.
— Ну уж, право, не знаю, клей он делал или крахмал, —
сказал Габриел, — но только была у старого джентльмена ло-
шадь, по прозвищу Джонни. Джонни работал у старого джентль-
мена на заводе, ходил себе по кругу и вертел жернов. Все очень
хорошо. Но дальше начинается трагедия. В один прекрасный
день старый джентльмен решил, что недурно бы и ему вмес-
те с высшим обществом выехать в парк в собственном экипа-
же — полюбоваться военным парадом.
— Помилуй, Господи, его душу, — сокрушенно сказала тетя
Кэт.
— Аминь, — сказал Габриел. — Итак, как я уже сказал, ста-
рый джентльмен запряг Джонни в двуколку, надел свой са-
мый лучший цилиндр, свой самый лучший шелковый галстук
и с великой пышностью выехал из дома своих предков, по-
мещавшегося, если не ошибаюсь, где-то на Бэк-лейн.
Все засмеялись, даже миссис Мэлинз, а тетя Кэт сказала:
— Ну что ты, Габриел, он вовсе не жил на Бэк-лейн. Там
был только завод.
— Из дома своих предков, — продолжал Габриел, — вы-
ехал он на Джонни. И все шло отлично, пока Джонни не за-
видел памятник королю Билли. То ли ему так понравилась
212
Джеймс Джойс
лошадь, на которой сидит король Билли, то ли ему помере-
щилось, что он опять на заводе, но только он не долго думая
давай ходить вокруг памятника.
Габриел в своих галошах медленно прошелся по холлу под
смех всех присутствующих.
— Ходит и ходит себе по кругу, — сказал Габриел, — а ста-
рый джентльмен, кстати весьма напыщенный, пришел в край-
нее негодование: «Но-о, вперед, сэр! Что это вы выдумали,
сэр! Джонни! Джонни! В высшей степени странное поведе-
ние! Не понимаю, что это с лошадью!»
Смех, не умолкавший, пока Габриел изображал в лицах
эту сцену, был прерван громким стуком в дверь. Мэри Джейн
побежала открыть и впустила Фредди Мэлинза. У Фредди
Мэлинза шляпа съехала на затылок, он ежился от холода,
пыхтел и отдувался после своих трудов.
— Я достал только один кеб, — сказал он.
— Найдем еще на набережной, — сказал Габриел.
— Да, — сказала тетя Кэт, — идите уж, не держите миссис
Мэлинз на сквозняке.
Мистер Браун и Фредди свели миссис Мэлинз по лест-
нице и после весьма сложных маневров впихнули ее в кеб.
Затем туда же влез Фредди Мэлинз и долго возился, усажи-
вая ее поудобней, а мистер Браун стоял рядом и давал сове-
ты. Наконец ее устроили, и Фредди Мэлинз пригласил мистера
Брауна сесть в кеб. Кто-то что-то говорил, и затем мистер Браун
влез в кеб. Кебмен закутал себе ноги полостью и, нагнувшись,
спросил адрес. Все снова заговорили, и кебмен получил сра-
зу два разноречивых приказания от Фредди Мэлинза и от
мистера Брауна, высунувшихся в окна по бокам кеба — один
с одной стороны, другой — с другой. Вопрос был в том, где
именно по дороге ссадить мистера Брауна; тетя Кэт, тетя
Джулия и Мэри Джейн, стоя в дверях, тоже приняли учас-
тие в споре, поддерживая одни мнения, оспаривая другие и
сопровождая все это смехом. Фредди Мэлинз от смеха не мог
говорить. Он ежесекундно то высовывал голову в окно, то
втягивал ее обратно, к великому ущербу для своей шляпы, и
МЕРТВЫЕ
213
сообщал своей матери о ходе спора, пока наконец мистер
Браун, перекрывая общий смех, не закричал сбитому с тол-
ку кебмену:
— Знаете, где Тринити-колледж?
— Да, сэр, — сказал кебмен.
— Гоните во всю мочь туда.
— Слушаю, сэр, — сказал кебмен.
Он стегнул лошадь кнутом, и кеб покатил по набережной,
провожаемый смехом и прощальными возгласами.
Габриел не вышел на порог. Он остался в холле и смотрел
на лестницу. Почти на самом верху, тоже в тени, стояла жен-
щина. Он не видел ее лица, но мог различить терракотовые
и желто-розовые полосы на юбке, казавшиеся в полутьме
черными и белыми. Это была его жена. Она облокотилась о
перила, прислушиваясь к чему-то. Габриела удивила ее не-
подвижность, и он напряг слух, стараясь услышать то, что слу-
шала она. Но он мало что мог услышать: кроме смеха и шума
спорящих голосов на пороге — несколько аккордов на рояле,
несколько нот, пропетых мужским голосом.
Он неподвижно стоял в полутьме, стараясь уловить ме-
лодию, которую пел голос, и глядя на свою жену. В ее позе
были грация и тайна, словно она была символом чего-то. Он
спросил себя, символом чего была эта женщина, стоящая во
мраке лестницы, прислушиваясь к далекой музыке. Если бы
он был художником, он написал бы ее в этой позе. Голубая
фетровая шляпа оттеняла бы бронзу волос на фоне тьмы, и
темные полосы на юбке рельефно ложились бы рядом со свет-
лыми. «Далекая музыка» — так он назвал бы эту картину, если
бы был художником.
Хлопнула входная дверь, и тетя Кэт, тетя Джулия и Мэри
Джейн, все еще смеясь, вернулись в холл.
— Невозможный человек этот Фредди, — сказала Мэри
Джейн. — Просто невозможный.
Габриел ничего не ответил и показал на лестницу, туда,
где стояла его жена. Теперь, когда входная дверь была закрыта,
голос и рояль стали слышней. Габриел поднял руку, призы-
214
Джеймс Джойс
вая к молчанию. Песня была на старинный ирландский лад,
и певец, должно быть, не был уверен ни в словах, ни в своем
голосе. Этот голос, далекий и осипший, неуверенно выводил
мелодию, которая лишь усиливала грусть слов:
Ах, дождь мне мочит волосы,
И роса мне мочит лицо,
Дитя мое уже холодное...
— Боже мой, — воскликнула Мэри Джейн, — это же поет
Бартелл д’Арси. А он ни за что не хотел петь сегодня. Ну, те-
перь я его заставлю спеть перед уходом.
— Заставь, заставь, Мэри Джейн, — сказала тетя Кэт.
Мэри Джейн пробежала мимо остальных, направляясь к
лестнице, но раньше, чем она успела подняться по ступень-
кам, пение прекратилось и хлопнула крышка рояля.
— Какая досада! — воскликнула она. — Он идет вниз, Грета?
Габриел услышал, как его жена ответила «да», и увидел,
что она начала спускаться по лестнице. В нескольких шагах
позади нее шли мистер Бартелл д’Арси и мисс О’Каллаган.
— О, мистер д’Арси, — воскликнула Мэри Джейн, — ну
можно ли так поступать — обрывать пение, когда мы все с
таким восторгом вас слушали!..
— Я его упрашивала весь вечер, — сказала мисс О’Кал-
лаган, — и миссис Конрой тоже, но он сказал, что просту-
жен и не может петь.
— Ах, мистер д’Арси, — сказала тетя Кэт, — не стыдно вам
так выдумывать?
— Что, вы не слышите, что я совсем охрип? — грубо ска-
зал мистер д’Арси.
Он поспешно прошел в кладовую и стал надевать пальто.
Остальные, смущенные его грубостью, не нашлись что ска-
зать. Тетя Кэт, сдвинув брови, показывала знаками, чтоб об
этом больше не говорили. Мистер д’Арси тщательно укуты-
вал горло и хмурился.
— Это от погоды, — сказала тетя Джулия после молчания.
МЕРТВЫЕ
215
— Да, сейчас все простужены, — с готовностью поддержа-
ла тетя Кэт, — решительно все.
— Говорят, — сказала Мэри Джейн, — что такого снега не
было уже лет тридцать, и я сегодня читала в газете, что по
всей Ирландии выпал снег.
— Я люблю снег, — грустно сказала тетя Джулия.
— Я тоже, — сказала мисс О’Каллаган, — без снега и Рож-
дество не Рождество.
— Мистер д’Арси не любит снега, бедняжка, — сказала тетя
Кэт улыбаясь.
Мистер д’Арси вышел из кладовки, весь укутанный и за-
стегнутый, и, как бы извиняясь, поведал им историю своей
простуды. Все принялись давать ему советы, и выражать со-
чувствие, и упрашивать его быть осторожней, потому что ноч-
ной воздух так вреден для горла. Габриел смотрел на свою
жену, не принимавшую участия в разговоре. Она стояла как
раз против окошечка над входной дверью, и свет от газового
фонаря играл на ее блестящих бронзовых волосах; Габриел
вспомнил, как несколько дней тому назад она сушила их после
мытья перед камином. Она стояла сейчас в той же позе, как
на лестнице, и, казалось, не слышала, что говорят вокруг нее.
Наконец она повернулась, и Габриел увидел, что на ее ще-
ках — румянец, а ее глаза сияют. Его охватила внезапная ра-
дость.
— Мистер д’Арси, — сказала она, — как называется эта пес-
ня, что вы пели?
— Она называется «Девушка из Аугрима», — сказал мис-
тер д’Арси, — но я не мог ее толком вспомнить. А что? Вы ее
знаете?
— «Девушка из Аугрима», — повторила она. — Я не могла
вспомнить название.
— Очень красивый напев, — сказала Мэри Джейн. — Жаль,
что вы сегодня не в голосе.
— Мэри Джейн, — сказала тетя Кэт, — не надоедай мисте-
ру д’Арси. Я больше не разрешаю ему надоедать.
216
Джеймс Джойс
Видя, что все готовы, она повела их к двери; и начались
прощания:
— Доброй ночи, тетя Кэт, и спасибо за приятный вечер.
— Доброй ночи, Габриел, доброй ночи, Грета.
— Доброй ночи, тетя Кэт, и спасибо за все. Доброй ночи,
тетя Джулия.
— Доброй ночи, Греточка, я тебя и не заметила.
— Доброй ночи, мистер д’Арси. Доброй ночи, мисс О’Кал-
лаган.
— Доброй ночи, мисс Моркан.
— Доброй ночи еще раз.
— Доброй ночи всем. Счастливо добраться.
— Доброй ночи. Доброй ночи.
Было еще темно. Тусклый желтый свет навис над домами
и над рекой; казалось, небо опускается на землю. Под ногами
слякоть, и снег только полосами и пятнами лежал на кры-
шах, на парапете набережной, на прутьях ограды. В густом
воздухе фонари еще светились красным светом, и за рекой
Дворец четырех палат грозно вздымался в тяжелое небо.
Она шла впереди, рядом с мистером Бартеллом д’Арси,
держа под мышкой туфли, завернутые в бумагу, а другой ру-
кой подбирая юбку. Сейчас в ней уже не было грации, но гла-
за Габриела все еще сияли счастьем. Кровь стремительно
бежала по жилам, в мозгу проносились мысли — гордые, ра-
достные, нежные, смелые.
Она шла впереди, ступая так легко, держась так прямо,
что ему хотелось бесшумно побежать за ней, поймать ее за
плечи, шепнуть ей на ухо что-нибудь смешное и нежное. Она
казалась такой хрупкой, что ему хотелось защитить ее от чего-
то, а потом остаться с ней наедине. Минуты их тайной общей
жизни зажглись в его памяти, как звезды. Сиреневый кон-
верт лежал на столе возле его чашки, и он гладил его рукой.
Птицы чирикали в плюще, и солнечная паутина занавески
мерцала на полу; он не мог есть от счастья. Они стояли в тол-
пе на перроне, и он засовывал билет в ее теплую ладонь под
МЕРТВЫЕ
217
перчатку. Он стоял с ней на холоде, глядя сквозь решетчатое
окно на человека, который выдувал бутылки возле ревущей
печи. Было очень холодно.
Ее лицо, душистое в холодном воздухе, было совсем близко
от его лица, и внезапно он крикнул человеку, стоявшему у
печи:
— Что, сэр, огонь горячий?
Но человек не расслышал его сквозь рев печи. И хорошо,
что не расслышал. Он бы, пожалуй, ответил грубостью. Вол-
на еще более бурной радости накатила на него и разлилась
по жилам горячим потоком. Как нежное пламя звезд, мину-
ты их интимной жизни, о которой никто не знал и никогда не
узнает, вспыхнули и озарили его память. Он жаждал напом-
нить ей об этих минутах, заставить ее забыть тусклые годы
их совместного существования и помнить только эти мину-
ты восторга. Годы, чувствовал он, оказались не властны над
их душами. Дети, его творчество, ее домашние заботы не по-
гасили нежное пламя их душ. Однажды в письме к ней он
написал: «Почему все эти слова кажутся мне такими туск-
лыми и холодными? Не потому ли, что нет слова, достаточно
нежного, чтобы им назвать тебя?»
Как далекая музыка, дошли к нему из прошлого эти сло-
ва, написанные им много лет тому назад. Он жаждал остать-
ся с ней наедине. Когда все уйдут, когда он и она останутся в
комнате отеля, тогда они будут вдвоем, наедине. Он тихо по-
зовет:
— Грета!
Может быть, она сразу не услышит; она будет раздевать-
ся. Потом что-то в его голосе поразит ее. Она обернется и по-
смотрит на него...
На Уайнтаверн-стрит им попался кеб. Он был рад, что шум
колес мешает им разговаривать. Она смотрела в окно и каза-
лась усталой. Мелькали здания, дома, разговор то начинал-
ся, то стихал. Лошадь вяло трусила под тяжелым утренним
небом, таща за собой старую дребезжащую коробку, и Габри-
218
Джеймс Джойс
ел опять видел себя и ее в кебе, который несся на пристань к
пароходу, навстречу их медовому месяцу.
Когда кеб проезжал через мост О’Коннела, мисс О’Кал-
лаган сказала:
— Говорят, что всякий раз, как переезжаешь через мост
О’Коннела, непременно видишь белую лошадь.
— На этот раз я вижу белого человека, — сказал Габриел.
— Где? — спросил мистер Бартелл д’Арси.
Габриел показал на памятник, на котором пятнами лежал
снег. Потом дружески кивнул ему и помахал рукой.
— Доброй ночи, Дэн, — сказал он весело.
Когда кеб остановился перед отелем, Габриел выпрыгнул
и, невзирая на протесты мистера Бартелла д’Арси, заплатил
кебмену. Он дал ему шиллинг на чай. Кебмен приложил руку
к шляпе и сказал:
— Счастливого Нового года, сэр.
— И вам тоже, — сердечно ответил Габриел.
Она оперлась на его руку, когда выходила из кеба и по-
том, когда они вместе стояли на тротуаре, прощаясь с осталь-
ными. Она легко оперлась на его руку, так же легко, как
танцевала с ним вместе несколько часов тому назад. Он был
счастлив тогда и горд; счастлив, что она принадлежит ему,
горд, что она так грациозна и женственна. Но теперь, после
того, как в нем воскресло столько воспоминаний, прикосно-
вение ее тела, певучее, и странное, и душистое, пронзило его
внезапным и острым желанием. Под покровом ее молчания
он крепко прижал к себе ее руку, и, когда они стояли перед
дверью отеля, он чувствовал, что они ускользнули от своих
жизней и своих обязанностей, ускользнули от своего дома и
от своих друзей и с трепещущими и сияющими сердцами идут
навстречу чему-то новому.
В вестибюле в большом кресле с высокой спинкой дре-
мал старик. Он зажег в конторе свечу и пошел впереди них
по лестнице. Они молча шли за ним, ноги мягко ступали по
ступенькам, покрытым толстым ковром. Она поднималась по
лестнице вслед за швейцаром, опустив голову, ее хрупкие
МЕРТВЫЕ
219
плечи сгибались, словно под тяжестью, талию туго стягивал
пояс. Ему хотелось обнять ее, изо всех сил прижать к себе,
его руки дрожали от желания схватить ее, и, только вонзив
ногти в ладони, он смог подавить неистовый порыв. Швей-
цар остановился на ступеньке — поправить оплывшую све-
чу. Они тоже остановились, ступенькой ниже. В тишине
Габриел слышал, как падает растопленный воск на поднос,
как стучит в груди его собственное сердце.
Швейцар повел их по коридору и открыл дверь. Потом
он поставил тоненькую свечу на туалетный столик и спро-
сил, в котором часу их разбудить.
— В восемь, — сказал Габриел.
Швейцар показал на электрический выключатель на сте-
не и начал бормотать какие-то извинения, но Габриел пре-
рвал его:
— Нам не нужен свет. Нам довольно света с улицы. А это, —
прибавил он, показывая на свечу, — тоже унесите.
Швейцар взял свечу, но не сразу, так как был поражен столь
странным приказанием. Потом пробормотал: «Доброй ночи» —
и вышел. Габриел повернул ключ в замке.
Призрачный свет от уличного фонаря длинной полосой
шел от окна к двери. Габриел сбросил пальто и шапку на ку-
шетку и прошел через комнату к окну. Он постоял, глядя вниз
на улицу, выжидая, пока немного стихнет его волнение. По-
том он повернулся и прислонился к комоду, спиной к свету.
Она уже сняла шляпу и манто и стояла перед большим трю-
мо, расстегивая корсаж. Габриел подождал несколько минут,
наблюдая за ней, потом сказал:
— Грета!
Она медленно повернулась от зеркала и по световой по-
лосе пошла к нему. У нее было такое задумчивое и усталое
лицо, что слова застыли на губах Габриела. Нет, сейчас еще
не время.
— У тебя усталый вид, — сказал он.
— Я устала немножко, — ответила она.
— Тебе нехорошо? Или нездоровится?
220
Джеймс Джойс
— Нет, просто устала.
Она подошла к окну и остановилась, глядя на улицу.
Габриел еще подождал и, чувствуя, что им овладевает сму-
щение, сказал внезапно:
— Кстати, Грета!
-Что?
— Знаешь, этот Фредди Мэлинз... — быстро сказал он.
-Ну?
— Он, оказывается, не так уж безнадежен, — продолжал
Габриел фальшивым тоном, — вернул мне соверен, который
я ему одолжил. А я на этот долг уже махнул рукой. Жаль, что
он все время с этим Брауном. Сам он, право, неплохой па-
рень.
Он весь дрожал от досады. Почему она кажется такой да-
лекой? Он не знал, как начать. Или она тоже чем-то раздоса-
дована? Если б она обернулась к нему, сама подошла! Взять
ее такой было бы насилием. Он должен сперва увидеть от-
ветное пламя в ее глазах. Он жаждал победить ее отчужден-
ность.
— Когда ты дал ему этот соверен? — спросила она, по-
молчав.
Габриел сделал усилие над собой, чтобы не послать ко всем
чертям пьянчужку Мэлинза вместе с его совереном. Он всем
своим существом тянулся к ней, жаждал стиснуть в объяти-
ях ее тело, подчинить ее себе. Но он сказал:
— На Рождество, когда он затеял торговлю рождествен-
скими открытками на Генри-стрит.
От гнева и желания его трясло как в лихорадке. Он и не
заметил, как она отошла от окна. Секунду она йостояла пе-
ред ним, странно глядя на него. Затем, внезапно привстав на
цыпочки и легко положив ему руки на плечи, она поцелова-
ла его.
— Ты очень добрый, Габриел, — сказала она.
Габриел, дрожа от радости, изумленный этим неожидан-
ным поцелуем и странной фразой, которую она произнесла,
начал нежно гладить ее по волосам, едва прикасаясь к ним
МЕРТВЫЕ
221
пальцами. Они были мягкие и шелковистые после мытья.
Сердце его переполнилось счастьем. Как раз тогда, когда он
так этого ждал, она сама подошла к нему. Может быть, их мысли
текли согласно. Может быть, она почувствовала неудержи-
мое желание, которое было в нем, и ей захотелось покорить-
ся. Теперь, когда она так легко уступала, он не понимал, что
его смущало раньше.
Он стоял, держа ее голову между ладонями. Потом быст-
ро обнял ее одной рукой и, привлекая ее к себе, тихо сказал:
— Грета, дорогая, о чем ты думаешь?
Она промолчала и не ответила на его объятие. Он снова
тихо сказал:
— Скажи мне, Грета, что с тобой? Мне кажется, я знаю. Я
знаю, Грета?
Она ответила не сразу. Потом вдруг воскликнула, зали-
ваясь слезами:
— Я думаю об этой песне, «Девушка из Аугрима».
Она вырвалась, отбежала к кровати и, схватив спинку ру-
ками, спрятала лицо. Габриел на миг окаменел от удивления,
потом подошел к ней. В трюмо он мельком увидел себя во
весь рост — широкий выпуклый пластрон рубашки, лицо, вы-
ражение которого всегда его удивляло, когда ему случалось
увидеть себя в зеркале, поблескивавшая золотая оправа оч-
ков. Он остановился в нескольких шагах от нее и спросил:
— Да в чем дело? Почему ты плачешь?
Она подняла голову и вытерла глаза кулаком, как ребе-
нок. Голос его прозвучал мягче, чем он хотел:
— Грета, почему?
— Я вспомнила человека, который давно-давно пел эту
песню.
— Кто же это? — спросил Габриел, улыбаясь.
— Один человек, которого я знала еще в Голуэе, когда жила
у бабушки, — сказала она.
Улыбка сошла с лица Габриела. Глухой гнев начал скоп-
ляться в глубине его сердца, и глухое пламя желания начало
злобно тлеть в жилах.
222
Джеймс Джойс
— Ты была в него влюблена? — иронически спросил он.
— Это был мальчик, с которым я дружила, — ответила
она, — его звали Майкл Фюрей. Он часто пел эту песню,
«Девушка из Аугрима». Он был слабого здоровья.
Габриел молчал. Он не хотел, чтобы она подумала, что его
интересует этот мальчик со слабым здоровьем.
— Я его как сейчас вижу, — сказала она через минуту. —
Какие у него были глаза — большие, темные! И какое выра-
жение глаз — какое выражение!
— Так ты до сих пор его любишь? — сказал Габриел.
— Мы часто гуляли вместе, — сказала она, — когда я жила
в Голуэе.
Внезапная мысль пронеслась в мозгу Габриела.
— Может быть, тебе поэтому так хочется поехать в Голу-
эй вместе с этой Айворз? — холодно спросил он.
Она взглянула на него и спросила удивленно:
— Зачем?
Под ее взглядом Габриел почувствовал себя неловко. Он
пожал плечами и сказал:
— Почем я знаю? Чтоб повидаться с ним.
Она отвернулась и молча стала смотреть туда, где от окна
шла полоса света.
— Он умер, — сказала она наконец. — Он умер, когда ему
было только семнадцать лет. Разве это не ужасно — умереть
таким молодым?
— Кто он был? — все еще иронически спросил Габриел.
— Он работал на газовом заводе, — сказала она.
Габриел почувствовал себя униженным — оттого, что его
ирония пропала даром, оттого, что Гретой был вызван из мерт-
вых этот образ мальчика, работавшего на газовом заводе.
Когда он сам был так полон воспоминаниями об их тайной
совместной жизни, так полон нежности, и радости, и жела-
ния, в это самое время она мысленно сравнивала его с дру-
гим. Он вдруг со стыдом и смущением увидел себя со стороны.
Комический персонаж, мальчишка на побегушках у своих
теток, сентиментальный неврастеник, исполненный добрых
МЕРТВЫЕ
223
намерений, ораторствующий перед пошляками и приукра-
шающий свои животные влечения, жалкий фат, которого он
только что мельком увидел в зеркале. Инстинктивно он по-
вернулся спиной к свету, чтобы она не увидела краски сты-
да на его лице.
Он еще пытался сохранить тон холодного допроса, но его
голос прозвучал униженно и тускло, когда он заговорил.
— Ты была влюблена в этого Майкла Фюрея? — сказал он.
— Он был мне очень дорог, — сказала она.
Голос ее был приглушенным и печальным. Габриел, чув-
ствуя, что теперь ему уже не удастся создать такое настрое-
ние, как ему хотелось, погладил ее руку и сказал тоже печально:
— А отчего он умер таким молодым, Грета? От чахотки?
— Я думаю, что он умер из-за меня, — ответила она.
Безотчетный страх вдруг охватил Габриела: в тот самый
час, когда все было так близко, против него встало какое-то
неосязаемое мстительное существо, в своем бесплотном мире
черпавшее силы для борьбы с ним. Но он отогнал этот страх
усилием воли и продолжал гладить ее руку. Он больше не
задавал ей вопросов, потому что чувствовал, что она сама ему
расскажет. Ее рука была теплой и влажной; она не отвечала
на его прикосновение, но он продолжал ее гладить, точь-в-
точь как в то весеннее утро гладил ее первое письмо к нему.
— Это было зимой, — сказала она, — в начале той зимы,
когда я должна была уехать от бабушки и поступить в мона-
стырскую школу здесь, в Дублине. А он в это время лежал
больной в своей комнате в Голуэе, и ему не разрешали выхо-
дить; о болезни уже написали его родным, в Оутэрард. Гово-
рили, что у него чахотка или что-то в этом роде. Я так до сих
пор и не знаю.
Она помолчала с минуту, потом вздохнула.
— Бедный мальчик, — сказала она. — Он очень любил меня
и был такой нежный. Мы подолгу гуляли вместе, Габриел.
Он учился петь, потому что это полезно для груди. У него
был очень хороший голос, у бедняжки.
— Ну, а потом? — спросил Габриел.
224
Джеймс Джойс
— Потом мне уже пора было уезжать из Голуэя в монас-
тырскую школу, а ему в это время стало хуже, и меня к нему
не пустили. Я написала ему, что уезжаю в Дублин, а летом
приеду и надеюсь, что к лету он будет совсем здоров.
Она помедлила, стараясь овладеть своим голосом, потом
продолжала:
— В ночь перед отъездом я была у бабушки, в ее доме на
Нанз-Айленд, укладывала вещи, как вдруг я услышала, что
кто-то кидает камешками в окно. Окно было такое мокрое,
что я ничего не могла рассмотреть; тогда я сбежала вниз, как
была, в одном платье, и выбежала в сад через черный ход, и
там, в конце сада, стоял он и весь дрожал.
— Ты ему не сказала, чтобы он шел домой? — спросил Габ-
риел.
— Я умоляла его сейчас же уйти, сказала, что он умрет,
если будет тут стоять под дождем. Но он сказал, что не хочет
жить. Я как сейчас помню его глаза. Он стоял у стены, под
деревом.
— И он ушел домой? — спросил Габриел.
— Да, он ушел домой. А через неделю после того, как я
приехала в монастырь, он умер, и его похоронили в Оутэрар-
де, где жили его родные. О, тот день, когда я узнала, что он
умер!
Она умолкла, задыхаясь от слез, и, не в силах бороться с
собой, бросилась ничком на постель и, рыдая, спрятала лицо
в одеяло. Габриел еще минуту нерешительно держал ее руку
в своих; потом, не смея вторгаться в ее горе, осторожно отпу-
стил ее и тихо отошел к окну.
Она крепко спала.
Габриел, опершись на локоть, уже без всякого враждеб-
ного чувства смотрел на ее спутанные волосы и полуоткры-
тый рот, прислушиваясь к ее глубокому дыханию. Так, значит,
в ее жизни было это романтическое воспоминание: из-за нее
умерли. Теперь он уже почти без боли думал о том, какую
жалкую роль в ее жизни играл он сам, ее муж. Он смотрел на
МЕРТВЫЕ
225
псе, спящую, с таким чувством, словно они никогда не были
мужем и женой. Он долго с любопытством рассматривал ее
лицо, ее волосы; он думал о том, какой она была тогда, в рас-
цвете девической красоты, и странная дружеская жалость к
пей проникла в его душу. Он даже перед самим собой не со-
глашался признать, что ее лицо уже утратило красоту; но он
знал, что это не то лицо, ради которого Майкл Фюрей не по-
боялся смерти.
Может быть, она не все ему рассказала. Его взгляд обра-
тился к стулу, на который она, раздеваясь, бросила свою одеж-
ду. Шнурок от нижней юбки свисал на пол. Один ботинок
стоял прямо: мягкий верх загнулся набок; другой ботинок упал.
Он с удивлением вспомнил, какая буря чувств кипела в нем
час тому назад. Что ее вызвало? Ужин у теток, его собствен-
ная нелепая речь, вино и танцы, дурачества и смех, когда они
прощались в холле, удовольствие от ходьбы вдоль реки по
снегу. Бедная тетя Джулия. Она тоже скоро станет тенью, как
Патрик Моркан и его лошадь. Он поймал это отсутствующее
выражение в ее лице, когда она пела «В свадебном наряде».
Может быть, скоро он будет сидеть в этой же самой гости-
ной, одетый в черное, держа цилиндр на коленях. Шторы будут
опущены, и тетя Кэт будет сидеть рядом, плача и сморкаясь,
и рассказывать ему о том, как умерла Джулия. Он будет ис-
кать слова утешения, но только беспомощные и ненужные
слова будут приходить в голову.
Как холодно в комнате, у него застыли плечи. Он осто-
рожно вытянулся под простыней, рядом с женою. Один за
другим все они станут тенями. Лучше смело перейти в иной
мир на гребне какой-нибудь страсти, чем увядать и жалко
тускнеть с годами. Он думал о том, что та, что лежала с ним
рядом, долгие годы хранила в своем сердце память о глазах
своего возлюбленного — таких, какими они были в ту мину-
ту, когда он сказал ей, что не хочет жить.
Слезы великодушия наполнили глаза Габриела. Он сам
никогда не испытал такого чувства, ни одна женщина не про-
будила его в нем; но он знал, что такое чувство — это и есть
226 Джеймс Джойс
любовь. Слезы застилали ему глаза, и в полумраке ему каза-
лось, что он видит юношу под деревом, с которого капает вода.
Другие тени обступали его. Его душа погружалась в мир, где
обитали сонмы умерших. Он ощущал, хотя и не мог постичь,
их неверное мерцающее бытие. Его собственное «я» раство-
рялось в их сером неосязаемом мире; материальный мир, ко-
торый эти мертвецы когда-то созидали и в котором жили, таял
и исчезал.
Легкие удары по стеклу заставили его взглянуть на окно. Сно-
ва пошел снег. Он сонно следил, как хлопья снега, серебряные и
темные, косо летели в свете от фонаря. Настало время и ему на-
чать свой путь к закату. Да, газеты были правы: снег шел по всей
Ирландии. Он ложился повсюду — на темной центральной рав-
нине, на лысых холмах, ложился мягко на Алленских болотах и
летел дальше, к западу, мягко ложась на темные мятежные вол-
ны Шаннона. Снег шел над одиноким кладбищем на холме, где
лежал Майкл Фюрей. Снег густо намело на покосившиеся кре-
сты, на памятники, на прутья невысокой ограды, на голые кус-
ты терна. Его душа медленно меркла под шелест снега, и снег
легко ложился по всему миру, приближая последний час, ло-
жился легко на живых и мертвых.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА
В ЮНОСТИ
© Перевод. М.П. Богословская-Боброва, наследники, 2004
1
Et ignotas animum
dimittit in artes*.
Овидий. Метаморфозы, VIII, 18
Однажды, давным-давно, в старое доброе время, шла по
дороге коровушка Му-му, шла и шла и встретила на
дороге хорошенького-прехорошенького мальчика, а звали его
Бу-бу...
Папа рассказывал ему эту сказку, папа смотрел на него
через стеклышко. У него было волосатое лицо.
Он был мальчик Бу-бу. Му-му шла по дороге, где жила
Бетти Берн: она продавала лимонные леденцы.
О, цветы дикой розы
На зеленом лугу.
Он пел эту песню. Это была его песня.
О, таритатам лозы...
Когда намочишь в постельку, сначала делается горячо, а по-
том холодно. Мама подкладывает клеенку. От нее такой чуд-
ной запах.
От мамы пахнет приятнее, чем от папы. Она играет ему
на рояле матросский танец, чтобы он плясал. Он плясал:
* И к ремеслу незнакомому дух устремил (лат.).
230
Джеймс Джойс
Тра-ля-ля, ля-ля.
Тра-ля-ля, тра-ля-ля-ди.
Тра-ля-ля, ля-ля.
Тра-ля-ля, ля-ля.
Дядя Чарлз и Дэнти хлопали в ладоши. Они старее папы
и мамы, но дядя Чарлз еще старее Дэнти.
У Дэнти в шкафу две щетки. Щетка с коричневой бархат-
ной спинкой в честь Майкла Дэвитта, а щетка с зеленой бархат-
ной спинкой в честь Парнелла. Дэнти давала ему мятный леденец
всякий раз, когда он приносил ей листик папиросной бумаги.
Вэнсы жили в доме семь. У них другие папы и мамы. Это
папа и мама Эйлин. Когда они вырастут большие, он женит-
ся на Эйлин. Он спрятался под стол. Мама сказала:
— Проси прощения, Стивен.
Дэнти сказала:
— А не попросишь, прилетит орел и выклюет тебе глаза.
И выклюет тебе глаза,
Проси прощенья, егоза,
Проси прощенья, егоЗа,
И выклюет тебе глаза...
Проси прощенья, егоза,
И выклюет тебе глаза,
И выклюет тебе глаза,
Проси прощенья, егоза.
На больших спортивных площадках толпились мальчики.
Все кричали, и воспитатели их громко подбадривали. Вечер-
ний воздух был бледный и прохладный, и после каждой атаки
и удара футболистов лоснящийся кожаный шар, как тяжелая
птица, взлетал в сером свете. Он топтался в самом хвосте сво-
ей команды, подальше от воспитателя, подальше от грубых ног,
и время от времени делал вид, что бегает. Он чувствовал себя
маленьким и слабым среди толпы играющих, и глаза у него
были слабые и слезились. Роди Кикем не такой: он будет ка-
питаном третьей команды, говорили мальчики.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
231
Роди Кикем хороший мальчик, а Вонючка Роуч — про-
тивный. У Роди Кикема щитки для ног в шкафу в раздевалке
и корзинка со сладостями в столовой. У Вонючки Роуча ог-
ромные руки. Он говорит, что постный пудинг — это месиво
в жиже. А как-то раз он спросил:
— Как тебя зовут?
Стивен ответил:
— Стивен Дедал.
А Вонючка Роуч сказал:
— Что это за имя?
И когда Стивен не нашелся что ответить, Вонючка Роуч
спросил:
— Кто твой отец?
Стивен ответил:
— Джентльмен.
Тогда Вонючка Роуч спросил:
— А он не мировой судья?
Он топтался в самом хвосте своей команды, делая иногда
короткие перебежки. Руки его посинели от холода. Он засу-
нул их в боковые карманы своей серой подпоясанной курт-
ки. Пояс — это такая штука над карманами. А вот в драке о
тех, кто победил, говорят: за пояс заткнул.
Как-то один мальчик сказал Кэнтуэллу:
— Я бы тебя мигом за пояс заткнул.
А Кэнтуэлл ответил:
— Поди тягайся с кем-нибудь еще. Попробуй-ка Сесила Сан-
дера за пояс заткнуть. Я посмотрю, как он тебе даст под зад.
Так некрасиво выражаться. Мама сказала, чтобы он не во-
дился с грубыми мальчиками в колледже. Мама такая краси-
вая. В первый день в приемной замка она, когда прощалась с
ним, слегка подняла свою вуаль, чтобы поцеловать его, и нос
и глаза у нее были красные. Но он притворился, будто не за-
мечает, что она сейчас расплачется. Мама красивая, но когда
она плачет, она уже не такая красивая. А папа дал ему два
пятишиллинговика — пусть у него будут карманные деньги.
И папа сказал, чтобы он написал домой, если ему что-нибудь
232
Джеймс Джойс
понадобится, и чтобы он ни в коем случае не ябедничал на
товарищей. Потом у двери ректор пожал руки папе и маме, и
сутана его развевалась на ветру, а коляска с папой и мамой
стала отъезжать. Они махали руками и кричали ему из ко-
ляски:
— Прощай, Стивен, прощай.
— Прощай, Стивен, прощай.
Вокруг него началась свалка из-за мяча, и, страшась этих
горящих глаз и грязных башмаков, он нагнулся и стал смот-
реть мальчикам под ноги. Они дрались, пыхтели, и ноги их
топали, толкались и брыкались. Потом желтые ботинки Джека
Лотена наподдали мяч, и все другие ботинки и ноги рину-
лись за ним. Он пробежал немножко и остановился. Не сто-
ило бежать. Скоро все поедут домой. После ужина, в классе,
он переправит число, приклеенное у него в парте, с семиде-
сяти семи на семьдесят шесть.
Лучше бы сейчас быть в классе, чем здесь, на холоде. Небо
бледное и холодное, а в главном здании, в замке, огни. Он
думал, из какого окна Гамильтон Роуэн бросил свою шляпу
на изгородь и были ли тогда цветочные клумбы под окнами.
Однажды, когда он был в замке, тамошний служитель пока-
зал ему следы солдатских пуль на двери и дал ореховый су-
харик, какие едят в общине. Как хорошо и тепло смотреть на
огни в замке. Совсем как в книжке. Может быть, Лестерское
аббатство было такое. А какие хорошие фразы были в учеб-
нике д-ра Корнуэлла. Они похожи на стихи, но это только
примеры, чтобы научиться писать правильно:
Уолси умер в Лестерском аббатстве,
Где погребли его аббаты,
Растения съедают черви,
Животных съедает рак.
Хорошо бы лежать сейчас на коврике у камина, подперев
голову руками, и думать про себя об этих фразах. Он вздрогнул,
будто по телу пробежала холодная липкая вода. Подло было со
стороны Уэллса столкнуть его в очко уборной за то, что он не
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
233
иахотел обменять свою маленькую табакерку на игральную кость,
которой Уэллс выиграл сорок раз в бабки. Какая холодная и
липкая была вода! А один мальчик раз видел, как большая кры-
са прыгнула в жижу. Мама с Дэнти сидели у камина и дожида-
лись, когда Бриджет подаст чай. Мама поставила ноги на решетку,
и ее вышитые бисером ночные туфли нагрелись, и от них так
хорошо и тепло пахло. Дэнти знала массу всяких вещей. Она
учила его, где находится Мозамбикский пролив, и какая самая
длинная река в Америке, и как называется самая высокая гора
на Луне. Отец Арнолл знает больше, чем Дэнти, потому что он
священник, но папа и дядя Чарлз оба говорили, что Дэнти ум-
ная и начитанная женщина. А иногда Дэнти делала такой звук
после обеда и подносила руку ко рту: это была отрыжка.
Голос с дальнего конца площадки крикнул:
— Все домой!
Потом голоса из младшего и приготовительного классов
подхватили:
— Домой! Все домой!
Мальчики сходились со всех сторон раскрасневшиеся и
грязные, и он шагал среди них, радуясь, что идут домой. Роди
Кикем держал мяч за скользкую шнуровку. Один мальчик
попросил поддать еще напоследок, но он шел себе и даже
ничего не ответил. Саймон Мунен сказал, чтобы он этого не
делал, так как на них смотрит надзиратель. Тогда тот маль-
чик повернулся к Саймону Мунену и сказал:
— Мы все знаем, почему ты так говоришь. Ты известный
подлиза.
Какое странное слово «подлиза». Мальчик обозвал так Сай-
мона Мунена потому, что Саймон Мунен связывал иногда
фальшивые рукава на спине надзирателя Макглэйда, а тот де-
лал вид, что сердится. Противный звук у этого слова. Однажды
он мыл руки в уборной гостиницы в Уиклоу, а потом папа вынул
пробку за цепочку и грязная вода стала стекать через отвер-
стие в раковине. А когда она вся стекла потихоньку, отверстие
в раковине сделало такой звук: длизс. Только громче.
234
Джеймс Джойс
Он вспоминал это и белые стены уборной, и ему делалось
сначала холодно, а потом жарко. Там было два крана, кото-
рые надо было повернуть, и тогда шла вода, холодная и горя-
чая. Ему сделалось сначала холодно, а потом чуть-чуть жарко.
И он видел слова, напечатанные на кранах. В этом было что-
то странное.
А в коридоре тоже было холодно и воздух был какой-то
особенный и сырой. Но скоро зажгут газ, и он будет тихонеч-
ко так петь, точно какую-то песенку. Все одну и ту же, и, ког-
да мальчики не шумят в рекреационной зале, ее слышно.
Урок арифметики начался. Отец Арнолл написал на дос-
ке трудный пример и сказал:
— Ну, кто победит? Живей, Йорк! Живей, Ланкастер!
Стивен старался изо всех сил, но пример был очень труд-
ный, и он сбился. Маленький шелковый значок с белой ро-
зой, приколотый к его куртке на груди, начал дрожать. Он
был не очень силен в арифметике, но старался изо всех сил,
чтобы Йорки не проиграли. Отец Арнолл сделал очень стро-
гое лицо, но он вовсе не сердился, он смеялся. Вдруг Джек
Лотен хрустнул пальцами, и отец Арнолл посмотрел в его
тетрадку и сказал:
— Верно. Браво, Ланкастер! Алая роза победила. Не от-
ставай, Йорк! Ну-ка поднатужьтесь.
Джек Лотен поглядывал на них со своего места. Малень-
кий шелковый значок с алой розой казался очень нарядным
на его синей матроске. Стивен почувствовал, что его лицо тоже
покраснело, когда он вспомнил, как мальчики держали пари,
кто будет первым учеником в приготовительном: Джек Ло-
тен или он. Были недели, когда Джек Лотен получал билет
первого ученика, а были недели, когда он получал билет пер-
вого ученика. Его белый шелковый значок дрожал и дрожал
все время, пока он решал следующий пример и слушал голос
отца Арнолла. Потом все его рвение пропало, и он почувство-
вал, как лицо у него сразу похолодело. Он подумал, что оно,
должно быть, стало совсем белым, раз так похолодело. Он не
мог решить пример, но это было не важно. Белые розы и алые
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
235
розы: какие красивые цвета! И билеты первого, второго и
третьего учеников тоже очень красивые: розовые, бледно-жел-
тые и сиреневые. Бледно-желтые, сиреневые и розовые розы
тоже красивые. Может быть, дикие розы как раз такие; и ему
вспомнилась песенка о цветах дикой розы на зеленом лугу. А
вот зеленых роз не бывает. А может быть, где-нибудь на све-
те они и есть.
Раздался звонок, и все классы потянулись один за дру-
гим по коридорам в столовую. Он сидел и смотрел на два ку-
сочка масла у своего прибора, но не мог есть липкий хлеб. И
скатерть была влажная и липкая. Но он проглотил залпом
горячий жидкий чай, который плеснул ему в кружку неук-
люжий служитель в белом фартуке. Вонючка Роуч и Сорин
пили какао, которое им присылали из дома в жестяных ко-
робках. Они говорили, что не могут пить этот чай, он как по-
мои. У них отцы — мировые судьи, говорили мальчики.
Все мальчики казались ему очень странными. У них у всех
были папы и мамы и у всех разные костюмы и голоса. Ему
так хотелось очутиться дома и положить голову маме на ко-
лени. Но это было невозможно, и тогда ему захотелось, что-
бы игры, уроки и молитвы уже кончились и он бы лежал в
постели.
Он выпил еще кружку горячего чая, а Флеминг спросил:
— Что с тобой? У тебя что-нибудь болит?
— Я не знаю, — сказал Стивен.
— Наверное, живот болит, — сказал Флеминг, — от этого
ты и бледный такой. Ничего, пройдет,
— Да, — согласился Стивен.
Но у него болел не живот. Он подумал, что у него болит
сердце, если только это место может болеть. Флеминг очень
добрый, что спросил его. Ему хотелось плакать. Он положил
локти на стол и стал зажимать, а потом открывать уши. Тог-
да всякий раз, как он открывал уши, он слышал шум в столо-
вой. Это был такой гул, как от поезда ночью. А когда он зажимал
уши, гул затихал, как будто поезд входил в туннель. В ту ночь
в Доки поезд гудел вот так, а потом, когда он вошел в тун-
236
Джеймс Джойс
нель, гул затих. Он закрыл глаза, и поезд пошел — гул, потом
тихо, снова гул — тихо. Приятно слышать, как он гудит, по-
том затихает, и вот опять выскочил из туннеля, гудит, затих.
Потом мальчики старших классов построились и пошли
по дорожке посреди столовой. Пэдди Рэт, и Джимми Маги, и
испанец, которому разрешалось курить сигары, и маленький
португалец, который ходил в шерстяном берете. Потом под-
нялись из-за стола младшие классы и приготовительные. И
у каждого мальчика была своя, особенная походка.
Он сидел в углу рекреационной, делая вид, что следит за
игрой в домино, и раз или два ему удалось услышать песенку
газа. Надзиратель стоял у двери с мальчиками, и Саймон Му-
нен завязывал узлом его фальшивые рукава. Он рассказы-
вал им что-то о Таллабеге.
Потом он отошел от двери, а Уэллс подошел к Стивену
и спросил:
— Скажи-ка, Дедал, ты целуешь свою маму перед тем, как
лечь спать?
— Да, — ответил Стивен.
Уэллс повернулся к другим мальчикам и сказал:
— Слышите, этот мальчик говорит, что он каждый день
целует свою маму перед тем, как лечь спать.
Мальчики перестали играть и все повернулись и засмея-
лись. Стивен вспыхнул под их взглядами и сказал:
— Нет, я не целую.
Уэллс подхватил:
— Слышите, этот мальчик говорит, что он не целует свою
маму перед тем, как лечь спать.
Все опять засмеялись. Стивен пытался засмеяться вмес-
те с ними. Он почувствовал, что ему стало сразу жарко и не-
ловко. Как же надо было ответить? Он ответил по-разному, а
Уэллс все равно смеялся. Но Уэллс, верно, знает, как надо
ответить, потому что он в третьем классе. Он попробовал
представить себе мать Уэллса, но боялся взглянуть Уэллсу в
лицо. Ему не нравилось лицо Уэллса. Это Уэллс столкнул
его накануне в очко уборной за то, что он не захотел обме-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
237
нить свою маленькую табакерку на его игральную кость, ко-
торой он сорок раз выиграл в бабки. Это было подло с его
стороны, все мальчики так говорили. А какая холодная и ти-
нистая была вода! А один мальчик раз видел, как большая
крыса прыгнула — плюх! — прямо в жижу.
Холодная тина проползла по его телу, и, когда прозвонил
звонок на занятия и классы потянулись из рекреационной
залы, он почувствовал, как холодный воздух в коридоре и на
лестнице забирается ему под одежду. Он все еще думал, как
нужно было ответить. Как же нужно — целовать или не це-
ловать маму? Что значит целовать? Поднимешь вот так лицо,
чтобы сказать маме «спокойной ночи», а мама наклонит свое.
Это и есть целовать. Мама прижимала губы к его щеке, губы
у нее мягкие, и они чуть-чуть холодили его щеку и издавали
такой коротенький тонкий звук: пц. Зачем это люди прикла-
дываются так друг к другу лицами?
Усевшись на свое место, он открыл крышку парты и пе-
реправил число, приклеенное внутри, с семидесяти семи на
семьдесят шесть. Рождественские каникулы были еще так
далеко, но когда-нибудь они придут, потому что ведь Земля
все время вертится.
На первой странице его учебника географии была нари-
сована Земля. Большой шар посреди облаков. У Флеминга
была коробка цветных карандашей, и однажды вечером во
время пустого урока Флеминг раскрасил Землю зеленым, а
облака коричневым. Это вышло как две щетки у Дэнти в
шкафу: щетка с зеленой бархатной спинкой в честь Парнел-
ла и щетка с коричневой бархатной спинкой в честь Майкла
Дэвитта. Но он не просил Флеминга раскрашивать в такие
цвета. Флеминг сам так сделал.
Он открыл географию, чтобы учить урок, но не мог за-
помнить названий в Америке. Все разные места с разными
названиями. Все они в разных странах, а страны на матери-
ках, а материки на Земле, а Земля во Вселенной.
Он опять открыл первую страницу и прочел то, что ког-
да-то написал на этом листе: вот он сам, его фамилия и где он
живет.
238
Джеймс Джойс
Стивен Дедал
Приготовительный класс
Клонгоуз Вуд Колледж
Сэллинз
Графство Килдер
Ирландия
Европа
Земля
Вселенная.
Это было написано его рукой, а Флеминг однажды вече-
ром в шутку написал на противоположной странице:
Стивен Дедал — меня зовут,
Родина моя — Ирландия,
Клонгоуз — мой приют,
Небо — моя надежда.
Он прочел стихи наоборот, но тогда получились не сти-
хи. Тогда он прочитал снизу вверх всю первую страницу и
дошел до своего имени. Вот это он сам. И он опять прочел все
сверху вниз. А что после Вселенной? Ничего. Но, может быть,
есть что-нибудь вокруг Вселенной, что отмечает, где она кон-
чается и с какого места начинается это ничего? Вряд ли оно
отгорожено стеной; но может быть, там идет вокруг такой
тоненький ободок. Все и везде — как это? — даже подумать
нельзя. Такое под силу только Богу. Он попытался предста-
вить себе эту огромную мысль, но ему представлялся только
Бог. Бог — так зовут Бога, так же как его зовут Стивен. Dieu —
так будет Бог по-французски, и так тоже зовут Бога, и, когда
кто-нибудь молится Богу и говорит Dieu, Бог сразу понима-
ет, что это молится француз. Но хотя у Бога разные имена на
разных языках и Бог понимает все, что говорят люди, кото-
рые молятся по-разному на своих языках, все-таки Бог все-
гда остается тем же Богом, и его настоящее имя Бог.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
239
Он очень устал от этих мыслей. Ему казалось, что голова у
него сделалась очень большой. Он перевернул страницу и сон-
но посмотрел на круглую зеленую Землю посреди коричневых
облаков. Он начал раздумывать, что правильнее — стоять за зе-
леный цвет или за коричневый, потому что Дэнти однажды от-
порола ножницами зеленый бархат со щетки, которая была в
честь Парнелла, и сказала ему, что Парнелл — дурной человек.
Он думал — спорят ли теперь об этом дома? Это называлось
политикой. И было две стороны: Дэнти была на одной стороне,
а его папа и мистер Кейси — на другой, но мама и дядя Чарлз не
были ни на какой стороне. Каждый день про это что-нибудь
писали в газетах.
Его огорчало, что он не совсем понимает, что такое поли-
тика, и не знает, где кончается Вселенная. Он почувствовал
себя маленьким и слабым. Когда еще он будет таким, как маль-
чики в классе поэзии и риторики? У них голоса как у боль-
ших и большие башмаки, и они проходят тригонометрию. До
этого еще очень далеко. Сначала будут каникулы, а потом
следующий семестр, а потом опять каникулы, а потом опять
еще один семестр, а потом опять каникулы. Это похоже на
поезд, который входит и выходит из туннеля, и еще похоже
на шум, если зажимать, а потом открывать уши в столовой.
Семестр — каникулы; туннель — наружу; гул — тихо; как это
еще далеко! Хорошо бы скорей в постель и спать. Вот только
еще молитва в церкви — и в постель. Его зазнобило, и он зев-
нул. Приятно лежать в постели, когда простыни немножко
согреются. Сначала, как залезешь под одеяло, они такие хо-
лодные. Он вздрогнул, представив себе, какие они холодные.
Но потом они становятся теплыми, и тогда можно заснуть.
Приятно чувствовать себя усталым. Он опять зевнул. Вечер-
ние молитвы — и в постель; он потянулся, и опять ему захо-
телось зевнуть. Приятно будет через несколько минут. Он
почувствовал, как тепло ползет по холодным шуршащим про-
стыням, все жарче, жарче, пока его всего не бросило в жар и
не стало совсем жарко, и все-таки его чуть-чуть знобило и
все еще хотелось зевать.
240
Джеймс Джойс
Прозвонил звонок на вечерние молитвы, и они пошли па-
рами всем классом вниз по лестнице и по коридорам в цер-
ковь. Свет в коридорах тусклый, и в церкви свет тусклый.
Скоро все погаснет и заснет. В церкви холодный, ночной воз-
дух, а мраморные колонны такого цвета, как море ночью. Море
холодное и днем и ночью, но ночью оно холодней. У мола,
внизу, около их дома, холодно и темно. А дома уж кипит на
огне котелок, чтобы варить пунш.
Священник читал молитвы у него над головой, и память
его подхватывала стих за стихом:
Господи! Отверзи уста мои,
И уста мои возвестят хвалу Твою,
Поспеши, Боже, избавить меня,
Поспеши, Господи, на помощь мне.
В церкви стоял холодный, ночной запах. Но это был свя-
той запах. Он не похож на запах старых крестьян, которые
стояли на коленях позади них во время воскресной службы.
То был запах воздуха, и дождя, и торфа, и грубой ткани. Но
крестьяне были очень благочестивые. Они дышали ему в
затылок и вздыхали, когда молились. Они живут в Клейне,
сказал один мальчик. Там были маленькие домики, и он видел
женщину, которая стояла у полуоткрытой двери с ребенком
на руках, когда они ехали мимо из Сэллинза. Приятно было
бы поспать одну ночь в этом домике около очага с дымящим-
ся торфом в темноте, освещенной тлеющим жаром, в теплой
полутьме вдыхая запах крестьян, запах дождя, торфа и гру-
бой ткани. Но как темно на дороге среди деревьев! Страшно
заблудиться в темноте! Ему стало страшно, когда он об этом
подумал. Он услышал голос священника, произносившего
последнюю молитву. Он тоже стал молиться, думая все вре-
мя о темноте там, снаружи, среди деревьев.
«Посети, Господи, обитель сию и избавь нас от козней лу-
кавого, да охранят нас святые ангелы Твои и благодать Гос-
пода нашего Иисуса Христа да пребудет с нами. Аминь».
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
241
Пальцы его дрожали, когда он раздевался в дортуаре. Он
подгонял их. Ему нужно было раздеться, стать на колени, про-
читать молитвы и лечь в постель, прежде чем потушат газ.
Он стянул чулки, быстро надел ночную рубашку, стал, дро-
жа, на колени около кровати и наспех прочел молитвы, бо-
ясь, что газ потушат. Плечи его тряслись, когда он шептал:
Господи, спаси папу и маму и сохрани их мне!
Господи, спаси моих маленьких братьев
и сестер и сохрани их мне!
Господи, спаси Дэнти и дядю Чарлза
и сохрани их мне!
Он перекрестился и быстро юркнул в постель, завернув
ноги в подол рубашки, съежившись в комок под холодной
белой простыней, дрожа всем телом. Он не попадет в ад пос-
ле смерти, а дрожь скоро пройдет. Голос в дортуаре пожелал
мальчикам спокойной ночи. Он выглянул на секунду из-под
одеяла и увидел желтые занавески спереди и по бокам кро-
вати, которые закрывали его со всех сторон. Газ тихонько
потушили.
Шаги надзирателя удалились. Куда? Вниз по лестнице и
по коридорам или к себе, в комнату в конце коридора? Он
увидел темноту. Правда ли это про черную собаку, будто она
ходит здесь по ночам и у нее глаза огромные, как фонари на
каретах? Говорят, что это призрак убийцы. Дрожь ужаса про-
шла по его телу. Он увидел темный вестибюль замка. Старые
слуги в старинных ливреях собрались в гладильной над лест-
ницей. Это было очень давно. Старые слуги сидели тихо. Огонь
пылал в камине, но внизу было темно. Кто-то поднимался по
лестнице, ведущей из вестибюля. На нем был белый маршаль-
ский плащ, лицо бледное и отрешенное. Он прижимал руки
к сердцу. Он отрешенно смотрел на старых слуг. Они смот-
рели на него, и узнали лицо и одежду своего господина, и
поняли, что он получил смертельную рану. Но там, куда они
смотрели, была только тьма, только темный, безмолвный воз-
дух. Господин их получил смертельную рану на поле сраже-
242
Джеймс Джойс
ния под Прагой, далеко-далеко за морем. Он стоял на поле
битвы, рука его была прижата к сердцу. У него было бледное,
странное лицо, и одет он был в белое маршальское одеяние.
О, как холодно и непривычно жутко думать об этом! Как
холодно и непривычно жутко в темноте. Странные, бледные лица
кругом, огромные глаза, похожие на фонари. Это призраки убийц,
тени маршалов, смертельно раненных на поле сражения дале-
ко-далеко за морем. Что хотят сказать они, почему у них такие
странные лица!
«Посети, Господи, обитель сию и избави нас от козней...»
Домой на каникулы! Как это будет хорошо! Мальчики рас-
сказывали ему. Ранним зимним утром у подъезда замка все
усаживаются в кебы. Колеса скрипят по щебню. Прощаль-
ные приветствия ректору.
Ура! Ура! Ура!
Кебы поедут мимо часовни, все снимут шапки. Весело вы-
езжают на проселочную дорогу. Возчики указывают кнутами
на Боденстаун. Мальчики кричат «ура!». Проезжают мимо дома
арендатора Джолли. Ура, ура и еще раз ура! Проезжают через
Клейн, с криками, весело раскланиваясь, с ними тоже раскла-
ниваются. Крестьянки стоят у полуоткрытых дверей, кое-где стоят
мужчины. Чудесный запах в зимнем воздухе — запах Клейна:
зимний воздух, дождь, тлеющий торф и грубая ткань крестьян-
ской одежды.
Поезд битком набит мальчиками: длинный-длинный шо-
коладный поезд с кремовой обшивкой. Кондукторы ходят взад
и вперед, отпирая, закрывая, распахивая и захлопывая двери.
Они в темно-синих с серебром мундирах; у них серебряные
свистки и ключи весело позвякивают: клик-клик, клик-клик.
И поезд мчится по гладким равнинам мимо холмов Эл-
лина. Телеграфные столбы мимо... мимо...
Поезд мчится дальше и дальше... Он знает дорогу. А дома
у них в холле фонарики, гирлянды зеленых веток. Плющ и
остролист вокруг трюмо, и плющ и остролист, зеленый и алый,
переплетаются вокруг канделябров. Зеленый плющ и алый
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
243
остролист вокруг старых портретов по стенам. Плющ и ост-
ролист ради него и ради Рождества.
Как хорошо!
Все домашнее. Здравствуй, Стивен! Радостные возгласы.
Мама целует его. А нужно ли целовать? А папа его теперь мар-
шал, это вам почище, чем мировой судья. Вот ты и дома. Здрав-
ствуй, Стивен.
Шум...
Это был шум отдергивающихся занавесок, плеск воды в
раковинах. Шум пробуждения, одевания и мытья в дортуа-
ре; надзиратель, хлопая в ладоши, прохаживался взад и впе-
ред, покрикивая на мальчиков, чтобы они поторапливались...
Бледный солнечный свет падал на желтые отдернутые зана-
вески, на смятые постели. Его постель была очень горячая, и
лицо и тело — тоже очень горячие.
Он поднялся и сел на край кровати. Он чувствовал слабость.
Он попытался натянуть чулок. Чулок казался отвратительно
шершавым на ощупь. Солнечный свет такой странный и хо-
лодный.
Флеминг спросил:
— Ты что, заболел?
Он сам не знал. Тогда Флеминг сказал:
— Полезай обратно в постель. Я скажу Макглэйду, что ты
заболел.
— Он болен.
-Кто?
— Скажите Макглэйду.
— Ложись обратно.
— Он болен?
Какой-то мальчик держал его под руки, пока он стаски-
вал прилипший к ноге чулок и ложился обратно в горячую
постель.
Он съежился под простыней, радуясь, что она еще теплая.
Он слышал, как мальчики говорили о нем, одеваясь к обедне.
Подло — столкнуть его в очко уборной, говорили они. Потом их
голоса затихли, они ушли. Голос около его кровати сказал:
244
Джеймс Джойс
— Дедал, ты не наябедничаешь на нас, правда?
Перед ним было лицо Уэллса. Он взглянул на него и уви-
дел, что Уэллс боится.
— Я не нарочно. Правда, не скажешь?
Папа его говорил, чтобы он ни в коем случае не ябедни-
чал на товарищей. Он помотал головой и сказал «нет» и по-
чувствовал себя счастливым.
Уэллс сказал:
— Честное слово, я не нарочно. Я пошутил. Не сердись.
Лицо и голос исчезли. Просит прощения, потому что бо-
ится. Боится, что это какая-нибудь страшная болезнь... Рас-
тения съедают черви, животных съедает рак, или наоборот.
Как это было давно, тогда на площадке, в сумерках, он топ-
тался в хвосте своей команды, и тяжелая птица пролетела
низко в сером свете. В Лестерском аббатстве зажгли свет. Уолси
умер там. Аббаты погребли его сами.
Теперь это было уже лицо не Уэллса, а надзирателя. Он
не притворяется. Нет, нет, он в самом деле болен. Он не при-
творяется. И он почувствовал руку надзирателя на своем лбу
и почувствовал, какой горячий и влажный у него лоб под рукой
надзирателя. Как будто прикоснулась крыса — скользкая,
влажная и холодная. У всякой крысы два глаза, чтобы смот-
реть. Гладкие, прилизанные, скользкие шкурки; маленькие
ножки, поджатые, чтобы прыгать, черные скользкие глазки,
чтобы смотреть. Они понимают, как надо прыгать. А вот три-
гонометрии они никогда не поймут. Дохлые, они лежат на
боку, а шкурки у них высыхают. Тогда это просто падаль.
Надзиратель опять вернулся, это его голос говорит ему,
что надо встать, что отец настоятель сказал, что надо встать,
одеться и идти в лазарет. И в то время, как он одевался, торо-
пясь изо всех сил, надзиратель сказал:
— Вот мы теперь пойдем к брату Майклу и скажем, что у
нас в животике бунт.
Надзиратель говорил так, потому что он добрый. Это все
для того, чтобы рассмешить его. Но он не мог смеяться, пото-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
245
му что щеки и губы у него дрожали, и тогда надзиратель сам
засмеялся. А потом крикнул:
— Живо марш! Сено, солома!
Они пошли вместе вниз по лестнице, и по коридору, и мимо
ванной. Проходя мимо двери ванной, он со смутным страхом
вспомнил теплую, торфяного цвета болотистую воду, теплый
влажный воздух, шум окунающихся тел, запах полотенец, по-
хожий на запах лекарства.
Брат Майкл стоял в дверях лазарета, а из дверей темной
комнаты, справа от него, шел запах, похожий на запах лекар-
ства. Это от пузырьков на полках. Надзиратель заговорил с
братом Майклом, и брат Майкл отвечал и называл надзира-
теля «сэр». У него были рыжеватые с проседью волосы и ка-
кой-то странный вид. Как странно, что он навсегда останется
только братом. И так странно, что его нельзя называть «сэр»,
потому что он брат и не похож на остальных. Разве он не та-
кой же благочестивый! Чем он хуже других!
В комнате были две кровати, и на одной кровати лежал
мальчик, и, когда они вошли, он крикнул:
— Привет, приготовишка Дедал! Что там, наверху?
— Наверху небо, — сказал брат Майкл.
Это был мальчик из третьего класса, и в то время как Стивен
раздевался, он попросил брата Майкла дать ему ломоть под-
жаренного хлеба с маслом.
— Ну дайте, пожалуйста, — просил он.
— Ему еще с маслом! — сказал брат Майкл. — Выпишем
тебя из лазарета, когда придет доктор.
— Выпишете? — переспросил мальчик. — Я еще не совсем
выздоровел. .
Брат Майкл повторил:
— Выпишем, будь уверен. Я тебе говорю.
Он нагнулся помешать огонь в камине. У него была длин-
ная спина, как у лошади, которая возит конку. Он важно потря-
хивал кочергой и кивал головой мальчику из третьего класса.
Потом брат Майкл ушел, и немного погодя мальчик из
третьего класса повернулся лицом к стене и уснул.
246
Джеймс Джойс
Вот он и в лазарете. Значит, он болен. Написали ли они
домой, папе и маме? А еще лучше, если бы кто-нибудь из свя-
щенников поехал и сказал им. Или он мог бы написать пись-
мо, чтобы тот передал.
Дорогая мама!
Я болен. Я хочу домой! Пожалуйста, приезжай и возьми
меня домой. Я в лазарете.
Твой любящий сын
Стивен.
Как они далеко! За окном сверкает холодный солнечный
свет. А вдруг он умрет? Ведь умереть можно и в солнечный
день. Может быть, он умрет раньше, чем приедет мама. Тогда
в церкви отслужат заупокойную мессу, как было, когда умер
Литтл, — ему рассказывали об этом. Все мальчики соберутся
в церкви, одетые в черное, и все с грустными лицами. Уэллс
тоже придет, но ни один мальчик не захочет смотреть боль-
ше на него. И священник будет в черном с золотом облаче-
нии, и на алтаре, и вокруг катафалка будут гореть большие
желтые свечи. И потом гроб медленно вынесут из церкви и
похоронят на маленьком кладбище общины за главной ли-
повой аллеей. И Уэллс пожалеет о том, что сделал. И коло-
кол будет медленно звонить.
Он даже слышал звон. Он повторил про себя песенку, ко-
торой его научила Бриджет:
Дин-дон, колокол, звени.
Прощай навеки, мама!
На старом кладбище меня схорони
Со старшим братцем рядом.
Гроб с черною каймою,
Шесть ангелов со мною:
Молятся двое, двое поют,
А двое душу понесут.
Как красиво и грустно! Какие красивые слова, где гово-
рится «на старом кладбище меня схорони». Дрожь прошла
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 247
по его телу. Как грустно и как красиво! Ему хотелось пла-
кать, не о себе, а над этими словами, такими красивыми и груст-
ными, как музыка. Колокол гудит. Прощай навеки! Прощай!
Холодный солнечный свет потускнел. Брат Майкл стоял
у его кровати с чашкой бульона в руках. Он обрадовался, по-
тому что во рту у него пересохло и горело. До него доноси-
лись крики играющих на площадке. Ведь день в колледже шел
своим порядком, как если бы и он был там. Потом брат Майкл
собрался уходить, и мальчик из третьего класса попросил его,
чтобы он непременно пришел еще раз и рассказал ему все
новости из газет. Он сказал Стивену, что его фамилия Этти,
и что отец его держит целую уйму скаковых лошадей, все при-
зовые рысаки, и что отец его может сказать брату Майклу, на
какую лошадь ему поставить, потому что брат Майкл очень
добрый и всегда рассказывает ему новости из газет, которые
каждый день получают в общине. В газетах масса всяких но-
востей, происшествия, кораблекрушения, спорт и политика.
— Теперь в газетах все только и пишут о политике, — ска-
зал он. — Твои родители, наверное, тоже разговаривают об этом?
— Да, — сказал Стивен.
— Мои тоже, — сказал он.
Потом он подумал минутку и сказал:
— У тебя странная фамилия — Дедал, и у меня тоже стран-
ная — Этти. Моя фамилия — это название города, а твоя похожа
на латынь.
Потом он спросил:
— Ты хорошо отгадываешь загадки?
Стивен ответил:
— Не очень.
Тогда он сказал:
— А ну-ка отгадай, чем графство Килдер похоже на грамма-
тику?
Стивен подумал, какой бы мог быть ответ, потом сказал:
— Сдаюсь.
— Потому что и там и тут «эти». Понятно? Этти — город в
графстве Килдер, а в грамматике местоимение — эти.
248
Джеймс Джойс
— Понятно, — сказал Стивен.
— Это старая загадка, — сказал тот.
Помолчав несколько секунд, он сказал:
- Знаешь что?
— Что? — спросил Стивен.
— Ведь эту загадку можно загадать и по-другому.
— По-другому? — переспросил Стивен.
— Ту же самую загадку, — сказал он. — Знаешь, как зага-
дать ее по-другому?
— Нет, — сказал Стивен.
— И не можешь догадаться?
Он смотрел на Стивена, приподнявшись на постели. По-
том откинулся на подушки и сказал:
— Можно загадать по-другому, но как — не скажу.
Почему он не говорил? Его отец, у которого столько ска-
ковых лошадей, должно быть, тоже мировой судья, как отец
Сорина и Вонючки Роуча. Он вспомнил о своем отце, как тот
пел, когда мама играла на рояле, и всегда давал ему шиллинг,
если он просил несколько пенсов, и ему стало обидно за него,
что он не мировой судья, как отцы у других мальчиков. Тог-
да зачем же его отдали сюда, вместе с ними? Но папа говорил
ему, что он здесь будет свой, потому что пятьдесят лет тому
назад его дедушка подносил здесь адрес Освободителю. Лю-
дей того времени можно узнать по их старинным костюмам.
В то время все было так торжественно — и он подумал, что,
может быть, в то время воспитанники в Клонгоузе носили
голубые куртки с медными пуговицами, и желтые жилеты, и
шапки из кроличьих шкурок, и пили пиво, как взрослые, и
держали собственных гончих для охоты на зайцев.
Он посмотрел в окно и увидел, что дневной свет стал еще
слабее. Теперь над площадкой, наверное, серый, облачный свет.
На площадке тихо. Мальчики, должно быть, в классе реша-
ют задачи, или отец Арнолл читает им вслух.
Странно, что ему не дают никакого лекарства. Может быть,
брат Майкл принесет с собой, когда вернется. Говорили, что,
когда попадешь в лазарет, дают пить какую-то вонючую жид-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
249
кость. Он чувствовал себя лучше, чем прежде. Хорошо бы вы-
здоравливать потихоньку. Тогда можно попросить книжку.
В библиотеке есть книжка о Голландии. В ней чудесные ино-
странные названия и картинки необыкновенных городов и
кораблей. Так интересно их рассматривать!
Какой бледный свет в окне! Но это приятно. На стене огонь
вздымается и падает. Это похоже на волны. Кто-то подложил
углей, и он слышал голоса. Они разговаривали. Это шумели
волны. Или это волны разговаривали между собой, вздыма-
ясь и падая?
Он увидел море волн — длинные темные валы вздыма-
лись и падали, темные, в безлунной ночи. Слабый огонек
мерцал на маяке в бухте, куда входил корабль, и он увидел
множество людей, собравшихся на берегу, чтобы посмотреть
на корабль, входящий в гавань. Высокий человек стоял на
борту, глядя на темный плоский берег, и при свете маяка он
увидел его лицо, скорбное лицо брата Майкла.
Он увидел, как брат Майкл протянул руку к толпе, и ус-
лышал громкий скорбный голос, пронесшийся над водой:
— Он умер. Мы видели его мертвым.
Скорбные причитания в толпе:
— Парнелл! Парнелл! Он умер!
В глубокой скорби они, стеная, упали на колени.
И он увидел Дэнти в коричневом бархатном платье и в
зеленой бархатной мантии, спускавшейся с плеч, шествую-
щую гордо и безмолвно мимо толпы, которая стояла на коле-
нях у самой воды.
Высокая груда раскаленного докрасна угля пылала в ками-
не, а под увитыми плющом рожками люстры был накрыт рож-
дественский стол. Они немножко опоздали, а обед все еще не
был готов; но он будет готов сию минуту, сказала мама. Они
ждали, когда откроются двери и войдут служанки с большими
блюдами, накрытыми тяжелыми металлическими крышками.
Все ждали: дядя Чарлз сидел в глубине комнаты у окна,
Дэнти и мистер Кейси — в креслах по обе стороны камина, а
250
Джеймс Джойс
Стивен — на стуле между ними, положив ноги на каминную
решетку. Мистер Дедал посмотрел на себя в зеркало над ка-
мином, подкрутил кончики усов и, отвернув фалды фрака,
стал спиной к огню, но время от времени он поднимал руку и
снова покручивал то один, то другой кончик уса. Мистер Кейси,
склонив голову набок и улыбаясь, пощелкивал себя по шее.
И Стивен улыбался; теперь он знал, что это неправда, будто
у мистера Кейси кошелек с серебром в горле. Ему было смешно
подумать, как это мистер Кейси мог так его обманывать. А
когда он попытался разжать его руку, чтобы посмотреть, не
там ли этот кошелек с серебром, оказалось, что пальцы не раз-
гибаются, и мистер Кейси сказал ему, что эти три пальца у
него скрючились с тех пор, как он делал подарок для короле-
вы Виктории ко дню ее рождения. Мистер Кейси постуки-
вал себя по шее и улыбался Стивену сонными глазами, а мистер
Дедал сказал:
— М-да. Ну, прекрасно. А хорошо мы прошлись! Не прав-
да ли, Джон? М-да... Будет у нас сегодня обед, хотел бы я знать?
М-да... Здорово мы озоном надышались. Неплохо, черт возьми.
Он обернулся к Дэнти и сказал:
— А вы сегодня совсем не выходили, миссис Риордан?
Дэнти нахмурилась и ответила коротко:
— Нет.
Мистер Дедал отпустил фалды фрака и подошел к буфе-
ту. Он достал с полки большой глиняный кувшин с виски и
стал медленно наливать в графин, нагибаясь то и дело, чтобы
посмотреть, сколько он налил. Затем, поставив кувшин об-
ратно в буфет, он налил немного виски в две рюмки, приба-
вил немного воды и возвратился с рюмками к камину.
— Рюмочку перед обедом для аппетита, Джон, — сказал он.
Мистер Кейси взял рюмку, выпил и поставил ее около
себя на камин. Потом сказал:
— А я сейчас вспомнил нашего приятеля Кристофера, как
он гонит...
Он захохотал, потом добавил:
— Гонит шампанское для своих ребят.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
251
Мистер Дедал громко рассмеялся.
— Это Кристи-то? — сказал он. — Да в любой бородавке
на его плешивой голове хитрости побольше, чем у полдюжи-
ны плутов!
Он нагнул голову, закрыл глаза и, смачно облизывая губы,
заговорил голосом хозяина гостиницы:
— А ведь каким простачком прикидывается! Как сладко
поет, мошенник! Этакая святая невинность!
Мистер Кейси все еще не мог оправиться от кашля и сме-
ха. По физиономии, по голосу отца Стивен узнал, услышал
хозяина гостиницы, и ему стало смешно.
Мистер Дедал вставил в глаз монокль и, посмотрев на сына,
сказал спокойно и ласково:
— А ты, малыш, что смеешься, а?
Вошли служанки и поставили блюда на стол. За ними во-
шла миссис Дедал и пригласила всех к столу.
— Садитесь, прошу вас, — сказала она.
Мистер Дедал подошел к своему месту и сказал:
— Садитесь, миссис Риордан.
— Садитесь, Джон, голубчик.
Он посмотрел в ту сторону, где сидел дядя Чарлз, и при-
бавил:
— Пожалуйста, сэр, птичка ждет.
Когда все уселись, он положил руку на крышку блюда,
но, тотчас же спохватившись, отдернул ее и сказал:
— Ну, Стивен.
Стивен встал, чтобы прочитать молитву перед едой.
«Благослови нас, Господи, и благослови даяния сии, что
милостью Твоею ниспосылаешь нам во имя Христа — Спа-
сителя нашего. Аминь».
Все перекрестились, и мистер Дедал, вздохнув от удоволь-
ствия, поднял с блюда тяжелую крышку, унизанную по кра-
ям блестящими каплями.
Стивен смотрел на жирную индейку, которую еще утром
он видел на кухонном столе, связанную и проткнутую спи-
цей. Он знал, что папа заплатил за нее гинею у Данна на Д’Оль-
252
Джеймс Джойс
ер-стрит и продавец долго тыкал ее в грудку, чтобы показать,
какая это хорошая птица, и он вспомнил голос продавца:
— Берите эту, сэр. Спасибо скажете. Знатная птица.
Почему это мистер Баррет в Клонгоузе называет индюш-
кой свою линейку, которой бьют по рукам? Но Клонгоуз да-
леко, а горячий, густой запах индейки, окорока и сельдерея
поднимается от блюд и тарелок, и большое пламя в камине
взлетает высоко и ярко, а зеленый плющ и алый остролист вы-
зывают чувство такой радости! А потом, когда обед кончится,
подадут громадный плам-пудинг, обсыпанный чищеным мин-
далем и украшенный остролистом, струйка синеватого огня
бегает вокруг него, а маленький зеленый флажок развевается
на верхушке.
Это был его первый рождественский обед, и он думал о
своих маленьких братьях и сестрах, которые дожидались те-
перь в детской, когда появится пудинг, как и он дожидался
столько раз. В форменной куртке с низким отложным ворот-
ником он чувствовал себя необычно и по-взрослому, и, когда
его одели сегодня утром, чтобы идти к мессе, и мама привела
его в гостиную, папа заплакал. Это потому, что он вспомнил
о своем папе. Так и дядя Чарлз сказал.
Мистер Дедал накрыл блюдо крышкой и с аппетитом при-
нялся за еду.
— Бедняга Кристи, — промолвил он, — кажется, он совсем
запутался в своих плутнях.
— Саймон, — сказала миссис Дедал, — ты не предложил
соуса миссис Риордан.
Мистер Дедал схватил соусник.
— В самом деле, — воскликнул он. — Миссис Риордан, про-
стите несчастного грешника.
Дэнти закрыла свою тарелку руками и сказала:
— Нет, благодарю вас.
Мистер Дедал повернулся к дяде Чарлзу:
— А у вас, сэр?
— Все в порядке, Саймон.
— Вам, Джон?
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
253
— Мне хватит. Про себя не забудьте.
— Тебе, Мэри? Давай тарелку, Стивен. Ешь, ешь, скорей
усы вырастут. Ну-ка!
Он щедро налил соуса в тарелку Стивена и поставил со-
усник на стол. Потом он спросил дядю Чарлза, нежное ли мясо.
Дядя Чарлз не мог говорить, потому что у него был полон
рот, но он кивнул головой.
— А ведь хорошо наш приятель ответил канонику? А? —
сказал мистер Дедал.
— Я не думал, что он на это способен, — сказал мистер
Кейси.
— «Я заплачу церковный сбор, отец мой, когда вы пере-
станете обращать дом Божий в трибуну для агитации».
— Нечего сказать, недурной ответ, — сказала Дэнти, — сво-
ему духовному отцу. Особенно для человека, который назы-
вает себя католиком.
— Им остается винить только себя, — сказал мистер Де-
дал с нарочитой кротостью. — Будь они поумней, они зани-
мались бы только религией, а не совались бы не в свои дела.
— Это и есть религия, — сказала Дэнти, — они исполняют
свой долг, предостерегая народ.
— Мы приходим в дом Господень, — сказал мистер Кей-
си, — смиренно молиться нашему Создателю, а не слушать
предвыборные речи.
— Это и есть религия, — повторила Дэнти. — Они пра-
вильно поступают. Они должны наставлять свою паству.
— И агитировать с амвона? — спросил мистер Дедал.
— Разумеется, — сказала Дэнти. — Это касается обществен-
ной нравственности. Какой же это священник, если он не будет
объяснять своей пастве, что хорошо и что дурно.
Миссис Дедал опустила нож с вилкой и сказала:
— Ради Бога, ради Бога, избавьте нас от этих политиче-
ских споров хоть на сегодня, в такой день!
— Совершенно верно, мэм, — сказал дядя Чарлз. — До-
вольно, Саймон. И больше ни слова.
— Хорошо, хорошо, — скороговоркой ответил мистер Дедал.
254
Джеймс Джойс
Он решительным жестом снял крышку с блюда и спросил:
— А ну-ка? Кому еще индейки?
Никто не ответил. Дэнти повторила:
— Хорошие речи для католика, нечего сказать.
— Миссис Риордан, умоляю вас, — сказала миссис Дедал, —
оставим этот разговор хоть сегодня.
Дэнти повернулась к ней и сказала:
— По-вашему, я должна сидеть и слушать, как издевают-
ся над пастырями церкви?
— Никто против них слова не скажет, — подхватил мис-
тер Дедал, — если они перестанут вмешиваться в политику.
— Епископы и священники Ирландии сказали свое сло-
во, — возразила Дэнти, — им нужно повиноваться.
— Пусть они откажутся от политики, — вмешался мистер
Кейси, — а не то народ откажется от церкви.
— Слышите? — сказала Дэнти, обращаясь к миссис Дедал.
— Мистер Кейси! Саймон! Довольно, прошу вас, — умо-
ляла миссис Дедал.
— Нехорошо! Нехорошо! — сказал дядя Чарлз.
— Как! — воскликнул мистер Дедал. — И мы должны были
отступиться от него по указке англичан!
— Он был уже недостоин вести народ, — сказала Дэнти. —
Он жил во грехе, у всех на виду.
— Все мы грешники, окаянные грешники, — невозмути-
мо ответил мистер Кейси.
— «Невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, че-
рез кого они приходят, — сказала миссис Риордан. — Лучше
было бы ему, если бы мельничный жернов повесили ему на
шею и бросили его в море, нежели чтобы он соблазнил одно-
го из малых сих». Вот слова Священного Писания.
— И очень скверные слова, если хотите знать мое мнение, —
холодно заметил мистер Дедал.
— Саймон! Саймон! — одернул его дядя Чарлз. — При маль-
чике!
— Да, да, — спохватился мистер Дедал. — Я же говорю...
Я хотел сказать... Скверные слова говорил носильщик на
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
255
станции. Вот так, хорошо. Ну-ка, Стивен, подставляй та-
релку, дружище. Да смотри доедай все.
Он передал полную тарелку Стивену и положил дяде
Чарлзу и мистеру Кейси по большому куску индейки, обильно
политой соусом. Миссис Дедал ела очень мало, а Дэнти си-
дела, сложив руки на коленях. Лицо у нее было красное. Ми-
стер Дедал поковырял вилкой остатки индейки и сказал:
— Тут есть еще лакомый кусочек, называется он архиерей-
ский кусочек. Леди и джентльмены, кому угодно?..
Он поднял на вилке кусок индейки. Никто не ответил. Он
положил его к себе на тарелку и сказал:
— Мое дело предложить. Но пожалуй, я съем его сам. Я
что-то за последнее время сдал.
Он подмигнул Стивену, накрыл блюдо и опять принялся
за еду. Пока он ел, все молчали.
— А погода все-таки разгулялась! — сказал он. — И приез-
жих много в городе.
Никто не ответил. Он опять заговорил:
— По-моему, в этом году больше приезжих, чем в прошлое
Рождество.
Он обвел взглядом лица присутствующих, склоненные над
тарелками, и, не получив ответа, выждал секунду и сказал с до-
садой:
— Все-таки испортили мой рождественский обед!
— Не может быть ни счастья, ни благодати, — процедила
Дэнти, — в доме, где нет уважения к пастырям церкви.
Мистер Дедал со звоном швырнул вилку и нож на тарелку.
— Уважение! — сказал он. — Это к Билли-то с его бессты-
жей болтовней или к этому толстопузому обжоре из Арма! Ува-
жение?!
— Князья церкви! — язвительно вставил мистер Кейси.
— Конюх лорда Лейтрима, — добавил мистер Дедал.
— Они помазанники Божии, — сказала Дэнти. — Гор-
дость страны!
— Обжора толстопузый, — повторил мистер Дедал. — Он
только и хорош, когда спит. А посмотрели бы вы, как он в
256
Джеймс Джойс
морозный денек уписывает у себя свинину с капустой! Кра-
савец!
Он скорчил тупую рожу и зачмокал губами.
— Право, Саймон, не надо так говорить при мальчике. Это
нехорошо.
— О да, он все припомнит, когда вырастет, — подхватила
Дэнти с жаром, — все эти речи против Бога, религии и свя-
щенников, которых наслушался в родном доме.
— Пусть он припомнит, — закричал ей мистер Кейси
через стол, — и речи, которыми священники и их прихвостни
разбили сердце Парнеллу и свели его в могилу. Пусть он и
это припомнит, когда вырастет.
— Сукины дети! — воскликнул мистер Дедал. — Когда ему
пришлось плохо, тут-то они его и предали! Накинулись и за-
грызли, как крысы поганые! Подлые псы! Они и похожи на
псов. Ей-богу, похожи!
— Они правильно сделали, — крикнула Дэнти. — Они пови-
новались своим епископам и священникам. Честь и хвала им!
— Но ведь это просто ужасно! — воскликнула миссис Де-
дал. — Ни одного дня в году нельзя провести без этих ужас-
ных споров.
Дядя Чарлз, умиротворяюще подняв руки, сказал:
— Тише, тише, тише! Разве нельзя высказывать свое мне-
ние без гнева и без ругательств! Право же, нехорошо.
Миссис Дедал стала шепотом успокаивать Дэнти, но Дэнти
громко ответила:
— А я не буду молчать! Я буду защищать мою церковь и
веру, когда их поносят и оплевывают вероотступники.
Мистер Кейси резко отодвинул тарелку на середину сто-
ла и, положив локти на стол, заговорил хриплым голосом, об-
ращаясь к хозяину дома:
— Скажите, я рассказывал вам историю о знаменитом
плевке?
— Нет, Джон, не рассказывали, — ответил мистер Дедал.
— Как же, — сказал мистер Кейси, — весьма поучитель-
ная история. Это случилось не так давно в графстве Уиклоу,
где мы и сейчас с вами находимся.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
257
Он остановился и, повернувшись к Дэнти, произнес со сдер-
жанным негодованием:
— Позвольте мне заметить вам, сударыня, что если вы име-
ли в виду меня, так я не вероотступник. Я католик, каким
был мой отец, и его отец, и отец его отца еще в то время, когда
мы скорей готовы были расстаться с жизнью, чем предать свою
веру.
— Тем постыдней для вас, — сказала Дэнти, — говорить
то, что вы говорили сейчас.
— Рассказывайте, Джон, — сказал мистер Дедал, улыба-
ясь. — Мы вас слушаем.
— Тоже мне католик! — повторила Дэнти иронически. —
Самый отъявленный протестант не позволил бы себе таких
выражений, какие я слышала сегодня.
Мистер Дедал начал мотать головой из стороны в сторо-
ну, напевая сквозь зубы наподобие деревенского певца.
— Я не протестант, повторяю вам еще раз, — сказал мис-
тер Кейси, вспыхнув.
Мистер Дедал, все так же подвывая и мотая головой, вдруг
запел хриплым, гнусавым голосом:
Придите, о вы, католики,
Которые к мессе не ходят!
Он взял нож и вилку и, снова принимаясь за еду, весело
сказал мистеру Кейси:
— Рассказывайте, мы слушаем, Джон, это полезно для пи-
щеварения.
Стивен с нежностью смотрел на лицо мистера Кейси, ко-
торый, подперев голову руками, уставился прямо перед со-
бой. Он любил сидеть рядом с ним у камина, глядя в его
суровое, темное лицо. Но его темные глаза никогда не смот-
рели сурово, и было приятно слушать его неторопливый го-
лос. Но почему же он против священников? Ведь тогда,
выходит, Дэнти права. Он слышал, как папа говорил, будто в
молодости Дэнти была монахиней, а потом, когда ее брат раз-
богател на браслетах и побрякушках, которые он продавал
258
Джеймс Джойс
дикарям, ушла из монастыря в Аллеганы. Может быть, по-
этому она против Парнелла? И еще — она не любит, чтобы
он играл с Эйлин, потому что Эйлин протестантка, а когда
Дэнти была молодая, она знала детей, которые водились с
протестантами, и протестанты издевались над литанией Пре-
святой Девы. «Башня из слоновой кости, — говорили они. —
Золотой чертог!» Как может быть женщина башней из сло-
новой кости или золотым чертогом? Кто же тогда прав? И
ему вспомнился вечер в лазарете в Клонгоузе, темные вол-
ны, свет в бухте и горестные стоны людей, когда они услы-
шали весть.
У Эйлин были длинные белые руки. Как-то вечером, ког-
да они играли в жмурки, она прижала ему к глазам свои руки:
длинные, белые, тонкие, холодные и нежные. Это и есть сло-
новая кость. Холодная и белая, вот что значит башня из сло-
новой кости.
— Рассказ короткий и занятный, — сказал мистер Кей-
си. — Это было как-то в Арклоу в холодный, пасмурный
день, незадолго до того, как умер наш вождь. Помилуй,
Господи, его душу!
Он устало закрыл глаза и остановился. Мистер Дедал взял
кость с тарелки и, отдирая мясо зубами, сказал:
— До того, как его убили, вы хотите сказать?
Мистер Кейси открыл глаза, вздохнул и продолжал:
— Однажды он приехал в Арклоу. Мы были на митинге,
и, когда митинг кончился, нам пришлось пробиваться сквозь
толпу на станцию. Такого рева и воя мне еще никогда не при-
ходилось слышать! Они поносили нас на все лады. А одна
старуха, пьяная старая ведьма, почему-то привязалась имен-
но ко мне. Она приплясывала в грязи рядом со мной, визжа-
ла и выкрикивала мне прямо в лицо: «Гонитель священников!
Парижская биржа! Мистер Фокс! Китти О’Ши!»
— И что же вы сделали, Джон? — спросил мистер Дедал.
— Я не мешал ей визжать, — сказал мистер Кейси. — Было
очень холодно, и, чтобы подбодрить себя, я (прошу извинить
меня, мадам) заложил за щеку порцию талламорского табаку,
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
259
ну и, само собой, слова я не мог сказать, потому что рот был по-
лон табачного сока.
— Ну и что же, Джон?
— Ну так вот. Я не мешал ей — пусть орет сколько душе
угодно про Китти О’Ши и все такое, — пока наконец она не
обозвала эту леди таким словом, которое я не повторю, что-
бы не осквернять ни наш рождественский обед, ни ваш слух,
мадам, ни свой собственный язык.
Он замолчал. Мистер Дедал, подняв голову, спросил:
— Ну и что же вы сделали, Джон?
— Что я сделал? — сказал мистер Кейси. — Она при-
близила ко мне свою отвратительную старую рожу, и у меня
был полон рот табачного сока. Я наклонился к ней и ска-
зал: «Тьфу!» — вот так.
Он отвернулся в сторону и показал, как это было.
— Тьфу! Прямо в глаз ей плюнул.
Он прижал руку к глазу и завопил, словно от боли:
— «Ой, Иисусе Христе, Дева Мария, Иосиф! — вопила
она. — Ой, я ослепла, ой, умираю!»
Он поперхнулся и, давясь от смеха и кашля, повторял:
— «Ослепла, совсем ослепла!»
Мистер Дедал громко захохотал и откинулся на спинку
стула, дядя Чарлз мотал головой из стороны в сторону. У Дэнти
был очень сердитый вид, и, пока они смеялись, она не пере-
ставала повторять:
— Очень хорошо, нечего сказать, очень хорошо!
Нехорошо плевать женщине в глаза.
Но каким же словом она обозвала Китти О’Ши, если ми-
стер Кейси даже не захотел повторить его? Он представил
себе мистера Кейси среди толпы: вот он стоит на тележке и
произносит речь. За это он и сидел в тюрьме. И он вспомнил,
как однажды к ним пришел сержант О’Нил, он стоял в перед-
ней и тихо разговаривал с папой, нервно покусывая ремешок
своей каски. И в тот вечер мистер Кейси не поехал поездом в
Дублин, а к дому подкатила телега, и он слышал, как папа
говорил что-то о дороге через Кэбинтили.
260
Джеймс Джойс
Он был за Ирландию и за Парнелла так же, как и папа, но
ведь и Дэнти — тоже, потому что однажды, когда на эсплана-
де играл оркестр, она ударила одного господина зонтиком по
голове за то, что тот снял шляпу, когда под конец заиграли:
«Боже, храни королеву!»
Мистер Дедал презрительно фыркнул.
— Э, Джон, — сказал он. — Так им и надо. Мы несчастный,
задавленный попами народ. Так всегда было и так будет до
скончания века.
Дядя Чарлз покачал головой и сказал:
— Да, плохи наши дела, плохи!
Мистер Дедал повторил:
— Задавленный попами и покинутый Богом народ!
Он показал на портрет своего деда направо от себя, на стене.
— Видите вы этого старика, Джон? — сказал он. — Чест-
ный ирландец — в его время люди жили не только ради де-
нег. Он был одним из Белых Ребят, приговоренных к смерти.
В тысяча семьсот шестидесятом году он был осужден на смерть
как белый повстанец. О наших друзьях-церковниках он лю-
бил говорить, что никого из них с собой за стол не посадит.
Дэнти вспыхнула:
— Мы должны гордиться тем, что нами управляют свя-
щенники! Они — зеница ока Божьего. Ибо касающийся вас
касается зеницы ока Его.
— Выходит, нам нельзя любить свою родину? — спросил
мистер Кейси. — Нельзя идти за человеком, который был
рожден, чтобы вести нас?
— Изменник родины, — возразила Дэнти. — Изменник,
прелюбодей! Пастыри нашей церкви правильно поступили,
отвернувшись от него. Пастыри всегда были истинными дру-
зьями Ирландии.
— И вы этому верите? — сказал мистер Кейси.
Он ударил кулаком по столу и, сердито сдвинув брови,
начал отгибать один палец за другим.
— Разве ирландские епископы не предали нас во времена
унии, когда епископ Лэниген поднес верноподданнический
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
261
адрес маркизу Корнуоллису? Разве епископы и священники
не продали в тысяча восемьсот двадцать девятом году чая-
ния своей страны за свободу католической религии? Не об-
личили фенианского движения с кафедры и в исповедальнях?
Не обесчестили прах Теренса Белью Макмануса?
Лицо Кейси гневно пылало, и Стивен чувствовал, что и
его щеки начинают пылать от волнения, которое поднима-
лось в нем от этих слов.
Мистер Дедал захохотал злобно и презрительно.
— О Боже, — вскричал он. — Я и забыл старикашку Пола
Каллина. Вот еще тоже зеница ока Божьего!
Дэнти перегнулась через стол и выкрикнула в лицо мис-
теру Кейси:
— Правильно, правильно! Они всегда поступали правиль-
но! Бог, нравственность и религия прежде всего!
Миссис Дедал, видя, как она разгневана, сказала ей:
— Миссис Риордан, поберегите себя, не отвечайте им.
— Бог и религия превыше всего! — кричала Дэнти. — Бог
и религия превыше всего земного!
Мистер Кейси поднял сжатый кулак и с силой ударил им
по столу.
— Хорошо, — крикнул он хрипло, — если так — не надо
Ирландии Бога!
— Джон, Джон! — вскричал мистер Дедал, хватая гостя за
рукав.
Дэнти застыла, глядя на него в ужасе: щеки у нее дерга-
лись.
Мистер Кейси с грохотом отодвинул стул и, перегнувшись
к ней через весь стол, стал водить рукой у себя под глазами,
как бы отметая в сторону паутину.
— Не надо Ирландии Бога! — кричал он. — Слишком много
его было в Ирландии. Хватит с нас! Долой Бога!
— Богохульник! Дьявол! — взвизгнула Дэнти, вскакивая
с места, и только что не плюнула ему в лицо.
Дядя Чарлз и мистер Дедал усадили мистера Кейси об-
ратно на стул, они пытались успокоить его. Он смотрел пе-
ред собой темными, пылающими глазами и повторял:
262
Джеймс Джойс
— Долой Бога, долой!
Дэнти с силой оттолкнула свой стул в сторону и вышла
из-за стола, уронив кольцо от салфетки, которое медленно
покатилось по ковру и остановилось у ножки кресла. Мис-
сис Дедал быстро поднялась и направилась за ней к двери.
В дверях Дэнти обернулась, щеки у нее дергались и пы-
лали от ярости, она крикнула на всю комнату:
— Исчадие ада! Мы победили! Мы сокрушили его насмерть!
Сатана!
Дверь с треском захлопнулась.
Оттолкнув державших его, мистер Кейси уронил голову
на руки и зарыдал.
— Несчастный Парнелл! — громко простонал он. — Наш
погибший король!
Он громко и горько рыдал.
Стивен, подняв побелевшее от ужаса лицо, увидел, что глаза
отца полны слез.
Стоя небольшими группами, мальчики разговаривали.
Один сказал:
— Их поймали у Лайенс-Хилл.
— Кто поймал?
— Мистер Глисон и священник. Они ехали на телеге.
Тот же мальчик прибавил:
— Мне это рассказал один из старшего класса.
Флеминг спросил:
— А почему они бежали?
— Я знаю почему, — сказал Сесил Сандер. — Потому что
стащили деньги из комнаты ректора.
— Кто стащил?
— Брат Кикема. А потом они поделились.
— Значит, украли? Как же они могли?
— Много ты знаешь, Сандер! — сказал Уэллс. — Я точно
знаю, почему они удрали.
— Почему?
— Меня просили не говорить, — сказал Уэллс.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
263
— Ну расскажи, — закричали все. — Не бойся, мы тебя не
выдадим.
Стивен вытянул голову вперед, чтобы лучше слышать. Уэллс
огляделся по сторонам, не идет ли кто. Потом проговорил ше-
потом:
— Знаете церковное вино, которое хранится в ризнице
в шкафу?
-Да.
— Так вот, они выпили его, а когда стали искать винов-
ных, по запаху их и узнали. Вот почему они скрылись, если
хотите знать.
Мальчик, который заговорил первым, сказал:
— Да, да, я тоже так слышал от одного старшеклассника.
Все молчали. Стивен стоял среди них, не решаясь проро-
нить ни слова, и слушал. Его чуть-чуть мутило от страха, он
чувствовал слабость во всем теле. Как они могли так посту-
пить? Он представил себе тихую темную ризницу. Там были
деревянные шкафы, где лежали аккуратно сложенные по сги-
бам стихари. Это не часовня, но все-таки разговаривать мож-
но только шепотом. Тут святое место. И он вспомнил летний
вечер, когда его привели туда в день процессии к маленькой
часовне в лесу, чтобы надеть на него облачение прислужни-
ка. Странное и святое место. Мальчик, который держал ка-
дило, медленно размахивал им взад и вперед в дверях, а
серебряная крышка чуть-чуть оттягивалась средней цепоч-
кой, чтобы не погасли угли. Уголь был древесный, и когда
мальчик медленно размахивал кадилом, уголь тихонько го-
рел и от него шел кисловатый запах. А потом, когда все обла-
чились, мальчик протянул кадило ректору и ректор насыпал
в него полную ложку ладана, и ладан зашипел на раскален-
ных углях.
Мальчики разговаривали, собравшись группками там и
сям на площадке. Ему казалось, что все они стали меньше
ростом. Это оттого, что один из гонщиков, ученик второго
класса, накануне сшиб его с ног. Велосипед столкнул его на
264
Джеймс Джойс
посыпанную шлаком дорожку, и очки его разлетелись на три
части, и немного золы попало в рот.
Вот поэтому мальчики и казались ему меньше и гораздо
дальше от него, а штанги ворот стали такими тонкими и да-
лекими, и мягкое серое небо поднялось так высоко вверх. Но
на спортивной площадке никого не было, потому что все со-
брались играть в крикет; некоторые говорили, что капитаном
будет Барнс, другие считали, что Флауэрс. И по всей пло-
щадке бросали, наподдавали и запускали в воздух мячи. Удары
крикетной биты разносились в мягком сером воздухе. Пик,
пак, пок, пек — капельки воды в фонтане, медленно падаю-
щие в переполненный бассейн. Этти, который до сих пор по-
малкивал, тихо сказал:
— И все вы не то говорите.
Все повернулись к нему.
— Почему?
— А ты знаешь?
— Кто тебе сказал?
— Расскажи, Этти!
Этти показал рукой через площадку туда, где Саймон Му-
нен прогуливался один, гоняя ногой камешек.
— Спросите у него, — сказал он.
Мальчики посмотрели туда, потом сказали:
— А почему у него?
— Разве и он тоже?
Этти понизил голос и сказал:
— Знаете, почему эти ребята удрали? Я скажу вам, но только
не признавайтесь, что знаете.
— Ну, рассказывай, Этти, ну, пожалуйста. Мы не прогово-
римся.
Он помолчал минутку, потом прошептал таинственно:
— Их застали с Саймоном Муненом и Киком Бойлом ве-
чером в уборной.
Мальчики посмотрели на него и спросили:
— Застали?
— А что они делали?
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
265
Этти сказал:
— Щупались.
Все молчали.
— Вот почему, — сказал Этти.
Стивен взглянул на лица товарищей, но они все смотрели
на ту сторону площадки. Ему хотелось спросить кого-нибудь,
что это значит — щупаться в уборной? Почему пять мальчиков
из старшего класса убежали из-за этого? Это шутка, подумал
он. Саймон Мунен всегда очень хорошо одет, а как-то раз вече-
ром он показал ему шар со сливочными конфетами, который
мальчики из футбольной команды подкатили ему по коврику
посреди столовой, когда он стоял у двери. Это было в тот вечер,
после состязания с бэктайвской командой, а шар был точь-в-
точь как зеленое с красным яблоко, только он открывался, а внутри
был набит сливочной карамелью. А один раз Бойл сказал, что у
слона два «кика», вместо того, чтобы сказать — клыка, поэтому
его и прозвали Кик Бойл. Но некоторые мальчики называли его
Леди Бойл, потому что он всегда следил за своими ногтями, за-
ботливо подпиливая их.
У Эйлин тоже были длинные тонкие прохладные белые
руки, потому что она — девочка. Они были как слоновая кость,
только мягкие. Вот что означало БАШНЯ ИЗ СЛОНОВОЙ
КОСТИ, но протестанты этого не понимали и потому смея-
лись. Однажды они стояли с ней и смотрели на двор гости-
ницы. Коридорный прилаживал к столбу длинную полосу
флага, а по солнечному газону взад и вперед носился фоксте-
рьер. Она засунула руку к нему в карман, где была его рука, и
он почувствовал, какая прохладная, тонкая и мягкая у нее
кисть. Она сказала, что очень забавно иметь карманы. А по-
том вдруг повернулась и побежала, смеясь, вниз по петляю-
щей дорожке. Ее светлые волосы струились по спине, как
золото на солнце. БАШНЯ ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ. ЗОЛО-
ТОЙ ЧЕРТОГ. Когда думаешь над чем-то, тогда начинаешь
понимать.
Но почему в уборной? Ведь туда ходишь только по нуж-
де. Там такие толстые каменные плиты, и вода капает весь
266
Джеймс Джойс
день из маленьких дырочек, и стоит такой неприятный запах
затхлой воды. А на двери одной кабины нарисован красным
карандашом бородатый человек в римской тоге с кирпичом в
каждой руке и внизу подпись к рисунку: «Балбес стену воз-
двигал».
Кто-то из мальчиков нарисовал это для смеха. Лицо вышло
очень смешное, но все-таки похоже на человека с бородой. А
на стене другой кабины было написано справа налево очень
красивым почерком: «Юлий Цезарь написал Белую Галку».
Может быть, они просто забрались туда, потому что маль-
чики писали здесь ради шуток всякие такие вещи. Но все равно
это неприятно, то, что сказал Этти и как он это сказал. Это
уже не шутка, раз им пришлось убежать.
Он посмотрел вместе со всеми через площадку, и ему ста-
ло страшно.
А Флеминг сказал:
— Что же, теперь нам всем из-за них попадет?
— Не вернусь я сюда после каникул, вот увидишь, не вер-
нусь, — сказал Сесил Сандер. — По три дня молчать в столовой,
а чуть что — еще угодишь под штрафную линейку.
— Да, — сказал Уэллс. — А Баррет повадился свертывать
штрафную тетрадку, так что, если развернуть, никак не сло-
жишь по-старому — теперь не узнаешь, сколько тебе поло-
жено ударов.
— Я тоже не вернусь.
— Да, — сказал Сесил Сандер, — а классный инспектор
был сегодня утром во втором классе.
— Давайте поднимем бунт, — сказал Флеминг. — А?
Все молчали. Воздух был очень тихий, удары крикетной
биты раздавались медленнее, чем раньше: пик, пок.
Уэллс спросил:
— Что же им теперь будет?
— Саймона Мунена и Кика высекут, — сказал Этти, — а уче-
никам старшего класса предложили выбрать: порку или исклю-
чение.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
267
— А что они выбрали? — спросил мальчик, который заго-
ворил первым.
— Все выбрали исключение, кроме Корригена, — отве-
тил Этти. — Его будет пороть мистер Глисон.
— Я знаю, почему Корриген так выбрал, — сказал Сесил
Сандер, — и он прав, а другие мальчики нет, потому что ведь
про порку все забудут, а если тебя исключат из колледжа, так
это на всю жизнь. А потом, ведь Глисон будет не больно по-
роть.
— Да уж лучше пусть он этого не делает, — сказал Фле-
минг.
— Не хотел бы я быть на месте Саймона Мунена или
Кика, — сказал Сесил Сандер. — Но вряд ли их будут по-
роть. Может, только закатят здоровую порцию по рукам.
— Нет, нет, — сказал Этти, — им обоим всыплют по мяг-
кому месту.
Уэллс почесался и сказал плаксивым голосом:
— Пожалуйста, сэр, отпустите меня, сэр...
Этти ухмыльнулся, засучил рукава куртки и сказал:
Теперь уж поздно хныкать,
Терпи, коль виноват,
Живей спускай штанишки
Да подставляй свой зад.
Мальчики засмеялись, но он чувствовал, что они все-таки
побаиваются. В тишине мягкого серого воздуха он слышал
то тут, то там удары крикетной биты: пок, пок. Это был толь-
ко звук удара, но когда тебя самого ударят, чувствуешь боль.
Линейка, которой били по рукам, тоже издавала звук, но не
такой. Мальчики говорили, что она сделана из китового уса
и кожи со свинцом внутри, и он старался представить себе,
какая от этого боль. Звуки бывают разные. У длинной тон-
кой тросточки звук высокий, свистящий, и он постарался
представить себе, какая от нее боль. Эти мысли заставляли
его вздрагивать, и ему делалось холодно, и от того, что гово-
рил Этти, — тоже. Но что тут смешного? Его передергивало,
268
Джеймс Джойс
но это потому, что, когда спускаешь штанишки, всегда дела-
ется немножко холодно и чуть-чуть дрожишь. Так бывает и в
ванной, когда раздеваешься. Он думал: кто же будет им сни-
мать штаны — сами мальчики или наставник? Как можно
смеяться над этим?!
Он смотрел на засученные рукава и на запачканные чер-
нилами худые руки Этти. Он засучил рукава, чтобы показать,
как засучит рукава мистер Глисон. Но у мистера Глисона круг-
лые, сверкающие белизной манжеты и чистые белые пухлые
руки, а ногти длинные и острые. Может быть, он тоже под-
пиливает их, как Леди Бойл. Только это были ужасно длин-
ные и острые ногти. Такие длинные и жестокие, хотя белые
пухлые руки были совсем не жестокие, а ласковые. И хотя
Стивен дрожал от холода и страха, представляя себе жесто-
кие длинные ногти и высокий, свистящий звук плетки, и оз-
ноб, проходящий по коже в том месте, где кончается рубашка,
когда раздеваешься, все же он испытывал чувство странного
и тихого удовольствия, представляя себе белые пухлые руки,
чистые, сильные и ласковые. И он подумал о том, что сказал
Сесил Сандер: мистер Глисон не будет больно сечь Корриге-
на. А Флеминг сказал: не будет, потому что он сам знает, что
ему лучше этого не делать. А вот почему — не понятно.
Голос далеко на площадке крикнул:
— Все домой!
За ним другие голоса подхватили:
— Домой, все домой!
На уроке чистописания он сидел сложив руки и слушал мед-
ленный скрип перьев. Мистер Харфорд прохаживался взад и
вперед, делая маленькие поправки красным карандашом и под-
саживаясь иногда к кому-нибудь из мальчиков, чтобы показать,
как держать перо. Он старался прочесть по буквам первую строчку
на доске, хотя и знал, что там было написано, — ведь это была
последняя фраза из учебника: «Усердие без разумения подобно
кораблю без руля». Но черточки букв были как тонкие невиди-
мые нити, и, только крепко-накрепко зажмурив правый глаз и
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
269
пристально вглядываясь левым, он мог разобрать округлые очер-
тания прописных букв.
Но мистер Харфорд был очень добрый и никогда не злился.
Все другие учителя ужасно злились. Но почему им придется
отвечать за то, что сделали ученики старшего класса? Уэллс
сказал, что они выпили церковное вино из шкафа в ризнице
и что это узнали по запаху. Может быть, они украли дароно-
сицу и думали убежать и продать ее где-нибудь? Но ведь это
страшный грех — войти тихонько ночью, открыть темный
шкаф и украсть сверкающий золотом сосуд, в вине которого
претворяется сам Господь во время богослужения среди цве-
тов и свечей, когда ладан облаками поднимается по обе сто-
роны и прислужник размахивает кадилом, а Доминик Келли
один ведет первый голос в хоре. Конечно, Бога там не было,
когда они украли дароносицу. Но даже прикасаться к ней —
невообразимый великий грех. Он думал об этом с благого-
вейным ужасом: страшный, невообразимый грех; сердце его
замирало, когда он думал об этом в тишине, под легкий скрип
перьев. Но ведь открыть шкаф и выпить церковное вино, и
чтобы потом узнали по запаху, кто это сделал, — тоже грех,
хотя не такой страшный и невообразимый. Только чуть-чуть
тошнит от запаха вина. В тот день, когда он первый раз при-
чащался в церкви, он закрыл глаза и открыл рот и высунул
немножко язык, и, когда ректор нагнулся, чтобы дать ему
Святое причастие, он почувствовал слабый винный запах от
дыхания ректора. Красивое слово — «вино*. Представляешь
себе темный пурпур, потому что виноградные грозди темно-
пурпурные — те, что растут в Греции, около домов, похожих
на белые храмы. И все же слабый запах от дыхания ректора
вызвал у него тошноту в день его первого причастия. День
первого причастия — это самый счастливый день в жизни.
Однажды несколько генералов спросили Наполеона, какой
самый счастливый день в его жизни. Они думали, что он на-
зовет день, когда он выиграл какое-нибудь большое сраже-
ние, или день, когда он сделался императором. Но он сказал:
270
Джеймс Джойс
— Господа, самый счастливый день в моей жизни — это
день первого Святого причастия.
Вошел отец Арнолл, и начался урок латыни, и он по-преж-
нему сидел, прислонившись к спинке парты со сложенными
руками. Отец Арнолл раздал тетрадки с упражнениями и ска-
зал: классная работа никуда не годится и чтобы все сейчас же
переписали урок с поправками. Но самой плохой была тет-
радка Флеминга, потому что страницы у нее слиплись от клякс.
И отец Арнолл поднял ее за краешек и сказал, что подавать
такую тетрадку — значит просто оскорблять учителя. Потом
он вызвал Джека Лотена просклонять существительное таге*,
но Джек Лотен остановился на творительном падеже единствен-
ного числа и не знал, как будет во множественном.
— Стыдись, — сказал отец Арнолл строго. — Ты же пер-
вый ученик!
Потом он вызвал другого мальчика, а потом еще и еще.
Никто не знал. Отец Арнолл стал очень спокойным и делал-
ся все спокойнее и спокойнее по мере того, как вызванные
ученики пытались и не могли ответить. Только лицо у него
было хмурое, и глядел он пристально, а голос был спокой-
ный. Наконец он вызвал Флеминга, и Флеминг сказал, что у
этого слова нет множественного числа. Отец Арнолл вдруг
захлопнул книгу и закричал:
— Стань на колени сейчас же посреди класса. Такого лен-
тяя я еще не видывал. А вы все переписывайте упражнения!
Флеминг медленно поднялся со своего места, вышел на
середину и стал на колени между двумя крайними партами.
Остальные мальчики наклонились над своими тетрадками и
начали писать. В классе воцарилась тишина, и Стивен, бро-
сив робкий взгляд на хмурое лицо отца Арнолла, увидел, что
оно покраснело от раздражения.
Грех ли, что отец Арнолл сердится, или ему можно сер-
диться, когда мальчики ленивы» — ведь от этого они лучше
учатся? Или, может быть, он только делает вид, что сердит-
ся? И это ему можно, потому что он священник и сам знает,
* Море (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
271
что считается грехом, и, конечно, не согрешит. Но если он
согрешит как-нибудь нечаянно, где ему исповедоваться?
Может быть, он пойдет исповедоваться к главе общины? А
если глава общины согрешит, то пойдет к ректору, а ректор к
провинциалу, а провинциал к генералу иезуитов. Это иезу-
итский орден, а он слышал, как папа говорил, что все иезуи-
ты очень умные люди. Они могли бы сделаться очень важными
людьми, если бы не стали иезуитами. И он старался предста-
вить себе, кем бы мог сделаться отец Арнолл, и Педди Бар-
рет, и мистер Макглэйд, и мистер Глисон, если бы они не стали
иезуитами. Представить это себе было трудно, потому что
приходилось воображать их по-разному, в разного цвета сюр-
туках и брюках, с усами и с бородой и в разных шляпах.
Дверь бесшумно отворилась и закрылась. Быстрый ше-
пот пронесся по классу: классный инспектор. Секунду сто-
яла мертвая тишина, затем раздался громкий стук линейкой
по последней парте. Сердце у Стивена екнуло.
— Не нуждается ли здесь кто-нибудь в порке, отец Ар-
нолл? — крикнул классный инспектор. — Нет ли здесь ле-
нивых бездельников, которым требуется порка?
Он дошел до середины класса и увидел Флеминга на ко-
ленях.
— Ага! — воскликнул он. — Кто это такой? Почему он на
коленях? Как твоя фамилия?
— Флеминг, сэр.
— Ага, Флеминг! И конечно, лентяй, я уж вижу по гла-
зам. Почему он на коленях, отец Арнолл?
— Он плохо написал латинское упражнение, — сказал отец
Арнолл, — и не ответил ни на один вопрос по грамматике.
— Ну конечно, — закричал инспектор, — конечно. Отъяв-
ленный лентяй. По глазам видно.
Он стукнул по парте и крикнул:
— Встань, Флеминг! Живо!
Флеминг медленно поднялся с колен.
— Руку! — крикнул инспектор.
272
Джеймс Джойс
Флеминг протянул руку. Линейка опустилась с громким
щелкающим звуком: раз, два, три, четыре, пять, шесть.
- Другую!
Линейка снова отсчитала шесть громких быстрых ударов.
— На колени! — крикнул инспектор.
Флеминг опустился на колени, засунув руки под мышки,
и лицо у него исказилось от боли, хотя Стивен знал, что руки
у Флеминга жесткие, потому что Флеминг натирал их смо-
лой. Но, может быть, ему было очень больно — ведь удары
были ужасно громкие. Сердце у Стивена падало и замирало.
— Все за работу! — крикнул инспектор. — Нам здесь не
нужны лентяи, бездельники и плуты, отлынивающие от ра-
боты! Все за работу! Отец Долан будет навещать вас каждый
день. Отец Долан придет завтра. — Он толкнул одного из уче-
ников линейкой в бок и сказал: — Ну-ка, ты! Когда придет
отец Долан?
— Завтра, сэр, — раздался голос Тома Ферлонга.
— Завтра, и завтра, и еще завтра, — сказал инспектор. —
Запомните это хорошенько. Отец Долан будет приходить каж-
дый день. А теперь пишите. А ты кто такой?
Сердце у Стивена упало.
— Дедал, сэр.
— Почему ты не пишешь, как все?
— Я... свои...
От страха он не мог говорить.
— Почему он не пишет, отец Арнолл?
— Он разбил очки, — сказал отец Арнолл, — и я освобо-
дил его от занятий.
— Разбил? Это еще что такое? Как тебя зовут? — спросил
инспектор.
- Дедал, сэр.
— Поди сюда, Дедал. Вот еще ленивый плутишка! Я по
лицу вижу, что ты плут. Где ты разбил свои очки?
Стивен, торопясь, ничего не видя от страха и спотыкаясь,
вышел на середину класса.
— Где ты разбил свои очки? — переспросил инспектор.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 273
— На беговой дорожке, сэр.
— Ага, на беговой дорожке! — закричал инспектор. — Знаю
я эти фокусы!
Стивен в изумлении поднял глаза и на мгновение увидел
белесовато-серое, немолодое лицо отца Долана, его лысую бе-
лесовато-серую голову с пухом по бокам, стальную оправу
очков и бесцветные глаза, глядящие сквозь стекла. Почему
он сказал, что знает эти фокусы?
— Ленивый маленький бездельник! — кричал инспек-
тор. — Разбил очки! Обычные ваши фокусы! Протяни руку
сейчас же!
Стивен закрыл глаза и вытянул вперед свою дрожащую
руку ладонью кверху. Он почувствовал, что инспектор на мгно-
вение коснулся его пальцев, чтобы выпрямить их, услышал
шелест взметнувшегося вверх рукава сутаны и свист линей-
ки, взвившейся для удара. Язвящий, обжигающий, жесткий,
хлесткий удар, будто переломили палку, заставил его дрожа-
щую руку скорчиться, подобно листу на огне, и от звука уда-
ра и боли жгучие слезы выступили у него на глазах. Все тело
дрожало от страха, и рука дрожала, и скорчившаяся пылаю-
щая багровая кисть вздрагивала, как лист, повисший в воз-
духе. Рыдание готово было сорваться с губ, вопль, чтобы его
отпустили. Но хотя слезы жгли ему глаза и руки тряслись от
боли и страха, он подавил жгучие слезы и вопль, застрявшие
у него в горле.
— Другую руку! — крикнул инспектор.
Стивен опустил свою изуродованную, дрожащую руку и про-
тянул левую. Опять шелест рукава сутаны, и свист линейки,
взвившейся для удара, и громкий обрушившийся треск, и ост-
рая, невыносимая, обжигающая боль заставила его ладонь и
пальцы сжаться в одну багровую вздрагивающую массу. Жгу-
чие слезы брызнули у него из глаз, и, пылая от стыда, боли и
страха, он в ужасе отдернул свою дрожащую руку и застонал.
Все тело парализовал страх, и, корчась от стыда и отчаяния, он
почувствовал, как сдавленный стон рвется у него из груди и
жгучие слезы брызжут из глаз и текут по горящим щекам.
Джеймс Джойс
274
— На колени! — крикнул классный инспектор.
Стивен быстро опустился на колени, прижимая к бокам
избитые руки. Он испытывал такую жалость к этим избитым
и мгновенно распухшим от боли рукам, будто это были не
его собственные, а чьи-то чужие руки, которые он жалел. И
на коленях, подавляя последние утихавшие в горле рыда-
ния и прижимая к бокам обжигающую жестокую боль, он
представил себе свои руки, протянутые ладонями вверх, и
твердое прикосновение рук инспектора, когда тот выпрям-
лял его дрожащие пальцы, и избитую, распухшую, покрас-
невшую мякоть ладони, и беспомощно вздрагивающие в
воздухе пальцы.
— Все за работу! — крикнул инспектор, обернувшись в две-
рях. — Отец Долан будет проверять каждый день, нет ли здесь
ленивых шалопаев и бездельников, нуждающихся в порке. Каж-
дый день! Каждый день!
Дверь за ним затворилась.
Присмиревший класс продолжал переписывать упражне-
ния. Отец Арнолл поднялся со своего стула и начал прохажи-
ваться среди парт, ласковыми словами подбадривая мальчиков
и объясняя им их ошибки. Голос у него сделался очень ласко-
вый и мягкий. Затем он вернулся к своему столу и сказал
Флемингу и Стивену:
— Можете идти на место, оба.
Флеминг и Стивен поднялись, пошли к своим партам и
сели. Стивен, весь красный от стыда, поспешно открыл кни-
гу одной рукой и нагнулся над ней, уткнувшись лицом в стра-
ницы.
Это было нечестно и жестоко, потому что доктор запре-
тил ему читать без очков, и он написал домой папе сегодня
утром, чтобы прислали другие. И отец Арнолл сказал ему,
что он может не заниматься, пока не пришлют очки. А потом
его обозвали плутом перед всем классом и побили, а он все-
гда шел первым или вторым учеником и считался вождем
Йорков. Почему классный инспектор решил, что это плут-
ни? Он почувствовал прикосновение пальцев инспектора,
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
275
когда они выпрямляли его руку, и сначала ему показалось, что
инспектор хочет поздороваться с ним, потому что пальцы были
мягкие и крепкие; но тут же послышалось шуршание взмыв-
шего вверх рукава сутаны и удар. Жестоко и нечестно застав-
лять его потом стоять на коленях посреди класса. И отец Арнолл
сказал им, что они могут вернуться оба на место, не сделав
между ними никакой разницы. Он слышал тихий и мягкий
голос отца Арнолла, поправлявшего упражнения. Может быть,
он раскаивается теперь и старается быть добрым. Но это не-
честно и жестоко. Классный инспектор — священник, но это
нечестно и жестоко. И его белесовато-серое лицо и бесцвет-
ные глаза за очками в стальной оправе смотрели жестоко,
потому что он сперва выпрямил его руку своими крепкими
мягкими пальцами, но только для того, чтобы ударить посиль-
нее и погромче.
— Я считаю, что это гнусная подлость, вот и все, — сказал
Флеминг в коридоре, когда классы вереницей тянулись в сто-
ловую. — Бить человека, когда он ни в чем не виноват.
— А ты правда нечаянно разбил свои очки? — спросил Во-
нючка Роуч.
Стивен почувствовал, как сердце его сжалось от слов Фле-
минга, и ничего не ответил.
— Конечно, нечаянно, — сказал Флеминг. — Я бы не стал
терпеть. Я бы пошел и пожаловался ректору.
— Да, — живо подхватил Сесил Сандер, — и я видел, как
он занес линейку за плечо. А он не имеет права так делать.
— А здорово больно было? — спросил Вонючка Роуч.
— Да, очень, — сказал Стивен.
— Я бы этого не потерпел от Плешивки и ни от какого
другого плешивки, — повторил Флеминг. — Просто гнусная
и низкая подлость. Я бы пошел сразу после обеда к ректору и
пожаловался ему.
— Конечно, пойди, конечно, — сказал Сесил Сандер.
— Да, да, иди, иди к ректору, Дедал, и пожалуйся на него, —
подхватил Вонючка Роуч, — ведь он сказал, что придет завт-
ра и опять побьет тебя.
276
Джеймс Джойс
— Да, да, пожалуйся ректору, — закричали все.
Несколько мальчиков из второго класса слышали это, и
один из них сказал:
— Сенат и римский народ постановили, что Дедал был на-
казан незаслуженно.
Это было незаслуженно, это было нечестно и жестоко. Сидя
в столовой, он снова и снова восстанавливал в памяти все пе-
режитое, пока ему не пришло в голову: а вдруг по лицу его
можно заподозрить в плутовстве? И он пожалел, что у него
нет маленького зеркальца, чтобы проверить, так ли это. Но
нет, быть того не может, и это несправедливо, и жестоко, и
нечестно.
Он не мог есть темно-серые рыбные котлеты, которые им
давали во время Великого поста по средам; на одной из кар-
тофелин был след заступа. Да, да, он сделает так, как говори-
ли мальчики. Он пойдет и скажет ректору, что его наказали
незаслуженно. Вот так же поступил когда-то один великий
человек, чей портрет есть в учебнике истории. И ректор объ-
явит, что он наказан незаслуженно, — ведь сенат и римский
народ всегда оправдывали таких людей и объявляли, что они
были наказаны незаслуженно. Это были те самые великие
люди, чьи имена стояли в вопроснике Ричмела Мэгнолла. И
в истории, и в рассказах Питера Парли про Грецию и Рим
было про этих людей и про их дела. Сам Питер Парли изобра-
жен на картинке на первой странице. Там нарисована дорога
через равнину, поросшая по обеим сторонам травой и кустар-
ником, а Питер Парли в широкополой шляпе, как у протес-
тантского пастора, с толстой палкой в руках быстро шагает
по дороге в Грецию и в Рим.
Ведь это совсем не трудно — сделать то, что надо. Просто,
когда он выйдет вместе со всеми после обеда, пойти не по ко-
ридору, а по лестнице, которая ведет в замок, только и всего;
повернуть направо и быстро взбежать по лестнице, и через
несколько секунд он очутится в низком, темном, узком ко-
ридоре, который ведет в комнату ректора. И все мальчики
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
277
считают, что это нечестно, и даже мальчик из второго класса,
который сказал про сенат и римский народ.
Что-то будет? Он услышал, как ученики старшего класса под-
нялись из-за стола; он слышал их шаги по ковровой дорожке
посреди столовой. Пэдди Рэт и Джимми Мэджи, и испанец, и
португалец, а пятым шел большой Корриген, которого будет сечь
мистер Глисон. А его классный инспектор обозвал плутом и по-
бил ни за что; и, напрягая свои больные заплаканные глаза, он
смотрел на широкие плечи Корригена, который, опустив свою
черную голову, шел мимо него позади всех. Но ведь он что-то
такое сделал, и, кроме того, мистер Глисон не будет его сечь больно.
Он вспомнил, каким большим казался Корриген в бане. У него
кожа такого же торфяного цвета, как болотистая вода в мелком
конце бассейна, и, когда он идет по проходу, ноги его громко
шлепают по мокрым плитам и ляжки слегка трясутся при каж-
дом шаге, потому что он толстый.
Столовая уже наполовину опустела, и мальчики верени-
цей шли к выходу. Он пойдет по лестнице прямо наверх, по-
тому что за дверями столовой никогда не бывает ни классного
надзирателя, ни инспектора. Нет, он не пойдет. Ректор ста-
нет на сторону классного инспектора и скажет, что это все
фокусы, и тогда все равно инспектор будет приходить каж-
дый день, но это еще хуже, потому что он страшно обозлится
на мальчика, который пожаловался на него ректору. Маль-
чики уговаривают его пойти, а ведь сами-то не пошли бы. Они
уже забыли обо всем. Нет, лучше и ему забыть, и, может, класс-
ный инспектор только так сказал, что будет приходить каж-
дый день. Нет, лучше просто не попадаться ему на глаза, потому
что, если ты маленький и неприметный, тебя не тронут.
Мальчики за его столом поднялись. Он встал и пошел в
паре вслед за другими к выходу. Нужно решать. Вот уже со-
всем близко дверь. Если он пойдет со всеми дальше, то уже
не попадет к ректору, потому что ему никак нельзя будет уйти
с площадки. А если пойдет и его все равно накажут, все будут
дразнить его и рассказывать про маленького Дедала, кото-
рый ходил к ректору жаловаться на классного инспектора.
I
278 Джеймс Джойс
Он шел по дорожке, пока не оказался перед дверью. Нет.
Нельзя. Он не может. Он вспомнил лысую голову инспекто-
ра, его жестокие бесцветные глаза и услышал голос, переспро-
сивший дважды, как его фамилия. Почему он не мог запомнить
с первого раза? Оттого, что не слушал первый раз, или отто-
го, что насмехался над его фамилией? У великих людей в
истории фамилии похожи на его, и никто над ними не насме-
хался. Пусть он насмехается над своей собственной фамили-
ей, если ему уж так хочется. Долан — похоже на фамилию
женщины, которая приходила к ним стирать.
Он шагнул за дверь, быстро повернув направо, пошел по
лестнице и, прежде чем успел подумать, не вернуться ли на-
зад, очутился в низком, темном, узком коридоре, ведущем в
замок. Едва перешагнув порог в коридор, он, не поворачивая
головы, увидел, что все мальчики, гуськом выходившие из
столовой, смотрят ему вслед.
Он шел узким, темным коридором мимо низеньких дверок
в кельи общины. Он вглядывался в полумрак прямо перед со-
бой направо и налево и думал: вот здесь должны быть портреты
на стенах. Кругом было темно и тихо, а глаза у него были боль-
ные и опухшие от слез, так что он не мог ничего рассмотреть. Но
ему казалось, что портреты святых и великих людей ордена молча
смотрели на него со стен, когда он проходил мимо: св. Игнатий
Лойола с раскрытой книгой в руке, указывающий перстом на
слова «Ad Majorem Dei Gloriam», св. Франциск Ксаверий, ука-
зывающий на свою грудь, Лоренцо Риччи в берете, точно класс-
ный наставник, и три патрона благочестивых отроков — св.
Станислав Костка, св. Алоизий Гонзага и блаженный Иоанн Берх-
манс — все с молодыми лицами, потому что они умерли моло-
дыми, и отец Питер Кенни в кресле, закутанный в большой плащ.
Он вышел на площадку над главным входом и осмотрел-
ся. Вот здесь проходил Гамильтон Роуэн, и здесь были следы
солдатских пуль. И здесь старые слуги видели призрак в бе-
лом одеянии маршала.
Старик прислужник подметал в конце площадки. Он спро-
сил старика, где комната ректора, тот показал на дверь в проти-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
279
воположном конце и провожал его взглядом, пока он не по-
дошел и не постучался.
Никто не ответил. Он постучал громче, и сердце у него
упало, когда приглушенный голос произнес:
— Войдите.
Он повернул ручку, открыл дверь и ощупью старался найти
ручку второй, внутренней, двери, обитой зеленым войлоком.
Он нашел ее, нажал и вошел в комнату.
Ректор сидел за письменным столом и писал. На столе
стоял череп, а в комнате был странный запах, как от кожаной
обивки на старом кресле.
Сердце его сильно билось оттого, что он находился в та-
ком торжественном месте, и оттого, что в комнате была ти-
шина; он смотрел на череп и на ласковое лицо ректора.
— Ну, в чем дело, мальчуган? — спросил ректор. — Что
случилось?
Стивен судорожно проглотил подступивший у него к горлу
комок и сказал:
— Я разбил свои очки, сэр.
Ректор открыл рот и произнес:
-О!
Потом улыбнулся и сказал:
— Ну что ж, если мы разбили очки, придется написать до-
мой, чтобы нам прислали новые.
— Я написал домой, сэр, — сказал Стивен, — и отец Ар-
нолл сказал, чтобы я не занимался до тех пор, пока их не при-
шлют.
— Ну что же, отлично, — сказал ректор.
Стивен опять судорожно глотнул, стараясь остановить
дрожь в ногах и в голосе.
- Но...
— Но что же?
— Отец Долан пришел сегодня и побил меня за то, что я
не писал упражнений.
Ректор смотрел на него молча, и Стивен чувствовал, как
кровь приливает у него к щекам и слезы вот-вот брызнут из
глаз.
280
Джеймс Джойс
Ректор сказал:
— Твоя фамилия Дедал, не так ли?
- Да, сэр.
— А где ты разбил свои очки?
— На беговой дорожке, сэр. Какой-то мальчик задел меня
велосипедом, и я упал, а они разбились. Я не знаю фамилии
того мальчика.
Ректор опять молча посмотрел на него. Потом он улыб-
нулся и сказал:
— Ну, я уверен, что это просто недоразумение, отец До-
лан не знал, конечно.
— Но я сказал ему, что разбил их, сэр, а он наказал меня.
— Ты говорил ему, что написал домой, чтобы тебе при-
слали новые?
— Нет, сэр.
— Ну, тогда, конечно, отец Долан не понял. Можешь ска-
зать, что я освободил тебя от занятий на несколько дней.
Стивен, дрожа от страха и боясь, что у него вот-вот пре-
рвется голос, добавил поспешно:
— Да, сэр, но отец Долан сказал, что он придет завтра и
опять побьет меня за это.
— Хорошо, — проговорил ректор, — это недоразумение, я
сам поговорю с отцом Доланом. Ну, все?
Стивен почувствовал, что слезы застилают ему глаза, и
прошептал:
— О да, спасибо, сэр.
Ректор протянул ему руку через стол с той стороны, где
стоял череп, и Стивен на секунду почувствовал его холод-
ную, влажную ладонь.
— Ну, до свидания, — сказал ректор, отнимая руку и кивая.
— До свидания, сэр, — сказал Стивен.
Он поклонился и тихо вышел из комнаты, медленно и ос-
торожно закрыв за собой обе двери.
Но, миновав старика прислужника на площадке и снова
очутившись в низком, узком, темном коридоре, он зашагал
быстрее. Все быстрее шагал он, торопясь в полутьме, задыха-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
281
ясь от волнения. Локтем толкнул дверь в конце коридора,
сбежал вниз по лестнице, еще двумя коридорами и — на волю.
Он уже слышал крики играющих на площадке. Он бросился
бегом, быстрее, быстрее, пересек беговую дорожку и, запыхав-
шись, остановился на площадке около своего класса.
Мальчики видели, как он бежал. Они обступили его со
всех сторон тесным кругом, отталкивая друг друга, чтобы
лучше слышать.
— Ну, расскажи, расскажи!
— Что он сказал?
— Ты вошел к нему?
— Что он сказал?
— Расскажи, расскажи!
Он рассказал им, что говорил он и что говорил ректор, и,
когда он кончил, все как один подбросили фуражки в воздух и
закричали:
— Урра!..
Поймав фуражки, они снова запустили их вверх и снова
закричали:
- Ура! Ура!
Потом сплели руки, усадили его и таскали до тех пор, пока
он не начал вырываться. А когда он вырвался и убежал, они
рассыпались в разные стороны и снова стали подбрасывать
фуражки в воздух и свистели, когда они взвивались вверх,
выкрикивая:
-Ура!
А потом они испустили три грозных крика на страх Пле-
шивке Долану и троекратное «ура» в честь Конми и объяви-
ли его лучшим ректором со времен основания Клонгоуза.
Крики замерли вдали в мягком сером воздухе. Он был один.
Ему было легко и радостно. Но все равно он не будет зада-
ваться перед отцом Доланом, он будет очень тихим и послуш-
ным. И ему захотелось сделать отцу Долану что-нибудь
хорошее, чтобы показать ему, что он не задается.
Воздух был мягкий, серый и спокойный; приближались су-
мерки. Запах сумерек стоял в воздухе, так пахнут поля в де-
282
Джеймс Джойс
ревне, где они выкапывали репу во время прогулки к усадьбе
майора Бартона и тут же ее очищали и ели на ходу; так пахнет
маленький лес за беседкой, где растут чернильные орешки.
Мальчики упражнялись в короткой и дальней подаче мяча.
В мягкой серой тишине слышался глухой стук, и в этом по-
кое со всех сторон раздавались удары крикетной биты: пик,
пок, пак — точно капельки воды в фонтане, мягко падающие
в переполненный бассейн.
2
Дядя Чарлз курил такое ядовитое зелье, что в конце кон-
цов племянник предложил ему наслаждаться утренней труб-
кой в маленьком сарайчике в глубине сада.
— Отлично, Саймон. Превосходно! — спокойно сказал ста-
рик. — Где угодно. В сарае так в сарае, оно даже здоровее.
— Черт возьми, — с жаром сказал мистер Дедал, — я про-
сто не представляю себе, как это вы только можете курить
такую дрянь! Ведь это же чистый порох, честное слово!
— Прекрасный табак, Саймон, — отвечал старик, — очень
мягчит и освежает!
С тех пор каждое утро дядя Чарлз, тщательно причесав и
пригладив волосы на затылке и водрузив на голову вычищен-
ный цилиндр, отправлялся в свой сарай. Когда он курил, из-
за косяка двери виднелся только край его цилиндра и головка
трубки. Его убежище, как называл он вонючий сарай, кото-
рый с ним делили кошка и садовый инструмент, служило ему
также студией для вокальных упражнений, и каждое утро он
с увлечением мурлыкал себе под нос какую-нибудь из своих
любимых песен: «В сень ветвей удались», или «Голубые очи,
златые кудри», или «Рощи Бларни», а серые и голубые коль-
ца дыма медленно поднимались из трубки и исчезали в яс-
ном воздухе.
В первую половину лета в Блэкроке дядя Чарлз был не-
изменным спутником Стивена. Дядя Чарлз был крепкий ста-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
283
рик с резкими чертами лица, здоровым загаром и седыми ба-
кенбардами. В будние дни ему поручалось заказывать про-
визию, и он отправлялся из дома на Кэрисфорт-авеню, на
главную улицу города, в лавки, где обычно семья делала по-
купки. Стивен любил ходить с ним по магазинам, потому что
дядя Чарлз от души угощал всем, что было выставлено в от-
крытых ящиках и бочках. Бывало, он схватит кисть винограда
прямо вместе с опилками или штуки три яблок и щедро оде-
лит ими мальчика, а хозяин криво улыбается; если же Стивен
делает вид, что не хочет брать, он хмурится и говорит:
— Берите, сэр, слышите, что я говорю! Это полезно для
кишечника!
Когда заказ был принят, они отправлялись в парк, где ста-
ринный приятель отца Стивена, Майк Флинн, поджидал их
на скамейке. Тут начинался для Стивена бег вокруг парка. Майк
Флинн стоял на дорожке у выхода к вокзалу с часами в руках,
а Стивен пробегал круг по правилам Майка Флинна — высо-
ко подняв голову, выбрасывая колени и плотно прижав руки
к бокам. Когда утренний бег заканчивался, тренер делал ему
замечания и иногда показывал, как надо бежать, и сам пробе-
гал несколько шагов, забавно шаркая ногами в старых синих
брезентовых туфлях. Кучка изумленных детей и нянек соби-
ралась вокруг и глазела на него, не расходясь даже тогда, ког-
да он снова усаживался с дядей Чарлзом и заводил разговор
о спорте и политике. Хотя папа говорил, что лучшие бегуны
нашего времени прошли через руки Майка Флинна, Стивен
часто с жалостью поглядывал на дряблое, обросшее щетиной
лицо своего тренера, склонившееся над длинными желтыми
от табака пальцами, которые скручивали самокрутку, смот-
рел на его кроткие выцветшие голубые глаза, которые вдруг
рассеянно устремлялись в голубую даль, когда длинные рас-
пухшие пальцы переставали крутить, а табачные волокна и
крошки сыпались обратно в кисет.
По дороге домой дядя Чарлз часто заходил в церковь, и,
так как Стивен не мог дотянуться до кропильницы со святой
водой, старик погружал в нее руку и быстро опрыскивал во-
284
Джеймс Джойс
дой одежду Стивена и пол паперти. Молясь, он опускался на
колени, предварительно подстелив красный носовой платок,
и читал громким шепотом по захватанному, потемневшему
молитвеннику, в котором внизу на каждой странице были на-
печатаны начальные слова молитв. Стивен не разделял его
набожности, но из уважения к ней становился рядом на ко-
лени. Он часто гадал: о чем так усердно молится дядя Чарлз?
Может быть, о душах в чистилище или просит ниспослать
ему счастливую смерть, а может быть, о том, чтобы Бог вер-
нул ему хоть часть того большого состояния, которое он про-
мотал в Корке.
По воскресеньям Стивен с отцом и дядюшкой ходили на про-
гулку. Несмотря на свои мозоли, старик был отличный ходок, и
нередко они проходили десять, а то и двенадцать миль. В ма-
ленькой деревушке Стиллорген дорога разветвлялась. Они или
отправлялись налево к Дублинским горам, или шли на Гоут-
стаун и оттуда в Дандрам и возвращались домой через Сэнди-
форд. Во время ходьбы или на привале в какой-нибудь грязной
придорожной харчевне старшие неизменно вели разговоры на
излюбленные темы — о политических делах в Ирландии, о Ман-
стере или о каких-нибудь давних событиях в семье, а Стивен с
жадностью слушал. Непонятные слова он повторял про себя снова
и снова, пока не заучивал их наизусть, и через них постепенно
учился постигать окружавший его мир. Час, когда ему тоже надо
будет принять участие в жизни этого мира, казался ему близ-
ким, и втайне он начинал готовиться к великому делу, которое,
как он чувствовал, было предназначено ему, но сущность кото-
рого он только смутно предугадывал.
После обеда он был предоставлен самому себе; он зачитывал-
ся растрепанной книжкой — переводом «Графа Монте-Кристо».
Образ этого мрачного мстителя связывался в его воображении
со всем непонятным и страшным, о чем он только догадывался
в детстве. По вечерам на столе в гостиной он мастерил из пере-
водных картинок, бумажных цветов, тонкой разноцветной бу-
маги и золотых и серебряных бумажных полосок, в которые
заворачивают шоколад, дивную пещеру на острове. Когда он
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
285
разорял это сооружение, утомившись его мишурным блеском,
перед ним вставало яркое видение Марселя, залитая солнцем
садовая ограда и Мерседес.
За Блэкроком, на ведущей в горы дороге, в саду, где рос-
ли розы, стоял маленький белый домик, и в этом домике, го-
ворил он себе, жила другая Мерседес. Идя на прогулку или
возвращаясь домой, он всегда отсчитывал расстояние до это-
го места и в мечтах переживал длинный ряд чудесных, как в
книге, приключений, и в конце появлялся сам: постаревший
и печальный, он стоял в залитом лунным светом саду с Мер-
седес, которая много лет тому назад предала его любовь, и
печально и гордо произносил:
«Мадам, я не ем мускатного винограда».
Он подружился с мальчиком по имени Обри Миллз и вме-
сте с ним основал в парке союз искателей приключений. В пет-
лице куртки у Обри висел свисток, на поясе — велосипедный
фонарь, а у других мальчиков за поясом были заткнуты ко-
роткие палки наподобие кинжалов. Стивен, вычитавший где-
то, что Наполеон любил одеваться просто, отказался от всяких
знаков отличия, и это доставляло ему особое удовольствие,
когда он держал совет со своими подчиненными. Участники
союза совершали набеги на сады старых дев или собирались
в крепости замка, где устраивали сражения на заросших кос-
матым мхом скалах; потом устало брели домой, и в носу у
них сохранялся застоявшийся запах пляжа, а руки и волосы
были насквозь пропитаны едким маслянистым соком мор-
ских водорослей.
Обри и Стивену привозил молоко один и тот же молоч-
ник, и они часто ездили с ним на тележке в Каррикмайнз, где
паслись коровы. Пока он доил, мальчики по очереди ката-
лись по полю верхом на смирной кобыле. Но когда наступила
осень, коров загнали с пастбища домой, и, едва Стивен увидел
вонючий скотный двор в Стрэдбруке — отвратительные зеле-
ные лужи, кучи жидкого навоза и клубы пара от кормушек с
отрубями, — его чуть не стошнило. Коровы, казавшиеся на
286
Джеймс Джойс
воле в солнечные дни такими красивыми, теперь вызывали в
нем гадливое чувство, и он даже смотреть не мог на молоко.
Приближение сентября в этом году не огорчало его, по-
тому что больше не надо было возвращаться в Клонгоуз. Майк
Флинн слег в больницу, и тренировки в парке прекратились.
Обри начал ходить в школу, и его отпускали гулять не боль-
ше чем на час после обеда. Союз распался, и не было уже больше
ни вечерних набегов, ни сражений на скалах. Стивен иногда
ездил с молочником развозить вечерний удой, и эти поездки
по холодку прогоняли из его памяти вонь скотного двора, а
клочки сена и коровьей шерсти на одежде молочника боль-
ше не вызывали в нем отвращения. Когда тележка останав-
ливалась у какого-нибудь дома, он ждал: вот покажется на
секунду до блеска начищенная кухня или мягко освещенная
передняя, и он увидит, как служанка подставит кувшин, а по-
том закроет дверь. Ему казалось, что неплохо так жить, раз-
возя каждый вечер молоко, — были бы теплые перчатки и
полный карман имбирных пряников на дорогу. Но то же пред-
чувствие, от которого сжималось сердце и вдруг подкашива-
лись ноги во время тренировок в парке, то же предвидение,
которое заставляло его смотреть с недоверием на дряблое, об-
росшее щетиной лицо тренера, уныло склонявшееся над длин-
ными, в пятнах, пальцами, отгоняло все его представления о
будущем. Смутно он понимал, что у отца неприятности: по-
этому-то его больше не посылали в Клонгоуз. С некоторых пор
он стал замечать в доме небольшие перемены, и эти перемены,
нарушавшие то, что он всегда считал неизменным, всякий раз
наносили маленький удар по его детскому представлению о
мире. Честолюбие, которое временами он чувствовал, шеве-
лилось только на дне его души и не искало выхода. Когда он
прислушивался к стуку лошадиных копыт, цокающих по рель-
сам конки на Рок-роуд, и слышал грохот огромного бидона,
который подпрыгивал позади него, сумрак, такой же как и на
земле, заволакивал его сознание.
Он мысленно возвращался к Мерседес, и, когда перед ним
вставал ее образ, в крови зарождалось странное беспокойство.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
287
Временами лихорадочный жар охватывал его и гнал бродить
в сумерках по тихим улицам. Мирная тишина садов, привет-
ливые огни окон проливали отрадный покой в его смятенное
сердце. Крики играющих детей раздражали его, а их глупые
голоса острее, чем даже в Клонгоузе, заставляли чувствовать,
что он не похож на других. Ему не хотелось играть. Ему хоте-
лось встретить в действительном мире тот неуловимый об-
раз, который непрестанно мерещился его душе. Он не знал
ни где, ни как искать его. Но предчувствие говорило ему, что
без всяких усилий с его стороны образ этот когда-нибудь пред-
станет перед ним. Они встретятся спокойно, как если бы уже
знали друг друга и условились встретиться где-нибудь под
аркой или в каком-нибудь другом более укромном месте. Они
будут одни — кругом темнота и молчание, и в это мгновение
беспредельной нежности он преобразится. Он исчезнет у нее
на глазах, обратится в нечто бесплотное, а потом мгновенно
преобразится. Слабость, робость, неопытность спадут с него
в этот волшебный миг.
Однажды утром у ворот остановились два больших жел-
тых фургона, и люди, тяжело топая, вошли в дом, чтобы увезти
обстановку. Мебель потащили к фургонам через палисадник,
где повсюду валялись солома и обрывки веревок. Когда все
благополучно погрузили, фургоны с грохотом покатились по
улице, и из окна конки Стивен, сидевший рядом с заплакан-
ной матерью, увидел, как они тряслись по Мэрион-роуд.
Камин в гостиной не разгорался в тот вечер, и мистер
Дедал прислонил кочергу к прутьям решетки и ждал, когда
займется пламя. Дядя Чарлз дремал в углу полупустой, не
застеленной ковром комнаты. Лампа на столе бросала сла-
бый свет на дощатый пол, затоптанный грузчиками. Стивен
сидел на низенькой скамеечке около отца, слушая его длин-
ный бессвязный монолог. Вначале он понимал очень немного
или вовсе ничего не понимал, но постепенно стал улавливать,
что у папы были враги и что предстоит какая-то борьба. Он
чувствовал, что и его вовлекают в эту борьбу, что на него возла-
288
Джеймс Джойс
гаются какие-то обязательства. Неожиданный отъезд, так вне-
запно нарушивший его мечты и спокойную жизнь в Блэкро-
ке, переезд через унылый туманный город, мысль о неуютном
голом помещении, в котором они теперь будут жить, застав-
ляли сжиматься его сердце. И снова какое-то прозрение, пред-
чувствие будущего охватывало его. Он понимал теперь, почему
служанки часто шептались между собой в передней и почему
папа, стоя на коврике у камина, спиной к огню, часто во весь
голос говорил что-то дяде Чарлзу, а тот убеждал его сесть и
пообедать.
— Я еще не сдался, Стивен, сынок, — говорил мистер Де-
дал, яростно тыкая кочергой в вялый огонь в камине, — мы
еще повоюем, черт подери (Господи, прости меня), да и как
еще повоюем!
Дублин был новым и сложным впечатлением. Дядя Чарлз
сделался таким бестолковым, что его нельзя было посылать
с поручениями, а из-за беспорядка, царившего в доме после
переезда, Стивен был свободнее, чем в Блэкроке. Вначале он
только отваживался бродить по соседней площади или спус-
кался до середины одного переулка — но потом, мысленно
составив себе план города, смело отправился по одной из цен-
тральных улиц и дошел до таможни. Он бесцельно бродил
по набережным мимо доков, с удивлением глядя на множе-
ство поплавков, покачивавшихся на поверхности воды в гус-
той желтой пене, на толпы портовых грузчиков, на грохочущие
подводы, на неряшливо одетых бородатых полисменов. Ог-
ромность и необычность жизни, о которой говорили ему тюки
товаров, сваленные вдоль стен или свисавшие из недр паро-
ходов, снова будили в нем то беспокойство, которое застав-
ляло его блуждать по вечерам из сада в сад в поисках Мерседес.
И среди этой новой кипучей жизни он мог бы вообразить себя
в Марселе, но только здесь не было ни яркого неба, ни зали-
тых солнцем решетчатых окон винных лавок. Смутная неудов-
летворенность росла в нем, когда он смотрел на набережные,
и на реку, и на низко нависшее небо, и все же он продолжал
блуждать по городу день за днем, точно и в самом деле искал
кого-то, кто ускользал от него.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
289
Раза два он ходил с матерью в гости к родственникам, и,
хотя они шли мимо веселого ряда сверкающих огнями мага-
зинов, украшенных к Рождеству, он оставался молчалив, уг-
рюмая замкнутость не покидала его. Причин для угрюмости
было много — и прямых, и косвенных. Ему досаждало, что он
еще так юн, что поддается каким-то глупым неуемным поры-
вам, досаждала перемена в их жизни, превратившая мир, в
котором он жил, во что-то убогое и фальшивое. Однако доса-
да не привнесла ничего нового в его восприятие окружаю-
щего мира. Он терпеливо, отстраненно отмечал все то, что
видел, и втайне впитывал этот губительный дух.
Он сидел на табуретке в кухне у своей тети. Лампа с реф-
лектором висела на покрытой лаком стене над камином, и при
этом свете тетя читала лежавшую у нее на коленях вечернюю
газету. Она долго смотрела на снимок улыбающейся женщи-
ны, потом сказала задумчиво:
— Красавица Мейбл Хантер.
Кудрявая девочка поднялась на цыпочки и, поглядев на
снимок, тихо спросила:
— В какой это пьесе, мама?
— В пантомиме, детка.
Девочка прижала кудрявую головку к руке матери и, гля-
дя на портрет, прошептала, словно завороженная:
— Красавица Мейбл Хантер.
Словно завороженная, она, не отрываясь, смотрела на эти
лукаво усмехающиеся глаза и восхищенно шептала:
— Ах, какая прелесть.
Мальчик, который вошел с улицы, тяжело ступая и со-
гнувшись под мешком угля, слышал ее слова. Он проворно
сбросил на пол свою ношу и подбежал посмотреть. Он тянул
к себе газету покрасневшими и черными от угля руками, от-
талкивая девочку и жалуясь, что ему не видно.
Он сидит в узкой тесной столовой в верхнем этаже старого с
темными окнами дома. Пламя очага пляшет на стене, а за окном
над рекой сгущается призрачная мгла. Старуха возится у очага,
готовит чай и, не отрываясь от своего занятия, тихо рассказыва-
290
Джеймс Джойс
ет, что сказали священник и доктор. И еще она говорит, какие
перемены наблюдаются в последнее время у больной, какие стран-
ности в поступках и речах. Он слушает эти речи, а мысли его
поглощены приключениями, которые разворачиваются перед
ним в тлеющих углях — под арками и сводами, в извилистых
галереях и тесных пещерах.
Внезапно он чувствует какое-то движение в дверях. Там,
в сумраке, в темном проеме приоткрытой двери, повис череп.
Жалкое существо, похожее на обезьяну, стоит там, привле-
ченное звуками голосов у очага. Ноющий голос спрашивает:
— Это Жозефина?
Суетящаяся старуха, не отходя от очага, живо откликается:
— Нет, Эллен, это Стивен!
— А... Добрый вечер, Стивен.
Он отвечает на приветствие и видит на лице в дверях бес-
смысленную улыбку.
— Тебе что-нибудь нужно, Эллен? — спрашивает стару-
ха. Но та, не отвечая на вопрос, говорит:
— Я думала, это Жозефина. Я приняла вас за Жозефину,
Стивен. — Она повторяет это несколько раз и тихонько сме-
ется.
Он сидит на детском вечере в Харолд-кросс. Молчаливая
настороженность все сильнее завладевает им, и он почти не
принимает участия в играх. Дети, надев колпаки, которые до-
стались им в хлопушках, прыгают и пляшут, но он, хоть и
пытается разделить их веселье, все равно чувствует себя та-
ким унылым среди всех этих задорных треуголок и чепцов.
Но когда, выступив со своей песенкой, он уютно устраи-
вается в тихом уголке, одиночество становится ему приятно.
Веселье, которое в начале вечера казалось ненастоящим, бес-
смысленным, действует теперь, как успокаивающий ветерок,
приятно пробегающий по чувствам, прячущий от чужих взгля-
дов лихорадочное волнение крови, когда через хоровод танцу-
ющих, сквозь этот шум музыки и смеха, взгляд ее устремляется
к его уголку, ласкающий, дразнящий, ищущий, волнующий
сердце.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
291
В передней одеваются последние дети. Вечер кончился.
Она набрасывает шаль, и, когда они вместе идут к конке, пар
от свежего теплого дыхания весело клубится над ее закутан-
ной головой и башмачки ее беспечно постукивают по замерз-
шей дороге.
То был последний рейс. Гнедые облезлые лошади чувство-
вали это и потряхивали бубенчиками в острастку ясной ночи.
Кондуктор разговаривал с вожатым, и оба покачивали голо-
вами в зеленом свете фонаря. На пустых сиденьях валялось
несколько цветных билетиков. С улицы не было слышно шагов
ни в ту, ни в другую сторону. Ни один звук не нарушал ти-
шины ночи, только гнедые облезлые лошади терлись друг о
друга мордами и потряхивали бубенцами.
Они, казалось, прислушивались: он на верхней ступень-
ке, она на нижней. Она несколько раз поднималась на его сту-
пеньку и снова спускалась на свою, когда разговор замолкал,
а раза два стояла минуту совсем близко от него, забыв сойти
вниз, но потом сошла. Сердце его плясало, послушное ее дви-
жениям, как поплавок на волне. Он слышал, что говорили
ему ее глаза из-под шали, и знал, что в каком-то туманном
прошлом, в жизни или в мечтах, он уже слышал такие речи.
Он видел, как она охорашивается перед ним, дразня его сво-
им нарядным платьем, сумочкой и длинными черными чул-
ками, и знал, что уже тысячи раз поддавался этому. Но какой-то
голос, прорывавшийся изнутри сквозь стук его мятущегося
сердца, спрашивал: примет ли он ее дар, за которым нужно
только протянуть руку. И ему вспомнился день, когда он стоял
с Эйлин, глядя на двор гостиницы, где коридорный прила-
живал к столбу длинную полоску флага, а фокстерьер носился
взад и вперед по солнечному газону, и она вдруг засмеялась
и побежала вниз по отлогой дорожке. Вот и теперь, как тогда,
он стоял безучастный, не двигаясь с места, — словно спокой-
ный зритель, наблюдающий разыгрывающуюся перед ним
сцену.
«Ей тоже хочется, чтобы я прикоснулся к ней, — думал
он. — Поэтому она и пошла со мной. Я мог бы легко прикоснуть-
292
Джеймс Джойс
ся, когда она становится на мою ступеньку: никто на нас не
смотрит. Я мог бы обнять и поцеловать ее».
Но ничего этого он не сделал; и потом, сидя в пустой кон-
ке и мрачно глядя на рифленую подножку, он изорвал в мел-
кие клочки свой билет.
На следующий день он просидел несколько часов у себя
за столом в пустой комнате наверху. Перед ним было новое
перо, новая изумрудно-зеленого цвета тетрадь и новая чер-
нильница. По привычке он написал наверху на первой стра-
нице заглавные буквы девиза иезуитского ордена: A.M.D.G.
На первой строчке вывел заглавие стихов, которые собирал-
ся писать: К Э. Он знал, что так полагается, потому что видел
подобные заглавия в собрании стихотворений лорда Байро-
на. Написав заглавие и проведя под ним волнистую линию,
он задумался и стал машинально чертить что-то на обложке.
Ему вспомнилось, как он сидел у себя за столом в Брэе на
следующий день после рождественского обеда и пытался на-
писать стихи о Парнелле на обороте дубликатов отцовских
закладных. Но тема никак не давалась ему, и, отказавшись от
попытки, он исписал весь лист фамилиями и адресами сво-
их одноклассников:
Родерик Кикем
Джек Лотен
Энтони Максуини
Саймон Мунен
Казалось, у него ничего не получится и теперь, но, размышляя
о том вечере, он почувствовал себя увереннее. Все, что представля-
лось незначительным, обыденным, исчезло, в воспоминаниях не
было ни конки, ни кондуктора с кучером, ни лошадей, даже он и
она отступили куда-то вдаль. Стихи говорили только о ночи, о
нежном дыхании ветерка и девственном сиянии луны; какая-то
неизъяснимая грусть таилась в сердцах героев, молча стоявших
под обнаженными деревьями, а лишь только наступила минута
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
293
прощания, поцелуй, от которого один из них удержался тогда,
соединил обоих. Закончив стихотворение, он поставил внизу
страницы буквы L. D. S. и, спрятав тетрадку, пошел в спальню
матери и долго рассматривал свое лицо в зеркале на ее туалет-
ном столике.
Но долгая пора досуга и свободы подходила к концу. Од-
нажды отец пришел домой с ворохом новостей и выклады-
вал их без умолку в течение всего обеда. Стивен дожидался
прихода отца, потому что в этот день на обед было баранье
рагу и он знал, что отец предложит ему макать хлеб в под-
ливку. Но на этот раз подливка не доставила ему никакого
удовольствия, потому что при упоминании о Клонгоузе у него
что-то подступило к горлу.
— Я чуть было не налетел на него, — рассказывал в чет-
вертый раз мистер Дедал, — как раз на углу площади.
— Так он сможет это устроить? — спросила миссис Де-
дал. — Я говорю насчет Бельведера.
— Ну еще бы, конечно, — сказал мистер Дедал. — Я же
говорил тебе, ведь он теперь провинциал ордена.
— Мне и самой очень не хотелось отдавать его в школу
Христианских братьев, — сказала миссис Дедал.
— К черту Христианских братьев! — вскричал мистер Де-
дал. — Якшаться со всякими замарашками Пэдди да Майки! Нет,
пусть уж держится иезуитов, раз он у них начал. Они ему и по-
том пригодятся. У них есть возможности обеспечить положе-
ние в жизни.
— И ведь это очень богатый орден, не правда ли, Саймон?
— Еще бы! А как живут? Ты видела, какой у них стол в
Клонгоузе? Слава Богу, кормятся как бойцовые петухи!
Мистер Дедал пододвинул свою тарелку Стивену, чтобы
гот доел остатки.
— Ну, а тебе, Стивен, теперь придется приналечь, — сказал
он. — Довольно ты погулял.
— Я уверена, что он теперь будет стараться изо всех сил, —
сказала миссис Дедал, — тем более что и Морис будет с ним.
294
Джеймс Джойс
— Ах, Господи, я и забыл про Мориса, — сказал мистер Де-
дал. — Поди сюда, Морис, негодник. Поди ко мне, дурачок. Ты
знаешь, что я тебя пошлю в школу, где тебя будут учить скла-
дывать К — О — Т — кот. И я тебе куплю за пенни хорошенький
носовой платочек, чтобы ты им вытирал нос. Вот здорово бу-
дет, а?
Морис, просияв, уставился сначала на отца, а потом на
Стивена. Мистер Дедал вставил монокль в глаз и присталь-
но посмотрел на обоих сыновей. Стивен жевал хлеб и не гля-
дел на отца.
— Да, кстати, — сказал наконец мистер Дедал, — ректор,
то есть, вернее, провинциал, рассказал мне, что произошло у
тебя с отцом Доланом. А ты, оказывается, бесстыжий плут.
— Неужели он так и сказал, Саймон?
— Да нет! — засмеялся мистер Дедал. — Но он рассказал
мне этот случай со всеми подробностями. Мы ведь долго бол-
тали с ним о том о сем... Ах да, кстати! Ты знаешь, что он мне,
между прочим, рассказал? Кто, ты думаешь, сел на его место
в общине? Впрочем, про это потом. Ну так вот, мы с ним бол-
тали по-приятельски, и он спросил меня, ходит ли наш при-
ятель по-прежнему в очках, и рассказал всю историю.
— Он был недоволен, Саймон?
— Недоволен! Как бы не так! «Мужественный малыш», —
сказал он.
Мистер Дедал передразнил жеманную, гнусавую манеру
провинциала:
— «Ну и посмеялись же мы вместе с отцом Доланом, ког-
да я рассказал им об этом за обедом». «Берегитесь, отец До-
лан, — сказал я, — как бы юный Дедал не выдал вам двойную
порцию по рукам!» Ну и посмеялись же мы все! Ха, ха, ха!
Мистер Дедал повернулся к жене и воскликнул своим
обычным голосом:
— Видишь, в каком духе их там воспитывают! О, иезуит —
это дипломат во всем, до мозга костей.
Он повторил опять, подражая голосу провинциала:
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
295
— «Ну и посмеялись же мы все вместе с отцом Доланом,
когда я рассказал им об этом за обедом. Ха, ха, ха!»
Вечером перед школьным спектаклем под Духов день Сти-
вен стоял у гардеробной и смотрел на маленькую лужайку,
над которой были протянуты гирлянды китайских фонари-
ков. Он видел, как гости, спускаясь по лестнице из главного
здания, проходили в театр. Распорядители во фраках, старо-
жилы Бельведера, дежурили у входа в театр и церемонно про-
вожали гостей на места. При внезапно вспыхнувшем свете
фонарика он увидел улыбающееся лицо священника.
Святые Дары были убраны из ковчега, а первые скамейки
отодвинуты назад, чтобы возвышение перед алтарем и простран-
ство перед ним оставались свободными. У стены были постав-
лены гантели, булавы, в углу свалены гири, а среди бесчисленных
груд гимнастических туфель, фуфаек и рубашек, засунутых кое-
как в коричневые мешки, стоял большой деревянный, обшитый
кожей конь, дожидавшийся, когда его вынесут на сцену и во-
круг выстроится команда участников состязания, которое со-
стоится в конце спортивной программы.
Стивен, хоть он и был выбран старшиной гимнастического
класса в награду за свои успехи в письменных работах, в пер-
вом отделении программы не участвовал, но в спектакле, кото-
рый шел во втором отделении, у него была главная комическая
роль учителя. Его выбрали на эту роль из-за его фигуры и сте-
пенных манер. Он был уже второй год в Бельведере и учился в
предпоследнем классе.
Вереница маленьких мальчиков в белых гольфах и фуфай-
ках, топая, пробежала через ризницу в церковь. В ризнице и в
церкви толпились взволнованные наставники и ученики. Пух-
лый лысый сержант пробовал ногой трамплин возле коня. Ху-
дощавый молодой человек в длинном пальто, который должен
был жонглировать булавами, стоял рядом и с интересом наблю-
дал: блестящие посеребренные булавы торчали из его глубоких
боковых карманов. Откуда-то доносился глухой треск деревян-
ных шаров, команда готовилась к выходу; минуту спустя взвол-
296
Джеймс Джойс
нованный наставник погнал мальчиков через ризницу, как ста-
до гусей, суетливо хлопая крыльями сутаны и покрикивая на
отстающих. Группа одетых неаполитанскими крестьянами маль-
чиков репетировала танец в глубине церкви — одни разводили
руками над головой, другие, приседая, размахивали корзинка-
ми с искусственными фиалками. В темном углу придела за ана-
лоем тучная старая дама стояла на коленях, утопая в ворохе своих
пышных черных юбок. Когда она поднялась, стало видно фи-
гурку в розовом платье, в парике с золотыми локонами, в старо-
модной соломенной шляпке, с подведенными бровями и искусно
подрумяненными и напудренными щечками. Тихий изумлен-
ный шепот пробежал по церкви при виде этой девической фи-
гурки. Один из наставников, улыбаясь и кивая, подошел к
темному углу и, поклонившись тучной старой даме, сказал лю-
безно:
— Что это — хорошенькая молодая леди или кукла, мис-
сис Тэллен?
И, нагнувшись, чтобы заглянуть под поля шляпки в улы-
бающееся накрашенное личико, он воскликнул;
— Не может быть! Да ведь это маленький Берти Тэллен!
Стивен со своего наблюдательного поста у окна услышал,
как старая леди и священник засмеялись, потом услышал вос-
хищенный шепот школьников позади, подошедших посмот-
реть на маленького мальчика, который должен был исполнить
соло — танец соломенной шляпки.
Нетерпеливый жест вырвался у Стивена. Он опустил край
занавески и, сойдя со скамейки, на которой стоял, вышел из
церкви.
Он прошел через здание колледжа и остановился под на-
весом у самого сада. Из театра напротив доносился глухой
шум голосов и всплески меди военного оркестра. Свет ухо-
дил вверх сквозь стеклянную крышу, а театр казался празд-
ничным ковчегом, бросившим якорь среди тесноты домов и
закрепившимся у причала на хрупких цепях фонарей. Боко-
вая дверь театра внезапно открылась — и полоса света про-
тянулась через лужайку. С ковчега грянул внезапно гром
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
297
музыки — первые такты вальса, дверь снова закрылась, и те-
перь до слушателя долетали только слабые звуки мелодии.
Выразительность вступительных тактов, их томность и плав-
ное движение вызвали в нем то же неизъяснимое чувство,
которое заставляло его беспокойно метаться весь день и ми-
нуту тому назад прорвалось в его нетерпеливом жесте. Беспо-
койство выплескивалось из него, словно волна звуков, и на
гребне накатывающей музыки плыл ковчег, волоча за собой
цепи фонарей. Потом шум — будто выстрелила игрушечная
артиллерия — нарушил движение. Это аудитория аплодис-
ментами приветствовала появление на сцене гимнастов.
В конце навеса, прилегавшего к улице, в темноте мельк-
нула красная светящаяся точка. Шагнув туда, он почувство-
вал легкий приятный запах. Двое мальчиков стояли и курили
в дверном проеме; и еще издали он узнал по голосу Курона.
— Вот идет благородный Дедал! — крикнул высокий гор-
танный голос. — Привет истинному другу!
Вслед за приветствием раздался тихий деланный смех, и Ку-
рон, отвесив поклон, стал постукивать тросточкой по земле.
— Да, это я, — сказал Стивен, останавливаясь и переводя
взгляд с Курона на его товарища.
Спутника Курона он видел впервые, но в темноте, при
вспыхивающем свете сигареты, он разглядел бледное, несколь-
ко фатоватое лицо, по которому медленно блуждала улыбка,
высокую фигуру в пальто и котелке. Курок не потрудился
представить их друг другу и вместо этого сказал:
— Я только что говорил моему другу Уоллису: вот была
бы потеха, если бы ты сегодня вечером изобразил ректора в
роли учителя. Превосходная вышла бы штука!
Курон не очень успешно попытался передразнить педан-
тичный бас ректора и, сам рассмеявшись над своей неудачей,
обратился к Стивену:
— Покажи-ка, Дедал, ты так здорово его передразниваешь:
«А если-и и це-еркви не послу-ушает, то будет он тебе-е, как
язы-ычник и мы-ытарь».
298
Джеймс Джойс
Но тут его прервал тихий нетерпеливый возглас Уолли-
са, у которого сигарету заело в мундштуке.
— Черт побери этот проклятый мундштук, — ворчал Уол-
лис, вынув его изо рта и презрительно улыбаясь. — Всегда в
нем вот так застревает. А вы с мундштуком курите?
— Я не курю, — ответил Стивен.
— Да, — сказал Курон, — Дедал примерный юноша. Он не
курит, не ходит по благотворительным базарам, не ухажива-
ет за девочками — и того не делает, и сего не делает!
Стивен покачал головой, глядя с улыбкой на раскраснев-
шееся и оживленное лицо своего соперника, с горбатым, как
птичий клюв, носом. Его часто удивляло, что у Винсента Ку-
рона при птичьей фамилии и лицо совсем как у птицы. Прядь
бесцветных волос торчала на лбу, как взъерошенный хохолок.
Лоб был низкий, выпуклый, и тонкий горбатый нос выступал
между близко посаженными, навыкате, глазами, светлыми и
невыразительными. Соперники были друзьями по школе. Они
сидели рядом в классе, рядом молились в церкви, болтали
друг с другом после молитвы за утренним чаем. Ученики в
первом классе были безликие тупицы, и потому Курон и Сти-
вен фактически возглавляли класс. Они вместе ходили к рек-
тору, когда нужно было выпросить свободный денек или
избавить от наказания провинившегося.
— Да, кстати, — сказал Курон. — Я видел, как прошел твой
родитель.
Улыбка сбежала с лица Стивена. Всякий раз, когда кто-
нибудь заговаривал с ним об отце, будь то товарищ или учи-
тель, он сразу настораживался. Молча, с опаской, он ждал,
что скажет Курон дальше. Но Курон многозначительно под-
толкнул его локтем и сказал:
— А ты, оказывается, хитрюга.
— Почему же? — спросил Стивен.
— С виду он и воды не замутит, — сказал Курон, — а на
самом деле хитрюга.
— Позвольте узнать, что вы имеете в виду? — спросил Сти-
вен вежливо.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
299
— Действительно, позвольте! — сказал Курон. — Мы ведь
видели ее, Уоллис? А? Красотка, черт побери. А до чего лю-
бопытна! «А какая роль у Стивена, мистер Дедал? А будет ли
Стивен петь, мистер Дедал?» Твой папаша так и вперил в нее
свой монокль: я думаю, он тебя тоже раскусил. Ну и что, меня
бы это не смутило! Прелесть девочка, правда, Уоллис?
— Да, недурна, — спокойно отвечал Уоллис, снова встав-
ляя мундштук в угол рта.
Острый гнев на секунду охватил Стивена от этих бестакт-
ных намеков в присутствии постороннего. Он не видел ниче-
го забавного в том, что девочка интересовалась им и спрашивала
про него. Весь день он не мог думать ни о чем другом, как только
об их прощании на ступеньках конки в Харолд-кросс, о вол-
нующих переживаниях того вечера и о стихах, которые он
тогда написал. Весь день он представлял себе, как снова встре-
тится с ней, потому что он знал, что она придет на спектакль.
То же беспокойное томление теснило ему грудь, как и тогда
на вечере, но теперь оно не находило выхода в стихах. Два
года легли между «теперь» и «тогда», два года, за которые он
многое узнал, отрезали для него этот выход, и весь день се-
годня томительная нежность поднималась в нем темной вол-
ной и, захлебнувшись сама в себе, падала, отступала и снова
набегала и росла, пока он наконец не дошел до полного изне-
можения, но тут шутливый разговор наставника с загрими-
рованным мальчиком вырвал у него нетерпеливый жест.
— Так что лучше кайся, — продолжал Курон, — ведь мы
тебя уличили на этот раз. И нечего тебе больше прикидываться
святошей, все ясно как Божий день!
Тихий деланный смех сорвался с его губ, и он, нагнувшись,
легонько ударил Стивена тростью по ноге, как бы в знак по-
рицания.
Гнев Стивена уже прошел. Он не чувствовал себя ни
польщенным, ни задетым, ему просто хотелось отделаться
шуткой. Он уже почти не обижался на то, что ему казалось
глупой бестактностью, он знал, что никакие слова не коснут-
300
Джеймс Джойс
ся того, что происходит в его душе, и улыбнулся так же фаль-
шиво, как и его соперник.
— Кайся, — повторил Курон снова, ударяя его тростью по
ноге.
Удар, хоть и шуточный, был сильнее первого. Стивен по-
чувствовал легкое, почти безболезненное жжение и, покорно скло-
нив голову, как бы изъявляя готовность продолжать шутку
товарища, стал читать «Confiteor»*. Эпизод закончился благо-
получно. Курон и Уоллис снисходительно засмеялись такому
кощунству.
Стивен машинально произносил слова молитвы, они как
будто сами срывались с его губ, а ему в эту минуту вспоми-
налась другая сцена, она словно по волшебству всплыла в его
памяти, когда он вдруг заметил у Курона жестокие складки в
уголках улыбающегося рта, почувствовал знакомый удар тро-
сти по ноге и услышал знакомое слово предостережения:
— Кайся!
Это произошло в конце первого семестра, в первый год его
пребывания в колледже. Его чувствительная натура все еще стра-
дала от немилосердных ударов убогой бренной жизни. А душа
все еще пребывала в смятении, угнетенная безрадостным зре-
лищем Дублина. Два года он жил, зачарованный мечтами, а те-
перь очнулся в совершенно незнакомом мире, где каждое событие,
каждое новое лицо кровно задевало его, приводя в уныние или
пленяя, и, пленяя или приводя в уныние, всегда вызывало в нем
тревогу и мрачные раздумья. Весь свой досуг он проводил за
чтением писателей-бунтарей, их язвительность и неистовые речи
западали ему в душу и бередили его мысли, пока не изливались
в его незрелых писаниях.
Сочинение было для него важнее всего в учебной неделе,
и каждый вторник по дороге из дома в школу он или выби-
рал какого-нибудь прохожего впереди, которого надо было
обогнать, прежде чем он дойдет до определенного места, или
старался ступать так, чтобы каждый шаг приходился на плитку
* «Исповедь» (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
301
тротуара, и таким образом загадывал, будет он первым по
сочинению или нет.
И вот пришел вторник, когда счастливая полоса успехов
внезапно кончилась. Мистер Тейт, учитель английского, по-
казал на него пальцем и отрывисто сказал:
— У этого ученика в сочинении ересь.
Наступила тишина. Не нарушая ее, мистер Тейт скреб ру-
кой между колен, и в классе слышалось только легкое похрус-
тывание его туго накрахмаленных манжет и воротничка. Стивен
не поднимал глаз. Было серое весеннее утро, и глаза у него все
еще были слабые и болели. Он чувствовал, что пропал, что его
изобличили, что разум его убог и дома у него убого, и ощущал
жесткий край шершавого, вывернутого наизнанку воротника,
впившегося ему в шею.
Громкий, короткий смешок мистера Тейта ослабил напря-
женное молчание в классе.
— Вы, может быть, не знали этого? — сказал он.
— Чего именно? — спросил Стивен.
Мистер Тейт вытащил руки, ходившие между колен, и раз-
вернул письменную работу.
— Вот здесь. Относительно Создателя и души. Мм... мм...
мм... Ага! Вот... «Без возможности когда-либо приблизить-
ся». Это ересь.
— Я хотел сказать: «Без возможности когда-либо достиг-
нуть», — пробормотал Стивен.
Это была уступка, и мистер Тейт, успокоившись, сложил
сочинение и, передавая ему, сказал:
— О! Да! «Когда-либо достигнуть». Это другое дело.
Но класс не успокоился так скоро. Хотя никто не загова-
ривал с ним об этом после урока, он чувствовал вокруг себя
всеобщее смутное злорадство.
Спустя несколько дней после публичного выговора он шел
по Драмкондра-роуд, собираясь опустить письмо, и вдруг ус-
лышал, как кто-то крикнул:
— Стой!
302
Джейис Джойс
Он обернулся и увидел трех мальчиков из своего класса,
приближавшихся к нему в сумерках. Окликнувший его был
Курон, который быстро шагал между двумя товарищами, рас-
секая перед собой воздух тонкой тросточкой в такт шагам.
Боланд, его приятель, шагал рядом, улыбаясь во весь рот, а
Нэш, запыхавшись от ходьбы и мотая своей большой рыжей
головой, плелся позади. Как только мальчики повернули на
Клонлифф-роуд, зашел разговор о книгах и писателях, о том,
кто какие книги читал и сколько книг в шкафах дома у роди-
телей. Стивен слушал их с некоторым удивлением, потому
что Боланд считался в классе первым тупицей, а Нэш — пер-
вым лентяем. И в самом деле, когда речь зашла о любимых
писателях, Нэш заявил, что самый великий писатель — это
капитан Мэрриет.
— Чепуха! — сказал Курон. — Спроси-ка Дедала. Кто, по-
твоему, самый великий писатель, Дедал? А?
Стивен, почувствовав насмешку, спросил:
— Из прозаиков?
-Да.
— Я думаю, Ньюмен.
— Кардинал Ньюмен? — спросил Боланд.
— Да, — ответил Стивен.
Веснушчатое лицо Нэша так и расплылось от смеха, ког-
да он, повернувшись к Стивену, спросил:
— И тебе нравится кардинал Ньюмен?
— Многие находят, что у Ньюмена превосходный стиль, —
пояснил Курон двум своим приятелям, — но, конечно, он не поэт.
— А кто, по-твоему, величайший поэт? — спросил Боланд.
— Конечно, лорд Теннисон, — ответил Курон.
— Да, конечно, лорд Теннисон, — сказал Нэш. — У нас дома
есть полное собрание его стихов в одном томе.
Тут Стивен, забыв обеты молчания, которые он давал про
себя, не выдержал:
— Теннисон — поэт? Да он просто рифмоплет!
— Ты что! — сказал Курон. — Все знают, что Теннисон —
величайший поэт.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
303
— А кто, по-твоему, величайший поэт? — спросил Боланд,
подталкивая соседа.
— Конечно, Байрон, — ответил Стивен.
Сначала Курон, а за ним и другие разразились презритель-
ным хохотом.
— Что вы смеетесь? — спросил Стивен.
— Над тобой смеемся, — сказал Курон. — Байрон — вели-
чайший поэт? Только невежды считают его поэтом.
— Вот так прекрасный поэт! — сказал Боланд.
— А ты лучше помалкивай, — сказал Стивен, смело по-
вернувшись к нему. — Ты знаешь о поэзии только то, что сам
же написал во дворе на заборе. За это тебе и хотели всыпать.
Про Боланда действительно говорили, будто он написал
во дворе на заборе стишок про одного мальчика, который ча-
сто возвращался из колледжа домой верхом на пони:
Тайсон ехал в Иерусалим,
Упал и зашиб свой задосолим.
Этот выпад заставил обоих приспешников замолчать, но
Курон не унимался:
— Во всяком случае, Байрон был еретик и распутник к
тому же.
— А мне нет дела, какой он был, — огрызнулся Стивен.
— Тебе нет дела, еретик он или нет? — вмешался Нэш.
— А ты что знаешь об этом? — вскричал Стивен. — Ты,
кроме примеров в учебниках, никогда лишней строчки не про-
читал, и ты, Боланд, — тоже.
— Я знаю, что Байрон был дурной человек, — сказал Бо-
ланд.
— А ну-ка, держите этого еретика, — крикнул Курон.
В ту же секунду Стивен оказался пленником.
— Недаром Тейт заставил тебя поджать хвост в прошлый
раз из-за ереси в сочинении, — сказал Курон.
— Вот я ему скажу завтра, — пригрозил Боланд.
— Это ты-то? — сказал Стивен. — Ты рот побоишься от-
крыть!
304
Джеймс Джойс
— Побоюсь?
— Да, побоишься!
— Не зазнавайся! — крикнул Курон, ударяя Стивена тро-
стью по ноге.
Это было сигналом к нападению. Нэш держал его сзади за
обе руки, а Боланд схватил длинную сухую капустную коче-
рыжку, торчавшую в канаве. Как ни вырывался и ни отбрыки-
вался Стивен, стараясь избежать ударов трости и одеревеневшей
кочерыжки, его мигом притиснули к изгороди из колючей про-
волоки.
— Признайся, что твой Байрон никуда не годится.
— Нет.
— Признайся.
— Нет.
— Признайся.
— Нет. Нет.
Наконец после отчаянной борьбы ему каким-то чудом уда-
лось вырваться. Хохоча и издеваясь, его мучители направи-
лись к Джонсис-роуд, а он, почти ничего не видя от слез, брел,
спотыкаясь, в бешенстве сжимая кулаки и всхлипывая.
И сейчас, когда под одобрительные смешки своих слуша-
телей произносил слова покаянной молитвы, а в памяти от-
четливо и живо всплыл этот жестокий эпизод, он с удивлением
спрашивал себя, почему теперь он не чувствует вражды к своим
мучителям. Он ничего не забыл, ни их трусости, ни их жес-
токости, но воспоминание не вызывало в нем гнева. Вот по-
чему всякие описания исступленной любви и ненависти,
которые он встречал в книгах, казались ему неестественны-
ми. Даже и в тот вечер, когда он, спотыкаясь, брел домой по
Джонсис-роуд, он чувствовал, словно какая-то сила снимает
с него этот внезапно обуявший его гнев с такой же легкос-
тью, как снимают мягкую спелую кожу.
Он продолжал стоять с двумя приятелями под навесом,
рассеянно слушая их болтовню и взрывы аплодисментов в
театре. Она сидела там среди других и, может быть, ждала,
когда он появится на сцене. Он попытался представить себе
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
305
ее, но не мог. Он помнил только, что голова у нее была по-
крыта шалью, похожей на капор, а ее темные глаза манили и
обезоруживали его. Он спрашивал себя, думала ли она о нем,
как он о ней. Потом, в темноте, незаметно для тех обоих, он
прикоснулся кончиками пальцев одной руки к ладони дру-
гой, чуть-чуть, едва-едва скользнув по ней. Но ее пальцы ка-
сались легче и настойчивее, и внезапное воспоминание об их
прикосновении полоснуло его сознание и его тело как неви-
димая волна.
Вдоль ограды к ним под навес бежал мальчик. Он запы-
хался и едва переводил дух от волнения.
— Эй, Дедал, — крикнул он. — Дойл просто из себя выхо-
дит. Иди скорей одеваться к выходу! Скорей!
— Он пойдет, — сказал Курон, надменно растягивая сло-
ва, — когда сочтет нужным.
Мальчик повернулся к Курону и повторил:
— Но ведь Дойл сердится.
— Передай от меня Дойлу наилучшие пожелания и что я
плевать на него хотел, — ответил Курон.
— Ну, а мне придется идти, — сказал Стивен, для которо-
го не существовало таких вопросов чести.
— Я бы не пошел, — сказал Курон, — черта с два, ни за что
не пошел бы! Разве так обращаются к старшим ученикам?
Подумаешь, из себя выходит! Достаточно с него, что ты вы-
ступаешь в его дурацкой пьесе.
Эта свойственная многим его товарищам заносчивость,
которую Стивен с недавнего времени стал замечать в своем
сопернике, нимало не влияла на его привычку к спокойному
повиновению. Он не доверял такому бунтарству и сомневал-
ся в искренности такой дружбы, видя в ней грустные пред-
знаменования зрелости. Вопрос чести, затронутый сейчас, как
и все подобные вопросы, казался ему неважным. Когда в по-
гоне за какой-то неуловимой мечтой мысль его вдруг нере-
шительно останавливалась, отказываясь от этой погони, он
слышал над собой неотвязные голоса своего отца и учителей,
которые призывали его быть прежде всего джентльменом и
306
Джеймс Джойс
правоверным католиком. Теперь эти голоса казались ему бес-
смысленными. Когда в колледже открылся класс спортивной
гимнастики, он услышал другой голос, призывавший его быть
сильным, мужественным, здоровым, а когда в колледж про-
никли веяния борьбы за национальное возрождение, еще один
голос стал увещевать его быть верным родине и помочь вос-
кресить ее язык, ее традиции. Он уже предвидел, что в обыч-
ной, мирской суете житейский голос будет побуждать его
восстановить своим трудом утраченное отцовское состояние,
как сейчас голос сверстников призывал быть хорошим това-
рищем, выгораживать их или спасать от наказания и стараться
всеми способами выпросить свободный день для класса. И
смешанный гул всех этих бессмысленных голосов заставлял
его останавливаться в нерешительности и прерывать пого-
ню за призраками. Время от времени он ненадолго прислу-
шивался к ним, однако счастливым он чувствовал себя только
вдали от них, когда они не могли настичь его, когда он оста-
вался один или среди своих призрачных друзей.
В ризнице пухлый, румяный иезуит и какой-то пожилой
человек, оба в поношенных синих халатах, копались в ящике
с гримом. Мальчики, которых уже загримировали, прохажи-
вались тут же или растерянно топтались на одном месте, ос-
торожно ощупывая свои раскрашенные лица кончиками
пальцев. Молодой иезуит, гостивший в колледже, стоял по-
среди ризницы, засунув руки в глубокие боковые карманы, и
плавно раскачивался на одном месте, то приподнимаясь на
носки, то опускаясь на каблуки. Его маленькая голова с шел-
ковистыми завитками рыжих волос и гладко выбритое лицо
как нельзя лучше гармонировали с идеально чистой сутаной
и с начищенными до блеска ботинками.
Наблюдая за этой раскачивающейся фигурой и стараясь
разгадать значение насмешливой улыбки священника, Сти-
вен вспомнил, как отец перед отправкой его в Клонгоуз го-
ворил, что иезуита всегда можно узнать по умению одеваться.
И тут же подумал, что в характере отца есть что-то общее с
этим улыбающимся, хорошо одетым священником, и вдруг
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
307
ощутил осквернение священнического сана и самой ризницы,
в тишину которой сейчас врывались громкая болтовня и шут-
ки, а воздух был отравлен запахом грима и газовых рожков.
Пока пожилой человек в синем халате наводил ему мор-
щины на лбу и накладывал синие и черные тени вокруг рта,
он рассеянно слушал голос пухлого молодого иезуита, убеж-
давшего его говорить громко и отчетливо. Он услышал, как
оркестр заиграл «Лилию Киларни», и подумал, что вот сей-
час, через несколько секунд, поднимется занавес. Он не ис-
пытывал страха перед сценой, но роль, в которой он должен
был выступать, казалась ему унизительной. Кровь прилила
к его накрашенным щекам, когда он вспомнил некоторые свои
реплики. Он представил себе, как она смотрит на него из зала
серьезными, манящими глазами, и вмиг все его сомнения
исчезли, уступив место спокойной уверенности. Его как будто
наделили другой природой — он вдруг поддался заразитель-
ному детскому веселью, и оно растопило, вытеснило его уг-
рюмую недоверчивость. На один редкостный миг он словно
весь преобразился, охваченный истинно мальчишеской ра-
достью; стоя за кулисами вместе с другими участниками спек-
такля, он вместе с ними смеялся от души, когда два здоровых
священника рывками потащили вверх дергающийся и пере-
косившийся занавес.
Спустя несколько секунд он очутился на сцене среди ярких
огней и тусклых декораций перед бессчетными лицами, смотрев-
шими на него из пустоты пространства. Он с удивлением обна-
ружил, что пьеса, которая на репетициях казалась ему бессвязной
и безжизненной, внезапно обрела какую-то собственную жизнь.
Она словно разворачивалась сама, а он и его партнеры только
помогали ей своими репликами. Когда представление окончи-
лось и занавес опустился, он услышал, как пустота загрохотала
аплодисментами, и сквозь щель сбоку увидел, как сплошная, со-
стоящая из бессчетных лиц масса, перед которой он только что
выступал, сейчас разорвалась и распалась на маленькие ожив-
ленные группы.
308
Джеймс Джойс
Он быстро сбежал со сцены, переоделся и вышел через
придел церкви в сад. Теперь, когда представление окончи-
лось, каждая жилка в нем жадно ждала нового приключения.
Он бросился бегом, словно в погоню за ним. Все двери теат-
ра были распахнуты настежь, и зал уже опустел. На проволо-
ках, которые представлялись ему якорными цепями ковчега,
несколько фонарей, уныло мигая, покачивались на ночном
ветру. Он поспешно взбежал на крыльцо, выходившее в сад,
словно боясь упустить какую-то добычу, и протиснулся сквозь
толпу в вестибюле, мимо двух иезуитов, которые наблюдали
за разъездом, раскланиваясь и обмениваясь рукопожатиями
с гостями. Волнуясь, он проталкивался вперед, делая вид, что
страшно торопится, едва замечая улыбки, усмешки и удив-
ленные взгляды, которыми люди встречали и провожали его
напудренную голову.
У входа он увидел свою семью, поджидавшую его у фона-
ря. С одного взгляда он обнаружил, что все в этой группе свои,
и с досадой сбежал вниз по лестнице.
— Мне нужно зайти по делу на Джорджис-стрит, — быст-
ро сказал он отцу. — Я приду домой попозже.
Не дожидаясь расспросов отца, он перебежал дорогу и сло-
мя голову помчался с горы. Он не отдавал себе отчета, куда бе-
жит. Гордость, надежда и желание, словно растоптанные травы,
источали свой ядовитый дурман в его сердце и затемняли рассу-
док. Он мчался вниз по склону в чаду этого внезапно хлынувше-
го на него дурмана уязвленной гордости, растоптанной надежды
и обманутого желания. Этот дурман поднимался ввысь перед его
горящим взором густыми ядовитыми клубами и постепенно ис-
чезал в вышине, пока воздух наконец не сделался снова ясным
и холодным.
Туман все еще застилал ему глаза, но они уже больше не
горели. Какая-то сила, сродни той, которая часто приказыва-
ла ему позабыть гнев и недовольство, заставила его остано-
виться. Не двигаясь, он стоял и смотрел на темное крыльцо
морга и на темный, мощенный булыжником переулок. Он
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
309
прочел его название «Лотте» на стене дома и медленно вдох-
нул тяжелый терпкий запах.
«Конская моча и гнилая солома, — подумал он. — Этим
полезно дышать. Успокоит мое сердце. Вот теперь оно совсем
спокойно. Пойду обратно».
Стивен опять сидел с отцом в поезде на вокзале Кингсбридж.
Они ехали вечерним поездом в Корк. Когда паровоз запыхтел,
разводя пары, и поезд отошел от платформы, Стивен вспомнил
свое детское изумление во время поездки в Клонгоуз несколь-
ко лет тому назад и все подробности первого дня в школе. Но
теперь он уже не изумлялся. Он смотрел на проплывавшие мимо
поля, на безмолвные телеграфные столбы, мелькавшие за ок-
ном через каждые четыре секунды, на маленькие, скудно осве-
щенные станции с недвижными дежурными на платформе,
вырванные на секунду из тьмы и тут же отброшенные назад,
как искры из-под копыт ретивого скакуна.
Он безучастно слушал рассказы отца о Корке, о днях его мо-
лодости, — отец неизменно вздыхал или прикладывался к фляжке
всякий раз, как речь заходила о ком-нибудь из умерших друзей
или когда вдруг вспоминал о том, что заставило его предпри-
нять эту поездку. Стивен слушал, но не испытывал жалости. По-
койники, о которых вспоминал отец, были все ему незнакомы,
кроме дяди Чарлза, да и его образ тоже начал стираться в памя-
ти. Он знал, что имущество отца будут продавать с аукциона, и
воспринимал свое разорение как грубое посягательство мира
на его мечты.
В Мэриборо он заснул. А когда проснулся, уже проехали
Мэллоу; отец спал, растянувшись на соседней скамье. Холод-
ный предутренний свет чуть брезжил над бесплодными по-
лями, над деревьями, над спящими домами. Страх перед этим
спящим миром завладевал его воображением, когда он смот-
рел на тихие деревни и слышал, как глубоко дышит и воро-
чается во сне отец. Соседство невидимых спящих людей
наполняло его смутным ужасом, как будто они могли причи-
нить ему зло, и он стал молиться, чтобы поскорее наступил
310
Джеймс Джойс
день. Молитва его, не обращенная ни к Богу, ни к святым, на-
чалась с дрожи, когда прохладный утренний ветер задул из ще-
лей двери ему в ноги, и окончилась лихорадочным бормотанием
каких-то нелепых слов, которые он невольно подгонял под
мерный ритм поезда; безмолвно, каждые четыре секунды, те-
леграфные столбы, как тактовые черты, четко отмечали ритм.
Эта бешеная мелодия притупила его страх, и, прислонившись
к оконному переплету, он опять закрыл глаза.
Было еще очень рано, когда поезд с грохотом подкатил к Корку
и в номере гостиницы «Виктория» Стивен снова лег спать. Яр-
кий теплый солнечный свет струился в окно, и Стивен слышал,
как шумит улица. Отец стоял перед умывальником и тщатель-
но разглядывал в зеркало свои волосы, лицо и усы, вытягивал
шею над кувшином с водой, поворачивал голову, чтобы получ-
ше себя увидеть. А сам в это время тихонько напевал, забавно
растягивая слова:
По юности и глупости
Жениться можно вмиг,
Поэтому, красавица,
Бегу, бегу.
Ведь от жены не лечат,
А жены нас калечат,
Нет, лучше я сбегу
В А-ме-ри-ку1
Мила моя красотка,
Жива и весела,
Как старое доброе виски,
Свежа, крепка.
Но время убегает,
И красота линяет,
И свежесть выдыхается,
Как горная роса.
Ощущение теплого солнечного города за окном и мягкие мо-
дуляции отцовского голоса, которыми он украшал странную,
печально-шутливую песенку, разогнали тени ночной тоски Ста-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 311
вена. Он вскочил и начал одеваться и, когда песенка кончилась,
сказал отцу:
— Куда лучше, чем эти ваши «Придите все».
— Ты находишь? — сказал мистер Дедал.
— Мне нравится эта песенка, — сказал Стивен.
— Хорошая старинная песенка, — сказал мистер Дедал,
закручивая кончики усов. — Но если бы ты только слышал,
как пел ее Мик Лейси! Бедняга Мик Лейси! Как он умел от-
тенить каждую нотку, какие чудеса вытворял с этой песен-
кой, у меня так не получается. Вот кто, бывало, умел спеть
«Придите все» — слушаешь, душа радуется.
Мистер Дедал заказал на завтрак паштет и за едой рас-
спрашивал официанта о местных новостях, и всякий раз у
них получалась ужасная путаница, потому что официант имел
в виду теперешнего хозяина, а мистер Дедал — его отца или
даже деда.
— Надеюсь, хоть Королевский колледж стоит на месте, —
заметил мистер Дедал. — Хочу показать его своему сынишке.
На улице Мардайк деревья были в цвету. Они вошли в
ворота колледжа, и словоохотливый сторож повел их через
дворик в здание. Но через каждые десять—пятнадцать шагов
они останавливались на усыпанной щебнем дорожке, и меж-
ду отцом и сторожем происходил следующий диалог:
— Да не может быть! Неужели бедняга Толстопуз умер?
- Да, сэр, умер.
Во время этих остановок Стивен растерянно топтался на
месте позади собеседников, беспокойно ожидая, когда мож-
но будет не спеша двинуться вперед. Но к тому моменту, ког-
да они пересекли дворик, его беспокойство почти перешло в
бешенство. Он удивлялся, как это отец, которого он считал
человеком проницательным и недоверчивым, мог обмануть-
ся льстивой угодливостью сторожа, а забавный южный го-
вор, развлекавший его целое утро, теперь раздражал.
Они вошли в анатомический театр, где мистер Дедал с по-
мощью сторожа начал разыскивать парту со своими инициа-
лами. Стивен брел позади, удрученный более, чем когда-либо,
312
Джеймс Джойс
мраком, тишиной и царившей здесь атмосферой сухой науки.
На одной из парт он прочел слово Foetus*, вырезанное в не-
скольких местах на закапанном чернилами дереве. Его броси-
ло в жар от этой неожиданной надписи: он словно почувствовал
рядом с собой этих студентов, и ему захотелось скрыться от
них. Картина той жизни, которую никогда не могли вызвать в
его воображении рассказы отца, внезапно выросла перед ним
из этого вырезанного на парте слова. Плечистый, усатый сту-
дент старательно вырезал перочинным ножом букву за бук-
вой. Другие студенты стояли или сидели рядом, гогоча над
тем, что выходило у него из-под ножа. Один из них толкнул
его под локоть. Плечистый обернулся, нахмурившись, на нем
были широкая серая блуза и темно-коричневые ботинки.
Стивена окликнули. Он быстро сбежал вниз по ступень-
кам аудитории, словно спасаясь от этого видения, и стал раз-
глядывать инициалы отца, чтобы спрятать свое пылающее
лицо.
Но слово и картина, вызванная им, продолжали мелькать
у него перед глазами, когда он шел обратно по дворику к во-
ротам колледжа. Он был потрясен тем, что наткнулся в жиз-
ни на какие-то следы того, что до сих пор казалось ему гнусной
болезнью его психики. Чудовищные видения, преследовав-
шие его, всплывали в памяти, с внезапным неистовством они
вырастали перед ним из одних только слов. Он быстро под-
дался им и позволил захватить и растлить свое воображение,
хотя и не переставал удивляться, откуда они берутся — из
какого гнездилища чудовищных призраков. А когда эти ви-
дения одолевали его, каким же жалким и приниженным чув-
ствовал он себя с окружающими, как метался и как был
противен самому себе.
— А вот и бакалея! Та самая! — вскричал мистер Дедал. —
Ты много раз слышал от меня о ней, ведь правда, Стивен? Да,
мы частенько захаживали сюда целой компанией, и наши име-
на были тогда известны всем. Гарри Пирд, малыш Джек Ма-
унтен, и Боб Дайес, и еще француз Морис Мориарти, и Том
* Плод, зародыш (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
313
ОТрейди, и Мик Лейси, о котором я тебе говорил нынче ут-
ром, и Джоун Корбет, и добрая душа бедняжка Джонни Ки-
вере.
Листья деревьев на улице Мардайк шелестели и перешеп-
тывались в солнечном свете. Мимо прошла команда игроков
в крикет, стройные молодые люди в спортивных брюках и
куртках, и один из них нес длинный зеленый мешок с кри-
кетными воротами. В тихом переулке уличные музыканты-
немцы — пять человек в выцветших солдатских мундирах —
играли на помятых инструментах обступившим их уличным
мальчишкам и досужим рассыльным. Горничная в белом чепце
и фартуке поливала цветы в ящике на подоконнике, который
сверкал на солнце, как пласт известняка. Из другого, откры-
того настежь окна доносились звуки рояля, поднимавшиеся
все выше и выше, гамма за гаммой, до дискантов.
Стивен шел рядом с отцом, слушая рассказы, которые он
уже слышал и раньше, все те же имена исчезнувших и умер-
ших собутыльников, друзей отцовской юности. От легкой
тошноты у него щемило сердце. Он думал о своем двусмыс-
ленном положении в Бельведере — ученик-стипендиат, пер-
вый ученик в классе, боящийся собственного авторитета,
гордый, обидчивый, подозрительный, отбивающийся от убо-
жества жизни и от своего собственного разнузданного вооб-
ражения. Буквы, вырезанные на запачканной деревянной
парте, пялились на него, издеваясь над слабостью его плоти,
над его бесплодными порывами, заставляя его презирать себя
за грязное дикое буйство. Слюна у него во рту сделалась горь-
кой и застряла в горле, и от легкой тошноты мутилось в го-
лове, так что на минуту он даже закрыл глаза и шел вслепую.
А голос отца рядом с ним продолжал:
— Когда ты выбьешься в люди, Стивен, а я очень на это
надеюсь, помни одно: что бы ты ни делал, держись порядоч-
ных людей. Когда я был молод, я, можно сказать, жил пол-
ной жизнью, и друзья у меня были прекрасные, порядочные
люди. И каждый из нас был чем-нибудь да славен. У одного
голос был хороший, у другого — актерский талант, кто мог
314
Джеймс Джойс
недурно спеть какой-нибудь веселенький куплетик, кто был
первоклассным гребцом или первым на теннисном корте, а
кто — превосходным рассказчиком. Мы всем интересовались,
брали от жизни все, что могли, и, можно сказать, пожили в
свое удовольствие, и никому от этого не было никакого вре-
да. Но все мы были порядочными людьми, Стивен, по край-
ней мере я так думаю, и честными ирландцами. Вот и мне бы
хотелось, чтобы и ты с такими людьми водился — с честны-
ми, добропорядочными. Я с тобой говорю как друг, Стивен, я
вовсе не считаю, что сын должен бояться отца. Нет, я с тобой
держусь запросто, так же, как, бывало, твой дед держался со
мной, когда я был в твоем возрасте. Мы с ним были скорей
как братья, а не как отец с сыном. Никогда не забуду, как он в
первый раз поймал меня с трубкой. Помню, стою я в конце
Саут-террас с щелкоперами вроде меня, и мы, конечно, кор-
чим из себя взрослых и воображаем о себе невесть что, и у
каждого торчит трубка в зубах. И вдруг мимо идет отец. Он
ничего не сказал, даже не остановился. А на следующий день,
в воскресенье, мы пошли с ним гулять, и вот, когда возвра-
щались домой, он вдруг вынимает портсигар и говорит: «Да,
кстати, Саймон, я и не знал, что ты куришь». Я, конечно, в
ответ что-то мямлю, а он протягивает мне портсигар и гово-
рит: «Хочешь отведать хорошего табачку, попробуй-ка эти
сигары. Мне их один американский капитан подарил вчера
вечером в Куинстауне».
Стивен услышал смешок отца, который почему-то был
больше похож на всхлипывание.
— Он в то время был самый красивый мужчина в Корке.
Правду тебе говорю. Женщины на улицах останавливались
и глядели ему вслед.
Тут голос отца прервался громким рыданием, и Стивен
невольно широко открыл глаза. В потоке света, внезапно хлы-
нувшем ему в зрачки, он увидел волшебный мир — темную
клубящуюся массу неба и облаков, на которую озерами про-
лился темно-розовый свет. Самый мозг его был болен и от-
казывался ему служить. Он едва мог разобрать буквы на
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
315
вывесках магазинов. Своим чудовищным образом жизни он
словно отторг себя от действительности. Ничто из этой дей-
ствительности не трогало и не привлекало его, если он не слы-
шал в этом отголоска того, что вопило в нем самом. Немой,
бесчувственный к зову лета, радости, дружбы, он был неспо-
собен откликнуться ни на какой земной или человеческий
призыв, и голос отца раздражал и угнетал его. Он едва пони-
мал собственные мысли и медленно повторял про себя: «Я —
Стивен Дедал. Я иду рядом с моим отцом, которого зовут
Саймон Дедал. Мы в Корке, в Ирландии. Корк — это город.
Мы остановились в гостинице «Виктория». Виктория. Сти-
вен. Саймон. Саймон. Стивен. Виктория. Имена».
Воспоминания детства вдруг сразу потускнели. Он ста-
рался воскресить в памяти самые яркие минуты и не мог. В
памяти всплывали только имена: Дэнти, Парнелл, Клейн,
Клонгоуз. Маленького мальчика учила географии старая
женщина, у которой были две щетки в шкафу. Потом его от-
правили в колледж. Он в первый раз причащался, ел шоко-
ладки, которые прятал в своей крикетной шапочке, и смотрел,
как плясал и прыгал огонь на стене в маленькой комнате в
лазарете, и представлял себе, как он умрет, как ректор в чер-
ном с золотом облачении будет служить над ним мессу и как
его похоронят на маленьком кладбище за главной липовой
аллеей. Но он не умер тогда. Парнелл умер. Не было ни мес-
сы в церкви, ни похоронной процессии. Парнелл не умер, а
растаял, как туман на солнце. Он исчез или ушел из жизни,
потому что его больше не существует. Как странно предста-
вить себе, что он вот так ушел из жизни: не умер, а растаял на
солнце или блуждает, затерявшись где-то во Вселенной! И
странно было видеть, как на секунду снова появился малень-
кий мальчик: вот он — в серой с поясом куртке. Руки засуну-
ты в боковые карманы, а штанишки прихвачены ниже колен
круглыми подвязками.
Вечером того дня, когда имущество было продано, Стивен
покорно ходил за отцом по городу из бара в бар. Рыночным тор-
говцам, служанкам в барах, официантам, нищим, которые про-
316
Джеймс Джойс
сили милостыню, мистер Дедал неизменно рассказывал одно и
то же: что он старый уроженец Корка, что за тридцать лет жиз-
ни в Дублине он не избавился от южного акцента и что этот юнец
рядом с ним — его старший сын, самый настоящий дублинский
бездельник.
Рано утром они вышли из кафе «Ньюком», где чашка в
руке мистера Дедала громко позвякивала о блюдечко, а Сти-
вен, двигая стулом и покашливая, старался заглушить это
позвякивание — позорный след вчерашней попойки. Одно
унижение следовало за другим: фальшивые ухмылки рыноч-
ных торговцев, заигрывания и смешки буфетчиц, с которы-
ми любезничал мистер Дедал, поощрения и комплименты
отцовских друзей. Они говорили ему, что он очень похож на
своего деда, мистер Дедал соглашался, что сходство есть, только
Стивен не так красив. Они находили, что по его речи можно
узнать, что он из Корка, и заставили его признать, что река Ли
красивее Лиффи. Один из них, желая проверить его латынь,
заставил перевести несколько фраз из «Дилектуса» и спросил,
как правильно говорить: «Тешрога mutantur nos et mutamur in
illis» или «Тешрога mutantur et nos mutamur in illis»*. Другой
юркий старикашка, которого мистер Дедал называл Джонни
Кэшмен, привел его в полное замешательство, спросив, где
девушки красивее — в Дублине или в Корке.
— Он не из того теста, — сказал мистер Дедал. — Не при-
ставай к нему. Он серьезный, рассудительный мальчик, ему
никогда и в голову не приходит думать о таких пустяках.
— Тогда, значит, он не сын своего отца, — сказал стари-
кашка.
— Вот это я уж, право, не знаю, — сказал мистер Дедал,
самодовольно улыбаясь.
— Твой отец, — сказал старикашка Стивену, — был в свое
время первый юбочник в Корке. Ты этого не знал?
Стивен, опустив глаза, разглядывал вымощенный кафе-
лем пол бара, куда они зашли по пути.
* «Времена меняются, и мы меняемся с ними* (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
317
— Да будет тебе, еще собьешь его с толку, — сказал мистер
Дедал. — Бог с ним.
— Зачем мне сбивать его с толку? Я ему в дедушки го-
жусь. Ведь я и в самом деле дедушка, — сказал Стивену ста-
рикашка. — А ты не знал?
— Нет, — сказал Стивен.
— Как же, — отвечал старикашка. — У меня двое карапу-
зов внучат в Сандиз-Уэлле. А что? По-твоему, сколько мне
лет? Ведь я твоего дедушку помню, когда еще он в красном
камзоле ездил на псовую охоту. Тебя тогда и на свете не было.
— И никто и не думал, что будет, — сказал мистер Дедал.
— Как же! — повторил старикашка. — Да больше того, я
даже твоего прадеда помню, старого Джона Стивена Дедала.
Вот был отчаянный дуэлянт! А? Что, какова память?
— Выходит, три, нет, четыре поколения, — сказал один из
собеседников. — Так тебе уже, Джонни Кэшмен, глядишь, ско-
ро сто стукнет.
— Я вам скажу, сколько мне лет, — отвечал старикашка. —
Мне ровно двадцать семь.
— Верно, Джонни, — сказал мистер Дедал. — Тебе столько
лет, на сколько ты себя чувствуешь. А ну-ка, прикончим что
здесь еще осталось да начнем другую. Эй! Тим, Том, или как
там тебя зовут, дай-ка нам еще бутылочку такого же. Чест-
ное слово, мне самому кажется, что мне восемнадцать, а вот
сын мой вдвое моложе меня, а куда он против меня годится!
— Полегче, Дедал, придется тебе, пожалуй, ему уступить, —
сказал тот, который говорил до этого.
— Ну нет, черт возьми! — вскричал мистер Дедал. — Я
партию тенора спою получше его, и барьер возьму получше,
и на охоте ему за мной не угнаться, попробуй он со мной лис
травить, как мы, бывало, лет тридцать тому назад травили с
ребятами из Керри! А уж они в этом толк понимали.
— Но он побьет тебя вот в чем, — сказал старикашка, по-
стучав себя по лбу, и осушил стакан.
— Будем надеяться, что он будет таким же порядочным
человеком, как его отец, вот все, что я могу сказать, — отве-
тил мистер Дедал.
318
Джеймс Джойс
— Лучшего и желать не надо, — сказал старикашка.
— И поблагодарим Бога, Джонни, — сказал мистер Дедал, —
за то, что мы жили долго, а зла сделали мало.
— А добра мало делали...
— А добра много делали, Саймон, — торжественно присо-
вокупил старикашка. — Слава тебе, Господи, и пожили дол-
го, и добра делали много.
Стивен смотрел, как поднялись три стакана и отец и два
его старых друга выпили за свою молодость. Судьба или ха-
рактер, словно какая-то бездна, отделяли его от них. Каза-
лось, ум его был злее и старше: он холодно светил над их
спорами, радостями и огорчениями, словно луна над более
юной землей. Он не ощущал в себе биения жизни, молодос-
ти, которое когда-то так полно ощущали они. Ему были не
знакомы ни радость дружеского общения, ни сила крепкого
мужского здоровья, ни сыновнее чувство. Ничто не шевели-
лось в его душе, кроме холодной, жесткой, безлюбной похо-
ти. Детство его умерло или исчезло, а вместе с ним и его душа,
способная на простые радости, и он скитался по жизни, как
тусклый диск луны.
Ты не устала ли? Твой бледен лик, луна.
Взбираясь ввысь, на землю ты глядишь
И странствуешь одна...
Он повторял про себя строки из Шелли. Противопостав-
ление жалкого человеческого бессилия высшей упорядочен-
ной энергии, недоступной человеку, отрезвило его, и он забыл
свою собственную, бессильную, жалкую печаль.
Мать Стивена, его брат и один из двоюродных братьев ос-
тались дожидаться на углу пустынной Фостер-плейс, а Сти-
вен с отцом поднялись по ступеням и пошли вдоль колоннады,
где прохаживался взад и вперед часовой-шотландец. Когда
они вошли в большой холл и стали у окошка кассы, Стивен
вынул свои чеки на имя директора Ирландского банка — один
на тридцать и другой на три фунта. И эту сумму, его стипен-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
319
дию и премию за письменную работу, кассир быстро отсчи-
тал банкнотами и звонкой монетой. С деланным спокойствием
Стивен рассовал их по карманам и покорно протянул руку
через широкий барьер добродушному кассиру, который, раз-
говорившись с отцом, захотел поздравить Стивена и поже-
лать ему блестящего будущего. Его раздражали их голоса, и
ему не стоялось на месте. Но кассир, задерживая других по-
сетителей, распространялся о том, что времена пошли не те
и что по нынешним понятиям самое важное — это дать сыну
хорошее образование, конечно, если позволяют деньги. Ми-
стер Дедал медлил уходить, поглядывая то по сторонам, то
вверх на потолок, и пояснял торопившему его Стивену, что
они находятся в здании старого Ирландского парламента, в
палате общин.
— Господи, — благоговейно говорил мистер Дедал, — поду-
мать только, какие люди были в те времена — Хили-Хатчинсон,
Флуд, Генри Граттан, Чарлз Кендал Буш! А дворянчики, кото-
рые ворочают делами теперь! Тоже мне вожди ирландского
народа! Да их, Стивен, рядом с теми даже и на кладбище пред-
ставить себе нельзя! Да, Стивен, дружище, это все равно как,
знаешь, в песенке поется: «Майский день в июльский пол-
день».
Пронзительный октябрьский ветер гулял вокруг банка.
У троих, дожидавшихся на краю грязного тротуара, посине-
ли щеки и слезились глаза. Стивен заметил, как легко одета
его мать, и вспомнил, что несколько дней тому назад видел в
витрине магазина «Бернардо» накидку за двадцать гиней.
— Ну вот, получили, — сказал мистер Дедал.
— Неплохо бы пойти пообедать, — сказал Стивен. — Только
куда?
— Пообедать? — сказал мистер Дедал. — Ну что ж, это,
пожалуй, недурно.
— Только куда-нибудь, где не очень дорого, — сказала мис-
сис Дедал.
— Второй разряд?
— Да, куда-нибудь поскромнее.
320
Джеймс Джойс
— Идемте, — сказал Стивен нетерпеливо. — Дорого или
нет — это не важно.
Он шел впереди них мелкими неровными шагами и улы-
бался. Они старались не отставать от него и тоже улыбались
его стремительности.
— Да не волнуйся ты, — сказал отец. — Держи себя, как
подобает взрослому юноше. Что мы сломя голову летим, нам
ведь не приз брать!
В трате денег на развлечения и удовольствия незаметно
проходил день, и премия в руках Стивена быстро таяла. Из
города доставляли на дом большие пакеты сладостей, кон-
фет, сушеных фруктов. Каждый день Стивен составлял меню
для всего семейства, а вечером втроем или вчетвером отправ-
лялись в театр смотреть «Ингомара» или «Даму из Лиона».
В кармане куртки у него всегда были припасены плитки вен-
ского шоколада на всю компанию, а в карманах брюк позвя-
кивали пригоршни серебряных и медных монет. Он всем
покупал подарки, взялся отделывать заново свою комнату,
сочинял какие-то проекты, непрестанно переставлял книги
на полках, изучал всевозможные прейскуранты, завел в доме
строгий порядок на республиканских началах, по которому
на каждого члена семьи ложились определенные обязаннос-
ти. Открыл ссудную кассу для своих домашних и раздавал
ссуды охотникам брать взаймы только ради удовольствия
выписывать квитанции и подсчитывать проценты на выдан-
ные суммы. Когда эти возможности иссякли, он стал катать-
ся по городу на конке. Потом наступил конец развлечениям.
Розовая эмалевая краска в жестянке высохла, деревянная
обшивка в его комнате осталась нед о крашенной, а плохо при-
ставшая штукатурка осыпалась со стен.
Семья вернулась к обычному образу жизни. У матери уже
больше не было повода упрекать его за мотовство. Он тоже
вернулся к своей прежней школьной жизни, а все его ново-
введения пошли прахом. Республика развалилась. Ссудная
касса закрылась с большим дефицитом. Правила жизни, ко-
торые он установил для себя, нарушились сами собой.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
321
Какая это была нелепая затея! Он пытался воздвигнуть
плотину порядка и изящества против грязного течения внеш-
ней жизни и подавить правилами поведения, деятельными
интересами и новыми семейными отношениями мощный
водоворот внутри себя.
Тщетно. И снаружи и внутри поток перехлестнул через
его преграды: оба течения опять неистово столкнулись над
обрушившимся молом.
Он ясно понимал и свою собственную бесплодную отчуж-
денность. Он не приблизился ни на шаг к тем, к кому старал-
ся подойти, и не преодолел беспокойного чувства стыда и
затаенной горечи, которые отделяли его от матери, брата и
сестры. Он почти не ощущал кровной связи с ними, скорее
какую-то таинственную связь молочного родства, словно он
был приемыш, их молочный брат.
Он снова пытался утолить свое жадное, неистовое томле-
ние, перед которым все другое казалось пустым и чуждым.
Его не тревожило, что он впал в смертный грех, что жизнь
стала сплетением лжи и уверток. Перед мучительным жела-
нием перенести в действительность чудовищные видения тер-
завшей его похоти исчезло все, не оставалось ничего святого.
Цинично и терпеливо позволял он своему разнузданному во-
ображению в тайном сладострастии осквернять постыдными
подробностями любой образ, случайно остановивший его вни-
мание. Встречная незнакомка, которая днем казалась ему це-
ломудренной, недоступной, являлась ночью из темных
лабиринтов сна, лицо ее дышало лукавым сладострастием,
глаза горели животной похотью. И только утро тревожило
его смутными воспоминаниями темных оргий, острым уни-
зительным чувством греха.
Его снова потянуло бродить. Туманные осенние вечера
влекли его из переулка в переулок, как когда-то много лет
тому назад они водили его по тихим улицам Блэкрока. Но ни
подстриженные палисадники, ни приветливые огни окон те-
перь уже не наполняли его чувством отрадного покоя. И только
по временам, когда наступало затишье и желания и похоть,
322
Джеймс Джойс
изнурявшие его, сменялись томной слабостью, образ Мерсе-
дес вставал из глубин его памяти. Он снова видел маленький
белый домик по дороге в горы и сад с цветущими розами и
вспоминал печальный гордый жест отказа и слова, которые
он должен был произнести там, стоя рядом с ней в залитом
лунным светом саду после стольких лет разлуки и скитаний.
В эти минуты тихие речи Клода Мельнота звучали в памяти
и утоляли его тревогу. Нежное предчувствие свидания, ко-
торого он когда-то ждал, снова наполнило его душу, несмот-
ря на ужасную действительность, лежавшую между былыми
надеждами и настоящим, предчувствие благословенной встре-
чи, когда бессилие, робость и неопытность мгновенно спадут
с него.
Эти минуты проходили, и изнуряющее пламя похоти вспы-
хивало снова. Стихи замирали у него на губах, и нечленораз-
дельные крики и непристойные слова рвались из сознания,
требуя выхода. Кровь бунтовала. Он бродил взад и вперед по
грязным улицам, вглядываясь в черноту переулков и ворот,
жадно прислушиваясь к каждому звуку. Он выл, как зверь, по-
терявший след добычи. Он жаждал согрешить с существом себе
подобным, заставить это существо согрешить и насладиться с
ним грехом. Он чувствовал, как что-то темное неудержимо дви-
жется на него из темноты, неумолимое и шепчущее, словно по-
ток, который, набегая, заполняет его собой. Этот шепот, словно
нарастая во сне, бился ему в уши, неуловимые струи прони-
зывали все его существо. Его пальцы судорожно сжимались,
зубы стискивались от нестерпимой муки этого проникнове-
ния. На улице он протягивал руки, чтобы удержать нечто
хрупкое, зыбкое, ускользающее и манящее, и крик, который
он уже давно сдерживал в горле, слетал с его губ. Он выры-
вался, как вырывается стон отчаяния несчастных грешников
в преисподней, и замирал хрипом яростной мольбы, воплем
неутоленной похоти, воплем, который был не чем иным, как
эхом непристойной надписи, увиденной им на мокрой степс
писсуара.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА в юности 323
Как-то он забрел в лабиринт узких грязных улиц. Из во-
нючих переулков до него доносились шум, пьяные возгласы,
брань, хриплый рев пьяных голосов. Все это мало его трога-
ло, и он гадал, куда это его занесло, не в еврейский ли квартал.
Женщины и молодые девушки в длинных кричащих платьях,
надушенные, прохаживались по улице от дома к дому. Его ох-
ватила дрожь, и в глазах потемнело. Перед затуманенным взо-
ром, на фоне облачного неба, желтые рожки фонарей запылали,
как свечи перед алтарем. У дверей и в освещенных передних
кучками собирались женщины, как бы готовясь к какому-то
обряду. Он попал в другой мир: он проснулся от тысячелет-
него сна.
Он стоял посреди улицы, и сердце его неистово колоти-
лось в груди. Молодая женщина в красном платье положила
руку ему на плечо и заглянула в глаза.
— Добрый вечер, милашка Вилли! — весело сказала она.
В комнате у нее было тепло и светло. Большая кукла си-
дела, раздвинув ноги, в широком кресле около кровати. Он
смотрел, как она расстегивает платье, видел гордые, уверен-
ные движения ее надушенной головы и старался заставить
себя вымолвить хоть слово, чтобы казаться непринужденным.
И когда он стоял так молча посреди комнаты, она подошла
к нему и обняла его — обняла весело и спокойно. Ее круглые
руки крепко обхватили его, и, видя ее серьезное и спокойное
запрокинутое лицо, ощущая теплое, спокойное, мерное дыха-
ние ее груди, он едва не разразился истерическим плачем. Сле-
зы радости и облегчения сияли в его восхищенных глазах, и
губы его разомкнулись, хотя и не произнесли ни слова.
Она провела своей звенящей рукой по его волосам и на-
звала его плутишкой.
— Поцелуй меня, — сказала она.
Губы его не шевельнулись, не поцеловали ее. Ему хоте-
лось, чтобы она держала его в своих объятиях крепко, ласка-
ла тихо-тихо. В ее объятиях он вдруг почувствовал себя
сильным, бесстрашным и уверенным. Но губы его не шевель-
нулись, не поцеловали ее.
324
Джеймс Джойс
Внезапным движением она пригнула его голову и при-
жала свои губы к его губам, и он прочел смысл ее движений в
откровенном устремленном на него взгляде. Это было выше
его сил. Он закрыл глаза, отдаваясь ей душой и телом, забыв
обо всем на свете, кроме теплого прикосновения ее мягко
раздвинутых губ. Целуя, они касались не только губ, но и его
сознания, как будто хотели что-то передать ему, и вдруг, на
миг, он ощутил неведомое доселе и робкое прикосновение,
которое было темнее, чем греховное забытье, мягче, чем за-
пах или звук.
3
После унылого дня стремительные декабрьские сумерки,
кувыркаясь подобно клоуну, падали на землю, и, глядя из
классной комнаты в унылый квадрат окна, он чувствовал, как
желудок его требует пищи. Он надеялся, что на обед будет
жаркое — репа, морковь и картофельное пюре с жирными
кусками баранины, плавающими в сильно наперченном муч-
нистом соусе. Пихай все это в себя, подзуживало его брюхо.
Ночь будет темная, глухая ночь. Чуть стемнеет, желтые
фонари вспыхнут там и сям в грязном квартале публичных
домов. Он пойдет бродить по переулкам, подходя туда все
ближе и ближе, будет дрожать от волнения и страха, пока ноги
его сами не завернут за темный угол. Проститутки как раз
начнут выходить на улицу, готовясь к ночи, лениво зевая пос-
ле дневного сна и поправляя шпильки в волосах. Он спокойно
пройдет мимо, дожидаясь внезапной вспышки желания или
внезапного призыва мягкого надушенного тела, который прон-
зит его возлюбившую грех душу. И в настороженном ожида
нии этого призыва чувства его, притупляемые только желанием,
будут напряженно отмечать все, что унижает и задевает их:
глаза — кольцо пивной пены на непокрытом столе, фото-
графию двух стоящих навытяжку солдат, кричащую афи-
шу; уши — протяжные оклики приветствий.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
325
— Хэлло, Берти, чем порадуешь, дружок?
— Это ты, цыпочка?
— Десятый номер, крошка Нелли дожидается тебя.
— Пришел скоротать вечерок, милашка?
Уравнение на странице его тетради развернулось пышным
хвостом в глазках и звездах, как у павлина; и когда глазки и
звезды показателей взаимно уничтожились, хвост начал мед-
ленно складываться. Показатели появлялись и исчезали, словно
открывающиеся и закрывающиеся глазки, глазки открывались
и закрывались, словно вспыхивающие и угасающие звезды. Ог-
ромный круговорот звездной жизни уносил его усталое созна-
ние прочь за пределы и вновь возвращал обратно к центру, и
это движение сопровождала отдаленная музыка. Что это была
за музыка? Музыка стала ближе, и он вспомнил строки Шелли
о луне, странствующей одиноко, бледной от усталости. Звезды
начали крошиться, и облако тонкой звездной пыли понеслось в
пространство.
Серый свет стал тускнеть на странице, где другое уравне-
ние разворачивалось, медленно распуская хвост. Это его соб-
ственная душа вступала на жизненный путь, разворачиваясь,
грех за грехом, рассыпая тревожные огни пылающих звезд и
снова свертываясь, медленно исчезая, гася свои огни и пожа-
ры. Они погасли все, и холодная тьма заполнила хаос.
Холодное, трезвое безразличие царило в его душе. В ис-
ступлении первого греха он почувствовал, как волна жизнен-
ной силы хлынула из него, и боялся, что тело или душа его
будут искалечены этим извержением. Но жизненная волна
вынесла его на гребне вон из него самого и, схлынув, вернула
обратно. А его тело и душа остались невредимыми, и темное
согласие установилось между ними. Хаос, в котором угас его
11 ыл, обратился в холодное, равнодушное познание самого себя.
()н совершил смертный грех, и не однажды, а множество раз,
и знал, что уже первый грех грозит ему вечным проклятием,
и каждый новый умножает его вину и кару. Дни, занятия и
раздумья не принесут ему искупления — источник животво-
рящей благодати перестал орошать его душу. Подавая нищим,
326
Джеймс Джойс
он убегал, не выслушав их благодарности, и устало надеялся,
что хоть так заслужит какие-то крохи благодати. Благочес-
тие покинуло его. Какая польза в молитвах, когда он знал,
что душа его жаждет гибели? Гордость, благоговейный страх
не позволяли ему произнести ни единой молитвы на ночь,
хотя он знал, что в Божьей власти было лишить его жизни во
время сна и ввергнуть его душу в ад, прежде чем он успеет
попросить о милосердии. Гордое сознание собственного гре-
ха, страх, лишенный любви к Богу, внушали ему, что собствен-
ное преступление слишком велико, чтобы его можно было
искупить полностью или частично лицемерным поклонени-
ем Всевидящему и Всезнающему.
— Знаете, можно подумать, Эннис, будто у вас не голова,
а чурбан. Вы что же — не понимаете, что такое иррациональ-
ная величина?
Бестолковый ответ разбудил дремавшее в нем презрение к
его школьным товарищам. По отношению к другим он больше
не испытывал ни стыда, ни страха. Утром в воскресные дни,
проходя мимо церкви, он холодно смотрел на молящихся; по
четыре человека в ряд, обнажив голову, стояли они на паперти,
мысленно присутствуя на богослужении, которого не могли ни
видеть, ни слышать. Унылая набожность и тошнотворный за-
пах дешевого бриллиантина от их волос отталкивали его от свя-
тыни, которой они поклонялись. Он лицемерил вместе с другими,
но скептически не доверял их простодушию, которое можно было
с такой легкостью обмануть.
На стене в его спальне висела украшенная заставкой грамо-
та о присвоении ему звания префекта братства Пресвятой Девы
Марии в колледже. По субботам, когда братство сходилось в
церковь к службе, он занимал почетное место справа от алтаря,
преклонив колена на маленькой обитой материей скамеечке, и
вел свое крыло хора во время богослужения. Это фальшивое
положение не мучило его. Если минутами его и охватывало
желание подняться со своего почетного места, покаяться перед
всеми в своем лицемерии и покинуть церковь, одного взгляда
на окружавшие лица бывало достаточно, чтобы подавить этот
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
327
порыв. Образные пророчества псалмов укрощали его бесплод-
ную гордость. Пышные славословия Марии пленяли его душу:
нард, мирра и ладан—символы ее царственного рода, поздно цве-
тущее дерево и поздний цветок — символы веками возрастающе-
го культа ее среди людей. И когда в конце службы наступала его
очередь читать Священное Писание, он читал его приглушенным
голосом, убаюкивая свою совесть музыкой слов:
* Quasi cedrus exaltata sum in Libanon et quasi cupressus in
monte Sion. Quasi palma exaltata sum in Gades et quasi plantatio
rosae in Jericho. Quasi uliva speciosa in campis et quasi platanus
exaltata sum juxta aquam in plateis. Sicut cinnamomum et
balsamum aromatizans odorem dedi et quasi myrrha electa dedi
suavitatem odoris»*.
Грех, отвернувший от него лик Господень, невольно при-
близил его к Заступнице всех грешников. Ее очи, казалось,
взирали на него с кроткой жалостью, Ее святость, непости-
жимое сияние, окутывающее Ее хрупкую плоть, не унижали
прибегающего к Ней грешника. Если когда-нибудь внутрен-
ний голос и убеждал его отказаться от греха и покаяться, то
это был голос, звавший посвятить себя служению Ей. Если
когда-нибудь душа его, стыдливо возвращаясь в свою оби-
тель после того, как затихало безумие похоти, владевшей его
телом, и устремлялась к Той, чей символ — утренняя звезда,
«ясная, мелодичная, возвещающая о небесах и дарующая мир»,
это было в те мгновения, когда имя Ее тихо произносилось
устами, на которых еще дрожали гнусные, срамные слова и
похотливая сладость развратного поцелуя. Это было стран-
но. Он пытался объяснить себе, как это могло быть. Но сум-
рак, сгущавшийся в классе, окутал его мысли. Прозвенел
звонок. Учитель задал примеры и вышел. Курон рядом со
Стивеном фальшиво затянул:
— Мой друг, прекрасный Бомбадос.
* «Я возвысилась, как кедр на Ливане и как кипарис на горах Ер-
мон-ских; я возвысилась, как пальма в Енгадди и как розовые кусты в
Иерихоне; я, как красивая маслина в долине и как платан, возвысилась.
Как корица и аспалаф, я издала ароматный запах и, как отличная смир-
на, распространила благоухание» (Книга Премудрости Иисуса, сына Си-
рахова, 24:17 — 19).
328
Джеймс Джойс
Эннис, который выходил из класса, вернулся и объявил:
— За ректором пришел прислужник.
Высокий ученик позади Стивена сказал, потирая руки:
— Вот это повезло! Может проваландаться целый час. Рань-
ше половины третьего он не вернется. А там ты можешь на-
долго завести его вопросами по катехизису, Дедал.
Стивен, откинувшись на спинку парты и рассеянно водя
карандашом по тетрадке, прислушивался к болтовне, кото-
рую время от времени Курон прерывал окриками:
— Да тише вы! Нельзя же подымать такой гвалт!
Странно было и то, что ему доставляло какую-то горькую
радость проникать в самый корень суровых догматов церкви,
проникать в ее темные умолчания только для того, чтобы услы-
шать и глубже почувствовать, что он осужден. Изречение свя-
того Иакова о том, что тот, кто согрешит против одной заповеди,
грешит против всех, казалось ему напыщенной фразой, пока он
не заглянул во тьму собственной души. Из дурного семени раз-
врата взошли другие смертные грехи: самоуверенная гордость
и презрение к другим, алчность к деньгам, за которые можно
было купить преступные наслаждения, зависть к тем, кто пре-
восходил его в пороках, и клеветнический ропот против благо-
честивых, жадная прожорливость, тупая распаляющая злоба, с
которой он предавался своим похотливым мечтаниям, трясина
духовной и телесной спячки, в которой погрязло все его суще-
ство.
Часто, сидя за партой, он спокойно смотрел в суровое, про-
ницательное лицо ректора и развлекался, придумывая каверз-
ные вопросы. Если человек украл в юности фунт стерлингов
и приобрел с помощью этого фунта большое состояние, сколь-
ко он должен вернуть — только ли украденный фунт с про-
центами, которые на него наросли, или же все состояние? Если
крещение совершается мирянином и он окропит водою мла-
денца, прежде чем произнесет соответствующие слова, можно
ли считать младенца крещеным? Можно ли считать действи-
тельным крещение минеральной водой? Первая заповедь
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
329
блаженства обещает нищим духом Царствие Небесное, по-
чему же вторая гласит, что кроткие наследуют землю? Поче-
му таинство причастия представлено и хлебом и вином и в
чем — только в хлебе или только в вине — претворяются тело
и кровь Христовы, Его Дух и Божественная сущность? В ма-
ленькой частице, в крошке освященного хлеба полностью при-
сутствуют тело и кровь Христовы или только часть крови и
часть тела? Если вино обратится в уксус, а хлеб причастия
заплесневеет и рассыплется после освящения, будет ли в них
все равно присутствовать Христос как Бог и как человек?
— Идет, идет!
Один из учеников, стороживший у окна, увидел, как рек-
тор вышел из главного здания. Все катехизисы открылись, и
все молча уткнулись в книги. Ректор вошел и занял свое ме-
сто на кафедре. Высокий ученик тихонько подтолкнул Сти-
вена сзади, чтобы он задал ректору какой-нибудь трудный
вопрос.
Но ректор не попросил дать ему катехизис и не начал спра-
шивать урок. Он сложил руки на столе и сказал:
— В среду мы начнем духовные упражнения в честь свя-
того Франциска Ксаверия, память которого мы празднуем в
субботу. Духовные упражнения будут продолжаться со сре-
ды до пятницы. В пятницу, после дневной молитвы, испо-
ведь будет продолжаться до вечера. Тем из учащихся, у кого
есть свой духовник, я советую не менять его. В субботу в де-
вять часов утра будет обедня и общее причастие для всего
колледжа. В субботу занятий нет. Суббота и воскресенье —
праздники, но из этого вовсе не следует, что понедельник —
тоже праздник. Прошу вас, не впадайте в это заблуждение.
Мне кажется, Дедал, вы склонны впасть в подобное заблуж-
дение.
— Я, сэр? Почему, сэр?
Легкая волна сдержанного смеха пробежала по классу от
суровой улыбки ректора. Сердце Стивена начало медленно
съеживаться и замирать, как поникший цветок.
Ректор продолжал таким же серьезным тоном:
330
Джеймс Джойс
— Всем вам, я полагаю, известна история жизни святого
Франциска Ксаверия, патрона нашего колледжа. Святой
Франциск происходил из старинного испанского рода и, как
вы, конечно, помните, был одним из первых последователей
святого Игнатия. Они встретились в Париже, где Франциск
Ксаверий преподавал философию в университете. Этот бле-
стящий молодой дворянин, ученый, писатель, прочувствовал
всем сердцем учение великого основателя нашего ордена и,
как должно быть вам известно, согласно своему желанию был
послан святым Игнатием проповедовать слово Божие инду-
сам. Его ведь называют апостолом Индии. Он изъездил весь
Восток: из Африки в Индию, из Индии в Японию, обращая
язычников в христианство. За один месяц окрестил десять
тысяч идолопоклонников. Потерял способность владеть пра-
вой рукой, оттого что ему беспрестанно приходилось подни-
мать ее над головой тех, кого он крестил. Потом он намеревался
отправиться в Китай, чтобы завоевать еще новые души для
Господа, но умер от лихорадки на острове Сань-цзян. Вели-
кий святой Франциск Ксаверий! Великий воин Господень!
Ректор помолчал, потом, покачивая перед собой сцеплен-
ными руками, продолжал:
— В нем была вера, которая движет горами! Завоевать де-
сять тысяч душ для Господа за единый месяц! Вот истинный
победитель, верный девизу нашего ордена: ad majorem Dei
gloriam! Великая власть у этого святого на небесах, помните
это! Власть просить Господа помочь нам в наших несчасть-
ях, власть испросить для нас все, о чем мы молимся, если это
пойдет нам на благо, и, превыше всего, власть обрести для
нас благодать раскаяния, если мы согрешили. Великий свя-
той, святой Франциск Ксаверий! Великий ловец душ!
Он перестал покачивать руками и, прижав их ко лбу, ис-
пытующе обвел своих слушателей взглядом темных суровых
глаз.
В тишине и сумраке их темное пламя вспыхивало крас-
новатым блеском. Сердце Стивена сжалось, как цветок пус-
тыни, чувствующий издалека приближение самума.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
331
♦ * *
— «Во всех делах твоих помни о конце твоем и вовек не
согрешишь» — слова, дорогие мои братья во Христе, взятые
из книги Екклесиаста, глава седьмая, стих сороковой. Во имя
Отца и Сына и Святого Духа!
Стивен сидел в церкви на первой скамейке. Отец Арнолл
сидел за столиком слева от алтаря. Тяжелый плащ спускался
у него с плеч, лицо осунулось, и голос был хриплым от на-
сморка. Лицо старого учителя, так неожиданно появившее-
ся перед ним, напомнило Стивену жизнь в Клонгоузе: большие
спортивные площадки, толпы мальчиков, очко уборной, ма-
ленькое кладбище за главной липовой аллеей, где он мечтал
быть похороненным; пламя камина, пляшущее на стене в ла-
зарете, где он лежал больной, грустное лицо брата Майкла.
И по мере того, как эти воспоминания всплывали перед ним,
душа его снова становилась душой ребенка.
— Мы сегодня собрались, дорогие мои младшие братья
во Христе, на один недолгий миг, вдалеке от мирской суеты,
чтобы почтить память одного из величайших святых, апос-
тола Индии и патрона нашего колледжа святого Франциска
Ксаверия. Из года в год, дорогие мои, и с таких давних пор,
что ни вы, ни я не можем этого помнить, воспитанники кол-
леджа собирались в этой самой церкви для ежегодных духов-
ных упражнений перед праздником в честь своего патрона.
Много времени утекло с тех пор, и многое переменилось. Даже
за последние несколько лет, уже на ваших глазах, произошли
перемены. Некоторые из тех, что совсем недавно сидели на
этих скамейках, теперь далеко от нас — где-нибудь в зной-
ных тропиках: кто на служебном посту, кто посвятил себя
науке, кто путешествует по неизведанным местам отдален-
ных стран, а кто, может быть, уже призван Господом к иной
жизни и держит перед Ним ответ. И вот идут годы, неся с
собой и дурное и хорошее, а память великого святого по-преж-
нему чтится воспитанниками колледжа, и духовные упраж-
нения в течение нескольких дней предшествуют празднику,
установленному нашей святой церковью для увековечения
332
Джеймс Джойс
имени и славы одного из достойнейших сынов католической
Испании.
Теперь спросим себя, что же означают «духовные упраж-
нения» и почему они считаются наиболее душеспасительными
для всех тех, кто стремится перед Богом и людьми вести ис-
тинно христианскую жизнь? Духовные упражнения, дорогие
мои, — это отрешение на некоторое время от суеты жизни, от
повседневной суеты мирской с тем, чтобы проверить состоя-
ние нашей совести, поразмыслить о тайнах святой религии и
уяснить себе, зачем вы существуете в этом мире. В течение
этих немногих дней я постараюсь изложить вам несколько
мыслей, касающихся четырех Последних Вещей. А это, как
вы знаете из катехизиса: смерть, Страшный суд, ад и рай. Мы
постараемся уразуметь их как можно лучше в течение этих
дней, дабы через уразумение обрести вечное благо для душ
наших. Запомните, дорогие мои, что мы посланы в этот мир
только для одной-единственной цели: исполнить святую волю
Божию и спасти нашу бессмертную душу. Все остальное —
тлен. Насущно одно — спасение души. Что пользы человеку,
если он приобретет весь мир и потеряет свою бессмертную
душу? Увы, дорогие мои, ничто в этом бренном мире не мо-
жет вознаградить нас за такую потерю.
Поэтому я прошу вас, друзья мои, отложить на эти несколь-
ко дней все мысли о мирском, об уроках, развлечениях и чес-
толюбивых надеждах и не думать ни о чем ином, кроме как о
состоянии душ ваших. Вряд ли мне следует напоминать вам,
что в эти дни духовных упражнений поведение ваше должно
отличаться спокойствием и благочестием и вам следует из-
бегать неподобающих шумных развлечений. Старшие долж-
ны следить, чтобы эти правила не нарушались. И я особенно
надеюсь, что префекты и члены братства нашей Пресвятой
Девы и братства святых ангелов будут подавать достойный
пример своим товарищам.
Постараемся же совершить этот обряд в честь святого
Франциска всем сердцем и всем помышлением нашим. И да
пребудет благословение Божие с вами в ваших занятиях. Но
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
333
что прежде всего и важней всего — пусть эти духовные уп-
ражнения будут для вас тем, на что через несколько лет, ког-
да вы окажетесь очень далеко от этого колледжа и совсем в
другой обстановке, вы сможете оглянуться с радостью и бла-
годарностью и возблагодарить Бога за то, что Он ниспослал
вам возможность заложить первый камень благочестивой,
достойной, ревностной христианской жизни. И если среди
присутствующих здесь в эту минуту есть бедная душа, кото-
рую постигло безмерное несчастье, которая лишилась свя-
той благодати Божьей и впала в тяжкий грех, я горячо уповаю
и молюсь, чтобы эти духовные упражнения стали переломом
в жизни бедной души. Молю Господа предстательством усерд-
ного слуги Его, Франциска Ксаверия, привести душу сию к
чистосердечному раскаянию, и да удостоится она ныне через
причастие Святых Даров в день святого Франциска вступить
в вечный союз с Богом. Для праведного и неправедного, для
святого и грешного да будут эти духовные упражнения па-
мятными на всю жизнь.
Помогите мне, мои дорогие младшие братья во Христе!
Помогите мне вашим благочестивым вниманием, вашим соб-
ственным усердием, вашим поведением. Изгоните из вашего
разума все мирские помышления и думайте только о Послед-
них Вещах: смерти, Страшном суде, аде и рае. Кто помнит о
них, вовек не согрешит, говорит Екклесиаст. Кто помнит о
них, у того они всегда перед глазами во всех его делах и по-
мышлениях. Он будет вести праведную жизнь и умрет пра-
ведной смертью, веруя и зная, что, если он многим жертвовал
в своей земной жизни, ему воздается во сто крат и в тысячу
крат в жизни будущей, в царствии без конца, вечным блажен-
ством, друзья мои, коего я желаю вам от всего сердца, всем и
каждому, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!
Возвращаясь домой в толпе притихших товарищей, он чув-
ствовал, как густой туман обволакивает его сознание. В оце-
пенении чувств он ждал, когда туман рассеется и откроется
то, что под ним скрыто. За обедом он ел с угрюмой жаднос-
тью, и, когда обед кончился и на столе остались груды саль-
334
Джеймс Джойс
ных тарелок, он встал и подошел к окну, слизывая языком
жир во рту и облизывая губы. Итак, он опустился до состоя-
ния зверя, который облизывает морду после еды. Это конец;
и слабые проблески страха начали пробиваться сквозь туман,
окутывающий его сознание. Он прижал лицо к оконному стек-
лу и стал смотреть на темневшую улицу. Тени прохожих вы-
растали там и сям в сером свете. И это была жизнь. Буквы,
складываясь в слово «Дублин», тяжело давили ему на мозг,
угрюмо отталкивая одна другую с медленным и грубым упор-
ством. Душа плавилась и задыхалась под толщей жира, в ту-
пом страхе падала в зловещую бездну, а тело — вялое, мерзкое,
беспомощное человеческое тело — полностью подчинял себе
какой-то похотливый бог.
На следующий день была проповедь о смерти и о Страш-
ном суде, и душа его медленно пробуждалась от вялого отча-
яния. Слабые проблески страха обратились в ужас, когда
хриплый голос проповедника дохнул смертью на его душу.
Он испытал ее агонию. Он чувствовал, как предсмертный
холод ползет у него от конечностей к сердцу, предсмертный
туман заволакивает глаза, мозговые центры, еще недавно оза-
ренные светом мысли, угасают один за другим, как фонари;
капли предсмертного пота выступают на коже; отмирают обес-
силенные мышцы, язык коснеет, заплетается, немеет, сердце
бьется все слабее, слабее, вот оно уже не бьется вовсе, и ды-
хание, бедное дыхание, бедный беспомощный человеческий
дух, всхлипывает, прерывается, хрипит и клокочет в горле.
Нет спасения! Нет! Он, он сам, его тело, которому он во всем
уступал, умирает. В могилу его! Заколотите этот труп в дере-
вянный ящик, несите его вон из дома на плечах наемников.
Долой с глаз людских, в глубокую яму, в землю, в могилу,
где он будет гнить и кормить червей, где его будут жрать юр-
кие, прожорливые крысы.
И пока друзья его стоят в слезах у его смертного одра, душа
грешника предстает перед судом. В последнее мгновение вся
земная жизнь пройдет перед взором души, и, прежде чем в
душе родится единая мысль, тело умрет, и объятая ужасом
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
335
душа предстанет перед судом Божьим. Бог, который долго
был милосердным, теперь воздает по заслугам. Он долго тер-
пел, увещевал грешную душу, давал ей время раскаяться,
щадил и щадил ее. Но это время прошло. Было время гре-
шить и наслаждаться, время издеваться над Богом и завета-
ми Его святой церкви, время презирать Его могущество,
попирать Его заповеди, обманывать окружающих, время со-
вершать грех за грехом и скрывать свои пороки от людей. Но
это время прошло. Настал час Божий: и Бога уже нельзя ни
провести, ни обмануть. Каждый грех выступит тогда из свое-
го тайного убежища, самый мятежный в ослушании божествен-
ной воли и самый постыдный для жалкой, испорченной
человеческой природы, самое малое несовершенство и самая
отвратительная жестокость. Что пользы тогда, что ты был
великим императором, великим полководцем, чудесным изоб-
ретателем, ученейшим среди ученых. Все равны перед судом
Божиим. Он наградит праведных и покарает грешных. Еди-
ного мига достаточно, чтобы свершить суд над человеческой
душой. В тот самый миг, когда умирает тело, душу взвеши-
вают на весах. Суд совершен, и душа переходит в обитель бла-
женства, или в темницу чистилища, или, стеная, низвергается
в преисподнюю.
Но это еще не все. Правосудие Божие должно быть явле-
но людям, и после этого суда предстоит другой суд. Настал
последний день, день Страшного суда. Звезды небесные па-
дут на землю, как плоды смоковницы, сотрясаемой ветром.
Солнце, великое светило Вселенной, станет подобно влася-
нице; луна станет как кровь. Небо скроется, свернувшись, как
свиток. Архангел Михаил, архистратиг небесного воинства,
величественный и грозный, явится в небесах. Одной ногой
он ступит на море, другой — на сушу, и медный глас его тру-
бы возвестит конец сущего. Три трубных гласа архангельской
трубы наполнят всю Вселенную. Время есть, время было, но
времени больше не будет. С последним трубным гласом души
всего рода человеческого ринутся в Иосафатскую долину:
богатые и бедные, благородные и простые, мудрые и глупые,
336
Джеймс Джойс
добрые и злые. Душа каждого человеческого существа, ког-
да-либо жившего, души тех, кому надлежало родиться, все
сыновья и дочери Адама — все соберутся в этот великий день.
И вот грядет Высший Судия! Не смиренный агнец Божий,
не кроткий Иисус из Назарета, не скорбный Сын Человече-
ский, не добрый пастырь. Его увидят грядущим в облаках в
великой силе и славе, и все девять чинов ангельских явятся в
свите его: ангелы и архангелы, троны, власти, князья, могу-
щества, силы небесные, херувимы и серафимы, — Бог-Все-
держитель, Бог Предвечный! Он заговорит, и голос Его дойдет
во все концы Вселенной до самой бездны преисподней. Выс-
ший Судия, Он изречет приговор, и уже не будет иного. Он
призовет праведных одесную себя и скажет им войти в Цар-
ство вечного блаженства, уготованное им. Неправедных же
прогонит прочь и воскликнет в великом гневе: «Идите от Меня,
проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам
его». О, какая мука для несчастных грешников! Друзья бу-
дут оторваны от друзей, дети от родителей, мужья от жен. Не-
счастный грешник будет простирать руки к тем, кто был дорог
ему в этой земной жизни, к тем, чья простота и благочестие
вызывали в нем, может быть, насмешку, к тем, кто увещевал
его и старался вернуть на праведный путь, к доброму брату,
к милой сестре, к матери и отцу, которые так беззаветно лю-
били его. Но поздно! Праведные отвернутся от погибших,
осужденных душ, которые теперь предстанут пред их очами
во всей своей отвратительной мерзости. О вы, лицемеры, вы,
гробы повапленные! Вы, являвшие миру сладко улыбающий-
ся лик, тогда как душа ваша есть зловонное скопище греха, —
что станет с вами в этот грозный день?
А этот день придет, придет неминуемо, должен прийти -
день смерти, день Страшного суда. Удел человека — умереть
и после смерти предстать перед судом Божиим. Мы знаем,
что мы должны умереть. Мы не знаем, когда и как, от долгой
ли болезни или от несчастного случая. Не ведаем ни дня, ни
часа, когда приидет Сын Человеческий. Будьте готовы, по-
мните, что вы можете умереть каждую минуту. Смерть — наш
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
337
общий удел. Смерть и суд, принесенные в мир грехом наших
прародителей, — темные врата, закрывающиеся за нашим зем-
ным существованием, врата, которые открываются в неведо-
мое, врата, через которые должна пройти каждая душа, одна,
лишенная всякой опоры, кроме своих добрых дел, без друга,
брата, родителя или наставника, которые могли бы помочь
ей, одна, трепещущая душа. Да пребудет мысль эта всегда с
нами, и тогда мы не сможем грешить. Смерть, источник ужа-
са для грешника, — благословенная минута для того, кто шел
путем праведным, исполнял долг, предназначенный ему в
жизни, возносил утренние и вечерние молитвы, приобщался
Святых Тайн и творил добрые, милосердные дела. Для на-
божного, верующего католика, для праведного человека смерть
не может быть источником ужаса. Вспомните, как Аддисон,
великий английский писатель, лежа на смертном одре, по-
слал за порочным молодым графом Уорвиком, дабы дать ему
возможность увидеть, как приемлет свой конец христианин.
Да, только набожный, верующий католик, он один может
воскликнуть в своем сердце:
Смерть! Где жало твое?
Ад! Где твоя победа?
Каждое слово этой проповеди было обращено к нему. Против
его греха, мерзостного, тайного, направлен был гнев Божий.
Нож проповедника нащупал самую глубину его раскрывшей-
ся совести, и он почувствовал, что душа его — гнойник греха.
Да, проповедник прав! Божий час настал. Как зверь в берло-
ге, его душа зарылась в собственной мерзости, но глас ангель-
ской трубы вызвал ее на свет из греховной тьмы. Весть о
Страшном суде, провозглашенная архангелом, разрушила в
единый миг самонадеянное спокойствие. Вихрь последнего
дня ворвался в сознание. И грехи, эти блудницы с горящими
глазами, бросились врассыпную от этого урагана, пища, как
мыши, и прикрываясь космами волос.
Когда он переходил площадь по дороге домой, звонкий де-
вичий смех коснулся его пылающих ушей. Этот хрупкий ра-
338
Джеймс Джойс
достный звук смутил его сердце сильнее, чем архангельская
труба; не смея поднять глаза, он отвернулся и, проходя мимо,
глянул в тень разросшегося кустарника. Стыд хлынул волной
из его смятенного сердца и затопил все его существо. Образ
Эммы возник перед ним, и под ее взглядом стыд новой вол-
ной хлынул из его сердца. Если бы она только знала, чему она
подвергалась в его воображении, как его животная похоть тер-
зала и топтала ее невинность! Это ли юношеская любовь?
Рыцарство? Поэзия? Мерзкие подробности падения душили
его своим зловонием. Пачка открыток, измазанных сажей, ко-
торые он прятал под решеткой камина и перед которыми ча-
сами грешил мыслью и делом, глядя на откровенные или
притворно стыдливые сцены разврата; чудовищные сны, на-
селенные обезьяноподобными существами; девки со сверка-
ющими распаленными глазами, длинные гнусные письма,
которые он писал, упиваясь своими откровенными излияни-
ями, и носил тайком при себе день за днем только затем, что-
бы незаметно в темноте подбросить их в траву или засунуть
под дверь или в щель забора, где какая-нибудь девушка, про-
ходя, могла бы увидеть их и прочесть потихоньку. Какое безу-
мие! Неужели это правда и он все это делал? От постыдных
воспоминаний, которые теснились в памяти, холодный пот
проступил у него на лбу. Когда муки стыда утихли, он попы-
тался поднять свою душу из ее жалкой немощи. Бог и Пресвя-
тая Дева были слишком далеко от него. Бог слишком велик и
суров, а Пресвятая Дева слишком чиста и непорочна. Но он
представил себе, что стоит рядом с Эммой где-то в бескрайней
равнине и смиренно, в слезах склоняется и целует ее рукав на
сгибе локтя.
В бескрайней равнине, под нежным прозрачным вечер-
ним небом, где облако плывет на запад по бледно-зеленому
морю небес, они стоят рядом — дети, заблудшие во грехе. Своим
грехом они глубоко прогневили величие Божие, хотя это был
всего только грех двоих детей, но они не прогневили Ее, «чья
красота не красота земная, опасная для взора, но подобна ут-
ренней звезде — ее знамению, ясна и мелодична». Глаза Ее,
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
339
устремленные на него, смотрят без гнева и без укоризны. Она
соединяет их руки и говорит, обращаясь к их сердцам:
— Возьмитесь за руки, Стивен и Эмма, в небесах сейчас
тихий вечер. Вы согрешили, но ведь вы — мои дети. Вот серд-
це, которое любит другое сердце. Возьмитесь за руки, доро-
гие мои дети, и вы будете счастливы вместе, и сердца ваши
будут любить друг друга.
Церковь была залита тусклым, багровым светом; прони-
кавшим сквозь опущенные жалюзи, а в узкую щель между
жалюзи и оконной рамой луч бледного света врывался, как
копье, и скользил по рельефным украшениям подсвечников
на алтаре, которые тускло поблескивали, подобно броне ан-
гельских доспехов, изношенных в бою.
Дождь лил на церковь, на сад, на колледж. Дождь будет
идти беззвучно, непрестанно. Вода будет подниматься дюйм
за дюймом, затопит траву и кусты, затопит дома и деревья,
затопит памятники и вершины гор. Все живое беззвучно за-
хлебнется: птицы, люди, слоны, свиньи, дети; беззвучно бу-
дут плыть тела посреди груд обломков рушащейся Вселенной.
Сорок дней и сорок ночей будет лить дождь, пока лицо зем-
ли не скроется под водой.
Ведь это может быть. А почему нет?
— «Преисподняя расширилась и без меры раскрыла пасть
свою». Слова, дорогие мои братья во Христе, из книги про-
рока Исаии, глава пятая, четырнадцатый стих. Во имя Отца
и Сына и Святого Духа. Аминь.
Проповедник достал часы без цепочки из внутреннего кар-
мана сутаны и, молча посмотрев на циферблат, бесшумно по-
ложил их перед собой на стол.
Он начал ровным голосом:
— Вы знаете, дорогие мои друзья, что Адам и Ева — наши
прародители, и вы помните, что Бог сотворил их, дабы они
заняли место, опустевшее на небесах после падения Люци-
фера и восставших с ним ангелов. Люцифер, как мы знаем,
был сын зари, светлый, могущественный ангел, и все же он
пал. Он пал, а с ним пала треть небесного воинства, он пал и
340
Джеймс Джойс
вместе со своими восставшими ангелами был низвергнут в
ад. Какой грех совершил он, мы не знаем. Богословы утверж-
дают, что это был грех гордыни, греховный помысел, зача-
тый в одно мгновение: non serviam — не буду служить. Это
мгновение было его погибелью. Он оскорбил величие Госпо-
да грешным помыслом одного мгновения, и Господь низри-
нул его с неба в преисподнюю на веки вечные!
Тогда Господь сотворил Адама и Еву и поселил их в Эде-
ме, в Дамасской долине, в этом чудесном, сияющем светом и
красками саду, изобилующем роскошной растительностью.
Плодородная земля оделяла их своими дарами; звери и пти-
цы служили и повиновались им. Неведомы были Адаму и Еве
страдания, которые унаследовала наша плоть, — болезни,
нужда, смерть. Все, что мог сделать для них всемогущий и
милостивый Бог, — все было им дано. Но одно условие по-
ставил Господь Бог — повиновение его слову. Они не долж-
ны были вкушать плоды от запретного древа.
Увы, дорогие друзья мои, они тоже пали. Сатана, когда-
то сияющий ангел, сын зари, ныне лукавый враг, явился им
во образе змеи, самой коварной из всех тварей земных. Он
завидовал им. Низвергнутый с высоты величия своего, он не
мог перенести мысли, что человек, созданный из глины, по-
лучит в обладание то, что он по собственной вине утратил
навеки. Он пришел к жене, сосуду слабейшему, и, влив яд
своего красноречия ей в уши, обещал, — о, святотатственное
обещание! — что, если она и Адам вкусят запретного плода,
они станут, как боги, подобны самому Создателю. Ева подда-
лась обману лукавого соблазнителя. Она вкусила от яблока
и дала его Адаму, у которого не хватило мужества устоять
против нее. Ядовитый язык Сатаны сделал свое дело. Они
пали.
И тогда в саду раздался глас Божий, призывающий свое
творение, человека, к ответу. И Михаил, архистратиг небес-
ного воинства, с огненным мечом в руке, явился перед пре-
ступной четой и изгнал их из рая в мир, в мир болезней и
нужды, жестокости и отчаяния, труда и лишений, дабы в поте
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
341
лица добывали они хлеб свой. Но даже и тогда сколь мило-
серден был Господь! Он сжалился над нашими несчастными
падшими прародителями и обещал, что, когда исполнится час,
Он пошлет с небес на землю Того, Кто сделает их снова чада-
ми Божьими, наследниками небесного престола; спасителем
падшего человека будет единородный Сын Божий, второе лицо
Пресвятой Троицы, вечное Слово.
Он пришел. Он родился от Пречистой Девы Марии, Девы-
Матери. Он родился в бедном хлеве в Иудее и жил смиренным
плотником до тридцати лет, пока не наступил час Его. Тогда,
преисполненный любви к людям, Он пошел проповедовать им
Евангелие Царства Божия.
Слушали ли они Его? Да, слушали, но не слышали. Его
схватили и связали как обыкновенного преступника, насме-
хались над Ним как над безумцем, предпочли помиловать
вместо Него разбойника, убийцу; нанесли Ему пять тысяч
ударов, возложили на Его главу терновый венец; иудейская
чернь и римские солдаты волокли Его по улицам, сорвали с
Него одежды, пригвоздили к кресту, пронзили Ему ребро
копьем, и из раненого тела нашего Господа потекла кровь с
водой.
Но даже тогда, в час величайших мучений, наш милосерд-
ный Искупитель сжалился над родом человеческим. И там,
на Голгофе, Он основал Святую католическую церковь, кото-
рую по Его обетованию не одолеют врата ада. Он воздвиг ее на
вековечной скале и наделил ее своею благодатью, таинством
Святого причастия, и обещал, что, если люди будут послуш-
ны слову Его церкви, они обрящут жизнь вечную, но если после
всего того, что для них сделано, они будут упорствовать в сво-
их пороках — их уделом будет вечное мучение: ад.
Голос проповедника замер. Он замолчал, сложил на мгно-
вение ладони, потом разнял их. И заговорил снова:
— Теперь попробуем на минуту представить себе, насколько
это в наших силах, что являет собой эта обитель отвержен-
ных, созданная правосудием разгневанного Бога для вечной
кары грешников. Ад — это тесная, мрачная, смрадная темни-
342
Джеймс Джойс
ца, обитель дьяволов и погибших душ, охваченная пламенем
и дымом. Бог создал эту темницу тесной в наказание тем, кто
не желал подчиниться Его законам. В земных тюрьмах бед-
ному узнику остается по крайней мере свобода движений, будь
то в четырех стенах камеры или в мрачном тюремном дворе.
Совсем не то в преисподней. Там такое огромное скопище
осужденных, что узники стиснуты в этой ужасной темнице,
толщина стен коей достигает четырех тысяч миль, и они стис-
нуты так крепко и так беспомощны, что, как говорит святой
подвижник Ансельм в книге о подобиях, они даже не могут
вынуть червей, гложущих их глаза.
Они лежат в кромешной тьме. Ибо, не забудьте, огонь пре-
исподней не дает света. Как, по велению Божию, огонь Вави-
лонской печи потерял свой жар, сохранив свет, так, по велению
Божию, огонь преисподней, сохраняя всю силу жара, пылает
в вечной тьме. Это вечно свирепствующая буря тьмы, темно-
го пламени и темного дыма, горящей серы, где тела, нагро-
можденные друг на друга, лишены малейшего доступа воздуха.
Из всех кар, которыми поразил Господь землю Фараонову,
поистине ужаснейшей считалась тьма. Как же тогда опреде-
лить тьму преисподней, которая будет длиться не три дня,
но веки вечные?
Ужас этой тесной и темной тюрьмы усиливается еще от
ее чудовищного смрада. Сказано, что вся грязь земная, все
нечистоты и отбросы мира устремятся туда, словно в огром-
ную сточную яму, когда истребляющий огонь последнего дня
зажжет мир своим очистительным пламенем. А чудовищная
масса серы, горящая там, наполняет всю преисподнюю невы-
носимым смрадом, и самые тела осужденных распространя-
ют такое ядовитое зловоние, что даже единого из них, говорит
святой Бонавентура, достаточно для того, чтобы отравить весь
мир. Самый воздух нашей Вселенной, эта чистейшая стихия,
становится смрадным и удушливым, когда слишком долго нет
в нем движения. Представьте себе, какой должен быть смрад
в преисподней! Вообразите себе зловонный и разложившийся
труп, который лежит и гниет в могиле, превращаясь в лип-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
343
кую, гнойную жижу. И представьте себе, что этот труп ста-
новится добычей пламени, пожираемый огнем горящей серы
и распространяющий кругом густой, удушливый, омерзитель-
но тошнотворный смрад. Вообразите себе этот омерзительный
смрад, усиленный в миллионы миллионов раз несчетным ко-
личеством зловонных трупов, скученных в смрадной тьме, —
огромный смрадный человеческий гнойник. Вообразите себе
все это, и вы получите некоторое представление о смраде пре-
исподней.
Но как ни ужасен этот смрад, это еще не самая тяжкая из
телесных мук, на которую обречены осужденные. Пытка ог-
нем — величайшая пытка, которой тираны подвергали своих
подданных. Поднесите на одно мгновение палец к пламени
свечи — и вы поймете, что значит пытка огнем. Но наш зем-
ной огонь создан Богом на благо человеку, для поддержания
в нем искры жизни и на помощь ему в трудах его, тогда как
огонь преисподней — совсем другого свойства и создан Бо-
гом для мучения и кары нераскаявшихся грешников. Наш
земной огонь сравнительно быстро пожирает свою жертву,
особенно если предмет, на который он направлен, обладает
высокой степенью горючести. И человек с его изобретатель-
ностью сумел создать химические средства, способные осла-
бить или задержать процесс горения. Но ядовитая сера, которая
горит в преисподней, — вещество, предназначенное для того,
чтобы гореть вечно, гореть с неослабевающей яростью. Бо-
лее того, наш земной огонь, сжигая, разрушает, и чем силь-
нее он горит, тем скорее затихает, но огонь преисподней жжет,
не истребляя, и, хотя он пылает с неистовой силой, он пыла-
ет вечно.
Наш земной огонь, как бы огромно и свирепо ни было его
пламя, всегда имеет пределы, но огненное озеро преиспод-
ней безгранично, безбрежно и бездонно. Известно, что сам
Сатана на вопрос некоего воина ответил, что, если бы целую
громадную гору низвергли в пылающий океан преисподней,
она сгорела бы в одно мгновение, как капля воска. И этот чу-
довищный огонь терзает тела осужденных не только извне!
344
Джеймс Джойс
Каждая обреченная душа превращается в свой собственный
ад, и необъятное пламя бушует в ее недрах. О, как ужасен удел
этих погибших созданий! Кровь кипит и клокочет в венах,
плавится мозг в черепе, сердце пылает и разрывается в гру-
ди; внутренности — докрасна раскаленная масса горящей
плоти, глаза, эта нежная ткань, пылают, как расплавленные
ядра.
Но все, что я говорил о ярости, свойствах и беспредель-
ности этого пламени, — ничто по сравнению с мощью, прису-
щей ему как орудию Божественной воли, карающей душу и
тело. Этот огонь, порожденный гневом Божьим, действует не
сам по себе, но как орудие Божественного возмездия. Как вода
крещения очищает душу вместе с телом, так и карающий огонь
истязает дух вместе с плотью. Каждое из чувств телесных под-
вергается мучениям, и вместе с ними страдает и душа. Зрение
казнится абсолютной непроницаемой тьмой, обоняние — гнус-
нейшим смрадом, слух — воем, стенаниями и проклятиями,
вкус — зловонной, трупной гнилью, неописуемой зловонной
грязью, осязание — раскаленными гвоздями и прутьями, бес-
пощадными языками пламени. И среди всех этих мучений
плоти бессмертная душа в самом естестве своем подвергает-
ся вечному мучению неисчислимыми языками пламени, за-
жженного в пропасти разгневанным величием всемогущего
Бога и раздуваемого гневом Его дыхания в вечно разъярен-
ное, в вечно усиливающееся пламя.
Вспомните также, что мучения в этой адской темнице уси-
ливаются соседством других осужденных. Близость зла на зем-
ле столь опасна, что даже растения как бы инстинктивно растут
поодаль от того, что для них гибельно и вредно. В аду все за-
коны нарушены, там нет понятий семьи, родины, дружеских,
родственных отношений. Осужденные воют и вопят, и муче-
ния и ярость их усугубляются близостью других осужденных,
которые, подобно им, испытывают мучения и неистовствуют.
Всякое чувство человечности предано забвению, вопли страж-
дущих грешников проникают в отдаленнейшие углы необъят-
ной бездны. С уст осужденных срываются слова хулы против
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
345
Бога, слова ненависти к окружающим их грешникам, прокля-
тий против всех сообщников по греху. В древние времена
существовал закон, по которому отцеубийцу, человека, под-
нявшего преступную руку на отца, зашивали в мешок с пету-
хом, обезьяной и змеей и бросали в море. Смысл этого закона,
кажущегося нам таким жестоким, в том, чтобы покарать пре-
ступника соседством злобных, вредоносных тварей. Но что
ярость бессловесных тварей по сравнению с яростью прокля-
тий, которые извергаются из пересохших ртов и горящих гло-
ток, когда грешники в преисподней узнают в других страдальцах
тех, кто помогал им и поощрял их во грехе, тех, чьи слова заро-
нили в их сознание первые семена дурных мыслей и дурных
поступков, тех, чьи бесстыдные наущения привели их ко греху,
тех, чьи глаза соблазняли и совращали их со стези доброде-
тели, и тогда они обращают всю ярость на своих сообщни-
ков, поносят и проклинают их. Но неоткуда ждать им помощи,
и нет для них надежды. Раскаиваться поздно.
И наконец, представьте себе, какие ужасные мучения до-
ставляет погибшим душам — и соблазнителям и соблазнен-
ным — соседство с бесами. Бесы эти мучают осужденных
вдвойне: своим присутствием и своими упреками. Мы не в
состоянии представить себе, как ужасны эти бесы. Святая
Екатерина Сиенская, которая однажды видела беса, пишет,
что предпочла бы до конца своей жизни идти по раскален-
ным угольям, нежели взглянуть еще один-единственный раз
на это страшное чудовище. Бесы эти, некогда прекрасные
ангелы, сделались столь же уродливы и мерзки, сколь преж-
де были прекрасны. Они издеваются и глумятся над погиб-
шими душами, которых сами же увлекли к погибели. И они,
эти гнусные демоны, заменяют в преисподней голос совести.
Зачем ты грешил? Зачем внимал соблазну друзей? Зачем
уклонялся от благочестивой жизни и добрых дел? Зачем не
сторонился греха? Зачем не избегал дурного знакомства?
Зачем не боролся со своим распутством, со своей развращен-
ностью? Зачем не слушал советов духовного отца? Зачем,
согрешив в первый, во второй, в третий, в четвертый и в со-
346
Джеймс Джойс
тый раз, ты не раскаялся в своих дурных поступках и не об-
ратился к Богу, который только и ждал раскаяния, чтобы от-
пустить тебе грехи? Но теперь время раскаяния прошло. Время
есть, время было, но больше времени не будет. Было время
грешить тайком, предаваться гордыне и лени, наслаждаться
беззаконием, уступать прихотям своей низменной природы,
жить, как твари лесные, нет, хуже, чем твари! Потому что у
тех по крайней мере нет разума, который направлял бы их.
Было время, но больше времени не будет. Бог говорил с то-
бой бесчисленными голосами, но ты не хотел слушать. Ты не
одолел гордыни и злобы в сердце своем, не возвратил добро,
в беззаконии нажитое, не повиновался заветам Святой церк-
ви, пренебрегал обрядами, не расстался с бесчестными сообщ-
никами, не избегал соблазнов. Таковы речи этих дьявольских
мучителей, речи глумления и упреков, ненависти и отвраще-
ния. Да, отвращения, потому что даже они, сами бесы, согре-
шившие, но согрешившие грехом, единственно совместимым
с их ангельской природой, — бунтом разума, — даже они, мерз-
кие бесы, отвернутся с отвращением и гадливостью от зре-
лища этих неслыханных грехов, которыми жалкий человек
оскверняет и оскорбляет храм Духа Святого, оскверняет и
бесчестит самого себя.
О, дорогие мои младшие братья во Христе, да минует нас
вовеки страшный удел слышать речи сии! Да минует нас во-
веки сей страшный удел. Я горячо молю Господа, чтобы в по-
следний день страшной расплаты ни единая душа из тех, что
присутствуют ныне в этом храме, не оказалась среди несчаст-
ных созданий, которым Великий Судия повелит скрыться от
очей Его, чтобы ни для одного из нас не прозвучал страшный
приговор отвержения: «Идите от меня, проклятые, в огонь
вечный, уготованный дьяволу и ангелам его!»
Он вышел из придела церкви, ноги подкашивались, кожа
на голове холодела, словно ее коснулись пальцы призрака
Он поднялся по лестнице и вошел в коридор, на стенах кото
рого висели пальто и макинтоши, как преданные казни зло
деи — безглавые, истекающие кровью, бесформенные. И с
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
347
каждым шагом его все сильнее охватывал ужас, что он уже
умер, что душа его вырвалась из своей телесной оболочки и
что он стремглав несется в бездну.
Пол ускользал у него из-под ног, и он тяжело опустился за
парту, не глядя открыл какую-то книгу и уткнулся в нее. Каж-
дое слово — о нем. Да, это так. Бог — всемогущ. Бог может при-
звать его сию минуту, вот сейчас, когда он сидит за партой, прежде
чем он успеет осознать, что это конец. Бог уже призвал его. Как?
Так, сразу? Все тело его сжалось, словно чувствуя приближе-
ние жадных языков пламени, скорчилось, словно его опалил
огненный вихрь. Он умер. Да. Его судят. Огненная волна взмет-
нулась и опалила его тело! Одна, другая. Мозг начал раскалять-
ся. Еще волна. Мозг закипает, бурлит в раскалывающейся коробке
черепа. Языки пламени вырываются из черепа огненным вен-
цом и взывают тысячью голосов:
— Ад! ад! ад! ад!
Голоса раздались около него:
— Он говорил об аде.
— Ну что? Все он вам втолковал?
— Еще как. Чуть со страха не умерли.
— С вами только так и надо. Не мешало бы почаще вас
наставлять, тогда, может, учиться будете лучше.
В изнеможении он откинулся на спинку парты. Он не умер.
Бог пощадил его и на этот раз. Он все еще был в обычной
обстановке, в школе. У окна, глядя на нудный дождь, стоят
мистер Тейт и Винсент Курон: разговаривают, шутят, кива-
ют головами.
— Хоть бы разгулялось. Я договорился с приятелем прока-
титься на велосипеде к Малахайду. Но на дорогах, верно, грязь
по колено.
— Может быть, еще разгуляется, сэр.
Такие знакомые голоса, обыденные разговоры, тишина
классной, когда голоса замолкли, молчание, наполненное
чавканьем спокойно пасущегося стада, — мальчики мирно
жевали свои завтраки. Все это успокаивало его истерзанную
душу.
348
Джеймс Джойс
Еще есть время. О, Дева Мария, прибежище грешников,
заступись! О, Дева непорочная, спаси от пучины смерти!
Урок английского начался беседой на историческую тему.
Короли, фавориты, интриганы, епископы, словно безмолв-
ные призраки, проходили под покровом имен. Все они умер-
ли, и все были судимы. Какая польза человеку приобрести
мир, если он потерял свою душу? Наконец он понял: жизнь
человеческая лежала вокруг него, как мирная долина, на ко-
торой трудились люди-муравьи, а их мертвые покоились под
могильными холмами. Локоть соседа по парте коснулся его,
и он словно почувствовал толчок в сердце. И, отвечая на вопрос
учителя, услыхал свой собственный голос, проникнутый спо-
койствием смирения и раскаяния.
Его душа погружалась все глубже в покаянный покой, не
в силах более переносить мучений страха, и, погружаясь, воз-
носила робкую молитву. О да, он будет помилован: он раска-
ется в сердце своем и будет прощен, и тогда там, над ним, на
небесах, увидят, как он искупит свое прошлое. Всей жизнью,
каждым часом ее! О, только дайте время!
— Всем, Господи! Всем, всем!
Кто-то приоткрыл дверь и сказал, что исповедь в церкви уже
началась. Четверо мальчиков вышли из класса, и он слышал,
как другие проходили по коридору. Трепетный холодок полос-
нул серд це, едва ощутимый, как легкое дуновение ветра. Но, молча
прислушиваясь и страдая, он испытывал такое чувство, словно
приложил ухо к сердцу и ощутил, как оно сжимается и замира-
ет, как содрогаются его сосуды.
Спасения нет. Он должен исповедаться, рассказать все,
что делал и думал, обо всех грехах. Но как? Как?
— Отец, я...
Исповедь! Эта мысль холодным, сверкающим клинком
вонзалась в его слабую плоть. Но только не здесь, не в школь-
ной церкви. Он исповедуется во всем, в каждом грехе деяния
и помысла, покается чистосердечно, но только не здесь — среди
товарищей.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
349
Подальше отсюда, где-нибудь в глухом закоулке он вы-
бормочет свой позор; и он смиренно молил Бога не гневаться
на него за то, что у него не хватает смелости исповедаться в
школьной церкви, и в полном самоуничижении мысленно
просил прощения, взывая к отроческим сердцам своих това-
рищей.
А время шло.
Он снова сидел в первом ряду в церкви. Дневной свет за
окном медленно угасал, солнце, проникавшее сквозь выго-
ревшие красные занавеси, казалось солнцем последнего дня,
когда души всех созываются на Страшный суд.
— «Отвержен я от очей Твоих» — слова, дорогие мои млад-
шие братья во Христе, из псалма 30-го, стих 23-й. Во имя Отца
и Сына и Святого Духа. Аминь.
Проповедник говорил спокойным, приветливым голосом.
Лицо у него было доброе, он сложил руки, мягко сомкнув кон-
чики пальцев, и это было похоже на маленькую хрупкую клетку.
— Сегодня утром мы беседовали с вами об аде, пытались
представить его или, как говорит святой основатель нашего
ордена в своей книге духовных упражнений, дать ему опре-
деление места. Иными словами, мы постарались вообразить
чувственной стороной нашего разума, нашим воображением
материальную природу этой страшной темницы и физиче-
ские страдания, коим подвергаются все, кто пребывает в аду.
Сейчас мы попытаемся осмыслить природу духовных муче-
ний ада.
Помните, что грех — двойное преступление. С одной сто-
роны, это гнусное поощрение низменных инстинктов нашей
греховной природы, склонной ко всему скотскому и подло-
му, а с другой — это ослушание голоса нашей высшей приро-
ды, всего чистого и святого в нас, ослушание самого Святого
Создателя. Поэтому смертный грех карается в преисподней
двумя различными видами кары: физической и духовной.
Так вот, самая страшная из всех духовных мук — мука ут-
раты. Она настолько велика, что превосходит все другие.
Святой Фома, величайший учитель церкви, прозванный ан-
350
Джеймс Джойс
гельским доктором, говорит, что самое страшное проклятие
состоит в том, что человеческое разумение лишается Бо-
жественного света и помыслы его упорно отвращаются от
благости Божией. Помните, что Бог — существо бесконечно
благое и потому утрата Его — лишение бесконечно мучитель-
ное. В этой жизни мы не можем ясно представить себе, что
значит такая утрата, но осужденные в преисподней в довер-
шение своих страданий полностью осознают то, чего они на-
век лишились, и знают, что в этом виноваты лишь они одни.
В самое мгновение смерти распадаются узы плоти, и душа
тотчас же устремляется к Богу, к средоточию своего бытия.
Запомните, дорогие друзья мои, души наши жаждут воссое-
диниться с Богом. Мы исходим от Бога, живем Богом, мы
принадлежим Богу; принадлежим Ему неотъемлемо. Бог лю-
бит Божественной любовью каждую человеческую душу, и каж-
дая человеческая душа живет в этой любви. И как же может
быть иначе? Каждый вздох, каждый помысел, каждое мгнове-
ние нашей жизни исходит от неистощимой благости Божьей.
И если тяжко матери разлучаться с младенцем, человеку — быть
отторгнутым от семьи и дома, другу — оторваться от друга, по-
думайте только, какая мука, какое страдание для бедной души
лишиться присутствия бесконечно благого и любящего Со-
здателя, который из ничего вызвал эту душу к бытию, под-
держивая ее в жизни, любил ее беспредельной любовью. Итак,
быть отлученным навеки от высшего блага, от Бога, испыты-
вать муку этого отлучения, сознавая, что так будет всегда, —
величайшая утрата, какую способна перенести сотворенная
душа, — poena damni — мука утраты.
Вторая кара, которой подвергаются души осужденных в аду, —
муки совести. Как в мертвом теле зарождаются от гниения черви,
так в душах грешников от гниения греха возникают нескончае-
мые угрызения, жало совести, или, как называет его папа Инно-
кентий III, червь с тройным жалом. Первое жало, которым
уязвляет этот жестокий червь, — воспоминание о минувших ра-
достях. О, какое ужасное воспоминание! В море всепожираю-
щего пламени гордый король вспомнит пышное величие своего
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
351
двора; мудрый, но порочный человек — книги и приборы; це-
нитель искусств — картины, статуи и прочие сокровища; тот,
кто наслаждался изысканным столом, — роскошные пиры, ис-
кусно приготовленные яства, тонкие вина; скупец вспомнит свои
сундуки с золотом; грабитель — несправедливо приобретен-
ное богатство; злобные, мстительные, жестокие убийцы — свои
кровавые деяния и злодейства; сластолюбцы и прелюбодеи —
постыдные, гнусные наслаждения, которым они предавались.
Они вспомнят все это и проклянут себя и свои грехи. Ибо сколь
жалкими покажутся все эти наслаждения душе, обреченной на
страдания в адском пламени на веки вечные! Какое бешенство
и ярость охватят их при мысли, что они променяли небесное
блаженство на прах земной, на горсть металла, на суетные поче-
сти, на плотские удовольствия, на минутное щекотание нервов!
Они раскаются, и в этом раскаянии — второе жало червя совес-
ти, запоздалое, тщетное сокрушение о содеянных грехах. Боже-
ственное правосудие считает необходимым, чтобы разум этих
отверженных был непрестанно сосредоточен на совершенных
ими грехах, и, более того, как утверждает святой Августин, Бог
даст им свое собственное понимание греха, и грех предстанет
перед ними во всей чудовищной гнусности таким, каким пред-
стает он перед очами Господа Бога. Они увидят свои грехи во
всей их мерзости и раскаются, но слишком поздно. И тогда по-
жалеют о возможностях, которыми пренебрегли. И это послед-
нее, самое язвительное и жестокое жало червя совести. Совесть
скажет: у тебя было время и была возможность, но ты не каялся.
В благочестии воспитывали тебя родители. Тебе в помощь были
даны Святые Дары, Божья благодать и индульгенции. Служи-
тель Божий был рядом с тобой, дабы наставлять, направлять
тебя на путь истинный, отпускать грехи твои, сколько бы их ни
было и как бы они ни были мерзостны, лишь бы ты только ис-
поведался и раскаялся. Нет. Ты не хотел этого. Ты пренебрег
служителями Святой церкви, ты уклонялся от исповеди, ты по-
вязал все глубже и глубже в мерзости греха. Бог взывал к тебе,
предупреждал тебя, призывал вернуться к Нему. О, какой по-
зор, какое горе! Владыка Вселенной умолял тебя, творение из
352
Джеймс Джойс
глины, любить Его, вдохнувшего в тебя жизнь, повиноваться
Его законам. Нет! Ты не хотел этого. А теперь, если бы ты еще
мог плакать и затопил бы ад своими слезами, все равно весь этот
океан раскаяния не даст того, что дала бы одна-единственная
слеза искреннего покаяния, пролитая в твоей земной жизни. Ты
молишь теперь об одном-единственном мгновении земной жизни,
дабы покаяться. Напрасно. Время прошло, и прошло навеки.
Таково тройное жало совести, этого червя, который гло-
жет сердце грешников в аду. Охваченные адской злобой, они
проклинают себя, и свое безумие, и дурных сообщников, ув-
лекавших их к погибели, проклинают дьяволов, искушавших
их в жизни, а теперь, в вечности, издевающихся над ними,
хулят и проклинают самого Всевышнего, чье милосердие и
терпение они презрели и осмеяли, но чьего правосудия и власти
им не избежать.
Следующая духовная пытка, которой подвергаются осуж-
денные в аду, — это мука неизбывности страданий. Человек
в своей земной жизни способен творить злые дела, но он нс
способен творить их все сразу, ибо часто одно зло мешает и
противодействует другому, подобно тому как один яд часто
служит противоядием другому. В аду же, наоборот, одно му-
чение не только не противодействует другому, а усугубляет
его. И мало этого: так как духовные наши качества более со-
вершенные, нежели наши телесные ощущения, они сильнее
подвержены страданиям. Так, каждое свойство души, подобно
ощущению, подвергается своей особой муке: воображение
терзается чудовищными кошмарами, способность чувство
вать — попеременно отчаянием и яростью, сознание и ра
зум — внутренним беспросветным мраком, более ужасным,
нежели мрак внешний, царящий в этой страшной темни
це. Злоба, пусть бессильная, которой одержимы падшие
души, — это злоба, не имеющая границ, длящаяся без коп
ца, никогда не убывающая. Это чудовищное состояние мер
зости даже представить себе нельзя, если только не осознан,
всю гнусность греха и отвращение, которое питает к нему Все
вышний.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
353
Наряду с этой мукой неизбывности страданий существует,
казалось бы, противоположная ей мука напряженности страда-
ния. Ад — это средоточие зла, а как вам известно, чем ближе к
центру, тем сильнее напряжение. Никакая посторонняя или про-
тиводействующая сила не ослабляет, не утоляет ни на йоту стра-
даний в преисподней. И даже то, что само по себе есть добро, в
аду становится злом. Общение, источник утешений для несчаст-
ных на земле, там будет нескончаемой пыткой; знание, к коему
обычно жадно стремятся как к высшему благу разума, там бу-
дет ненавистней, чем невежество; свет, к коему тянутся все тва-
ри — от царя природы до ничтожной травинки в лесу, — там
вызывает жгучую ненависть. В земной жизни наши страдания
не бывают чрезмерно длительны или чрезмерно велики, пото-
му что человек либо преодолевает их силой привычки, либо
изнемогает под их тяжестью, и тогда им наступает конец. Но к
страданиям в аду нельзя привыкнуть, потому что, при всем их
чудовищном напряжении, они в то же время необычайно мно-
гообразны: одна мука как бы воспламеняется от другой и, вспы-
хивая, присоединяет к ее пламени еще более яростное пламя. И
как бы ни изнемогали грешники от этих многообразных неиз-
бывных мучений, их изнеможению нет конца, ибо душа греш-
ника сохраняется и пребывает во зле, дабы увеличить страдания.
Неизбывность мук, беспредельная напряженность пыток, бес-
конечная смена страданий — вот чего требует оскорбленное ве-
личие Божие, вот чего требует святыня небес, отринутая ради
। юрочного и гнусного потворства развращенной плоти, вот к чему
взывает кровь невинного Агнца Божия, пролитая во искупле-
ние грешников, попранная мерзейшими из мерзких.
Но последнее, тягчайшее из всех мучений преисподней —
аю ее вечность. Вечность! Какое пугающее, какое чудовищ-
ное слово! Вечность! Может ли человеческий разум постичь
гс? Вдумайтесь: вечность мучений! Если бы даже муки пре-
исподней были не столь ужасны, они все равно были бы бес-
предельны, поскольку им предназначено длиться вечно. Они
вечны, но в то же время и неизбывны в своем многообразии,
невыносимы в своей остроте. Переносить целую вечность даже
354
Джеймс Джойс
укус насекомого было бы невыразимым мучением. Каково
же испытывать вечно многообразие мук ада? Всегда! Во веки
веков! Не год, не столетие, но вечно. Попробуйте только пред-
ставить себе страшный смысл этого слова. Вы, конечно, не
раз видели песок на морском берегу. Видели, из каких кро-
шечных песчинок состоит он. И какое огромное количество
этих крошечных песчинок в одной горсточке песка, схвачен-
ной играющим ребенком! Теперь представьте себе гору пес-
ка в миллионы миль высотой, вздымающуюся от земли до
небес, простирающуюся на миллионы миль в ширь необъят-
ного пространства и в миллионы миль толщиной; представьте
себе эту громадную массу многочисленных песчинок, умно-
женную во столько раз, сколько листьев в лесу, капель воды
в беспредельном океане, перьев у птиц, чешуек у рыб, шер-
стинок у зверя, атомов в воздушном пространстве, и пред-
ставьте себе, что раз в миллион лет маленькая птичка прилетает
на эту гору и уносит в клюве одну крошечную песчинку. Сколь-
ко миллионов, биллионов веков пройдет, прежде чем эта птич-
ка унесет хотя бы один квадратный фут этой громады? Сколько
столетий истечет, прежде чем она унесет все? Но по прошест-
вии этого необъятного периода времени не пройдет и одного
мгновения вечности. К концу всех этих биллионов и трилли-
онов лет вечность едва начнется. И если эта гора возникнет
снова и снова будет прилетать птичка и уносить ее, песчинка
за песчинкой, и если эта гора будет возникать и исчезать
столько раз, сколько звезд в небе, атомов во Вселенной, ка
пель воды в море, листьев на деревьях, перьев у птиц, чешуек
у рыб, шерстинок у зверя, то даже после того, как это про
изойдет бесчисленное количество раз, не минует и одного мп ю
вения вечности, даже тогда, по истечении этого необъятного
периода времени, столь необъятного, что от самой мысли о
нем у нас кружится голова, вечность едва начнется.
Один святой (насколько я помню, один из основателен
нашего ордена) сподобился видения ада. Ему казалось, что
он стоит в громадной темной зале, тишина которой наруша
ется только тиканьем гигантских часов. Часы тикали не не
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
355
реставая, и святому показалось, что непрестанно повторялись
слова: всегда, никогда, всегда, никогда. Всегда быть в аду,
никогда — на небесах; всегда быть отринутым от лица Божь-
его, никогда не удостоиться блаженного видения; всегда быть
добычей пламени, жертвой червей, жертвой раскаленных
прутьев, никогда не уйти от этих страданий; всегда терзаться
угрызениями совести, гореть в огне воспоминаний, задыхаться
от мрака и отчаяния, никогда не избавиться от этих мук; все-
гда проклинать и ненавидеть мерзких бесов, которые с сата-
нинской радостью упиваются страданиями своих жертв,
никогда не узреть сияющего покрова блаженных духов; все-
гда взывать из бездны пламени к Богу, молить о едином мгно-
вении отдыха, о передышке от этих неслыханных мук, никогда,
ни на единый миг не обрести прощения Божьего; всегда стра-
дать, никогда не познать блаженства; всегда быть проклятым,
никогда не спастись; всегда, никогда! всегда, никогда! О чу-
довищная кара! Вечность нескончаемых мучений, нескон-
чаемых телесных и духовных мук — и ни единого луча
надежды, ни единого мига передышки, только муки, беспре-
дельные по своей силе, неистощимо многообразные муки,
которые вечно сохраняют вечно снедаемую жертву; вечность
отчаяния, разъедающего душу и терзающего плоть, вечность,
каждое мгновение которой само по себе вечность муки, — вот
страшная кара, уготованная всемогущим и справедливым Бо-
гом тем, кто умирает в смертном грехе.
Да, справедливым. Люди, которые способны думать лишь
в пределах ограниченного человеческого разума, не могут по-
нять, что за единый тяжкий грех Бог подвергает вечному, не-
избывному наказанию в адском пламени. Они думают так
потому, что, ослепленные соблазнами плоти и невежеством
человеческого разума, не способны постичь чудовищную
мерзость греха. Они думают так, ибо не способны понять,
насколько может быть отвратителен и гнусен легкий просту-
пок. Если бы всемогущий Создатель решил остановить сво-
ей властью все зло и все несчастья в мире — войны, болезни,
разбой, преступления, смерти, убийства — при условии, что
356
Джеймс Джойс
останется безнаказанным один-единственный проступок —
ложь, гневный взгляд, минутная леность, Он бы, великий все-
могущий Бог, не сделал этого, потому что всякий грех делом
или помышлением есть нарушение Его закона, а Бог не был
бы Богом, если бы Он не покарал поправшего Его закон.
Один грех — одно мгновение восставшей гордыни разума
сокрушило славу Люцифера и треть ангельского воинства. Один
грех — одно мгновение безумия и слабости изгнало Адама и Еву
из рая и принесло смерть и страдания в мир. Дабы искупить
последствия этого греха, единородный Сын Божий сошел на
землю, жил, страдал и умер, распятый на кресте, после трех ча-
сов величайшей муки.
О, дорогие мои младшие братья во Христе, неужели мы
оскорбим доброго Искупителя и вызовем Его гнев? Неуже-
ли мы снова станем топтать Его распятое, истерзанное тело?
Плевать в этот лик, полный любви и скорби? Неужели и мы,
подобно жестоким иудеям и грубым воинам, станем поносить
кроткого, милосердного Спасителя, который ради нас испил
горькую чашу страданий? Каждое греховное слово — рана,
наносимая Его нежному телу. Каждое грешное деяние — тер-
ний, впивающийся в Его чело. Каждый нечистый помысел,
которому мы сознательно поддаемся, — острое копье, прон-
зающее это святое любящее сердце. Нет, нет. Ни одно чело-
веческое существо не решится совершить то, что так глубоко
оскорбляет величие Божие, что карается вечностью страда-
ний, что распинает снова Сына Божия и снова предает Его
глумлению.
Молю Господа, чтобы мои слабые увещевания укрепили
в благочестии идущих по истинному пути, поддержали ко-
леблющихся и вернули к благодати бедную заблудшую душу,
если такая есть между нами. Молю Господа — и вы помоли-
тесь вместе со мной, — чтобы Он помог нам раскаяться в на-
ших грехах. А теперь прошу вас всех преклонить колена здесь,
в этой скромной церкви, перед ликом Божиим, и повторить
за мной молитву покаяния. Он здесь, в ковчеге, исполнен-
ный любви к роду человеческому и готовый утешить страж-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
357
дущего. Не бойтесь. Как бы многочисленны и тяжки ни были
ваши грехи, они простятся вам, если вы раскаетесь. Да не удер-
жит вас суетный стыд. Ведь Господь Бог — наш милосерд-
ный Создатель, который желает грешнику не вечной погибели,
а покаяния и праведной жизни.
Он призывает вас к себе. Вы — дети Его. Он создал вас из
ничего. Он любит вас, как только один Бог может любить.
Руки Его простерты, чтобы принять вас, даже если вы согре-
шили против Него. Прииди к Нему, бедный грешник, бед-
ный, жалкий, заблудший грешник. Ныне час, угодный Господу.
Священник встал, повернулся к алтарю и в наступившей
темноте опустился на колени. Он подождал, пока все не ста-
ли на колени и пока не затих малейший шорох. Тогда, под-
няв голову, он начал с жаром произносить слово за словом
покаянную молитву. И мальчики повторяли за ним слово за
словом. Стивен, у которого язык прилип к гортани, склонил
голову и молился про себя.
— Господи, Боже мой,
— Господи, Боже мой,
— Истинно сокрушаюсь я,
— Истинно сокрушаюсь я,
— Ибо прогневил тебя, Господи,
— Ибо прогневил тебя, Господи,
— И ненавистны мне грехи мои
— И ненавистны мне грехи мои
— Паче всякой скверны и зла,
— Паче всякой скверны и зла,
— Ибо совершил противное святой воле Твоей,
— Ибо совершил противное святой воле Твоей,
— Ты же, Господи, всесильный и благой,
— Ты же, Господи, всесильный и благой,
— И достоин всяческого поклонения,
-г И достоин всяческого поклонения,
— Ныне, Господи, упование мое,
— Ныне, Господи, упование мое,
— Милостью Твоею святою заступи,
358
Джеймс Джойс
— Милостью Твоею святою заступи,
— Да не прогневлю Тебя до конца дней моих,
— Да не прогневлю Тебя до конца дней моих,
— И да будет жизнь моя искуплением грехов.
— И да будет жизнь моя искуплением грехов.
После обеда он пошел наверх к себе в комнату, чтобы по-
быть наедине со своей душой, и на каждой ступеньке душа
его как будто вздыхала и, вздыхая, карабкалась вместе с ним,
поднимаясь наверх из вязкой мглы.
На площадке у двери он остановился, потом нажал на ручку
и быстро отворил дверь. Он медлил в страхе, душа его томи-
лась вместе с ним, и он молился беззвучно, чтобы смерть не
коснулась его чела, когда он перешагнет порог, и чтобы бесы,
населяющие тьму, не посмели овладеть им. Он ждал непо-
движно на пороге, словно у входа в какую-то темную пеще-
ру. Там были лица и глаза, стерегущие его, они стерегли зорко
и выжидали.
— Мы, конечно, прекрасно знали, что, хотя это, несомненно,
должно было выясниться, ему будет чрезвычайно трудно сде-
лать усилие, постараться заставить себя, постараться сделать
попытку признать духовного посланника, и мы, конечно, пре-
красно знали...
Шепчущие глаза стерегли зорко и выжидающе, шепчущие
голоса наполнили темные недра пещеры. Его охватил острый
духовный и телесный ужас, но, смело подняв голову, он реши-
тельно вошел в комнату. Знакомая комната, знакомое окно. Он
убеждал себя, что шепот, доносившийся из тьмы, абсолютно
бессмыслен. Он убеждал себя, что это просто его комната с на-
стежь открытой дверью.
Он закрыл дверь, быстро шагнув к кровати, стал на коле-
ни и закрыл лицо руками. Руки у него были холодные и влаж-
ные, и все тело ныло от озноба. Физическое изнеможение,
озноб и усталость томили его, мысли путались. Зачем стоит
он на коленях, как ребенок, лепечущий молитвы на ночь?
Чтобы побыть наедине со своей душой, заглянуть в свою со-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
359
весть, честно признать свои грехи, вспомнить, когда, как и
при каких обстоятельствах он их совершил, и оплакать их.
Но плакать он не мог. Он не мог даже вспомнить их. Он ощу-
щал только боль, чувствовал, как изнывают его душа и тело,
как одурманено и истомлено все его существо — память, воля,
сознание, плоть.
Это бесы стараются спутать его мысли, затуманить совесть,
овладеть им через его трусливую, погрязшую во грехе плоть,
и, робко умоляя Бога простить ему его слабость, он поднял-
ся, лег на кровать и, закутавшись в одеяло, снова закрыл лицо
руками. Он согрешил. Он согрешил так тяжко против Бога и
небес, что недостоин больше называться сыном Божиим.
Неужели он, Стивен Дедал, совершал эти поступки? Со-
весть его вздохнула в ответ. Да, он совершал их тайно, мерзко,
неоднократно. И хуже всего, что в своей греховной ожесто-
ченности он осмеливался носить маску святости перед алта-
рем, хотя душа его насквозь прогнила. А Господь пощадил
его. Грехи, как толпа прокаженных, обступили его, дышали
на него, надвигались со всех сторон. Он силился забыть их в
молитве и, стиснув руки, крепко закрыл глаза. Но душа не
успокаивалась. Глаза его были закрыты, но он видел все те
места, где грешил; уши его были плотно зажаты, но он все
слышал. Всеми силами души желал ничего не видеть и ниче-
го не слышать. Он желал так сильно, что все тело его содрог-
нулось, и душа вдруг успокоилась, но лишь на мгновение. И
тогда он увидел.
Пустырь с засохшими сорняками, чертополохом, куста-
ми крапивы. В этой жесткой поросли — продавленные жес-
тянки, комья земли, кучи засохших испражнений. Белесый
болотный туман поднимается от нечистот и пробивается сквозь
колючие серо-зеленые сорняки. Мерзкий запах, такой же сла-
бый и смрадный, как болотистый туман, клубится, ползет из
жестянок, от затвердевшего навоза.
В поле бродят какие-то существа; одно, три, шесть. Они
бесцельно слоняются туда и сюда. Козлоподобные твари с
мертвенными человеческими лицами, рогатые, с жидкими бо-
360
Джеймс Джойс
роденками. Они полны злобной ненависти, они бродят туда
и сюда, волоча за собой длинные хвосты. Оскалом ехидного
злорадства тускло светятся их старческие костлявые лица.
Один кутается в рваный фланелевый жилет, другой моно-
тонно скулит, когда его бороденка цепляется за пучки бурь-
яна. Невнятные слова срываются с их пересохших губ. Они
кружат, кружат по полю, продираются сквозь сорняки, сну-
ют туда и сюда в плевелах, цепляясь длинными хвостами за
гремящие жестянки. Они движутся медленными кругами, все
ближе и ближе к нему. Невнятные слова срываются с их губ;
длинные, со свистом рассекающие воздух хвосты облеплены
вонючим дерьмом, страшные лица тянутся кверху...
— Спасите!
Он в ужасе отбросил одеяло, высвободил лицо и шею. Вот
его преисподняя. Бог дал ему увидеть ад, уготованный его
грехам, — гнусный, вонючий, скотский ад развратных, похот-
ливых, козлоподобных бесов. Его, его ад!
Он соскочил с кровати: зловоние хлынуло ему в горло, сводя
и выворачивая внутренности. Воздуха! Воздуха небес! Шата-
ясь, он добрался до окна, почти теряя сознание от тошноты.
Около умывальника его схватила судорога, и в беспамятстве,
сжимая руками холодный лоб, он скорчился в приступе му-
чительной рвоты.
Когда приступ миновал, он с трудом добрел до окна, поднял
раму и сел в углу ниши, облокотившись на подоконник. Дождь
перестал. Клочки тумана плыли от одной светящейся точки к
другой, и казалось, что город прядет вокруг себя мягкий кокон
желтоватой мглы. Небеса были тихи и слабо сияли, воздух был
сладостен для дыхания, как в лесной чаще, омытой дождем, и
среди тишины, мерцающих огней и мирного благоухания он дал
обет своему сердцу.
Он молился:
«Однажды Он хотел сойти на землю в небесной славе, но
мы согрешили. И Он не мог явиться нам, иначе как скрыв
свое величие и сияние, ибо Он Бог. И Он явил себя не в сла-
ве могущества, но в слабости, и Тебя, творение рук своих,
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
361
послал к нам, наделив Тебя красотой смирения и сиянием,
посильным нашему зрению. И теперь самый лик Твой и тело
Твое, о Мати Преблагая, говорит нам о предвечном не подо-
бием земной красоты, опасной для взора, но подобием утренней
звезды, являющейся Твоим знамением. Ты, как она, ясна,
мелодична, дышишь чистотой небес и разливаешь мир. О
предвозвестница дня! О светоч паломника! Наставляй нас и
впредь, как наставляла прежде. Во мраке ночи, в ненастной
пустыне веди нас к Спасителю нашему Иисусу Христу, в
приют и убежище наше!»
Глаза его застилали слезы, и, подняв смиренный взгляд к
небу, он заплакал о своей утраченной чистоте.
Когда совсем стемнело, он вышел из дому. Первое же при-
косновение сырого темного воздуха и стук двери, захлопнув-
шейся за ним, снова смутили его совесть, успокоенную молитвой
и слезами. Покайся! Покайся! Недостаточно успокоить совесть
слезой и молитвою. Он должен пасть на колени перед служи-
телем Святого Духа и поведать ему правдиво и покаянно все
свои тайные грехи. Прежде чем он снова услышит, как вход-
ная дверь, открываясь, заденет за порог, чтобы впустить его,
прежде чем он снова увидит стол в кухне, накрытый для ужи-
на, он падет на колени и исповедуется. Ведь это так просто.
Угрызения совести утихли, и он быстро зашагал вперед
по темным улицам. Сколько плит на тротуаре этой улицы,
сколько улиц в этом городе, сколько городов в мире! А веч-
ности нет конца. И он пребывает в смертном грехе. Согре-
шить только раз — все равно смертный грех. Это может
случиться в одно мгновение. Но как же так, сразу? Одним
взглядом, одним помыслом. Глаза видят прежде, чем ты по-
желаешь увидеть. И потом миг — и случилось. Но разве эта
часть тела что-то разумеет? Змея — коварнейшая из всех тварей
земных. В одно мгновение он понимает, чего ей хочется, по-
том греховно продлевает свою похоть мгновение за мгнове-
нием. Чувствует, понимает и вожделеет. Как это ужасно! Кто
создал ее такой, эту скотскую часть тела, способную пони-
мать скотски и скотски вожделеть? Что это: он сам или нечто
362
Джеймс Джойс
нечеловеческое, движимое каким-то низменным духом? Его
душа содрогнулась, когда он представил себе эту вялую змее-
видную жизнь, которая питается нежнейшими соками его
существа и раздувается, наливаясь похотью. О, зачем это так?
Зачем?
В смиренном унижении и в страхе перед Богом, который
создал все живое и все сущее, он весь сжался перед нараста-
ющим мраком этой мысли. Безумие! Кто мог подсказать ему
такую мысль? И, весь сжавшись в темноте, униженный, он
безмолвно молился своему ангелу-хранителю, чтобы тот про-
гнал мечом своим демона, нашептывающего ему соблазны.
Шепот стих, и тогда он ясно понял, что его собственная
душа грешила умышленно и словом, и делом, и помышлени-
ем, а орудием греха было его тело. Покайся! Покайся в каж-
дом грехе. Как сможет он рассказать духовнику то, что сделал?
Но он должен, должен. Как объяснить ему, не сгорев со сты-
да? А как мог он делать это без стыда? Безумец! Покайся! А
может быть, и вправду он снова будет свободен и безгрешен?
Может быть, священник облегчит его душу! О Боже мило-
сердный!
Он шел все дальше и дальше по тускло освещенным ули-
цам, боясь остановиться хоть на секунду, боясь, как бы не по-
казалось, что он стремится избежать того, что его ждет, и еще
больше страшась приблизиться к тому, к чему его неудержи-
мо влекло. Как прекрасна должна быть душа, исполненная
благодати, когда Господь взирает на нее с любовью!
Неряшливые продавщицы со своими корзинами сидели
на тумбах. Их сальные волосы прядями свисали на лоб. Та-
кие неприглядные, сгорбившиеся, сидят среди грязи. Но души
их открыты Господу, и, если их души исполнены благодати,
они сияют светом, и Бог взирает на них с любовью.
Холод унижения дохнул на его душу. Как же низко он пал,
если чувствует, что души этих девушек угодней Богу, неже-
ли его душа! Ветер пронесся над ним к мириадам других душ,
которым милость Божия сияла то сильней, то слабей, подоб
но звездам, свет которых то ярче, то бледнее. Мерцающие души
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
363
уплывают прочь, они то ярче, то бледнее и угасают в проно-
сящемся вихре. Одна погибла: крошечная душа, его душа. Она
вспыхнула и погасла, забытая, погибшая. Конец: мрак, холод,
пустота, ничто.
Ощущение действительности медленно возвращалось к
нему из необъятности вечного времени — неозаренного, не-
осознанного, непрожитого. Его по-прежнему окружала убо-
гая жизнь: привычные возгласы, газовые рожки лавок, запах
рыбы, и спиртного, и мокрых опилок, прохожие — мужчины
и женщины. Старуха с керосиновым бидоном в руке собира-
лась переходить улицу. Он нагнулся к ней и спросил, есть ли
здесь поблизости церковь.
— Церковь, сэр? Да, на Черч-стрит.
— Черч-стрит?
Она взяла бидон в другую руку и указала ему дорогу. И
когда она протянула из-под бахромы платка свою сморщен-
ную, воняющую керосином руку, он нагнулся к ней ближе,
испытывая грустное облегчение от ее голоса.
— Благодарю вас.
— Пожалуйста, сэр.
Свечи в главном приделе перед алтарем были уже поту-
шены, но благовоние ладана еще плыло в темном притворе.
Бородатые, с набожными лицами прислужники уносили бал-
дахин через боковую дверь, а ризничий направлял их нетороп-
ливыми жестами и советами. Несколько усердных прихожан
еще молились в боковом приделе, стоя на коленях около ска-
меек перед исповедальней. Он робко вошел и тоже опустился
на колени у последней скамейки в глубине прохода, преиспол-
ненный благодарности за мир, и тишину, и благоухающий
сумрак церкви. Плита, на которой он стоял на коленях, была
узкая и истертая, а те, кто молились, коленопреклоненные,
рядом, были смиренными последователями Иисуса. Иисус
гоже родился в бедности и работал простым плотником —
пилил, стругал доски, и первые, кому Он проповедовал цар-
ствие Божие, были бедные рыбаки, и всех Он учил смире-
нию и кротости сердца.
364
Джеймс Джойс
Он опустил голову на руки, умоляя сердце свое быть сми-
ренным и кротким, дабы и он мог стать таким же, как те, что
стояли на коленях рядом с ним, и чтобы его молитва была
угодна Господу так же, как их молитва. Он молился с ними
рядом, но это было тяжко. Его душа смердела во грехе, и он
не смел молить о прощении с простой сердечной верой тех,
кого Христос неисповедимыми путями Божиими первыми
призвал к себе, — плотников, рыбаков, простых бедных лю-
дей, которые занимались скромным ремеслом: распиливали
деревья на доски, терпеливо чинили сети.
Высокая фигура сошла по ступенькам придела, и ждущие
у исповедальни зашевелились. Подняв глаза, он успел заме-
тить длинную седую бороду и коричневую рясу капуцина.
Священник вошел в исповедальню и скрылся. Двое подня-
лись и прошли туда с двух сторон. Деревянная ставенка за-
двинулась, и слабый шепот нарушил тишину.
Кровь зашумела у него в венах, зашумела, как греховный
город, поднятый ото сна и услышавший свой смертный при-
говор. Вспыхивают языки пламени, пепел покрывает дома.
Спящие пробуждаются, вскакивают, задыхаясь в раскален-
ном воздухе.
Ставенка отодвинулась. Исповедовавшийся вышел. Откры-
лась дальняя ставенка. Женщина спокойно и быстро прошла
туда, где только что на коленях стоял первый исповедовавший-
ся. Снова раздался тихий шепот.
Он еще может уйти. Он может подняться, сделать один
шаг и тихо выйти и потом стремглав побежать по темным
улицам. Он все еще может спастись от позора. Пусть бы это
было какое угодно страшное преступление, только не этот грех.
Даже убийство! Огненные язычки падают, обжигают его со
всех сторон — постыдные мысли, постыдные слова, постыд-
ные поступки. Стыд покрыл его с ног до головы, как тонкий
раскаленный пепел. Выговорить это, назвать словами! Его
измученная душа задохнулась бы, умерла.
Ставенка опять задвинулась. Кто-то вышел из исповедали
ни. Открылась ближняя ставенка. Следующий вошел туда, от-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
365
куда вышел второй. Теперь оттуда туманными облачками на-
бегал мягкий лепечущий звук. Это исповедуется женщина.
Мягкие, шепчущие облачка, мягкая шепчущая дымка, шепчу-
щая и исчезающая.
Припав к деревянной скамье, он уничиженно бил себя ку-
лаком в грудь. Он соединится с людьми и с Богом. Он возлю-
бит своего ближнего. Он возлюбит Бога, который создал и
любил его. Он падет на колени, и будет мрлиться вместе с
другими, и будет счастлив. Господь взглянет на него и на них
и всех их возлюбит.
Нетрудно быть добрым. Бремя Божие сладостно и легко.
Лучше никогда не грешить, всегда оставаться младенцем,
потому что Бог любит детей и допускает их к себе. Грешить
так тяжко и страшно. Но Господь милосерден к бедным греш-
никам, которые чистосердечно раскаиваются. Как это верно!
Вот смысл истинного милосердия!
Ставенка внезапно задвинулась. Женщина вышла. Теперь
настала его очередь. Он с трепетом поднялся и, как во сне,
ничего не видя, прошел в исповедальню.
Его час пришел. Он опустился на колени в тихом сумра-
ке и поднял глаза на белое Распятие, висевшее перед ним.
Господь увидит, что он раскаивается. Он расскажет обо всех
своих грехах. Исповедь будет долгой-долгой. Все в церкви
узнают, какой он грешник. Пусть знают — раз это правда. Но
Бог обещал простить его, если он раскается, а он кается. Он
стиснул руки и простер их к белому Распятию. Он страстно
молился: глаза его затуманились, губы дрожали, по телу про-
бегала дрожь; в отчаянии он мотал головой из стороны в сто-
рону, произнося горячие слова молитвы.
— Каюсь, каюсь, о, каюсь!
Ставенка отворилась, и его сердце замерло. У решетки
вполоборота к нему, опершись на руку, сидел старый священ-
ник. Он перекрестился и попросил духовника благословить
его, ибо он согрешил. Затем, опустив голову, в страхе прочел
•Confiteor». На словах «мой самый тяжкий грех» он остано-
вился, у него перехватило дыхание.
366
Джеймс Джойс
— Когда ты исповедовался в последний раз, сын мой?
— Очень давно, отец мой.
— Месяц тому назад, сын мой?
— Больше, отец мой.
— Три месяца, сын мой?
— Больше, отец мой.
— Шесть месяцев, сын мой?
— Восемь месяцев, отец мой.
Вот оно — началось. Священник спросил:
— Какие грехи ты совершил за это время?
Он начал перечислять: пропускал обедни, не читал мо-
литвы, лгал.
— Что еще, сын мой?
Грехи злобы, зависти, чревоугодия, тщеславия, непослу-
шания.
— Что еще, сын мой?
Спасения нет. Он прошептал:
— Я... совершил грех блуда, отец мой.
Священник не повернул головы.
— С самим собой, сын мой?
— И... с другими.
— С женщинами, сын мой?
— Да, отец мой.
— С замужними женщинами, сын мой?
Он не знает. Грехи стекали с его губ один за другим, сте-
кали постыдными каплями с его гниющей и кровоточащей,
как язва, души, они сочились мутной порочной струей. Он
выдавил из себя последние грехи — постыдные, мерзкие. Боль
ше рассказывать было нечего. Он поник головой в изнемо
жении.
Священник молчал. Потом спросил:
— Сколько тебе лет, сын мой?
— Шестнадцать, отец мой.
Священник несколько раз провел рукой по лицу. Потом
подпер лоб ладонью, прислонился к решетке и, по-прежнему
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
367
не глядя на него, медленно заговорил. Голос у него был уста-
лый и старческий.
— Ты еще очень молод, сын мой, — сказал он, — и я умоляю
тебя, откажись от этого греха. Он убивает тело и убивает душу.
Он — причина всяческих преступлений и несчастий. Откажись
от него, дитя мое, во имя Господа Бога. Это недостойная и низ-
кая склонность. Ты не знаешь, куда она тебя заведет и как обра-
тится против тебя. Пока этот грех владеет тобой, бедный сын
мой, милость Божия оставила тебя. Молись нашей Святой Ма-
тери Марии. Она поможет тебе, сын мой. Молись нашей Пре-
благой Деве, когда тебя обуревают греховные помыслы. Ты ведь
будешь молиться, сын мой? Ты раскаиваешься в этих грехах, я
верю, что раскаиваешься. И ты дашь обет Господу Богу, что Его
святою милостью никогда больше не прогневишь Его этим бе-
зобразным, мерзким грехом. Ты дашь этот торжественный обет
Богу, не правда ли, сын мой?
— Да, отец мой.
Усталый старческий голос был подобен живительному
дождю для его трепещущего иссохшего сердца. Как отрадно
и как печально!
— Дай обет, сын мой. Тебя совратил дьявол. Гони его об-
ратно в преисподнюю, когда он будет искушать тебя, гони этого
нечистого духа, ненавидящего нашего Создателя. Не осквер-
няй тело свое. Дай обет Богу, что ты отрекаешься от этого
греха, от этого мерзкого, презренного греха.
Ослепший от слез и света милосердия Божия, он прекло-
нил голову, услышав торжественные слова отпущения гре-
хов и увидев благословляющую его руку священника.
— Господь да благословит тебя, сын мой. Молись за меня.
Он опустился на колени в углу темного придела и стал
читать покаянную молитву, и молитва возносилась к небу из
его умиротворенного сердца, как струящееся благоухание
белой розы.
Грязные улицы смотрели весело. Он шел и чувствовал,
кик невидимая благодать окутывает и наполняет легкостью
нее его тело. Он пересилил себя, покаялся, и Господь про-
368
Джеймс Джойс
стил его. Душа его снова сделалась чистой и святой, святой и
радостной.
Как было бы прекрасно умереть теперь, если на то будет
воля Господа. Прекрасно жить в благодати, в мире с ближни-
ми, в добродетели и смирении.
Он сидел перед очагом в кухне, не решаясь от избытка чувств
проронить ни слова. До этой минуты он не знал, какой пре-
красной и благостной может быть жизнь. Лист зеленой бума-
ги, заколотый булавками вокруг лампы, отбрасывал вниз
мягкую тень. На буфете стояла тарелка с сосисками и запе-
канкой, на полке были яйца. Это к утреннему завтраку после
причастия в церкви колледжа. Запеканка и яйца, сосиски и
чай. Как проста и прекрасна жизнь. И вся жизнь впереди.
В забытьи он лег и уснул. В забытьи он поднялся и уви-
дел, что уже утро. Забывшись, как во сне, он шагал тихим утром
к колледжу. Все мальчики уже были в церкви и стояли на
коленях, каждый на своем месте. Он стал среди них, счастли-
вый и смущенный. Алтарь был усыпан благоухающими бе
лыми цветами, и в утреннем свете бледные огни свечей среди
белых цветов были ясны и спокойны, как его душа.
Он стоял на коленях перед алтарем среди товарищей, а
напрестольная пелена колыхалась над их руками, образован
шими живую поддержку. Руки его дрожали, и душа его дрог
нула, когда он услышал, как священник с чашей Святых Даров
переходил от причастника к причастнику.
— Corpus Domini nostri*.
Наяву ли это? Он стоит здесь на коленях — безгрешный,
робкий; сейчас он почувствует на языке облатку, и Бог вой
дет в его очищенное тело.
— In vitam eternam. Amen**.
Новая жизнь! Жизнь благодати, целомудрия и счастья I
И все это на самом деле! Это не сон, от которого он пробу
дится. Прошлое прошло.
— Corpus Domini nostri.
Чаша со Святыми Дарами приблизилась к нему.
* Тело Господа нашего (лат.).
** В жизнь вечную. Аминь (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
369
4
Воскресенье было посвящено таинству Пресвятой Тро-
ицы, понедельник — Святому Духу, вторник — ангелам-
хранителям, среда — святому Иосифу, четверг — пресвятому
таинству причастия, пятница — страстям Господним, суб-
бота — Пресвятой Деве Марии.
Каждое утро он снова проникался благодатью святынь или
таинств. Его день начинался ранней мессой и самоотвержен-
ным принесением в жертву каждого своего помысла и каж-
дого деяния воле Верховного Владыки. Холодный утренний
воздух подстегивал его благочестие, и часто, стоя на коленях
в боковом приделе среди редких прихожан и следя по свое-
му переложенному закладками молитвеннику за шепотом
священника, он поднимал глаза на облаченную фигуру, воз-
вышавшуюся в полумраке между двух свечей — символов
Ветхого и Нового Завета, — и представлял себя на богослу-
жении в катакомбах.
Его повседневная жизнь складывалась из различных под-
вигов благочестия. Пламенным усердием и молитвами он щед-
ро выкупал для душ в чистилище столетия, складывающиеся
из дней, месяцев и лет. Но духовное ликование, которое он
испытывал, преодолевая с легкостью необъятные сроки кар
Господних, все же полностью не вознаграждало его молит-
венного рвения, потому что он не знал, насколько такое за-
ступничество сокращает муки душ в чистилище, огонь которого
отличается от адского только тем, что не вечен. И, мучимый
страхом, что от его покаянных молитв не больше пользы, чем
от капли воды, он с каждым днем все усиливал свое религи-
озное рвение.
Каждая часть дня, разделенного в соответствии с тем, что
он теперь считал долгом своего земного существования, была
посвящена духовному преображению. Его душа будто при-
ближалась к вечности; каждая мысль, слово, поступок, каж-
дое внутреннее движение, казалось, были приняты на небесах,
и временами это ощущение мгновенного отклика было так
370
Джеймс Джойс
живо, что ему казалось, будто его душа во время молитвы
нажимает клавиши огромного кассового аппарата и он ви-
дит, как стоимость покупки мгновенно появляется на небе-
сах не цифрой, а легким дымком ладана или хрупким цветком.
И молитвы, которые он неустанно твердил, — в кармане
брюк он всегда носил четки и без устали перебирал их, бродя
по улицам, — превращались в венчики цветов такой незем-
ной нежности, что цветы эти казались ему столь же бескра-
сочными и безуханными, сколь они были безымянны. В каждой
из трех ежедневно возносимых молитв он просил, чтобы душа
его укрепилась в трех духовных добродетелях: в вере в Отца,
сотворившего его, в надежде на Сына, искупившего его гре-
хи, и в любви к Святому Духу, осенившему его; и эту триж-
ды тройную молитву он возносил к трем ипостасям через
Святую Деву Марию, прославляя радостные, скорбные и слав-
ные таинства.
В каждый из семи дней недели он молился еще и о том,
чтобы один из семи даров Святого Духа снизошел на его душу
и изгонял день за днем семь смертных грехов, осквернявших
ее в прошлом. О ниспослании каждого дара он молился в ус-
тановленный день, уповая, что дар этот снизойдет на него,
хотя иногда ему казалось странным, что мудрость, разумение
и знание считаются столь различными по своей природе и о
каждом из этих даров полагается молиться особо. Но он ве-
рил, что постигнет и эту тайну на какой-то высшей ступени
духовного совершенствования, когда его грешная душа отре-
шится от слабости и ее просветит третья ипостась Пресвятой
Троицы. Он верил в это превыше всего, проникшись трепе
том перед Божественной непроницаемостью и безмолвием, и
коих пребывает незримый дух-утешитель Параклет, чьи сим
волы — голубь и вихрь и грех против которого не прощается;
вечная таинственная суть, которой, как Богу, священники р;м
в год служат мессу в алых, точно языки пламени, облачениях
Природа и единосущность трех ипостасей Троицы, которые
туманно излагались в читаемых им богословских сочинениях,
Отец, вечно созерцающий, как в зеркале, свое Божественное со
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
371
вершенство и присно рождающий вечного Сына, Святой Дух,
извечно исходящий от Отца и Сына, — были в силу их высокой
непостижимости более доступны его пониманию, нежели та про-
стая истина, что Бог любил его душу извечно, во веки веков,
еще до того, как она явилась в мир, до того, как существовал сам
мир.
Он часто слышал торжественно возглашаемые со сце-
ны или с амвона церкви слова, обозначающие страсти —
любовь и ненависть, — читал их торжественные описания
в книгах и дивился, почему в его душе не было им места и
почему ему было трудно произносить их названия. Им ча-
сто овладевал мгновенный гнев, но он никогда не превра-
щался в постоянную страсть, и ему не стоило никакого труда
освободиться от него, словно самое тело его с легкостью
сбрасывало какую-то внешнюю оболочку или шелуху.
Минутами он чувствовал, как в его существо проникает
нечто темное, неуловимое, бормочущее, и весь вспыхивал
и распалялся греховной похотью, но и она быстро соскаль-
зывала с него, а сознание оставалось ясным и незамутнен-
ным. И казалось, что только для такой любви и такой
ненависти и было место в его душе.
Но он не мог больше сомневаться в реальности любви, ибо
сам Бог извечно любил его душу Божественной любовью. По-
степенно, по мере того как душа его наполнялась духовным
знанием, мир представал перед ним огромным, стройным вы-
ражением Божественного могущества и любви. Жизнь ста-
новилась Божественным даром, и за каждый радостный миг
ее — даже за созерцание листочка на ветке дерева — душа его
должна была славить и благодарить Творца. При всей своей
конкретности и сложности мир существовал для него не иначе
как теорема божественного могущества, любви и вездесущ-
ности. И столь целостным и бесспорным было это дарован-
ное его душе сознание Божественного смысла во всей природе,
что он с трудом понимал, зачем ему, собственно, продолжать
жить. Но, вероятно, его жизнь была частью Божественного
п|)сдначертания, и не ему, согрешившему так мерзко и тяж-
372
Джеймс Джойс
ко, вопрошать о смысле. Смиренная, униженная сознанием
единого, вечного, вездесущего, совершенного бытия, душа его
снова взваливала на себя бремя обетов, месс, молитв, прича-
щения Святых Тайн и самоистязаний; и только теперь, заду-
мавшись над великой тайной любви, он ощутил в себе теплое
движение, словно в нем зарождалась новая жизнь или новая
добродетель. Молитвенная поза благоговейного восторга —
воздетые и разверстые руки, отверстые уста, затуманенные
глаза — стала для него образом молящейся души, смиренной
и замирающей перед своим Создателем.
Но, зная об опасностях духовной экзальтации, он не по-
зволял себе отступить даже от самого незначительного кано-
на, стремился непрестанными самоистязаниями искупить
греховное прошлое, а не достигнуть чреватой опасностью
лжесвятости. Каждое из пяти чувств он подвергал суровым
испытаниям. Он умерщвлял зрение; заставлял себя ходить
по улицам с опущенными глазами, не смотря ни направо, ни
налево и не оглядываясь. Он избегал встречаться взглядом
со взглядами женщин. А читая, поднимал глаза, иногда вне-
запно, мгновенным усилием воли отрываясь на середине не-
оконченной фразы, и захлопывал книгу. Он умерщвлял слух;
не следил за своим ломающимся голосом, никогда не позво-
лял себе петь или свистеть и не делал попыток избежать зву-
ков, причинявших ему болезненное раздражение, например,
скрежета ножа о точило, скрипа совка, сгребающего золу, или
стука палки, когда выколачивают ковер. Умерщвлять чувство
обоняния было труднее, так как он не испытывал инстинк-
тивного отвращения к дурным запахам, будь то уличные, вроде
запахов навоза или дегтя, или запахи его собственного тела,
дававшие ему повод для сравнений и разных любопытных
экспериментов. В конце концов он установил, что его обоня-
нию претит только вонь гнилой рыбы, напоминающая запах
застоявШ'ейся мочи, и пользовался каждым случаем, чтобы
заставлять себя переносить эту вонь. Он умерщвлял чувство
вкуса: принуждал себя к воздержанию, неуклонно соблюдал
все церковные посты, а во время еды старался не думать о пище.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
373
Но особенную изобретательность он проявил, умерщвляя чув-
ство осязания. Он никогда не менял положение тела в посте-
ли, сидел в самых неудобных позах, терпеливо переносил зуд
и боль, старался держаться подальше от тепла, всю мессу, за
исключением чтения Евангелия, простаивал на коленях, не вы-
тирал лица и шеи после мытья, чтобы было чувствительней
прикосновение холодного воздуха. Если в руках у него не
было четок, он плотно, как бегун, прижимал их к бокам, а не
держал их в карманах и не закладывал за спину.
Больше он не испытывал соблазна впасть в смертный грех.
Но его удивляло, что, несмотря на строжайшую самодисципли-
ну, он так легко оказывался жертвой ребяческих слабостей.
Какой толк от постов и молитв, если трудно не раздражаться,
когда чихает мать или когда ему мешают во время молитвы. И
нужно было громадное усилие воли, чтобы обуздать в себе ин-
стинктивное желание дать выход этому раздражению. Он час-
то наблюдал приступы такой мелочной раздражительности у
своих учителей и, вспоминая их дергающиеся губы, плотно стис-
нутые зубы, пылающие щеки, сравнивал себя с ними и, несмот-
ря на все свое стремление исправиться, падал духом. Слить свою
жизнь с потоком других жизней было для него труднее всякого
поста или молитвы, и все его попытки неизменно кончались
неудачей; это в конце концов породило духовное оскудение, а
вслед за ним пришли колебания и сомнения. Душа его пребы-
вала в унынии; казалось, самые таинства обратились в иссяк-
шие источники. Исповедь стала только способом освобождения
от мучивших его совесть грехов. Причастие не приносило те-
। (ерь тех блаженных минут, когда душа словно растворялась в
девственном восторге, как было когда-то после приобщения
Святых Тайн. В церковь он брал с собой старый, истрепанный
молитвенник с потускневшими буквами и пожелтевшими,
затрепанными страницами, составленный святым Альфонсом
Лигурийским. Потускневший мир пламенной любви и дев-
ственного восторга оживал для его души на этих страницах,
где образы «Песни Песней» переплетались с молитвами при-
Джеймс Джойс
374
частника. Неслышный голос, казалось, ласкал и славословил
его душу, призывая ее, нареченную невесту, восстать для об-
ручения и двинуться в путь с вершин Амана от гор барсовых.
И казалось, что душа, отдавшись его власти, отвечала таким
же неслышным голосом: «Inter ubera mea commorabitur»*.
Этот образ отдающейся души стал для него опасным, при-
тягательным с тех самых пор, как настойчивые голоса плоти
вновь зашептали во время молитв и размышлений. Он весь
проникался чувством собственного могущества от сознания,
что одной уступкой, одним помыслом может разрушить все,
чего достиг. Ему казалось, будто медленный прилив подкра-
дывается к его обнаженным ступням и первая слабая, бесшум-
ная, робкая волна вот-вот коснется его разгоряченной кожи.
И чуть ли не в самый миг касания, на грани греховного паде-
ния, он вдруг оказывался вдали от волны, на суше, спасенный
внезапным усилием воли или внезапным молитвенным поры-
вом. И, наблюдая за отдаленной серебряной полоской прили-
ва, которая снова начинала медленно подкрадываться к его
ногам, он ощущал трепет власти, и удовлетворение охваты-
вало его душу при мысли, что он не уступил, не сдался.
Постоянная борьба с соблазнами заставляла его беспокойно
спрашивать себя, не угасает ли в нем драгоценный дар благо-
дати. Уверенность в собственной стойкости померкла, и на
смену ей явился неясный страх, что душа его незаметно пала.
Только огромным усилием воли ему удавалось теперь воз-
вращать свою былую веру в то, что он все еще пребывает в
состоянии благодати; он заставлял себя при каждом искуше-
нии молиться Богу, заставлял верить, что благодать, о кото
рой он просил, не могла быть не дарована ему, ибо Господь
должен был ее даровать. Сама частота и сила искушений на-
глядно подтверждала ему истинность того, что он слышал об
испытаниях святых. Частота и сила искушений была для него
доказательством твердыни его души, которую неистово пы-
тался сокрушить Сатана.
«У грудей моих пребывает» (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
375
Часто на исповеди духовник, выслушав его колебания и
сомнения (минутная рассеянность во время молитвы, мелоч-
ная раздражительность и своеволие, проявившиеся в речи или
поступках), прежде чем дать ему отпущение, просил назвать
какой-нибудь давний грех. Со смирением и стыдом он каял-
ся в нем снова. Со смирением и стыдом он понимал, что, как
бы свято ни жил, каких бы совершенств и добродетелей ни
достиг, никогда ему не освободиться от этого греха полнос-
тью. Беспокойное чувство вины никогда не покинет его; он
исповедуется, раскается и будет прощен, снова исповедует-
ся, снова раскается и снова будет прощен — но все тщетно.
Может быть, та первая, поспешная исповедь, вырванная у него
страхом перед преисподней, не была принята? Может быть,
поглощенный всецело мыслью о неизбежной каре, он недо-
статочно искренне сокрушался о своем грехе? Но старания
исправить свою жизнь были для него лучшим свидетельством
правильности его исповеди, свидетельством того, что он ис-
кренне сокрушался о содеянном.
«Ведь я же исправил свою жизнь», — повторял он про себя.
Ректор стоял в нише окна, спиной к свету, прислонившись
к коричневой шторе. Разговаривая и улыбаясь, он медленно
разматывал и снова заплетал шнурок другой шторы. Стивен
стоял перед ним, следя за угасанием долгого летнего дня над
крышами домов и за медленными, плавными движениями
пальцев священника. Лицо священника было в тени, но днев-
ной свет, угасавший за его спиной, падал на его глубоко вдав-
ленные виски и неровности черепа. Стивен прислушивался
к интонациям голоса священника, который спокойно и вну-
шительно рассуждал о разных событиях в жизни колледжа:
о только что окончившихся каникулах, об отделениях орде-
на за границей, о смене учителей. Спокойный и внушитель-
ный голос плавно вел беседу, а в паузах Стивен считал своим
долгом оживлять ее почтительными вопросами. Он знал: все
;п о лишь прелюдия — и ждал, что за ней последует. Получив
приказ явиться к ректору, он терялся в догадках, что означа-
376
Джеймс Джойс
ет Этот вызов, и Все время, пока сидел в приемной в напря-
женном ожидании, взгляд его блуждал по стенам, от одной
благонравной картины к другой, а мысль — от одной догадки
к другой, пока ему вдруг не стало ясно, зачем его позвали. Не
успел он пожелать, чтобы какая-нибудь непредвиденная при-
чина помешала ректору прийти, как услышал звук повора-
чивающейся дверной ручки и шелест сутаны.
Ректор заговорил о доминиканском и францисканском ор-
денах и о дружбе святого Фомы со святым Бонавентурой. Об-
лачение капуцинов казалось ему несколько...
Лицо Стивена отразило снисходительную улыбку священ-
ника, но, не желая высказывать никакого суждения по этому
поводу, он только чуть-чуть шевельнул губами, как бы недо-
умевая.
— Я слышал, — продолжал ректор, — что и сами капуци-
ны уже поговаривают об отмене этого облачения по примеру
других францисканцев.
— Но в монастырях его, наверно, сохранят? — сказал
Стивен.
— О да, конечно, — сказал ректор, — в монастырях оно
вполне уместно, но для улицы... право, лучше было бы его
отменить, как вы думаете?
— Да, оно неудобное.
— Вот именно, неудобное. Представьте себе, когда я был
в Бельгии, то видел, что капуцины в любую погоду разъсн
жают на велосипедах, обмотав полы этих своих балахоном
вокруг колен. Ну, не смешно ли? Les jupes* — так их называ
ют в Бельгии.
Гласная прозвучала так, что нельзя было понять слово.
— Как вы сказали?
— Les jupes.
— A-а.
Стивен опять улыбнулся в ответ на улыбку, которая были
не видна ему на лице священника, так как оно оставалось в
тени, и лишь подобие, призрак этой улыбки быстро мель к
* Юбки (фр.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
377
нул в его сознании, когда он слушал тихий, сдержанный го-
лос. Он спокойно смотрел в окно на меркнущее небо, раду-
ясь вечерней прохладе и желтоватой мгле заката, скрывавшей
слабый румянец на его щеке.
Названия предметов женского туалета или тех тонких мяг-
ких тканей, из которых их делали, всегда связывались у него
с воспоминанием о каком-то неуловимом греховном запахе.
Ребенком он воображал, что вожжи — это тонкие шелковые
ленты, и был потрясен, когда в Стрэдбруке впервые коснул-
ся сальной, грубой кожи лошадиной упряжи. Точно так же
он был потрясен, когда в первый раз почувствовал под свои-
ми дрожащими пальцами шершавую пряжу женского чулка.
Происходило это потому, что из всего прочитанного он запо-
минал только то, что отвечало его собственному состоянию,
что было созвучно с ним, и не мог представить себе душу или
тело женщины, отдающейся любви, не воображая ее нежной,
мягкоречивой, в тонких, как лепестки розы, тканях.
Но фраза в устах священника была не случайна; он знал,
что священнику не подобает шутить на такие темы. Фраза
была произнесена шутливо, но неспроста, и он чувствовал,
как скрытые в тени глаза пытливо следят за его лицом. До
сих пор он не придавал значения тому, что ему приходилось
слышать или читать о коварстве иезуитов. Он всегда считал
своих учителей, даже если они и не нравились ему, серьез-
ными, умными наставниками, здоровыми телом и духом. По
утрам они обливаются холодной водой и носят прохладное
свежее белье. За все время, что ему пришлось прожить среди
них в Клонгоузе и Бельведере, он получил только два удара
линейкой по рукам, и, хотя как раз эти удары были незаслу-
женны, он знал, что многое сходило ему безнаказанно. За все
это время он никогда не слышал от своих учителей ни одно-
го пустого слова. Они открыли ему истину христианского
учения, призывали к праведной жизни, а когда он впал в тяж-
кий грех, они же помогли ему вернуться к благодати. В их
присутствии он всегда чувствовал неуверенность — и в Клон-
юузе, потому что был недотепой, и в Бельведере, из-за свое-
378
Джеймс Джойс
го двусмысленного положения. Это постоянное чувство не-
уверенности сохранилось у него до последнего года жизни в
колледже. Он ни разу не ослушался их, не поддался соблаз-
нявшим его озорным товарищам, не изменял своей привычке
к спокойному повиновению, и если когда-нибудь и сомневал-
ся в правильности суждений учителей, то никогда не делал этого
открыто. С годами кое-что в их оценках стало казаться ему
несколько наивным. И это вызывало в нем чувство сожа-
ления и грусти, как будто он медленно расставался с при-
вычным миром и слушал его речи в последний раз. Как-то
несколько мальчиков беседовали со священником под наве-
сом возле церкви, и он слышал, как священник сказал:
— Я думаю, лорд Маколей за всю свою жизнь не совер-
шил ни одного смертного греха, то есть ни одного сознатель-
ного смертного греха. .
Потом кто-то из мальчиков спросил священника, счита-
ет ли он Виктора Гюго величайшим французским писателем.
Священник ответил, что после того, как Виктор Гюго отвер-
нулся от церкви, он стал писать много хуже, нежели когда он
был католиком.
— Но, — добавил священник, — многие известные фран-
цузские критики утверждают, что даже Виктор Гюго, несом-
ненно великий писатель, не обладал таким ясным стилем, как
Луи Вэйо.
Слабый румянец, вспыхнувший было на щеках Стивена
от намека священника, погас, и глаза его были по-прежнему
устремлены на бледное небо. Но какое-то беспокойное сом нс
ние бродило в его сознании. Смутные воспоминания мель
кали в памяти: он узнавал сцены и действующих лиц, но
чувствовал, как что-то важное упорно ускользает от него. Во i
он ходит около спортивной площадки в Клонгоузе, следит ;ы
игрой и ест конфеты из своей крикетной шапочки, а иезуиты
прогуливаются с дамами по велосипедной дорожке. Какие
то полузабытые словечки, ходившие в Клонгоузе, отдавались
эхом в глубинах его памяти.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
379
Он пытался уловить это отдаленное эхо в тишине прием-
ной и вдруг очнулся, услышав, как священник обращается к
нему совсем другим тоном:
— Я вызвал тебя сегодня, Стивен, потому что хотел побе-
седовать с тобой об одном очень важном деле.
— Да, сэр.
— Чувствовал ли ты когда-нибудь в себе истинное при-
звание?
Стивен разжал губы, чтобы сказать «да», но вдруг удер-
жался. Священник подождал ответа и затем добавил:
— Я хочу сказать, чувствовал ли ты когда-нибудь в глу-
бине души своей желание вступить в орден. Подумай.
— Я думал об этом, — сказал Стивен.
Священник отпустил шнурок шторы и, сложив руки, за-
думчиво оперся на них подбородком, погрузившись в размыш-
ления.
— В таком колледже, как наш, — сказал он наконец, — бы-
вают иногда один или, может быть, два-три ученика, кото-
рых Господь Бог призывает к служению вере. Такой ученик
выделяется среди своих сверстников благочестием и тем, что
он служит достойным примером всем остальным. Он пользу-
ется уважением товарищей, члены святого братства выбира-
ют его своим префектом. И вот ты, Стивен, принадлежишь к
числу таких учеников, ты — префект нашего братства Пре-
святой Девы. И может быть, ты и есть тот юноша, коего Гос-
подь призывает к себе.
Явная гордость, усиленная внушительным тоном священ-
ника, заставила учащенно забиться сердце Стивена.
— Удостоиться такого избрания, Стивен, — продолжал свя-
щенник, — величайшая милость, которую всемогущий Бог
может даровать человеку. Ни один король, ни один импера-
тор на нашей земле не обладает властью служителя Божьего.
11 и один ангел, ни один архангел, ни один святой и даже сама
Пресвятая Дева не обладают властью служителя Божьего;
властью владеть ключами от врат царствия Божьего, влас-
тью связывать и разрешать грехи, властью заклинания, влас-
380
Джеймс Джойс
тью изгонять из созданий Божьих обуревающих их нечис-
тых духов, властью, полномочием призывать великого Гос-
пода нашего сходить с небес и претворяться на престоле в
хлеб и вино. Великая власть, Стивен!
Краска снова залила щеки Стивена, когда он услышал в
этом гордом обращении отклик собственных гордых мечта-
ний. Как часто видел он себя священнослужителем, спокой-
но и смиренно обладающим великой властью, перед которой
благоговеют ангелы и святые. В глубине души он тайно меч-
тал об этом. Он видел себя молодым, исполненным скромно-
го достоинства иереем. Вот он быстрыми шагами входит в
исповедальню, поднимается по ступенькам алтаря, кадит,
преклоняет колена, совершает непостижимые действия свя-
щеннослужения, которые манили его своим подобием дей-
ствительности и в то же время своей отрешенностью от нее.
В той призрачной жизни, которой он жил в своих мечтани-
ях, он присваивал себе голос и жесты, подмеченные им у того
или другого священника. Он преклонял колена, слегка на-
гнувшись, как вот этот, он покачивал кадилом плавно, подобно
другому, его риза вот так, как у третьего, распахивалась, ког-
да он, благословив паству, снова поворачивался к алтарю. Но
в этих воображаемых, призрачных сценах ему больше нра
вилось играть второстепенную роль. Он отстранялся от сана
священника, потому что ему было неприятно, что вся эта та-
инственная пышность завершается его собственной особой,
и потому что обряд предписывал ему слишком ясные и чет-
кие функции. Он мечтал о более скромном церковном сане:
вот, забытый всеми, стоит он на мессе поодаль от алтаря в об
лачении субдиакона, воздушное покрывало накинуто на плс
чи, его концами он держит дискос; а по совершении таинства
Святых Даров, в шитом золотом диаконском стихаре, на воз-
вышении, одной ступенькой ниже священника, сложив руки
и повернувшись лицом к молящимся, провозглашает нарас
пев: «Ite, missa est>*. Если когда-нибудь он и видел себя в роли
священника, то только как на картинках в детском молитвен
* «Идите! Месса окончена» (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
381
нике: в церкви без прихожан, с одним лишь ангелом у жерт-
венника, перед простым и строгим алтарем с прислуживаю-
щим отроком, почти таким же юным, как он сам. Только при
непостижимых таинствах пресуществления и приобщения
Святых Тайн воля его тянулась навстречу жизни. Отсутствие
установленного ритуала вынуждало его к бездействию; и он
молчанием подавлял свой гнев или гордость и только при-
нимал поцелуй, который жаждал дать сам.
Сейчас в почтительном молчании он внимал словам свя-
щенника и за этими словами слышал еще более отчетливый
голос, который уговаривал его приблизиться, предлагал ему
тайную мудрость и тайную власть. Он узнает, в чем грех Си-
мона Волхва и что такое хула на Святого Духа, которой нет
прощения. Он узнает темные тайны, скрытые от других, за-
чатых и рожденных во гневе! Он узнает грехи, греховные
желания, греховные помыслы и поступки других людей: в
полумраке церкви, в исповедальне губы женщин и девушек
будут нашептывать их ему на ухо. И душа его, таинственным
образом обретя неприкосновенность, даруемую рукоположе-
нием в сан, снова явится незапятнанной перед светлым пре-
столом Божьим. Никакой грех не пристанет к его рукам,
которыми он вознесет и преломит святой хлеб причастия;
никакой грех не пристанет к его молящимся устам, дабы слу-
чайно, не рассуждая о теле Господнем, он не вкусил и не вы-
пил его на осуждение себе. Он сохранит тайное знание и
тайную власть, оставаясь безгрешным, как невинный младе-
нец, и до конца дней своих пребудет служителем Божьим, со-
гласно чину Мелхиседека.
— Я завтра отслужу мессу, — сказал ректор, — чтобы всемо-
гущий Господь открыл тебе свою святую волю, и ты, Стивен,
помолись своему заступнику, святому первомученику, велико-
му угоднику Божию, дабы Господь просветил твой разум. Но
ты должен быть твердо уверен, Стивен, что у тебя есть призва-
ние, ибо будет ужасно, если ты обнаружишь потом, что его не
было. Помни: став священником, ты остаешься им на всю жизнь.
Из катехизиса ты знаешь, что таинство вступления в духовный
382
Джеймс Джойс
сан — одно из тех таинств, что совершаются только раз, ибо оно
оставляет в душе неизгладимый духовный след. Ты должен все
это взвесить теперь, а не потом. Это важный вопрос, Стивен,
ибо от него может зависеть спасение твоей бессмертной души.
Мы вместе помолимся Господу.
Он отворил тяжелую входную дверь и протянул Стивену
руку, словно уже считал его своим сотоварищем по духовной
жизни. Стивен вышел на широкую площадку над лестницей и
почувствовал теплое прикосновение мягкого вечернего воз-
духа. Около Финлейтерс-черч четверо молодых людей шага-
ли, взявшись за руки, покачивая головами в такт веселенькому
мотиву, который один из них наигрывал на концертино. Пер-
вые звуки музыки, как это всегда бывало с ним, стремитель-
но понеслись над причудливыми строениями его мыслей,
сокрушив их безболезненно и бесшумно, подобно тому, как
внезапно набежавшая волна сокрушает детские песочные ба-
шенки. Улыбнувшись пошленькому мотиву, он поднял глаза
на лицо священника и, увидев на нем безрадостное отраже-
ние угасающего дня, медленно отнял свою руку, которая только
что робко признала их духовный союз.
Спускаясь по лестнице, он вдруг почувствовал, что боль-
ше не мучит себя. Причиной стало это лицо на пороге кол-
леджа, эта безрадостная маска, которая отражала угасающий
день. Угрюмые картины жизни колледжа возникли в его со-
знании. Угрюмая, размеренная, серая жизнь ожидала его и
ордене — жизнь без каждодневных забот. Он представил себе,
как проведет первую ночь в монастыре и какой это будет
ужас — проснуться утром в келье. Ему вспомнился тяже-
лый запах длинных коридоров в Клонгоузе, он услышал тихое
шипение горящих газовых рожков. Внезапно им овладело
безотчетное беспокойство. Лихорадочно ускорился пульс,
и вслед за этим какой-то оглушительный гул, лишенный вся-
кого смысла, разметал его настороженные мысли. Его лег-
кие расширялись и сжимались, словно вдыхали влажный,
теплый, душный воздух, и он снова ощутил теплый, влаж-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
383
ный воздух в ванной Клонгоуза над мутной торфяного цвета
водой.
Какой-то инстинкт, разбуженный этим воспоминанием, бо-
лее сильный, чем воспитание и благочестие, пробуждался в нем
всякий раз, когда он уже был совсем близок к этой жизни, ин-
стинкт неуловимый и враждебный предостерегал его: не согла-
шайся. Холод и упорядоченность новой жизни отталкивали его.
Он представлял себе, как встает промозглым утром и тащится с
другими гуськом к ранней мессе, тщетно стараясь молитвами
преодолеть томительную тошноту. Вот он сидит за обедом в
общине колледжа. А как справишься с нелюдимостью, из-за
которой ему было невмоготу есть и пить под чужим кровом?
Как подавишь гордыню, из-за которой он всегда чувствовал себя
таким одиноким?
Его преподобие Стивен Дедал, S. J.
Его имя в этой новой жизни внезапно отчетливо обозна-
чилось у него перед глазами, а затем смутно проступило не
столько само лицо, сколько цвет лица. Цвет этот то бледнел,
то приобретал тускло-кирпичный оттенок. Что это — воспа-
ленная краснота, какую он так часто видел зимним утром на
выбритых щеках священников? Лицо было безглазое, хму-
ро-благообразное, набожное, в багровых пятнах сдерживае-
мого гнева. Что это? Может быть, он вспомнил лицо иезуита,
которого одни мальчики называли Остроскулым, а другие —
Старым Лисом Кэмпбеллом?
Он проходил в это время мимо дома иезуитского ордена
иа Гардинер-стрит и как-то рассеянно подумал, какое окно
будет его, если он когда-нибудь вступит в орден. И тут же
удивился своему любопытству — душа его была далека от того,
что еще совсем недавно представлялось ему святыней. И ка-
кой же слабой оказалась узда, державшая его столько лет в
повиновении и дисциплине, — и именно в тот миг, когда один
решительный, бесповоротный шаг грозил лишить его свобо-
ды раз и навсегда. Голос ректора, рассказывавший ему о гор-
дых притязаниях церкви, о тайнах и власти священнического
384
Джеймс Джойс
сана, тщетно звучал в его памяти. Душа его отдалялась, не
внимая, не отвечая ему, и он уже теперь знал, что все увеще-
вания обратились в пустые, официальные фразы. Нет, он
никогда не будет кадить у алтаря. Его удел — избегать вся-
ческих общественных и религиозных уз. Мудрость увещева-
ний священника не задела его за живое. Ему суждено обрести
собственную мудрость вдали от других или познать самому
мудрость других, блуждая среди соблазнов мира.
Соблазны мира — пути греха. И он падет. Он еще не пал,
но падет неслышно, бесшумно, в одно мгновение. Не пасть —
слишком тяжело, слишком трудно. И он почувствовал без-
молвное низвержение своей души: вот она падает, падает, еще
не пала, не.пала, но готова пасть.
Переходя мост через реку Толка, он равнодушно взгля-
нул на выцветшую голубую часовенку Пресвятой Девы, уст-
роившуюся на подставке, словно курица на насесте, посреди
закругленного окороком ряда убогих домишек. Затем, повер-
нув налево, он вошел в переулок, который вел к его дому. Из
огородов, вытянувшихся по пригорку над рекой, на него пахну-
ло тошнотворно-кислым запахом гнилой капусты. Он улыбнулся,
подумав, что именно эта беспорядочность, неустроенность, и
развал его родного дома, и застой растительной жизни все-таки
возьмут верх в его душе. Короткий смешок сорвался с его губ,
когда он вспомнил бобыля-батрака, работавшего на огороде
за домом, которого они прозвали Дядя в Шляпе. И чуть по-
годя он невольно снова усмехнулся, когда представил себе,
как Дядя в Шляпе, прежде чем приступить к работе, огляды-
вает поочередно все четыре стороны света и, тяжело вздох-
нув, втыкает заступ в землю.
Он толкнул незапиравшуюся входную дверь и прошел че-
рез голую переднюю в кухню. Его сестры и братья сидели за
столом. Чаепитие уже почти кончилось, и только остатки жид-
кого, спитого чая виднелись на дне маленьких стеклянных
кружек и банок из-под варенья, заменявших чашки. Корки и
куски посыпанного сахаром хлеба, коричневые от пролитого
на них чая, были разбросаны по всему столу. Там и сям рас-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
385
плывались маленькие лужицы, и нож со сломанной костя-
ной ручкой торчал из начинки расковырянного пирога.
Печальное, мягкое, серо-голубое сияние угасавшего дня
проникало в окно и в открытую дверь, окутывая и смягчая
раскаяние, внезапно шевельнувшееся в душе Стивена. Все, в
чем было отказано им, было щедро дано ему, старшему, но в
мягком сиянии сумерек он не увидел на их лицах никакой
злобы.
Он сел с ними за стол и спросил, где отец и мать. Один
ответил:
— Пошлико домко смокотретько.
Опять переезд. Один ученик в Бельведере по фамилии
Фэллог часто, глупо хихикая, спрашивал его, почему они так
любят переезжать. Гневная морщинка пролегла на его нахму-
ренном лбу, когда он вспомнил это глупое хихиканье.
— Нельзя ли узнать, почему это мы опять переезжаем? —
спросил он.
— Потому ко, чтоко наско выставляетко хозяинко.
С дальнего конца стола голос младшего брата затянул «Ча-
сто ночью тихой». Один за другим голоса подхватывали пе-
ние, пока наконец все вместе не запели хором. Так они будут
петь, пока не появятся первые темные ночные облака и не
наступит ночь.
Он подождал несколько минут, прислушиваясь, а потом
сам присоединился к их пению. Он прислушивался с чувством
душевной боли к интонациям усталости в их звонких, чис-
тых, невинных голосах. Ведь они еще не успели даже и всту-
пить на жизненный путь, а уже устали.
Он слушал этот хор, подхваченный, умноженный повто-
ряющимися отзвуками голосов бесчисленных поколений
детей, и во всех этих отзвуках ему слышались усталость и
страдание. Казалось, все устали от жизни, еще не начав жить.
И он вспомнил, что Ньюмен тоже слышал эту ноту в надлом-
ленных строках Вергилия, выражавшую, подобно голосу са-
мой Природы, страдания и усталость и вместе с тем надежду
на лучшее, что было уделом ее детей во все времена.
386
Джеймс Джойс
* * *
Он не мог больше ждать.
От таверны «Байрон» до ворот Клонтарфской часовни,
от ворот Клонтарфской часовни до таверны «Байрон», и об-
ратно к часовне, и опять обратно к таверне. Сначала он ша-
гал медленно, тщательно отпечатывая шаги на плитах тротуара
и подгоняя их ритм к ритму стихов. Целый час прошел с тех
пор, как отец скрылся с преподавателем Дэном Кросби в та-
верне, намереваясь расспросить его об университете. И вот
целый час он шагает взад и вперед, дожидаясь их. Но больше
ждать невозможно.
Он круто повернул к Буллю, ускорил шаг, чтобы резкий
свист отца не настиг его и не вернул обратно, и через несколько
секунд, обогнув здание полиции, завернул за угол и почув-
ствовал себя в безопасности.
Да, мать была против университетской затеи. Он угады-
вал это по ее безучастному молчанию. Но ее недоверие под-
стегивало его сильней, чем тщеславие отца. Он холодно
вспомнил, как вера, угасавшая в его душе, крепла и росла в
сердце матери. Смутное, враждебное чувство, словно облако
затуманивая его сознание, разрасталось в нем, противясь
материнскому отступничеству, а когда облако рассеялось и
его просветленное сознание снова наполнилось сыновней
преданностью, смутно и без сожаления он почувствовал пер-
вую, пока еще едва заметную трещинку, разъединившую их
жизни.
Университет! Его уже не окликнуть, он ускользнул от до-
зора часовых, которые сторожили его детство, стремясь удер-
жать его при себе и поработить, заставить служить их целям.
Удовлетворение, а за ним гордость возносили его, словно мед-
ленные высокие волны. Цель, которой он был призван служить,
но которая еще не определилась, незримо вела к спасению. И
теперь она снова звала за собой, и новый путь вот-вот дол-
жен был открыться ему. Казалось, он слышит звуки порыви-
стой музыки, то взмывающей на целый тон вверх, то падающей
на кварту вниз, и вновь на целый тон вверх и на большую
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
387
терцию вниз, — музыки, подобной трехъязычному пламени,
вылетающему из ночного леса. Это была волшебная прелю-
дия, бесконечная, бесформенная, она разрасталась, ее темп ста-
новился все быстрей и неистовей, языки пламени вырывались
из ритма, и казалось, он слышит под кустами и травой бег ди-
кого зверя, подобный шуму дождя по листве. Дробным шу-
мом врывался в его сознание бег зайцев и кроликов, бег оленей
и ланей, и наконец он перестал различать их, а в памяти за-
звучал торжественный ритм ньюменовской строки:
«Чьи ноги подобны ногам оленя, и вечные длани простерты
под ними».
Торжественное величие этого смутного образа вернуло его
к мысли о величии сана, от которого он отказался. Все его
детство прошло в мечтах о том, что он считал своим призва-
нием, но, когда настала минута подчиниться призыву, он от-
вернулся, повинуясь своенравному инстинкту. Теперь время
прошло. Елей рукоположения никогда не освятит его тела.
Он отказался. Почему?
Он свернул с дороги у Доллимаунта и, проходя по легко-
му деревянному мосту, почувствовал, как сотрясаются дос-
ки от топота тяжело обутых ног. Отряд Христианских братьев
возвращался с Булля. Они шли попарно, и пары одна за дру-
гой вступали на мост. Теперь уже весь мост ходил ходуном
под их ногами. Их грубые лица, на которых плясали то жел-
тые, то красные, то багровые отсветы моря, проплывали мимо
него, и, стараясь смотреть на них непринужденно и равно-
душно, он почувствовал, как его лицо вспыхнуло от сочув-
ствия и стыда. В досаде на самого себя он старался скрыть
свое лицо от их взглядов и смотрел вниз, в сторону, на мел-
кую бурлящую воду под мостом, но и там было отражение их
высоких нелепых шляп, жалких, узеньких воротников и об-
висших монашеских ряс.
— Брат Хикки.
— Брат Квейд.
— Брат Макардл.
— Брат Кью.
388
Джеймс Джойс
Их благочестие такое же, как их имена, их лица, их одеж-
да; бесполезно было внушать себе, что их смиренные сокру-
шающиеся сердца, может быть, платили несравненно более
высокую дань преданности, чем его сердце, — дар, во сто крат
более угодный Богу, чем его изощренное благочестие. Бес-
полезно было взывать к своему великодушию, говорить, что,
если бы он, когда-нибудь смирив гордыню, подошел к их дому
поруганный, в нищенском рубище, они были бы к нему ве-
ликодушны и возлюбили бы его, как самих себя. Бесполезно
и, наконец, тягостно было отстаивать наперекор собственной
холодной уверенности, что вторая заповедь повелевает нам
возлюбить нашего ближнего, как самого себя, не в смысле
количества и силы любви, но любить его так же, как самого
себя.
Он вспомнил фразу из своей записной книжки и тихо про
себя произнес:
«День пестро-перистых, рожденных морем облаков».
Фраза, и день, и пейзаж сливались в один аккорд. Слова.
Или их краски? Он дал им засиять и померкнуть, оттенок за
оттенком. Золото восхода, багряная медь и зелень яблочных
садов, синева волн, серая, по краям пестрая кудель облаков.
Нет, это не краски. Это равновесие и звучание самой фразы.
Значит, ритмический взлет и ниспадение слов ему нравятся
больше, чем их смысл и цвет? Или из-за слабости зрения и
робости души преломление пылающего, ощутимого мира
сквозь призму многокрасочного, богато украшенного языка
доставляет ему меньше радости, чем созерцание внутренне-
го мира собственных эмоций, безупречно воплощенного в
ясной, гибкой, размеренной прозе?
Он сошел с подрагивающего моста на твердую землю. В
ту же минуту ему показалось, будто в воздухе пахнуло холо-
дом, и, покосившись на воду, он увидел, как налетевший шквал
возмутил и подернул волны рябью. Легкий толчок в сердце,
судорожно сжавшееся горло снова дали почувствовать ему,
как невыносим для его тела холодный, лишенный человеч-
ности запах моря; но он не повернул налево к дюнам, а про-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
389
должал идти прямо вдоль хребта скал, подступавших к ус-
тью реки.
Мутный солнечный свет слабо освещал серую полосу воды
там, где река входила в залив. Вдалеке, вниз по медленно те-
кущей Лиффи, чертили небо стройные мачты, а еще дальше,
окутанная мглой, лежала неясная громада города. Подобно
поблекшему узору на старинном гобелене, древний, как че-
ловеческая усталость, сквозь вневременное пространство вид-
нелся образ седьмого града христианского мира, столь же
древнего, столь же изнемогшего и долготерпеливого в своем
порабощении, как и во времена норманнского владычества.
Уныло он поднял глаза к медленно плывущим облакам,
перистым, рожденным морем. Они шли пустыней неба, ко-
чевники в пути, шли высоко над Ирландией, дорогой на за-
пад. Европа, откуда они пришли, лежала там, за Ирландским
морем. Европа чужеземных языков, изрезанная равнинами,
опоясанная лесами, обнесенная крепостями. Европа защищен-
ных окопами и готовых выступить в поход народов. Он слы-
шал какую-то путаную музыку воспоминаний и имен, которые
почти узнавал, но не мог даже на мгновение удержать в па-
мяти, потом музыка начала уплывать, уплывать, уплывать, и
от каждого уплывающего вздоха туманной мелодии отделялся
один долгий призывный звук, прорезавший, подобно звезде,
сумрак тишины. Вот опять! Опять! Голос из потустороннего
мира взывал:
— Привет, Стефанос!
— Вон идет Дедал!
— A-а, хватит, Двайер! Тебе говорят! А то как двину тебе
в физию. А-а!
— Так его, Таусер! Окуни, окуни его!
— Сюда, Дедал! Бус Стефануменос! Бус Стефанофорос!
— Окуни его, Таусер! Топи его, топи.
— Помогите, помогите!.. А-а!
Он узнал их голоса в общем крике, прежде чем различил
лица. Один только вид этого месива мокрой наготы прони-
зывал его знобкой дрожью. Их тела, трупно-белые, или зали-
гые бледно-золотым сиянием, или докрасна обожженные
солнцем, блестели влагой. Трамплин, кое-как прилаженный
на камнях, ходивший ходуном при каждом прыжке, грубо
обтесанные камни крутого волнореза, через который они ка-
рабкались в своей возне, сверкали холодным мокрым блес-
ком. Они хлестали друг друга полотенцами, набрякшими от
холодной морской воды, и холодной соленой влагой были про-
питаны их слипшиеся волосы.
Он остановился, откликаясь на возгласы и легко парируя
шутки. Какими безликими казались они все: Шьюли — на
сей раз без широкого, обычно расстегнутого воротничка, Эн-
нис — без ярко-красного пояса с пряжкой в виде змеи и Кон-
ноли — без своей широкой куртки с оборванными клапанами
карманов. Больно было смотреть на них, мучительно больно
видеть признаки возмужалости, которые делали отталкива-
ющей их жалкую наготу. Может быть, в многолюдности и шуме
укрывались они от тайного страха, притаившегося в душе. И
ему вспомнилось, что вдали от них, в тишине, его охватывал
ужас перед тайной собственного тела.
— Стефанос Дедал ос! Бус Стефану менос! Бус Стефано-
форос!
Их подтрунивания были для него не новы, и теперь они
льстили его спокойному, горделивому превосходству. Теперь
более чем когда-либо его необычное имя звучало пророче-
ством. Таким вневременным был серый теплый воздух, та-
ким переменчивым и безликим его собственное настроение,
что все века слились для него в один. Всего какой-нибудь миг
назад призрак древнего датского королевства предстал перед
ним сквозь завесу окутанного мглой города. Сейчас в имени
легендарного мастера ему слышался шум глухих волн; каза-
лось, он видит крылатую тень, летящую над волнами и мед-
ленно поднимающуюся ввысь. Что это? Был ли это дивный
знак, открывающий страницу некой средневековой книги про-
рочеств и символов? Человек, подобный соколу в небе, летя-
щий к солнцу над морем, предвестник цели, которой он
призван служить и к которой он шел сквозь туман детских и
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
391
отроческих лет, символ художника, кующего заново в своей
мастерской из косной земной материи новое, парящее, не-
осязаемое, нетленное бытие?
Сердце трепетало, дыхание участилось, сильный порыв
ветра пронзил все его существо, как если бы он взмыл вверх,
к солнцу. Сердце трепетало в страхе, а душа уносилась ввысь.
Душа парила в потустороннем мире, и тело, его до боли зна-
комое тело, очистилось в единый миг, освободившись от не-
уверенности, стало лучезарным и приобщилось к стихии духа.
Экстазом полета сияли его глаза, порывистым стало дыха-
ние, а тело, подхваченное ветром, было трепещущим, поры-
вистым, сияющим.
— Раз, два... Берегись!..
— Крайпе, я тону!..
— Раз! Два! Три! Прыгай!..
— Следующий, следующий!..
- Раз... Уф!..
— Стефанофорос!..
Горло у него щемило от желания крикнуть во весь голос
криком сокола или орла в вышине, пронзительно крикнуть
ветру о своем освобождении. Жизнь взывает к его душе — не
тем скучным, грубым голосом мира обязанностей и отчаяния,
не тем нечеловеческим голосом, что звал его к безликому слу-
жению церкви. Одно мгновение безудержного полета осво-
бодило его, и ликующий крик, который сдерживал его губы,
ворвался в его сознание:
— Стефанофорос!..
Теперь это всего лишь саван, сброшенный с бренного тела:
и страх, в котором он блуждал днем и ночью, и неуверенность,
сковывавшая его, и стыд, терзавший его изнутри и извне, —
всего лишь могильные покровы, саван.
Душа его восстала из могилы отрочества, стряхнув с себя
могильные покровы. Да! Да! Да! Подобно великому мастеру,
чье имя он носит, он гордо создаст нечто новое из свободы и
мощи своей души — нечто новое, живое, парящее, прекрас-
ное, нерукотворное, нетленное.
192
Джеймс Джойс
Он быстро сбежал с откоса, не в силах больше сдержи-
зать горение в крови. Он чувствовал, как горят его щеки, песня
слокочет в горле, ноги просятся в путь — странствовать. Впе-
ред! Вперед! — словно взывало его сердце. Сумерки спустят-
:я над морем, ночь сойдет на долины, заря забрезжит перед
зтранником и откроет ему незнакомые поля, холмы и лица.
Но где?
Он посмотрел на север в сторону Хоута. Море уже отхлыну-
ло, обнажив линию водорослей на пологом откосе волнореза, и
волна отлива быстро бежала вдоль побережья. Уже среди мел-
кой зыби теплым и сухим овалом проступала отмель. Там и сям
в мелкой воде поблескивали песчаные островки, а на островках,
и вокруг длинной отмели, и среди мелких ручейков на пляже
бродили полураздетые фигуры, то и дело нагибаясь и что-то
поднимая с песка.
Через несколько секунд он уже стоял босой, носки засу-
нул в карманы, а брезентовые туфли связал за шнурки и пе-
рекинул через плечо, потом вытащил из мусора, нанесенного
приливом, заостренную, изъеденную солью палку и слез вниз
по волнорезу.
По отмели бежал ручеек. Медленно он побрел вдоль него,
вглядываясь в бесконечное движение водорослей. Изумруд-
ные, черные, рыжие, оливковые, они двигались под водой,
кружась и покачиваясь. Вода в ручейке, потемневшая от это-
го бесконечного движения, отражала высоко плывущие об-
лака. Облака тихо плыли вверху, а внизу тихо плыли морские
водоросли, и серый теплый воздух был спокоен, и новая, бур-
ная жизнь пела в его жилах.
Куда кануло его отрочество? Где его душа, избежавшая
своей судьбы, чтобы в одиночестве предаться скорби над по-
зором своих ран и в обители убожества и обмана принять венок,
облачившись в истлевшие покровы, которые распадутся в прах
от одного прикосновения? И где теперь он сам?
Он был один. Отрешенный, счастливый, коснувшийся пья-
нящего средоточия жизни. Один — юный, дерзновенный, не-
истовый, один среди пустыни пьянящего воздуха, соленых
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
393
волн, выброшенных морем раковин и водорослей, и дымча-
то-серого солнечного света, и весело и радостно одетых фи-
гур детей и девушек, и звучащих в воздухе детских и девичьих
голосов.
Перед ним посреди ручья стояла девушка, она стояла одна,
не двигаясь, глядела на море. Казалось, какая-то волшебная
сила превратила ее в существо, подобное невиданной прекрас-
ной морской птице. Ее длинные, стройные, обнаженные ноги,
точеные, словно ноги цапли, — белее белого, только прилип-
шая к ним изумрудная полоска водорослей метила их как знак.
Ноги повыше колен чуть полнее, мягкого оттенка слоновой
кости, обнажены почти до бедер, где белые оббрки панталон
белели, как пушистое оперение. Подол серо-синего платья,
подобранный без стеснения спереди до талии, спускался сзади
голубиным хвостом. Грудь — как у птицы, мягкая и нежная,
нежная и мягкая, как грудь темнокрылой голубки. Но ее длин-
ные светлые волосы были девичьи, и девичьим, осененным
чудом смертной красы, было ее лицо.
Девушка стояла одна, не двигаясь, и глядела на море, но,
когда она почувствовала его присутствие и благоговение его
взгляда, глаза ее обратились к нему спокойно и встретили
его взгляд без смущения и вызова. Долго, долго выдержива-
ла она этот взгляд, а потом спокойно отвела глаза и стала
смотреть вниз на ручей, тихо плеская воду ногой — туда, сюда.
Первый легкий звук тихо плещущейся воды разбудил тиши-
ну, чуть слышный, легкий, шепчущий, легкий, как звон во
сне, — туда, сюда, туда, сюда, — и легкий румянец задрожал
на ее щеках.
«Боже милосердный!» — воскликнула душа Стивена в по-
рыве земной радости.
Он вдруг отвернулся от нее и быстро пошел по отмели.
Щеки его горели, тело пылало, ноги дрожали. Вперед, впе-
ред, вперед уходил он, неистово распевая гимн морю, радост-
ными криками приветствуя кликнувшую его жизнь.
Образ ее навеки вошел в его душу, но ни одно слово не
нарушало священной тишины восторга. Ее глаза позвали его,
194
Джеймс Джойс
I сердце рванулось навстречу этому призыву. Жить, заблуж-
(аться, падать, торжествовать, воссоздавать жизнь из жизни.
Эгненный ангел явился ему, ангел смертной красоты и юно-
:ти, посланец царств пьянящей жизни, чтобы в единый миг
зосторга открыть перед ним врата всех путей заблуждения и
:лавы. Вперед, все вперед, вперед, вперед!
Он внезапно остановился и услышал в тишине стук соб-
ственного сердца. Куда он забрел? Который теперь час?
Вокруг него ни души, не слышно ни звука. Но прилив уже
возвращался, и день был на исходе. Он повернул к берегу и
побежал вверх по отлогой отмели, не обращая внимания на
острую гальку; в укромной ложбинке, среди песчаных хол-
мов, поросших пучками травы, он лег, чтобы тишина и по-
кой сумерек утихомирили бушующую кровь.
Он чувствовал над собой огромный равнодушный купол
неба и спокойное шествие небесных тел; чувствовал под СО’
бой ту землю, что родила его и приняла к себе на грудь.
В сонной истоме он закрыл глаза. Веки его вздрагивали,
словно чувствуя высшую упорядоченную энергию земли и
ее стражей, словно ощущая странное сияние какого-то ново-
го, неведомого мира. Душа его замирала, падала в этот новый
мир, мир фантастический, туманный, неясный, словно мир
подводных глубин, где двигались смутные существа и тени.
Мир — мерцание или цветок? Мерцая и дрожа, дрожа и рас-
пускаясь вспыхивающим светом, раскрывающимся цветком,
развертывался мир в бесконечном движении, то вспыхивая
ярко-алым цветком, то угасая до белейшей розы, лепесток за
лепестком, волна света за волной света, затопляя все небо
мягкими вспышками одна ярче другой.
Уже стемнело, когда он проснулся, песок и чахлая трава его
ложа теперь не переливались красками. Он медленно встал и,
вспомнив восторг, который пережил во сне, восхищенно и ра-
достно вздохнул.
Он взошел на вершину холма и осмотрелся кругом. Уже
стемнело. Обод молодого месяца пробился сквозь бледную
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
395
ширь горизонта, обод серебряного обруча, врезавшийся в се-
рый песок; с тихим шепотом волны прилива быстро прибли-
жались к берегу, окружая, как островки, одинокие, запоздалые
фигуры на отдаленных песчаных отмелях.
5
Он допил третью чашку жидкого чая и, глядя в темную гущу
на дне, стал грызть разбросанные по столу корки поджаренного
хлеба. Ямка в желтоватых чаинках была как размыв в трясине,
а жидкость под ними напоминала ему темную торфяного цвета
воду в ванне Клонгоуза. Из только что перерытой коробки с за-
кладными, стоявшей у самого его локтя, он рассеянно, одну за
другой вынимал засаленными пальцами то синие, то белые, по-
желтевшие и смятые, бумажки со штампом ссудной кассы Дей-
ли или Макивой.
1. Пара сапог.
2. Пальто.
3. Разные мелочи и белье.
4. Мужские брюки.
Затем он отложил их в сторону и, задумчиво уставившись
на крышку коробки, всю в пятнах от раздавленных вшей, рас-
сеянно спросил мать:
— На сколько наши часы теперь вперед?
Мать приподняла лежавший на боку посреди каминной
полки старый будильник и снова положила его на бок. Ци-
ферблат показывал без четверти двенадцать.
— На час двадцать пять минут, — сказала она. — На самом
деле сейчас двадцать минут одиннадцатого... Уж мог бы ты
постараться вовремя уходить на лекции.
— Приготовьте мне место для мытья, — сказал Стивен.
— Кейти, приготовь Стивену место для мытья.
— Буди, приготовь Стивену место для мытья.
— Я не могу, я занята. Мэгги, приготовь ты.
196
Джеймс Джойс
Когда эмалированный таз пристроили в раковину и по-
зесили на край старую рукавичку, Стивен позволил матери
ютереть ему шею, промыть уши и ноздри.
— Плохо, — сказала она, — когда студент университета та-
кой грязнуля, что матери приходится его мыть!
— Но ведь тебе это доставляет удовольствие, — спокойно
сказал Стивен.
Сверху раздался пронзительный свист, и мать, бросив ему
на руки волглую блузу, сказала:
— Вытирайся и, ради всего святого, скорей уходи.
После второго продолжительного и сердитого свистка одна
из девочек подошла к лестнице:
— Да, папа?
— Эта ленивая сука, твой братец, убрался он или нет?
— Да, папа,
— Не врешь?
— Нет, папа...
Сестра вернулась назад, делая Стивену знаки, чтобы он по-
скорей удирал через черный ход. Стивен засмеялся и сказал:
— Странное у него представление о грамматике, если он
думает, что сука мужского рода.
— Как тебе не стыдно, Стивен, — сказала мать, — настанет
день, когда ты еще пожалеешь, что поступил в это заведение.
Тебя точно подменили.
— До свидания, — сказал Стивен, улыбаясь и целуя на про-
щание кончики своих пальцев.
Проулок раскис от дождя, и, когда он медленно проби-
рался по нему, стараясь ступать между кучами сырого мусо-
ра, из монастырской больницы по ту сторону стены до него
донеслись вопли умалишенной монахини:
— Иисусе! О, Иисусе! Иисусе!
Он отогнал от себя этот крик, досадливо тряхнул голо-
вой и заторопился, спотыкаясь о вонючие отбросы, а сердце
заныло от горечи и отвращения. Свист отца, причитания ма-
тери, вопли сумасшедшей за стеной слились в оскорбитель-
ный хор, грозивший унизить его юношеское самолюбие. Он
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
397
с ненавистью изгнал даже их отзвук из своего сердца; но ког-
да он шел по улице и чувствовал, как серый утренний свет
падает на него сквозь ветки политых дождем деревьев, когда
вдохнул терпкий, острый запах мокрых листьев и коры, го-
речь покинула его душу.
Отягощенные дождем деревья, как всегда, вызвали вос-
поминания о девушках и женщинах из пьес Герхарда Гаупт-
мана, и воспоминания об их туманных горестях и аромат,
льющийся с влажных веток, слились в одно ощущение ти-
хой радости. Утренняя прогулка через весь город началась, и
он заранее знал, что, шагая по илистой грязи квартала Фэр-
вью, он будет думать о суровой сребротканой прозе Ньюме-
на, а на Стрэнд-роуд, рассеянно поглядывая в окна съестных
лавок, припомнит мрачный юмор Гвидо Кавальканти и улыб-
нется; что у каменотесной мастерской Берда на Талбот-плейс
его пронзит, как свежий ветер, дух Ибсена — дух своенрав-
ной юношеской красоты; а поравнявшись с грязной порто-
вой лавкой по ту сторону Лиффи, он повторит про себя песню
Бена Джонсона, начинающуюся словами: «Я отдохнуть при-
лег, хотя и не устал...»
Часто, устав от поисков сути прекрасного в неясных рече-
ниях Аристотеля и Фомы Аквинского, он отдыхал, вспоминая
изящные песни елизаветинцев. Ум его, словно сомневающий-
ся монах, часто укрывался в тени под окнами этого давно ми-
нувшего века, внимая грустной и насмешливой музыке лютен
и задорному смеху уличных девок, пока слишком грубый хо-
хот, а то и какая-нибудь непристойная или напыщенная фраза,
хотя и потускневшая от времени, не возмущала его монаше-
скую гордость и не заставляла покинуть это убежище.
Ученые труды, над которыми, как полагали, он просижи-
вал целыми днями, лишая себя общества сверстников, были
всего лишь набором тонких изречений из поэтики и психо-
логии Аристотеля, из «Synopsis Philosophiae Scholasticae ad
mentem divi Thomae». Мысль его, сотканная из сомнений и
недоверия к самому себе, иногда вдруг озарялась вспышка-
398
Джеймс Джойс
ии интуиции, вспышками такими яркими, что в эти мгнове-
ния окружающий мир исчезал, как бы испепеленный пламе-
нем, а его язык делался неповоротливым, и он невидящими
глазами встречал чужие взгляды, чувствуя, как дух прекрас-
ного, подобно мантии, окутывает его и он, хотя бы в мечтах,
приобщается к возвышенному. Однако краткий миг гордой
немоты проходил, и он снова с радостью окунался в суету обы-
денной жизни и без страха, с легким сердцем шел своей до-
рогой среди нищеты, шума и праздности большого города.
На канале у стенда для афиш он увидел чахоточного с ку-
кольным лицом, в шляпе с оторванными полями, который
спускался ему навстречу с моста мелкими шажками, в наглухо
застегнутом пальто, выставив сложенный зонт наподобие жез-
ла. Должно быть, уже одиннадцать, подумал Стивен и загля-
нул в молочную узнать время. Часы там показывали без пяти
пять, но, отходя от молочной, он услышал, как поблизости
какие-то часы быстро и отчетливо пробили одиннадцать. Он
рассмеялся: бой часов напомнил ему Макканна, он даже пред-
ставил себе его светлую козлиную бородку и всю его корейа-
стую фигуру, когда тот стоит на ветру в охотничьей куртке и
бриджах на Хопкинс-стрит и изрекает:
— Вы, Дедал, существо антисоциальное и заняты только
собой. А я нет. Я демократ и буду работать и бороться за со-
циальную свободу и равенство классов и полов в будущих
Соединенных Штатах Европы.
Одиннадцать! Значит, и на эту лекцию он опоздал. Ка-
кой сегодня день? Он остановился у киоска, чтобы прочесть
газетный заголовок. Четверг. С 10 до И — английский; с И
до 12 — французский; с 12 до часа — физика. Он представил
себе лекцию по английскому языку и даже на расстоянии по-
чувствовал растерянность и беспомощность. Он видел покорно
склоненные головы однокурсников, записывающих в тетра-
ди то, что требовалось заучить: определения по имени и оп-
ределения по существу, различные примеры, даты рождения
и смерти или основные произведения и рядом положитель-
ные и отрицательные оценки критики. Его голова не скло-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
399
няется над тетрадью, мысли блуждают далеко, но смотрит ли
он на маленькую кучку студентов вокруг себя или в окно на
заросшие аллеи парка, его неотступно преследует запах унылой
подвальной сырости и разложения. Еще одна голова, не на-
гнувшаяся к столу, возвышалась прямо перед ним в первых
рядах, словно голова священника, без смирения молящегося
о милости к бедным прихожанам перед чашей со Святыми
Дарами. Почему, думая о Крэнли, он никогда не может вы-
звать в своем воображении всю его фигуру, а только голову и
лицо? Вот и теперь, на фоне серого утра, он видел перед со-
бой — словно призрак во сне — отсеченную голову, маску
мертвеца с прямыми жесткими черными волосами, торчащими
надо лбом, как железный венец, лицо священника, аскети-
чески-бледное, с широкими крыльями носа, с темной тенью
под глазами и у рта, лицо священника с тонкими, бескров-
ными, чуть усмехающимися губами, — и вспомнил, как день
за днем, ночь за ночью он рассказывал Крэнли о всех своих
душевных невзгодах, метаниях и стремлениях, а ответом друга
было только настороженное молчание. Стивен уже было ре-
шил, что лицо это — лицо чувствующего свою вину священ-
ника, который выслушивает исповеди тех, кому он не властен
отпускать грехи, и вдруг словно почувствовал на себе взгляд
темных женственных глаз.
Это видение как бы приоткрыло вход в странный и тем-
ный лабиринт мыслей, но Стивен тотчас же отогнал его, чув-
ствуя, что еще не настал час вступить туда. Равнодушие друга,
как ночной мрак, разливало в воздухе неуловимые смерто-
носные испарения, и он поймал себя на том, что, глядя по сто-
ронам, на ходу выхватывает то одно, то другое случайное слово
и вяло удивляется, как беззвучно и мгновенно они теряют
смысл; а вот уже и убогие вывески лавок, словно заклина-
ния, завладели им, душа съежилась, вздыхая по-стариковски,
а он все шагал по проулку среди этих мертвых слов. Его соб-
ственное ощущение языка уплывало из сознания, каплями
вливаясь в слова, которые начинали сплетаться и расплетаться
в сбивчивом ритме:
400
Джеймс Джойс
Плющ плющится по стене,
Плещет, пляшет по стене.
Желтый жмется плющ к стене,
Плющ желтеет на стене.
Что за чепуха? Боже мой, что это за плющ, который плю-
щится по стене? Желтый плющ — это еще куда ни шло, жел-
тая слоновая кость — тоже. Ну, а сплющенная слоновая кость?
Слово теперь засверкало в его мозгу светлее и ярче, чем
слоновая кость, выпиленная из крапчатых слоновых бивней.
Ivory, ivoire, avorio, ebur*. Одним из первых предложений,
которые он учил в школе на латинском языке, была фраза:
«India mitit ebur»**, и ему припомнилось суровое Северное
лицо ректора, учившего его излагать «Метаморфозы» Ови-
дия изысканным английским языком, который звучал доволь-
но странно, когда речь шла о свиньях, черепках и свином сале.
То немногое, что было ему известно о законах латинского
стиха, он узнал из затрепанной книжки, написанной порту-
гальским священником:
«Contrahit orator, variant in carmine vates»***.
Кризисы, победы и смута в римской истории преподно-
сились ему в избитых словах in tanto discrimine****. Он пы-
тался проникнуть в общественную жизнь города городов
сквозь призму слов implere ollam denariorum, которые рек-
тор сочно переводил: «наполнить сосуд динариями». Стра-
ницы истрепанного Горация никогда не казались холодными
на ощупь, даже если его пальцы стыли от холода; это были
живые страницы, и пятьдесят лет тому назад их перелисты-
вали живые пальцы Джона Дункана Инверэрити и его брата
Уильяма Малькольма Инверэрити. Да, их благородные име-
на сохранились на выцветшем заглавном листе, и даже для
такого скромного латиниста, как он, выцветшие стихи были
благоуханными, точно все эти годы они пролежали в мирте,
* Слоновая кость (англ., фр., ит., лат.).
*• Индия поставляет слоновую кость (лат.).
•** Оратор краток, певец в стихах многообразен (лат.).
**** В таком бедствии (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
401
лаванде и вербене. И все же ему было горько сознавать, что
он навсегда останется только робким гостем на празднике
мировой культуры и что монашеская ученость, языком ко-
торой он пытался выразить некую эстетическую философию,
расценивалась его веком не выше, чем мудреная и забавная
тарабарщина геральдики и соколиной охоты.
Серая громада колледжа Святой Троицы с левой стороны,
тяжело вдвинутая в невежественный город, словно тусклый
камень — в тесную оправу, начала давить на его сознание. И вся-
чески стараясь стряхнуть с себя путы протестантского мировоз-
зрения, он вышел к нелепому памятнику национальному поэту
Ирландии.
Он взглянул на него без гнева, потому что, хотя неряш-
ливость тела и духа, точно невидимые вши, ползла по памят-
нику вверх по полусогнутым ногам, по складкам одежды и
вокруг его холопской головы, памятник, казалось, смиренно
сознавал собственное ничтожество. Это был фирболг, украв-
ший тогу милезийца, и он вспомнил своего приятеля Дейви-
на, студента из крестьян. Фирболг было его шутливое прозвище,
но молодой крестьянин мирился с ним:
— Ну что ж, Стиви, раз ты сам говоришь, что у меня тупая
голова, зови меня как хочешь.
Уменьшительная форма его имени тронула Стивена, когда
он услышал его в первый раз: как правило, он не допускал
фамильярности с другими студентами так же, как и они с ним.
Часто, сидя у Дейвина на Грантем-стрит и не без удивления
поглядывая на выстроенные парами у стены отличные сапоги
своего приятеля, он читал чужие стихи и строфы, за которыми
скрывались его собственные томление и горечь. Грубоватый, как
фирболг, приятель то привлекал, то отталкивал его — привле-
кал врожденной спокойно-учтивой внимательностью, причуд-
ливым оборотом старинной английской речи, восхищением
перед грубой физической силой — Дейвин был ярым поклон-
ником гэлла Майкла Кьюзака; то вдруг отталкивал неповорот-
ливостью ума, примитивностью чувств или тупым выражением
ужаса, внезапно появлявшимся в глазах, ужаса глухой и ни-
402
Джеймс Джойс
щей ирландской деревни, где ежевечерний комендантский час
наводил на всех страх.
Заодно с доблестными подвигами своего дяди, атлета Мэта
Дейвина, юный крестьянин чтил скорбные предания Ирлан-
дии. Толкуя о нем, товарищи Дейвина, старавшиеся во что
бы то ни стало внести какую-то значительность в нудную
жизнь колледжа, склонны были изображать его молодым
фением. Нянька Дейвина научила его в детстве ирландско-
му языку и осветила примитивное воображение мальчика
зыбким светом ирландской мифологии. Дейвин относился к
этой мифологии, из которой еще никто не извлек ни единой
крупицы красоты, и к ее неуклюжим, бесформенным преда-
ниям, обожествленным временем, так же, как к католической
религии, — с тупой верностью раба. Любую мысль или чув-
ство, если они приходили из Англии или оказывались досто-
янием английской культуры, он, словно повинуясь какому-то
приказу, встречал в штыки. А о мире, лежащем за пределами
Англии, знал только то, что во Франции существует Иност-
ранный легион, в который он, по его словам, собирался всту-
пить.
Сопоставляя эти помыслы и характер Дейвина, Стивен
часто называл его ручным гуськом, вкладывая в прозвище пре-
дельное возмущение вялостью слов и поступков друга, кото-
рые часто становились преградой между пытливым умом
Стивена и сокровенными тайнами ирландской жизни.
Как-то вечером этот молодой крестьянин, подзадоренный
бурным и высокопарным красноречием, которым Стивен раз-
ряжал холодное молчание своего бунтующего разума, расска-
зал ему старинную историю. Они шли не спеша к дому Дейвина
по темным узким улочкам убогого еврейского квартала.
— Прошлой осенью, Стиви, — уже зима была на пороге -
со мной приключилась странная история. Я пока ни одной
живой душе не обмолвился об этом. Тебе первому. Уж не
помню, в октябре это случилось или в ноябре, вроде как п
октябре, потому что это было перед тем, как я приехал сюда
поступать в университет.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
403
Стивен, улыбаясь, посмотрел на друга, польщенный та-
ким доверием и вновь покоренный его простодушным тоном.
— Я провел тогда весь день в Баттевенте, не знаю, пред-
ставляешь ли ты, где это находится? Там был хоккейный матч
между «Ребятами Кроука» и «Бесстрашными терльсцами».
Вот это был матч так матч, Стиви! У моего двоюродного бра-
та Фонзи Дейвина всю одежду в клочья изорвали. Он стоял
вратарем в команде Лимерика, но половину игры носился с
нападающими и орал как сумасшедший. Вот уж не забуду этого
дня! Один из Кроуков так долбанул его клюшкой — ей-богу,
Стиви! — чуть не попал ему в висок. Правда, Стиви! При-
дись этот удар чуточку повыше, тут бы ему и конец.
— Приятно слышать, что он уцелел, — сказал Стивен сме-
ясь. — Но это, надеюсь, не та необыкновенная история, которая
приключилась с тобой?
— Ну конечно, тебе неинтересно. Так вот, после этого матча
было столько разговоров да шуму, что я опоздал на поезд, и
даже ни одной телеги по дороге не попалось, потому как в
Каслтаунроше было церковное собрание и все крестьяне уеха-
ли туда. Ничего не попишешь! Надо было или оставаться на
ночь, или идти пешком. Я и решил пойти. Уже под вечер по-
дошел к Бэллихаурским холмам, а оттуда до Килмэлока еще
миль десять, если не больше, дорога длинная, глухая. На всем
пути не встретишь ни одного жилья человеческого, ни звука
не услышишь. Уж совсем темно стало. Раза два я останавли-
вался в кустах, чтобы зажечь трубку, и кабы не сильная роса,
то, пожалуй, растянулся бы и заснул. Наконец за одним из
поворотов дороги, гляжу — маленький домик и свет в окне. Я
подошел и постучался. Чей-то голос спросил, кто там, и я
ответил, что возвращаюсь домой после матча в Баттевенте, и
попросил напиться. Через несколько секунд мне открыла дверь
молодая женщина и вынесла большую кружку молока. Она
была полураздета, похоже, когда я постучал, собиралась лечь
спать; волосы у нее были распущены, и мне показалось по ее
фигуре и по выражению глаз, что она беременна. Мы долго
разговаривали и все в дверях, и я даже подумал: вот странно,
404
Джеймс Джойс
ведь грудь и плечи у нее были голые. Она спросила меня, не
устал ли я и не хочу ли переночевать здесь; а потом сказала,
что совсем одна в доме, что муж ее уехал утром в Куинстаун
проводить сестру. И все время, пока мы разговаривали, Сти-
ви, она не сводила с меня глаз и стояла так близко ко мне, что
я чувствовал ее дыхание. Когда я отдал ей кружку, она взяла
меня за руку, потянула через порог и сказала: «Войди, останься
здесь на ночь. Тебе нечего бояться. Здесь никого нет, кроме
нас». Я не вошел, Стиви, я поблагодарил ее и пошел дальше
своей дорогой. Меня всего трясло как в лихорадке. На пово-
роте я обернулся, гляжу, она так и стоит в дверях.
Последние слова рассказа Дейвина звенели в памяти Сти-
вена, и облик женщины, о которой тот рассказывал, вставал пе-
ред ним, сливаясь с обликом других крестьянских женщин, вот
так же стоявших в дверях, когда экипажи колледжа проезжали
по Клейну: живой образ ее и его народа, душа, которая, подобно
летучей мыши, пробуждалась к сознанию в темноте, тайне и оди-
ночестве; глаза, голос и д вижения простодушной женщины, пред-
лагающей незнакомцу разделить с нею ложе.
Чья-то рука легла ему на плечо, и молодой голос крикнул:
— Возьмите у меня, сэр. Купите для почина! Вот хоро-
шенький букетик. Возьмите, сэр!
Голубые цветы, которые она протягивала, и ее голубые
глаза показались ему в эту минуту олицетворением самого
чистейшего простодушия; он подождал, пока это впечатле-
ние рассеется и останется только ее оборванное платье, влаж-
ные жесткие волосы и вызывающее лицо.
— Купите, сэр! Пожалейте бедную девушку!
— У меня нет денег, — сказал Стивен.
— Возьмите, сэр, вот хорошенький букетик! Всего только
пенни!
— Вы слышали, что я сказал? — спросил Стивен, наклоня-
ясь к ней. — Я сказал: у меня нет денег. Повторяю это еще раз.
— Ну что ж, Бог даст, когда-нибудь они у вас будут, — се-
кунду помолчав, ответила девушка.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
405
— Возможно, — сказал Стивен, — но мне это кажется ма-
ловероятным.
Он быстро отошел от девушки, боясь, что ее фамильяр-
ность обратится в насмешку, и стремясь скрыться из виду,
прежде чем она предложит свой товар какому-нибудь турис-
ту из Англии или студенту из колледжа Святой Троицы. Грэф-
тон-стрит, по которой он шел, только усилила ощущение
безотрадной нищеты. В самом начале улицы, посреди доро-
ги, была установлена плита в память Вулфа Тона, и он вспом-
нил, как присутствовал с отцом при ее открытии. С горечью
вспомнил он эту шутовскую церемонию. Там было четыре
французских делегата, даже не покинувших экипажа, и один
из них, пухлый улыбающийся молодой человек, держал на-
саженный на палку плакат с напечатанными буквами: «Vive
1’Irlande!»*.
Деревья в Стивенс-Грин благоухали после дождя, а от на-
сыщенной влагой земли исходил запах тления — словно чуть
слышный аромат ладана, поднимающийся из множества сер-
дец сквозь гниющую листву. Душа легкомысленного, раз-
вращенного города, о котором ему рассказывали старшие,
обратилась со временем в этот легкий тленный запах, под-
нимающийся от земли, и он знал, что через минуту, вступив
в темный колледж, он ощутит иное тление, не похожее на рас-
тленность. Повесы Игана и Поджигателя Церквей Уэйли.
Было уже слишком поздно идти на лекцию по француз-
скому языку. Он миновал холл и повернул коридором нале-
во в физическую аудиторию. Коридор был темный и тихий,
но тишина его как-то настораживала. Откуда у него это ощу-
щение настороженности, отчего?
Оттого ли, что он слышал, будто здесь во времена Уэйли
была потайная лестница? Или, может быть, этот дом иезуи-
тов экстерриториален и он здесь среди чужеземцев? Ирлан-
дия Тона и Парнелла как будто куда-то отступила.
Он открыл дверь аудитории и остановился в унылом, се-
ром свете, пробивавшемся сквозь пыльные окна. Присевшая
• «Да здравствует Ирландия!» (фр.)
406
Джейис Джойс
на корточки фигура возилась у широкой каминной решетки,
разжигая огонь, и по худобе и седине он узнал декана. Сти-
вен тихо закрыл дверь и подошел к камину.
— Доброе утро, сэр! Могу я чем-нибудь помочь вам?
Священник вскинул глаза.
— Минутку, мистер Дедал, — сказал он. — Вот вы сейчас
увидите. Разжигать камин — целая наука. Есть науки гума-
нитарные, а есть науки полезные. Так вот это — одна из по-
лезных наук.
— Я постараюсь ей научиться, — сказал Стивен.
— Секрет в том, чтобы не класть слишком много угля, —
продолжал декан, проворно действуя руками.
Он вытащил из боковых карманов сутаны четыре свеч-
ных огарка и аккуратно рассовал их среди угля и бумаги.
Стивен молча наблюдал за ним. Стоя коленопреклоненный
на каменной плите перед камином и поправляя жгуты бума-
ги и огарки, прежде чем зажечь огонь, он больше чем когда-
либо напоминал левита, смиренного служителя Господня,
приготовляющего жертвенный огонь в пустом храме. Подобно
грубой одежде левита, выцветшая, изношенная сутана оку-
тывала коленопреклоненную фигуру, которой было бы тя-
гостно и неудобно в пышном священническом облачении или
в обшитом бубенцами эфоде. Сама цлоть его истерлась и со-
старилась в скромном служении Господу: он поддерживал
огонь в алтаре, передавал секретные сведения, опекал мирян,
сурово карал по приказанию свыше. И все же плоть его не
просияла благодатью, на ней не было ни следа красоты, при-
сущей святости или высокому духовному сану. Нет, сама душа
его истерлась и состарилась в этом служении, так и не при-
близившись к свету и красоте, и обрела не благоухание свято-
сти, а лишь умерщвленную волю, столь же нечувствительную
к радости такого служения, сколь было глухо его сухое, жи-
листое старческое тело, покрытое серым пухом седеющих
волос, к радостям любви или битвы.
Сидя на корточках, декан следил, как загораются щепки.
Чтобы как-то нарушить молчание, Стивен сказал:
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
407
— Я, наверное, не сумел бы растопить камин.
— Вы художник, не правда ли, мистер Дедал? — сказал
декан, подняв вверх свои помаргивающие тусклые глаза. —
Назначение художника — творить прекрасное. А что такое
прекрасное — это уже другой вопрос.
Он медленно потер сухие руки, размышляя над сложнос-
тью вопроса.
— А вы можете разрешить его? — спросил он.
— Фома Аквинский, — ответил Стивен, — говорит: «Pulchra
sunt quae visa placent»*.
— Вот этот огонь приятен для глаз, — сказал декан. — Мож-
но ли, исходя из этого, назвать его прекрасным?
— Он постигается зрением, что в данном случае будет вос-
приятием эстетическим, и, следовательно, он прекрасен. Но
Фома Аквинский также говорит: «Вопит est in quod tendit
appetitus»**. Поскольку огонь удовлетворяет животную по-
требность в тепле, он — благо. В аду, однако, он — зло.
— Совершенно верно, — сказал декан. — Вы абсолютно
правы.
Он быстро встал, подошел к двери, приоткрыл ее и сказал:
— Говорят, тяга весьма полезна в этом деле.
Когда декан вернулся к камину, слегка прихрамывая, но
быстрым шагом, из его тусклых, бесчувственных глаз на Сти-
вена глянула немая душа иезуита. Подобно Игнатию, он был
хромой, но в его глазах не горело пламя энтузиазма. Даже ле-
гендарное коварство ордена, коварство более непостижимое
и тонкое, чем их пресловутые книги о тонкой, непостижи-
мой мудрости, не воспламеняло его душу апостольским рве-
нием. Казалось, он пользовался хитростью, изворотливостью
только для вящей славы Божией, без радости и без ненавис-
ти, не думая о том, что в них дурного, но твердым жестом по-
виновения направляя их против них же самих, и, несмотря
на все это безгласное послушание, казалось, он даже и не любит
учителя и мало или даже совсем не любит целей, которым
• Прекрасно то, что приятно для зрения (лат.).
** Благо то, к чему устремляется желание (лат.).
408
Джеймс Джойс
служит. «Similiter atque senis bacillus»*, он был тем, чем был
задуман основателем ордена, — посохом, на который можно
опереться в темноте или в непогоду, положить его на садо-
вую скамейку рядом с букетом, оставленным там какой-ни-
будь леди, а когда и грозно замахнуться им.
Поглаживая подбородок, декан стоял у камина.
— Когда же мы услышим от вас что-нибудь по вопросам
эстетики? — спросил он.
— От меня?! — в изумлении сказал Стивен. — Хорошо,
если мне раз в две недели случается натолкнуться на какую-
то мысль.
— Да. Это очень глубокие вопросы, мистер Дедал, — ска-
зал декан. — Вглядываться в них — все равно что смотреть в
бездну морскую с Мохеровских скал. В нее ныряют и не воз-
вращаются. Только опытный водолаз может спуститься в эти
глубины, исследовать их и выплыть на поверхность.
— Если вы имеете в виду спекулятивное суждение, сэр, —
сказал Стивен, — то мне представляется, что никакой свобод-
ной мысли не существует, поскольку всякое мышление долж-
но быть подчинено собственным законам и ограничено ими.
- Хм!..
— Размышляя, я сейчас беру за основу некоторые поло-
жения Аристотеля и Фомы Аквинского.
— Понимаю, вполне понимаю вас.
— Я буду руководствоваться их мыслями, пока не создам
что-то свое. Если лампа начнет коптить и чадить, я постара-
юсь почистить ее. Если же она не будет давать достаточно
света, я продам ее и куплю другую.
— У Эпиктета, — сказал декан, — тоже была лампа, про-
данная после его смерти за баснословную цену. Это была лампа,
при свете которой он писал свои философские труды. Вы
читали Эпиктета?
— Старец, который говорил, что душа подобна сосуду с во-
дой, — резко сказал Стивен.
• Подобно посоху старца (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
409
— Он со свойственной ему простотой рассказывает нам, —
продолжал декан, — что поставил железную лампу перед ста-
туей одного из богов, а вор украл эту лампу. Что же сделал
философ? Он рассудил, что красть — в природе вора, и на
другой день купил глиняную лампу взамен железной.
Запах растопленного сала поднялся от огарков и смешался
в сознании Стивена со звяканьем слов: сосуд, лампа, лампа,
сосуд. Голос священника тоже звякал. Мысль Стивена ин-
стинктивно остановилась, задержанная этими странными
звуками, образами и лицом священника, которое казалось
похожим на незажженную лампу или отражатель, повешен-
ный под неправильным углом. Что скрывалось за ним или в
нем? Угрюмая оцепенелость души, заряженной способнос-
тью к мышлению, которая похожа на угрюмость грозовой тучи,
заряженной гневом Божьим.
— Я имел в виду несколько иную лампу, сэр, — сказал
Стивен.
— Безусловно, — сказал декан.
— Одна из трудностей эстетического обсуждения, — про-
должал Стивен, — заключается в том, чтобы понять, в каком
смысле употребляются слова — в литературном или быто-
вом. Я вспоминаю одну фразу у Ньюмена, где говорится о
том, что Святая Дева укоренилась в прославленном народе.
В обиходном языке этому слову придается совсем другой
смысл. Надеюсь, я не укоренюсь в своем невежестве?
— Конечно, нет, — любезно сказал декан.
— Да нет же, — улыбаясь, сказал Стивен, — я имел в виду...
— Да, да, понимаю, — живо подхватил декан, — вы имели
в виду разные оттенки смысла глагола «укорениться».
Он выдвинул вперед нижнюю челюсть и коротко, сухо
кашлянул.
— Ну, хорошо, вернемся к лампе, — сказал он. — Заправ-
лять ее тоже дело довольно трудное. Нужно, чтобы масло было
чистое, а когда наливаешь его, надо следить за тем, чтобы не
пролить, не налить больше, чем может вместить воронка.
410
Джеймс Джойс
— Какая воронка? — спросил Стивен.
— Воронка, через которую наливают масло в лампу.
— А... — сказал Стивен. — Разве это называется воронкой?
По-моему, это цедилка.
— А что такое «цедилка»?
— Ну, это... воронка.
— Разве она называется цедилкой у ирландцев? — спро-
сил декан. — Первый раз в жизни слышу такое слово.
— Ее называют цедилкой в Нижней Драмкондре, — сме-
ясь, сказал Стивен, — где говорят на чистейшем английском
языке.
— Цедилка, — повторил задумчиво декан, — занятное слово.
Надо посмотреть его в словаре. Обязательно посмотрю.
Учтивость декана казалась несколько натянутой, и Сти-
вен взглянул на этого английского прозелита такими же гла-
зами, какими старший брат в притче мог бы взглянуть на
блудного. Смиренный последователь когда-то нашумевших
обращений, бедный англичанин в Ирландии, поздний при-
шелец, запоздалый дух, он, казалось, взошел на сцену исто-
рии иезуитов, когда эта странная комедия интриг, страданий,
зависти, борьбы и бесчестья уже близилась к концу. Что же
толкнуло его? Может быть, он родился и вырос среди убеж-
денных сектантов, чаявших спасения только в Иисусе и пре-
зиравших суетную пышность официальной церкви? Не
почувствовал ли он потребность в слепой вере среди суеты
сектантства и разноязычия неуемных еретиков, всех после-
дователей шести принципов, людей особого склада, баптис-
тов семени и баптистов змеи, супралапсарианских догматиков?
Обрел ли он истинную церковь внезапно, словно размотав с
катушки какую-то тонко сплетенную нить рассуждений о смыс-
ле одухотворения при рукоположении или сошествии Свято-
го Духа? Или же Христос коснулся его и повелел следовать за
собою, когда он сидел у дверей какой-нибудь крытой жестя-
ной кровлей часовенки, зевая и подсчитывая церковные гро-
ши, как в свое время Господь призвал ученика, сидевшего за
сбором пошлин?
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
411
Декан снова произнес:
— Цедилка! Нет, в самом деле это очень интересно!
— Вопрос, который вы задали мне раньше, по-моему, бо-
лее интересен. Что такое красота, которую художник пыта-
ется создать из глины? — холодно заметил Стивен.
Казалось, это словечко обратило язвительное острие его на-
стороженности против учтивого, бдительного врага. Со жгучей
болью унижения он почувствовал, что человек, с которым он
беседует, соотечественник Бена Джонсона. Он подумал: «Язык,
на котором мы сейчас говорим, — прежде всего его язык, а по-
том уже мой. Как различны слова — семья, Христос, пиво, учи-
тель — в его и в моих устах. Я не могу спокойно произнести или
написать эти слова. Его язык — такой близкий и такой чужой —
всегда останется для меня лишь благоприобретенным. Я не со-
здавал и не принимал его слов. Мой голос не подпускает их. Моя
душа неистовствует во мраке его языка*.
— И каково различие между прекрасным и возвышен-
ным, — добавил декан, — а также между духовной и матери-
альной красотой? Какого рода красота свойственна каждому
виду искусства? Вот интересные вопросы, которыми сле-
довало бы заняться.
Обескураженный сухим, твердым тоном декана, Стивен
молчал; и в наступившей тишине с лестницы донесся шум
голосов и топот сапог.
— Но предавшись такого рода спекуляциям, — заклю-
чил декан, — рискуешь умереть с голоду. Прежде всего вы
должны получить диплом. Поставьте это себе первой це-
лью. Затем мало-помалу вы выйдете на свою дорогу. Я го-
ворю в широком смысле — дорогу в жизни и в способе
мышления. Возможно, на первых порах она окажется кру-
той. Вот, скажем, мистер Мунен — ему потребовалось не-
мало времени, прежде чем он достиг вершины. Но тем не
менее он ее достиг.
— Возможно, я не обладаю его талантами, — спокойно воз-
разил Стивен.
412
Джеймс Джойс
— Как знать? — живо отозвался декан. — Мы никогда не
знаем, что в нас есть. Я бы, во всяком случае, не падал духом.
Per aspera ad astra*.
Он быстро отошел от очага и направился на площадку
встречать студентов первого курса.
Прислонившись к камину, Стивен слышал, как он оди-
наково бодро и одинаково безразлично здоровался с каждым
в отдельности, и почти видел откровенные усмешки бесце-
ремонных студентов. Острая жалость, как роса, начала осе-
дать на его легко уязвимое сердце, жалость к этому верному
служителю рыцарственного Лойолы, к этому сводному брату
священнослужителей, более уступчивому, чем они, в выраже-
нии своих мыслей, более твердому духом; жалость к священ-
нику, которого он никогда не назовет своим духовным отцом;
и он подумал, что этот человек и его собратья заслужили сла-
ву пекущихся о мирском не только среди тех, кто забыл о суе-
те мира, но и среди самих мирян, за то, что они на протяжении
всей своей истории ратовали перед судом Божьего правосу-
дия за слабые, ленивые, расчетливые души.
О приходе преподавателя возвестил грохот тяжелых са-
пог, поднявшийся среди студентов, сидевших в верхнем ряду
аудитории под серыми, заросшими паутиной окнами. Нача-
лась перекличка, и ответы звучали на все лады, пока не вы-
звали Питера Берна.
— Здесь!
Гулкий глубокий бас прозвучал из верхнего ряда, и тот-
час же с других скамей послышались протестующие покаш-
ливания.
Преподаватель немножко выждал й назвал следующе-
го по списку:
— Крэнли!
Ответа не было.
— Мистер Крэнли!
* Через тернии к звездам (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 413
Улыбка пробежала по лицу Стивена, когда он предста-
вил себе занятия друга.
— Поищите его в Лепардстауне, — раздался голос со ска-
мейки позади.
Стивен быстро обернулся. Но рылообразная физиономия
Мойнихена была невозмутима в тусклом, сером свете. Пре-
подаватель продиктовал формулу. Кругом зашелестели тет-
ради. Стивен снова обернулся и сказал:
— Дайте мне, ради Бога, бумаги.
— Тебе что, приспичило? — с широкой улыбкой спросил
Мойнихен.
Он вырвал страницу из своего черновика и, протяги-
вая ее, шепнул:
— По нужде любой мирянин, любая женщина имеют пра-
во на это.
Формула, которую Стивен послушно записал на клочке бу-
маги, сворачивающиеся и разворачивающиеся столбцы вычис-
лений преподавателя, призрачные символы силы и скорости,
завораживали и утомляли его сознание. Он слышал от кого-
то, что старик — атеист и масон. О серый, унылый день! Как
будто сознание безболезненно и терпеливо погружается в
лимб, где в дымчатых сумерках бродят души математиков,
перемещая длинные, стройные построения из одной плоско-
сти в другую и вызывая быстрые вихревые токи, несущиеся
к крайним пределам Вселенной, огромной, необъятной, не-
доступной.
— Итак, мы должны отличать эллипс от эллипсоида. На-
верное, кое-кто из вас, джентльмены, знаком с сочинениями
мистера У. Ш. Гилберта. В одной из своих песен он говорит о
бильярдном шулере, который осужден играть
На столе кривом
Выгнутым киём
Вытянутым шаром.
Он имеет в виду шар в форме эллипсоида, о главных осях
которого я сейчас говорил.
414
Джейис Джойс
Мойнихен нагнулся к уху Стивена и прошептал:
— Почем теперь эллипсоидальные шарики?! За мной, да-
мочки, я кавалерист!
Грубый юмор товарища вихрем пронесся по монастырю
сознания Стивена, весело встряхнул висевшие на стенах по-
нурые сутаны, заставил их заплясать и заметаться в разгуль-
ном шабаше. Братья общины выплывали из раздутых вихрем
облачений: декан, цветущий дородный эконом в шапке се-
дых волос; ректор, маленький, с гладкими волосами священ-
ник, который писал благочестивые стихи; приземистый
мужиковатый преподаватель экономики; длинный молодой
преподаватель логики, обсуждающий на площадке со своим
курсом проблему совести, словно жираф, который ощипы-
вает листву высокого дерева над стадом антилоп; важный и
грустный префект братства; пухлый круглоголовый препо-
даватель итальянского языка с плутоватыми глазками. Все
мчались, спотыкались, кувыркались и прыгали, задирая свои
сутаны в лихой чехарде; обнявшись, тряслись в натужном хо-
хоте, шлепали друг друга по заду, потешались своим озорством,
фамильярничали и вдруг с видом оскорбленного достоинства,
возмущенные каким-нибудь грубым выпадом, украдкой пе-
решептывались, прикрывая рот ладонью.
Преподаватель подошел к стеклянному шкафу у стены,
достал с полки комплект катушек, сдул с них пыль, бережно
положил на стол и, придерживая одним пальцем, продолжал
лекцию. Он объяснил, что проволока на современных катуш-
ках делается из сплава, называемого платиноидом, изобре-
тенного недавно Ф. У. Мартино.
Он внятно произнес инициалы и фамилию изобретате-
ля. Мойнихен шепнул сзади:
— Молодец, старик. Фу, Мартино! Мартын скачет, Мар-
тын пляшет...
— Спроси его, — шепнул Стивен с невеселой усмешкой, —
не нужен ли ему подопытный субъект для опытов на электри-
ческом стуле? Он может располагать мною.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
415
Увидев, что преподаватель нагнулся над катушками, Мой-
нихен привстал со своей скамейки и, беззвучно пощелкивая
пальцами правой руки, захныкал голосом озорного мальчишки:
— Сэр, этот мальчик говорит гадкие слова, сэр!
— Платиноид, — внушительно продолжал преподаватель, —
предпочитают нейзильберу, потому что у него меньший ко-
эффициент сопротивления при изменении температуры. Для
изоляции платиноидной проволоки служит шелк, который
наматывается на эбонитовую катушку вот здесь, где находится
мой палец. Если бы наматывался голый провод, в катушке
индуцировался бы экстраток. Катушку пропитывают горя-
чим парафином.
С нижней скамейки впереди Стивена резкий голос с оль-
стерским акцентом спросил:
— Разве нас будут экзаменовать по прикладным наукам?
Преподаватель начал жонглировать понятиями: чистая на-
ука — прикладная наука. Толстый студент в золотых очках по-
смотрел несколько удивленно на задавшего вопрос. Мойнихен
сзади шепнул своим обычным голосом:
— Вот черт, этот Макалистер умеет урвать свой фунт мяса.
Стивен холодно взглянул вниз на продолговатый череп с
космами цвета пакли. Голос, акцент, характер задавшего вопрос
раздражали его, он дал волю своему раздражению и с созна-
тельным недоброжелательством подумал, что отец этого сту-
дента поступил бы разумнее, если бы отправил своего сына
учиться в Белфаст и тем самым сэкономил бы на проезде.
Продолговатый череп не обернулся навстречу мысленно пу-
щенной в него стреле Стивена, и она не долетела до цели, а вер-
нулась в свою тетиву, потому что перед ним вдруг мелькнуло
бескровное лицо студента.
«Эта мысль не моя, — быстро пронеслось в уме Стиве-
на. — Ее мне внушил фигляр-ирландец на скамейке позади
меня. Терпение. Можешь ли ты с уверенностью сказать, кто
торговал душой твоего народа и предал его избранников: тот,
кто вопрошал, или тот, кто потом издевался? Терпение. Вспом-
ни Эпиктета. Наверное, это в характере Макалистера: задать
416
Джеймс Джойс
такой вопрос в такой момент и сделать неправильное ударе-
ние — «прикладными»?»
Монотонный голос преподавателя продолжал медленно
гудеть вокруг катушек, о которых он рассказывал, удваивая,
утраивая, учетверяя свою снотворную энергию, между тем
как катушки умножали свои омы сопротивления.
Голос Мойнихена позади откликнулся на отдаленный
звонок:
— Закрываем лавочку, джентльмены!
В холле было тесно и шумно. На столе около двери сто-
яли два портрета в рамках, и между ними лежал длинный
лист бумаги с неровными столбцами подписей. Макканн
проворно сновал среди студентов, болтая без умолку, воз-
ражая отказывающимся, и одного за другим подводил к
столу. В глубине холла стоял декан, он разговаривал с мо-
лодым преподавателем, важно поглаживая подбородок, и
кивал готовой.
Стивен, притиснутый толпой к двери, остановился в не-
решительности. Из-под широких опущенных полей мягкой
шляпы темные глаза Крэнли наблюдали за ним.
— Ты подписал? — спросил Стивен.
Крэнли поджал свои тонкие губы, подумал секунду и от-
ветил:
— Ego habeo*.
— А что это?
- Quod?**
— А это что?
Крэнли повернул бледное лицо к Стивену и сказал крот-
ко и грустно:
— Per pax universalis***.
Стивен показал пальцем на фотографию царя и сказал:
— У него лицо пьяного Христа.
* Подписал (лат.).
** Что? (лат.)
*** За всеобщий мир (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
417
Раздражение и ярость, звучавшие в его голосе, заставили
Крэнли оторваться от спокойного созерцания стен холла.
— Ты чем-то недоволен?
— Нет, — ответил Стивен.
— В плохом настроении?
— Нет.
— Credo ut vos sanguinarius mendax estis, — сказал Крэн-
ли, — quia facies vostra monstrat ut vos in damno malo humore
estis*.
Мойнихен, пробираясь к столу, шепнул Стивену на ухо:
— Макканн при полном параде. Остается добавить по-
следнюю каплю, и готово. Новенький, с иголочки мир. Ни-
каких горячительных и право голоса сукам.
Стивен усмехнулся доверительному тону сообщения и,
когда Мойнихен отошел, снова повернул голову и встре-
тил взгляд Крэнли.
— Может быть, ты объяснишь, — спросил он, — почему он
так охотно изливает свою душу мне на ухо? Ну, объясни.
Мрачная складка появилась на лбу Крэнли. Он посмот-
рел на стол, над которым нагнулся Мойнихен, чтобы подпи-
саться, и сурово отрезал:
— Подлипала.
— Quis est in malo humore, — сказал Стивен, — ego aut vos?*
Крэнли не ответил на подтрунивание. Он мрачно обду-
мывал, что бы еще добавить, и повторил с той же категорич-
ностью:
— Самый что ни на есть гнусный подлипала!
Это было его обычной эпитафией, когда он ставил крест
на похороненной дружбе, и Стивен подумал, не произнесет-
ся ли она когда-нибудь в память и ему, и таким же тоном.
Тяжелая, неуклюжая фраза медленно оседала, исчезая из его
слуха, проваливаясь, точно камень в трясину. Стивен следил,
как она оседает, так же, как когда-то оседали другие, и чув-
* Думаю, что вы отъявленный лжец: по вашему лицу видно, что вы в
чертовски отвратительном настроении (лат.).
418
Джеймс Джойс
ствовал ее тяжесть на сердце. Крэнли, в отличие от Дейвина,
не прибегал в разговоре ни к редкостным староанглийским
оборотам елизаветинского времени, ни к забавно переина-
ченным на английский манер ирландским выражениям. Его
протяжный говор был эхом дублинских набережных, пере-
кликающимся с мрачной, запустелой гаванью, его выразитель-
ность — эхом церковного красноречия Дублина, звучащим с
амвона в Уиклоу.
Угрюмая складка исчезла со лба Крэнли, когда он увидел
Макканна, быстро приближающегося к ним с другого конца холла.
— Вот и вы! — сказал Макканн весело.
— Вот и я, — сказал Стивен.
— Как всегда, с опозданием. Не могли бы вы совмещать
ваши успехи с некоторой долей уважения к точности?
— Этот вопрос не стоит в повестке дня, — сказал Стивен. —
Переходите к делу.
Его улыбающиеся глаза были устремлены на плитку мо-
лочного шоколада в серебряной обертке, высовывающуюся
из верхнего кармана куртки пропагандиста. Вокруг них со-
брался небольшой кружок слушателей, жаждущих присутство-
вать при состязании умов. Худощавый студент с олив- ковой
кожей и гладкими черными волосами, просунув между ними
голову, переводил взгляд с одного на другого, словно стараясь
открытым влажным ртом поймать на лету каждое слово. Крэнли
вытащил из кармана маленький серый мячик и, вертя в руках,
начал пристально осматривать его со всех сторон.
— К делу! — сказал Макканн. — Хм!
Он громко хохотнул, улыбнулся во весь рот и дважды дер-
нул себя за соломенного цвета бородку, свисавшую с его квад-
ратного подбородка.
— А дело-то в том, чтобы подписать декларацию.
— Вы мне заплатите, если я подпишу? — спросил Стивен.
— Я думал, вы идеалист, — сказал Макканн.
Студент, похожий на цыгана, обернулся и, поглядывая на
окружающих, сказал невнятным блеющим голосом:
* Кто в плохом настроении... я или вы? (лат.)
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 419
— Странный подход, черт возьми! По-моему, это корыст-
ный подход.
Его голос заглох в тишине. Никто не обратил внимания
на слова этого студента. Он повернул свое оливковое лоша-
диное лицо к Стивену, словно предлагая ему ответить.
Макканн весьма бойко начал распространяться о царском
рескрипте, о Стеде, о всеобщем разоружении, об арбитраже в
случае международных конфликтов, о знамениях времени, о
новом гуманизме, о новой этике, которая возложит на обще-
ство долг обеспечить с наименьшей затратой наибольшее сча-
стье наибольшему количеству людей.
Студент, похожий на цыгана, заключил эту речь возгласом:
— Трижды ура — за всемирное братство!
— Валяй, валяй, Темпл, — сказал стоявший рядом дюжий
румяный студент. — Я тебе потом пинту поставлю.
— Я за всемирное братство! — кричал Темпл, поглядывая по
сторонам темными продолговатыми глазами. — А Маркс — это
все чепуха.
Крэнли крепко схватил его за руку, чтобы он придержал
язык, и с вымученной улыбкой повторил несколько раз:
— Полегче, полегче, полегче!
Темпл, стараясь высвободить руку, кричал с пеной у рта:
— Социализм был основан ирландцем, и первым челове-
ком в Европе, проповедовавшим свободу мысли, был Кол-
линз. Двести лет тому назад этот мидлессекский философ
разоблачил духовенство. Ура Джону Энтони Коллинзу!
Тонкий голос из дальнего ряда ответил:
— Гип-гип ура!
Мойнихен прошептал Стивену на ухо:
— А как насчет бедной сестренки Джона Энтони:
Лотти Коллинз без штанишек,
Одолжите ей свои.
Стивен рассмеялся, и польщенный Мойнихен зашептал
снова:
420
Джеймс Джойс
— На Джоне Энтони Коллинзе, сколько ни поставь, все-
гда заработаешь пять шиллингов.
— Жду вашего ответа, — коротко сказал Макканн.
— Меня этот вопрос нисколько не интересует, — устало
сказал Стивен. — Вам ведь это хорошо известно. Чего ради
вы затеяли спор?
— Прекрасно, — сказал Макканн, чмокнув губами. — Так,
значит, вы реакционер?
— Вы думаете, на меня может произвести впечатление ваше
размахивание деревянной шпагой? — спросил Стивен.
— Метафоры! — резко сказал Макканн. — Давайте ближе
к делу.
Стивен вспыхнул и отвернулся. Но Макканн не унимался.
— Посредственные поэты, надо полагать, ставят себя выше
столь пустяковых вопросов, как вопрос всеобщего мира, —
продолжал он вызывающим тоном.
Крэнли поднял голову и, держа свой меч, словно миро-
творящую жертву между обоими студентами, сказал:
— Pax super totum sanguinarium globum*.
Отстранив стоявших рядом, Стивен сердито дернул пле-
чом в сторону портрета царя и сказал:
— Держитесь за вашу икону. Если уж вам так нужен Иисус,
пусть это будет Иисус узаконенный.
— Вот это, черт возьми, здорово сказано, — заговорил цы-
ганистый студент, оглядываясь по сторонам. — Отлично ска-
зано. Мне очень нравится ваше высказывание.
Он проглотил слюну, словно глотая фразу, и, схватившись
за козырек своей кепки, обратился к Стивену:
— Простите, сэр, а что именно вы хотели этим сказать?
Чувствуя, что его толкают стоящие рядом студенты, он
обернулся и продолжал:
— Мне интересно узнать, что он хотел выразить этими сло-
вами.
Потом снова повернулся к Стивену и проговорил шепотом:
* Мир превыше всего кровожадного мира (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
421
— Вы верите в Иисуса? Я верю в человека. Я, конечно, не
знаю, верите ли вы в человека. Я восхищаюсь вами, сэр. Я
восхищаюсь разумом человека, независимого от всех рели-
гий. Скажите, вы так и мыслите о разуме Иисуса?
— Валяй, валяй, Темпл! — сказал дюжий румяный сту-
дент, который всегда по нескольку раз повторял одно и то
же. — Пинта за мной.
— Он думает, что я болван, — пояснил Темпл Стивену, —
потому что я верю в силу разума.
Крэнли взял под руки Стивена и его поклонника и сказал:
— Nos ad manum ballum jocabimus*.
Выходя из зала, Стивен взглянул на покрасневшее топор-
ное лицо Макканна.
— Моя подпись не имеет значения, — сказал он вежливо. —
Вы вправе идти своей дорогой, но и мне предоставьте идти
моей.
— Дедал, — сказал Макканн прерывающимся голосом. —
Мне кажется, вы неплохой человек, но вам не хватает альт-
руизма и чувства личной ответственности.
Чей-то голос сказал:
— Интеллектуальным вывертам не место в этом движении.
Стивен узнал резкий голос Макалистера, но не обернул-
ся в его сторону. Крэнли с торжественным видом проталки-
вался сквозь толпу студентов, держа под руки Стивена и
Темпла, подобно шествующему в алтарь священнослужите-
лю, сопровождаемому младшими чинами.
Темпл, живо наклонившись к Стивену, сказал:
— Вы слышали, что сказал Макалистер? Этот малый за-
видует вам. Вы заметили? Держу пари, что Крэнли этого не
заметил, а я, черт возьми, сразу заметил.
Проходя через холл, они увидели, как декан пытался от-
делаться от студента, завязавшего с ним разговор. Он стоял
у лестницы, уже занеся ногу на нижнюю ступеньку, подобрав
* Давайте сыграем в мяч (лат.).
422
Джеймс Джойс
с женской заботливостью свою поношенную сутану, и, ки-
вая то и дело, повторял:
— Вне всякого сомнения, мистер Хэккет! Да, да, вне вся-
кого сомнения.
Посреди холла префект братства внушительно, тихим не-
довольным голосом беседовал с каким-то студентом. Разго-
варивая, он слегка морщил свой веснушчатый лоб и в паузах
между фразами покусывал тонкий костяной карандаш.
— Я надеюсь, что первокурсники все пойдут. За второй
курс можно ручаться. За третий тоже. А что касается нович-
ков, не знаю.
В дверях Темпл опять наклонился к Стивену и торопли-
во зашептал:
— Вы знаете, что он женат? Он уже был женат, прежде
чем перешел в католичество. У него где-то жена и дети. Вот,
черт возьми, странная история. А?
Его шепот перешел в хитрое кудахтающее хихиканье. Как
только они очутились за дверью, Крэнли грубо схватил его
за шиворот и начал трясти, приговаривая:
— Безмозглый, бессмысленный, паршивый кретин! На
смертном одре готов поклясться, что во всем сволочном мире,
понимаешь, в целом мире нет другой такой паршивой обезь-
яны, как ты!
Изворачиваясь, Темпл продолжал хитренько, самодоволь-
но хихикать, а Крэнли тупо твердил при каждом встряхи-
вании:
— Безмозглый, бессмысленный, паршивый кретин!..
Они прошли запущенным садом; на одной из дорожек уви-
дели ректора, который, закутавшись в тяжелый широкий плащ,
шел им навстречу, читая молитвы. В конце дорожки, прежде чем
повернуть, он остановился и поднял глаза. Студенты поклони-
лись ему, Темпл, как и прежде, притронувшись к козырьку кеп-
ки. Пошли дальше молча. Когда они подходили к площадке,
Стивен услышал глухие удары игроков, влажные шлепки мя
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
423
чей и голос Дейвина, что-то возбужденно вскрикивающего при
каждом ударе.
Все трое остановились у ящика, на котором сидел Дей-
вин, наблюдавший за игрой. Через несколько секунд Темпл
бочком подошел к Стивену и сказал:
— Прости, я хотел спросить тебя, как ты считаешь, Жан
Жак Руссо был искренний человек?
Стивен невольно расхохотался. Крэнли схватил валявшу-
юся в траве у него под ногами сломанную бочарную доску,
быстро обернулся и грозно сказал:
— Темпл, клянусь Богом, если ты произнесешь еще хоть
одно слово, я тебя тут же прикончу super spottum*.
— Вероятно, — сказал Стивен. — Он, как и ты, был эмоци-
ональный человек.
— А, ну его ко всем чертям! — отрезал Крэнли. — Что с
таким разговаривать. Все равно что с вонючим ночным горш-
ком! Катись, Темпл. Катись отсюда! Катись к черту!
— Плевать я на тебя хотел, Крэнли, — ответил Темпл, шара-
хаясь в сторону от поднятой доски и указывая на Стивена. —
Вот единственный человек в этом заведении, у которого инди-
видуальный образ мыслей.
— Заведение! Индивидуальный! — воскликнул Крэнли. —
Пошел ты отсюда, черт тебя побери. Вот безнадежный идиот!
— Я эмоциональный человек, — сказал Темпл. — Это
очень верно сказано. И я горжусь тем, что живу во власти
эмоции.
Он отошел бочком, зашагал по площадке, лукаво посме-
иваясь. Крэнли смотрел ему вслед пустым, застывшим взгля-
дом.
— Вы только посмотрите на него, — сказал он. — Видели
вы когда-нибудь подобного мерзавца?
Фраза его была встречена странным хохотом студента в
низко надвинутой на глаза кепке, который стоял, прислонясь
• На месте (школьная лат.).
к стене. Смех был писклявый и исходил из такого огромного
тела, что казалось, это повизгивает слон. Все тело студента
ходило ходуном, от удовольствия он потирал руки в паху.
— Линч проснулся, — сказал Крэнли.
В ответ на это Линч выпрямился и выпятил грудь.
— Линч выпячивает грудь в знак критического отноше-
ния к жизни, — сказал Стивен.
Линч звучно хлопнул себя по груди и сказал:
— У кого есть возражения против моей фигуры?
Крэнли поймал его на слове, и они начали бороться. Ког-
да лица у них покраснели от напряжения, они разошлись,
тяжело дыша. Стивен наклонился к Дейвину, который, ув-
леченно следя за игрой, не обращал внимания на разговоры
вокруг.
— А как мой ручной гусек? — спросил Стивен. — Тоже
подписал?
Дейвин кивнул и сказал:
— А ты, Стиви?
Стивен отрицательно покачал головой.
— Ужасный ты человек, Стиви, — сказал Дейвин, выни-
мая трубку изо рта, — всегда один.
— Теперь, когда ты подписал петицию о всеобщем мире, —
сказал Стивен, — я думаю, ты сожжешь ту маленькую тетра-
дочку, которую я у тебя видел.
И так как Дейвин промолчал, Стивен начал цитировать:
— Фианна, шагом марш! Фианна, правое плечо вперед!
Фианна, отдать честь, по номерам рассчитайсь, раз, два!
— Это другое дело, — сказал Дейвин. — Прежде всего я
ирландский националист. А вот ты от всего в стороне. Ты,
Стиви, уродился зубоскалом.
— Когда вы поднимете очередное восстание, вооружась
клюшками, — сказал Стивен, — и вам понадобится осведоми-
тель, скажи мне и я подыщу тебе парочку у нас в колледже.
— Никак я тебя не пойму, — сказал Дейвин. — То ты по-
носишь английскую литературу, то ирландских осведомите-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
425
лей. И имя у тебя какое-то такое... и все эти твои рассужде-
ния. Да ирландец ты или нет?
— Пойдем со мной в архив, я тебе покажу родословную
моей семьи, — сказал Стивен.
— Тогда будь с нами, — сказал Дейвин. — Почему ты не
изучаешь ирландский язык? Почему ты вышел из лиги пос-
ле первого занятия?
— Одна причина тебе известна, — ответил Стивен.
Дейвин покачал головой и засмеялся.
— Да ну, брось, — сказал он. — Это из-за той молодой де-
вицы и отца Морена? Да ведь ты все это выдумал, Стиви. Они
просто разговаривали и смеялись.
Стивен помолчал и дружески положил руку Дейвину на
плечо.
— Помнишь тот день, когда мы с тобой познакомились, —
сказал он, — когда мы встретились в первый раз и ты спро-
сил меня, где занимаются первокурсники, а еще сделал уда-
рение на первом слоге? Помнишь? Ты тогда всех иезуитов
без разбору называл «отцами». Иногда я спрашиваю себя:
«Такой же ли он бесхитростный, как его язык?»
— Я простой человек, — сказал Дейвин. — Ты знаешь это.
Когда ты мне в тот вечер на Харкорт-стрит рассказал о своей
жизни, честное слово, Стивен, я потом есть не мог. Я прямо
заболел. И заснуть никак не мог в ту ночь. Зачем ты мне рас-
сказывал это?
— Вот спасибо, — сказал Стивен. — Ты намекаешь, что я
чудовище.
— Нет, — сказал Дейвин. — Но не надо было это расска-
зывать.
Сохраняя внешнее дружелюбие, Стивен начал мысленно
вскипать.
— Этот народ, эта страна и эта жизнь породили меня, —
сказал он. — Такой я есть, и таким я буду.
— Попробуй примкнуть к нам, — повторил Дейвин. — В
душе ты ирландец, но тебя одолевает гордыня.
426
Джеймс Джойс
— Мои предки отреклись от своего языка и приняли дру-
гой, — сказал Стивен. — Они позволили кучке чужеземцев
поработить себя. Что же, прикажешь мне собственной жиз-
нью и самим собой расплачиваться за их долги? Ради чего?
— Ради нашей свободы, — сказал Дейвин.
— Со времен Тона до времени Парнелла, — сказал Стивен, —
не было ни одного честного, искреннего человека, отдавшего вам
свою жизнь, молодость и любовь, которого вы бы не предали, не
бросили в час нужды, не облили помоями, которому вы бы не
изменили. И ты предлагаешь мне быть с вами! Да будьте вы про-
кляты!
— Они погибли за свои идеалы, Стивен, — сказал Дей-
вин. — Но придет и наш день, поверь мне.
Поглощенный своими мыслями, Стивен помолчал минуту.
— Душа рождается, — начал он задумчиво, — именно в те
минуты, о которых я тебе говорил. Это медленное и темное
рождение, более таинственное, чем рождение тела. Когда же
душа человека рождается в этой стране, на нее набрасывают-
ся сети, чтобы не дать ей взлететь. Ты говоришь мне о нацио-
нальности, религии, языке. Я постараюсь избежать этих сетей.
Дейвин выбил пепел из своей трубки.
— Слишком заумно для меня, Стивен, — сказал он. — Но
родина прежде всего. Ирландия прежде всего, Стиви. Поэтом
или мистиком ты можешь быть потом.
— Знаешь, что такое Ирландия? — спросил Стивен с холод-
ной яростью. — Ирландия — это старая свинья, пожирающая
свой помет.
Дейвин поднялся с ящика и, грустно покачивая головой,
направился к играющим. Но через какую-нибудь минуту
грусть его прошла и он уже горячо спорил с Крэнли и с дву-
мя игроками, только что кончившими партию. Они сговори-
лись на партию вчетвером, но Крэнли настаивал, чтобы играли
его мячом. Он ударил им два-три раза о землю, а потом ловко
и сильно запустил его в дальний конец площадки, крикнув
при этом:
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
427
— Душу твою!..
Стивен стоял рядом с Линчем, пока счет не начал расти.
Тогда он потянул Линча за рукав, увлекая его за собой. Линч
подчинился ему и сказал, поддразнивая:
— Изыдем, как выражается Крэнли.
Стивен улыбнулся этой шпильке.
Они вернулись садом и прошли через холл, где дряхлый,
трясущийся швейцар прикалывал какое-то объявление на
доску. У лестницы оба остановились, и Стивен, вынув пачку
сигарет из кармана, предложил своему спутнику закурить.
— Я знаю, ты без гроша, — сказал он.
— Ах ты нахал мерзопакостный! — ответил Линч.
Это вторичное доказательство речевого богатства Линча
снова вызвало улыбку у Стивена.
— Счастливый день для европейской культуры, — сказал
он, — когда слово «мерзопакостный» стало твоим любимым
ругательством.
Они закурили и пошли направо. Помолчав, Стивен сказал:
— Аристотель не дает определений сострадания и страха.
Я даю. Я считаю...
Линч остановился и бесцеремонно прервал его:
— Хватит! Не желаю слушать! Тошнит. Вчера вечером мы
с Хореном и Гоггинсом мерзопакостно напились.
Стивен продолжал:
— Сострадание — это чувство, которое останавливает мысль
перед всем значительным и постоянным в человеческих бед-
ствиях и соединяет нас с терпящими бедствие. Страх — это
чувство, которое останавливает мысль перед всем значитель-
ным и постоянным в человеческих бедствиях и заставляет
нас искать их тайную причину.
— Повтори, — сказал Линч.
Стивен медленно повторил определения.
— На днях в Лондоне, — продолжал он, — молодая девуш-
ка села в кеб. Она ехала встречать мать, с которой не виде-
лась много лет. На углу какой-то улицы оглобля повозки
разбивает в мелкие осколки окна кеба, длинный, как игла,
428
Джеймс Джойс
осколок разбитого стекла пронзает сердце девушки. Она тут
же умирает. Репортер называет это трагической смертью. Это
неверно. Это не соответствует моим определениям сострада-
ния и страха.
Чувство трагического, по сути дела, — это лицо, обращенное
в обе стороны, к страху и к состраданию, каждая из которых —
его фаза. Ты заметил, я употребил слово останавливает. Тем
самым я подчеркиваю, что трагическая эмоция статична. Вер-
нее, драматическая эмоция. Чувства, возбуждаемые непод-
линным искусством, кинетичны: это влечение и отвращение.
Влечение побуждает нас приблизиться, овладеть. Отвраще-
ние побуждает покинуть, отвергнуть. Искусства, вызываю-
щие эти чувства, — порнография и дидактика — неподлинные
искусства. Таким образом, эстетическое чувство статично.
Мысль останавливается и парит над влечением и отвраще-
нием.
— Ты говоришь, что искусство не должно возбуждать вле-
чения, — сказал Линч. — Помню, я однажды тебе рассказы-
вал, что в музее написал карандашом свое имя на заднице
Венеры. Разве это не влечение?
— Я имею в виду нормальные натуры, — сказал Стивен. —
Ты еще рассказывал мне, как ел коровий навоз в своей рас-
прекрасной кармелитской школе.
Линч снова заржал и потер в паху руку об руку, не выни-
мая их из карманов.
— Да, было такое дело! — воскликнул он.
Стивен повернулся к своему спутнику и секунду смот-
рел ему прямо в глаза. Линч перестал смеяться и униженно
встретил этот взгляд. Длинная, узкая, сплюснутая голова под
кепкой с длинным козырьком напоминала какое-то пресмы-
кающееся. Да и глаза тусклым блеском и неподвижностью
взгляда тоже напоминали змеиные. Но в эту минуту в их уни-
женном, настороженном взоре светилась одна человеческая
точка — окно съежившейся души, несчастной, измученной и
ожесточенной.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
429
— Что до этого, — как бы между прочим, вежливо заметил
Стивен, — все мы животные. И я тоже.
— Да, и ты, — сказал Линч.
— Но мы сейчас пребываем в мире духовного, — про-
должал Стивен. — Влечение и отвращение, вызываемые не
подлинными эстетическими средствами, нельзя назвать эс-
тетическими чувствами не только потому, что они кинетичны
по своей природе, но и потому, что они сводятся всего-на-
всего к физическому ощущению. Наша плоть сжимается,
когда ее что-то страшит, и отвечает, когда ее что-то влечет,
непроизвольной реакцией нервной системы. Наши веки за-
крываются сами, прежде чем мы сознаем, что мошка вот-
вот попадет в глаз.
— Не всегда, — иронически заметил Линч.
— Таким образом, — продолжал Стивен, — твоя плоть
ответила на импульс, которым для тебя оказалась обнажен-
ная статуя, но это, повторяю, непроизвольная реакция не-
рвной системы. Красота, выраженная художником, не может
возбудить в нас кинетической эмоции или ощущения, ко-
торое можно было бы назвать чисто физическим. Она воз-
буждает или должна возбуждать, порождает или должна
порождать эстетический стасис — идеальное сострадание
или идеальный страх, — статис, который возникает, длит-
ся и наконец разрешается в том, что я называю ритмом кра-
соты.
— А это еще что такое? — спросил Линч.
— Ритм, — сказал Стивен, — это первое формальное эсте-
тическое соотношение частей друг с другом в любом эстети-
ческом целом, или отношение эстетического целого к его части
или частям, или любой части эстетического целого ко всему
целому.
— Если это ритм, — сказал Линч, — тогда изволь пояс-
нить, что ты называешь красотой. И не забывай, пожалуйста,
что хоть мне когда-то и случалось есть навозные лепешки,
все же я преклоняюсь только перед красотой.
430
Джеймс Джойс
Точно приветствуя кого-то, Стивен приподнял кепку. По-
том, чуть-чуть покраснев, взял Линча за рукав его твидовой
куртки.
— Мы правы, — сказал он, — а другие ошибаются. Гово-
рить об этих вещах, стараться постичь их природу и, постиг-
нув ее, пытаться медленно, смиренно и упорно выразить, создать
из грубой земли или из того, что она дает: из ощущений звука,
формы или цвета, этих тюремных врат нашей души, — образ
красоты, которую мы постигли, — вот что такое искусство.
Они приблизились к мосту над каналом и, свернув с до-
роги, пошли под деревьями. Грязно-серый свет, отражающийся
в стоячей воде, и запах мокрых веток над их головами — все,
казалось, восставало против образа мыслей Стивена.
— Но ты не ответил на мой вопрос, — сказал Линч, — что
такое искусство? Что такое выраженная им красота?
— Это было первым определением, которое я тебе дал, не-
счастное, тупоголовое животное, — сказал Стивен, — когда я
только пытался продумать данный вопрос для себя. Помнишь
тот вечер? Крэнли еще разозлился и начал рассказывать об
уиклоуских окороках.
— Помню, — сказал Линч. — Помню, как он рассказывал
об этих проклятых жирных свиньях.
— Искусство, — сказал Стивен, — это способность чело-
века к рациональному или чувственному восприятию пред-
мета с эстетической целью. О свиньях помнишь, а про это
забыл. Безнадежная вы пара — ты и Крэнли.
Глядя в серое суровое небо, Линч скорчил гримасу и сказал:
— Если я обречен слушать твою эстетическую философию,
дай мне по крайней мере еще сигарету. Меня это совсем не
интересует. Даже женщины меня не интересуют. Ну вас к
черту! Пошли вы все! Мне нужна работа на пятьсот фунтов в
год. Но ты ведь мне такой не достанешь.
Стивен протянул ему пачку сигарет. Линч взял последнюю
оставшуюся там сигарету и сказал:
— Продолжай.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА в юности 431
— Фома Аквинский утверждает, — сказал Стивен, — что
прекрасно то, восприятие чего нам приятно.
Линч кивнул.
— Помню, — сказал он. — Pulchra sunt quae visa placent.
— Он употребляет слово visa, — продолжал Стивен, — под-
разумевая под ним всякое эстетическое восприятие: зрение,
слух или какие-либо другие виды восприятия. Это слово, как
бы оно ни было неопределенно, все же достаточно ясно, что-
бы исключить понятия хорошего и дурного, которые вызы-
вают в нас влечение и отвращение. Безусловно, это слово
подразумевает стасис, а не кинесис. А что такое истина? Она
тоже вызывает стасис сознания. Ты бы не написал каранда-
шом свое имя на гипотенузе прямоугольного треугольника.
— Нет, — сказал Линч, — мне подавай гипотенузу Венеры.
— Итак, следовательно, истина статична. Кажется, Пла-
тон говорит, что прекрасное — сияние истины. Не думаю, что
это имеет какой-нибудь иной смысл, кроме того, что истина
и прекрасное тождественны. Истина познается разумом, при-
веденным в покой наиболее благоприятными отношениями
в сфере умопостигаемого; прекрасное воспринимается вооб-
ражением, приведенным в покой наиболее благоприятными
отношениями в сфере чувственно постигаемого. Первый шаг
на пути к истине — постичь пределы и возможности разума,
понять самый акт познания. Вся философская система Ари-
стотеля опирается на его сочинение о психологии, которое в
свою очередь опирается на его утверждение, что один и тот
же атрибут не может одновременно и в одной и той же связи
принадлежать и не принадлежать одному и тому же субъек-
ту. Первый шаг на пути к красоте — постичь пределы и воз-
можности воображения, понять самый акт эстетического
восприятия. Ясно?
— Но что же такое красота? — нетерпеливо спросил Линч. —
Дай какое-нибудь другое определение. То, на что приятно смот-
реть? Неужели это все, на что способен ты со своим Фомой Ак-
винским?
— Возьмем женщину, — сказал Стивен.
— Возьмем, — с жаром подхватил Линч.
— Греки, турки, китайцы, копты, готтентоты — у каждого
свой идеал женской красоты, — сказал Стивен. — Это похоже
на лабиринт, из которого нельзя выбраться. Однако я вижу из
него два выхода. Первая гипотеза: всякое физическое качество
женщины, вызывающее восхищение мужчины, находится в
прямой связи с ее многообразными функциями продолжения
рода. Возможно, это так. Жизнь гораздо скучнее, чем ты ее себе
представляешь, Линч. Но мне этот выход не нравится. Он ведет
скорее к евгенике, чем к эстетике. Он ведет тебя прямо из
лабиринта в новенькую, безвкусно выкрашенную аудиторию,
где Макканн, держа одну руку на «Происхождении видов», а
другую на Новом Завете, объясняет тебе, что ты любуешься
пышными бедрами Венеры, так как знаешь, что она принесет
тебе здоровое потомство, любуешься ее пышными грудями,
так как знаешь, что она будет давать хорошее молоко твоим
и своим детям.
— Архи-вонюче-мерзопакостный враль этот Макканн! —
убежденно сказал Линч.
— Остается другой выход, — смеясь, сказал Стивен.
— А именно? — спросил Линч.
— Еще одна гипотеза... — начал Стивен.
Длинная подвода, груженная железным ломом, выехала
из-за угла больницы сэра Патрика Дана, заглушив конец фразы
Стивена гулким грохотом дребезжащего, громыхающего ме-
талла. Линч заткнул уши и чертыхался до тех пор, пока под-
вода не проехала. Потом резко повернул назад. Стивен тоже
повернулся и, выждав несколько секунд, пока раздражение
его спутника не улеглось, продолжал:
— Эта гипотеза предлагает обратное. Хотя один и тот же
объект кажется прекрасным далеко не всем, однако всякий
любующийся прекрасным объектом находит в нем известное
благоприятное соотношение, соответствующее тем или иным
стадиям эстетического восприятия. Это соотношение чув-
ственно постигаемого, видимое тебе в одной форме, а мне в
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
433
другой, является, таким образом, необходимым качеством
прекрасного. Теперь мы можем снова обратиться к нашему
старому другу Фоме и выжать из него еще на полпенни муд-
рости.
Линч расхохотался.
— Забавно, — сказал он, — что ты его поминаешь на каж-
дом шагу, точно какой-нибудь веселый пузатый монах. Ты
это серьезно?
— Макалистер, — ответил Стивен, — назвал бы мою эсте-
тическую теорию прикладным Фомой Аквинским. В том, что
в философии касается эстетики, я безоговорочно следую за
Аквинским. Но, когда мы подойдем к феномену художествен-
ного замысла, к тому, как он вынашивается и воплощается,
мне потребуются новая терминология и новый личный опыт.
— Конечно, — сказал Линч, — ведь Аквинский, несмотря
на весь свой ум, в сущности, только благодушный пузатый
монах. Но о новом личном опыте и о новой терминологии ты
расскажешь мне как-нибудь в другой раз. Кончай-ка поско-
рей первую часть.
— Кто знает, — сказал Стивен, улыбаясь, — возможно, Ак-
винский понял бы меня лучше, чем ты. Он был поэт. Это он
сочинил гимн, который поют в Страстной четверг. Гимн на-
чинается словами: Pange, lingua, gloriosi, и недаром его счи-
тают лучшим из славословий. Это сложный, приносящий
глубокое утешение гимн. Я люблю его. Но все же никакой
гимн не может сравниться со скорбным, величественным пес-
нопением крестного хода Венанция Фортуната.
Линч запел тихо и торжественно глубоким, низким басом:
Impleta sunt quae concinit
David fideli carmine
Dicendo nationibus
Regnavit a ligno Deus*.
Исполнились Давидовы пророчества,
В правдивых песнопениях
Языком возвещавшие народам:
Бог с древа правит нами (лат.).
434
Джеймс Джойс
— Здорово, — с восторгом заключил он. — Вот это музыка!
Они свернули на Нижнюю Маунт-стрит. И едва прошли
несколько шагов от угла, как с ними поздоровался толстый
молодой человек в шелковом кашне.
— Слышали о результатах экзаменов? — спросил он. —
Гриффин провалился, Хэлпин и О’Флинн выдержали по от-
делению гражданского ведомства. Мунен по индийскому ве-
домству прошел пятым. О’Шоннесси — четырнадцатым.
Ирландцы, работающие у Кларка, устроили им пирушку, и
все ели карри.
Его бледное, отекшее лицо выражало добродушное зло-
радство, и, по мере того как он выкладывал новости, малень-
кие заплывшие жиром глазки как будто совсем исчезали, а
тонкий свистящий голос становился еле слышен.
В ответ на вопрос Стивена глаза и голос снова вынырну-
ли из своих тайников.
— Да, Маккалли и я, — сказал он. — Маккалли выбрал те-
оретическую математику, а я — естественную историю. Там
двадцать предметов в программе. Еще я выбрал ботанику. Вы
ведь знаете — я теперь член полевого клуба.
Он величественно отступил на шаг, положил пухлую в
шерстяной перчатке руку на грудь, откуда тотчас же вырвал-
ся сдавленный свистящий смех.
— В следующий раз, когда поедешь на поле, привези нам
репы и лука, — мрачно сказал Стивен, — мы приготовим ту-
шеное мясо.
Толстый студент снисходительно засмеялся и сказал:
— У нас очень почтенная публика в полевом клубе. Прош-
лую субботу мы, всемером, ездили в Гленмалюр.
— С женщинами, Доновен? — спросил Линч.
Доновен опять положил руку на грудь и сказал:
— Наша цель — приобретать знания.
И тут же быстро добавил:
— Я слышал, ты пишешь доклад по эстетике?
Стивен ответил неопределенно-отрицательным жестом.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
435
— Гете и Лессинг много писали на эту тему, — сказал Доно-
вен. — Классическая школа и романтическая школа и все про-
чее. Меня очень заинтересовал «Лаокоон». Конечно, это
идеалистично, чисто по-немецки и слишком уж глубоко...
Никто ему не ответил. Доновен вежливо простился с ними.
— Ну, я удаляюсь, — сказал он мягко и благодушно. — У
меня сильное подозрение, почти граничащее с уверенностью,
что сестрица готовит сегодня блинчики к семейному обеду
Доновенов.
— До свидания, — сказал Стивен ему вдогонку, — не за
будь про репу и лук.
Глядя ему вслед, Линч медленно, презрительно скривил
губы, и лицо его стало похоже на дьявольскую маску.
— Подумать только, что это мерзопакостное, блинчико-
ядное дерьмо может хорошо устроиться, — наконец сказал
он, — а я должен курить грошовые сигареты.
Они повернули к Меррион-сквер и некоторое время шли
молча.
— Чтобы закончить то, что я говорил о красоте, — про-
должал Стивен, — скажу, что наиболее благоприятные отно-
шения чувственно постигаемого должны, таким образом,
соответствовать необходимым фазам художественного воспри-
ятия. Найди их, и ты найдешь свойства абсолютной красоты.
Фома Аквинский говорит: «Ad pulcritudinem tria requiruntur
integritas, consonantia, claritas». Я перевожу это так: «Три ус-
ловия требуются для красоты: целостность, гармония, сия-
ние». Соответствует ли это фазам восприятия? Тебе понятно?
— Конечно, — сказал Линч. — Если ты думаешь, что у меня
мозги из дерьма, поди догони Доновена, попроси его тебя по-
слушать.
Стивен показал на корзинку, которую разносчик из мяс-
ной лавки, перевернув ее вверх дном, надел на голову.
— Посмотри на эту корзинку, — сказал он.
— Ну, вижу, — ответил Линч.
— Для того чтобы увидеть эту корзинку, — сказал Стивен, —
твое сознание прежде всего отделяет ее от остальной видимой
Вселенной, которая не есть корзина. Первая фаза восприя-
тия — это линия, ограничивающая воспринимаемый объект. Эс-
тетический образ дается нам в пространстве или во времени. То,
что воспринимается слухом, дается во времени, то, что воспри-
нимается зрением, — в пространстве. Но — временной или про-
странственный —эстетический образ прежде всего воспринимается
отчетливо как самоограниченный и самодовлеющий на необъят-
ном фоне пространства или времени, которые не суть он. Ты
воспринимаешь его как единую вещь. Видишь как одно целое.
Воспринимаешь его как целостность. Это и есть integritas.
— В самое яблочко, — смеясь, сказал Линч. — Валяй дальше.
— Затем, — продолжал Стивен, — ты переходишь от од-
ной точки к другой, следуя за очертаниями формы, и пости-
гаешь предмет в равновесии частей, заключенных внутри его
пределов. Ты чувствуешь ритм его строения. Другими сло-
вами, за синтезом непосредственного восприятия следует
анализ постижения. Почувствовав вначале, что это нечто це-
лостное, ты чувствуешь теперь, что это нечто. Ты восприни-
маешь его как согласованное единство, сложное, делимое,
отделяемое, состоящее из частей, как результат этих частей,
их сумму, как нечто гармоничное. Это будет consonantia.
— В самое яблочко, — смеясь, сказал Линч. — Объясни
мне теперь про claritas, и за мной сигара.
— Значение этого слова не совсем ясно, — сказал Стивен. —
Фома Аквинский употребляет термин, который мне кажет-
ся неточным. Долгое время он сбивал меня с толку. По его
определению получалось; что он говорит об идеализме и сим-
волизме и что высшее свойство красоты — свет, исходящий
из какого-то иного мира, в то время как реальность — всего
лишь его тень, материя — всего лишь его символ. Я думал, что
он разумеет под словом claritas художественное раскрытие и
воплощение Божественного замысла во всем, что claritas — это
сила обобщения, придающая эстетическому образу всеобщее
значение и заставляющая его сиять изнутри вовне. Но все
это литературщина. Теперь я понимаю это так: сначала ты
воспринял корзинку как нечто целостное, а затем, рассмот-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА в юности 437
рев ее с точки зрения формы, познал как нечто — только та-
ков допустимый с логической и эстетической точки зрения
синтез. Ты видишь, что перед тобой именно этот предмет,
а не какой-то другой. Сияние, о котором говорит Аквинский,
в схоластике — quidditas — самость вещи. Это высшее каче-
ство ощущается художником, когда впервые в его вообра-
жении зарождается эстетический образ. Шелли прекрасно
сравнивал его с тлеющим углем: это миг, когда высшее каче-
ство красоты, светлое сияние эстетического образа, отчетли-
во познается сознанием, остановленным его целостностью и
очарованным его гармонией; это сияющий немой стасис эс-
тетического наслаждения, духовный момент, очень похожий
на сердечное состояние, для которого итальянский физио-
лог Луиджи Гальвани нашел выражение не менее прекрас-
ное, чем Шелли, — завороженность сердца.
Стивен умолк, и, хотя его спутник ничего не говорил, он
чувствовал, что его слова как бы создали вокруг них тишину
завороженной мысли.
— То, что я сказал, — продолжал он, — относится к красоте в
более широком смысле этого слова, в том смысле, которым оно
обладает в литературной традиции. В обиходе это понятие име-
ет другое значение. Когда мы говорим о красоте во втором зна-
чении этого слова, наше суждение прежде всего определяется
самим искусством и видом искусства. Образ, само собой разу-
меется, связывает сознание и чувства художника с сознанием и
чувствами других людей. Если не забывать об этом, то неизбеж-
но придешь к выводу, что искусство делится на три последова-
тельно восходящих рода: лирику, где художник создает образ в
непосредственном отношении к самому себе; эпос, где образ дается
в опосредствованном отношении к себе или другим; и драму,
где образ дается в непосредственном отношении к другим.
— Ты мне это объяснял несколько дней тому назад, — сказал
Линч, — и у нас еще разгорелся спор.
— У меня дома есть тетрадка, — сказал Стивен, — в кото-
рой записаны вопросы позабавнее тех, что ты предлагал мне
тогда. Размышляя над ними, я додумался до эстетической
438
Джеймс Джойс
теории, которую сейчас стараюсь тебе изложить. Вот какие
вопросы я придумал. Трагичен или комичен изящно сделан-
ный стул? Можно ли сказать: портрет Моны Лизы красив
только потому, что мне приятно на него смотреть? Лири-
чен, эпичен или драматичен бюст Филипа Крэмптона? Если
нет, то почему?
— А правда, почему? — смеясь, сказал Линч.
— Если человек, в ярости ударяя топором по бревну, выру-
бит изображение коровы, — продолжал Стивен, — будет ли
это изображение произведением искусства? Если нет, то по-
чему?
— Вот здорово, — сказал Линч, снова засмеявшись. — Ис-
тинное схоластическое зловоние.
— Лессингу, — сказал Стивен, — не следовало писать о
скульптурной группе. Это менее высокое искусство, и пото-
му оно недостаточно четко представляет те роды, о которых
я говорил. Даже в литературе, в этом высшем и наиболее ду-
ховном искусстве, роды искусств часто бывают смешаны.
Лирический род — это, в сущности, простейшее словесное
облачение момента эмоции, ритмический возглас вроде того,
которым тысячи лет тому назад человек подбадривал себя,
когда греб веслом или тащил камни в гору. Издающий такой
возглас скорее осознает момент эмоции, нежели себя самого
как переживающего эмоцию. Простейшая эпическая форма
рождается из лирической литературы, когда художник углуб-
ленно сосредоточивается на себе самом как на центре эпи-
ческого события, и эта форма развивается, совершенствуется,
пока центр эмоциональной тяжести не переместится и не ста-
нет равноудаленным от самого художника и от других. Тогда
повествование перестает быть только личным. Личность ху-
дожника переходит в повествование, развивается, движется,
кружит вокруг действующих лиц и действия, как живонос-
ное море. Именно такое развитие мы наблюдаем в старин-
ной английской балладе «Терпин-герой»; повествование в ней
в начале ведется от первого лица, а в конце — от третьего.
Драматическая форма возникает тогда, когда это живонос-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
439
ное море разливается и кружит вокруг каждого действующе-
го лица и наполняет их всех такой жизненной силой, что они
приобретают свое собственное нетленное эстетическое бытие.
Личность художника — сначала вскрик, ритмический возглас
или тональность, затем текучее, мерцающее повествование; в
конце концов художник утончает себя до небытия, иначе го-
воря, обезличивает себя. Эстетический образ в драматической
форме — это жизнь, очищенная и претворенная воображени-
ем. Таинство эстетического творения, которое можно уподо-
бить творению материальному, завершено. Художник, как
Бог-творец, остается внутри, позади и поверх или вне своего
создания, невидимый, утончившийся до небытия, равнодушно
подпиливающий себе ногти.
— Стараясь их тоже утончить до небытия, — добавил Линч.
Мелкий дождь заморосил с высокого, затянутого тучами
неба, и'они свернули на газон, чтобы успеть дойти до Нацио-
нальной библиотеки, прежде чем хлынет ливень.
— Что это на тебя нашло, — брюзгливо сказал Линч, —
разглагольствовать о красоте и воображении на этом несчаст-
ном, Богом покинутом острове. Неудивительно, что худож-
ник убрался восвояси, сотворив такое безобразие.
Дождь усилился. Когда они дошли до ворот ирландской
Королевской академии, то увидели кучку студентов, укрыв-
шихся от дождя под аркой библиотеки. Прислонясь к колон-
не, Крэнли ковырял спичкой в зубах, слушая товарищей.
Несколько девушек стояли около входной двери. Линч шеп-
нул Стивену:
— Твоя милая здесь.
Не обращая внимания на дождь, который все усиливал-
ся, Стивен молча занял место ступенькой ниже группы и время
от времени бросал взгляды в ее сторону. Она тоже стояла молча
среди своих подруг. «Нет священника — не с кем пофлирто-
вать», — с горечью подумал он, вспомнив, как видел ее в по-
следний раз. Линч был прав. Его сознание обретало силу только
в теоретических рассуждениях, вне их оно погружалось в бе-
зучастный покой.
440
Джеймс Джойс
Он прислушался к разговору студентов. Они говорили о
двух товарищах с медицинского факультета, которые только
что сдали выпускные экзамены, о возможности устроиться
на океанском пароходе, о доходной и недоходной практике.
— Все это ерунда. Практика в ирландской деревне гораз-
до выгоднее.
— Хайнс пробыл два года в Ливерпуле, и он тоже так счи-
тает. Ужасная, говорит, дыра. Ничего, кроме акушерства.
— Что ж, по-твоему, лучше работать в деревне, чем в та-
ком богатом городе? У меня есть приятель...
— У Хайнса просто мозгов не хватает. Он всегда брал зуб-
режкой, одной зубрежкой.
— Да ну его... Конечно, в большом торговом городе отлично
можно заработать.
— Все зависит от практики.
— Ego credo nt vita pauperum est simpliciter atrox, simpliciter
sanguinarius atrox, in Liverpolio*.
Их голоса долетали до его слуха как бы издалека, то и дело
прерываясь. Она собралась уходить с подругами.
Короткий, легкий ливень прошел, повиснув алмазными
гроздьями на кустах во дворике, от почерневшей земли уже
поднимался пар. Девушки постукивали каблучками; они сто-
яли на ступеньках колоннады, весело и спокойно перегова-
ривались, поглядывая на облака, ловко подставляли зонтики
под последние редкие капли, снова закрывали их и кокетли-
во приподнимали подолы юбок.
Не слишком ли строго он судил ее? А что, если она нани-
зывает часы своей жизни, как четки, и живет жизнью простой,
чуждой нам, как жизнь птицы, — веселая утром, неугомонная
днем, усталая на закате? И сердце у нее такое же простое и
своенравное, как у птицы?
На рассвете он проснулся. О, какая сладостная музыка!
Душа его была росновлажная. Бледные, прохладные волны
* Я думаю, беднякам в Ливерпуле живется просто ужасно, чертовски
скверно (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
441
света скользили по его спящему телу. Он лежал тихо, а душа
его словно покоилась на прохладных волнах, внимая негром-
кой, сладостной музыке. Рассудок медленно пробуждался,
готовясь вобрать в себя трепетное утреннее знание, утреннее
вдохновение. Его наполнял дух чистый, как чистейшая вода,
сладостный, как роса, стремительный, как музыка. Этот дух
так нежен, так сладостен, словно серафимы дохнули на него.
Душа пробуждалась медленно, боясь проснуться совсем. Это
был тот безветренный, рассветный час, когда просыпается
безумие, и странные растения раскрываются навстречу све-
ту, и беззвучно вылетают мотыльки.
Завороженность сердца! Ночь была завороженной. Во сне
или наяву познал экстаз серафической жизни. Как долго дли-
лась эта завороженность: только один колдовской миг или
долгие часы, годы, века?
Мир вдохновения, казалось, теперь отражался сразу со всех
сторон от множества облачных случайностей, от того, что было
или могло быть. Миг сверкнул, как вспышка света, и вот от
облака к облаку случайная, неясная форма мягко окутывает
его сияющий след. О, в девственном лоне воображения Сло-
во обретает плоть. Архангел Гавриил сошел в обитель Девы.
Сияющий след разливался в его душе, откуда, разливаясь
розовым знойным светом, вырывалось белое пламя. Розовый
знойный свет — это ее своенравное, непостижимое сердце;
его никогда не знали прежде и не узнают потом, непостижи-
мое и своевольное от века. И соблазненные этим знойным
розовым сиянием сонмы серафимов падают с небес.
Ты не устала в знойных лучах
Падшего духа манить за собой?
Память, усни в завороженных днях.
Из глубины сознания стихи устремились к губам, и, бор-
моча их, он чувствовал, как возникает ритм вилланеллы. Ро-
зовое сияние источало вспышки рифм: лучах, очах, днях.
Вспышки воспламеняли мир, сжигали сердца людей и анге-
лов; лучи розы, которая была ее своенравным сердцем.
442 Джеймс Джойс
Сердце сгорает в твоих очах,
Властвуешь ты над его судьбой.
Ты не устала в знойных лучах?
А дальше? Ритм замер, замолк, снова начал расти и бить-
ся. А дальше? Дым, фимиам, возносящийся с алтаря мира.
Дым фимиама плывет в небесах
От суши, и глуби, и шири морской.
Память, усни в завороженных днях...
Дым курений поднимается со всей земли, от окутанных
испарениями океанов — фимиам во славу Ей! Земля — как
мерно раскачивающееся кадило, шар с фимиамом, эллипсо-
идальный шар. Ритм внезапно замер. Вопль сердца оборвал-
ся. И снова и снова губы его бормотали первую строфу. Потом,
путаясь, прошептали еще несколько строк, запнулись и смолк-
ли. Вопль сердца оборвался.
Туманный, безветренный час миновал, и за стеклом незана-
вешенного окна уже занимался утренний свет. Где-то вдали слабо
ударил колокол. Чирикнула птица, вот еще, еще... Потом коло-
кол — и птицы смолкли; тусклый, белесый свет разливался на
востоке и западе, застилая весь мир, застилая розовое сияние в
его сердце.
Боясь позабыть, он быстро приподнялся на локте, отыс-
кивая бумагу и карандаш. На столе ничего не было, кроме
глубокой тарелки, на которой он ел за ужином рис, и под-
свечника с оплывшим огарком и кружком обгоревшей бума-
ги. Он устало протянул руку к спинке кровати и стал шарить
в карманах висевшей на ней куртки. Пальцы нащупали ка-
рандаш и пачку сигарет. Он снова лег, разорвал пачку, поло-
жил последнюю папиросу на подоконник и начал записывать
куплеты вилланеллы мелкими четкими буквами на жестком
картоне.
Записав стихи, он откинулся на смятую подушку и снова
начал бормотать их. Комки сбившихся перьев в подушке у
него под головой напомнили ему комки свалявшегося кон-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
443
ского волоса в ее диване в гостиной, где он обычно сидел —
то улыбаясь, то задумавшись — и спрашивал себя, зачем он
пришел сюда, недовольный и ею и собой, смущенный лито-
графией Святого Сердца Иисусова над пустым буфетом. Раз-
говор смолкает, она подходит к нему и просит спеть какую-нибудь
из его прелестных песенок. Он садится за старое пианино,
перебирает пожелтевшие клавиши и на фоне вновь возобно-
вившейся болтовни поет ей — а она стоит у камина — изящ-
ную песенку елизаветинских времен, грустную и нежную
жалобу разлуки, песню победы при Азенкуре, милую песен-
ку «Зеленые рукава». Пока он поет, а она слушает или делает
вид, что слушает, сердце его спокойно, но, когда изящные ста-
ринные песенки кончаются и он снова слышит разговор в
комнате, ему вспоминается собственное ехидное замечание
про дом, где молодых людей чересчур скоро начинают назы-
вать запросто, по имени.
В какие-то минуты ее глаза, казалось, вот-вот доверятся
ему, но он ждал напрасно. Теперь в его воспоминаниях она
проносилась в легком танце, как в тот вечер, когда он увидел
ее на маскараде, в развевающемся белом платье, с веткой бе-
лых цветов в волосах. Танцуя, она приближалась к нему. Она
смотрела чуть-чуть в сторону, и легкий румянец алел на ее
щеках. А когда цепь хоровода сомкнулась, ее рука на мгнове-
ние мягким нежным подарком легла ему на руку.
— Вас давно нигде не видно.
— Да, я от природы монах.
— Боюсь, что вы еретик.
— Вас это очень пугает?
Вместо ответа она, танцуя, удалялась от него вдоль цепи
рук, легко, неуловимо кружа, не отдаваясь никому. Белая ветка
кивала в такт ее движениям. А когда она попадала в полосу
тени, румянец на ее щеках вспыхивал еще ярче.
Монах! Его собственный образ предстал перед ним: осквер-
нитель монашеского звания, еретик-францисканец, то желаю-
щий, то зарекающийся служить, плетущий, подобно Герардино
444
Джеймс Джойс
да Борго Сан-Доннино, зыбкую паутину софизмов и нашеп-
тывающий их ей на ухо.
Нет, это не его образ. Это скорее образ молодого священ-
ника, с которым он видел ее последний раз и на которого она
нежно смотрела, теребя страницы своего ирландского разго-
ворника.
— Дамы ходят нас слушать. Да, да! Я убеждаюсь в этом
каждодневно. Дамы с нами. Они самые надежные союзницы
ирландского языка.
— А церковь, отец Морен?
— Церковь тоже. И церковь с нами. Там тоже идет работа,
насчет церкви не беспокойтесь.
Тьфу! Он правильно поступил тогда, с презрением поки-
нув комнату. Правильно поступил, что не поклонился ей на
лестнице в библиотеке, правильно, что предоставил ей ко-
кетничать со священником, заигрывать с церковью, этой су-
домойкой христианства.
Грубая неистовая злоба вырвала из его души последний,
еле теплящийся там миг экстаза, вдребезги разбила ее свет-
лый образ и расшвыряла осколки по сторонам. Со всех сто-
рон изуродованные отражения ее образа всплывали в его
памяти: цветочница в оборванном платье со слипшимися
жесткими волосами и лицом шлюхи, та, что назвала себя бед-
ной девушкой и приставала к нему, упрашивая купить буке-
тик; служанка из соседнего дома, которая, гремя посудой, пела,
подвывая на деревенский лад, первые куплеты «Среди гор и
озер Килларни»; девушка, которая засмеялась над ним, ког-
да он споткнулся, зацепившись рваной подметкой за желез-
ную решетку на тротуаре у Корк-Хилла; девушка с маленьким
пухлым ротиком, на которую он загляделся, когда она выхо-
дила из ворот кондитерской фабрики, и которая, обернувшись,
крикнула ему через плечо: «Эй, ты, патлатый, с мохнатыми
бровями, нравлюсь я тебе?»
И все же он чувствовал, что, как ни унижай ее образ, как
ни издевайся над ним, сама его злоба была своего рода по-
клонением ей. Он тогда ушел из класса полный презрения,
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
445
но оно было не совсем искренним, ибо он чувствовал, что за
темными глазами, на которые длинные ресницы бросали
живую тень, быть может, скрывается тайна ее народа. Бродя
тогда по улицам, он твердил, что она — прообраз женщин ее
страны, душа, подобная летучей мыши, пробуждающаяся к
сознанию в темноте, в тайне и в одиночестве, душа, которая
пока еще медлит, бесстрастная и безгрешная, со своим роб-
ким возлюбленным и покидает его, чтобы прошептать свои
невинные грешки в приникшее к решетке ухо священника.
Его злоба против нее вылилась в грубые насмешки над ее воз-
любленным, чье имя, голос и лицо оскорбляли его унижен-
ную гордость: поп из мужиков, у которого один брат полисмен
в Дублине, а другой — кухонный подручный в кабаке в Мой-
каллене. И этому человеку она откроет стыдливую наготу
своей души, тому, кто только и заучил, как надо выполнять
церковный обряд, а не ему, служителю бессмертного вообра-
жения, претворяющему насущный хлеб опыта в сияющую
плоть вечно живой жизни?
Сияющий образ причастия мгновенно соединил его горь-
кие, отчаянные мысли, и они слились в благодарственный
гимн:
В стонах прерывистых, в скорбных мольбах
Гимн претворенья плывет над землей.
Ты не устала в знойных лучах?
Вот моя жертва в простертых руках,
Чаша наполнена жизнью живой.
Память, усни в завороженных днях...
Он повторял стихи вслух до тех пор, пока их музыка и
ритм не наполнили его сознание и не успокоили его; потом
он тщательно переписал их, чтобы лучше почувствовать, и,
прочитав глазами, опять откинулся на подушку.
Уже совсем рассвело. Кругом не было слышно ни звука,
но он знал, что жизнь рядом вот-вот проснется привычным
шумом: грубыми голосами, сонными молитвами. И, прячась
от этой жизни, он повернулся лицом к стене, натянув, как
446
Джеймс Джойс
капюшон, одеяло на голову, и принялся рассматривать боль-
шие поблекшие алые цветы на рваных обоях. Он старался
оживить свою угасающую радость их алым сиянием, пред-
ставляя себе, что это розовый путь отсюда к небу, усыпан-
ный алыми цветами. Как он устал! Как устал! И он тоже устал
от их знойных лучей!
Ощущение тепла, томной усталости охватило его, спус-
каясь через позвонки по всему телу от плотно закутанной в
одеяло головы. Он чувствовал, как оно разливается, и, отдав-
шись ему, улыбнулся. Сейчас он заснет.
Спустя десять лет он снова посвятил ей стихи. Десять лет
тому назад шаль капюшоном окутывала ей голову, пар от ее
теплого дыхания клубился в ночном воздухе, башмачки громко
стучали но замерзшей дороге. То была последняя конка, гне-
дые облезлые лошади чувствовали это, встряхивая бубенчи-
ками. Кондуктор разговаривал с вожатым, и оба покачивали
головами в зеленом свете фонаря. Они стояли на ступеньках
конки: он на верхней, она на нижней ступеньке. Разговаривая,
она несколько раз заносила ногу на его ступеньку и снова опус-
калась на свою, а раз или два осталась около него, забыв опу-
ститься, но потом все же опустилась. Ну и пусть. Ну и пусть.
Десять лет прошло с мудрой поры детства до теперешне-
го безумия. А что, если послать ей стихи? Их будут читать
вслух за утренним чаем, под стук чайных ложек об яичную
скорлупу. Вот уж поистине безумие! Ее братья, хихикая, бу-
дут вырывать листок друг у друга грубыми, жесткими паль-
цами. Сладкоречивый священник, ее дядя, сидя в кресле и
держа перед собой листок на вытянутой руке, прочтет их, улы-
баясь, и одобрит литературную форму.
Нет, нет, это безумие! Даже если он пошлет ей стихи, она
не покажет их другим. Нет, нет, она не способна на это.
Ему начало казаться, что он несправедлив к ней. Уверенность
в ее невинности трогала его, вызывая в нем чуть ли не чувство
жалости; невинность, о которой он не имел представления до
тех пор, пока не познал ее через грех, невинность, о которой она
не имела представления, пока была невинной или пока стран-
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
447
ная унизительная немочь женской природы не открылась ей в
первый раз. Только тогда, впервые, пробудилась к жизни ее душа,
как и его душа пробудилась к жизни, когда он согрешил в пер-
вый раз. Его сердце переполнилось нежным состраданием, ког-
да он вспомнил ее хрупкую бледность, ее глаза, огорченные,
униженные темным стыдом пола.
Где была она в то время, как его душа переходила от эк-
стаза к томлению? Может быть, неисповедимыми путями
духовной жизни в те самые минуты ее душа чувствовала его
преклонение. Может быть.
Жар желания снова запылал в нем, зажег и охватил все тело.
Чувствуя его желание, она — соблазнительница в его вилланел-
ле — пробуждалась от благоуханного сна. Ее черные, томные
глаза открывались навстречу его глазам. Она отдавалась ему,
нагая, лучезарная, теплая, благоуханная, щедрая, обволакивая
его, как сияющее облако, обволакивая, как живая вода; и слов-
но из тумана, обтекающего пространство, полились плавные звуки
речи — символы самой сути тайны:
Ты не устала в знойных лучах
Падшего духа манить за собой?
Память, усни в завороженных днях.
Сердце сгорает в твоих очах,
Властвуешь ты над его судьбой.
Память, усни в завороженных днях.
Дым фимиама плывет в небесах
От тверди, и глуби, и шири морской.
Память, усни в завороженных днях.
В стонах прерывистых, в скорбных мольбах
Гимн претворенья плывет над землей.
Ты не устала в знойных лучах?
Вот моя жертва в простертых руках,
Чаша наполнена жизнью живой.
Память, усни в завороженных днях.
448
Джеймс Джойс
Но все ты стоишь в истомленных очах,
И томный твой взор манит за собой.
Ты не устала в знойных лучах?
Память, усни в завороженных днях.
Что это за птицы? Устало опираясь на ясеневую трость,
он остановился на ступеньках библиотеки поглядеть на них.
Они кружили, кружили над выступающим углом дома на
Моулсворт-стрит. В воздухе позднего мартовского вечера
четко выделялся их полет, их темные, стремительные, трепе-
щущие тельца проносились, четко выступая на небе, как на
зыбкой ткани дымчатого, блекло-синего цвета.
Он следил за полетом: птица за птицей, темный взмах,
взлет, трепетание крыльев. Попробовал считать, пока не про-
неслись их стремительные, трепещущие тельца: шесть, десять,
одиннадцать... И загадал про себя — чет или нечет. Двена-
дцать, тринадцать... а вот еще две, описывая круги, спусти-
лись ближе к земле. Они летели то высоко, то низко, но все
кругами, кругами, то спрямляя, то закругляя линию полета
и все время слева направо облетая воздушный храм.
Он прислушался к их крику: словно писк мыши за об-
шивкой стены — пронзительная, надломленная нота. Но по
сравнению с мышиным писком ноты эти куда протяжнее и
пронзительнее; они понижаются то на терцию, то на кварту
и вибрируют, когда летящие клювы рассекают воздух. Их прон-
зительный, четкий и тонкий крик падал, как нити шелкового
света, разматывающиеся с жужжащего веретена.
Этот нечеловеческий гомон был отраден для его ушей, в
которых неотступно звучали материнские рыдания и упреки,
а темные, хрупкие, трепещущие тельца, кружащие, порхающие
над землей, облетающие воздушный храм блеклого неба, ра-
довали его глаза, перед которыми все еще стояло лицо матери.
Зачем он смотрит вверх со ступеней лестницы и слушает
их пронзительные, надломленные крики, следя за их поле-
том? Какого знака он ждет: доброго или злого? Фраза из Корне-
лия Агриппы промелькнула в его сознании, а за ней понеслись
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
449
обрывки мыслей из Сведенборга об аналогии между птица-
ми и явлениями духовной жизни и о том, что эти воздушные
создания обладают своей собственной мудростью и знают свои
сроки и времена года, потому что в отличие от людей они
следуют порядку своей жизни, а не извращают этот порядок
разумом.
Веками, как вот он сейчас, глядели люди вверх на летаю-
щих птиц. Колоннада над ним смутно напоминала ему древ-
ний храм, а ясеневая палка, на которую он устало опирался, —
изогнутый жезл авгура. Чувство страха перед неизвестным
шевельнулось в глубине его усталости — страха перед сим-
волами, и предвестиями, и перед ястребоподобным челове-
ком, имя которого он носил, — человеком, вырвавшимся из
своего плена на сплетенных из ивы крыльях; перед Тотом —
богом писцов, что писал на табличке тростниковой палочкой
и носил на своей узкой голове ибиса двурогий серп.
Он улыбнулся, представив себе этого бога, потому что бог
этот напомнил ему носатого судью в парике, который рас-
ставляет запятые в судебном акте, держа его в вытянутой руке,
и подумал, что не вспомнил бы имени этого бога, не будь оно
похоже по звучанию на слово «мот». Вот оно — сумасшествие.
Но не из-за этого ли сумасшествия он готов навсегда поки-
нуть дом молитвы и благоразумия, в котором родился, и ук-
лад жизни, из которого вышел.
Они снова пролетели с резкими криками над выступаю-
щим углом дома, темные на фоне бледнеющего неба. Что это
за птицы? Вероятно, ласточки вернулись с юга. Значит, и ему
пора уезжать, ведь они, птицы, прилетают и улетают, свива-
ют недолговечные гнезда под крышами людских жилищ и
покидают свои гнезда для новых странствий.
Склоните лица ваши, Уна и Алиль.
Гляжу на них, как ласточка глядит
Из гнездышка под кровлей, с ним прощаясь
Пред дальним странствием над зыбью шумных вод.
Тихая радость, подобно шуму набегающих волн, разлилась
в его памяти, и он почувствовал в сердце тихий покой безмолв-
45Q
Джеймс Джойс
ных блекнущих просторов неба над водной ширью, безмолвие
океана и покой ласточек, летающих в сумерках над струящими-
ся водами.
Тихая радость разлилась в этих словах, где мягкие и дол-
гие гласные беззвучно сталкивались, распадались, набегали
одна на другую и струились, раскачивая белые колокольчи-
ки волн в немом переливе, в немом перезвоне, в тихом зами-
рающем крике; и он почувствовал, что предвестие, которого
он искал в круговом полете птиц и в бледном просторе неба
над собой, спорхнуло с его сердца, как птица с башни, — стре-
мительно и спокойно.
Что это — символ расставания или одиночества? Стихи,
тихо журчащие на слуху его памяти, медленно воссоздали
перед его вспоминающим взором сцену в зрительном зале в
вечер открытия Национального театра. Он сидел один в по-
следнем ряду балкона, разглядывая утомленными глазами цвет
дублинского общества в партере, безвкусные декорации и
актеров, двигающихся, точно куклы, в ярких огнях рампы. У
него за спиной стоял, обливаясь потом, дюжий полисмен,
готовый в любой момент навести порядок в зале. Среди си-
девших тут и там студентов то и дело поднимался неистовый
свист, насмешливые возгласы, улюлюканье.
— Клевета на Ирландию!
— Немецкое производство!
— Кощунство!
— Мы нашей веры не продавали!
— Ни одна ирландка этого не делала!
— Долой доморощенных атеистов!
— Долой выкормышей буддизма!
Из окна сверху вдруг послышалось короткое шипенье, зна-
чит, в читальне зажгли свет. Он вошел в мягко освещенную
колоннаду холла и, пройдя через щелкнувший турникет, под-
нялся по лестнице наверх.
Крэнли сидел у полки со словарями. Перед ним на деревян-
ной подставке лежала толстая книга, открытая на титульном
листе. Он сидел, откинувшись на спинку стула и приблизив
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
451
ухо, как выслушивающий покаяние исповедник, к лицу сту-
дента-медика, который читал ему задачу из шахматной стра-
нички газеты. Стивен сел рядом с ним справа, священник по
другую сторону стола сердито захлопнул свой номер «Тэб-
лета» и встал.
Крэнли рассеянно посмотрел ему вслед. Студент-медик
продолжал, понизив голос:
— Пешка на е4.
— Давай лучше выйдем, Диксон, — сказал Стивен предо-
стерегающе. — Он пошел жаловаться.
Диксон отложил газету и, с достоинством поднявшись,
сказал:
— Наши отступают в полном порядке.
— Захватив оружие и скот, — прибавил Стивен, указывая
на титульный лист лежавшей перед Крэнли книги, где было
напечатано: «Болезни рогатого скота».
Когда они проходили между рядами столов, Стивен сказал:
— Крэнли, мне нужно с тобой поговорить.
Крэнли ничего не ответил и даже не обернулся. Он сдал
книгу и пошел к выходу; его щеголеватые ботинки глухо сту-
чали по полу. На лестнице он остановился и, глядя каким-то
отсутствующим взглядом на Диксона, повторил:
— Пешка на чертово е4.
— Ну, если хочешь, можно и так, — ответил Диксон. У него
был спокойный, ровный голос, вежливые манеры, а на одном
пальце пухлой чистой руки поблескивал перстень с печаткой.
В холле к ним подошел человечек карликового роста. Под
грибом крошечной шляпы его небритое лицо расплылось в
любезной улыбке, и он заговорил шепотом. Глаза же были
грустные, как у обезьяны.
— Добрый вечер, джентльмены, — сказала волосатая обе-
зьянья мордочка.
— Здорово тепло для марта, — сказал Крэнли, — наверху
окна открыли.
Диксон улыбнулся и повертел перстень. Чернявая смор-
щенная обезьянья мордочка сложила человеческий ротик в
приветливую улыбку, и голос промурлыкал:
452
Джеймс Джойс
— Чудесная погода для марта. Просто чудесная.
— Там, наверху, две юные прелестницы совсем заждались
вас, капитан, — сказал Диксон.
Крэнли улыбнулся и приветливо сказал:
— У капитана только одна привязанность: сэр Вальтер
Скотт. Не правда ли, капитан?
— Что вы теперь читаете, капитан? — спросил Диксон. —
«Ламмермурскую невесту»?
— Люблю старика Скотта, — сказали податливые губы. —
Слог у него — что-то замечательное. Ни один писатель не срав-
нится с сэром Вальтером Скоттом.
Он медленно помахивал в такт похвалам тонкой сморщен-
ной коричневой ручкой. Его тонкие подвижные веки зами-
гали, прикрывая грустные глазки.
Но еще грустнее было Стивену слышать его речь: жеман-
ную, еле внятную, всю какую-то липкую, искаженную ошибка-
ми. Слушая, он спрашивал себя, правда ли то, что рассказывали
о нем? Что его скудельная кровь благородна, а эта ссохшаяся
оболочка — плод кровосмесительной любви?
Деревья в парке набухли от дождя, дождь шел медленно,
не переставая, над серым, как щит, прудом. Здесь пронеслась
стая лебедей, вода и берег были загажены белесовато-зеле-
ной жижей. Они нежно обнимались, возбужденные серым
дождливым светом, мокрыми неподвижными деревьями, по-
хожим на щит соглядатаем-озером, лебедями. Они обнима-
лись безрадостно, бесстрастно. Его рука обнимала сестру за
шею, серая шерстяная шаль, перекинутая через плечо, оку-
тала ее до талии, ее светлая головка поникла в стыдливой по-
датливости. У него взлохмаченные медно-рыжие волосы и
нежные, гибкие, сильные, веснушчатые руки. А лицо? Лица
не видно. Лицо брата склонялось над ее светлыми, пахнув-
шими дождем волосами, рука — веснушчатая, сильная, гиб
кая и ласковая, рука Дейвина.
Он нахмурился, сердясь на свои мысли и на сморщенно
го человечка, вызвавшего их. В его памяти мелькнули от-
цовские остроты о шайке из Бантри. Он отмахнулся от них
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
453
и снова с тягостным чувством предался своим мыслям. По-
чему не руки Крэнли? Или простота и невинность Дейвина
тайно манила его?
Он пошел с Диксоном через холл, предоставив Крэнли
распрощаться с карликом.
У колоннады в небольшой кучке студентов стоял Темпл.
Один студент крикнул:
— Диксон, иди-ка сюда и послушай. Темпл в ударе.
Темпл поглядел на него своими темными цыганскими гла-
зами.
— Ты, О’Кифф, лицемер, — сказал он. — А Диксон — улы-
балыцик. А ведь это, черт возьми, хорошее литературное вы-
ражение.
Он лукаво засмеялся, заглядывая в лицо Стивену, и по-
вторил:
— А правда, черт возьми, отличное прозвище — улыбалыцик.
Толстый студент, стоявший на лестнице ниже ступень-
кой, сказал:
— Ты про любовницу доскажи, Темпл. Вот что нам инте-
ресно.
— Была у него любовница, честное слово, — сказал Темпл. —
При этом он был женат. И попы ходили туда обедать. Да я ду-
маю, все они, черт возьми, ее попробовали.
— Это, как говорится, трястись на кляче, чтобы сберечь
рысака, — сказал Диксон.
— Признайся, Темпл, — сказал О’Кифф, — сколько кру-
жек пива ты сегодня в себя влил?
— Вся твоя интеллигентская душонка в этой фразе,
О’Кифф, — сказал Темпл с нескрываемым презрением.
Шаркающей походкой он обошел столпившихся студен-
тов и обратился к Стивену:
— Ты знал, что Форстеры — короли Бельгии? — спросил он.
Вошел Крэнли в сдвинутой на затылок кепке, усердно ко-
выряя в зубах.
— А вот и наш кладезь премудрости, — заявил Темпл. —
Скажи-ка, ты знал это про Форстера?
454
Джеймс Джойс
Он помолчал, дожидаясь ответа. Крэнли вытащил само-
дельной зубочисткой фиговое зернышко из зубов и уставил-
ся на него.
— Род Форстеров, — продолжал Темпл, — происходит от
Болдуина Первого, короля Фландрии. Его звали Форестер.
Форестер и Форстер — это одно и то же. Потомок Болдуина
Первого, капитан Фрэнсис Форстер, обосновался в Ирлан-
дии, женился на дочери последнего вождя клана Брэссила.
Есть еще черные Форстеры, но это другая ветвь.
— От Обалдуя, короля Фландрии, — сказал Крэнли, сно-
ва задумчиво ковыряя в ослепительно белых зубах.
— Откуда ты все это выкопал? — спросил О’Кифф.
— Я знаю также историю вашего рода, — сказал Темпл,
обращаясь к Стивену. — Знаешь ли ты, что говорит Гиральд
Камбрийский?
— Он что, тоже от Болдуина произошел? — спросил вы-
сокий чахоточного вида студент с темными глазами.
— От Обалдуя, — повторил Крэнли, высасывая что-то из
щели между зубами.
— Pemobilis et pervetusta familia*, — сказал Темпл Стивену.
Дюжий студент на нижней ступеньке пукнул. Диксон по-
вернулся к нему и тихо спросил:
— Ангел заговорил?
Крэнли тоже повернулся и внушительно, но без злобы
сказал:
— Знаешь, Гоггинс, ты самая что ни на есть грязная ско-
тина во всем мире.
— Я выразил то, что хотел сказать, — решительно ответил
Гоггинс, — никому от этого вреда нет.
— Будем надеяться, — сказал Диксон сладким голосом, —
что это не то же самое, что изрекают о научных открытиях
paulo post futurum**.
— Ну, разве я вам не говорил, что он улыбалыцик, — ска-
зал Темпл, поворачиваясь то направо, то налево, — разве я не
придумал ему это прозвище?
* Благороднейший древний род (лат.).
** Несколько преждевременно (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
455
— Слышали, не глухие, — сказал высокий чахоточный.
Крэнли, все еще хмурясь, грозно смотрел на дюжего сту-
дента, стоявшего на ступеньку ниже. Потом с отвращением
фыркнул и пихнул его.
— Пошел вон, — крикнул он грубо, — проваливай, воню-
чая посудина. Вонючий горшок.
Гоггинс соскочил на дорожку, но сейчас же, смеясь, вернул-
ся на прежнее место. Темпл, оглянувшись на Стивена, спросил:
— Ты веришь в закон наследственности?
— Ты что, пьян? — спросил Крэнли, в полном недоуме-
нии уставившись на него.
— Самое глубокое изречение, — с жаром продолжал
Темпл, — написано в конце учебника зоологии: воспроиз-
ведение есть начало смерти.
Он робко коснулся локтя Стивена и восторженно сказал:
— Ты ведь поэт, ты должен чувствовать, как это глубоко!
Крэнли ткнул в его сторону длинным указательным пальцем.
— Вот, посмотрите, — сказал он с негодованием. — Полю-
буйтесь — надежда Ирландии!
Его слова и жест вызвали общий смех. Но Темпл храбро
повернулся к нему и сказал:
— Ты, Крэнли, всегда издеваешься надо мной. Я это пре-
красно вижу. Но я ничуть не хуже тебя. Знаешь, что я думаю,
когда сравниваю тебя с собой?
— Дорогой мой, — вежливо сказал Крэнли, — но ведь ты
не способен, абсолютно не способен думать.
— Так вот, хочешь знать, что я думаю о тебе, когда срав-
ниваю нас? — продолжал Темпл.
— Выкладывай, Темпл, — крикнул толстый со ступень-
ки, — да поживей!
Жестикулируя, Темпл поворачивался то налево, то на-
право.
— Я дерьмо, — сказал он, безнадежно мотая головой. — Я
знаю это. И признаю.
Диксон легонько похлопал его по плечу и ласково сказал:
— Это делает тебе честь, Темпл.
456
Джеймс Джойс
— Но он, — продолжал Темпл, показывая на Крэнли, — он
такое же дерьмо, как и я. Только он этого не знает, вот и вся
разница.
Взрыв хохота заглушил его слова, но он опять повернул-
ся к Стивену и с внезапной горячностью сказал:
— Это очень любопытное слово, его происхождение тоже
очень любопытно.
— Да? — рассеянно сказал Стивен.
Он смотрел на мужественное, страдальческое лицо Крэнли,
который сейчас принужденно улыбался. Грубое слово, каза-
лось, стекло с его лица, как стекает грязная вода, выплеснутая
на свыкшееся с унижениями старинное изваяние. Наблюдая
за ним, он увидел, как Крэнли поздоровался с кем-то, при-
поднял кепку, обнажив голову с черными жесткими волоса-
ми, торчащими надо лбом, как железный венец.
Она вышла из библиотеки и, не взглянув на Стивена, от-
ветила на поклон Крэнли. Как? И он тоже? Или ему показа-
лось, будто щеки Крэнли слегка вспыхнули? Или это от слов
Темпла? Уже совсем смеркалось. Он не мог разглядеть.
Может быть, этим и объяснялось безучастное молчание
его друга, грубые замечания, неожиданные выпады, которы-
ми он так часто обрывал пылкие, сумасбродные признания
Стивена? Стивен легко прощал ему — ведь в нем самом тоже
была эта грубость. Вспомнилось, как однажды вечером в лесу,
около Малахайда, он сошел со скрипучего, одолженного им
у кого-то велосипеда, чтобы помолиться Богу. Он воздел руки
и молился в экстазе, устремив взор на темную чащу деревь-
ев, зная, что он стоит на священной земле, в священный час.
А когда два полисмена показались из-за поворота темной до-
роги, он прервал молитву и громко засвистел какой-то мо-
тивчик из модной пантомимы.
Он начал постукивать стертым концом ясеневой трости
по цоколю колонны. Может быть, Крэнли не слышал его? Что
ж, он подождет. Разговор на мгновение смолк, и тихое шипе-
ние опять донеслось из окна сверху. Но больше в воздухе не
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
457
слышалось ни звука, а ласточки, за полетом которых он праздно
следил, уже спали.
Она ушла в сумерки. И потому все стихло кругом, если
не считать короткого шипения, доносившегося сверху. И по-
тому смолкла рядом болтовня. Тьма ниспадала на землю.
«Тьма ниспадает с небес»...
Трепетная, мерцающая, как слабый свет, радость закру-
жилась вокруг него волшебным роем эльфов. Но отчего?
Оттого ли, что она прошла в сумеречном воздухе, или это
строка стиха с его черными гласными и полным открытым
звуком, который льется, как звук лютни?
Он медленно пошел вдоль колоннады, углубляясь в ее сгу-
щающийся мрак, тихонько постукивая тростью по каменным
плитам, чтобы скрыть от оставшихся позади студентов свое меч-
тательное забытье, и, дав волю воображению, представил себе
век Дауленда, Берда и Нэша.
Глаза, раскрывающиеся из тьмы желания, глаза, затмеваю-
щие утреннюю зарю. Что такое их томная прелесть, как не раз-
неженность похоти? А их мерцающий блеск — не блеск ли это
нечистот в сточной канаве двора слюнтяя Стюарта? Языком
памяти он отведывал ароматные вина, ловил замирающие об-
рывки нежных мелодий горделивой паваны, а глазами памяти
видел уступчивых знатных дам в лоджиях Ковент-Гардена, их
манящие алчные губы, видел рябых девок из таверн и молодых
жен, радостно отдающихся своим соблазнителям, переходящих
из объятий в объятия.
Образы, вызванные им, не доставили ему удовольствия.
В них было что-то тайное, разжигающее, но ее образ был да-
лек от всего этого. Так о ней нельзя думать. Да он так и не
думал. Значит, мысль его не может довериться самой себе?
Старые фразы, зловонно-сладостные, как фиговые зерныш-
ки, которые Крэнли выковыривает из щелей между своими
ослепительно белыми зубами.
То была не мысль и не видение, хотя он смутно знал, что
сейчас она идет по городу домой. Сначала смутно, а потом
сильнее он ощутил запах ее тела. Знакомое волнение заки-
458
Джеймс Джойс
пало в крови. Да, это запах ее тела: волнующий, томитель-
ный запах; теплое тело, овеянное музыкой его стихов, и скрытое
от взора мягкое белье, насыщенное благоуханием и росой ее
плоти.
Он почувствовал, как у него по затылку ползет вошь; ловко
просунув большой и указательный пальцы за отложной во-
ротник, он поймал ее, покатал секунду ее мягкое, но ломкое,
как зернышко риса, тельце и отшвырнул от себя, не зная, жива
она или нет. Ему вспомнилась забавная фраза из Корнелия а
Лапиде, в которой говорится, что вши, рожденные челове-
ческим потом, не были созданы Богом вместе со всеми зве-
рями на шестой день. Зуд кожи на шее раздражил и озлобил
его. Жизнь тела, плохо одетого, плохо кормленного, изъеден-
ного вшами, заставила его зажмуриться, поддавшись внезап-
ному приступу отчаяния, и в темноте он увидел, как хрупкие,
светлые тельца вшей крутятся и падают в воздухе. Но ведь
это вовсе не тьма ниспадает с неба. А свет.
«Свет ниспадает с небес»...
Он даже не мог правильно вспомнить строчку из Нэша. Все
образы, вызванные ею, были ложными. В воображении его за-
велись гниды. Его мысли — это вши, рожденные потом неряш-
ливости.
Он быстро зашагал обратно вдоль колоннады к группе сту-
дентов. Ну и хорошо! И черт с ней! Пусть себе любит какого-
нибудь чистоплотного атлета с волосатой грудью, который
моется каждое утро до пояса. На здоровье!
Крэнли вытащил еще одну сушеную фигу из кармана и
стал медленно жевать ее. Темпл сидел, прислонясь к колон-
не, надвинув фуражку на осоловелые глаза. Из здания вы-
шел коренастый молодой человек с кожаным портфелем под
мышкой. Он зашагал к компании студентов, громко стуча по
каменным плитам каблуками и железным наконечником боль-
шого зонта. Подняв зонт в знак приветствия, он сказал, обра-
щаясь ко всем:
— Добрый вечер, джентльмены.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
459
Потом опять стукнул зонтом о плиты и захихикал, а го-
лова его затряслась мелкой нервической дрожью. Высокий
чахоточный студент, Диксон и О’Кифф увлеченно разгова-
ривали по-ирландски и не ответили ему. Тогда, повернувшись
к Крэнли, он сказал:
— Добрый вечер, особенно тебе!
Ткнул зонтом в его сторону и опять захихикал. Крэнли,
который все еще жевал фигу, ответил, громко чавкая:
— Добрый? Да, вечер недурной.
Коренастый студент внимательно посмотрел на него и ти-
хонько и укоризненно помахал зонтом.
— Мне кажется, — сказал он, — ты изволил заметить не-
что самоочевидное.
— Угу! — ответил Крэнли и протянул наполовину изже-
ванную фигу к самому рту коренастого студента, как бы пред-
лагая ему доесть.
Коренастый есть не стал, но, довольный собственным ост-
роумием, важно спросил, не переставая хихикать и постукивать
зонтом:
— Следует ли понимать это?..
Он остановился, показывая на изжеванный огрызок фиги,
и громко добавил:
— Я имею в виду это.
— Угу! — снова промычал Крэнли.
— Следует ли разуметь под этим, — сказал коренастый, —
ipso factum* или нечто иносказательное?
Диксон, отходя от своих собеседников, сказал:
— Глинн, тебя тут Гоггинс ждал. Он пошел в «Адельфи»
искать вас с Мойнихеном. Что это у тебя здесь? — спросил он,
хлопнув по портфелю, который Глинн держал под мышкой.
— Экзаменационные работы, — ответил Глинн. — Я их каж-
дый месяц экзаменую, чтобы видеть результаты своего пре-
подавания.
Он тоже похлопал по портфелю, тихонько кашлянул и
улыбнулся.
* Буквально: это самое (лат.).
460
Джеймс Джойс
— Преподавание! — грубо вмешался Крэнли. — Несчаст-
ные босоногие ребятишки, которых обучает такая мерзкая обе-
зьяна, как ты. Помилуй их, Господи!
Он откусил еще кусок фиги и отшвырнул огрызок прочь.
— Пустите детей приходить ко мне и не возбраняйте им, —
сказал Глинн сладким голосом.
— Мерзкая обезьяна! — еще резче сказал Крэнли. — Да
еще богохульствующая мерзкая обезьяна!
Темпл встал и, оттолкнув Крэнли, подошел к Глинну.
— Эти слова, которые вы сейчас произнесли, — сказал он, —
из Евангелия: не возбраняйте детям приходить ко мне.
— Ты бы поспал еще, Темпл, — сказал О’Кифф.
— Так вот, я хочу сказать, — продолжал Темпл, обраща-
ясь к Глинну, — Иисус не возбранял детям приходить к нему.
Почему же церковь отправляет их всех в ад, если они умира-
ют некрещеными? Почему, а?
— А сам-то ты крещеный, Темпл? — спросил чахоточный
студент.
— Нет, почему же все-таки их отправляют в ад, когда Иисус
говорил, чтобы они приходили к нему? — повторил Темпл,
буравя Глинна глазами.
Глинн кашлянул и тихо проговорил, с трудом удерживая
нервное хихиканье и взмахивая зонтом при каждом слове:
— Ну а если это так, как ты говоришь, я позволяю себе
столь же внушительно спросить: откуда взялась сия «такость»?
— Потому что церковь жестока, как все старые грешни-
цы, — сказал Темпл.
— Ты придерживаешься ортодоксальных взглядов на этот
счет, Темпл? — вкрадчиво спросил Диксон.
— Святой Августин говорит, что некрещеные дети попа-
дут в ад, — отвечал Темпл, — потому что он сам тоже был ста-
рый жестокий грешник.
— Ты, конечно, дока, — сказал Диксон, — но я все-таки
всегда считал, что для такого рода случаев существует лимб.
— Не спорь ты с ним, Диксон, — с негодованием вмешал-
ся Крэнли. — Не говори с ним, не смотри на него, а лучше
всего уведи его домой на веревке, как блеющего козла.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
461
— Лимб! — воскликнул Темпл. — Вот еще тоже замеча-
тельное изобретение! Все тот же ад!
— Но без его неприятностей, — заметил Диксон.
Улыбаясь, он повернулся к остальным и сказал:
— Надеюсь, что я выражаю мнение всех присутствующих.
— Разумеется, — сказал Глинн решительно. — Ирландия
на этот счет единодушна.
Он стукнул наконечником своего зонта по каменному полу
колоннады.
— Ад, — сказал Темпл. — Эту выдумку серолицей супруж-
ницы Сатаны я могу уважать. Ад — это нечто римское, столь
же уродливое, как и сами римские стены. Но вот что такое
лимб?
— Уложи его обратно в колыбельку! — крикнул О’Кифф.
Крэнли быстро шагнул к Темплу, остановился и, топнув
ногой, шикнул, как на курицу:
- Кш!..
Темпл проворно отскочил в сторону.
— А вы знаете, что такое лимб? — закричал он. — Знаете,
как называются у нас в Роскоммоне такие вещи?
— Кш!.. Пошел вон! — закричал Крэнли, хлопая в ладоши.
— Ни задница, ни локоть, — презрительно крикнул
Темпл, — вот что такое ваше чистилище.
— Дай-ка мне сюда палку, — сказал Крэнли. Он вырвал
ясеневую трость из рук Стивена и ринулся вниз по лестни-
це, но Темпл, услышав, что за ним гонятся, помчался в тем-
ноте, как ловкий и быстроногий зверь. Тяжелые сапоги Крэнли
загромыхали по площадке и потом грузно простучали обрат-
но, на каждом шагу разбрасывая щебень.
Шаги были злобные, и злобным, резким движением он
сунул палку обратно в руки Стивена. Стивен почувствовал,
что за этой злобой скрывается какая-то особая причина, но с
притворной терпимостью он чуть тронул Крэнли за руку и
спокойно сказал:
— Крэнли, я же тебе говорил, что мне надо с тобой посо-
ветоваться. Идем.
462
Джеймс Джойс
Крэнли молча смотрел на него несколько секунд, по-
том спросил:
— Сейчас?
— Да, сейчас, — сказал Стивен. — Здесь не место для раз-
говора. Ну идем же.
Они пересекли дворик. Мотив птичьего свиста из «Зиг-
фрида» мягко прозвучал им вдогонку со ступенек колонна-
ды. Крэнли обернулся, и Диксон, перестав свистеть, крикнул:
— Куда это вы, друзья? А как насчет нашей партии, Крэнли?
Они стали уговариваться, перекликаясь в тихом воздухе, на-
счет партии в бильярд в гостинице «Адельфи». Стивен пошел
вперед один и, очутившись в тишине Килдер-стрит против гос-
тиницы «Под кленом», остановился и снова стал терпеливо ждать.
Название гостиницы, бесцветность полированного дерева, бес-
цветный фасад здания кольнули его, как учтиво-презрительный
взгляд. Он сердито смотрел на мягко освещенный холл гости-
ницы, представляя себе, как там, в мирном покое, гладко течет
жизнь ирландских аристократов. Они думают о повышениях
по службе и армии, об управляющих поместьями; крестьяне низко
кланяются им на проселочных дорогах; они знают названия раз-
ных французских блюд и отдают приказания слугам пискля-
вым, крикливым голосом, но в их высокомерном тоне сквозит
провинциальность.
Как растормошить их, как завладеть воображением их
дочерей до того, как они понесут от своих дворянчиков и
вырастят потомство не менее жалкое, чем они сами? И в сгу-
щающемся сумраке он чувствовал, как помыслы и надежды
народа, к которому он принадлежал, мечутся, словно лету-
чие мыши в темных деревенских поселках, под купами дере-
вьев, над водой, над трясинами болот. Женщина ждала в
дверях, когда Дейвин шел ночью по дороге. Она предложила
ему кружку молока и позвала разделить с ней ложе, потому
что у Дейвина кроткие глаза человека, умеющего хранить
тайну. А вот его никогда не звали женские глаза.
Кто-то крепко схватил его под руку, и голос Крэнли сказал:
— Изыдем.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
463
Они шли молча. Потом Крэнли сказал:
— Этот проклятый идиот Темпл! Клянусь Богом, я ког-
да-нибудь убью его.
Но в голосе его уже не было злобы. И Стивен спрашивал
себя: не вспоминает ли он, как она поздоровалась с ним под ко-
лоннадой?
Они повернули налево и пошли дальше. Некоторое вре-
мя оба шли все так же молча, потом Стивен сказал:
— Крэнли, у меня сегодня произошла неприятная ссора.
— С домашними? — спросил Крэнли.
— С матерью.
— Из-за религии?
— Да, — ответил Стивен.
— Сколько лет твоей матери? — помолчав, спросил Крэнли.
— Не старая еще, — ответил Стивен. — Она хочет, чтоб я
причастился на Пасху.
— Аты?
— Не стану.
— А, собственно, почему?
— Не буду служить, — ответил Стивен.
— Это уже было кем-то сказано раньше, — спокойно за-
метил Крэнли.
— Ну, а вот теперь я говорю, — вспылил Стивен.
— Полегче, голубчик. До чего же ты, черт возьми, возбуди-
мый, — сказал Крэнли, прижимая локтем руку Стивена.
Он сказал это с нервным смешком и, дружелюбно загля-
дывая Стивену в лицо, повторил:
— Ты знаешь, что ты очень нервный?
— Конечно, знаю, — тоже смеясь, сказал Стивен.
Отчужденность, возникшая между ними, исчезла, и они
вдруг снова почувствовали себя близкими друг другу.
— Ты веришь в пресуществление хлеба и вина в тело и
кровь Христовы? — спросил Крэнли.
— Нет, — сказал Стивен.
— Не веришь, значит?
— И да и нет.
464
Джеймс Джойс
— Даже у многих верующих людей бывают сомнения, од-
нако они или преодолевают их, или просто не считаются с
ними, — сказал Крэнли. — Может, твои сомнения слишком
сильны?
— Я не хочу их преодолевать, — возразил Стивен.
Крэнли, на минуту смутившись, вынул из кармана фигу
и собирался уже сунуть ее в рот, но Стивен остановил его:
— Послушай, ты не сможешь продолжать со мной этот раз-
говор с набитым ртом.
Крэнли осмотрел фигу при свете фонаря, под которым они
остановились, понюхал, приложив к каждой ноздре по отдель-
ности, откусил маленький кусочек, выплюнул его и наконец
швырнул фигу в канаву.
— Иди от меня, проклятая, в огонь вечный, — провозгла-
сил он ей вслед.
Он снова взял Стивена под руку.
— Ты не боишься услышать эти слова в день Страшного
суда? — спросил он.
— А что предлагается мне взамен? — спросил Стивен. —
Вечное блаженство в компании нашего декана?
— Не забудь, он попадет в рай.
— Еще бы, — сказал Стивен с горечью, — такой разумный,
деловитый, невозмутимый, а главное, проницательный.
— Любопытно, — спокойно заметил Крэнли, — до чего ты
насквозь пропитан религией, которую ты, по твоим словам,
отрицаешь. Ну, а в колледже ты верил? Пари держу, что да.
— Да, — ответил Стивен.
— И был счастлив тогда? — мягко спросил Крэнли. — Счаст-
ливее, чем теперь?
— Иногда был счастлив, иногда — нет. Но тогда я был кем-
то другим.
— Как это — кем-то другим? Что это значит?
— Я хочу сказать, что я был не тот, какой я теперь, не тот,
каким должен был стать.
— Не тот, какой теперь? Не тот, каким должен был стать?
повторил Крэнли. — Позволь задать тебе один вопрос. Ты лю-
бишь свою мать?
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
465
Стивен медленно покачал головой.
— Я не понимаю, что означают твои слова, — просто ска-
зал он.
— Ты что, никогда никого не любил? — спросил Крэнли.
— Ты хочешь сказать — женщин?
— Я не об этом говорю, — несколько более холодным то-
ном возразил Крэнли. — Я спрашиваю тебя: чувствовал ли
ты когда-нибудь любовь к кому-нибудь или к чему-нибудь?
Стивен шел рядом со своим другом, угрюмо глядя себе
под ноги.
— Я пытался любить Бога, — выговорил он наконец. —
Кажется, мне это не удалось. Это очень трудно. Я старался
ежеминутно слить мою волю с волей Божьей. Иногда это мне
удавалось. Пожалуй, я и сейчас мог бы...
Крэнли внезапно прервал его:
— Твоя мать прожила счастливую жизнь?
— Откуда я знаю? — сказал Стивен.
— Сколько у нее детей?
— Девять или десять, — отвечал Стивен. — Несколько
умерло.
— А твой отец... — Крэнли на секунду замялся, потом, по-
молчав, сказал: — Я не хочу вмешиваться в твои семейные дела.
Но твой отец, он был, что называется, состоятельным челове-
ком? Я имею в виду то время, когда ты еще был ребенком.
— Да, — сказал Стивен. .
— А кем он был? — спросил Крэнли, помолчав.
Стивен начал скороговоркой перечислять труды и дни сво-
его отца:
— Студент-медик, гребец, тенор, любитель-актер, яркий
политик, мелкий помещик, мелкий вкладчик, пьяница, хо-
роший малый, говорун, чей-то секретарь, кто-то на винном
заводе, сборщик налогов, банкрот, а теперь певец собствен-
ного прошлого.
Крэнли засмеялся и, еще крепче прижав руку Стивена,
сказал:
— Винный завод — отличная штука, черт возьми!
466
Джеймс Джойс
— Ну, что еще ты хочешь знать? — спросил Стивен.
— А теперь вы хорошо живете? Обеспеченно?
— А по мне разве не видно? — резко спросил Стивен.
— Итак, — протянул Крэнли задумчиво, — ты, значит, ро-
дился в роскоши.
Он произнес эту фразу громко, раздельно, как часто про-
износил какие-нибудь технические термины, словно желая
дать понять своему слушателю, что произносит их не совсем
уверенно.
— Твоей матери, должно быть, немало пришлось натерпеть-
ся, — продолжал Крэнли. — Почему бы тебе не избавить ее от
лишних огорчений, даже если...
— Если бы я решился избавить, — сказал Стивен, — это не
стоило бы мне ни малейшего труда.
— Вот и сделай так, — сказал Крэнли. — Сделай, как ей
хочется. Что тебе стоит? Если ты не веришь, это будет про-
сто формальность, не больше. А ее ты успокоишь.
Он замолчал, а так как Стивен не ответил, не прервал
молчания. Затем, как бы продолжая вслух ход своих мыс-
лей, сказал:
— Все зыбко в этой помойной яме, которую мы называем
миром, но только не материнская любовь. Мать производит тебя
на свет, вынашивает в своем теле. Что мы знаем о ее чувствах?
Но какие бы чувства она ни испытывала, они, во всяком случае,
должны быть настоящими. Должны быть настоящими. Что все
наши идеи и чаяния? Игра! Идеи! У этого блеющего козла
Темпла тоже идеи. И у Макканна — идеи. Любой осел на до-
роге думает, что у него есть идеи.
Стивен, пытаясь понять, что таится за этими словами, на-
рочито небрежно сказал:
— Паскаль, насколько я помню, не позволял матери цело-
вать себя, так как он боялся прикосновения женщины.
— Значит, Паскаль — свинья, — сказал Крэнли.
— Алоизий Гонзага, кажется, поступал так же.
— В таком случае и он свинья, — сказал Крэнли.
— А церковь считает его святым, — возразил Стивен.
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 467
— Плевать я хотел на то, кто кого кем считает, — реши-
тельно и грубо отрезал Крэнли. — Я считаю его свиньей.
Стивен, обдумывая каждое слово, продолжал:
— Иисус тоже не был на людях особенно учтив со своей
матерью, однако Суарес, иезуитский теолог и испанский дво-
рянин, оправдывает его.
— Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, — спросил
Крэнли, — что Иисус был не тем, за кого Он себя выдавал?
— Первый, кому пришла в голову эта мысль, — ответил
Стивен, — был сам Иисус.
— Я хочу сказать, — резко повысив тон, продолжал Крэн-
ли, — приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что Он был
сознательный лицемер, гроб повапленный, как Он сам назвал
иудеев, или, попросту говоря, подлец?
— Признаюсь, мне это никогда не приходило в голову, —
ответил Стивен, — но интересно, ты что, стараешься обра-
тить меня в веру или совратить самого себя?
Он заглянул ему в лицо и увидел кривую усмешку, кото-
рой Крэнли силился придать тонкую многозначительность.
Неожиданно Крэнли спросил просто и деловито:
— Скажи по совести, тебя не шокировали мои слова?
— До некоторой степени, — сказал Стивен.
— А, собственно, почему? — продолжал Крэнли тем же то-
ном. — Ты же сам уверен, что наша религия — обман и что Иисус
не был Сыном Божьим.
— А я в этом совсем не уверен, — сказал Стивен. — Он,
пожалуй, скорее сын Бога, нежели сын Марии.
— Вот потому-то ты и не хочешь причащаться? — спро-
сил Крэнли. — Ты что, и в этом не совсем уверен? Боишься,
что причастие действительно может быть телом и кровью Сына
Божия, а не простой облаткой?
— Да, — спокойно ответил Стивен. — Я чувствую это, и
потому мне вчуже страшно.
— Понятно, — сказал Крэнли.
Стивен, удивленный его не допускающим возражений то-
ном, заговорил сам.
168
Джеймс Джойс
— Я многого боюсь, — сказал он, — собак, лошадей, ору-
жия, моря, грозы, машин, проселочных дорог ночью.
— Но почему ты боишься кусочка хлеба?
— Мне кажется, — сказал Стивен, — за всем тем, чего я
боюсь, кроется какая-то зловещая реальность.
— Значит, ты боишься, — спросил Крэнли, — что Бог рим-
ско-католической церкви покарает тебя проклятием и смер-
тью, если ты кощунственно примешь причастие?
— Бог римско-католической церкви мог бы это сделать и
сейчас, — сказал Стивен. — Но еще больше я боюсь того хи-
мического процесса, который начнется в моей душе от лжи-
вого поклонения символу, за которым стоят двадцать столетий
и могущества и благоговения.
— А мог бы ты, — спросил Крэнли, — совершить это свя-
тотатство, если бы тебе грозила опасность? Ну, скажем, если
бы ты жил в те времена, когда преследовали католическую
веру?
— Я не берусь отвечать за прошлое, — ответил Стивен. —
Возможно, что и не мог бы.
— Значит, ты собираешься стать протестантом?
— Я потерял веру, — ответил Стивен. — Но я не потерял ува-
жения к себе. Какое же это освобождение: отказаться от одной
нелепости, логичной и последовательной, и принять другую, не-
логичную и непоследовательную?
Они дошли до района Пембрук и теперь, медленно шагая
по улице, почувствовали, что огни, кое-где горящие на вил-
лах, успокоили их. Атмосфера достатка и тишины, казалось,
смягчила даже их бедность. В кухонном окне за лавровой из-
городью мерцал свет, оттуда доносилось пение служанки, то-
чившей ножи. Она пела, чеканя строки, «Рози ОТрейди».
Крэнли остановился послушать и сказал:
— Mulier cantat*.
Мягкая красота латинских слов завораживающе коснулась
вечерней тьмы прикосновением более легким и убеждающим,
чем прикосновение музыки или женской руки. Смятение в
* Женщина цоет (лат.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
469
их умах улеглось. Облик женщины, появившейся во время
литургии, тихо возник в темноте: облаченная во все белое
фигура, маленькая и мальчишески-стройная, с ниспадающими
концами пояса. Ее голос, по-мальчишески высокий и лом-
кий, доносит из далекого хора первые слова женщины, про-
рывающие мрак и вопли первого плача Страстей Господних:
— Et tu cum Jesu Galilaeo eras*.
И, дрогнув, все сердца устремляются к этому голосу, свер-
кающему, как юная звезда, которая разгорается на первом слове
и гаснет на последнем. Пение кончилось. Они пошли даль-
ше. Крэнли, акцентируя ритм, повторил конец припева:
Заживем с моею милой,
Счастлив с нею буду я.
Я люблю малютку Рози.
Рози любит меня.
Вот тебе истинная поэзия, — сказал он. — Истинная лю-
бовь. — Он покосился на Стивена и как-то странно улыб-
нулся. — А по-твоему, это поэзия? Тебе что-нибудь говорят
эти слова?
— Я бы хотел сначала поглядеть на Рози, — сказал Стивен.
— Ее не трудно найти, — сказал Крэнли.
Его кепка нахлобучилась на лоб. Он сдвинул ее назад, и в
тени деревьев Стивен увидел его бледное, обрамленное тьмой
лицо и большие темные глаза. Да, у него красивое лицо и силь-
ное крепкое тело. Он говорил о материнской любви. Значит,
он понимает страдания женщин, их слабости — душевные и
телесные; он будет защищать их сильной, твердой рукой, скло-
нит перед ними свой разум.
Итак, в путь! Пора уходить. Чей-то голос тихо зазвучал в
одиноком сердце Стивена, повелевая ему уйти, внушая, что
их дружбе пришел конец. Да, он уйдет, он не может ни с кем
бороться, он знает свой удел.
— Возможно, я уеду, — сказал он.
— Куда? — спросил Крэнли.
* И ты был с Иисусом Галилеянином (лат.).
A7Q
Джеймс Джойс
— Куда удастся, — ответил Стивен.
— Да, — сказал Крэнли. — Пожалуй, тебе здесь придется
трудновато. Но разве ты из-за этого уезжаешь?
— Я должен уехать, — сказал Стивен.
— Только не думай, что тебя вынудили к изгнанию, — про-
должал Крэнли. — Не считай себя каким-то еретиком или от-
щепенцем. Многие верующие так думают. Тебя это удивляет?
Но ведь церковь — это не каменное здание и даже не духо-
венство с его догматами. Это люди, рожденные в ней. Я не
знаю, чего ты хочешь от жизни. Того, о чем ты мне говорил в
тот вечер, когда мы стояли с тобой на остановке у Харкорт-
стрит?
— Да, — сказал Стивен, невольно улыбнувшись. Его за-
бавляла привычка Крэнли запоминать мысли в связи с мес-
том. — В тот вечер ты полчаса потратил на спор с Догерти о
том, как ближе пройти от Селлигепа в Лэррес.
— Дубина! — сказал Крэнли с невозмутимым презрени-
ем. — Что он знает о дорогах от Селлигепа в Лэррес? Что он
вообще может знать, когда у него вместо головы дырявая ло-
хань!
Он громко расхохотался.
— Ну, а остальное, — сказал Стивен, — остальное ты по-
мнишь?
— То есть то, о чем ты говорил? — спросил Крэнли. — Да,
помню. Найти такую форму жизни или искусства, в которой
твой дух мог бы выразить себя раскованно, свободно.
Стивен приподнял кепку, как бы подтверждая это.
— Свобода! — повторил Крэнли. — Где там! Ты даже бо-
ишься совершить святотатство. А мог бы ты украсть?
— Нет, лучше просить милостыню, — сказал Стивен.
— Ну, а если тебе ничего не подадут, тогда как?
— Ты хочешь, чтобы я сказал, — ответил Стивен, — что
право собственности условно и что при известных обстоя-
тельствах воровство не преступление. Тогда бы все ворова-
ли. Поэтому я воздержусь от такого ответа. Обратись лучше
к иезуитскому богослову Хуану Мариане де Талавера, он
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 471
объяснит тебе, при каких обстоятельствах позволительно
убить короля и как это сделать — подсыпав ему яду в кубок
или же пропитав отравой его одежду или седельную луку.
Спроси меня лучше: разрешил бы я себя ограбить? Не пре-
дал ли бы я грабителей, как говорится, карающей деснице
правосудия?
— Ну, а как бы ты это сделал?
— По-моему, — сказал Стивен, — это было бы для меня не
менее тяжело, чем быть ограбленным.
— Понимаю, — сказал Крэнли.
Он вынул спичку из кармана и стал ковырять в зубах. По-
том небрежно спросил:
— Скажи, а ты мог бы, например, лишить девушку невин-
ности?
— Прошу прощения, — вежливо сказал Стивен. — Разве
это не мечта большинства молодых людей?
— Ну а ты как на это смотришь? — спросил Крэнли.
Его последняя фраза, едкая, как запах гари, и коварная,
разбередила сознание Стивена, осев на нем тяжелыми испа-
рениями.
— Послушай, Крэнли, — сказал он. — Ты спрашиваешь
меня, что я хотел бы сделать и чего бы я не стал делать. Я
тебе скажу, что я делать буду и чего не буду. Я не буду слу-
жить тому, во что я больше не верю, даже если это моя семья,
родина или церковь. Но я буду стараться выразить себя в той
или иной форме жизни или искусства так полно и свободно,
как могу, защищаясь лишь тем оружием, которое считаю для
себя возможным, — молчанием, изгнанием и хитроумием.
Крэнли схватил Стивена за руку и повернул его обратно
по направлению к Лисон-парку. Он лукаво засмеялся и при-
жал к себе руку Стивена с дружелюбной нежностью старшего.
— Хитроумием?! — сказал он. — Это ты-то? Бедняга поэт!
— Ты заставил меня признаться тебе в этом, — сказал Сти-
вен, взволнованный его пожатием, — так же, как я призна-
вался во многом другом.
— Да, дитя мое, — сказал Крэнли все еще шутливо.
Джеймс Джойс
472
— Ты заставил меня признаться в том, чего я боюсь. Но я
скажу тебе также, чего я не боюсь. Я не боюсь остаться один
или быть отвергнутым ради кого-то другого, не боюсь поки-
нуть все то, что мне суждено оставить. И я не боюсь совер-
шить ошибку, даже великую ошибку, ошибку всей жизни, а
может быть, даже всей вечности.
Крэнли замедлил шаг и сказал теперь уже серьезно:
— Один, совсем один. Ты не боишься этого? А понима-
ешь ли ты, что значит это слово? Не только быть в стороне
ото всех, но даже не иметь друга.
— Я готов и на это, — сказал Стивен.
— Не иметь никого, кто был бы больше, чем друг, больше,
чем самый благородный, преданный друг?
Эти слова, казалось, задели какую-то сокровенную стру-
ну в нем самом. Говорил ли он о себе, о том, каким он был
или хотел бы стать? Стивен несколько секунд молча вгляды-
вался в его лицо, на котором застыла скорбь. Он говорил о
себе, о собственном одиночестве, которого страшился.
— О ком ты говоришь? — спросил наконец Стивен.
Крэнли не ответил.
20 марта. Длинный разговор с Крэнли о моем бунте. Он
важно вещал. Я подделывался и юлил. Донимал меня разго-
ворами о любви к матери. Пытался представить себе его мать.
Не смог. Как-то однажды он невзначай обмолвился, что ро-
дился, когда отцу был шестьдесят один год. Могу себе пред-
ставить. Здоровяк фермер. Добротный костюм. Огромные
ножищи. Нечесаная борода с проседью. Наверное, охотится
с гончими. Платит церковный сбор отцу Дваеру из Лэрреса
исправно, но не очень щедро. Не прочь поболтать вечерком с
девушками. А мать? Очень молодая или очень старая? Вряд
ли молодая, Крэнли бы тогда говорил по-другому. Значит,
старая. Может быть, заброшенная. Отсюда и отчаяние души:
Крэнли — плод истощенных чресел.
21 марта, утро. Думал об этом вчера ночью в постели, но
я теперь слишком ленив и свободен и потому записывать не
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
473
стал. Да, свободен. Истощенные чресла — это чресла Елиса-
веты и Захарии. Значит, он — Предтеча. Итак, питается пре-
имущественно копченой грудинкой и сушеными фигами.
Понимай: акридами и диким медом. Еще — когда думаю о нем,
всегда вижу суровую отсеченную голову, или мертвую мас-
ку, словно выступающую на сером занавесе, или Нерукот-
ворный Спас. Усекновение главы — так это у них называется.
Недоумеваю по поводу святого Иоанна у Латинских ворот.
Что я вижу? Обезглавленного Предтечу, пытающегося взло-
мать замок.
21 марта, вечер. Свободен. Свободна душа и свободно во-
ображение. Пусть мертвые погребают своих мертвецов. Да.
И пусть мертвецы женятся на своих мертвых.
22 марта. Шел вместе с Линчем за толстой больничной
сиделкой. Выдумка Линча. Не нравится. Две тощих голод-
ных борзых в погоне за телкой.
23 марта. Не видел ее с того вечера. Нездорова? Верно,
сидит у камина, закутавшись в мамину шаль. Но не дуется.
Съешь тарелочку кашки!
24 марта. Началось со спора с матерью. Тема — Пресвя-
тая Дева Мария. Был в невыгодном положении из-за своего
возраста и пола. Чтобы отвертеться, привел в пример отно-
шения Иисуса с его папашей и Марии с ее сыном. Сказал ей,
что религия — это не родовспомогательное заведение. Мать
снисходительна. Сказала, что у меня извращенный ум и что
я слишком много читаю. Неправда. Читаю мало, понимаю еще
меньше. Потом она сказала, что я еще вернусь к вере, потому
что у меня беспокойный ум. Это что же: покинуть церковь
черным ходом греха и вернуться через слуховое окно раская-
ния? Каяться не могу. Так ей и сказал. И попросил шесть
пенсов. Получил три.
Потом пошел в университет. Вторая стычка с круглого-
ловым Гецци, у которого жуликоватые глазки. На этот раз
повод — Бруно из Нолы. Начал по-итальянски, кончил на
ломаном английском. Он сказал, что Бруно был чудовищный
еретик. Я ответил, что он был чудовищно сожжен. Он не без
474
Джеймс Джойс
огорчения согласился со мной. Потом дал рецепт того, что
называется risotto allabergamasca*. Когда он произносит мягкое
«о», то выпячивает свои пухлые, плотоядные губы. Как буд-
то целует гласную. Может, и впрямь целует? А мог бы он по-
каяться? Да, конечно, и пустить две крупные плутовские
слезищи, по одной из каждого глаза.
Пересекая Стивенс-Грин-парк, мой парк, вспомнил: ведь
это его, Гецци, а не мои соотечественники выдумали то, что
Крэнли в тот вечер назвал нашей религией. Солдаты девяно-
сто седьмого пехотного полка вчетвером сидели у подножия
креста и играли в кости, разыгрывая одежонку распятого.
Пошел в библиотеку, пытался прочесть три журнала. Бес-
полезно. Она все еще не показывается. Волнует ли это меня?
А, собственно, что именно? То, что она больше никогда не
покажется? Блейк писал:
Я боюсь, что Уильям Бонд скончался,
Потому что он давно и тяжко болен.
Увы, бедный Уильям.
Как-то был на сеансе в Ротонде. В конце показывали вы-
сокопоставленных особ. Среди них Уильяма Юарта Гладстона,
который тогда только что умер. Оркестр заиграл «О, Вилли,
нам тебя недостает!».
Поистине нация болванов!
25 марта, утро. Всю ночь какие-то сны. Хочется сбросить
их с себя. Длинная изогнутая галерея. С пола столбами подни-
маются темные испарения. Бесчисленное множество каменных
изваяний каких-то легендарных королей. Руки их устало сло-
жены на коленях, глаза затуманены слезами, потому что люд-
ские заблуждения непрестанно проносятся перед ними темными
испарениями.
Странные фигуры появляются словно из пещеры. Ростом
они меньше, чем люди. Кажется, будто они соединены одна с
другой.
• Ризотто по-бергамски (ит.).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ 475
Их фосфоресцирующие лица изборождены темными по-
лосами. Они всматриваются в меня, а их глаза будто вопро-
шают о чем-то. Они молчат.
30 марта. Сегодня вечером у входа в библиотеку Крэнли
загадал Диксону и ее брату загадку. Мать уронила ребенка в
Нил. Все еще помешан на материнстве. Ребенка схватил кро-
кодил. Мать просит отдать его. Крокодил соглашается: лад-
но, только если она угадает, что он хочет сделать с ним —
сожрать его или нет.
Такой образ мышления, сказал бы Лепид, поистине мо-
жет возникнуть только из вашей грязи, под вашим солнцем.
А мой? Чем он лучше? Так в Нил его, на дно!
1 апреля. Не нравится последняя фраза.
2 апреля. Видел, как она пила чай с пирожными в кафе
Джонстона, Муни и О’Брайена. Вернее, лиса Линч увидел
ее, когда мы проходили мимо. Он сказал мне, что ее брат при-
гласил к ним Крэнли. А крокодила своего он не забыл захва-
тить? Так, значит, он теперь свет мира? А ведь это я его открыл.
Уверяю вас, я! Он тихо сиял из-за мешка с уиклоускими от-
рубями.
3 апреля. Встретил Дейвина в табачной лавке против Фин-
лейтерской церкви. Он был в черном свитере и с клюшкой в
руках. Спросил меня, правда ли, что я уезжаю, и почему. Сказал
ему, что кратчайший путь в Тару — via* Холихед. Тут подо-
шел отец. Познакомил их. Отец был учтив и внимателен. Пред-
ложил Дейвину пойти перекусить. Дейвин не мог — торопился
на митинг. Когда мы отошли, отец сказал, что у него хорошее
открытое лицо. Спросил меня, почему я не записываюсь в
клуб гребли. Я пообещал подумать. Потом рассказал мне, как
он когда-то огорчил Пеннифезера. Хочет, чтобы я шел в юри-
сты. Говорит, что это мое призвание. Опять нильский ил с
крокодилами.
5 апреля. Буйная весна. Несущиеся облака. О, жизнь! Тем-
ный поток бурлящих болотных вод, над которыми яблони ро-
Через (лат.).
476
Джеймс Джойс
няют свои нежные лепестки. Девичьи глаза из-за листьев. Де-
вушки — скромные и озорные. Все блондинки или русые. Брю-
неток не надо. У блондинок румянец ярче. Гоп-ля!
6 апреля. Конечно, она помнит прошлое. Линч говорит,
что все женщины помнят. Значит, она помнит и свое и мое
детство, если я только когда-нибудь был ребенком. Прошлое
поглощается настоящим, а настоящее живет только потому,
что родит будущее. Если Линч прав, статуи женщин всегда
должны быть полностью задрапированы и одной рукой жен-
щина должна стыдливо прикрывать свой зад.
6 апреля, позже. Майкл Робартес вспоминает утраченную
красоту, и, когда его руки обнимают ее, ему кажется, он сжи-
мает в объятиях красоту, давно исчезнувшую из мира. Не то.
Совсем не то. Я хочу сжимать в объятиях красоту, которая
еще не пришла в мир.
10 апреля. Глухо, Под тяжким ночным мраком, сквозь ти-
шину города, забывшего свои сны ради забытья без сновиде-
ний, подобно усталому любовнику, которого не трогают ласки,
стук копыт по дороге. Теперь уже не так глухо. Вот уже бли-
же к мосту: миг — мчатся мимо темных окон, тревогой, как
стрелой, прорезая тишину. А вот уже они где-то далеко; ко-
пыта, сверкнувшие алмазами в темной ночи, умчавшиеся за
спящие поля — куда? — к кому? — с какой вестью?
11 апреля. Перечел то, что записал вчера ночью. Туман-
ные слова о каком-то туманном переживании. Понравилось
бы это ей? По-моему, да. Тогда, значит, и мне должно нра-
виться.
13 апреля. Эта цедилка долго не выходила у меня из голо-
вы. Я заглянул в словарь. Нашел. Хорошее старое слово. К
черту декана с его воронкой! Зачем он явился сюда — учить
нас своему языку или учиться ему у нас? Но как бы то ни
было — пошел он к черту!
14 апреля. Джон Альфонс Малреннен только что вернул-
ся с запада Ирландии. Прошу европейские и азиатские газе-
ты перепечатать это сообщение. Рассказывает, что встретил
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
477
там в горной хижине старика. У старика глаза и короткая
трубка во рту. Старик говорил по-ирландски. И Малреннен
говорил по-ирландски. Потом старик и Малреннен говори-
ли по-английски. Малреннен рассказал ему о Вселенной, о
звездах. Старик сидел, слушал, курил, поплевывал. Потом
сказал:
— Вот уж верно, чудные твари живут на том конце света.
Я боюсь его. Боюсь его красных, остекленевших глаз. Это
с ним суждено мне бороться всю ночь, до рассвета, пока ему
или мне не наступит конец, душить его жилистую шею, пока...
Пока что? Пока он не уступит мне? Нет, я не желаю ему зла.
15 апреля. Встретился с ней сегодня лицом к лицу на Грэф-
тон-стрит. Нас столкнула толпа. Мы остановились. Она спро-
сила меня, почему я совсем не показываюсь. Сказала, что
слышала обо мне всякие небылицы. Все это говорилось, толь-
ко чтобы протянуть время. Спросила, пишу ли я стихи. О
ком? — спросил я. Тогда она еще больше смутилась, а мне
стало ее жаль, и я почувствовал себя подлецом. Тотчас же
закрыл этот кран и пустил в ход духовно-героический охла-
дительный аппарат, изобретенный и запатентованный во всех
странах Данте Алигьери: быстро заговорил о себе и своих
планах. К несчастью, среди разговора у меня нечаянно вы-
рвался бунтарский жест. Наверное, я был похож на челове-
ка, бросившего в воздух пригоршню гороха. На нас начали
глазеть. Она сейчас же пожала мне руку и, уходя, выразила
надежду, что я осуществлю все, о чем говорил.
Мило, не правда ли?
Да, сегодня мне было с ней хорошо. Очень или не очень? Не
знаю. Мне было хорошо с ней, а для меня это какое-то новое
чувство. Значит, все, что я думал, что думаю, все, что я чувство-
вал, что чувствую, одним словом, все, что было до этого, теперь,
в сущности... А, брось, старина! Утро вечера мудренее.
16 апреля. В путь, в путь!
Зов рук и голосов: белые руки дорог, их обещания тесных
объятий и черные руки высоких кораблей, застывших непо-
478
Джеймс Джойс
цвижно под луной, их рассказ о далеких странах. Их руки тя-
нутся ко мне, чтобы сказать: мы одни — иди к нам. И голоса
вторят им: ты наш брат. Ими полон воздух, они взывают ко
мне, своему брату, готовые в путь, потрясают крыльями сво-
ей грозной, ликующей юности.
26 апреля. Мать укладывает мои новые, купленные у ста-
рьевщика вещи. Она говорит: молюсь, чтобы вдали от родно-
го дома и друзей ты понял, что такое сердце и что оно чувствует.
Аминь! Да будет так. Приветствую тебя, жизнь! Я ухожу, чтобы
в миллионный раз познать неподдельность опыта и выковать
в кузнице моей души несотворенное сознание моего народа.
27 апреля. Древний отче, древний мастер, будь мне опо-
рой ныне и присно и во веки веков.
Дублин, 1904
Триест, 1914
СТИХОТВОРЕНИЯ
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА*
I
Есть воздуха струны
И струны земные,
Глубокие струи,
Где ивы речные. >
Там бродит Любовь
Среди сумерек мглистых,
На Мантии желтой
Увядшие листья.
Играет, играет,
Томясь и тоскуя...
И пальцы блуждают
По струнам вслепую.
© Перевод. Г.М. Кружков, 2004.
482
Джеймс Джойс
II
Вечерний сумрак — аметист —
Все глубже и синей,
Фонарь мерцает, как светляк,
В густой листве аллей.
Старинный слышится рояль,
Звучит мажорный лад;
Над желтизною клавиш вдаль
Ее глаза скользят.
Небрежны взмахи рук, а взгляд
Распахнут и лучист;
И вечер в россыпи огней
Горит, как аметист.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
483
III
В тот час, когда все в мире спит,
О безутешный звездочет, —
Ты слышишь ли, как ночь течет,
Как арфы, жалуясь навзрыд,
Зари торопят ход?
Один, под куполом ночным,
Ты слышишь ли дрожащий звон
Незримых струн — и антифон
Ветров, что, отвечая им,
Гудят со всех сторон?
Ты видишь, как Любовь грядет
По небу в золотой пыли?
Внемли же зову струн — внемли,
Как льется музыка высот
На темный лик земли.
484
Джеймс Джойс
IV
Лишь робкая звезда взойдет
На небо, млея и дрожа,
Чья это песня у ворот
Звучит, как сумерки, свежа?
Прислушайся... О, неужель? —
Твой суженый, твой менестрель!
Ах, не клонись и не томись,
Гадая, кто же он такой —
Певец, чей нежный вокализ
Твой сонный бередит покой,
Вливая в сердце сладкий хмель.
Знай: это я — твой менестрель!
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
485
V
Слышу: запела ты,
Златовласка!
Песня твоя —
Это старая сказка.
Книгу оставил я
На половине,
Глядя, как пламя
Пляшет в камине.
Книгу захлопнул я,
Вышел из дома,
Властно влекомый
Песней знакомой,
Песней знакомой,
Старою сказкой.
Где же окно твое,
Златовласка?
486
Джеймс Джойс
VI
В ее груди найти приют
Я так хотел бы навсегда
(Где злые ветры не ревут):
Так мне велит моя нужда —
В ее груди найти приют.
Я в этом сердце поселюсь
(Тихонько постучусь туда):
И внидет мир, исчезнет грусть,
Утишится моя нужда, —
Лишь в этом сердце поселюсь.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
487
vn
В накидке легкой, продувной
Она идет по саду,
И ветерки спешат гурьбой
Встречать свою отраду.
Где ветеркам игривым рай —
Шалить, шуршать в листве,
Она помедлит невзначай,
Склоняя тень к траве.
И вновь, где бледный небосвод
Глядит на вешний дол,
Она, как лодочка, плывет,
Чуть приподняв подол.
488
Джеймс Джойс
VIII
Кто там тропинкою лесной
Идет сквозь яркий свет и тень —
Проходит рощицей сквозной,
Свежа, как вешний день?
Кто в теплых солнечных лучах
Идет, украсна и светла,
Сияя в солнечных лучах
Невинностью чела?
Зачем веселый луг и лес
Надели лучший свой наряд?
Зачем сегодня луг и лес
Так золотом горят?
Чтоб милую мою встречать
В лучах весенних и в росе —
Невесту милую встречать
Во всей ее красе!
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
489
IX
Ах, ветерки мая, — увы!
Весело, весело пляшете вы,
Перелетая с волны на волну,
Брызги взметая дождем в вышину.
В радужной дали, в небесном краю
Вы не видали невесту мою?
Что ж по весне
Грусти одне
Вы, ветерочки, приносите мне?
490
Джеймс Джойс
X
Он в шапке красной
Поет в лощине:
Ликуйте ныне
Все, кто влюблен!
Тот шут несчастный —
Кто этим смехом
И громким эхом
Не пробужден.
Поет и скачет
Паяц веселый,
И вьются пчелы
Над головой.
Пускай поплачет
Мечтатель сонный, —
Мой друг влюбленный,
Приди, я — твой!
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
491
XI
Скажи прощай, навек прощай
Девичьим, безмятежным дням,
Иди — любимого встречай,
Что входит в твой заветный храм,
Дивясь застенчивой красе,
Румянцу, ленточке в косе.
Едва вострубит серафим
И грянет имя жениха,
Девичью ленту перед ним
Сними, покорна и тиха,
И робко распусти кушак,
Невинности блаженный знак.
492
Джеймс Джойс
XII
Какой он дал тебе совет,
Мой робкий, мой желанный друг, —
Сей облачный анахорет,
Монах, закутанный в клобук,
Заклятый враг любви мирской,
Святоша — месяц шутовской?
Поверь мне, милая, я прав,
Небесных не страшась угроз.
В твоих глазах, как звезд расплав,
Горячее мерцанье слез.
Я пью их с губ твоих и щек,
Сентиментальный мой дружок!
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
493
XIII
Любезный ветерок, лети
К любезной, к ней! —
И ароматом брачных роз
Ее обвей.
Лети над темною землей,
Над хлябью вод —
Ни твердь, ни хлябь не разлучат
Того, кто ждет.
Прошу, любезный ветерок,
Еще одну
Услугу окажи: лети
К ее окну —
И спой, что час любви настал;
Открой же дверь
И верь: твой суженый грядет;
Встречай и верь!
494
Джеймс Джойс
XIV
О горлинка моя,
Проснись, проснись!
Уже росой
Глаза Любви зажглись.
Вздыхают ветерки,
Взмывая ввысь:
Проснись, проснись,
О горлинка моя!
Под кедром я стою —
Проснись, сестра!
Приди сюда,
Прильни на грудь мою.
Туманится роса
На волосах моих.
И ветерок затих.
Проснись, проснись!
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
495
XV
Очнись от грез, душа моя,
Стряхни дремоту и воспрянь
От снов любви и забытья
В рассветную, лесную рань.
Восхода теплые огни
Рассеяли туман седой:
Взгляни, как зыблются они
На паутине золотой.
Все сокровенней и нежней
Звенят бубенчики весны,
И голоса лукавых фей
(Неисчислимые!) слышны.
496
Джеймс Джойс
XVI
В долине той сейчас прохлада...
Любимая, уйдем
Туда, где ждать любви не надо,
Где будем мы вдвоем.
Ты слышишь? все дрозды в округе
Поют о ней —
О той стране, где нет разлуки...
Уйдем скорей!
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
497
XVII
Чтоб руки милые вернуть
И голос твой,
Я сердце друга уязвил
Обидой злой.
Ни словом, ни мольбой урон
Не поправим:
Тот, кто был другом для меня,
Стал мне чужим.
498
Джеймс Джойс
XVIII
Внемли, дорогая,
Печали моей:
Горька человеку
Потеря друзей.
Он чует, он слышит
Измену в словах,
И дружба былая
Развеяна в прах.
Но кто-то к нему
Прильнет в этот час
И тихо утешит
Сиянием глаз.
Грудь горлинки нежной
Он тронет рукой;
И скорбное сердце
Обрящет покой.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
499
XIX
Не огорчайся, что толпа тупиц
Вновь о тебе подхватит лживый крик;
Любимая, пусть мир твоих ресниц
Не омрачится ни на миг.
Несчастные, они не стоят слез,
Их жизнь, как вздох болотных вод, темна...
Будь гордой, что б услышать ни пришлось:
Отвергнувших — отвергни их сама.
500
Джеймс Джойс
XX
Я бы хотел,
Чтоб мы были одни
В чаще сосновой,
В прохладной тени.
Чтоб целоваться там
Сладко, без слов
В храме сосновом,
Меж темных стволов.
Чтоб с поцелуями
Падала на
Губы мои —
Твоих прядей волна.
Что же мы медлим?
Там сосны и тишь...
Что ты мне шепчешь?
О чем говоришь?
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
501
XXI
Кто славы проворонил зов
И друга обрести не смог,
Тот средь толпы своих врагов,
Как древний идол, одинок,
Стоит, угрюм и нелюдим —
Его. любовь повсюду с ним.
502
Джеймс Джойс
XXII
Мой ангел, этот нежный плен
Прохладных рук твоих...
Клянусь, я б отдал всё взамен
Ревнивой власти их,
Я б счастлив был такой тюрьмой,
О сторож неусыпный мой!
Когда, с моими сплетены,
Ладони их дрожат,
Я забываю злые сны
И будней мелкий ад,
В ту ночь блаженную спеша,
Где душу сторожит душа.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
503
XXIII
Твое сердечко — мотылек,
Порхающий у губ моих, —
Несчастен, если одинок,
Блажен, прильнув ко мне на миг;
Все, чем на свете я богат, —
Мой хрупкий, мой бесценный клад!
Как в мягком гнездышке вьюрок
Свои сокровища хранит,
Так я, не ведая тревог,
Не чая будущих обид,
Вложил последний золотник —
В любовь, живущую лишь миг.
504
Джеймс Джойс
XXIV
Медленно она чешет
Длинные косы свои...
Солнце блестит на ивах
И на ресницах травы.
А она все чешет и чешет
Волосы, не спеша,
В зеркало томно глядя,
Гребнем о шелк шурша.
Ах, отложи свой гребень,
Дай волосам покой! —
Видишь, застыл влюбленный
В оторопи колдовской,
Заворожен движеньем
Плавной руки твоей,
Взмахом ресниц небрежным,
Темным сдвигом бровей.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
505
XXV
Легче, легче, ангел мой!
Пусть в душе — озноб ночной
И предчувствий грозный хор:
Пусть твой смех по кручам гор
Ореады разнесут,
Кудри эхом растрясут.
Легче, легче, веселей!
Сонмы туч в душе твоей,
В час, когда встает Звезда,
Разлетятся без следа.
Пой любовь и радость пой,
Если в сердце — мрак ночной.
506
Джеймс Джойс
XXVI
Ты к раковине мглы ночной
Склоняешь боязливый слух.
Кто напугал тебя, друг мой,
Какой неукрощенный дух?
Каких лавин далекий гром
Разрушил мир в уме твоем?
Не вслушивайся в этот бред1
Все это — сказки, все — слова,
Что выдумал для нас поэт
В час призраков и колдовства
Иль просто вытащил на свет,
У Холиншеда их нашед.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
507
XXVII
Хоть я уже, как Митридат,
Для жал твоих неуязвим,
Но вновь хочу врасплох быть взят
Безумным натиском твоим,
Чтоб в бедный, пресный мой язык
Яд нежности твоей проник.
Уж, кажется, я перерос
Игрушки вычурных похвал
И не могу принять всерьез
Певцов писклявых идеал;
Любовь хоть до небес воспой —
Но капля фальши есть в любой.
508
Джеймс Джойс
XXVIII
О, скорбных песен мне не пой,
Что любовь, как сон, прошла,
Но оставь печаль и спой,
Что любовь и в снах мила.
Спой о том, как сладок сон
В темной глубине могил —
Для того, кто был влюблен,
Кто любовь, как сон, забыл.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
509
XXIX
О, что ты делаешь со мной,
Любимая? Твой кроткий взгляд
Мерцает прежней красотой, —
Но что глаза твои таят?
Сквозь зеркала очей твоих,
Сквозь поцелуев нежных дрожь
Врывается холодный вихрь
В наш сад, уже багряный сплошь.
Мне страшен этот буйный пыл,
Бездомной бури свист и вой...
Любимая, я так любил! —
О, что ты делаешь со мной?
510
Джеймс Джойс
XXX
Все, помню, начиналось так:
Играла девочка в саду;
А я боялся сделать шаг,
Знал — ни за что не подойду.
Клянусь, любили мы всерьез,
Нам есть что в жизни помянуть.
Прощай! Идти нам дальше врозь,
И новый путь — желанный путь.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
511
XXXI
Я помню тропку в Донникарни,
Где мы с любимою брели,
Как призраки, перелетали
Среди ветвей нетопыри.
И ветерок над нами веял
Отрадой теплых, летних струй;
Но были слаще ночи летней
Ее слова — и поцелуй.
512
. Джеймс Джойс
XXXII
Весь день шуршал холодный дождь,
Витал осенний листопад.
Приди в последний раз — придешь? —
В продрогший сад.
Перед разлукой — постоим,
Пусть прошлое обступит нас.
Молю: внемли словам моим
В последний раз.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
513
XXXIII
Здесь, в этом мирном уголке,
Где нет ни радости, ни боли,
Давай бродить, рука в руке,
Печали не давая воли, —
Дабы не омрачился свет
Любви, которой больше нет.
Шут в желто-красном колпаке
Стучит, стучит по шее клена,
И ветерок невдалеке
Насвистывает оживленно.
И листья в кронах не грустят,
Что приберет их листопад.
Вновь ту же затевать игру
Остережемся, друг мой нежный,
Но, расставаясь ввечеру,
Мы поцелуемся небрежно.
Не воскрешай былых невзгод
И верь: грядущее — грядет.
514
Джейис Джойс
XXXIV
Усни, мое сердце,
Не бейся, усни!
Я слышу голос в сердце:
Утишься, усни!
Я слышу, как вьюга
Поет за дверьми.
Утишься в гуле вьюги,
Замри и усни.
Я лоб твой целую:
Замри и забудь!
Усни, мое сердце, —
Пора нам уснуть.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
515
XXXV
Весь день в ушах как будто море
Шумит, ревет...
Так чайка в сумрачном просторе,
Летя вперед,
Внимает гулу волн тяжелых,
Кипенью вод.
Один и тот же монотонный
Тоскливый зов, —
Всю ночь я слышу ветра стоны
И шум валов,
Как чайка, что стремится в море
От берегов.
516
Джеймс Джойс
XXXVI
Я слышу: мощное войско штурмует берег земной,
Гремят колесницы враждебных, буйных морей;
Возничие гордые, покрыты черной броней,
Поводья бросив, бичами хлещут коней.
Их клич боевой несется со всех сторон —
И хохота торжествующего раскат;
Слепящими молниями они разрывают мой сон
И прямо по сердцу, как по наковальне, стучат.
Зеленые длинные гривы они развевают как стяг,
И брызги прибоя взлетают у них из-под ног.
О сердце мое, можно ли мучиться так?
Любовь моя, видишь, как я без тебя одинок?
ПЕННИ ЗА ШТУКУ*
Довесок
Кочуя за зимним солнцем вослед,
Он ведет коров по холодной тропе.
Привычным голосом торопя,
Он гонит стадо свое над Каброй.
Знакомый голос сулит им тепло и кров.
Они мычат и топчутся вразнобой.
Он их погоняет цветущей ветвью,
Качается пар над рогами коров.
Сторож стада, беспечный раб,
Ты ночью растянешься у костра...
Я кровью истек у черной реки,
И сломана ветвь моя!
Дублин, 1904
© Перевод. Г.М. Кружков, 2004.
518
Джейис Джойс
Прогулочные лодки в Сан-Сабба
Я слышал, как, с весел сонных
Стекая, звенит вода,
И слышал в шорохе прерий влюбленных:
Прощай, прощай навсегда!
О юность, трава степная!
Напрасно рвешься прочь, трепеща...
Безумный ветер кричит, улетая:
Прощай, навсегда прощай!
Триест, 1912
ПЕННИ ЗА ШТУКУ
519
Цветок, подаренный моей дочери
Как роза белая, нежна
Дарящая рука
Той, чья душа, как боль, бледна
И, как любовь, хрупка.
Но безрассудней, чем цветы,
Нежней, чем забытье,
Глаза, какими смотришь ты,
Дитя мое.
Триест, 1913
520
Джеймс Джойс
Плач над Рахуном
Далекий дождь бормочет над Рахуном,
Где мой любимый спит.
Печальный голос в тусклом свете лунном
Сквозь ночь звучит.
Ты слышишь, милый,
Как он зовет меня сквозь монотонный
Шорох дождя — тот мальчик мой влюбленный
Из ночи стылой?
В такой же стылый час во мраке черном
И мы с тобой уснем —
Под тусклою крапивой, мокрым дерном
И сеющим дождем.
Триест, 1913
ПЕННИ ЗА ШТУКУ
521
Tutto ё sciolto
Ни птицы в небе, ни огня в тумане —
Морская мгла;
Лишь вдалеке звезда-воспоминанье
Туман прожгла.
Я вспомнил ясное чело, и очи,
И мглу волос,
Все затопивших вдруг, как волны ночи, —
И бурю слез!
К чему теперь роптать, припоминая
Пыл тех ночей, —
Ведь разве не была она, чужая,
Почти твоей?
Триест, 1914
522
Джеймс Джойс
На берегу у Фонтана
Над пирсом ветер воет,
Прибоя грозен рев;
Песком и грязной пеной море моет
Горсть валунов.
Я чувствую зловещий
Холодной тьмы порыв, —
Дрожащие мальчишеские плечи
От шквала заслонив.
Под нами стонут сваи,
Темна небес юдоль;
А в сердце — бесконечная, слепая
Любовь — и б0ЛЬ1
Триест, 1914
ПЕННИ ЗА ШТУКУ
523
Лунная трава
О bella bionda,
Sei come I’ondal*
Узором зыбких звездных блесток
Украсит ночь свою канву
В саду, где девочка-подросток
Сбирает лунную траву.
На волосах роса мерцает,
Целует веки ей луна;
Она, сбирая, напевает:
О, ты прекрасна, как волна!
Как залепить мне воском уши,
Чтоб этот голос в сердце стих,
Чтобы не слушать мне, не слушать
Ее напевов колдовских!
Триест, 1915
* О белокурая красотка,
Ты прекрасна, как волна! (ит.)
524
Джеймс Джойс
Прилив
На скалах плети ржаво-золотисты,
Колышет их пресыщенный прилив;
День сумрачный навис над ширью мглистой,
Крыла раскрыв.
Пустыня волн вздымает и колышет
Растрепанную гриву — а над ней
Усталый день брезгливой скукой дышит
В лицо зыбей.
Вот так же зыблет, о лоза златая,
Твои плоды мятежная струя —
Безжалостная, буйная, пустая,
Как жизнь моя.
Триест, 1915
ПЕННИ ЗА ШТУКУ
525
Ноктюрн
Рой бледных звезд —
Как погребальный факел,
Подъятый к небесам.
Под сводами — парящих арок мост,
В кромешном брезжит мраке
Полночный храм.
О серафим!
Погибших плачут сонмы,
Втекая в неф,
Когда кадилом зыблешь ты своим,
В безлунный купол темный
Глаза воздев.
И гулкий звон —
Звон мертвый, погребальный —
Тревожит глушь,
И мерзлый пар, клубясь со всех сторон,
Восходит над печальной
Пустыней душ.
Триест, 1915
526
Джеймс Джойс
Один
В мерёжах лунно-золотых
Ночь — кисея;
Рябь от огней береговых
Влечет струя.
В потемках шепот камыша
Как бред — о ней...
И то, чем тешится душа,
Стыда стыдней.
Цюрих, 1916
ПЕННИ ЗА ШТУКУ
527
Актеры в полночном зеркале
Они бормочут о любви. Заткни
Ухмылку рта щербатого. Уйми
Трепет и стыд
Зудящей плоти — пусть умрут они!
От затхлых песен, слепленных тайком,
Как изо рта кошачьего, разит
Дурным душком.
Вот седина, смотри,
Сквозь кожу кости острые торчат.
Пусть пьют другие с губ сей срам и смрад;
То, что ты видишь, не для серенад.
Но голод жжет.
Так вырви сердце — вырви и пожри,
Как пряный плод!
Цюрих, 1917
528
Джеймс Джойс
Банхофштрассе
Глумливых взглядов череда
Ведет меня сквозь города.
Сквозь сумрак дня, сквозь ночи синь
Мерцает мне звезда полынь.
О светоч ада! светоч зла!
И молодость моя прошла,
И старой мудрости оплот
Не защитит и не спасет.
Цюрих, 1918
ПЕННИ ЗА ШТУКУ
529
Мольба
Вот снова!
Приди, отдай мне все, ты — мой!
Зовет из мрака вкрадчивое слово
С жестокой силой, с кротостью слепой,
Как бы смиряя ужас в обреченном.
Молчи, любовь! Мой рок!
Накрой меня своею темнотой, о, сжалься,
враг мой милый!
Невыносимым хладом лба коснись,
Вытягивай живыё жилы
Из сердца! Ниже, ниже наклонись,
Грозя и муча, мстя и сострадая
За все, чем стал, чем был!
Вот снова!
Из шелеста ночного, ветрового, из тьмы, что впереди,
Зовет чуть слышно вкрадчивое слово,
Терзая слух и мозг: приди, приди!
Я здесь. Я — твой, блаженный мой мучитель!
Прими, утешь, спаси! О, пощади!
Париж, 1924
СТИХИ НА СЛУЧАЙ
Святая миссия
Я — катарсис. Я — очищенье.
Сие — мое предназначенье.
Я не магическая призма,
Но очистительная клизма.
Оцените ль, друзья, поймете ль,
Как мил мне древний Аристотель?
Я проституток и кутил
Перипатетике учил.
Мой образ мыслей не обычен,
А крайне перипатетичен,
Но толковать меня не надо.
Сам изложу свои я взгляды.
Итак, любому, полагаю,
Стремись он к аду или раю,
Для посрамленья сатаны
Мы отпустить грехи должны.
Несчастным людям волю дайте!
Ведь даже сам великий Данте
С соизволенья римских пап
Порой был в ереси неслаб.
Так ныне разве нас обидит
Тот, кто с изнанки мир увидит?
Давно проторенным путем
Мы вряд ли далеко уйдем.
, Меня, однако, не мешайте
С известной шутовскою шатией:
Ни с тем, кто всем поведать рад,
© Перевод. А.Р. Казарновский, 2004.
СТИХИ НА СЛУЧАЙ
531
Что он в душе — аристократ,
Ни с тем, кто кинулся в объятья
К прелестной ведьме в кельтском платье
И, словно любящий супруг,
Залез к ней прямо под каблук,
Нис тем, кто сам не пьет ни грамма,
Но всякий раз, как пишет драму,
Нальет герою двести грамм,
А после пьяный ходит сам,
Ни с тем, кто верит, что на свете
Есть только «комильфо» и «эти»,
Нис тем, кто, как на божество,
Глядит на Мэтра своего,
Ни с тем, кто вьется каждый вечер
Пред богачами в Хэзел-пэтче,
А о Великом о посту
Так кается, что нос в поту,
Ни с тем, кто ночью торопливо
Тайком от всех глотает пиво,
Ни с тем, кто в сумраке ночном
Однажды встретился с Христом
(Отмечу, правда, что — увы! —
Христос тот был без головы...).
Что ни паяц, то корчит гения
Читателю наудивление.
А я — покорнее раба.
Я всем им — сточная труба.
Их манят светлые высоты,
А я смываю нечистоты.
Им — горних высей гордый зов,
А мне — продукт чужих задов.
За этот труд во время оно
Навек лишился я короны,
И церковь в горький час невзгод
Ко мне на помощь не придет.
Попы дают вам отпущенье,
А я — желудков очищенье.
Грех не подобен ли дерьму?
Ваш грех я на себя приму.
Зачем шутов мне обличать?
Мой долг — их души облегчать.
Девиц я тоже облегчаю,
А их тела — раскрепощаю.
532
Джеймс Джойс
Таков приятный мой удел —
Срывать оковы с женских тел.
А их «нельзя» я осторожно
Всегда переплавляю в «можно».
Пусть внешне дева холодна,
Пусть н£ людях горда она,
Наедине я с ней полажу,
Едва лишь ножку ей поглажу,
И тут, поняв мое желанье,
Она снимает одеянье.
Друзья, поймите, бой жестокий
Ведет с мамоной дух высокий.
И верю — этот светлый дух
Мамоновых разгонит слуг.
За то они мне и вредят,
Что мой учитель — Аквинат,
Что закален его я школой...
Пока они толпой бесполой
Мольбы возносят к небесам,
Стою, безмолвен, горд и прям,
Незыблем, как скелет селедки,
Им перегородивший глотки.
Бесстрашен и всегда один,
Бесстрастней ледяных вершин.
И пусть их клоунская братия
Мне шлет слюнявые проклятия
Из затхлой комнатки своей,
Мое проклятие — сильней.
Август 1904
Газ из горелки
Леди и дженты, вы в недоуменье:
Возможно ли небо- и землетрясенье
Из-за того, что польстил сатане
Ирландский писатель в чужой стране?
Лет десять назад он прислал мне опус —
С обеих сторон я глядел в телескопус
И прочитал все рассказы стократ,
Как вдоль-поперек, так вперед-назад.
Я издал бы их вплоть до последнего слова,
Но чудом, с благословенья Христова,
Вдруг прояснился бесовский язык,
И авторский умысел я постиг.
Да, я виноват перед милой Ирландией,
Честь ее, можно сказать, была в длани моей;
Всегда этот остров другим в назиданье
Ссылал таланты свои в изгнанье
И, кельтским юмором руководим,
Предавал вождей одного за другим.
Действительно, не остроумное ль дело
Швыряться известью в очи Парнелла?
И еще: осушил не ирландский ли ум
Римской барки протекший трюм?
Сам папа в долгу бы не мог быть большем,
Чем он теперь перед Билли Уолшем.
О Эйре, чистейшая страсть моя,
Страна, где Христос и Кесарь друзья!
Страна, где трилистник на воле в поле!
© Перевод. А.Я. Сергеев, наследники, 2004.
534
Джеймс Джойс
(Минутку, миледи, я вытру сопли.)
А критика — мне не поставит преград она:
Я печатал вирши Маутени Маттона
И пьесу его, где всякий твердит:
«Недоделок», «дешевка» и «содомит»,
И комедию об апостоле Павле,
О чем-то таком — не о женских ногах ли, —
Сочинил ее Мур, он из джентов джент
И живет на свой законный процент;
Я печатал мистику — есть ли разница
Между ней и поваренной книгой Казинса, —
От них, говоря на родном языке,
Пардон, изжога в прямой кишке;
Я печатал фольклор, на Юге и Севере
Собранный Златоустейшей Грегори;
Я печатал писавших важно и глупо,
Я печатал Патрика чуть не Колумба;
Я печатал великого Джоя Синга,
Иже меж ангелов, как снежинка,
В пижонской сорочке, которую слямзил
Из чемодана с наклейкой «Маунзел».
И вот наконец подвожу я итог
На парне, одетом в австрийский желток,
Который несет итальянские мерзости
Джон-Уайзу Пауэру, О’Лири Кертису
И о Дублине пишет такой позор,
Что черный негр не возьмет в набор.
Свиная отрыжка! Да разве я трону
В печати памятник Веллингтону,
Сидни-Парейд, Сэндимаунтский трамвай,
Даунсовы лакомства, Уильямсов чай?
Да будь я проклят хотя б за желанье
Выдать ирландские наши названья!
Удивительно только, что этот нахал
Курчавой Лужи нигде не назвал.
Миледи, печатный станок не намерен
Порочить меня приютившую Эрин!
Себе я не враг — уж который год
Дела мои рыжий шотландец ведет:
Шотландцы бедные — нынче даже
У них нет Стюартов для продажи.
Как китайский шелк, моя совесть легка,
СТИХИ НА СЛУЧАЙ
535
А душа снятого нежней молока.
Колумб свидетель моей уступки —
Я сотню скинул с него при покупке
Его несчастного «Айриш ревью».
Во как люблю я страну мою1
А кто-то там к эмигрантским невзгодам
Тащится поездом и пароходом —
Так я, чтоб умерить людские страданья,
Издаю нечитаемые расписанья;
И крыльцо моей фирмы — место для встреч,
Здесь ежевечерне играют в кетч
Одна добродетельная девица
И англичанин, чин из полиции,
Так что приезжий слышит все слухи
От грязной пьяной дублинской шлюхи.
Кто там сказал: не противься злу?
Я книгу его превращу в золу,
И ссыплю прах в кривобокую урну,
И каяться буду упрямо и бурно —
Трещать, кряхтеть, пищать в песнопеньях,
И все это стоя на тощих коленях,
В Великий пост я подставлю сам
Покаянный голый зад небесам
И, слезами в печатне моей обливаясь,
В ужаснейшем прегрешенье признаюсь.
И метранпаж мой из Беннокбурна
Окунет свою правую руку в урну
И начертает у всех на виду
Memento homo на голом заду.
Флашинг,
сентябрь 1912
536
Джеймс Джойс
Ессе риег*
Из бездны веков
Младенец восстал,
Отрадой и горем
Мне сердце разъял.
Ему в колыбели
Покойно лежать.
Да снизойдет
На него благодать.
Дыханьем нежным
Теплится рот —
Тот мир, что был мраком,
Начал отсчет.
Старик не проснется,
Дитя крепко спит.
Покинутый сыном
Отец да простит!
О Перевод. А.Я. Ливергант, 2004.
* Се дитя (лат.).
ИЗГНАННИКИ
Пьеса в трех действиях
НИНШШПёН
хкыатэйяд xm а лэзаП
ib<JC:4.4HW Ft ?•'»
Mjwi >-eu '.a I.
Orp^r, >• и r<, r
?t/i'.ie mu'.: '"'•• -”
Ему в ь;.-чмб<ли
Покойно Л* •<• сгь,
i 1й ней- 6.U. од.; г\.„
’’«xa>! • ч* . <д»:.< •
, .Тепли ;»>.н 1 »v
Т<я v \ 6н- - mj/skuv
Начал гс-го.
•>. I’5'’,'tv/,
И’)»Я Г: ejf’,. r"-’i’ Г
•:л-кин\ /и "Wi/'M
4'.I ДЧ 0,.чХ‘,Т5ГГ1
у», .'.Я. JlwvepiWir
&lUpaKtf4fe.H. Дорошевич, 2004
Действующие лица
Ричард Р о у а н, писатель
Берта
Арчи, их восьмилетний сын
Роберт Хэнд,журналист
Беатриса Джастис, его кузина, преподаватель музыки
Бриджит, старая служанка в семье Роуан
Торговка рыбой
Действие происходит в Меррионе и Ранелаге,
пригородах Дублина. Лето 1912 года.
Действие первое
Гостиная в доме Ричарда Роуана в Меррионе, пригороде Дублин^.
Справа на переднем плане — камин с низким экраном перед ним.
Над камином — зеркало в позолоченной раме. Далее по правой стене
раздвижные двери, ведущие в другую комнату и кухню. На заднем
плане справа — маленькая дверь в кабинет. Слева от нее — низкий
сервант. Над ним в рамке — портрет молодого человека, выпол-
ненный углем. Еще левее — застекленные двустворчатые двери,
ведущие в сад. В левой стене — окно, выходящее на дорогу. Ближе
к зрителю — дверь в холл и к лестнице на второй этаж. Между ок-
ном и дверью, у стены, стоит дамское бюро. Перед ним — плетеный
стул. В центре комнаты — круглый стол. Вокруг стола — кресла, оби-
тые выцветшим зеленым плюшем. Справа на переднем плане —
маленький столик с курительными принадлежностями. Рядом с
ним — кресло-качалка и диван. Плетеные коврики лежат перед
камином, диваном и каждой дверью. Пол из мореных досок. Дву-
створчатые двери в глубине и раздвижные справа завешены сбор-
чатыми портьерами, наполовину задернутыми. Нижняя часть окна
поднята, само оно завешено тяжелыми зелеными бархатными
гардинами. Верхняя часть закрыта жалюзи.
Теплый июльский день; комната залита мягкими лучами
предзакатного солнца.
Бриджит и Беатриса Джастис входятчерез левую дверь. Брид-
жит — невысокая пожилая женщина с седыми волосами. Беатриса
Джастис — стройная темноволосая молодая женщина, 27 лет. На ней
хорошо сшитый темно-синий костюм и элегантная черная соломен-
ная шляпка с простой лентой. В руках — небольшая продолговатая
сумочка.
ИЗГНАННИКИ
541
Бриджит. Хозяйка с молодым хозяином Арчи ушла в
Бани. Они не знали, что вы придете. Разве вы им не сообщи-
ли, что вернулись?
Беатриса. Нет,я только что приехала.
Бриджит (указывая на кресло). Присядьте, я скажу хо-
зяину, что вы пришли. Долго были в поезде?
Беатриса (садясь). С самого утра.
Бриджит. Молодой хозяин Арчи получил вашу открытку
с видом Югала. Вы, наверно, страшно устали.
Беатриса. Нет, нет. (Нервно кашляет.) Он занимался
на рояле в мое отсутствие?
Бриджит (добродушно смеется). Занимался, как же! Раз-
ве это на него похоже? У него сейчас одно на уме: лошадка ва-
шего молочника. И хорошая там была погода, мисс Джастис?
Беатриса. Довольно сырая.
Бриджит (с сожалением). Вот те на! И здесь тоже дождь.
(Направляется к кабинету.) Сейчас скажу ему, что вы при-
шли.
Беатриса. А что, мистер Роуан дома?
Бриджит (указывает пальцем). Он в кабинете. Прямо
изматывает себя работой. Полночи за столом сидит. (Направ-
ляется к кабинету.) Сейчас позову.
Беатриса. Не отвлекайте его, Бриджит. Я лучше подож-
ду, пока они не вернутся, если это не надолго.
Бриджит. Да, я ведь заметила, там что-то лежало в по-
чтовом ящике, когда я вам открывала. (Приближается к две-
ри кабинета, приоткрывает ее и зовет.) Господин Ричард,
мисс Джастис пришла заниматься с Арчи.
Ричард Роуан выходит из кабинета и направляется к Беатрисе,
протягивая руку. Это высокий, атлетически сложенный молодой
человек с несколько вальяжными манерами. Светло-каштановые
волосы, усы, очки. На нем светло-серый твидовый костюм.
Ричард. Добро пожаловать.
Беатриса (встает, пожимает протянутую руку, слег-
ка краснея). Доброе утро, мистер Роуан. Я совсем не хотела,
чтобы Бриджит отрывала вас от работы.
542
Джеймс Джойс
Ричард. Отрывала? Что вы!
Бриджит. В почтовом ящике что-то лежит, сэр.
Ричард (вынимает из кармана связку ключей). Держите.
Бриджит выходит из левой двери, слышно, как она открывает и
закрывает ящик. Короткая пауза. Она входит с двумя газетами
в руках.
Р и ч а р д. А письма?
Бриджит. Нет, сэр. Только итальянские газеты.
Ричард. Положите мне на стол.
Бриджит отдает ему ключи, оставляет газеты в кабинете и выходит
через раздвижные двери справа.
Ричард. Присядьте, пожалуйста. Берта сейчас придет.
Беатриса снова садится в кресло. Ричард садится у стола.
А я уже начал подозревать, что вы никогда не вернетесь. Вас
не было почти две недели.
Беатриса. Я подумывала об этом. Но решила приехать.
Ричард. Вы поразмыслили о том, что я вам сказал в прош-
лый раз?
Беатриса. Даже очень.
Р и ч а р д. И уже заранее знали ответ. Правда?
Она не отвечает.
Считаете, я сам виноват?
Беатриса. Нет.
Ричард. Вы считаете, я неправильно вел себя по отно-
шению к вам? Нет? А к другим?
Беатриса (смотрит на негос грустным недоумением).
Я задавала себе подобный вопрос.
Р и ч а р д. И каков был ответ?
Беатриса. Ответа я не нашла.
Ричард. Если б я был художником и заявил, что у меня
есть альбом эскизов, сделанных с вас, вы бы сочли это странным?
Беатриса. Но ведь это не одно и то же?
Ричард (усмехнувшись). Не совсем. И еще сказал бы вам,
что не покажу написанного, пока вы сами меня не попроси
те. Так что же?
ИЗГНАННИКИ
543
Беатриса. Я не попрошу.
Ричард (сжав руки и положив локти на колени, накло-
няется вперед). А вы бы хотели увидеть?
Беатриса. Очень.
Ричард. Потому что это про вас?
Беатриса. Да. Но не только.
Ричард. Потому что автор я? Да? Даже если там ока-
жутся жестокие вещи?
Беатриса (робко). Это часть вашего ума.
Ричард. Значит, вас привлекает мой ум? Так?
Беатриса (колеблется, бросает на него быстрый взгляд).
А почему, вы думаете, я прихожу сюда?
Ричард. Почему? По разным причинам. Заниматься с
Арчи. Мы ведь много лет знаем друг друга, с самого детства,
Роберт, вы и я. Я вас всегда интересовал — и до отъезда, и
после. Потом началась наша переписка по поводу моей кни-
ги. Сейчас она опубликована. Я вернулся. Возможно, вы чув-
ствуете, как что-то новое бродит у меня в голове, возможно,
вам хочется знать, что именно. Поэтому?
Беатриса. Нет.
Ричард. Тогда почему?
Беатриса. Иначе я не могла бы встречаться с вами. (Бро-
сает на него быстрый взгляд и отворачивается.)
Ричард (неуверенно повторяет после паузы). Иначе вы
не могли бы встречаться со мной?
Беатриса (внезапно смутившись). Я лучше пойду. Они
не возвращаются. (Встает.) Мистер Роуан, мне надо идти.
Ричард (протягивая вперед руки). Но вы убегаете. Ос-
таньтесь. Объясните, что значат ваши слова. Вы боитесь меня?
Беатриса (снова садится). Боюсь? Нет.
Ричард. Вы доверяете мне? Как вы считаете, вы знаете
меня?
Беатриса (снова с робостью). Трудно узнать кого-либо,
кроме самого себя.
Ричард. Трудно узнать? Я посылал вам из Рима главы
моей книги, а также письма в течение девяти долгих лет. Нет,
пожалуй, восьми.
544
Джеймс Джойс
Беатриса. Конечно, ведь ваше первое письмо пришло
почти через год.
Р и ч а р д. И вы на него тут же ответили. И с тех пор сле-
дили за моей борьбой. (Сцепляет руки, серьезно.) Скажите
мне, мисс Джастис, вам разве не казалось, что все написан-
ное предназначалось именно для ваших глаз? Что вы вдох-
новляли меня?
Беатриса (отрицательно качает головой). На этот воп-
рос у меня нет нужды отвечать.
Р и ч а р д. А на какой есть?
Беатриса (помолчав). Сама я сказать не могу. Спраши-
вайте уж вы, мистер Роуан.
Р и ч а р д (с некоторой горячностью). Тогда поставим
вопрос так: вероятно, я выразил в этих главах и письмах, в
собственном характере и даже самой жизни такую грань ва-
шей души, о которой вы сами не знаете — гордиться ею или
презирать в себе?
Беатриса. Не знаю?
Ричард (наклоняется к ней). Не знаете, потому что не
смеете. Поэтому?
Беатриса (опускает голову). Да.
Ричард. Под влиянием других или по недостатку му-
жества?
Беатриса (тихо). По недостатку мужества.
Ричард (медленно). И потому вы следовали за мной, тая
в собственном сердце гордость и унижение?
Беатриса. И одиночество. (Она подпирает голову ру-
кой, отвернув лицо.)
Ричард встает и медленно направляется к окну слева. Некоторое
время смотрит в окно, затем возвращается, подходит к креслу и
садится рядом с Беатрисой.
Ричард. Вы все еще его любите?
Беатриса. Яи сама не знаю.
Ричард. Именно поэтому я был так сдержан с вами, хотя
и чувствовал ваш интерес ко мне, догадывался, что значу кое-
что в вашей жизни.
ИЗГНАННИКИ
545
Беатриса. Это правда.
Р и ч а р д. И все же ваши отношения отделяли меня от вас.
Я чувствовал себя третьим лишним. Ваши имена всегда про-
износились вместе: Роберт и Беатриса, иначе я и не помню.
И мне, и всем казалось...
Беатриса. Мы ведь двоюродные. Неудивительно, что
мы часто были вместе.
Ричард. Он рассказал мне о вашей тайной помолвке. У
него от меня не было секретов, вы ведь, наверно, знаете.
Беатриса (напряженно). То, что случилось тогда меж-
ду нами, это все далекое прошлое. Детская дружба.
Ричард (коварно улыбаясь). Разве не так? (Показывает
рукой в направлении сада.) Вон там. Вы скрепили обет — так,
кажется, говорят — поцелуем. И вручили ему свою подвяз-
ку. Об этом можно упоминать?
Беатриса (сдержанно). Если вы считаете это достой-
ным упоминания.
Ричард. По-моему, вы ничего не забыли. ( Сплетя руки.)
Мне все-таки непонятно. К тому же я думал, что после отъез-
да... Это вас не заставило страдать?
Беатриса. Я всегда знала: рано или поздно вы уедете.
И совсем не страдала — просто переменилась.
Ричард. По отношению к нему?
Беатриса. Все переменилось. И его жизнь, и даже сам
он, похоже, переменился.
Ричард (задумчиво). Да. Я понял, что вы изменились,
когда получил через год ваше первое письмо. После болезни.
Вы упомянули о ней в письме.
Беатриса. Я оказалась на грани смерти и посмотрела
на все по-другому.
Ричард. И между вами понемногу стал ощущаться хо-
лодок. Я прав?
Беатриса (полузакрыв глаза). Нет, не сразу. Я видела в
нем ваше бледное отражение, потом и оно поблекло. К чему
сейчас говорить об этом?
Р и ч а р д (с подавленной энергией). Но что сейчас вас му-
чает? Ведь нет никакой трагедии.
546
Джеймс Джойс
Беатриса {спокойно). Конечно, нет. Постепенно, как
говорится, все войдет в свою колею. С возрастом мне станет
лучше. Так все твердят. Жизнь и здоровье вернулись, когда
мне нет от них никакого проку. {Спокойно и горько.) Дело
пошло на поправку.
Ричард {мягко). Неужели ничто в жизни не дарует вам
покоя? Ведь где-то он для вас уготован?
Беатриса. В монастыре, вероятно, если бы они суще-
ствовали у нас, протестантов. Так мне, во всяком случае, иногда
кажется.
Ричард {отрицательно качает головой). Нет, мисс Джа-
стис, там его для вас тоже нет. Вы ведь не умеете отдавать
себя целиком, без остатка.
Беатриса {взглянув на него). Я бы попыталась.
Ричард. Да, попытались бы. Вас тянуло к нему, в то время
как ваше воображение было захвачено мной. Вы отшатнулись
от него. От меня тоже, но по-другому. Вы не можете отдавать
себя целиком, без остатка.
Беатриса {мягко складывает руки). Это ведь так труд-
но, мистер Роуан, отдавать себя целиком и быть при этом
счастливой.
Ричард. Но разве не кажется вам, что выше этого счас-
тья — нет ничего на свете?
Беатриса (с жаром). Как бы я хотела ощутить это!
Ричард {откидывается назад с руками, сцепленными за
головой). О, если б вы знали, как я сейчас страдаю! И за вас
тоже. Хотя страдание это целиком мое. {С силой.) И как мо-
люсь, чтобы мне была дарована крепость сердца моей покой-
ной матери! Ибо помощь, изнутри или извне исходящую, я
должен обресть. И я обрету ее.
Беатриса поднимается, смотрит на него внимательно и направляется
к двери, ведущей в сад. Нерешительно оборачивается, снова смотрит
на него и, возвратившись, опирается на спинку кресла.
Беатриса {спокойно). Она вас призвала к себе перед
смертью, мистер Роуан?
Ричард {поглощенный своими мыслями). Кто?
ИЗГНАННИКИ 547
Беатриса. Ваша мать.
Ричард (возвращается к действительности, бросает на
нее быстрый взгляд). Значит, и об этом говорилось здесь, среди
моих друзей? Все знают, что она посылала за мной перед смер-
тью, а я не приехал?
Беатриса. Да.
Ричард (холодно). Она не посылала. Она умерла в пол-
ном одиночестве, не простив меня и укрепив свою душу об-
рядами святой церкви.
Беатриса. Мистер Роуан, почему вы так со мной гово-
рите?
Ричард (поднимается и нервно прохаживается взад и
вперед). А теперешние мои страдания вы, конечно, назовете
заслуженным наказанием?
Беатриса. Она вам писала? То есть до того...
Ричард (останавливаясь). Да. Письмо-предостережение,
с увещеванием порвать с прошлым и помнить ее последние
слова ко мне.
Беатриса (мягко). Неужели смерть не трогает вас, мис-
тер Роуан? Ведь это конец. Все остальное так неопределенно.
Ричард. Она была еще жива, когда отвернулась от меня
и всего моего. Это определенно.
Беатриса. От вас и от?..
Ричард. От Берты, и от меня, и от нашего ребенка. Я
ждал до самого, как вы говорите, конца. И вот он наступил.
Беатриса (закрывает лицо руками). Не надо, не надо.
Зачем это?
Ричард (яростно). Как могут мои слова повредить ее
бедному телу, которое гниет в могиле? Вы думаете, я не ис-
пытываю жалости к ней, с ее холодной, отравленной любо-
вью ко мне? Я боролся с ее духовным началом до последнего.
(Прижимает руку ко лбу.) И борьба с ним продолжается —
здесь.
Беатриса (тем же тоном). Не надо, не надо так говорить.
Ричард. Это она отослала меня. Это из-за нее я прожил
годы в изгнании и нищете, или на ее грани. Ни разу я не вое-
548
Джеймс Джойс
пользовался ее помощью, которую она посылала через банк.
Я тоже ждал, но не ее смерти, а хоть какого-то знака понима-
ния, обращенного ко мне, ее собственному сыну, ее плоти и
крови, но тщетно.
Беатриса. Даже после рождения?..
Ричард {грубо). Моего сына? Плода греха и позора? Не-
ужели вы серьезно?
Она поднимает на него глаза.
Злые языки постарались, рассказали ей все, чтобы еще более
ожесточить ее увядающий рассудок и направить ее гнев про-
тив меня, Берты и нашего зачатого в грехе безымянного ре-
бенка. {Протягивает к ней руку.) Разве вы не слышите, как
издевается она надо мной, даже сейчас? Вы, конечно же, долж-
ны помнить этот голос, голос, называвший вас «черной про-
тестанткой», дочерью Содома. {Взяв себя в руки.) В общем,
что и говорить, замечательная женщина.
Беатриса {слабо). По крайней мере теперь вы свободны.
Ричард {кивает). Да, изменить завещание моего отца
она не могла, как не могла и жить вечно.
Беатриса {сцепив пальцы). Их уже нет обоих, мистер
Роуан. Они оба любили вас, поверьте мне. Последние их мысли
были о вас.
Ричард {приблизившись, легко касается ее плеча и ука
зывает на выполненный углем рисунок, висящий на стене). Вы
видите его здесь, красивого, с улыбкой на губах? Его последние
мысли! Я помню вечер, когда он умер. {На минуту останавли
вается, потом спокойно продолжает.) Мне было четырнадца ть
Он подозвал меня к постели. Он знал, что я хочу в оперу,
послушать «Кармен», и велел матери дать мне шиллинг. Я
поцеловал его и ушел. Когда вернулся, он уже умер. Вот о
чем, насколько я знаю, были его последние мысли.
Беатриса. Твердость сердца, о которой вы молились..
{Голос ее срывается.)
Ричард {не обращая внимания). Таковы мои последние
воспоминания о нем. Разве нет в этом чего-то нежного и бла
городного?
ИЗГНАННИКИ
549
Беатриса. Наверно, какая-то мысль мучает вас последнее
время, коль скоро вы так говорите. Что-то в вас изменилось с
тех пор, как вы вернулись.
Ричард (снова разглядывает рисунок, говорит спокой-
но, почти весело). Конечно, он поможет мне, мой веселый,
красивый отец.
Слышен стук во входную дверь.
(Неожиданно.) Нет, нет. Разумеется, не этот весельчак, мисс
Джастис. Мать-старушка. Именно ее духа мне недостает.
Ухожу.
Беатриса. Стучат. Они вернулись.
Ричард. Нет, у Берты есть ключ. Это он. Кто бы там ни
был, ухожу. (Быстро выходит влево и тут же возвращается
с соломенной шляпой в руках.)
Беатриса. Он? Кто?
Ричард. Роберт, должно быть. Я выйду в сад. Не могу
его видеть сейчас. Скажите ему, что я пошел за почтой. Пока.
Беатриса (с растущей тревогой). Вы не хотите видеть
Роберта?
Ричард (спокойно). В данный момент — нет. Этот раз-
говор вывел меня из равновесия. Попросите его подождать.
Б е а т р и с а. А вы вернетесь?
Р и ч а р д. А как же? (Быстро выходит через сад.)
Беатриса делает ему вслед несколько шагов, затем останавливается.
Через раздвижные двери справа входит Бриджити выходит нале-
во. Слышно, как открывается входная дверь. Спустя несколько се-
кунд входят Бриджит и Роберт Хэнд. Это довольно плотный,
среднего роста мужчина между тридцатью и сорока. Он чисто выбрит,
с подвижными чертами лица. Волосы и глаза — темные, лицо бледное.
Двигается и говорит не торопясь. На нем темно-синий костюм, а в ру-
ках большой букет роз, завернутый в тонкую оберточную бумагу.
Роберт (протягивает Беатрисе руку, которую она по-
жимает). Дражайшая кузина. Бриджит сказала, что ты здесь.
А я и не предполагал. Ты послала матери телеграмму?
Беатриса (разглядываярозы). Нет.
550
Джеймс Джойс
Роберт {заметив ее взгляд). Тебе нравятся мои розы? Я
принес их хозяйке дома. {Озабоченно.) Боюсь, они не очень
хороши.
Бриджит. Они чудесные, сэр, не сомневайтесь. Хозяй-
ке они очень понравятся.
Роберт {осторожно кладет розы на кресло так, что их
не видно). Есть кто-нибудь дома?
Бриджит. Да, сэр. Да вы садитесь, сэр. Они придут с
минуты на минуту. И хозяин здесь только что был. {Она ог-
лядывается и, присев, уходит направо.)
Роберт {после короткой паузы). Ну как ты, Битти? И
как там все на Югале? Такие же мрачные, как всегда?
Беатриса. Когда я уезжала, все были здоровы.
Роберт {вежливо). Ах да, прошу прощения, я ведь не знал,
что ты приезжаешь. А то встретил бы тебя на вокзале. За-
чем ты скрыла? Ты иногда так странно поступаешь, Битти,
право.
Беатриса (в той же манере). Благодарю, Роберт. Но я
уже давно привыкла к самостоятельности.
Роберт. Да, но я хотел сказать... Что ж, приезд выдер-
жан совершенно в твоем стиле.
За окном слышен шум, затем раздается мальчишеский возглас:
«Мистер Хэнд!»
Роберт {оборачиваясь). Ну вот. Арчи тоже появляется
совершенно в своем стиле!
Арчи вваливается в комнату через открытое окно слева; поднимает-
ся на ноги, весь красный, запыхавшись от бега. Это мальчик восьми
лет, на нем белые бриджи, пуловер и кепка. Он в очках, держится весьма
непосредственно, говорит с еле заметным иностранным акцентом.
Беатриса {направляясь к нему). Боже мой, Арчи! Что
случилось?
Арчи {поднимается, все еще тяжело дыша). Уф! Я всю
улицу бежал!
Роберт {улыбаясь и протягивая ему руку). Добрый ве-
чер, Арчи. А почему ты бежал?
ИЗГНАННИКИ
551
Арчи (пожимает руку}. Добрый вечер. Мы заметили вас
на империале трамвая, и я закричал: «Мистер Хэнд»! Но вы
меня не заметили. А мы вас хорошо видели, мама и я. Она
через минуту будет здесь. А я бежал.
Беатриса (протягивая ему руку}. Бедный!
Арчи (пожимаетруку, робко}. Добрый вечер, мисс Джас-
тис.
Беатрис а. Ты очень огорчился, что я не пришла на урок
в прошлую пятницу?
Арчи (взглянув на нее, с улыбкой}. Не очень.
Беатриса. Обрадовался?
Арчи (неожиданно}. Но сегодня уже все равно поздно.
Беатриса. Так что, пораньше закончить урок?
А р ч и (с удовольствием}. Да.
Беатриса. Но ведь тебе надо заниматься, Арчи.
Роберт. Вы были в Банях?
Арчи. Да.
Р о б е р т. Ты теперь хорошо плаваешь?
Арчи (улегшись животом на письменный столик}. Нет.
Мама не пускает меня на глубокую воду. А вы хорошо плава-
ете, мистер Хэнд?
Роберт. Восхитительно. Сразу камнем на дно.
Арчи (смеется}. Камнем! (Показывая рукой вниз.} Пря-
мо так?
Роберт (показывая}. Вот именно, прямо вниз. Как это
говорят у вас в Италии?
Арчи. Про это? Giu. (Показывает вверх и вниз.} Это giu,
а это su*. Вы с папой хотите поговорить?
Роберт. Да, я к нему.
Арчи (идет к кабинету}. Я ему скажу. Он там сидит,
пишет.
Беатриса (спокойно, глядя на Роберта}. Его там нет. Он
пошел на почту за письмами.
Роберт (небрежно}. Успеется. Если только на почту, я
подожду.
• Gid — вверх, sd — вниз (ит.}.
552
Джеймс Джойс
А р ч и. Но ведь мама сейчас придет. {Смотрит в окно.) А
вот и она.
Арчи выбегает в левую дверь. Беатриса медленно подходит к сто-
лику. Роберт продолжает стоять. Короткая пауза. В левую дверь
входятАрчи и Берта. Берта —молодая, изящно сложенная жен-
щина. У нее темно-серые с кротким выражением глаза, мягкие черты
лица. Манеры — сердечные и сдержанные. На ней бледно-лиловое
платье; кремовые перчатки привязаны к ручке зонтика от солнца.
Берта {здороваясь). Добрый вечер, мисс Джастис. Мы
думали, вы еще на Югале.
Беатриса {здороваясь). Добрый вечер, миссис Роуан.
Берта {кланяясь). Добрый вечер, мистер Хэнд.
Роберт {кланяясь). Добрый вечер, signora! Можете себе
представить, я не имел понятия, что она вернулась, пока не
застал ее здесь.
Берта {обоим). А вы разве не вместе пришли?
Беатриса. Нет, я пришла первая. Мистер Роуан как раз
собирался уходить. Он сказал, что вернется через несколько
минут.
Берта. Прошу меня простить. Если бы вы только меня
известили или прислали записочку со служанкой сегодня
утром...
Беатриса {нервно смеется). Я приехала всего полтора
часа назад. Думала, не послать ли телеграмму, но мне показа-
лось, это могло бы выглядеть чересчур многозначительно.
Б е р т а. А, так вы только приехали?
Роберт {разводя руками, мягко). Чтобы, будучи кузеном
и журналистом, ничего не знать о ее передвижениях... Я уст-
раняюсь от общественной и частной жизни.
Беатриса {не обращаясь непосредственно к нему). Мои
передвижения не так уж интересны.
Роберт {тем же тоном). Передвижения дамы всегда
интересны.
Берта. Садитесь же, прошу вас. Вы, наверно, очень ус-
тали.
ИЗГНАННИКИ
553
Беатриса {быстро). Да что вы, совсем нет. Я просто
пришла позаниматься с Арчи.
Берта. Мисс Джастис, после такого далекого путешествия
я и слышать об этом не хочу.
Арчи (неожиданно, обращаясь к Беатрисе). И потом, вы
не принесли ноты.
Беатриса (слегка смущена). Ноты забыла. Но мы мо-
жем заняться старой пьесой.
Роберт (хватая Арчи за ухо). Ах ты, плутишка. Хочешь
отбояриться от урока?
Берта. Бог с ним, с уроком. Вам надо немедленно выпить
чашку чаю. (Идет к правой двери.) Пойду скажу Бриджит.
А р ч и. Я сам скажу, мама. (Делает движение уйти.)
Беатриса. Пожалуйста, миссис Роуан, не надо. Арчи!
Я бы действительно предпочла...
Роберт (спокойно). Предлагаю компромисс. Пусть это
будет пол-урока.
Берта. Но она совершенно без сил.
Беатриса (быстро). Ни в малейшей степени. Я уже в
поезде предвкушала этот урок.
Роберт (обращаясь к Берте). Вот видите, что значит все
продумывать заранее, миссис Роуан.
Арчи. Предвкушали урок со мной, мисс Джастис?
Беатриса (просто). Я уже десять дней не слышала зву-
ка фортепиано.
Берта. Ну, если в этом дело...
Р о б е р т (с нервной веселостью). Фортепиано, непременно
фортепиано. Догадываюсь, что у Битти звучит сейчас в ушах.
(Беатрисе.) Сказать?
Беатриса. Скажи,если знаешь.
Роберт. Гудение фисгармонии в гостиной отца. (Беат-
рисе.) Признайся.
Беатриса (улыбаясь). Да, я так и слышу ее.
Роберт (угрюмо). Я тоже. Астматический хрип протес-
тантизма.
554
Джеймс Джойс
Берта. Ну и как, вы приятно провели там время, мисс
Джастис?
Роберт (перебивая). Это невозможно, миссис Роуан. Она
удаляется туда от мира, когда протестантское начало накап-
ливается в ней: вся эта добродетельность, серьезность, мрач-
ная сосредоточенность.
Беатриса. Я езжу навестить отца.
Роберт (продолжая). Но возвращается сюда, как види-
те, к моей матери. Так что фортепианное влияние идет от нашей
половины семьи.
Берта (колеблясь). Что ж, мисс Джастис, если вы хотите
сыграть что-нибудь... Но только, пожалуйста, не надо дохо-
дить до изнеможения из-за Арчи.
Роберт (вкрадчиво). Ну, пожалуйста, Битти, ты же сама
хочешь.
Беатриса. Если Арчи согласится?
Арчи (пожимая плечами). Только послушать.
Беатриса (берет его за руку). И немного позанимать-
ся. Совсем немного.
Б е р т а. А потом вы останетесь к чаю.
Беатриса (обращаясь к Арчи). Идем.
Беатриса и Арчи выходят через левую дверь. Берта подходит к
бюро, берет шляпу и вместе с вуалеткой кладет на стол. Затем, вынув
из цветочной вазы маленький ключ, открывает ящичек бюро, выни-
мает листок бумаги и снова задвигает ящик. Роберт наблюдает за ней.
Берта (подходя к нему с листком в руках). Вы вложили
это мне в руку вчера вечером. Что это значит?
Р о б е р т. А вы разве не знаете?
Берта (читает). «Есть одно слово, которое я никогда
не решался сказать вам». Какое слово?
Роберт. Оно означает глубокое чувство, которое я ис-
пытываю к вам.
Короткая пауза. Из комнаты наверху доносятся звуки фортепиано.
(Поднимает букет роз, лежавший в кресле.) Я принес их для
вас. Примите от меня.
ИЗГНАННИКИ
555
Берта {берет цветы). Спасибо. {Кладет розы на стол и
снова разворачивает записку.) А почему вы так и не реши-
лись сказать это вчера?
Р о б е р т. Я не мог ни говорить с вами, ни оказывать слиш-
ком явных знаков внимания. Там, на лужайке, было слиш-
ком много людей. Я хотел, чтобы вы обдумали все, вот почему
вручил записку перед самым вашим уходом.
Берта. Но вот сейчас вы решились сказать.
Роберт {проводя рукой перед глазами). Вы ушли. Аллея
была залита неясным светом. Я различал лишь темные зеле-
ные массы деревьев. И вы скрылись за ними. Вы были по-
добны луне.
Берта {смеется). Почему луне?
Роберт. Вы шли маленькими шажками, такая стройная
в этом своем платье. Пока вы не скрылись из виду, мне каза-
лось, это луна проплывает мимо меня в полумраке.
Берта. Вы думали обо мне вчера ночью?
Роберт {подходит ближе). Я всегда думаю о вас как о
чем-то прекрасном и далеком: о луне или чарующей музыке.
Берта (с улыбкой). А вчера в каком качестве я выступала?
Роберт. Я не спал полночи. Мне слышался ваш голос.
Мне виделось во мраке ваше лицо. Ваши глаза... Мне надо по-
говорить с вами. Вы меня выслушаете? Можно мне сказать?
Берта {садится). Можно.
Роберт {садится рядом). Я вам не надоел?
Берта. Нет.
Р о б е р т. А мне показалось, что — да. Вы так быстро от-
ложили в сторону мои бедные цветы.
Берта {берет розы со стола и подносит к лицу). Вы хо-
тели бы, чтобы я так с ними поступила?
Роберт {наблюдает за ней). Ваше лицо — тоже цветок,
только оно прекраснее. Дикий цветок, проросший через жи-
вую изгородь. {Придвигает свой стул ближе к ней.) Над чем
вы смеетесь? Над моими словами?
Берта {кладет букет себе на колени). Мне интересно,
другим вы то же самое говорите?
556
Джеймс Джойс
Роберт (удивленно). Кому это — другим?
Берта. Другим женщинам. Я слышала, у вас много по-
клонниц.
Роберт (непроизвольно). Так вот почему вы...
Берта. Но ведь правда?
Роберт. Друзей — много.
Б е р т а. И вы к ним так же обращаетесь?
Роберт (обиженным тоном). Как вы можете задавать
такие вопросы? За кого вы меня принимаете? Зачем тогда
вообще меня слушаете? Разве вам не нравится, как я с вами
говорю?
Берта. То, что вы сказали, звучит очень великодушно.
(Бросает на него быстрый взгляд.) Спасибо, что вы это ска-
зали — и подумали.
Роберт (наклонившись вперед). Берта!
Берта. Да?
Р о б е р т. Я имею полное право обращаться к вам на ты.
Это было давно, девять лет назад. Мы тогда были просто Берта
и Роберт друг для друга. Почему бы не продолжить это сей-
час?
Б е р т а (с готовностью). Конечно. Почему бы и нет?
Роберт. Берта, ты же знала. С того самого вечера, когда
вышла на берег. Все моментально вернулось ко мне. И ты это
знала. Увидела.
Берта. Нет, только не тогда.
Роберт. Когда же?
Берта. Вечером, когда мы высадились с корабля, я чув-
ствовала себя страшно усталой и грязной. (Отрицательно
качает головой.) Тогда я в тебе ничего не заметила.
Роберт (улыбаясь). Что же ты увидела в тот вечер, ка-
кое было первое впечатление?
Берта (сдвинув брови). Ты стоял спиной к трапу и разго-
варивал с двумя дамами.
Р о б е р т. С двумя скучными пожилыми дамами, верно.
Б ерта. Я тебя сразу узнала. И заметила, что ты потол-
стел.
ИЗГНАННИКИ
557
Роберт {берет ее за руку). И этот бедный толстый Ро-
берт, он тебе не понравился? Ты уже не веришь ничему, что
он говорит?
Берта. Я думаю, мужчины говорят подобным образом
со всеми женщинами, которые им нравятся. Чему ты хочешь,
чтобы я поверила?
Роберт. Все мужчины, Берта?
Б е р т а (с неожиданной грустью). Думаю, да.
Роберт. Ия тоже?
Берта. Да, Роберт. И ты тоже.
Роберт. Так, значит, все, без исключения? Или с одним
исключением? {Тише.) Или он, Ричард, тоже вроде нас всех,
по крайней мере в этом? Или он другой?
Берта {смотрит ему в глаза). Другой.
Р о б е р т. Ты уверена, Берта?
Берта {слегка смущена, хочет убрать свою руку из его
рук). Я тебе уже ответила.
Роберт. Берта, можно мне поцеловать твою руку?
Можно?
Берта. Если хочешь.
Он медленно подносит ее руку к губам. Она внезапно встает и
прислушивается.
Ты не слышал скрип калитки?
Роберт {тоже поднимается). Нет.
Короткая пауза. Сверху слышны неясные звуки фортепиано.
{Умоляюще.) Не уходи. Больше никогда не уезжай отсюда.
Твоя жизнь должна проходить здесь. Я ведь для этого при-
шел сегодня — поговорить с ним, убедить его принять пред-
ложение о работе. Он должен остаться. А ты должна убедить
его. Ты имеешь на него огромное влияние.
Б е р т а. Ты хочешь, чтобы он остался?
Роберт. Да.
Берта. Почему?
Роберт. Ради тебя, потому что ты так несчастлива там,
вдалеке. И ради него тоже, потому что ему надо подумать о
будущем.
558
Джеймс Джойс
Берта (смеется). Помнишь, что он сказал, когда ты вче-
ра заговорил об этом?
Роберт. Что?.. (Вспоминает.) Ах да. Он процитировал
«Отче наш» там, где говорится про хлеб наш насущный. Ска-
зал, что думать о будущем — значит разрушать надежду и
любовь в мире.
Берта. Тебе не кажется, что он какой-то странный?
Р о б е р т. В этом — да.
Берта. Немного сумасшедший?
Роберт (подходит ближе). Нет. Совсем нет. Может быть,
мы сами. А почему, собственно?..
Берта (смеется). Я тебя спросила, потому что ты такой
умный.
Р о б е р т. Не уезжай. Я тебя не отпущу.
Берта (широко раскрыв глаза). Ты?
Роберт. Эти глаза никуда не должны уезжать. (Берет
ее руки.) Можно я поцелую их?
Берта. Хорошо.
Он целует ее глаза и затем проводит рукой по ее волосам.
Роберт. Крошка Берта!
Берта (улыбаясь). Не такая уж крошка. Почему ты на-
зываешь меня крошкой?
Роберт. Крошка Берта! Можно тебя обнять? (Обнима-
ет ее.) Погляди мне в глаза.
Берта (смотрит). Я вижу маленькие золотые пятныш-
ки. Их так много.
Роберт (совершенно счастлив). Твой голос! Поцелуй
меня, поцелуй меня в губы!
Берта. Хорошо.
Роберт. Мне страшно. (Целует ее в губы и гладит рукой
по голове.) Наконец я держу тебя в своих объятиях!
Б е р т а. И ты доволен?
Роберт. Дай мне ощутить вкус твоих губ!
Б е р т а. И тогда ты будешь доволен?
Роберт (бормочет). Твои губы, Берта!
ИЗГНАННИКИ
559
Берта (закрывает глаза и быстро целует его). Вот. (Кла-
дет ему руки на плечи.) Почему не говоришь спасибо?
Роберт (вздыхает). Моя жизнь кончена, кончена.
Б е р т а. Не надо так говорить, Роберт.
Роберт. Кончена, кончена. Ей надо положить конец,
развязаться.
Берта (слегка озабоченно, но достаточно легкомыслен-
но). Какой ты глупый!
Роберт (прижимая ее к себе). Всему конец — смерть.
Броситься с высокой скалы вниз, прямо в море.
Берта. Прошу тебя, Роберт...
Р о б е р т. И услышать музыку в объятиях любимой жен-
щины: море, музыка и смерть.
Берта (смотрит на него какое-то время). Любимой жен-
щины?
Роберт (поспешно). Я хочу поговорить с тобой, Берта,
не здесь, наедине. Придешь?
Берта (опустив глаза). Мне тоже надо поговорить с
тобой.
Роберт (нежно). Да, дорогая, я знаю. (Снова целует ее.)
Мы поговорим, я все тебе скажу. И тогда я тебя поцелую, это
будут долгие, долгие поцелуи, когда ты придешь ко мне, слад-
кие поцелуи.
Берта. Куда?
Роберт (страстно). В глаза. В губы. Я буду целовать
все твое божественное тело.
Берта (освобождаясь от его объятий, смущенно). Я хо-
тела спросить, куда ты просишь меня прийти.
Роберт. Ко мне домой. Не к матери. Я напишу тебе ад-
рес. Так придешь?
Берта. Когда?
Роберт. Сегодня. Между восемью и девятью. Приходи.
Я буду ждать тебя сегодня. И каждый день. Придешь?
Страстно целует ее, обхватив ее голову обеими руками. Через
несколько секунд она вырывается. Он садится.
560
Джеймс Джойс
Берта (прислушиваясь). Калитка открылась.
Роберт (настойчиво). Я буду ждать.
Берет листок со стола. Берта медленно отходит. Из сада входит
Ричард.
Ричард (снимая шляпу). Добрый день.
Роберт (встает, подчеркнуто дружелюбно). Добрый день,
Ричард.
Берта (взяв букет в руки). Смотри, какие чудесные розы
принес мне мистер Хэнд.
Роберт. Боюсь, они слишком раскрылись.
Ричард (неожиданно). Простите, я на одну минутку.
Он поворачивается и быстро уходит к себе в кабинет. Роберт
вынимает из кармана карандаш, записывает несколько слов
на листке бумаги, затем быстро передает его Берте.
Роберт (торопливо). Это адрес. Садись на трамвай на
Лэнсдаун-роуд и попроси высадить тебя там, где написано.
Берта (берет записку). Я ничего не обещаю.
Р о б е р т. Я буду ждать.
Ричард возвращается из кабинета.
Берта (собирается идти). Пойду поставлю цветы в воду.
Ричард (подавая ей шляпу). Да, обязательно. И пожа-
луйста, положи шляпу на место.
Берта (берет шляпу). Так что оставляю вас для мужской
беседы. (Оглядывается.) Вам что-нибудь еще потребуется?
Сигареты?
Ричард. Спасибо. Здесь все есть.
Берта. Так я пойду?
Она выходит налево, держа в руках шляпу Ричарда, которую ос-
тавляет в холле, затем тут же возвращается; на секунду останавли-
вается у бюро, кладет записку в ящик, запирает его, вынимает кл юч
и, взяв букет роз, идет направо. Роберт опережает ее, чтобы открыть
дверь. Она делает поклон и уходит.
Ричард (указывая на кресло у маленького столика спра
ва). Твое почетное место.
ИЗГНАННИКИ
561
Роберт (садится). Спасибо. (Проводитладонью полбу.)
Боже, как жарко сегодня! От жары разболелись глаза. Я словно
ослеп.
Р и ч а р д. В комнате вообще-то довольно темно при опу-
щенных шторах, но если хочешь...
Роберт (быстро). Ничего, ничего. Я знаю, в чем дело,
это от ночной работы.
Ричард (садится на диван). Неужели без нее нельзя
обойтись?
Роберт (вздыхая). Увы, нельзя. Я должен просматри-
вать часть газет каждую ночь. И к тому же мои передовицы.
Мы приближаемся к ответственному моменту. И не только в
этом.
Ричард (после небольшой паузы). Есть какие-нибудь
новости?
Роберт (другим тоном). Да. Я хочу поговорить с тобой
серьезно. Сегодняшний день, а скорее вечер, может оказать-
ся для тебя весьма важным. Сегодня утром я видел прорек-
тора. Он очень высокого мнения о тебе, Ричард. Он сказал,
что прочел твою книгу.
Ричард. Он ее купил или взял у кого-нибудь?
Роберт. Надеюсь, купил.
Ричард. Выкурю, пожалуй, сигарету. На сегодняшний
день в Дублине куплено тридцать семь экземпляров. (Берет
сигарету из ящика на столе и зажигает.)
Роберт (вкрадчиво, не особенно надеясь на успех). Ри-
чард, ты слишком подозрителен. Это твой недостаток. Он
уверял меня, что очень высокого мнения о тебе, как, впро-
чем, и все другие. Ты самый подходящий человек для долж-
ности, говорит он. Он даже сказал, что, если твоя кандидатура
будет выдвинута, он приложит все силы, чтобы убедить се-
нат высказаться в твою пользу. А я... тоже сделаю в свою оче-
редь все возможное — и в прессе, и частным образом. Это мой
гражданский долг. Кафедра романских литератур принадле-
жит тебе по праву, как ученому и как литератору.
Ричард. На каких условиях?
562
Джеймс Джойс
Роберт. Условиях? Ты насчет будущего?
Р и ч а р д. Я насчет прошлого.
Роберт (легко). Этот эпизод твоего прошлого забыт.
Импульсивный поступок. С кем не бывает.
Ричард (смотрит на него пристально). Тогда, девять лет
назад, ты назвал его безумным поступком. Ты говорил, что я
вешаю камень себе на шею.
Р о б е р т. Я был не прав. (Вкрадчиво.) Вот как дело вы-
глядит сейчас, Ричард. Всем известно, что когда-то давно ты
бежал с девушкой... как бы лучше это выразить?., с девушкой
не совсем твоего социального круга. (Добродушно.) Извини,
Ричард, это не мое мнение и не мои выражения. Я просто
использую язык тех людей, чьих взглядов не разделяю.
Ричард. Короче, пишешь одну из своих передовиц.
Роберт. Скажем, так. В свое время это было настоящей
сенсацией. Таинственное исчезновение. Мое имя тоже было
замешано в этой знаменитой истории, где я выступил в каче-
стве, так сказать, шафера. Разумеется, все сочли, что я дей-
ствовал из ложно понятого чувства дружбы. Впрочем, все и
так известно. (С некоторым колебанием.) Но что произошло
потом — не известно.
Ричард. Нет?
Роберт. Конечно, это ведь твоя любовная история, Ри-
чард. В конце концов, ты уже не так юн, как прежде. Выраже-
ние вполне в духе моих передовиц, не правда ли?
Р и ч а р д. Так хочешь ты или нет, чтобы я лгал по поводу
моей прошлой жизни?
Р о б е р т. Я думаю о твоей будущей жизни — здесь. Я по-
нимаю твою гордость и твое представление о свободе. Но я
понимаю и их точку зрения. Тем не менее выход есть, и он
вот какой. Воздержись от оспаривания любых слухов, каса-
ющихся того, что случилось... или не случилось после твоего
отъезда. А остальное предоставь мне.
Р и ч а р д. Ты постараешься притушить слухи?
Роберт. Вот именно. И да поможет мне Бог.
Ричард (наблюдая за ним). И все это ради социальных
условностей.
ИЗГНАННИКИ
563
Роберт. И еще ради кое-чего — нашей дружбы, нашей
старинной дружбы.
Ричард. Спасибо.
Роберт (слегка уязвленный). Сказать тебе правду?
Ричард (улыбается и кланяется). Пожалуйста, сделай
любезность.
Р о б е р т. Я это делаю не только ради тебя. Но еще ради
твоей теперешней спутницы жизни.
Ричард. Понятно. (Он мягко высыпает табак из сига-
реты на поднос, наклоняется вперед и медленно потирает
руки.) Почему же ради нее?
Роберт (тоже наклоняясь вперед, спокойно). Ричард, был
ли ты справедлив по отношению к ней? Ты скажешь, это ее
свободный выбор. Но могла ли она тогда по-настоящему вы-
бирать? Ведь она была совсем девочка. Она приняла все, что
ты ей предложил.
Ричард (улыбаясь). Это ты так называешь мой отказ
принять то, что она предложила?
Роберт (кивает). Я помню. И она уехала с тобой. Но
разве это был ее свободный выбор? Ответь мне честно.
Ричард (оборачиваясь к нему, спокойно). Что бы ты ни
говорил, я поставил на нее и выиграл.
Роберт (кивает). Да, ты выиграл.
Ричард (поднимается). Прости, я совсем забыл. Хочешь
виски?
Роберт. Кто умеет ждать, тот все и получает.
Ричард идет к буфету, берет маленький поднос с графином и двумя
стаканами и ставит на стол.
Ричард (снова садится на диван и откидывается). На-
лей себе, пожалуйста, сам.
Роберт (наливает). А ты? Неколебим?
Ричард качает головой.
Господи, подумать только, все эти наши давнишние ноч-
ные безумства, многочасовые разговоры, планы, попойки,
пирушки...
564
Джеймс Джойс
Р и ч а р д. В нашем доме.
Роберт. Теперь он мой. Я сохранил его с тех пор, хотя и
не часто там бываю. Если захочешь туда пойти, дай мне толь-
ко знать. Приходи как-нибудь вечером. Все будет как в ста-
рые добрые времена. {Поднимает свой стакан и пьет.) Prosit!
Ричард. Но это был не только дом веселья, он предназ-
начался стать очагом новой жизни. (Задумчиво.) И во имя
этого совершались все наши грехи.
Роберт. Грехи! Пьянство и богохульство (указывает на
себя) с моей стороны. А также пьянство и ересь, что еще хуже
(указывает на Ричарда) — с твоей. Ты эти грехи имеешь в
виду?
Р и ч а р д. И кое-какие другие.
Роберт (легко, но с некоторой неловкостью). Ты подра-
зумеваешь женщин? У меня на этот счет нет угрызений со-
вести. Может, у тебя есть. Для таких случаев у нас были разные
ключи. (Ядовито.) А что, ты действительно их испытываешь?
Ричард (раздраженно). А для тебя все проходило совер-
шенно нормально?
Роберт. Для меня совершенно нормально целовать жен-
щину, которая мне нравится. Почему нет? На мой взгляд, она
прекрасна.
Ричард (играя диванной подушкой). И ты целуешь все,
что, на твой взгляд, прекрасно?
Роберт. Все, если это можно поцеловать. (Берет в руки
плоский камень, лежащий на столе.) К примеру, этот камень.
Он такой прохладный, отполированный, нежный, словно
женский висок. Он молчалив, он переживает наши страсти,
и он прекрасен. (Подносит камень к губам.) Вот я и целую
его, потому что он прекрасен. А что такое женщина? Такое
же произведение природы, как камень, или цветок, или пти
ца. Поцелуй — это знак преклонения.
Ричард. Поцелуй — это акт единения мужчины и жен
щины. Даже если желание часто пробуждается в нас посрсд
ством красоты, можно ли назвать прекрасным все, чего мы
желаем?
ИЗГНАННИКИ
565
Роберт {прижимая камень ко лбу). Послушай, у меня
голова разболится, если ты втянешь меня в свои умствова-
ния. Не могу сегодня думать. Во мне парят естественность и
простота. В конце концов, что более всего привлекает даже в
самой прекрасной женщине?
Ричард. Что?
Р о б е р т. Не те качества, которые есть у нее и отсутству-
ют у других, но те, которые она с другими разделяет. То есть...
самые простые. {Повернув камень, прижимает его колбу дру-
гой стороной.) То, например, как быстро ее тело нагревается
при сжатии, то есть характер ее кровообращения, как быстро
она переваривает еду в превращает в нечто, что лучше не на-
зывать. {Смеется.) Я сегодня до пошлого прост. Тебе никог-
да не приходили в голову подобные мысли?
Ричард {сухо). Мужчине, который прожил с женщиной
девять лет, в голову могут прийти самые разные мысли.
Роберт. Вот именно... Этот чудный, прохладный камень
так мне помог. Это что, пресс-папье или средство от голов-
ной боли?
Ричард. Берта принесла его как-то с пляжа. Ей он тоже
кажется красивым.
Роберт {кладет камень на место). Она права. {Подни-
мает стакан, пьет.)
Пауза.
Р и ч а р д. И это все, что ты хотел мне сказать?
Роберт {быстро). Нет, еще кое-что. Проректор шлет тебе
приглашение отобедать сегодня у него в доме. Знаешь, где он
живет?
Ричард кивает.
Я думал, может, ты забыл. Ничего официального, разумеет-
ся. Хочет снова с тобой встретиться и шлет тебе самое теплое
приглашение.
Р и ч а р д. На какое время?
Роберт. Восемь часов. Но он, как и ты, не делает культа
из пунктуальности. Тебе надо туда пойти, Ричард. Вот и все.
566
Джеймс Джойс
Я чувствую, сегодня решающий вечер в твоей жизни. Ты бу-
дешь здесь жить, работать, мыслить, получать знаки призна-
ния — и все среди своего народа.
Ричард (улыбаясь). Я уже почти вижу, как два послан-
ца отправляются через сто лет в Штаты, чтобы собирать деньги
по подписке на мою статую.
Р о б е р т (с готовностью). Однажды я сочинил небольшую
юмореску относительно статуй. Они бывают двух видов. (Скре-
щивает руки на груди.) Одни говорят: «Как мне отсюда слезть?»
А другие (вытягивает правую руку, отворачивая голову)’. «В
мои времена уровень дерьма был вот какой».
Ричард. Для меня, пожалуйста, вторую.
Роберт (лениво). Ты мне не дашь одну из этих длинных
сигар?
Ричард выбирает виргинскую сигару из ящика на столе и подает
Роберту.
Роберт (зажигает сигару). Эти сигары европеизируют
меня. Если Ирландии суждено обновиться, она должна прежде
всего стать европейской страной. И твое присутствие, Ричард,
нужно именно для этого. Когда-нибудь нам придется выби-
рать между Англией и Европой. Я-то потомок темных ино-
странцев, вот почему мне здесь так нравится. Это, быть может,
выглядит по-детски. Но где еще в Дублине я могу стрельнуть
сигару, вроде этой, и получить чашку черного кофе? Чело
век, пьющий черный кофе, когда-нибудь завоюет Ирландию.
А сейчас я глотну еще немного этого виски, Ричард, чтобы
продемонстрировать тебе полное отсутствие каких бы то ни
было задних мыслей.
Ричард (указывая на графин). Наливай, не стесняйся.
Роберт (наливает). Спасибо. (Выпивает и продолжи
ет.) Взять тебя, например, как ты возлежишь на этом дива
не, или голос твоего сына, да и Берту, наконец. Ничего, что я
так ее называю, Ричард? Я ведь старинный друг, и твой и ес.
Ричард. Ну почему же нет?
Роберт (с воодушевлением). В тебе есть это яростное
негодование, заставлявшее кровоточить сердце Свифта. 'Гы
ИЗГНАННИКИ
567
свалился сюда из каких-то высших миров, Ричард, и тебя
наполняет ярость, когда ты сталкиваешься с подлостью и
трусостью в жизни. В то время как я... сказать тебе?
Ричард. Непременно скажи.
Роберт (лукаво). Я поднялся сюда из низших сфер, и
меня переполняет удивление, когда в людях находятся хоть
какие-то добродетели.
Ричард (внезапно выпрямляется и кладет локти на стол).
Так ты друг мне?
Роберт (сурово). Я сражался за тебя все время, что ты
отсутствовал. Боролся за твое возвращение. Воевал за твое
право на место здесь. И я буду защищать тебя в дальнейшем,
потому что верю в тебя, верю, как может только ученик. Больше
мне нечего сказать. Тебе это может показаться странным... Дай
мне спичку.
Ричард (зажигает спичку и протягивает ему). Есть еще
нечто более странное, нежели вера ученика в своего учителя.
Роберт. Что именно?
Ричард. Убежденность учителя в том, что ученик пре-
даст его.
Роберт. Церковь потеряла в тебе теолога, Ричард. Но
мне кажется, ты слишком глубоко всматриваешься в жизнь.
(Он встает, слегка коснувшись плеча Ричарда.) Веселее. Жизнь
того не стоит.
Ричард (продолжая сидеть). Ты что, уходишь?
Роберт. Должен. (Поворачивается и говорит дружеским
тоном.) Итак, все устроено. Встречаемся сегодня у прорек-
тора. Я зайду туда около десяти. Так что ты проведешь с ним
около часа наедине. Дождешься меня?
Ричард. Хорошо.
Роберт. Еще одну спичку, и я буду полностью счастлив.
Ричард зажигает еще одну спичку, передает Роберту и тоже встает.
В левую дверь входит А р ч и, за ним Беатриса.
Роберт. Поздравь меня, Битти. Я одержал победу над
Ричардом.
568
Джеймс Джойс
Арчи (подходит к правой двери, зовет). Мама, мисс Джа-
стис уходит.
Беатриса. Так с чем тебя поздравить?
Роберт. С победой, конечно. (Кладет руку Ричарду на
плечо.) Потомок Арчибальда Гамильтона Роуана вернулся
домой.
Р и ч а р д. Я не потомок Гамильтона Роуана.
Роберт. Какая разница.
Берта входит справа, в руках у нее ваза с розами.
Беатриса. Так мистер Роуан?
Роберт (оборачиваясь к Берте). Ричард отправляется
сегодня на обед к проректору. Будет подан упитанный телец,
в жареном виде, надеюсь. А в следующем семестре потомок
упомянутого etcetera, etcetera... займет университетскую ка-
федру. (Протягивает руку для прощания.) Всего доброго,
Ричард. Увидимся вечером.
Ричард (хлопая его по руке). На поле при Филиппах.
Беатриса (пожимая руку Ричарда). Примите мои наи-
лучшие пожелания, мистер Роуан.
Ричард. Спасибо. Только не верьте ему (хлопая его по руке).
Роберт (оживленно). Верь мне, верь мне. (Берте.) Все-
го доброго, миссис Роуан.
Берта (пожимая, руку, простодушно). Я тоже благода-
рю вас. (Беатрисе.) Вы не останетесь к чаю, мисс Джастис?
Беатриса. Нет, спасибо. (Отходит от нее.) Мне надо идти.
Всего доброго. До свидания, Арчи. (Собирается уходить.)
Роберт. Addio*, Арчибальд.
Арчи. Addio.
Роберт. Подожди, Битти. Я тебя провожу.
Беатриса (уходит направо с Бертой). Не надо, не бес
покойся.
Роберт (идет за ней). Но я настаиваю как кузен.
Берта, Беатриса и Роберт выходят через левую дверь. Ричард
нерешительно стоит у стола. Арчи закрывает дверь, ведущую в холл,
и, подойдя к отцу, тянет его за рукав.
• До свидания (ит.).
ИЗГНАННИКИ
569
Арчи. Папа!
Ричард (рассеянно). Что такое?
А р ч и. Я хочу тебя попросить кое о чем.
Ричард (сидя на краю дивана, рассеянно смотрит пря-
мо перед собой). В чем дело?
Арчи. Уговори, пожалуйста, маму, чтобы она отпустила
меня завтра утром с молочником.
Р и ч а р д. С молочником?
Арчи. Ну да, прокатиться на его тележке. Он сказал, что
даст мне править лошадью в тех местах, где нет народа. Ло-
шадь у него очень спокойная. Можно я поеду?
Ричард. Да.
Арчи. Уговори маму, ладно?
Ричард (бросает взгляд на дверь). Ладно.
Арчи. Он сказал, что покажет мне коров, как они пасут-
ся в поле. Знаешь, сколько у него коров?
Ричард. Сколько?
Арчи. Одиннадцать. Восемь рыжих и три белых. Но одна
сейчас больна. Нет, не больна. Она пала.
Ричард. Коровы?
Арчи (делает характерный жест). Ну да! Не быки же.
Потому что у быков нет молока. Одиннадцать коров. Они,
наверно, много молока дают. А почему коровы дают молоко?
Ричард (берет его за руку). Кто знает? А ты представ-
ляешь себе, что значит давать что-либо?
Арчи. Давать? Конечно.
Ричард. Пока у тебя что-то есть, это можно у тебя отнять.
А р ч и. А кто отнимает? Грабители?
Р и ч а р д. Но когда ты уже отдал, ни один грабитель у тебя
этого не отнимет. (Наклоняет голову и прижимает руку сына
к своей щеке.) Если ты что-то отдал, оно останется навеки твоим.
И всегда будет твоим. Вот что такое отдавать.
Арчи. Но, папа...
Ричард. Что?
Арчи. Как может грабитель украсть корову? Его все уви-
дят. Ночью разве.
570
Джеймс Джойс
Ричард. Да, конечно, ночью.
А р ч и. А здесь грабители такие же, как в Риме?
Ричард. Бедные везде есть.
А р ч и. У них есть пистолеты?
Ричард. Нет.
А р ч и. А ножи? Ножи у них есть?
Ричард (строго). Да, да. Ножи и пистолеты.
Арчи (высвобождает руку). Попроси маму сейчас. Вот
она идет.
Ричард (делает движение, чтобы подняться). Иду.
Арчи. Нет, папа, сиди. Ты подожди ее здесь и попроси,
когда она вернется. А я на это время уйду. Буду в саду.
Ричард (снова опускается на диван). Хорошо. Иди.
Арчи (быстро целует его). Спасибо. (Выбегает через дверь,
ведущую в сад.)
Берта входит через левую дверь. Подходит к столу и стоит,
перебирая лепестки роз и глядя на Ричарда.
Ричард (глядя на нее). Ну что?
Берта (рассеянно). Он говорит, что я ему нравлюсь.
Ричард (подпирая подбородок рукой). Ты ему показала
его записку?
Берта. Да. Я спросила, что это значит.
Р и ч а р д. И что он сказал?
Берта. Сказал, что я сама должна знать. Я сказала, что
понимаю. Затем он мне объявил, что я ему очень нравлюсь.
Что я очень красивая и все такое.
Р и ч а р д. С каких это пор?
Берта (по-прежнему рассеянно). С каких пор — что?
Р и ч а р д. С каких пор ты ему нравишься?
Берта. Всегда, по его словам. Но особенно после нашего
возвращения. Он сказал, что я была, как луна, в этом лаваН'
довом платье. (Смотрит на него.) А ты с ним успел погово-
рить про меня?
Ричард (мягко). Обычное дело. Обо всем, кроме тебя.
Берта. Он очень нервничал. Ты заметил?
Ричард. Да. Я заметил. А что еще произошло?
ИЗГНАННИКИ
571
Берта. Он попросил, чтоб я дала ему руку.
Ричард (улыбаясь). Для вечного союза?
Берта. Нет, просто подержать.
Р и ч а р д. А ты?
Берта. Дала. (Отрывая несколько лепестков.) Он стал
гладить руку, умоляя, чтобы я позволила ему себя поцело-
вать. Я позволила.
Р и ч а р д. А дальше?
Берта. Потом он спросил, может ли обнять меня, хотя
бы раз... А потом...
Ричард. Что потом?
Берта. Обнял.
Ричард (смотрит некоторое время в пол, затем снова
поднимает глаза на Берту). Дальше?
Берта. Похвалил мои глаза. И спросил, можно ли их
поцеловать. (Делает неопределенный жест.) «Поцелуй», —
разрешила я.
Р и ч а р д. И он поцеловал?
Берта. Да. Сначала один раз, потом другой. (Внезапно
срывается.) Скажи мне, Дик, тебя это все расстраивает? Я
ведь сказала тебе, мне этого ничего не нужно. Мне кажется,
ты только притворяешься, что тебе все равно. Это мне все
равно.
Ричард (спокойно). Я знаю, дорогая. Но я хочу выяснить,
что он думает и чувствует, равно как и ты.
Берта (наводит на него указующий перст). Но помни,
ты сам мне разрешил. Я тебе все рассказала с самого начала.
Ричард (тем же тоном, как раньше). Я знаю, дорогая...
Что было дальше?
Берта. Он снова попросил разрешения поцеловать меня.
Я сказала: «Хорошо».
Р и ч а р д. А потом?
Берта (мнет лепестки в руке). Он поцеловал меня.
Р и ч а р д. В губы?
Берта. Раз или два.
Ричард. Долгим поцелуем?
572
Джеймс Джойс
Берта. Достаточно долгим. (Думает.) Да, особенно в
последний раз.
Ричард (медленно потирает руки, затем). Губами? Или...
как-нибудь по-другому?
Берта. Да, в последний раз.
Ричард. Он просил, чтобы ты его поцеловала?
Берта. Да.
Р и ч а р д. А ты?
Берта (колеблясь, затем, глядя ему прямо в глаза). По-
целовала.
Ричард. Как?
Берта (пожимая плечами). Обыкновенно.
Ричард. Ты была взволнована?
Берта. Ну, ты можешь представить. (Неожиданно хму-
рится.) Не очень. У него неприятные губы... И все же, конеч-
но, взволнована. Но совсем не так, как с тобой, Дик.
Ричард. А он?
Берта. Был ли взволнован? Наверно, был. Он вздыхал.
И ужасно нервничал.
Ричард (все еще подпирая лоб рукой). Понятно.
Берта (подходит к дивану и останавливается рядом <
Ричардом). Ты ревнуешь?
Ричард (как и раньше). Нет.
Берта (спокойно). Ты ревнуешь, Дик.
Ричард. Ничего подобного. Отчего я должен ревновать?
Берта. Оттого что он поцеловал меня.
Ричард (поднимает голову). И это все?
Берта. Да, это все. Если не считать, что он просил мои и
встретиться с ним.
Ричард. Где-нибудь в городе?
Берта. Нет, у него дома.
Ричард (удивленно). В доме, где он живет с матерью?
Берта. Нет, в его собственном доме. Он написал мне ад
рес. (Подходит к бюро, вынимает ключ из цветочной вазы, от
крывает ящичек и возвращается к нему с листком бумаги и
руках.)
ИЗГНАННИКИ
573
Ричард (про себя). Наш дом.
Берта (подает ему записку). Вот.
Ричард (читает). Да, это наш дом.
Берта. Ваш?
Ричард. Нет, его. Хотя я называю его наш. (Смотрит
на нее.) Дом, о котором я так часто рассказывал тебе, от кото-
рого у нас было два ключа, у него и у меня. Теперь он при-
надлежит ему. Где мы проводили безумные ночи, болтали,
пили, мечтали. Да, безумные ночи, он и я. (Бросает записку
на диван и резко встает.) А иногда и я один. (Внимательно
смотрит на нее.) Не совсем, конечно, один. Я тебе рассказы-
вал. Помнишь?
Берта (шокирована). Так это там?
Ричард (делает несколько шагов в сторону от нее, оста-
навливается, задумавшись и взявшись рукой за подбородок). Да.
Берта (подбирает записку). Где это?
Р и ч а р д. Ты разве не знаешь?
Берта. Он сказал, чтобы я села нй трамвай на Лэнсдаун-
роуд и попросила кондуктора высадить меня где написано...
Это что? Нехорошее место?
Ричард. О нет, район одноэтажных домов. (Возвраща-
ется к дивану и садится.) И что ты ему ответила?
Берта. Ничего. Он сказал, что будет ждать.
Ричард. Сегодня?
Берта. Уверял, что каждый день. Между восьмью и де-
вятью.
Ричард. Ая сегодня должен идти на собеседование по
поводу профессорства. Относительно вакансии, на которую
я подал. (Смотрит на нее.) О встрече договаривался он тоже
между восьмью и девятью. Забавно, не правда ли? То же са-
мое время.
Берта. Очень.
Ричард. Он не спрашивал, подозреваю ли я что-нибудь?
Берта. Нет.
Ричард. Упоминал мое имя?
Берта. Нет.
Джеймс Джойс
574
Ричард. Ни разу?
Берта. Насколько я помню.
Ричард (вскакивая на ноги). Ну да! Совершенно ясно!
Берта. Что?
Ричард (мечется вперед и назад). Лгун, вор и дурак!
Совершенно ясно! Обыкновенный вор! Не более! (С жест-
ким смешком.) Мой лучший друг! Да еще патриот! Обыкно-
венный вор! (Останавливается, засунув руки в карманы.) Но
и дурак к тому же!
Берта (глядя на него). Что ты собираешься делать?
Ричард (коротко). Пойду за ним. Найду его. Скажу ему.
(Спокойно.) Двух слов будет достаточно. Вор и дурак.
Берта (бросает записку на кресло). Мне все понятно!
Ричард (оборачиваясь). Что?
Берта (горячо). Дьявольские козни.
Ричард. Его?
Берта (набрасываясь на него). Нет, твои! Это твои коз-
ни: натравить его на меня, точно так же, как ты пытался на-
строить против меня собственного ребенка. Только у тебя не
вышло.
Ричард. Как, ради Бога, как?
Берта (возбужденно). Да, да. Именно так. Все видели.
Стоит мне сделать ему малейшее замечание, как ты тут же
начинаешь разговаривать с ним, словно он уже взрослый.
Совсем его, бедного, с толку сбиваешь. И выходит, будто я
жестокая мать, а ты один только его и любишь. (Срастущим
возбуждением.) Но тебе не удалось настроить его против меня,
против родной матери. А знаешь почему? Потому что ребе-
нок никогда против природы не пойдет.
Ричард. Берта, да я и не пытался никогда этого добить-
ся. Ты ведь прекрасно знаешь, что я просто не могу быть стро-
гим с детьми.
Берта. Потому что ты собственную мать никогда не лю-
бил. Мать, она всегда мать, что бы там ни было. Чтобы чело-
век не любил собственную мать, которая его на свет родила,
я таких никогда в жизни не видела, кроме тебя.
ИЗГНАННИКИ
575
Ричард (подходит к ней, спокойно). Берта, не говори того,
о чем сама потом будешь сожалеть. Разве тебе не приятно,
что мой сын меня любит?
Б е р т а. А кто его этому научил? Кто научил его бежать
тебе навстречу? Кто ему говорил, что ты принесешь ему иг-
рушку, когда на самом деле ты просто бродил под дождем,
позабыв и о нем, и обо мне? Это я научила его любить тебя.
Ричард. Да, дорогая. Я знаю, это все ты.
Берта (почти кричит). А теперь ты стараешься всех на-
строить против меня. Чтобы все получилось в твою пользу.
А чтобы я во всех глазах, кроме твоих, выглядела фальшивой
и жестокой. Потому что ты пользуешься моей простотой, как
тогда, в первый раз.
Ричард (взволнованно). И ты имеешь смелость мне это
говорить?
Берта (глядя ему в лицо). Да, имею! И тогда, и сейчас.
Ты думаешь, я простушка и поэтому можешь делать со мной
что хочешь. (Жестикулирует.) Беги теперь за ним. Обругай
его всячески. Унизь его, чтобы он потом меня за это ненави-
дел. Иди за ним!
Ричард (берет себя в руки). Ты забыла, что я предоста-
вил тебе полную свободу и отнимать ее не собираюсь.
Берта (презрительно). Свободу!
Ричард. Да, полную. Но он должен знать, что я не сле-
пец. (Миролюбивее.) Я поговорю с ним спокойно. (Умоляю-
ще.) Берта, дорогая, поверь мне! Это не ревность. Вы имеете
полную свободу поступать как вам хочется — и ты и он. Но
только не так, как сейчас. Он не будет тебя ненавидеть. Ты
ведь не хочешь обмануть меня или притворяться перед ним,
что обманываешь, правда?
Берта. Нет, не хочу. (Смотрит на него во все глаза.) Кто
же из нас двоих обманщик?
Р и ч а р д. Из нас? Тебя и меня?
Берта (спокойным решительным тоном). Я знаю, поче-
му ты предоставил мне, как ты говоришь, полную свободу.
Ричард. Почему?
576
Джеймс Джойс
Берта. Чтобы самому иметь полную свободу, с той де-
вушкой.
Ричард (раздраженно). Господи Боже ты мой, ты давно
об этом знаешь. Я никогда от тебя не скрывал.
Берта. Нет, скрывал. Я думала, между вами дружба, но
когда мы вернулись, все поняла.
Ричард. Действительно дружба.
Берта (качает головой). Нет, нет. Гораздо больше, вот
почему ты предоставляешь мне полную свободу. И все, что
ты там пишешь по ночам (показывает в сторону кабинета),
это про нее. Какая уж тут дружба!
Ричард. Поверь мне, Берта, дорогая. Поверь мне, как я
тебе верю.
Б е р т а (с импульсивным жестом). Да, Господи, я же чув-
ствую, я знаю! Что еще между вами может быть? Только лю-
бовь!
Ричард (спокойно). Ты пытаешься вбить эту мысль мне
в голову, но я своих мыслей ни у кого не заимствую.
Берта (горячо). Любовь, конечно! Потому ты и разре-
шаешь ему так себя вести. Еще бы! Тебя это никак не задева-
ет. Ты ее любишь.
Ричард. «Любишь»! (Отмахнувшись от нее, отходит.)
С тобой невозможно спорить.
Берта. Невозможно, потому что я права. (Делает вслед
ему два шага.) Что люди скажут?
Ричард (оборачиваясь к ней). Думаешь, мне это важно?
Берта. Но мне важно. А что бы он сказал, если бы уз-
нал? А ты, ты столько говоришь о высоких чувствах, кото-
рые ко мне питаешь, и теперь с тем же самым обращаешься к
другой женщине. Если бы так сделал он или другие мужчи-
ны, я бы поняла, потому что все они притворщики. Но ты,
Дик! Почему же ты ему все не расскажешь?
Ричард. Расскажи сама, если хочешь.
Б е р т а. И расскажу. Конечно, расскажу.
Ричард (холодно). Он тебе все объяснит.
Берта. Он не говорит одно, а делает другое. Он честный
по-своему.
ИЗГНАННИКИ
577
Ричард {берет одну из роз и швыряет к ее ногам). Еще
бы! Воплощенная честь!
Берта. Можешь высмеивать его, сколько тебе вздумает-
ся. Я понимаю гораздо больше, чем ты полагаешь. И он тоже
поймет. Надо же, годами писать ей такие длинные письма. А
она строчила ответы. Годами. Но, вернувшись, я все поняла.
Ричард. Ничего ты не поняла. И он не поймет.
Б е р т а (с презрительным смешком). Ну конечно. Ни он,
ни я ничего не поймем. Только она может. Потому что все
так глубоко!
Ричард (гневно). Ни он, ни ты, ни она тоже! Никто из вас!
Берта (едко). Она поймет! Она все поймет! Больная! (Она
отворачивается и направляется к маленькому столику справа.)
Ричард с трудом сдерживается. Короткая пауза.
Ричард (сурово). Берта, подбирай, пожалуйста, выражения!
Берта (обернувшись, возбужденно). Я ничего плохого не
имела в виду! И я ей гораздо больше сочувствую, чем ты, по-
тому что я женщина. Искренне сочувствую. Но то, что я ска-
зала, — правда.
Р и ч а р д. А это великодушно? Подумай.
Берта (указывает в сторону сада). Это она не велико-
душна. А теперь запомни, что я скажу.
Ричард. Что?
Берта (подходя ближе, спокойно). Ты очень много дал
этой женщине, Дик. И она этого достойна. И наверно, все
понимает. Я знаю, она такая.
Р и ч а р д. Ты уверена?
Берта. Да. Но убеждена: ты очень мало сможешь полу-
чить от нее взамен, как и от любого другого члена этой семьи.
Запомни мои слова, Дик. Потому что она не великодушна, да
и все остальные из их клана — тоже. Что, разве я неправиль-
но говорю?
Ричард (мрачно). Нет. Не все.
Она нагибается и, подняв розу с пола, снова ставит в вазу. Он наблю-
дает за ней. Бриджит появляется через раздвижную дверь справа.
578
Джеймс Джойс
Бриджит. Чай на столе, мэм.
Берта. Прекрасно.
Бриджит. Арчи все еще в саду?
Берта. Да. Позовите его.
Бриджит пересекает комнату и выходит в сад. Берта направляется
к правой двери. У дивана останавливается и берет записку.
Бриджит (в саду}. Арчи! Надо идти к чаю!
Берта. Так мне идти туда?
Р и ч а р д. А ты хочешь?
Б е р т а. Я хочу понять, что ему надо. Идти мне?
Ричард. Почему ты меня спрашиваешь? Решай сама.
Берта. Так ты мне велишь идти?
Ричард. Нет.
Б е р т а. Ты мне запрещаешь идти?
Ричард. Нет.
Бриджит (из сада}. Быстрее, быстрее, Арчи! Чай ос-
тынет!
Берта. Скажи мне, чтоб я не шла, и я не пойду.
Ричард (не глядя на нее}. Решай сама. •
Б е р т а. И ты тогда меня будешь во всем винить?
Ричард (взволнованно}. Нет, нет! Не буду. Ты свободна.
Я тебя ни в чем не могу винить.
Появляется Арчи.
Б е р т а. Я тебя не обманывала.
Она выходит через раздвижные двери. Ричард остается у стола.
Арчи после ухода матери подбегает к Ричарду.
Арчи (быстро}. Ну, ты попросил ее?
Ричард (вздрагивает}. О чем?
А р ч и. Я могу пойти?
Ричард. Да.
Арчи. Утром? Она согласна?
Ричард. Утром. (Обнимает сына за плечи и нежно смот-
рит на него.}
Действие второе
Комната в коттедже Роберта Хэнда в Ранелаге. Справа на перед-
нем плане небольшое черное фортепиано, на пюпитре стоят от-
крытые ноты. В глубине — дверь на улицу. В задней стене —
раздвижные двери, задрапированные темными портьерами и ве-
дущие в спальню. Около фортепиано большой стол, на котором
стоит керосиновая лампа с большим желтым абажуром. Около
стола обитые материей стулья. Ближе к рампе — небольшой кар-
точный столик. У задней стены — книжный шкаф. В левой стене
в глубине — окно в сад, а ближе к авансцене — дверь с портиком,
тоже ведущая в сад. Несколько кресел в разных местах комнаты.
В портике и у портьер — цветы в кадках. На стенах развешаны
черно-белые рисунки. В правом углу в глубине — буфет, а в центре
комнаты, слева от стола, большая стоячая турецкая трубка, невы-
сокая незажженная печка и кресло-качалка. Вечер того же дня.
Роберт Хэндв вечернем костюме сидит за фортепиано. Свечи
не зажжены, но лампа на столе горит. Он мягко наигрывает на-
чальные такты песни Вольфрама из последнего акта «Тангейзера».
Затем прерывается и, оперевшись локтем на клавиши, размышля-
ет. Встает и, достав из-за фортепиано пульверизатор, делает не-
сколько шагов по комнате, прыская духами. Медленно вдыхает и
кладет пульверизатор на место. Садится на стул у стола и, осто-
рожно проведя рукой по волосам, несколько раз вздыхает. Затем,
засунув руки в карманы брюк, откидывается назад, вытягивает
ноги и ждет. В наружную дверь раздается стук. Он быстро встает.
Роберт (вскрикивает). Берта!
Выбегает в дверь справа. Слышны смущенные приветствия. Через
несколько секунд входит Роберт, за ним — Ричард Роуан. Он в
580
Джеймс Джойс
том же сером твидовом костюме, что и раньше, в одной руке у него
темная фетровая шляпа, а в другой — зонтик.
Роберт. Прежде всего позволь мне забрать это у тебя.
(Берет шляпу и зонтик, относит в прихожую и возвращается.
Предлагает стул.) Садись, пожалуйста. Тебе повезло, что за-
стал меня дома. Почему ты мне раньше не сказал, что придешь.
Ты всегда дьявольски любил сюрпризы. Похоже, мои воспо-
минания о прошлом разожгли твою бурную кровь. Полюбуй-
ся, какой я стал любитель искусства. (Указывает на стены.)
И фортепиано добавилось с тех времен. Я тут наигрывал Ваг-
нера, когда ты появился. Убивал время. Как видишь, я уже готов
ввязаться в драку. (Смеется.) Все представлял себе, что там у
вас с проректором происходит. (С преувеличенной тревогой.)
Ты что, так в этом костюме к нему и пойдешь? Хотя, впрочем,
что еще можно добавить к твоей репутации. А что там у нас на
часах? (Вытаскивает часы.) Так, двадцать минут девятого!
Р и ч а р д. У тебя свидание?
Роберт (нервно смеется). Подозрителен до мелочей!
Ричард. Так я могу сесть?
Роберт. Ну конечно, конечно.
Оба садятся.
Но все равно ненадолго. И тогда сможем отправиться вмес-
те. Точное время не было назначено. Между восемью и девя-
тью, ведь так он сказал? Кстати, а сейчас сколько? (Вновьхочет
посмотреть на часы, но не делает этого.) Да, я же говорил,
двадцать минут девятого.
Ричард (устало, печально). И твое свидание было на-
значено на это же время. Здесь.
Роберт. Какое свидание?
Р и ч а р д. С Бертой.
Роберт (уставясь на него). Ты что, с ума сошел?
Р и ч а р д. А ты?
Роберт (после долгой паузы). Кто тебе сказал?
Ричард. Она.
Короткая пауза.
ИЗГНАННИКИ
581
Роберт (тихим голосом). Да. Я, наверно, сошел с ума.
(Быстро.) Послушай, Ричард. То, что ты пришел, для меня
огромное облегчение, огромное. Уверяю тебя, с самого сегод-
няшнего утра я все думал и думал, как бы мне все отменить и
не выглядеть при этом дураком. Просто облегчение. Я даже
хотел послать... записку, пару слов. (Неожиданно.) Но было
слишком поздно... (Проводитрукой полбу.) Позволь мне го-
ворить с тобой откровенно, позволь мне все рассказать.
Р и ч а р д. Я все знаю. И достаточно давно.
Р о б е р т. С какого времени?
Р и ч а р д. С тех пор, как это между вами началось.
Роберт (снова скороговоркой). Да, я сошел с ума. Но это
просто легкомыслие. Признаю, что приглашать ее сегодня сюда
было ошибкой. Я все тебе объясню. Обязательно объясню.
Правда.
Ричард. Объясни мне, что это ты так хотел ей сказать,
но не решался. Если, конечно, можешь или хочешь.
Роберт (опускает голову, потом поднимает). Да. Хочу.
Мне в высшей степени симпатична и внушает уважение лич-
ность твоей... твоей... жены. Вот это я и хотел сказать. Ника-
кого секрета здесь нет.
Ричард. Почему же ты тогда хранил в секрете свои уха-
живания?
Роберт. Ухаживания?
Ричард. Твои знаки внимания по отношению к ней, по
мелочам, день ото дня, взгляды, нашептывания. (Нервно ма-
шет рукой.) In somma* — ухаживания.
Роберт (озадаченно). Но откуда ты все знаешь?
Ричард. Она мне рассказала.
Роберт. Сегодня?
Ричард. Нет. Рассказывала каждый раз, когда это слу-
чалось.
Р о б е р т. И ты все знал? От нее?
Ричард кивает.
В целом (лат.).
582
Джеймс Джойс
Ты за нами наблюдал все время?
Ричард (холодно). За тобой — наблюдал.
Роберт (торопливо). Ну да, за мной. И ничего не ска-
зал! Тебе стоило только слово сказать, чтобы спасти меня от
меня же самого. Ты меня испытывал. (Снова проводит рукой
полбу.) Страшное испытание, и оно не кончилось. (В отчая-
нии.) Нет, уже кончилось. Это мне урок на всю жизнь. Те-
перь ты меня ненавидишь за все, что я сделал, и за то...
Ричард (спокойно глядя на него). Разве я сказал, что не-
навижу тебя?
Р о б е р т. А что, нет? Ты просто должен.
Ричард. Даже если бы Берта ничего мне не сказала, я
бы все равно знал. Сегодня днем, помнишь? Я ненадолго вдруг
зашел в кабинет?
Роберт. Да. Помню.
Р и ч а р д. Я хотел, чтобы ты немного пришел в себя. Мне
стало грустно, когда я увидел твои глаза. И эти розы. Даже
не знаю почему. Столько распустившихся роз.
Р о б е р т. Я считал, мне надо было их принести. Что здесь
странного? (Смотрит на Ричарда с выражением муки на
лице.) Может, принес слишком много? Перестоявшие, обык-
новенные?
Ричард. Именно поэтому я и не почувствовал никакой
ненависти к тебе. Мне почему-то сразу стало очень грустно.
Роберт (сам с собой). И это все реально. Все происхо-
дит с нами. (Некоторое время молча смотрит перед собой,
словно ошеломленный, затем, не поворачивая головы, продол-
жает.) И она тоже меня испытывала, проводила эксперимент
для тебя!
Р и ч а р д. Ты знаешь женщин лучше, чем я. Она говорит,
что чувствовала к тебе жалость.
Роберт (размышляя). Жалела меня, потому что я боль-
ше... не идеальный возлюбленный. Вроде моих роз. Обыкно-
венный, старый.
Ричард. Как и у всех мужчин, у тебя глупое, заблужда-
ющееся сердце.
ИЗГНАННИКИ
583
Роберт (медленно). Ну вот ты и заговорил наконец.
Выбрал подходящий момент.
Ричард (наклоняясь вперед). Роберт, только не так. Это
не для нас с тобой. Нашей дружбе годы, целая жизнь. Только
подумай. С самого детства, с отрочества... Нет, нет. Только
не так, как воры, ночью. (Оглядывается.) И в таком месте.
Нет, Роберт, это не для таких людей, как мы.
Роберт. Какой урок! Ты не представляешь себе, какое
для меня облегчение, что ты заговорил, что опасность мино-
вала. Да, да. (Несколько неуверенно.) Потому что... для тебя
ведь тоже здесь была опасность, если вдуматься. Разве нет?
Ричард. Какая опасность?
Роберт (тем же тоном). Не знаю. То есть если бы ты не
заговорил. Если бы ты наблюдал и ждал, пока...
Ричард. Пока что?
Роберт (храбро). Пока я сильнее не увлекся ею — сей-
час это у меня несерьезно, — не полюбил бы ее глубоко. Смог
бы ты тогда со мной так говорить, как сейчас?
Ричард молчит.
(Продолжает, несколько расхрабрившись.) Тогда бы все было
по-другому, правда? Потому что могло оказаться поздно, не
то что сейчас. Что бы я тогда мог сказать? Только одно: ты
мой друг, мой старый добрый друг. Мне очень жаль, но я люблю
ее. (Яростно жестикулируя.) Люблю и собираюсь отнять ее
у тебя, если смогу, потому что очень люблю.
Они некоторое время молча смотрят друг на друга.
Ричард (спокойно). Подобные речи я часто слышал, но
никогда им не верил. Как отнять — украсть или насильно?
Украсть в моем доме невозможно, потому что двери всегда
открыты, а насильно отнять можно только тогда, когда есть
сопротивление.
Роберт. Ты забываешь, что царствие небесное силою
берется, а женщина подобна царствию небесному.
Ричард (улыбаясь). Продолжай.
584
Джеймс Джойс
Роберт (неуверенно, но отбросив осторожность). А ты
думаешь, у тебя есть права на нее, на ее сердце?
Ричард. Никаких.
Р о б е р т. За все, что ты сделал для нее? Ведь так много!
И ничего за это не требуешь?
Ричард. Ничего.
Роберт (после паузы ударяет себя рукой по лбу). Да что
я говорю. Что я думаю. Уж лучше бы ты упрекал меня, ругал,
ненавидел, как я того и заслуживаю. Ты любишь эту женщи-
ну. Я помню все, что ты тогда мне говорил, давным-давно.
Она твоя, твое творение. (Внезапно.) Потому и для меня ока-
залась такой притягательной. Ты такой сильный, что притя-
нул меня через нее.
Р и ч а р д. Я слабый.
Р о б е р т (с одушевлением). Ты, Ричард? Ты само вопло-
щение силы!
Ричард (протягивает руки). Прикоснись к этим рукам.
Роберт (берет его руки в свои). Да. Мои крепче. Но я
говорю про другую силу.
Ричард (мрачно). Я думаю, ты попытаешься взять ее
силой. (Медленно высвобождает руки.)
Роберт (быстро). Наступают такие моменты полного
безумия, когда нас охватывает безраздельная страсть к жен-
щине. Мы ничего не видим, ни о чем не думаем. Главное —
обладать ею. Можешь назвать это зверством, скотством, как
угодно.
Ричард (несколько робко). Боюсь, что стремление обла-
дать женщиной — это не любовь.
Роберт (нетерпеливо). Еще не было на земле мужчины,
который бы не стремился обладать, именно телесно обладать
женщиной, которую любит. Это закон природы.
Ричард (презрительно). А мне какое дело? Это не мой
выбор.
Роберт. Но если любишь... Что еще остается?
Ричард (колеблясь). Желать ей добра.
ИЗГНАННИКИ
585
Роберт (жарко). Но ведь страсть к обладанию жжет нас
днем и ночью. И ты ощущаешь ее так же, как и я. И это со-
всем не то, что ты сейчас говоришь.
Р и ч а р д. А есть ли у тебя?.. (На секунду замолкает.) Есть
ли у тебя ясная уверенность, что твой мозг — это тот самый
мозг, в единении с которым она должна думать и понимать, а
твое тело — то самое тело, в единении с которым ее тело должно
чувствовать? Есть в тебе такая уверенность?
Роберт. Ав тебе?
Р и ч а р д (с чувством). Когда-то она была у меня, Роберт,
уверенность такая же ясная, как в собственном существова-
нии, по крайней мере такая же ясная иллюзия.
Роберт (осторожно). А сейчас?
Ричард. Если бы она была у тебя и я бы это чувствовал,
именно сейчас...
Роберт. Что бы ты сделал?
Ричард (спокойно). Ушел бы. Ты, а не я был бы ей ну-
жен. Остался бы в одиночестве, как до встречи с ней.
Роберт (нервно потирает руки). Ничего себе, милый груз
на моей совести!
Ричард (отстраненно). Вот ты встретил моего сына, когда
пришел сегодня в мой дом. Он мне об этом рассказал. Что ты
чувствовал?
Роберт (не задумываясь). Удовольствие.
Р и ч а р д. И ничего больше?
Роберт. Ничего больше. Если, конечно, не думал еще о
чем-то другом. У меня такое бывает. Если мой лучший друг
лежит в гробу, а на лице у него смешная гримаса, я улыбнусь.
(Сжестом отчаяния.) Такой уж я человек. Но и страдать тоже
буду глубоко.
Р и ч а р д. Ты говорил о совести... Он тебе показался про-
сто ребенком или ангелом?
Роберт (качает отрицательно головой). Нет. Ни анге-
лом, ни англосаксом. Ни к тому, ни к другому я, кстати, сим-
патии не питаю.
586
Джеймс Джойс
Ричард. Значит, никогда?.. Никогда с тобой такого не
было, даже... даже с ней? Скажи, я хочу знать.
Р о б е р т. В сердце своем я чувствую несколько иначе. Я
верю, что в последний день — если он наступит, — когда все
мы будем собраны вместе, Всевышний ко всем обратится. Мы
Ему скажем, что жили добродетельными парами...
Ричард (горько). Солжем Ему?
Роберт. Или что мы пытались. Он нам на это ответит:
«Глупцы! Кто сказал, что только одному существу на свете
вам следовало отдавать себя? Вы были созданы для свободы,
для многих. И закон этот Я собственным перстом вписал в
ваши сердца».
Ричард. Ив женское сердце тоже?
Роберт. Да. Можем ли мы запереть наше сердце для чув-
ства, которое глубоко переживаем? Должны ли? Должна ли она?
Ричард. Речь идет о телесном соединении.
Роберт. Чувство между мужчиной и женщиной долж-
но дойти до своего завершения. Мы слишком много вклады-
ваем в плотский союз смысла: сознание наше совершенно
извращено. А здесь заключено не больше значения, нежели в
любой другой форме контакта, скажем, в поцелуе.
Ричард. Если это не имеет никакого значения, отчего
ты тогда не удовлетворяешься, пока не дойдешь до заверше-
ния? Почему ты сидел здесь и ждал?
Роберт. Страсть всегда хочет дойти до предела возмож-
ного, но, тут ты можешь мне не поверить, я совсем не рассчи-
тывал на завершение такого рода.
Ричард. Смотри, все зависит от тебя. Я не стану подни-
мать против тебя оружие, которое мир вкладывает в мои руки.
Если закон, записанный в наши сердца перстом Божьим, та-
ков, как ты говоришь, я ничем не отличаюсь от других Божьих
созданий. (Поднимается и некоторое время молча прохажи-
вается взад и вперед. Затем подходит к портику и прислоня-
ется к нему.)
Роберт (наблюдая за ним). Я всегда его ощущал. И в себе
и в других.
ИЗГНАННИКИ
587
Ричард (рассеянно). Да?
Р о б е р т (с неопределенным жестом). Он для всех. И жен-
щина тоже имеет право испробовать многих мужчин, пока
не найдет любовь. Аморальная мысль, не так ли? Я хотел на-
писать книгу на эту тему. Начал ее...
Ричард (как раньше). Да?
Роберт. Потому что знал одну женщину, которая, судя
по всему, претворяла эту идею в собственную жизнь. Она меня
очень заинтересовала.
Ричард. Когда это было?
Р о б е р т. О, недавно. Ты еще, правда, не вернулся.
Ричард резко поворачивается и снова начинает ходить взад и вперед.
Роберт. Как видишь, я более честен, нежели ты полагал.
Р и ч а р д. Не стоило бы тебе о ней сейчас вспоминать, кто
бы она ни была.
Р о б е р т (с готовностью). Она была и сейчас находится
замужем за биржевиком.
Ричард (оборачиваясь). Ты знаешь его?
Роберт. Довольно близко.
Ричард садится на прежнее место и наклоняется вперед, сжав голову
руками.
(Несколько пододвинув свой стул.) А можно мне задать воп-
рос?
Ричард. Задавай.
Роберт (слегка колеблясь). Случалось ли когда-нибудь
тебе за эти годы, ну, скажем, когда ты был в отъезде или пу-
тешествовал... изменить ей с другой? Не в любви, конечно,
изменить. Чисто телесно... Случалось такое?
Ричард. Да.
Р о б е р т. И что ты потом делал?
Ричард (тем же тоном). Помню, в первый раз. Я при-
шел домой. Была ночь. В доме тишина. Мой маленький сын
спал в своей кроватке. Она тоже спала. Я разбудил ее и все
рассказал. Я плакал у ее постели, и это убило ее.
Роберт. Ричард, как ты мог это сделать?
588
Джеймс Джойс
Ричард. Изменить ей?
Роберт. Нет. Но сказать ей, разбудить среди сна и все
рассказать. Ведь ты действительно убил ее.
Ричард. Она должна знать меня таким, каков я есть.
Роберт. Но ведь ты не таков. Просто момент слабости.
Ричард {глубоко в своих мыслях). Моя вина сгорела в
пламени ее невинности.
Роберт (резко). Только не надо о вине и невинности. Это
ты сотворил ее такой. Странным и чудесным созданием, в моих
глазах по крайней мере.
Ричард (мрачно). А может, убил.
Роберт. Убил?
Ричард. Девственность ее души.
Роберт (нетерпеливо). Невелика потеря! Чем бы она была
без тебя?
Р и ч а р д. Я пытался дать ей новую жизнь.
Р о б е р т. И ты дал. Новую, богатую жизнь.
Ричард. Стоит ли это того, что я отнял у нее: ее девиче-
ство, смех, молодую красоту, надежды ее юного сердца?
Роберт (твердо). Да. Очень даже стоит. (Некоторое время
молча смотрит на Ричарда.) Вот если бы ты пренебрегал ею,
вел бурную жизнь, увез так далеко, только чтобы обречь на
страдания. (Останавливается.)
Ричард (поднимает голову и смотрит на него). Что тогда?
Роберт (слегка смущенно). Дело в том, что тут ходили
всякие слухи о твоей заграничной жизни, довольно бурной.
Появлялись разные люди, кто тебя знал, или видел, или слы-
шал о тебе в Риме. Лживые, конечно, слухи.
Ричард (холодно). Продолжай.
Р о б е р т (с несколько грубоватым смешком). Даже я вре-
менами воспринимал ее как жертву. (Ровным голосом.) Но,
конечно же, я все время знал и чувствовал, что ты человек
великого таланта, даже чего-то большего, нежели таланта. И
это было твоим оправданием в моих глазах, оправданием до-
вольно веским.
ИЗГНАННИКИ
589
Р и ч а р д. А может быть, тебе казалось, что я именно сей-
час, в данный момент пренебрегаю ею? {Нервно сжимает руки
и наклоняется в сторону Роберта.) Я смогу и дальше хра-
нить молчание. И она сможет уступить тебе наконец полнос-
тью и окончательно.
Роберт (резко отшатывается). Ричард, дорогой мой друг,
клянусь тебе, я не смог бы пойти на то, что доставило бы тебе
столько страданий.
Ричард (продолжая). И ты, судя по всему, сможешь
познать телом и душою, в сотне разных ипостасей, не оста-
навливаясь ни на одной, то самое состояние, что один ста-
рый теолог, кажется, Дунс Скот назвал смертью духа.
Роберт (нетерпеливо). Смерть. Да нет, утверждение духа!
Смерть! Высшее проявление жизни, из которого порождает-
ся вся жизнь, вечный закон самой природы.
Р и ч а р д. И еще другой закон природы, как ты его назы-
ваешь: закон перемены. Что произойдет, когда ты обратишь-
ся против нее и против меня, когда ее красота, или то, что ты
за нее принимаешь, наскучит тебе, а мои чувства по отноше-
нию к тебе покажутся лживыми и гнусными?
Роберт. Такого никогда не будет. Никогда.
Ричард. И ты даже самого себя возненавидишь за то,
что знал меня и общался с нами обоими?
Роберт (сурово). Такого никогда не случится, Ричард.
Будь уверен.
Ричард (презрительно). Меня мало беспокоит, будет так
или иначе, поскольку есть нечто такое, чего я боюсь гораздо
больше.
Роберт (качая головой). Боишься? Я не верю тебе, Ри-
чард. С самого нашего раннего детства я был свидетелем тво-
его морального созревания. Тебе неведом душевный страх.
Ричард (кладетруку ему на плечо). Послушай. Вот она
умерла. Лежит на моей постели. Я смотрю на ее тело, кото-
рое я предавал — грубо и часто. Я любил, конечно, рыдал над
ним. И я знаю, что ее тело было всегда моим верным рабом.
590
Джеймс Джойс
Мне, мне одному она отдавала... {Срывается и отворачива-
ется, не в силах говорить.)
Роберт (мягко). Не страдай, Ричард. Не надо. Она вер-
на тебе и телом и душой. Зачем ты боишься?
Ричард (поворачивается к нему, почти яростно). Да не
этого я боюсь. Боюсь, как бы не упрекать себя потом за то,
что все забрал себе, ибо не смог примириться с ситуацией,
когда она отдает другому свое, не мое; завладел ее вернос-
тью, украв какую-то часть любви из ее жизни. Вот чего я бо-
юсь. Что поместил себя между ней и той частью жизни, что
ей только и должна была принадлежать, между ней и тобой,
между ней и еще кем-нибудь, между ней и всем остальным
миром. Я не хочу примиряться с этим. Не могу и не желаю.
Не смею. (Откидывается в своем кресле, переводя дыхание, с
горящими глазами.)
Роберт тихо встает и останавливается за спинкой его кресла.
Роберт. Послушай, Ричард. Все, что можно было ска-
зать, уже сказано. Пусть прошлое в прошлом и останется.
Ричард (быстро и резко). Погоди. Еще не все. Ты тоже
должен меня понять, таким, каков я сейчас.
Р о б е р т. Не все? Что же еще?
Р и ч а р д. Я тебе говорил, что, увидев твои глаза сегодня
утром, почувствовал глубокую печаль. Смятение и униже-
ние, которые я в них ощутил, связали меня с тобой братским
чувством. (Повернувшись к Роберту вполоборота.) Передо
мной пронеслась вся наша общая прошлая жизнь, и мне за
хотелось обнять тебя.
Роберт (глубоко и неожиданно тронут). Ричард, как
благородно с твоей стороны, что ты меня прощаешь.
Ричард (борется сам с собой). Я тебе сказал, что мне бы
не хотелось сталкиваться с твоими фальшивыми и тайными
поступками, направленными против меня, против нашей друж
бы, против нее. Чтобы это не выглядело кражей — хитрой,
тайной, подлой, совершенной во мраке ночи, и кем — тобой,
Роберт, моим другом.
ИЗГНАННИКИ
591
Р о б е р т. Я знаю. И это очень благородно с твоей стороны.
Ричард (смотрит на него не отрываясь). Нет. Не бла-
городно. Низко.
Р о б е р т (с непроизвольным жестом). Как? Почему?
Ричард (снова глядя в сторону, более тихим голосом).
Вот что я еще должен сказать тебе. Дело в том, что где-то в
самой глубине своего ничтожного сердца я желал ее и твоей
измены — во мраке ночи, тайной, подлой, хитрой. Ее и твоей,
моего лучшего друга. Я желал этого страстно и постыдно, стре-
мясь оказаться обесчещенным навеки в любви и вожделении,
стать...
Роберт (наклоняясь вперед, закрывает Ричарду рот ру-
кой). Довольно, довольно. (Убирает руку.) Впрочем, нет.
Продолжай.
Ричард. Стать навеки презренным существом и потом
снова восстановить свою душу из руин.
Р о б е р т. И вот почему ты хотел, чтобы она...
Ричард (спокойно). Она всегда говорила о своей невин-
ности, как я говорил о своей вине, уничижая меня.
Р о б е р т. Из гордости?
Р и ч а р д. Из гордости и из постыдных желаний. Был еще
более глубокий мотив.
Роберт (решительно). Я понимаю. (Возвращается на свое
место и сразу начинает говорить, подтягивая к себе кресло.)
Разве не кажется тебе, что сейчас наступила минута, когда
оба мы, как я, так и ты, освободимся от последних оков того,
что называется моралью. Моя дружба к тебе накладывала
определенные оковы на меня.
Ричард. Весьма легкие, судя по всему.
Роберт. Я действовал тайно, во мраке. Больше так не
будет. Есть ли в тебе мужество позволить мне действовать
открыто?
Ричард. Поединок, между нами?
Роберт (срастущим возбуждением). Битва обеих наших
душ, как они ни различны, против всего лживого в них и
во всем мире. Битва твоей души против призрака верное-
592
Джеймс Джойс
ти, моей — против призрака дружбы. Вся жизнь — это завое-
вание, победа человеческой страсти над заповедями малоду-
шия. Ты вступишь в нее, Ричард? Хватит ли у тебя мужества?
Даже если это развеет в прах нашу дружбу, если навеки ра-
зобьет последнюю иллюзию твоей жизни? Одна вечность
существовала до нашего рождения, другая наступит после
нашей смерти. Только ослепительное мгновение страсти,
страсти свободной, бесстыдной, необоримой, оно одно мо-
жет стать вратами, через которые мы сможем вырваться из-
под ига того, что рабы называют жизнью. Разве это не речи
твоей собственной юности, которые я так часто слышал от
тебя в той самой комнате, где мы находимся сейчас? Или
ты изменился? (Настойчиво, с нетерпением.) Ричард, ведь
ты направил меня по этому пути. И она, и я — мы оба под-
чинялись твоей воле. Ты сам заронил эти слова в мое созна-
ние. Твои собственные слова. Так что двинемся дальше.
Свободно? Вместе?
Ричард (справляясь с собственными чувствами). Вмес-
те — нет. Сражайся за себя сам. Я не собираюсь развязывать
тебе руки. А мне предоставь сражаться за себя.
Роберт (встает, решительно). Так ты мне разрешаешь?
Ричард (тоже встает, спокойно). Освобождайся сам.
Раздается стук в дверь.
Роберт (встревоженно). Кто там?
Ричард (спокойно). Судя по всему, Берта. Разве ты не
просил ее прийти?
Роберт. Да, но... (Осматривается.) Тогда я ухожу, Ри-
чард.
Ричард. Нет. Ухожу я.
Р о б е р т (в отчаянии). Ричард, умоляю тебя. Разреши мне
уйти. Все кончено. Она твоя. Останься с ней и прости меня,
вы оба.
Р и ч а р д. Ты так великодушен, что готов мне уступить?
Р о б е р т (с жаром). Ричард, если будешь так говорить, я
рассержусь.
ИЗГНАННИКИ
593
Ричард. Рассердишься ты или нет, но я не хочу зави-
сеть от твоего великодушия. Ты попросил ее сегодня о сви-
дании здесь и наедине. Решайте ваши проблемы сами.
Роберт (торопливо). Открой дверь. Я подожду в саду.
(Направляется к портику.) Объясни ей, Ричард, все как смо-
жешь. Не могу сейчас ее видеть.
Р и ч а р д. Я же сказал, что ухожу. Жди там, если хочешь.
(Выходит через правую дверь.)
Роберт торопливо выходит через портик, но тут же возвращается.
Роберт. Зонтик! Ох!
Снова выходит через портик. Слышно, как открывается и закры-
вается входная дверь. Появляется Ричард, за ним Берта, одетая
в темно-коричневый костюм, с маленькой темно-красной шляпкой
на голове. Она без плаща и зонтика.
Ричард (весело). Добро пожаловать в старушку Ирландию!
Берта (нервно, серьезно). Это здесь?
Ричард. Да, здесь. Как тебе нравится?
Б е р т а. Я сказала адрес кучеру. Не люблю сама спраши-
вать дорогу. (Слюбопытством оглядывается.) Он что, не ждал?
Куда-то ушел?
Ричард (указывая на сад). Он там. Ждал тебя, когда я
пришел.
Б е р т а (с вернувшимся самообладанием). Так ты все-таки
здесь.
Р и ч а р д. А ты думала, не приду?
Б е р т а. Я знала, что ты не сможешь остаться в стороне. В
конце концов, ты не отличаешься от других мужчин. Ты дол-
жен был прийти. Ты так же ревнуешь, как все.
Ричард. Похоже, тебе неприятно меня здесь встретить.
Берта. Что между вами произошло?
Ричард. Я сказал ему, что все знаю и знал уже давно.
Он спросил — откуда? Ответил — от тебя.
Берта. Он меня ненавидит?
Р и ч а р д. Я не умею читать в его сердце.
Берта (беспомощно садится). Да. Конечно, ненавидит.
Считает, что я выставила его в дурацком виде, предала его. Я
гак и знала.
Р и ч а р д. Я сказал, что ты была с ним искренна.
Берта. Он этому не поверит. Да и никто бы не поверил.
Надо было мне сначала сказать ему, а не тебе.
Р и ч а р д. Я считал его простым грабителем, способным
даже на насилие по отношению к тебе, и был обязан защи-
тить тебя.
Б е р т а. Я бы и сама сумела.
Р и ч а р д. Ты уверена?
Берта. Достаточно сказать ему, что ты все знаешь. А те-
перь уже поздно что-либо выяснять. Он меня ненавидит. И
поделом. Я очень плохо с ним обошлась, просто позорно.
Ричард (берет ее за руку). Берта, посмотри на меня.
Берта (оборачивается к нему). Что?
Ричард (смотрит ей прямо в глаза, затем отпускает
ее руку). В твоем сердце я тоже ничего не могу прочесть.
Берта (не спуская с него глаз). И ты не смог остаться в
стороне. Как видишь, я совершенно спокойна. Я все могла
скрыть от тебя.
Ричард. Сомневаюсь.
Берта (слегка вскидывая голову). Очень даже просто,
если б захотела.
Ричард (мрачно). Жалеешь, наверно, что так не сделала.
Берта. Может, и жалею.
Ричард (недобро). Вот видишь, как глупо, что ты мне
сказала! Как было бы чудно все сохранить в секрете.
Берта. Как ты, да?
Ричард. Как я, да. (Поворачивается, чтобы уйти.) А пока
до свидания.
Берта (встревоженная, поднимается). Ты что, уходишь?
Ричард. Разумеется. Моя роль здесь кончается.
Б е р т а. К ней, вероятно?
Ричард (удивленно). К кому?
ИЗГНАННИКИ
595
Б е р т а. К ее светлости. Полагаю, все уже давно сплани-
ровано так, чтобы ты получил прекрасную возможность встре-
титься с ней и поговорить на интеллектуальные темы!
Р и ч а р д (в приступе грубой злости). С чертовой бабуш-
кой встретиться!
Берта {снимает шляпку и садится). Прекрасно. Можешь
идти. Теперь-то я знаю, что делать.
Ричард {возвращается, подходит к ней). Ты ведь сама
не веришь ни одному своему слову.
Берта {спокойно). Можешь идти. Почему ты не уходишь?
Ричард. Значит, ты пришла сюда и так себя с ним вела
только из-за меня. Так получается?
Берта. Во всей этой истории только один человек не
оказался дураком. Это ты. А я оказалась. И он тоже.
Ричард {продолжая). Если все именно так, ты действи-
тельно поступила с ним плохо и нечестно.
Берта {показывая на него пальцем). Да. Но все по твоей
вине. Я этому положу конец. Я ведь только инструмент для
тебя. Ты меня совсем не уважаешь. И никогда не уважал из-
за того, что я поступила по-своему.
Р и ч а р д. А он уважает?
Берта. Он — да. Единственный из тех, кого я встречала
со времени возвращения. А ведь он знает все, о чем они толь-
ко подозревают. Потому он мне и понравился с самого нача-
ла и до сих пор нравится. Она, видите ли, питает ко мне
огромное уважение! Что же ты не упросил ее уехать с тобой
девять лет назад?
Р и ч а р д. Ты знаешь почему, Берта. Можешь сама спросить.
Берта. Да, знаю. Ты заранее предполагал возможный
ответ. Вот почему.
Ричард. Совсем не поэтому. Тебя мне даже упрашивать
не пришлось.
Берта. Верно. Ты знал, что я поеду без всяких упраши-
ваний. Я способна совершить поступок. Но, сделав один, я
могу сделать и другой. Уж лучше грешной быть, чем греш-
ной слыть.
Р и ч а р д (с нарастающим возбуждением). Берта, я при-
у все, что ни случится. Я доверял тебе и буду доверять.
Берта. Чтобы потом все повернуть против меня. И с лег-
остыо отделаться от меня. (Почти со страстью.) Что же ты
е защищаешь меня от него? Почему оставляешь здесь, не
казав ни слова? Дик, Боже мой, скажи мне, как ты хочешь,
тобы я поступила?
Р и ч а р д. Не могу. (Борется сам с собой.) Твое сердце тебе
одскажет. (Берет обе ее руки в свои.) Когда я гляжу на тебя,
>ерта, моя душа загорается неукротимым восторгом. Я вижу
ебя такой, как ты есть сама по себе. То, что я оказался пер-
ым в твоей жизни, во всяком случае, раньше его, не должно
ебя смущать. Может быть, ты принадлежишь ему больше,
ем мне.
Берта. Совсем нет. Только к нему меня тоже тянет.
Р и ч а р д. Я тоже привязан к Роберту, Ты можешь быть
го и моей. Я доверяю тебе, Берта, и ему тоже. Обязан дове-
>ять. Я не могу ненавидеть его, поскольку его руки обнима-
1и тебя. Ты еще больше сблизила нас. Твое сердце мудрее
амой мудрости. Кто я такой, чтобы называть себя господи-
юм твоего сердца, да и вообще сердца любой женщины? Люби
то, Берта, принадлежи ему, отдайся ему, если хочешь или
«ожешь.
Берта (как во сне). Я остаюсь.
Ричард. Прощай. (Отпускает ее руки и быстро уходит
право.)
Берта продолжает сидеть. Затем встает и робко подходит к порти-
ку. Останавливается и после короткого колебания обращается
в сторону сада.
Берта. Есть кто-нибудь? (Выходит на середину комна-
чы. Затем снова кричит в сад.) Есть там кто-нибудь?
В дверях появляется Роберт. Пиджак его застегнут, а воротник
поднят. Он слегка придерживается за косяк двери и ждет, когда
Берта его заметит.
Заметив его, отшатывается, затем — быстро.) Роберт!
Роберт. Ты одна?
ИЗГНАННИКИ
597
Берта. Да.
Роберт (глядя на правую дверь). А он где?
Берта. Ушел. (Нервно.) Ты напугал меня. Откуда ты
появился?
Роберт (мотнув головой). Оттуда. Разве он не сказал тебе,
что я жду там, снаружи?
Берта (быстро). Да, сказал. Но мне здесь было страшно
одной. Ждать с открытой дверью. (Подходит к столу и опи-
рается рукой об угол.) Почему ты стоишь на пороге?
Роберт. Почему? Я тоже боюсь.
Берта. Чего?
Роберт. Тебя.
Берта (склонив голову). Ты меня ненавидишь?
Р о б е р т. Я тебя боюсь. (Сцепивруки за спиной, спокойно,
но слегка вызывающе.) Я боюсь новой пытки, новой ловушки.
Берта (тем же тоном). В чем ты меня винишь?
Роберт (делает несколько шагов вперед, останавливается,
затем импульсивно). Зачем ты меня обнадеживала? День за
днем, все больше и больше. Почему ты меня не остановила?
Ты ведь могла, одним только словом, но этого слова не было!
Я забыл и о себе, и о нем. Ты это видела. Я катастрофически
падал в его глазах, терял его дружбу. Ты этого хотела?
Берта (поднимая голову). Ты меня ни разу не спросил.
Р о б е р т. О чем?
Берта. Подозревает ли он, знает ли он.
Р о б е р т. А ты бы сказала?
Берта. Да.
Роберт (колеблясь). И ты ему все рассказывала?
Берта. Да.
Р о б е р т. Я имею в виду детали.
Берта. Все.
Роберт (с вымученной улыбкой). Понятно. Ты ставила
эксперимент. На мне. Что ж, почему бы и нет? Похоже, я был
неплохим подопытным кроликом. Но ты все-таки поступи-
ла жестоко.
Берта. Постарайся понять меня, Роберт, хоть немного.
598
Джеймс Джойс
Р о б е р т (с вежливым жестом). Что ж, постараюсь.
Берта. Почему ты стоишь в дверях? Я от этого нервничаю.
Р о б е р т. Я все пытаюсь понять. И потом, я боюсь.
Берта (протягивает руку). Не надо тебе бояться.
Роберт быстро подходит к ней и берет за руку.
Роберт (неуверенно). И вы что же, оба смеялись надо
мной? (Отводитруку.) Но сегодня я должен быть хорошим,
а то вы опять будете надо мной насмехаться.
Берта (огорченная, кладет руку ему на плечо). Пожалуй-
ста, выслушай меня, Роберт... но ты же промок до нитки! (Про-
водит рукой по его пиджаку.) Бедняжка! Все время стоял под
дождем! Я совсем забыла. •
Роберт (смеясь). Да, о нашем климате ты забыла.
Берта. Но ты действительно весь вымок. Надо переодеться.
Роберт (берет ее за руки). Скажи мне, правда жалко,
что у тебя все-таки есть ко мне какие-то чувства, как он — то
есть Ричард — говорит?
Берта. Пожалуйста, переоденься, Роберт, я тебя прошу.
Ты можешь сильно простудиться. Ну пожалуйста.
Роберт. Какая теперь разница?
Берта (осматриваясь). Где у тебя шкаф с одеждой?
Роберт (указывает на дверь в глубине комнаты). Там.
Кажется, там есть куртка. (Коварно.) У меня в спальне.
Берта. Так вот, иди туда и сними мокрое.
Р о б е р т. А ты?
Б е р т а. А я тебя здесь подожду.
Р о б е р т. Ты мне приказываешь?
Берта (смеясь). Да, приказываю.
Роберт (с готовностью). Слушаюсь. (Быстро идет к
двери в спальню, затем оборачивается.) Ты не уйдешь?
Берта. Нет, я подожду. Но только не задерживайся.
Роберт. Одна минута. (Идет в спальню, оставляя дверь
открытой.)
Берта с любопытством осматривается, затем неуверенно поглядыва-
ет на дверь в спальню.
ИЗГНАННИКИ
599
(Из спальни.) Ты не ушла?
Берта. Нет.
Роберт. Здесь темно. Надо лампу зажечь.
Слышно, как он зажигает спичку и ставит стекло на лампу. Дверной
проем озаряется розовым светом. Берта бросает взгляд на наручные
часы, затем садится за стол.
Роберт (из спальни). Тебе нравится такой световой эффект?
Б е р т а. О да.
Роберт. Хорошо видно с твоего места?
Берта. Да, очень хорошо.
Роберт. Специально для тебя.
Берта (смущенно). Я даже этого недостойна.
Роберт (раздельно, строго). Бесплодные усилия любви.
Берта (нервно встает). Роберт!
Роберт. Да?
Берта. Скорей иди сюда! Скорей, я прошу!
Р о б е р т. Я готов.
Он появляется в дверном проеме в темно-зеленой бархатной куртке.
Заметив ее возбуждение, быстро направляется к ней.
Берта, что случилось?
Берта (дрожа). Я испугалась.
Роберт. Одиночества?
Берта (хватает его за руки). Ты понимаешь, о чем я. Не
могу справиться с нервами.
Роберт. Испугалась, что я...
Берта. Обещай мне, Роберт, даже не думать ни о чем та-
ком. Никогда. Если хоть сколько-нибудь меня любишь. Я вдруг
подумала...
Роберт. Что еще за мысли?
Берта. Обещай мне, если я хоть что-то для тебя значу.
Роберт. Если значишь, Берта! Обещаю. Конечно, обе-
щаю. Да ты вся дрожишь.
Берта. Дай мне сесть куда-нибудь. Сейчас все пройдет.
Роберт. Бедненькая Берта! Садись. Ну давай.
Ведет ее к креслу у стола. Она садится. Он стоит рядом.
600
Джеймс Джойс
(После короткой паузы.) Ну как, прошло?
Берта. Да. Это было только на секунду. Я такая глупая.
Испугалась, что... Я хотела видеть тебя рядом.
Роберт. Испугалась... того, о чем не велела мне даже
думать?
Берта. Да.
Роберт (живо). Или чего-то еще?
Берта (беспомощно). Роберт, я просто испугалась. Сама
точно не знаю чего.
Р о б е р т. А теперь?
Б е р т а. А теперь ты здесь. Я тебя вижу. Теперь все про-
шло.
Р о б е р т (с покорностью). Прошло. Конечно. Бесплодные
усилия любви.
Берта (поднимает на него глаза). Послушай, Роберт. Я
хочу все тебе объяснить. Я не могу обманывать Дика. Никог-
да. Ни в чем. Я все ему рассказала, с самого начала. Потом
все так продолжалось и продолжалось, а ты все со мной ни о
чем и не говорил, ни о чем не спрашивал. А я даже хотела, я
ждала.
Роберт. Это правда, Берта?
Берта. Да, ведь мне было все время неприятно, что ты
меня мог считать похожей на... на других женщин, с которы-
ми ты, наверно, так же себя вел. Мне кажется, Дик прав. За-
чем все эти тайны?
Роберт (мягко). Но тайны могут быть такие упоитель-
ные, разве не так?
Берта (улыбается). Да, я знаю. Но, понимаешь, я ниче-
го не могла скрывать от Дика. И потом, зачем? Все рано или
поздно открывается. Пусть уж лучше все всё знают.
Роберт (мягко и немного робко). Берта, но как ты могла
все ему рассказывать? Как это? Все, что было между нами,
до мельчайших подробностей?
Берта. Да. Все, о чем он меня спрашивал.
Роберт. А он о многом спрашивал?
ИЗГНАННИКИ
601
Берта. Ну, ты знаешь, какой он. Он обо всем спрашива-
ет. Всего доискивается.
Роберт. Ио поцелуях тоже?
Берта. Конечно. Я ему все рассказывала.
Роберт (медленно качает головой). Удивительное ты все-
таки существо! И тебе не было стыдно?
Берта. Нет.
Роберт. Ни капельки?
Берта. Нет. А что здесь такого ужасного?
Роберт. А как он воспринимал твои рассказы? Скажи.
Я тоже хочу все знать.
Берта (смеется). Это его волновало. Больше обычного.
Роберт. Неужели? Он еще способен загораться?
Берта (лукаво). Даже очень. Если не уходит с головой в
свою философию.
Роберт. Больше, чем я?
Берта. Больше, чем ты? (Раздумывает.) Ну как я могу
ответить? Вы, наверно, похожи.
Роберт поворачивается и смотрит в дверной проем; несколько раз
задумчиво проводит рукой по волосам.
(Мягко). Ты опять на меня рассердился?
Роберт (печально). Это ты на меня сердишься.
Берта. Нет, Роберт. Ну почему мне на тебя сердиться?
Роберт. За то, что я просил тебя сюда приехать. Я тут
все приготовил к твоему приходу. (Обводит комнату рукой.)
Чтобы возникало чувство покоя.
Берта (прикасается пальцами к его куртке). И от нее тоже.
Твоей чудной бархатной куртки.
Роберт. Кстати. Секретов от тебя у меня не будет.
Б е р т а. Ты словно сошел с картинки. Тебе она очень идет...
Но ты ведь не сердишься, правда?
Роберт (мрачно). Да, это была ошибка. Просить тебя
приехать. Я все понял, когда смотрел на тебя из сада и уви-
дел, как ты, Берта, стоишь здесь. (Безнадежно.) Но что еще
мог я сделать?
602
Джеймс Джойс
Берта (спокойно). Ты хочешь сказать, что здесь бывали
другие?
Роберт. Да.
Отходит от нее на несколько шагов. Порыв ветра колеблет пламя в
лампе на столе. Он слегка подкручивает фитиль.
Берта (следя за ним взглядом). Но я обо всем знала и рань-
ше. Я на тебя не сержусь.
Роберт (пожимает плечами). А почему тебе, собствен-
но, на меня сердиться? Ты ведь даже на него не сердишься —
за то же самое, если не хуже.
Берта. Он и это тебе рассказал?
Роберт. Да, рассказал. Мы все тут исповедуемся друг
другу. По очереди.
Б е р т а. Я пытаюсь забыть про все.
Р о б е р т. И тебя ничто не беспокоит?
Берта. Сейчас нет. Только я не люблю об этом думать.
Роберт. Ну да, ты видишь здесь нечто низкое и грубое,
не стоящее внимания.
Берта. Сейчас это меня не беспокоит.
Роберт (глядя на нее через плечо). А ведь, пожалуй, най-
дется нечто такое, что очень даже будет тебя беспокоить и
чего ты не станешь пытаться забыть.
Берта. Что же?
Роберт (поворачиваясь к ней). Если б дело касалось не
только чего-то грубого с кем-то случайным, да к тому же не-
долгого. Если бы речь шла о чем-то тонком и духовном, и толь-
ко с одним человеком, с одной женщиной. (Улыбается.) Ну
и о грубом тоже. До этого рано или поздно доходит. Постара-
лась бы ты такое забыть и простить?
Берта (играя браслетом). Кому?
Роберт. Любому. Мне.
Берта (спокойно). Ты хочешь сказать — Дику?
Р о б е р т. Я сказал — мне. Так что?
Берта. Считаешь, я стану мстить? А Дик разве тоже нс
свободен?
ИЗГНАННИКИ
603
Роберт (направив на нее указующий перст). Эти слова
идут не из сердца, Берта.
Берта (гордо). Нет, из сердца. Он тоже свободный чело-
век. И мне предоставляет свободу.
Роберт (настойчиво). И ты знаешь почему? И понима-
ешь? И тебе это нравится? И ты хочешь быть свободной? И
тебе это приносит счастье? Уже принесло? Всегда ли прино-
сит счастье тот самый дар свободы, который ты получила от
него девять лет назад?
Берта (глядит на него широко раскрытыми глазами).
Почему ты задаешь мне сразу столько вопросов, Роберт?
Роберт (простирает к ней обе руки). Потому что хочу
предложить тебе другой дар, обычный, простой — вроде меня
самого. Если хочешь знать что — я тебе расскажу.
Берта (глядя на часы). Что прошло, то прошло, Роберт.
И вообще, мне, пожалуй, пора. Почти девять.
Роберт (порывисто). Нет. Еще рано. Еще одна испо-
ведь — где же право на свободу слова? (Он быстро идет к
столу и садится рядом с ней.)
Берта (повернувшись к нему, кладет левую руку ему на
плечо). Да, Роберт, я знаю, что ты любишь меня. Можешь об
этом не говорить. (С доброй улыбкой.) На сегодня довольно
исповедей.
Через садовую дверь врывается порыв ветра и доносится шелест
листьев. Пламя в лампе мигает.
Берта (указывая через плечо). Смотри! Надо притушить
огонь.
Не вставая, он наклоняется к столу и подкручивает фитиль.
Комната погружается в полумрак. Основным источником
света становится открытая дверь в спальню.
Роберт. Ветер поднимается. Я закрою дверь.
Берта (прислушиваясь). Нет, все еще дождь. Это просто
случайный порыв ветра.
Роберт (прикасается к ее плечу). Скажи, если тебе ста-
нет холодно. (Приподнимаясь.) Я тогда закрою.
604
Джеймс Джойс
Берта (удерживая его). Не надо. Мне не холодно. И по-
том, я все равно ухожу, Роберт. Пора.
Роберт (твердо). Нет, нет. Никаких спора». Не зря же
мы здесь встретились. И ты не права, Берта. Прошлое совсем
не прошло. Оно присутствует здесь и теперь. И чувства мои
остались теми же, что и тогда, хотя ты тогда пренебрегла ими.
Берта. Нет, Роберт, не пренебрегла.
Роберт (продолжая). Пренебрегла. Я чувствовал это все
прошедшие годы, сам того не сознавая, вплоть до сегодняш-
него дня. Даже когда вел образ жизни, о котором ты знаешь и
даже не хочешь вспоминать, жизнь, на которую ты меня об-
рекла.
Берта. Я?
Роберт. Да, когда пренебрегла обычным, нехитрым да-
ром, который я мог предложить тебе, но вместо этого приня-
ла его дар.
Берта (глядя на него). Но ты никогда...
Роберт. Конечно. Потому что ты выбрала его. Я ведь
видел. Я это понял в самый первый вечер, когда мы встрети-
лись все трое, вместе. Почему ты его выбрала?
Берта (наклонив голову). Разве это не любовь?
Роберт (продолжая). И каждый вечер, когда оба мы, он
и я, приходили на тот угол, чтобы встретиться с тобой, я это
видел и ощущал. Ты помнишь тот угол, Берта?
Берта (тем же тоном). Да.
Р о б е р т. И когда ты и он ушли вдвоем под руку, а я по-
плелся один по улице, я ощутил потерю. И когда он расска-
зывал мне о тебе и говорил, что собирается уехать, тогда —
сильнее всего.
Берта. Почему тогда — сильнее всего?
Роберт. Потому что именно тогда я совершил свое пер-
вое предательство по отношению к нему.
Берта. Роберт, что ты говоришь? Твое первое предатель-
ство по отношению к Дику?
Роберт (кивает). И не последнее. Он говорил о тебе и
себе. О том, какая у вас будет совместная жизнь — свободная
ИЗГНАННИКИ
605
и все такое. Свободная, конечно! Он даже не обратился к тебе
с просьбой поехать с ним. (Горько.) Не попросил. А ты все
равно поехала.
Б е р т а. Я хотела быть с ним. Ты же знаешь... (Поднимая
голову и глядя ему в глаза.) Ты же знаешь, какие мы тогда были,
Дик и я.
Роберт (не обращая внимания). Я посоветовал ему по-
ехать одному, не брать тебя с собой, пожить в одиночестве с
целью убедиться, не являются ли его чувства к тебе чем-то
преходящим, что потом может разрушить твое счастье и его
карьеру.
Берта. Что же, Роберт. Это было не очень-то красиво по
отношению ко мне. Но я прощаю тебя, так как ты думал о его
счастье и о моем.
Роберт (наклоняясь к ней ближе). Нет, Берта. Я так не
думал. В том-то и заключалось мое предательство. Я думал о
себе, что, может быть, ты отойдешь от него после его отъезда,
а он от тебя. Тогда бы я предложил тебе свой дар. Теперь ты
знаешь какой. Простой, обычный дар, который мужчины пред-
лагают женщинам. Не лучший, может быть. Но, лучший или
худший, он был бы твой.
Берта (отворачиваясь от него). Но он не последовал
твоему совету.
Роберт (тем же тоном). Нет. И в ту ночь, что вы бежа-
ли вместе, как я был счастлив!
Берта (сжимая его руки). Успокойся, Роберт. Я знаю, что
всегда тебе нравилась. Почему же ты не забыл меня?
Роберт (горько усмехаясь). Как я был счастлив, когда
шел по набережной и видел вдалеке корабль с зажженными
огнями, плывущий вниз по черной реке и уносящий тебя от
меня! (Более спокойно.) Но почему ты выбрала его? Неуже-
ли я тебе совсем не нравился?
Берта. Нет, ты мне нравился, потому что был его дру-
гом. Мы часто говорили о тебе. Часто-часто. Каждый раз, когда
ты писал или посылал Дику газеты или книги. Ты и сейчас
06
Джеймс Джойс
1не нравишься, Роберт. (Глядя ему в глаза.) Я тебя никогда
[е забывала.
Роберт. Ия тебя. Я знал, что ты вернешься. Вот почему
i писал и прилагал все усилия, чтобы увидеть тебя снова —
десь.
Б е р т а. И вот я здесь. Ты был прав.
Роберт (медленно). Девять лет. И в девять раз прекрас-
iee!
Берта (улыбаясь). О чем ты? Что ты во мне углядел?
Роберт (глядя на нее не отрываясь). Странную и пре-
^асную даму.
Берта (почти с отвращением). Только, пожалуйста, не
[азывай меня так! *
Роберт (серьезно). Ты гораздо больше. Юная и прекрас-
1ая королева.
Б е р т а (с неожиданным смехом). Ох, Роберт!
Роберт (понижая голос и склоняясь к ней). А разве ты не
маешь, что ты красивейшее создание? Разве ты не знаешь,
такое у тебя великолепное тело? Прекрасное и молодое?
Берта (сурово). Когда-нибудь я постарею.
Роберт (отрицательно качает головой). Не могу этого
юобразить. Сегодня ты молода и прекрасна. Сегодня ты вер-
1улась ко мне. (Со страстью.) Кто знает, что случится завт-
>а? Я, может быть, никогда тебя больше не увижу или не увижу
такой, как сегодня.
Б е р т а. Ты будешь страдать?
Роберт (оглядывает комнату, не отвечая). Эта комна-
та, эта минута были сотворены для твоего прихода. Когда ты
уйдешь — все уйдет.
Берта (озабоченно). Но ведь ты сможешь меня видеть,
Роберт... как раньше.
Роберт (глядя на нее в упор). Чтобы заставлять его —
Ричарда — страдать.
Берта. Он не страдает.
Роберт (наклоняя голову). Нет, нет. Он страдает.
ИЗГНАННИКИ
607
Берта. Он знает, что мы нравимся друг другу. Что же
здесь дурного?
Роберт (поднимает голову). Да, дурного здесь нет. По-
чему бы нам и не нравиться друг другу? Но он еще не знает,
что я чувствую. Он оставил нас здесь одних в этот вечер, в
этот час, потому что ему не терпится выяснить все до конца,
ему не терпится получить освобождение.
Б е р т а. От чего?
Роберт (пододвигается к ней ближе и сжимает ей руку).
От всех законов, Берта, от всех оков. Всю свою жизнь он стре-
мился к освобождению. Все цепи, кроме одной, ему удалось
разбить. Нам предоставлено разбить последнюю, Берта. Тебе
и мне.
Берта (почти неслышно). Ты уверен?
Роберт (еще более воодушевляясь). Я уверен, что любой
закон, созданный человеком, теряет свою святость перед на-
пором страсти. (Почти неистово.) Разве мы созданы только
для одного человека? Если да, то это преступление против
нашей собственной сущности. Ни один закон не может совла-
дать с порывом страсти. Законы созданы для рабов. Берта,
произнеси мое имя! Я хочу слышать, как твой голос произно-
сит его. Нежно!
Берта (тихо). Роберт!
Роберт (обнимает ее за плечи). Только порыв к юности и
красоте не умирает. (Он указывает на дверь в сад.) Послушай!
Б е р т а (в тревоге). Что?
Роберт. Слышишь, дождь. Летний дождь попадает на
землю. Ночной дождь. Тьма, тепло и поток страсти. Сегодня
земля любима, ее нежат, ею овладевают. Руки любовника
обнимают ее, и она затаила дыхание. Говори же, любимая!
Берта (внезапно наклоняется вперед и внимательно при-
слушивается). Тихо!
Роберт (прислушивается, улыбается). Ничего. Никого.
Мы одни.
Через открытую дверь доносится порыв ветра и шелест листьев.
Пламя в лампе дрожит.
608
Джеймс Джойс
Берта (указывая на лампу}. Смотри!
Роберт. Это лишь ветер. Нам хватит света из другой
комнаты.
Он протягивает над столом руку и гасит лампу. Полоса света из
спальни освещает место, где они сидят. В комнате темно.
Ты счастлива? Скажи мне.
Б е р т а. Я ухожу, Роберт. Уже поздно. Хватит с тебя.
Роберт (лаская ее волосы). Нет, не уходи. Скажи мне,
ты любишь меня, хоть немного?
Берта. Ты мне нравишься, Роберт. Мне кажется, ты хо-
роший человек. (Слегка приподнявшись.) Ты доволен?
Роберт (пытается задержать ее, целует ее волосы). Не
уходи, Берта! Еще есть время. Так ты меня любишь? Я так
долго ждал. Или ты любишь нас обоих, его и меня? Любишь,
Берта? Правда? Скажи мне! Скажи мне своими глазами. Го-
вори!
Она не отвечает. В тишине слышно, как падает дождь.
Действие третье
Гостиная в дома Ричарда Роулана в Меррионе. Раздвижные двери
справа закрыты, как и двустворчатые, ведущие в сад. Окно сле-
ва затянуто зеленой бархатной гардиной. В комнате полутемно.
Раннее утро следующего дня. Берта сидит у окна и смотрит в
просвет между занавесями. На ней просторный, шафранового от-
тенка пеньюар. Волосы свободно зачесаны за уши и узлом лежат
на шее. Руки сложены на коленях. Лицо бледное и осунувшееся.
Через раздвижные двери справа входит Бриджит со щеткой для
смахивания пыли и тряпкой. Хочет пересечь комнату, но, заметив
Берту, неожиданно останавливается и инстинктивно крестится.
Бриджит. Господи милостивый, мэм. Ну и напугали вы
меня. Что это вы так рано на ногах?
Берта. Который час?
Бриджит. Только-только семь пробило, мэм. Вы давно
встали?
Берта. Не очень.
Бриджит (приближаясь к ней). Наверно, от плохого сна
проснулись?
Берта. Я всю ночь не спала. Встала, чтобы посмотреть
на восход солнца.
Бриджит (открывает двустворчатую дверь). Чудесное
утро после такого дождя. (Оборачивается.) Но вы, наверно,
устали до смерти, мэм. А что хозяин скажет, когда узнает?
(Подходит к двери кабинета и стучит.) Хозяин Ричард!
610
Джеймс Джойс
Берта (оглядывается). Его там нет. Он час назад как ушел.
Бриджит. Туда, на берег, что ли?
Берта. Да.
Бриджит (подходит к ней и опирается на спинку крес-
ла). Вы что, мэм, терзаетесь из-за чего-то?
Берта. Нет, Бриджит.
Бриджит. Ну и нечего. Он всегда такой был, все где-
нибудь бродит в одиночестве. Занятный он человек, хозяин
Ричард, всегда такой был. Я-то уж его изучила довольно. Вы
небось терзаетесь, что он просидел (указывает на кабинет)
полночи за своими книжками? Не бойтесь за него. Он снова
к вам вернется. Вы для него словно красное солнышко, мэм,
право слово.
Берта (печально). Это время прошло.
Бриджит (доверительно). А вот, кстати, я еще вспом-
нила, как он за вами ухаживал. (Садится рядом с Бертой,
говорит, понизив голос.) Вот вы небось не знаете, что он мне
все про вас рассказывал, а матери своей — ни слова. Господь
да упокоит ее душу. Про ваши письма и все такое.
Берта. Про что? Про мои письма?
Бриджит (радостно). Ну да. Прямо вижу, как сидит он
в кухне на столе, ногами болтает и так и чешет, так и чешет
про вас с ним, про Ирландию, про всякие свои проделки. И
кому, мне, старухе неграмотной. Такой уж он человек. Но вот
ежели надо с какой важной шишкой встретиться, он вдвое
важнее мог себя выказать. (Неожиданно смотрит на Берту.)
Вы это что же, плачете? Ну полно, не надо плакать. Еще на-
ступят хорошие времена.
Берта. Нет, Бриджит, такие времена бывают только раз
в жизни. Все, что потом, годится только на то, чтобы вспом-
нить прошедшее.
Бриджит (какое-то время молчит, потом говорит с
доброй улыбкой). А может, вы чаю выпьете, мэм? Вот вам и
полегчает.
Берта. Да, конечно. Но молочник еще не приезжал.
ИЗГНАННИКИ
611
Бриджит. Да. Наш Арчи попросил разбудить его до
приезда молочника. Он хочет прокатиться в его тележке. Но
у меня с вечера осталась чашка молока. А чайник я в момент
вскипячу. Хотите еще яичко к чаю?
Берта. Нет, спасибо.
Бриджит. Или бутерброд?
Берта. Нет, Бриджит, спасибо. Просто чашку чаю.
Бриджит (направляясь к раздвижным дверям). Мину-
та — и все готово. (Останавливается, поворачивается и идет
к левой двери.) Сначала надо Арчи разбудить, а то обид не
оберешься. (Выходит через левую дверь).
Через несколько секунд Берта встает и направляется к кабинету.
Широко открывает дверь и заглядывает туда. Через проем можно
разглядеть небольшую неубранную комнату с многочисленными книж-
ными полками и большим письменным столом с бумагами и погас-
шей лампой. Перед столом — обитый материей стул. Берта некоторое
время стоит на пороге, затем, так и не зайдя в комнату, закрывает
дверь. Она возвращается к креслу у окна и садится. Арчи, одетый,
как раньше, входит через правую дверь, за ним идет Бриджит.
Арчи (подходит к матери и, подставив лицо для поце-
луя, говорит). Buon giorno, mammal*
Берта (целуя его). Buon giorno, Арчи! (Бриджит.) А вы
надели на него еще одну фуфайку снизу?
Бриджит. Он никак не хочет, мэм.
Арчи. Мне не холодно, мама.
Б е р т а. Я же сказала, чтоб ты ее надел!
Арчи. Но ведь не холодно!
Берта (вынимает гребешок из прически и зачесывает ему
волосы с обеих сторон). И глаза еще совсем сонные.
Бриджит. Он лег спать сразу, как вы ушли вчера вече-
ром, мэм.
Арчи. Понимаешь, мама, он обещал дать мне вожжи.
Берта (воткнув гребешок снова в прическу, вдруг обни-
мает его). Ух, какой большой мужчина на лошади!
Б р и д ж и т. Да он просто с ума по лошадям сходит.
* Доброе утро, мама! (ит.)
612
Джеймс Джойс
Арчи (высвобождаясь). Я ее быстро буду погонять. Ты
сама увидишь из окошка, мама. Кнутом. (Изображает жес-
том, будто щелкает кнутом и кричит изо всех сил.) Avantil*
Бриджит. Бить бедную лошадку?
Берта. Иди сюда, я тебе вытру рот. (Вынимает из кар-
мана платок и вытирает вокруг его рта.) Ты просто какой-
то мурзилка, грязнуля ты несчастный.
Арчи (повторяет, смеясь). Мурзилка! Что такое мурзилка?
За окном слышно звяканье молочного бидона.
Бриджит (отодвигает занавеску и выглядывает). А вот
и он!
Арчи (быстро). Сейчас. Я готов. Пока, мама! (Быстро
целует ее и поворачивается, чтобы идти.) А папа уже встал?
Бриджит (берет его за руку). Ну пошли, пошли.
Берта. Только осторожно, Арчи, и не задерживайся, а то
я больше тебя никуда не отпущу.
Арчи. Ладно. Погляди в окошко — увидишь меня. Пока.
Бриджит и Арчи выходят через левую дверь. Берта встает и,
раздвигая занавеси еще шире, стоит в просвете окна, выгляды-
вая из него. Слышно, как открывается наружная дверь, звенят
голоса и звякают молочные бидоны. Потом дверь закрывается.
Спустя некоторое время Берта машет рукой и весело салютует.
Входит Бриджит и стоит рядом с ней, глядя через ее плечо.
Бриджит. Только поглядите на его посадку! И как важен!
Берта (внезапно отходя от окна). Отойдите от окна. Я
не хочу, чтобы нас видели.
Бриджит. Что такое, мэм, почему?
Берта (направляясь к раздвижным дверям). Скажите, что
я еще не встала, что плохо себя чувствую. Я никого не могу
видеть.
Бриджит (идет за ней). А кто там, мэм?
Берта (задерживаясь). Подождите секунду. (Прислуши-
вается.)
Слышен стук во входную дверь.
Вперед! (ит.)
ИЗГНАННИКИ
613
(Некоторое время стоит в нерешительности, затем...) Нет,
скажите, что я дома.
Бриджит (ссомнением). Здесь?
Берта (поспешно). Да. Скажите, я только что встала.
Бриджит выходит в левую дверь. Берта подходит к двустворча-
той двери и нервно проводит рукой по портьере, словно поправляя
ее. Слышно, как открывается входная дверь. Затем входит Беатри -
саДжастиси, поскольку Берта оборачивается не сразу, стоит в не-
решительности у левой двери. Она одета так же, как вчера, в руках
у нее газета.
Беатриса (быстро делает несколько шагов вперед).
Миссис Роуан, простите за столь ранний визит.
Берта (оборачивается). Доброе утро, мисс Джастис.
(Направляется к ней.) Что-нибудь случилось?
Беатриса (нервно). Не знаю. Я вас хотела об этом спро-
сить.
Берта (смотрит на нее с любопытством). Вы запыха-
лись. Присядьте, пожалуйста.
Беатриса (садится). Спасибо.
Берта (садится напротив нее, указывая на газету). В
газете что-нибудь?
Беатриса (нервно смеется, открывает газету). Да.
Берта. Про Дика?
Беатриса. Да. Вот. Длинная статья, передовица, напи-
санная моим кузеном. Целое жизнеописание. Хотите посмот-
реть?
Берта (берет газету, открывает). Где это?
Беатриса. В середине. Называется «Выдающийся ир-
ландец».
Берта. Она... за Дика или против?
Беатриса (горячо). Конечно, за! Почитайте, что он пи-
шет о мистере Роуане. И я знаю, что Роберт допоздна задер-
жался в городе, чтобы написать ее.
Берта (нервно). Да. Вы уверены?
Беатриса. Да. Очень поздно. Я слышала, как он вернулся
домой. Было уже далеко за два часа.
614
Джеймс Джойс
Берта (пристально смотрит на нее). Это вас напугало?
Ну, что он разбудил вас в такое позднее время.
Беатриса. Нет, сон у меня очень чуткий. Но я поняла,
что он вернулся из редакции, и тогда... я подумала, что он,
наверно, написал статью про мистера Роуана и потому при-
шел так поздно.
Берта. Как быстро вы обо всем догадались!
Беатриса. После того, что здесь вчера произошло, ну,
когда Роберт сказал о вакансии для мистера Роуана, было бы
вполне естественно так подумать.
Берта. Да, конечно. Естественно.
Беатриса (поспешно). Но совсем не это меня встрево-
жило. Дело в том, что сразу после прихода кузена я*услыша-
ла в его комнате какой-то шум.
Берта (мнет в руках газету, задыхаясь). Боже мой! Что
случилось? Говорите.
Беатриса (судивлением глядя на нее). Почему это вас
так пугает?
Берта (откидываясь в кресле с принужденным смехом).
Да, конечно, какая глупость. Нервы в ужасном состоянии. Да
еще спала плохо. Почему так рано и встала. Но скажите, в
чем же дело?
Беатриса. Просто я услышала, как по полу перетаски-
вают кофр. Потом Роберт ходил по комнате, тихо насвисты-
вая. А потом я слышала, как он запирал и завязывал кофр.
Берта. Он уезжает!
Беатриса. Потому-то я и забеспокоилась. Я подумала,
вдруг он поссорился с мистером Роуаном и написал против
него статью.
Берта. Да, но с чего бы им ссориться? Вы что-нибудь
заметили между ними?
Беатриса. Мне кажется, да. Некоторую холодность.
Берта. Совсем недавно?
Беатриса. Уже некоторое время.
Берта (расправляя газету). А вы знаете, в чем причина?
Беатриса (колеблясь). Нет.
ИЗГНАННИКИ
615
Берта (после паузы). Да, но если эта статья за него, как
вы говорите, значит, они не поссорились. (Подумав.) И к тому
же вчера написана.
Беатриса. Да. Я сразу же купила газету, чтобы посмот-
реть. Но почему же тогда он так неожиданно уезжает? Я чув-
ствую, здесь что-то неладно. Мне кажется, что-то между ними
произошло.
Берта. Вас бы это огорчило?
Беатриса. Очень огорчило. Понимаете, миссис Роуан,
Роберт — мой двоюродный брат, и мне было бы очень непри-
ятно, если бы он плохо поступил по отношению к мистеру
Роуану, особенно теперь, после его возвращения. Или если
бы между ними произошла ссора, тем более...
Берта (играя газетой). Тем более?
Беатриса. Тем более что именно мой кузен постоянно
убеждал мистера Роуана вернуться. Это бы легло тяжестью
на мою совесть.
Берта. Скорее на совесть мистера Хэнда, вам не кажется?
Беатриса (неуверенно). На мою тоже. Я со своим кузе-
ном часто разговаривала о мистере Роуане во время его от-
сутствия, так что до некоторой степени я тоже.
Берта (медленно кивает). Понятно. И это отягощало вашу
совесть. Только это?
Беатриса. Думаю, да.
Берта (почти радостно). Выглядит так, мисс Джастис,
будто именно вы вернули моего мужа в Ирландию.
Беатриса. Я, миссис Роуан?
Берта. Да, вы. Благодаря вашим письмам к нему, а так-
же благодаря разговорам с вашим кузеном, как вы только что
сказали. Разве вам не кажется, что именно вы — тот человек,
кто вернул его?
Беатриса (внезапно краснея). Нет. Я такого и думать
не могла.
Берта (некоторое время ее разглядывает, затем отво-
рачиваясь). Вы знаете, мой муж очень много пишет с тех пор,
как вернулся.
616
Джеймс Джойс
Беатриса. Правда?
Б е р т а. А вы не знали? (Указывает в сторону кабинета.)
Большую часть ночи он проводит там за столом. И так по-
стоянно.
Беатриса. У себя в кабинете?
Берта. Кабинете или спальне. Можете называть как угод-
но. Он и спит там, на диване. И эту ночь провел там. Могу
показать, если вы не верите. (Поднимается, чтобы идти в
кабинет.)
Беатриса, быстро приподнимаясь, жестом отказывается.
Беатриса. Конечно, я верю вам, миссис Роуан, раз вы
так говорите.
Берта (снова садясь). Да. Он там пишет. И наверняка о
чем-то новом, что вошло в его жизнь с тех пор, как мы верну-
лись в Ирландию. Произошла какая-то перемена. Вы не зна-
ете, какая перемена могла произойти в его жизни? (Испытующе
смотрит на нее.) Может, вы знаете или чувствуете?
Беатриса (твердо отвечает на ее взгляд). Миссис Роу-
ан, ваш вопрос не по адресу. Если в его жизни и произошли
какие-либо перемены после возвращения, вам о них лучше
знать.
Берта. Вы тоже вполне могли бы знать. Вы близкий друг
нашего семейства.
Беатрис а. Я не единственный человек, кто близок к этому
дому.
Они холодно смотрят друг на друга в полном молчании на
протяжении нескольких секунд. Берта откладывает в сторону
газету и садится в кресло ближе к Беатрисе.
Берта (кладя руку Беатрисе на колено). Так вы тоже не-
навидите меня, мисс Джастис?
Беатриса (сусилием). Ненавижу? Я?
Берта (тихо, но настойчиво). Да. Вы ведь знаете, что это
такое — ненавидеть человека?
Беатриса. Почему бы мне вас ненавидеть? У меня ни к
кому никогда не было ненависти.
ИЗГНАННИКИ
617
Берта. А любовь была к кому-нибудь? {Кладет руку
Беатрисе на запястье.) Скажите. Была?
Беатриса (тоже тихо). Да. В прошлом.
Б е р т а. А сейчас — нет?
Беатриса. Нет.
Б е р т а. А вы можете мне сказать — но правду? Посмот-
рите на меня.
Беатриса (смотрит на нее). Да, могу.
Короткая пауза. Берта убирает руку и слегка отворачивается в
некотором смущении.
Берта. Вы только что сказали, что еще один человек бли-
зок к этому дому. Вы имели в виду вашего двоюродного бра-
та?.. Его?..
Беатриса. Да.
Берта. Вы не забыли его?
Беатриса (спокойно). Пыталась.
Берта (сжимая руки). Вы ненавидите меня. Вы думае-
те, что я счастлива. Если бы вы только знали, как вы ошиба-
етесь!
Беатриса (отрицательно качает головой). Это неправда.
Берта. Счастлива! Когда я не понимаю ничего, что он
пишет, когда я не могу ему никак помочь, когда я не пони-
маю иногда даже половины из того, что он мне говорит. А вот
вы бы могли, да и можете. (Взволнованно.) Но я боюсь за него,
боюсь за них обоих. (Неожиданно встает и направляется к
дивану.) Нельзя ему так уезжать. (Наклоняется к бюро и то-
ропливо пишет.) Это невозможно! С ума он сошел, что на та-
кое решился? (Оборачиваясь к Беатрисе.) Он еще дома?
Беатриса (удивленно наблюдает за ней). Да. Вы ему
написали, чтобы он пришел сюда?
Берта (поднимается). Да. Я пошлю Бриджит с запис-
кой. Бриджит! (Поспешно выходит через левую дверь.)
Беатриса (инстинктивно провожая ее взглядом). Так,
значит, это правда! (Бросает взгляд на дверь кабинета Ри-
чарда и обхватывает голову руками. Затем, придя в себя, бе-
518
Джеймс Джойс
зет газету с маленького столика, разворачивает ее, вынима-
ет футляр для очков из сумочки и, надев очки, склоняется,
читая.)
Из сада входит Ричард Роуан. Он одет как раньше, однако на нем
мягкая шляпа, а в руке — тросточка.
Ричард (стоит в дверях, некоторое время наблюдая).
Гам демоны (указывает в сторону берега) разгулялись. Я
злышал их нестройный хор с самого рассвета.
Беатриса (вскакивает от неожиданности). Мистер
Роуан!
Ричард. Успокойтесь. Остров полон звуков. Там и ваш
голос. «Иначе мне вас не увидеть», — сказал он. Ее голос тоже.
Но, уверяю вас, это все демоны. Я сотворил крестное знаме-
ние снизу вверх, и это их успокоило.
Беатриса (заикаясь). Я пришла так рано, мистер Роу-
ан, потому что.„ чтобы вам показать... Ее Роберт написал...
про вас... вчера вечером.
Ричард (снимает шляпу). Дорогая мисс Джастис, мне
кажется, еще вчера вы мне сказали, почему вы пришли сюда,
а я ничего не забываю. (Направляется к ней, протягивая руку.)
Доброе утро.
Беатриса (внезапно снимает очки и вкладывает газету
ему в руки). Вот почему я пришла. Тут статья про вас. Ее на-
писал Роберт вчера вечером. Вы ее прочтете?
Ричард (наклоняется). Сейчас? Непременно.
Беатриса (смотрит на него в отчаянии). О, мистер
Роуан, как я страдаю, глядя на вас.
Ричард (открывает газету и читает). «Смерть преос-
вященного каноника Мулхола». Это?
В левой двери появляется Берта и останавливается, слушая.
(Переворачивая страницу.) А, вот она! «Выдающийся ирлан-
дец». (Начинает читать довольно громким, твердым голосом.)
«Одной из животрепещущих проблем, стоящих перед нашей
отчизной, является проблема отношения к тем из ее детей,
ИЗГНАННИКИ
619
кто, оставив ее в трудное для нее время, был призван к ней
теперь, накануне долгожданной победы, к ней, кого в одино-
честве и изгнании они научились любить. В изгнании, гово-
рим мы, однако здесь надо провести различие. Есть изгнание
экономическое, а есть — духовное. Есть люди, оставившие
родину в поисках хлеба насущного, а есть и другие, возлюб-
ленные ее дети, оставившие ее, чтобы искать в дальних стра-
нах той духовной пищи, коей поддерживается жизнь целого
народа среди прочих людей. Те, кто может вспомнить интел-
лектуальную жизнь Дублина десятилетием раньше, обязатель-
но хранят в памяти личность мистера Роуана. Было нечто от
того яростного негодования, что заставляло кровоточить серд-
це...» {Он поднимает глаза от газеты и видит Берту, сто-
ящую в дверях. Откладывает в сторону газету и смотрит на
Берту.}
Долгая пауза.
Беатриса (с усилием). Вот видите, мистер Роуан. При-
шло наконец ваше время. Даже здесь. И, как видите, вы на-
шли в Роберте горячего друга, друга, который понимает вас.
Р и ч а р д. А вы заметили маленькую фразу в самом нача-
ле: «оставив ее в трудное для нее время»? (Испытующе смот-
рит на Берту, поворачивается и уходит в кабинет, закрыв
за собой дверь.)
Берта (как бы говоря сама с собой). Я всем пожертвова-
ла ради него: религией, семьей, душевным покоем. (Тяжело
опускается в кресло.)
Беатриса подходит к ней.
Беатриса (слабым голосом). Но разве вы не чувствуете,
что идеи мистера Роуана...
Берта (горько). Идеи, идеи! Но люди в нашем мире име-
ют совсем другие идеи или хотя бы притворяются, что имеют.
Им приходится примиряться с ним, несмотря на его идеи, по-
тому что он способен сделать что-то. А я — нет. Я вообще —
ничто.
620
Джеймс Джойс
Беатриса. Вы стоите рядом с ним.
Берта (с нарастающей горечью). Какая чепуха, мисс
Джастис! Я всего лишь препятствие, в котором он запутался,
а мой сын — сами знаете, как таких детей называют. Вы ду-
маете, я бревно? Вы думаете, я не вижу все в их глазах, в их
поведении, когда им приходится со мной встречаться?
Беатриса. Не позволяйте им унижать вас, миссис Роуан.
Берта (заносчиво). Унижать меня! Я очень горда, если
желаете знать. Что, собственно, они для него сделали? Я со-
творила из него мужчину. Что они все значат в его жизни?
Да ничего. Все они не более чем грязь под его башмаками!
(Встает и возбужденно ходит взад и вперед.) Теперь он и меня
может презирать, как и всех остальных. И вы можете меня
презирать. Но вам никогда не удастся меня унизить, никому
из вас.
Беатриса. Почему вы меня обвиняете?
Берта (импульсивно направляясь к ней). Я так страдаю.
Извините, если была грубой. Я хочу, чтобы мы стали друзья-
ми. (Протягивает руки.) А вы?
Беатриса (берет ее руки в свои). С радостью.
Берта (глядя на нее). Какие у вас красивые длинные рес-
ницы! А глаза такие грустные!
Беатриса (улыбаясь). Они не много видят. Я очень бли-
зорука.
Б е р т а (с теплотой). Зато они красивые.
Она не торопясь обнимает ее и целует. Затем с некоторой робостью
отнимает руки. Слева в комнату входит Бриджит.
Бриджит. Я отдала записку, мэм.
Б е р т а. А ответ?
Бриджит. Он как раз выходил из дома, мэм. Сказал, что
придет сразу за мной.
Берта. Спасибо.
Бриджит (уходя). Так как насчет чая и бутерброда, мэм?
Берта. Только не сейчас, Бриджит. Может быть, позже.
Когда придет мистер Хэнд, сразу впустите его.
ИЗГНАННИКИ
621
Бриджит. Хорошо, мэм. (Уходит влево.)
Беатриса. Так я пойду, миссис Роуан, пока он не пришел.
Берта (немного робко). Так мы друзья?
Беатриса (тем же тоном). Постараемся. (Поворачива-
ется.) Можно я выйду через сад? Не хочу встречаться сей-
час со своим кузеном.
Берта. Конечно. (Берет ее за руку.) Так странно, что у
нас состоялся такой разговор. Но мне этого хотелось. А вам?
Беатриса. Думаю, мне тоже.
Берта (улыбаясь). Еще в Риме. Когда я гуляла с Арчи,
то часто думала о вас, воображала, какая вы, потому что зна-
ла про вас от Дика. Смотрела на разных дам, выходящих из
церкви или едущих в экипажах, и думала, что, наверно, они
похожи на вас. Потому что Дик говорил мне, что у вас тем-
ные волосы.
Беатриса (снова нервно). Правда?
Берта (пожимая ей руку). Так что до свидания.
Беатриса (высвобождаяруку). Всего доброго.
Б е р т а. Я провожу вас до калитки.
Она сопровождает Беатрису до двустворчатой двери. Затем они
выходят в сад. Из кабинета появляется Ричард Роуан. Останав-
ливается у двери, выглядывая в сад. Затем поворачивается, подхо-
дит к маленькому столику, берет газету и читает. Через некоторое
время появляется Б ерта и стоит в дверях, ожидая, пока он не кончит
читать. Он откладывает газету и поворачивается, чтобы вернуться
в кабинет.
Берта. Дик.
Ричард (останавливаясь).
Б е р т а. Ты мне ни слова не сказал.
Ричард. Мне нечего сказать. А тебе?
Берта. Тебе разве не хочется узнать, что вчера произошло?
Ричард. Этого мне знать не дано.
Б е р т а. Я тебе расскажу, если попросишь.
Ричард. Ты мне расскажешь, но я все равно ничего не
узнаю. Никогда.
Берта (подходит к нему). Я тебе расскажу всю правду,
Дик, как всегда говорила. Я никогда тебе не лгала.
622
Джеймс Джойс
Ричард (потрясая в воздухе кулаками, страстно). Да,
да. Правду! Но я все равно ничего не буду знать, уверяю тебя.
Берта. Зачем же ты оставил меня вчера вечером?
Р и ч а р д. В трудное для тебя время.
Берта (с угрозой). Ты сам меня принудил к этому. Не
потому, что ты меня любишь. Если б ты меня любил, если б
знал, что такое настоящая любовь, ты бы не оставил меня.
Ради себя самого ты принудил меня.
Р и ч а р д. Не я себя сотворил. Я таков, каков есть.
Берта. Чтобы меня потом упрекать. Чтобы я всегда была
унижена перед тобой. А самому быть свободным. (Указыва-
ет в сторону сада.) С ней! Вот она, твоя любовь! Каждое твое
слово — ложь.
Ричард (сдерживаясь). Тебя невозможно упросить вы-
слушать меня.
Берта. Выслушать! Пускай она тебя выслушивает! За-
чем со мной время тратить? Поговори с ней.
Ричард (кивает головой). Ясно. Ты отлучила ее от меня,
как и всех остальных, кто хоть как-то был со мной связан, каж-
дого друга, который у меня оставался, любое существо, кото-
рое бы попыталось приблизиться ко мне. Ты ненавидишь ее.
Берта (горячо). Ничего подобного! Я считаю, ты и ее
сделал несчастной, как меня, как сделал несчастной свою
покойную мать и тем убил ее. Убийца женщин! Вот ты кто!
Ричард (поворачивается, чтобы уйти). Arrividerci!*
Берта (возбужденно). Она замечательная и благородная
женщина. Мне она нравится. У нее есть все, чего мне не хва-
тает — и от рождения, и от недостатка образования. Ты пы-
тался ее погубить, но не смог. Потому что она вполне тебе
ровня, не то что я. И ты это знаешь.
Ричард (почти кричит). Что ты там несешь про нее?
Берта (сжимая руки). О, как я сожалею, что встретилась
с тобой. Как проклинаю этот день!
Ричард (горько). Я, выходит, тебе мешаю? Ты бы хотела
стать свободной. Что ж, тебе достаточно сказать одно слово.
* До свидания! (ит.)
ИЗГНАННИКИ
623
Берта {гордо). Когда бы ты ни пожелал — я готова.
Ричард. Чтобы ты теперь могла свободно встречаться
со своим любовником?
Берта. Да.
Ричард. Каждую ночь?
Берта (глядя перед собой невидящим взглядом, говорит
необыкновенно страстно). Встречаться с моим любовником!
(Простирает перед собой руки.) Моим любовником! Да! Моим
любовником! (Неожиданно разражается рыданиями и опус-
кается в кресло, закрыв глаза руками.)
Ричард медленно подходит к ней и прикасается к ее плечу.
Ричард. Берта! (Она не отвечает.) Берта, ты свободна.
Берта (отталкивает его руку и резко поднимается на
ноги). Не прикасайся ко мне! Ты мне чужой человек. Ты ни-
чего во мне не понимаешь, ничегошеньки, ни в сердце, ни в
душе. Чужой! Я живу с чужим человеком!
Слышен стук во входную дверь. Берта быстро вытирает глаза плат-
ком и поправляет свой пеньюар. Ричард прислушивается, броса-
ет на нее пронзительный взгляд и, повернувшись, уходит в кабинет.
Слева входит Роберт Хэнд. Он одет во все темно-коричневое,
в руках коричневая альпийская шляпа.
Роберт (тихо прикрывая за собой дверь). Ты вызвала
меня.
Берта (поднимается). Да. Тыс ума сошел, что так уез-
жаешь, даже не зайдя сюда, не попрощавшись?
Роберт (подойдя к столу с газетой, бросает на нее взгляд).
Все, что я имел сказать, я сказал здесь.
Берта. Когда ты это написал? Вчера, после моего ухода?
Роберт (витиевато). Если быть досконально точным,
частично это было написано — в моей голове — еще до твоего
ухода. Остальное — худшую половину — я написал после него.
Гораздо позже.
Берта. Ты еще мог писать этой ночью!
Роберт (пожимает плечами). Я хорошо выдрессирован-
ное животное. (Подходит к ней ближе.) Я потом провел в скита-
624
Джеймс Джойс
ниях долгую ночь... в редакции, в доме проректора, в ночном
клубе, на улицах, в своей комнате. Твой образ был все время
перед моими глазами, твоя рука — в моей руке. Берта, я ни-
когда не забуду этой ночи. {Кладет шляпу на стол и берет ее
руку.) Почему ты не смотришь на меня? Я не могу прикос-
нуться к тебе?
Берта (указывает на дверь кабинета). Дик здесь.
Роберт (отпускает ее руку). В таком случае, дети, ве-
дите себя прилично.
Берта. Куда ты едешь?
Р о б е р т. За границу. Конкретно — к моему кузену Дже-
ку Джастису, в просторечии Долги Джастису, в Серрей. Там
у него прелестное сельское уединение и чистый воздух.
Берта. Почему ты едешь?
Роберт (молча глядит на нее). Ты не можешь догадать-
ся почему?
Берта. Из-за меня?
Роберт. Да. Мне было бы не очень-то приятно оставаться
здесь в данный момент.
Берта (беспомощно садится). Но ведь это жестоко по
отношению к себе, Роберт. Жестоко по отношению ко мне и
к нему тоже.
Роберт. Он спросил... что произошло?
Берта (сжимает в отчаянии руки). Нет. Он отказывает-
ся спрашивать о чем бы то ни было. Говорит, что все равно
никогда ничего не узнает.
Роберт (сурово кивает). Здесь Ричард прав. Он всегда прав.
Берта. Роберт, ты должен поговорить с ним.
Роберт. Что я ему могу сказать?
Берта. Правду! Все!
Роберт (раздумывает). Нет, Берта. Я, мужчина, буду
разговаривать с мужчиной. Я не могу ему все рассказать.
Берта. Тогда он подумает, что ты уезжаешь из-за бояз
ни встречаться с ним после этой ночи.
Роберт (после паузы). Ладно, в конце концов, я не более
трус, чем он. Я поговорю с ним.
ИЗГНАННИКИ
625
Берта (приподнимается). Я его позову.
Роберт (ловя ее руки). Берта! Что случилось этой но-
чью? Какую правду мне ему рассказать? (Строго смотрит
ей в глаза.) Была ли ты моей в эту священную ночь любви?
Или мне все приснилось?
Берта (еле заметно улыбается). Вспомни свой сон обо
мне. Тебе приснилось, что я была твоей этой ночью.
Роберт. Так, значит, правда в том, что это сон? Это я
должен рассказать?
Берта. Да.
Роберт (целует ее руки). Берта! (Тише.) Во всей моей
жизни только этот сон — реальность. Остальное я не помню.
(Снова целует ее руки.) А сейчас я готов сказать ему правду.
Позови его.
Берта идет к двери кабинета Ричарда и стучит. Нет ответа. Она
стучит снова.
Берта. Дик!
Молчание.
Мистер Хэнд пришел. Он хочет поговорить с тобой, простить-
ся. Он уезжает.
Молчание.
Она громко стучит рукой по двери и зовет встревоженным голосом.
Дик! Отвечай!
Из кабинета выходит Ричард Роуан. Он сразу же направляется к
Роберту, но не протягивает ему руки.
Ричард (спокойно). Спасибо тебе за доброжелательную
статью обо мне. Это правда, что ты пришел попрощаться?
Роберт. Тебе не за что меня благодарить, Ричард. Я все-
гда был и остаюсь твоим другом. Сейчас больше, чем когда
бы то ни было. Ты мне веришь, Ричард?
Ричард садится в кресло и опускает голову на руки. Берта и Ро-
берт молча смотрят друг на друга. Затем она поворачивается и тихо
уходит вправо. Роберт подходит к Ричарду и останавливается ря-
дом с ним, положив руки на спинку его кресла и глядя на него сверху.
>26
Джеймс Джойс
Долгая пауза. Слышно, как кричит торговка рыбой, проходящая
по улице: «Свежие дублинские селедки! Дублинские селедки!»
Роберт (тихо). Я скажу тебе всю правду, Ричард. Ты
:лушаешь?
Ричард (поднимает голову и откидывается в кресле,
тюбы слушать). Да.
Роберт садится в кресло рядом с ним. Крик рыбной торговки про-
должает раздаваться, постепенно затихая: «Свежие селедки! Дуб-
линские селедки!»
Роберт. Я проиграл, Ричард. Вот и вся правда. Ты ве-
)ишь мне?
Р и ч а р д. Я слушаю.
Р о б е р т. Я проиграл. Она твоя, как и была девять лет назад,
когда ты впервые с ней встретился.
Ричард. Когда мы впервые с ней встретились, ты хочешь
жазать.
Роберт (смотрит некоторое время, потупясь). Так мне
1родолжать?
Ричард. Да.
Роберт. Она ушла. Я остался один — во второй раз. По-
пел в дом к проректору и пообедал. Там сказал, что ты не-
здоров и придешь в другой раз. Я сыпал шутками, старыми и
новыми, и ту самую, про статуи, тоже выдал. Выпил бутылку
красного. Пошел в редакцию и написал статью. Потом...
Ричард. Что потом?
Роберт. Потом пошел в один ночной клуб. Там были
мужчины, а также женщины. По крайней мере они выгляде-
ли как женщины. С одной из них я танцевал. Она попросила
проводить ее домой. Продолжать?
Ричард. Да.
Р о б е р т. Я проводил ее домой в кэбе. Они живут в райо-
не Деннибрука. В кэбе произошло то, что тончайший Дунс
Скот называет смертью духа. Продолжать?
Ричард. Да.
Роберт. Она заплакала. Рассказала, что она разведен-
ная жена адвоката. Я предложил ей соверен, поскольку она
ИЗГНАННИКИ
627
пожаловалась на нехватку денег. Брать его не хотела и про-
лила много слез. Потом выпила немного мятной воды из бу-
тылочки, оказавшейся у нее в ридикюле. Я проводил ее до
дома. Потом отправился домой пешком. В комнате обнару-
жил, что весь залит сладкой мятной водой. Вчера мне даже с
пиджаками не везло, это был уже второй. Тут мне пришло в
голову переодеться и отплыть утренним рейсом. Я собрал
чемодан и лег спать. Теперь собираюсь отправиться ближай-
шим поездом к моему кузену Джеку Джастису в Серрей...
Недели на две. Может, дольше. Тебе противно это слушать?
Ричард. Почему ты не отплыл на пароходе?
Роберт. Проспал.
Р и ч а р д. Ты собирался уехать не попрощавшись, не за-
глянув сюда?
Роберт. Да.
Ричард. Почему?
Р о б е р т. А что особенно приятного в моей истории?
Ричард. Но ты все-таки пришел.
Роберт. Берта прислала мне записку, чтобы я пришел.
Р и ч а р д. И если бы не она...
Роберт. Если бы не она, я бы не пришел.
Ричард. А тебе не приходило в голову, что, если б ты
уехал, так и не зайдя сюда, я бы это истолковал по-своему?
Роберт. Приходило.
Ричард. Так чему же ты хочешь, чтоб я верил?
Роберт. Я хочу, чтоб ты поверил, что я проиграл. Что
Берта принадлежит тебе так же, как и девять лет назад, когда
ты... когда мы впервые с ней встретились.
Ричард. Хочешь ли ты знать, что я делал?
Роберт. Нет.
Р и ч а р д. Я сразу пошел домой.
Р о б е р т. Ты слышал, как Берта вернулась?
Ричард. Нет. Я писал всю ночь. И думал. {Показывая в
сторону кабинета.) Там. Перед рассветом я вышел и ходил
по пляжу из конца в конец.
Роберт (качая головой). Страдал. Мучил себя.
628
Джеймс Джойс
Ричард. Слушая голоса, которые говорили обо мне. Го-
лоса тех, кто говорил, что любит меня.
Роберт (указывая на правую дверь). Один. А мой?
Р и ч а р д. И еще один.
Роберт (улыбается и касается лба указательным паль-
цем правой руки). Верно. Моя интересная, но несколько ма-
лахольная кузина. И что они тебе говорили?
Ричард. Они призывали меня отчаяться.
Роберт. Странный способ выражения любви, должен
признаться! Ну и как, собираешься ли ты отчаяться?
Ричард (вставая). Нет.
За окном слышен шум. Появляется лицо Арчи, прижатое к стеклу.
Слышно, как он кричит.
Арчи. Открой окно, пожалуйста, открой!
Роберт (смотрит на Ричарда). А его голос ты тоже слы-
шал, Ричард, среди других, там, на пляже? Голос твоего сына.
(Улыбаясь.) Прислушайся. Сколько в нем отчаяния!
А р ч и. Да откройте же окно, наконец!
Роберт. Возможно, здесь, Ричард, и заключена свобода,
которую мы ищем, ты — одним способом, я — другим. В нем,
а не в нас. Возможно...
Ричард. Возможно?
Р о б е р т. Я сказал «возможно». Я бы сказал гораздо уве-
реннее, если бы...
Ричард. Если что?
Роберт (со слабой улыбкой). Если бы он был мой.
Подходит к окну и открывает его. Арчи перелезает в комнату.
Что, как вчера?
Арчи. Доброе утро, мистер Хэнд. (Подбегает к Ричарду
и целует его.) Buon giorno, babbol*
Ричард. Buon giorno, Арчи.
Р о б е р т. И где же это вы были, юный джентльмен?
Арчи. С молочником. Я погонял лошадь. Мы ездили р
Бутерстаун. (Снимает шапку и бросает на кресло.) Ужасно
хочется есть.
* Доброе утро, папа! (ши.)
ИЗГНАННИКИ
629
Роберт {берет со стола свою шляпу). Прощай, Ричард.
(Протягивает ему руку.) До следующей встречи!
Ричард (поднимается, слегка касается его руки). Прощай.
В правой двери появляется Берта.
Роберт (замечает ее, обращается к Арчи). Бери шапку.
Пошли со мной. Я куплю тебе пирожное и расскажу кое-что...
Арчи (обращаясь к Берте). Можно, мама?
Берта. Да.
Арчи (берет шапку). Я готов.
Роберт (обращаясь к Ричарду и Берте). Прощайте, папа
и мама. Но не надолго.
А р ч и. А вы мне сказку расскажете, мистер Хэнд?
Роберт. Сказку? Почему бы и нет? Я твой волшебник-
крестный.
Они выходят через двустворчатую дверь в сад. После их ухода Бер-
та подходит к Ричарду и обеими руками обнимает его за талию.
Берта. Дик, дорогой, веришь теперь, что я была тебе верна?
И вчера и всегда?
Ричард (грустно). Не спрашивай меня, Берта.
Берта (крепче прижимая его к себе). Это так, дорогой.
Конечно, ты мне веришь. Я себя отдала тебе — целиком. Все
ради тебя бросила. А ты меня взял — и потом оставил.
Ричард. Когда я тебя оставил?
Б е р т а. Ты меня оставил, а потом я все ждала, чтобы ты
ко мне вернулся. Дик, дорогой, иди сюда, ко мне. Садись. Как
ты, должно быть, устал!
Она тянет его на диван. Он садится, почти полулежа, опираясь на
руку. Она опускается на коврик перед диваном, держа его за руку.
Берта. Да, дорогой. Я ждала тебя. Боже, как я перестра-
дала, когда мы жили в Риме! Ты помнишь террасу нашего
дома?
Ричард. Да.
Б е р т а. Я обычно сидела там и ждала. И наш бедный маль-
чик там находился со своими игрушками, и я ждала, пока он
630
Джеймс Джойс
совсем уже не засыпал. Мне были видны все городские кры-
ши и река. Как она называется?
Ричард. Тибр.
Берта {ласкает свою щеку его рукой). Как было чудесно,
Дик, только я очень грустила. Совсем одна, Дик, забытая то-
бой и всеми. Мне казалось, жизнь моя кончена.
Ричард. Она еще не начиналась.
Б е р т а. И я смотрела на небо, такое красивое, без единой
тучки, и на город, очень древний, как ты говорил, и потом я
начинала думать про Ирландию, про нас с тобой.
Ричард. Про нас с тобой?
Берта. Да. Про нас с тобой. Ни дня не проходит, чтобы я
не представляла себе нас обоих, тебя и меня, такими, как мы
впервые встретились. Каждый день я это вижу. Разве я не
была тебе верна все это время?
Ричард {глубоко вздыхает). Да, Берта. Ты была моей
невестой в изгнании.
Берта. Куда бы ты ни поехал, я последую за тобой. Если
ты хочешь уехать, я уеду тоже.
Р и ч а р д. Я останусь. Рано еще отчаиваться.
Берта {снова лаская его руку). Неправда, что я хочу всех
отлучить от тебя. Я хотела вас поближе свести, тебя и его.
Поговори со мной. Выскажи мне, что у тебя на сердце. Что
ты чувствуешь, от чего страдаешь?
Р и ч а р д. Я ранен, Берта.
Берта. Как ранен, миленький? Объясни мне, что ты име-
ешь в виду? Я постараюсь понять все, что ты скажешь. В ка-
ком смысле ты ранен?
Ричард {освобождает руку и, сжав ее голову обеими ру-
ками, отклоняет назад, пристально и долго глядя ей в глаза).
У меня в душе глубокая, глубокая рана сомнения.
Берта {не двигаясь). Во мне?
Ричард. Да.
Берт а. Ятвоя. {Шепотам.) Пусть я умру сию минуту, я твоя.
Ричард {продолжает глядеть на нее, говоря, словно об-
ращаясь к кому-то отсутствующему). Я нанес рану своей
ИЗГНАННИКИ
631
душе ради тебя. Это глубокая рана сомнения, которую ни-
когда не исцелить. Никогда, никогда в этом мире мне не дано
узнать правды, и я не хочу ни знать, ни верить. Мне все рав-
но. Не во тьме веры живет мое вожделение к тебе. Но в бес-
покойном, живом и ранящем сомнении. Удерживать тебя без
помощи всяких оков, даже любви, соединиться с тобой те-
лом и душой в крайней обнаженности — вот чего я жаждал. А
теперь я вдруг устал, Берта. Моя рана изнуряет меня.
Он устало вытягивается на диване. Берта продолжает держать его
за руку, говорит нежно.
Берта. Забудь меня, Дик. Забудь меня и люби заново,
как в первый раз. Я жду своего любимого. Встретить его, пойти
за ним, отдаться ему. Тебе, Дик. О, мой странный, безумный
возлюбленный, вернись ко мне снова!
Закрывает глаза.
СТАТЬИ И ПИСЬМА
СТАТЬИ
Драма и жизнь
<...> Необходимо отделять литературу от драмы. В чело-
веческом обществе действуют неизменные законы, которым
подчиняются причуды характера и обстоятельства жизни
мужчин и женщин. Мир литературы — это сфера частных
жизненных коллизий и характеров, сфера необычайно обшир-
ная, — художник-литератор главным образом занимается ею.
Драму же в первую очередь интересуют непреходящие зако-
ны общества во всей их обнаженности и суровой непредвзя-
тости и только во вторую — разношерстная толпа, живущая
по этим законам <...>.
Под драмой, таким образом, я понимаю взаимодействие
страстей, вскрывающих истину; драма — это борьба, эволю-
ция, вообще всякое движение, всякое развитие; драма су-
ществует прежде, чем обретает драматическую форму, вне
зависимости от этой драматической формы; драма обуслов-
лена местом действия, но не подчинена ему <...>.
Мне думается, что долю истинного драматизма можно
отыскать даже в самом унылом и монотонном существова-
нии. Все самое пошлое, непритязательное, самая мертвечина
всего сущего может оказаться пригодной для великой дра-
мы. Непоправимой глупостью было бы вздыхать по доброму
старому времени и утолять наш голод холодными камнями,
единственным, чем располагает старина. Мы должны воспри-
нимать жизнь такой, какой мы ее видим, мужчин и женщин
© Перевод. Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
636
Джеймс Джойс
такими, какими мы встречаем их в повседневности, а не за-
имствовать их образы из призрачного мира сказаний. Вели-
чайшая человеческая комедия, в которой все мы принимаем
участие, предоставляет неограниченные возможности для
истинного художника, пиши он сегодня, вчера или в незапа-
мятные времена. Форма вещей меняется, как меняется зем-
ная кора... но бессмертные страсти, непреложные человеческие
истины — неизменны, они одинаковы для века героев и для
века научного <...>.
1900
Новая драма Ибсена
С тех пор как Генрик Ибсен написал «Кукольный дом»,
прошло двадцать лет — почти целая эпоха в истории драмы.
За это время имя его прославилось на двух континентах, а
сам он вызвал больше споров и критики, чем любой другой
из живущих ныне людей. Ибсена прославляли как религиоз-
ного и социального реформатора, яростного поборника спра-
ведливости и великого драматурга. Его осуждали и порицали
как назойливого скандалиста, ущербного художника, невра-
зумительного мистика, а также, по красноречивому выраже-
нию одного английского критика, как «роющегося на помойке
пса». Однако путаница столь разноречивых мнений лишь от-
теняет гений этого человека — так античный герой становит-
ся полубогом в посланных ему свыше земных испытаниях.
Ныне дисгармоничные отзывы об Ибсене слышатся все от-
даленней и глуше, в то время как отдельные возгласы одоб-
рения сливаются во все более дружные панегрики. Тем не
менее даже незаинтересованный свидетель может подтвер-
дить — интерес, проявляемый к этому норвежцу, не ослабе-
вает вот уже более четверти века. Такой, как он, империей
духа не обладал в современную эпоху, возможно, никто. С
Ибсеном не могут сравниться ни Руссо, ни Эмерсон, ни Кар-
лейль, ни один из этих гигантов прошлого, так или иначе, но
© Перевод. Б.А. Ерхов, Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
СТАТЬИ
637
выпавших из современного кругозора. Власти Ибсена над
последними двумя поколениями способствовала его публич-
ная сдержанность. Он редко, если вообще когда-нибудь, сни-
сходил до борьбы с противником. Судя по всему, яростные
бури дискуссий очень редко нарушали его удивительное спо-
койствие, и идейные конфликты не влияли на его творчество
ни в малейшей степени. С редкой педантичностью, сравни-
мой разве что с четкостью часового механизма, — явление,
чрезвычайно редко наблюдающееся среди гениев, — он вы-
пускал драмы одну за другой. И ответил своим недоброже-
лателям всего только раз — после яростной атаки на его
«Привидения». В течение почти всего творчества, от «Дикой
утки» до «Йуна Габриеля Воркмана», драмы Ибсена выхо-
дили почти с механической точностью один раз в два года.
Нужно ли говорить, сколько неистощимой энергии требует
проведение в жизнь столь планомерной кампании, хотя удив-
ление перед ней все же уступает место восхищению той пос-
ледовательности и неуклонности, с которыми шел к своей
славе этот необычный человек. Всего им было напечатано
одиннадцать пьес о современной жизни. Вот их список: «Ку-
кольный дом», «Привидения», «Враг народа», «Дикая утка»,
«Росмерсхольм», «Женщина с моря», «Гедда Габлер», «Стро-
итель Сольнес», «Маленький Эйолф», «Йун Габриель Ворк-
ман» и, наконец, новая его драма, напечатанная в Копенгагене
19 декабря 1899 года, — «Когда мы, мертвые, пробуждаем-
ся». Она в настоящее время переводится почти на дюжину
языков — факт, более чем красноречиво говорящий о мощи
автора. Драма написана в прозе и состоит из трех актов.
Пересказать пьесу Ибсена дело нелегкое. Предмет ее, с
одной стороны, столь камерен и, с другой, столь огромен.
Девять десятых газетных анонсов о ней начиналось бы при-
мерно следующим образом: «Арнольд Рубек и Майя женаты
четыре года. Их союз, однако, несчастлив. Каждый недово-
лен другим». Безупречный, хотя и недалеко продвинувший-
ся пересказ. Он не передает и тени впечатления от картины
подлинных взаимоотношений между профессором Рубеком
и его женой. Плоская, канцелярская версия неисчислимой и
необъяснимой сложности. Или трагедия жизни, представлен-
638
Джеймс Джойс
ная в виде двух колонок бухгалтерского счета под знаками
«плюс» и «минус». В то время как три акта этой драмы вме-
щают не только ее содержание, но и все существенное для
драмы как жанра. От начала и до конца в этом произведении
нет ни одной лишней фразы или слова. Идеи пьесы выраже-
ны так кратко и точно, как только это возможно. Совершенно
очевидно поэтому, что адекватного представления о пьесе
Ибсена упомянутый анонс дать не может. Этим она и отлича-
ется от множества заурядных драматических произведений,
содержание которых без ущерба укладывается в несколько
строчек. Такого рода пьесы — своего рода разогретые блюда —
неоригинальные сочинения, глуповато-веселые в своей геро-
ичности и живые только за счет трескучести фраз, одним сло-
вом, отличающиеся сценичностью. И самая достойная похвала
им — за краткость. В то время как задача, стоящая перед ре-
цензентом произведения, написанного таким человеком, как
Ибсен, оказывается настолько трудной, что способна лишить
вас мужества. Лучшее, на что вы можете надеяться, — это свя-
зать между собой наиболее выпуклые моменты и если не объяс-
нить, то хотя бы обозначить всю сложность сюжета пьесы.
Ибсен довел свое искусство до такой степени совершенства,
что проводит своих героев, мужчин и женщин, через различ-
ные этапы душевного кризиса при помощи всего лишь лег-
кого диалога. Сполна используя свой аналитический метод,
ему удается развернуть перед нами жизнь персонажей, пока-
зав ее в течение всего лишь двух дней. Возьмем, например,
Сольнеса. Мы видим его на сцене в течение суток, с ночи до
вечера следующего дня, в то время как в действительности,
затаив дыхание, проследили всю его жизнь от момента, ког-
да в его дом стучится и входит Хильда. То же и в рассматри-
ваемой пьесе. Когда мы встречаемся с профессором Рубеком
в первый раз, он сидит на садовом стуле, читая утреннюю га-
зету, но постепенно весь свиток его жизни разматывается перед
нами, и, более того, мы не просто слушаем, как его нам зачи-
тывают, но и сами его читаем, соединяя отдельные части и
вглядываясь ближе в места, где знаки на пергаменте просту-
пают слабее или не так разборчивы.
СТАТЬИ
639
Как я уже упомянул, в начале пьесы профессор Рубек сидит
в саду гостиницы за завтраком, по-видимому, заканчивая его.
Рядом с ним — Майя Рубек, его жена. Действие происходит
в Норвегии, на популярном морском курорте. За деревьями
видны городская гавань, фьорд и бороздящие его на всем про-
тяжении от мыса и острова до морской гавани пароходы. Ру-
бек — знаменитый скульптор, среднего возраста, Майя, еще
молодая женщина с блестящими глазами, лишь слегка трону-
тыми тенью грусти. Супруги читают газеты молча в утренней
тишине. С виду абсолютно идиллическая картинка. Женщи-
на нарушает тишину раздраженным, изнывающим от скуки
голосом, жалуясь на царящий вокруг глубокий покой. Слабо
увещевая ее, Арнольд кладет газету на стол. Постепенно су-
пруги втягиваются в разговор о мелочах: о тишине, об окру-
жающей местности, курортниках, железнодорожных станциях,
которые они проезжали прошлой ночью, сонных носильщи-
ках на перронах и бессмысленно переключающихся светофо-
рах. Затем они переходят к обсуждению изменений, которые
произошли в людях и в их жизни после женитьбы. Ну а по-
том недалеко и до неприятности. Из разговора о совмест-
ной жизни скоро выясняется, что внутренняя картина их
отношений отнюдь не так идеальна, какой она видится со
стороны. Тихие омуты в глубине души этих людей медлен-
но приходят в движение. Закваска драмы, разворачивающей-
ся на типичной для конца века театральной сцене, постепенно
начинает бродить. Женщина оказывается непростой штуч-
кой. Она жалуется на невыполненные мужем обещания, ко-
торыми он увлек ее.
Майя. Ты говорил, что возьмешь меня на гору, откуда
покажешь всю славу мира.
Рубек (слегка вздрогнув). Это я обещал тоже?
Короче говоря, в основании их союза есть что-то шаткое.
Тем временем из парадного гостиницы появляются курорт-
ники, принимающие ванны: смеющиеся и болтающие муж-
640
Джеймс Джойс
чины и женщины идут направо. Их ведет инспектор курорта —
он неоспоримо принадлежит к традиционному типу чинов-
ника. Инспектор здоровается с супругами Рубек, интересу-
ется, хорошо ли они спали. Рубек спрашивает у него, не
принимал ли кто-нибудь из его подопечных ночные ванны:
он видел фигуру в белом, проходившую в темноте через парк.
Майя усмехается, но инспектор серьезно отвечает, что в гос-
тинице поселилась странная женщина, она снимает коттедж,
стоящий слева, и живет в нем с горничной — Сестрой мило-
сердия. Именно в этот момент разговора странная женщина
с компаньонкой медленно проходит через парк и скрывается
в домике. Появление ее очевидно поражает Рубека и возбуж-
дает у его жены любопытство.
Майя (немного уязвлена и обижена). Эта женщина была
твоей натурщицей, Рубек? Поройся в памяти.
Рубек (бросая на нее быстрый взгляд). Натурщицей?
Майя (с насмешливой улыбкой). Ну, в твои молодые годы.
У тебя, по слухам, было полным-полно натурщиц — конеч-
но, это было давно.
Рубек (отвечая ей тем же тоном). О нет, дорогая крошка.
На самом деле у меня была только одна-единственная натур-
щица. И, над чем бы я ни работал, я ваял только с нее.
В то время как супруги разрешали свои разногласия, ин-
спектор, узнавший человека, направляющегося к ним, пыта-
ется улизнуть в гостиницу. Однако громкий голос этого
человека останавливает его.
Ульфхейм (из-за сцены). Эй, погоди! Стой, дьявол! И
что это вы всегда пытаетесь от меня улизнуть?
С этой воинственной репликой на сцене появляется ак-
тер, играющий вторую главную мужскую роль. Бывалый охот-
ник на медведя, помещик Ульфхейм описывается как
худощавый, рослый и мускулистый мужчина неопределен-
СТАТЬИ
641
ного возраста. Его сопровождает слуга Ларс с охотничьими
собаками. За все время действия пьесы Ларс не говорит ни
слова. Ульфхейм в данный момент отпускает его, наградив пин-
ком, и подходит к супругам Рубек. Он завязывает разговор, Ру-
бека он знает как знаменитого скульптора. О скульптуре
диковатый охотник высказывает несколько оригинальных
суждений.
Ульфхейм. ...Мы оба, ваш муж и я, имеем дело, мадам,
с жестким материалом. Ваш муж, осмелюсь предположить,
борется с глыбами мрамора, а я — с напряженными, дергаю-
щимися медвежьими жилами. И мы оба побеждаем — под-
минаем материал под себя и овладеваем им. И не сдаемся,
пока с ним не справляемся, хоть он жестоко сопротивляется.
Рубек (задумчиво). В том, что вы говорите, есть доля
правды.
Ульфхейм, эксцентричное существо, возможно, движимое
самой своей эксцентричностью, начинает оплетать Майю
магическими чарами своей харизмы. Каждое произнесенное
им слово все теснее сжимает вокруг нее паутину его влия-
ния. Вид черного платья Сестры милосердия вызывает у
Ульфхейма сардоническую насмешку. Он спокойно говорит
о самых близких ему существах, которые вынужден отправ-
лять в мир иной.
М а й я. И что же вы делали для самых вам близких?
Ульфхейм. Пристреливал их, конечно.
Рубек (глядя на него). Пристреливали?
Майя (отодвигаясь со стулом). Как? До смерти?
Ульфхейм (кивает). Я никогда не промахиваюсь, мадам.
Тут же выясняется, однако, что самыми близкими суще-
ствами он считает собак, и слушатели вздыхают с некоторым
облегчением. Во время разговора Сестра милосердия накры-
вает один из столов у коттеджа, готовя для своей хозяйки
642
Джеймс Джойс
скромную трапезу. Скудость пищи вызывает у Ульфхейма
взрыв веселья. Он с высокомерным пренебрежением гово-
рит об изнеженной женской диете. В том, что касается еды,
он реалист.
Ульфхейм (поднимаясь со стула). А вы, мадам, гово-
рите, как женщина с характером. Тогда пойдемте со мной!
Они [его собаки] заглатывают их целиком, большие, грубые,
мясистые кости — заглатывают и изрыгают снова. О, смот-
реть на них одно удовольствие!
Отзываясь на тошнотворно-комичное приглашение, Майя
уходит с Ульфхеймом, оставляя мужа в компании со стран-
ной женщиной, вышедшей на сцену со стороны коттеджа.
Почти одновременно они с профессором узнают друг дру-
га. С этой женщины Рубек ваял центральную женскую фи-
гуру в знаменитой скульптурной группе — его шедевре
«Воскрешение из мертвых». Выполнив работу, она бесследно
бежала от него по неизвестной причине. Постепенно их раз-
говор становится доверительным. Собеседница Рубека спра-
шивает, кто такая только что ушедшая женщина. С некоторым
колебанием он отвечает, что это его жена. Затем он спраши-
вает женщину замужем ли она? Ответ: замужем. Где же сейчас
ее муж?
Р у б е к. И где он сейчас?
И р е н а. Да где-нибудь на кладбище под изысканным па-
мятником с перекатывающейся в черепе пулей.
Рубек. Он покончил с собой?
Ирена. Да, он был настолько добр, что опередил меня.
Рубек. Вы не оплакиваете его потерю, Ирена?
И р е н а (не понимая его). Оплакиваю? Потерю?
Рубек. Ну конечно, потерю господина фон Шатова.
Ирена. Его зовут не Шатов.
Р у б е к. В самом деле?
Ирена. Шатов — это второй мой муж. Он русский.
СТАТЬИ
643
Р у б е к. И где он сейчас?
Ирена. Далеко, в Уральских горах. На своих золотых
приисках.
Рубек. Он там живет?
Ирена (пожимает плечами). Живет? Я, собственно, уби-
ла его.
Рубек (вздрагивает). Убила?..
Ирена. Да, убила маленьким острым кинжалом, кото-
рый держу в постели...
Рубек начинает понимать, что странные слова женщины
имеют скрытый смысл. Он серьезно думает о себе, своем ис-
кусстве и о ней, восстанавливая картину жизни с момента
создания своего шедевра «Воскрешение из мертвых»; он по-
нимает теперь, что не воплотил в жизнь всего, что мог и что
обещала его работа, что в его жизни не хватает чего-то важ-
ного. Профессор спрашивает Ирену, как она жила с той поры,
как они виделись в последний раз. Ответ Ирены очень ва-
жен — он задает тон всей пьесе.
Ирена (медленно приподнимается со стула, с дрожью в
голосе). Все эти годы я была мертва. Они пришли и связали
меня — заломив руки за спину. А потом опустили в могиль-
ный склеп с окошком, зарешеченным железными прутьями.
И с обитыми войлоком стенами, чтобы никто наверху не ус-
лышал могильных криков.
Слова Ирены, которыми она описывает свое положение
натурщицы, позирующей для великой картины, свидетель-
ствуют о том, как великолепно знал Ибсен женщин. Никто,
кроме него, не смог бы так тонко выразить отношения между
скульптором и его моделью.
И р е н а. Я так полно и безотчетно обнажалась перед то-
бой... (мягче). А ты ни разу до меня не дотронулся...
644 Джеймс Джойс
Р у б е к (с нажимом). Я художник, Ирена.
Ирена (мрачно). Именно так. Вот именно.
Все более глубоко задумываясь о себе и своем прошлом
отношении к этой женщине, Рубек осознал, что его поражает
огромный разрыв между его работой и жизнью, а также тот
факт, что и в искусстве его мастерство и гений оказались да-
лекими от совершенства. С тех пор как Ирена его покинула,
Рубек не ваял ничего, кроме бюстов именитых горожан. На-
конец в нем зажигается некоего рода решимость исправить
все — он еще не полностью разочаровался в себе. Но в следу-
ющих ниже строчках — всего лишь тень ибсеновского про-
славления воли в «Бранде».
Рубек (борясь с собой, неуверенно). Если бы мы могли,
если бы могли...
Ирена. Почему мы не можем делать того, что хотим?
В общем, они согласны: их положение невыносимо. Ей
совершенно ясно, что Рубек виноват перед ней; и с призна-
нием этого факта и возвращением совершенно очарованной
Ульфхеймом Майи первый акт заканчивается.
Рубек. Когда ты стала искать меня, Ирена?
Ирена (с примесью шутливой горечи). С того времени
как поняла, что отдала тебе что-то, чего нельзя отдавать. С
чем не следует расставаться.
Рубек (кивая головой). Да, как это ни горько, но ты пра-
ва. Ты отдала мне три или четыре года своей молодости.
И р е н а. Я дала тебе много больше, я была тогда расточи-
тельной.
Рубек. Да, Ирена, ты была щедрой. Ты отдала мне свою
обнаженную прелесть...
Ирена. На которую ты только смотрел...
Р у б е к. И которую прославлял...
СТАТЬИ
645
Ирена. Но ты забыл о самом драгоценном моем подарке.
Рубек. Самом ценном... что это был за подарок?
И р е н а. Я отдала тебе мою живую юную душу. А мне ос-
талась пустота внутри. Бездушная. (Смотрит на него оста-
новившимся взглядом.) Арнольд, я умерла от этого.
Даже из пересказа, неминуемо пьесу калечащего, очевид-
но, что первый акт написан автором мастерски. Драма завя-
зывается без усилия и развивается с естественной и логической
последовательностью. Ухоженный сад гостиницы девятнад-
цатого века постепенно превращается в сцену нарастающего
драматического конфликта. Интерес, который возбуждает
каждый из действующих лиц, достаточен для того, чтобы
плавно перевести наше внимание на следующий акт. Поло-
жение персонажей, к счастью, полностью не объясняется, но
действие началось, и в конце акта пьеса достигла определен-
ного продвижения.
Действие второго акта происходит высоко в горах над
курортом. Со скал обрушивается водопад, который затем ров-
ным потоком бежит направо. На берегу играют, кричат и сме-
ются дети. Действие происходит вечером. Слева на осыпи
расположился Рубек. Вскоре на сцену выходит одетая для
прогулки в горах Майя. Переходя с помощью альпенштока
ручей, она зовет Рубека и приближается к нему. Он спра-
шивает, весело ли ей было в компании с ее спутником и хо-
рошо ли они поохотились. Разговор между супругами ожив-
лен тонким юмором. Рубек спрашивает, уж не медведя ли
они тут выслеживают. С видом превосходства Майя отве-
чает ему.
М а й я. Ты думаешь, что в этих голых горах могут водиться
медведи?
Их разговор переходит на мужлана Ульфхейма. Майе он
нравится своим безобразием; затем она неожиданно повора-
646
Джеймс Джойс
чивается к мужу и задумчиво говорит, что и он тоже не кра-
савец. Обвиняемый ссылается на свой возраст.
Рубек (пожимая плечами). Старость — не радость, ста-
рость — не радость, фру Майя!
Шутливая перепалка подводит их к более серьезным воп-
росам. Майя лежит, вытянувшись на мягком вереске, и слег-
ка донимает профессора. К тайнам и высоким требованиям
искусства она относится иронично.
М а й я (с пренебрежительной усмешкой). Да, конечно, ты
всегда и во всем художник.
И снова...
Майя. ...Ты — человек необщительный, Рубек, и занят
только своими мыслями. И говорить с тобой о твоих делах я
не мастерица. Я ничего не понимаю в искусстве. (С нетерпе-
ливым жестом.) Впрочем, мне не очень-то и хотелось.
Майя насмешничает в адрес странной женщины и с под-
ковыркой намекает на слишком уж подозрительное взаи-
мопонимание между ней и Рубеком. Рубек отвечает ей, что
он — только художник, а эта женщина была для него источ-
ником вдохновения. Он признается, что пять лет их с Майей
супружества были для него годами интеллектуального голо-
да. Теперь он видит свое отношение к искусству в истинном
свете.
Р у б е к (с улыбкой). Хотя это не совсем то, о чем я сейчас
думаю.
М а й я. О чем же ты думаешь?
Рубек (снова всерьез). О том, что все эти разговоры о
призвании художника, его миссии и так далее начинают по-
СТАТЬИ
647
ражать меня пустотой, напрасностью и, в основе своей, бес-
смыслицей.
Майя. Да, но что же тогда главное, если не призвание?
Рубек. Жизнь, Майя.
Помимо всего прочего, в разговоре затронут немаловаж-
ный для супругов вопрос о взаимном счастье, и после корот-
кой и энергичной дискуссии достигнуто согласие развестись.
Когда дела, таким образом, ко всеобщему удовольствию ула-
живаются, на вересковую пустошь неподалеку выходит Ирена.
Она окружена веселящимися детьми и некоторое время про-
водит с ними. Майя вскакивает на ноги и идет к ней, загадоч-
но сообщая, что ее мужу требуется помощь, он не может
«открыть драгоценную шкатулку». Ирена кланяется ей и идет
к Рубеку, в то время как Майя радостно уходит на поиски
охотника. Последующий диалог замечателен во многих от-
ношениях — даже со сценической точки зрения. Он состав-
ляет практически суть всего второго акта и имеет, таким
образом, всепоглощающее значение. В то же время он требу-
ет от актеров максимального приложения их способностей,
ибо выявляющиеся по ходу действия сложные идеи можно
донести до зрителей лишь идеальным исполнением роли.
Вероятнее всего, нас будет ожидать в данном случае весьма
неутешительное открытие: лишь немногие из актеров наде-
лены достаточным интеллектом, чтобы на подобную роль
осмелиться, или же талантом, чтобы ее сыграть.
В диалоге на вересковой лужайке вся жизнь героев обри-
сована несколькими уверенными мазками. С первого же об-
мена репликами каждая фраза раскрывает целую главу их
жизненного опыта. Ирена указывает на следующую за ней
всюду темную тень, Сестру милосердия, сравнивая ее с не-
спокойной совестью, преследующей Арнольда. Когда же Ар-
нольд полудобровольно признается, что виноват перед Иреной,
барьер между ними оказывается снесенным. Их доверие друг
к другу восстанавливается, и они возвращаются к прошло-
му. Ирена открыто говорит о своих чувствах и, в частности, о
своей ненависти к скульптору.
Ирена (снова горячо). Да, ненависти к тебе — художни-
ку, который так легко и беззаботно взял мое теплое тело, юную
человеческую жизнь и забрал из нее душу — потому что она
потребовалась тебе для произведения искусства.
Вина Рубека действительно велика. Он не только присвоил
себе душу Ирены, но также лишил ее ребенка, самодержавно
присвоив его себе. Ребенком своей души Ирена называет
скульптуру. Ей кажется, что сотворенная Рубеком статуя в
действительности — ее порождение. С каждым днем, наблю-
дая, как она под рукой искусного ваятеля вырастала до ис-
тинных человеческих пропорций, ее внутреннее ощущение
материнства, право на дитя и любовь к нему становилось у
нее все сильнее и тверже.
И р е н а (на этот раз с чувством тепла и нежности). Но
эту статую из мокрой, живой глины, — я любила ее... полю-
била по мере того, как из грубых, бесформенных комков вы-
растало одухотворенное человеческое дитя... Это ведь было
наше создание, наше дитя. Мое и твое.
На самом деле она скрылась от Рубека на целых пять лет
из-за ее чувства к нему. Но теперь, когда она услышала, что
он сделал с их ребенком — ее ребенком, — вся ее мощная, ис-
полненная негодования натура обратилась против него. Ру-
бек в душевной агонии пытается что-то объяснить ей, в то
время как она выслушивает его, как тигрица, у которой укра-
ли ее детеныша.
Р у б е к. Я был тогда молод — неопытен в жизни. Я думал
тогда, что наиболее прекрасным и тонким образом «Воскре-
шение» можно воплотить в образе невинной молодой девуш-
ки, — не имеющей никакого опыта жизни, — пробуждающейся
СТАТЬИ
649
к свету и славе и не испытывающей еще никакой необходи-
мости очищения от безобразного или нечистого.
Позже, набравшись жизненного опыта, он счел необхо-
димым изменить идеал, и он сделал ее ребенка не главной, а
промежуточной фигурой скульптурной группы. Повернув-
шись к Ирене, Рубек видит вдруг, что она заносит над ним
кинжал. В лихорадке мысли и ужаса он защищается, ярост-
но оправдывая ошибки, которые сделал. Ирена же, со своей
стороны, считает, что он поэтизирует свою перед ней вину, что
он раскаивается, предаваясь одновременно сладострастию горя.
Мысль, что она отдала всю себя, всю свою жизнь на алтарь его
фальшивого искусства продолжает терзать ее сердце. Она кри-
чит вне себя, негромко, но с глубокой печалью.
Ирена (лишь с видимым самообладанием). Я должна была
бы родить детей — много детей, настоящих детей, — а не тех,
что скрыты в склепах. Вот каково было мое призвание. Я не
должна была служить тебе — поэту.
Рубек в поэтическом самоуглублении не отвечает, он по-
гружается в воспоминания о прошлых счастливых днях. Их
мертвые радости утешают его. А в это время Ирена обдумы-
вает одну из его фраз, которую он когда-то нечаянно обро-
нил. Он объявил тогда, что благодарен ей за помощь в работе.
Это был, как он сказал, поистине благословенный эпизод его
жизни. Под тяжестью свалившейся вины измученный рас-
судок Рубека более не выдерживает упреков. Он бросает в
ручей цветы, как они делали это в давно прошедшие дни на
озере Тауниц, и напоминает Ирене о том, как однажды они
соорудили корабль из листьев и запрягли в него белого лебе-
дя, подражая лодке Лоэнгрина. Автор вкладывает скрытый
смысл даже в их игру.
И р е н а. Ты говорил, что я была лебедем, который тянул
твою лодку.
650
Джеймс Джойс
Р у б е к. Я так говорил? Да, смею сказать, говорил (увле-
ченный игрой). Ты только посмотри, как ниже по ручью плы-
вут чайки!
Ирена (смеясь). А все твои корабли выброшены на берег.
Рубек (бросает в ручей еще больше листьев). Кораблей
у меня довольно.
Они играют в своего рода детском отчаянии. В это время
на лужайке появляются Ульфхейм и Майя. Эти двое тоже ищут
приключений на горных лугах. Майя напевает мужу песенку,
которую в игривом настроении сочинила. С сардоническим
смехом Ульфхейм желает Рубеку доброй ночи и исчезает вме-
сте со своей спутницей. Одновременно Ирене и Рубеку при-
ходит в голову одна и та же мысль. Но в этот момент в сумерках
появляется темная фигура Сестры милосердия, ее свинцовые
глаза смотрят на них обоих. Ирена расстается со скульптором,
но обещает встретиться с ним на горном лугу этой же ночью.
Р у б е к. Ты придешь, Ирена?
Ирена. Да, конечно, приду. Жди меня здесь.
Рубек (мечтательно повторяет). Летняя ночь на гор-
ном лугу. С тобой. С тобой. (Встречается с ней глазами.) О,
Ирена, это могло бы быть нашей жизнью. Но мы ее упусти-
ли, оба.
Ирена. Мы видим невозвратимое только тогда... (обры-
вает фразу).
Рубек (вопросительно смотрит на нее). Когда?..
Ирена. Когда мы, мертвые, пробуждаемся.
Действие третьего акта происходит на широком плато вы-
соко в горах. Среди нагромождения камней видны зияющие
расселины. Справа — гряда горных вершин, полузакрытая дви-
жущимися туманами. Слева — старый, полуобвалившийся
приют. Раннее утро, небо расцвечено перламутром. Начина-
ется день. Майя и Ульфхейм спускаются вниз на плато. Их
чувства ясны с первых слов.
СТАТЬИ
651
Майя (пытаясь освободиться). Пустите меня! Пустите,
я говорю!
Ульфхейм. Ну, ну! Уж не собираешься ли ты меня уку-
сить? Злющая, как волчица.
Поскольку Ульфхейм приставаний не прекращает, Майя
угрожает, что побежит от него по гребню соседнего хребта.
Ульфхейм разъясняет: тогда она разобьется насмерть. Он
предусмотрительно отослал Ларса собрать собак, чтобы тот
ему не мешал. На Ларса, говорит он, положиться можно: гон-
чих он отыщет не скоро.
М а й я (со злостью глядя на него). Да уж, скажу я вам.
Ульфхейм (хватая ее за руку). Ларс, он знает мои ме-
тоды охоты.
Майя с заметным усилием берет себя в руки и честно го-
ворит спутнику, что она о нем думает. Но ее нелицеприят-
ные наблюдения только раззадоривают охотника за медведями.
От Майи требуется все ее самообладание, чтобы держать его
в узде. Когда она предлагает ему вернуться обратно в гости-
ницу, он галантно предлагает отнести ее на своих плечах,
но его предложение получает должный отпор. Милые руга-
ются — только тешатся. В их словесной перепалке обращает
на себя внимание одна фраза Ульфхейма: она приподнимает
завесу над его прошлой жизнью.
Ульфхейм(со сдержанным раздражением). Однажды
я уже взял девушку — поднял из грязи и носил ее на руках. Я
носил ее, можно сказать, у сердца. И готов был носить всю
жизнь, лишь бы она не сбила ножку о камень... (Раскатисто
смеется.) Ты знаешь, чем она мне отплатила?
Майя. Нет. Чем же?
Ульфхейм (смотрит на нее, улыбается и кивает). Она
наставила мне рога! Не видно? Смешно, не правда ли, мадам
охотница на медведей?
652
Джеймс Джойс
В ответ на доверие Майя вкратце рассказывает историю
своей жизни — в основном супружества ее с профессором
Рубеком. В результате обе неприкаянные души проникают-
ся друг к другу симпатией, и Ульфхейм подытоживает ситу-
ацию следующей характерной фразой:
Ульфхейм.А не сложить ли нам наши лохмотья вместе?
Майя довольна: на этот раз в клятвах влюбленного нет
обещания показать ей всю славу мира или обставить жили-
ще произведениями искусства, и она милостиво позволяет
ему снести себя вниз на руках. В момент, когда они собра-
лись в путь, Рубек и Ирена, тоже проведшие ночь в вереско-
вых лугах, появляются на том же плато. На вопрос Ульфхейма,
не поднялись ли они в горы той же тропой, что и он с Майей,
Рубек многозначительно отвечает.
Рубек. Да, конечно. (Взглянув на Майю.) С этого момен-
та мы с этой странной женщиной пойдем только одной тропой.
Пока идет эта перепалка репликами, природные стихии
настраиваются на разрешение проблем действия тут же, мощно
и незамедлительно, и великая пьеса Ибсена приближается к
своему финалу. Под вой начинающейся бури маленькие фи-
гурки Майи и Ульфхейма удаляются и становятся в горах
совсем крохотными. Судьбы этих людей решены на почти-
тельном отдалении, и нас они более не интересуют. Все вни-
мание обращено на две оставшиеся фигуры, молча стоящие
на отроге горы, именно они сейчас — в центре всепоглощаю-
щего человеческого интереса. Неожиданно Ульфхейм изда-
лека предупреждающе поднимает руку, указывая на горы.
Ульфхейм. Вы не видите, как надвигается на нас буря?
Вы не слышите воя ветра?
Рубек (прислушиваясь). Похоже на прелюдию к «Вос-
крешению из мертвых».
СТАТЬИ
653
Майя (увлекая Ульфхейма прочь). Поторопимся! Надо
спешить.
Объясняя, что он не может взять за один раз больше од-
ного человека, Ульфхейм обещает Рубеку и Ирене прислать
за ними людей, и, подхватив Майю, быстро, но осторожно
спускается по тропе. В ясном свете начинающегося дня муж-
чина и женщина остаются на пустынном плато одни: он —
более не художник, она — не его натурщица. На пронзитель-
ную утреннюю тишину падает тень подкрадывающегося ве-
ликого изменения. В этот миг Ирена говорит Арнольду, что
она не хочет возвращаться обратно к людям, которых внизу
оставила: она не хочет спасения. И заодно она говорит ему,
что теперь может сказать все: как она хотела убить его в яро-
сти от того, что он упомянул об их связи всего лишь как эпи-
зоде.
Рубек (мрачно). И что же удержало твою руку?
Ирена. Меня вдруг осенило, с ужасом осенило, что ты и
так давным-давно мертв.
Но, говорит ей Рубек, любовь в них еще не умерла — она,
яростная и сильная, еще жива.
Ирена. Нет! Любовь принадлежит земной жизни — чу-
десной жизни земли, — непостижимой жизни — и она умер-
ла в нас обоих.
Проблемы прошлого по-прежнему не оставляют героев.
Даже в этой, пафосной, части пьесы Ибсен сохраняет полное
самообладание и верность фактам. Его гений художника бес-
страшно не останавливается ни перед чем. В финальной сце-
не «Строителя Сольнеса» гениальным штрихом сего стороны
был ужасный возглас одного из зевак: «Смотрите, голова со-
всем смята!» Менее выдающийся художник окружил бы тра-
гедию строителя Сольнеса романтическим ореолом. В подобном
же ключе Ирена убеждает Сольнеса: она выставляла свою на-
готу перед вульгарной публикой, общество отвергло ее, для
нее ничего не осталось — все слишком поздно. Но на Рубека
подобные доводы больше не действуют. Он отметает их в сто-
рону и решает:
Рубек (заключая ее в сильные объятия). Так пусть двое
мертвых — мы с тобой — хоть раз возьмем от жизни все, прежде
чем снова сойдем в могилы.
Ирена (вскрикивает). Арнольд!
Рубек. Но не здесь в сумраке. Не спеленатые этим ужас-
ным хлопающим вокруг нас саваном.
Ирена (увлеченная им). Нет, нет — вверх к свету! И к
сверкающей славе! Вверх к Пику Надежды!
Р у б е к. Там мы отпразднуем нашу свадьбу, Ирена, — воз-
любленная моя!
И р е н а (с гордостью). Пусть солнце свободно глядит на
нас, Арнольд!
Рубек. Пусть свободно глядят на нас все силы света и
тьмы! (Хватает ее за руку.) Так ты последуешь за мной, не-
веста данного мне прощения!
Ирена (просветленно). Я радостно и свободно последую
за тобой, мой господин и повелитель!
Рубек (увлекая ее за собой). Нам нужно миновать пеле-
ну тумана, Ирена, и потом...
Ирена. Да, сквозь туманы к вершине башни, сияющей
под лучами солнца.
Облака тумана заволакивают сцену. Рубек и Ирена рука
об руку карабкаются по снежному склону направо и скоро
скрываются среди нижних облаков. В воздухе слышны прон-
зительные завывания ветра.
Слева на каменистой осыпи появляется Сестра милосер-
дия. Она встает и молча оглядывается. Далеко снизу из глу-
бины слышна торжествующая песня Майи.
СТАТЬИ
655
Майя. Конец моей прежней неволе!
Я вольная птица теперь!
На воле! На воле! На воле!
Неожиданно с вершины горы раздается громоподобный
звук, он обрушивается перекатами вниз с обвальной скорос-
тью. В крутящихся водоворотах снега смутно видны Рубек и
Ирена, пока лавина не хоронит из заживо.
Сестра милосердия (издает крик, тянет к ним руки).
Ирена! (Затем, сделав паузу, чертит в воздухе крестное зна-
мение и произносит.) Pax vobiscum!*
Снизу издалека все еще слышна торжествующая песня
Майи.
Такова, пусть в самом грубом и несвязном пересказе, фа-
була новой пьесы. Драмы Ибсена интересны главным обра-
зом не своим действием или событиями. Даже характеры, пусть
они и безошибочно выписаны, в его пьесах не главное. Наше
внимание приковано прежде всего либо к открываемой нам
автором великой истине, либо к поставленному им велико-
му вопросу, либо к великому конфликту, почти не завися-
щему от конфликтующих действующих лиц и имеющему
всеобъемлющую важность, — иными словами, к драме, све-
денной до ее голой сути. Основой всех своих поздних пьес
Ибсен выбрал обычные судьбы во всей их бескомпромисс-
ной правде. Он отказался от стихотворной формы и никогда
более этим традиционным способом свои работы не приук-
рашивал. К внешнему блеску и мишуре он не прибегает даже
в моменты наивысшего драматического напряжения. Насколько
проще было бы написать «Врага народа» в более возвышен-
ной манере, заменив героя-буржуа традиционным романтиче-
ским! Тогда бы критики превозносили как великое то, что они
* Мир с вами! (лат.)
656
Джеймс Джойс
так часто осуждают как тривиальное. Однако среда, которую
Ибсен описывает, — для него ничто. Главное для него — дра-
ма. Силой своего гения и неоспоримым мастерством, которое
он привносит во все свои начинания, Ибсен уже многие годы
привлекает к себе внимание всего цивилизованного мира.
Однако пройдет еще много лет, прежде чем он с ликованием
будет коронован на царство, право на владение которым он
завоевал уже всем созданным по сегодняшний день. В после-
дующей части статьи я не собираюсь подробно разбирать
драматургию только что представленной пьесы, но все же
попытаюсь объяснить, каким образом устроены ибсеновские
характеры.
Прежде всего, создавая их, Ибсен не повторяется. И в
представленной драме — последней из длинного их ряда —
он рисует своих героев и привносит в них новое с обычным
своим мастерством. Как нов, например, характер Ульфхей-
ма! Определенно рука, выписавшая его, не потеряла твердо-
сти. Ульфхейм, по моему мнению, в этой пьесе Ибсена — самый
новый характер. Или, можно сказать, подарок-сюрприз. Мо-
жет, как раз вследствие новизны он и обретает так мгновен-
но, при первом же упоминании, телесную форму. Ульфхейм
роскошно дик, примитивен и впечатляющ. Его яростные глаза
вращаются и горят, как у Иеговы или у Герна-охотника. Что
касается его слуги Ларса, мы спокойно можем его игнориро-
вать, поскольку он ни разу на всем протяжении пьесы не от-
крывает рта. Сестра милосердия также говорит всего только
раз — зато вовремя и эффектно. Она молча, беззвучной те-
нью, как возмездие, повсюду следует за Иреной и наделена
собственным символическим величием.
Достойное место занимает в галерее образов и Ирена. Ибсен
превосходно понимает людей, и нигде это не проявляется столь
явно, как в изображении женщин. Он поражает нас своим
проникновением в психологию героинь, и, как кажется, зна-
ет их даже лучше, чем они сами — себя. Натуре его, по-види-
мому, свойственно что-то женское, что тем более странно в
СТАТЬИ
657
этом столь безусловно мужественном человеке. Женское на-
чало в нем сказывается на его великолепной опрятности стиля,
намеках на мягкость в мужских характерах и тонкости быст-
рых и ловких реплик. В любом случае то, что он знает жен-
щин, — неопровержимый факт. Кажется, он исследовал своих
героинь почти до непредставимых глубин. Рядом с его жи-
выми портретами психологические этюды Гарди или Турге-
нева или подробнейшие исследования Мередита не выходят
за рамки поверхностной достоверности. Ловким ударом ки-
сти, одной фразой, словом он живописует то, на что у них
уходят целые главы, и при этом он делает это намного луч-
ше. Ирена, таким образом, сравнима лишь с другими ибсе-
новскими героинями, и, отметим, выдерживает сравнение
блистательно. Хотя все женские образы Ибсена в одинако-
вой степени истинны, каждая из них предстает перед нами в
различном свете. Гина Экдал, например, прежде всего — ко-
мическая фигура, в то время как Гедда Габлер — трагическая,
если подобные старомодные термины еще не потеряли свое-
го истинного значения. Классифицировать Ирену намного
сложнее; одно уже ее равнодушие к страсти исключает вся-
кую классификацию. Ирена чуть ли не магнетически инте-
ресует другим — внутренней силой ее характера. Какими бы
глубокими ни были прежние создания Ибсена, весьма про-
блематично, чтобы хотя бы один из его прежних женских
образов мог претендовать на равную с ней глубину души.
Ирена приковывает к себе внимание одной силой своего ин-
теллекта. Более того, она и являет собой в высшей степени
духовное существо — в самом истинном и широком смысле
такого определения. Временами она превосходит все попыт-
ки понять ее и в буквальном смысле парит над нами, что и
происходит в случае ее отношений с Рубеком. Некоторые в
этой связи могут счесть недостатком то, что столь высокий
идеал духовности, как она, Ибсен воплотил в образе натур-
щицы, другие могут даже в этой связи с сожалением посчи-
тать, что подобная деталь разрушает общую гармонию драмы.
658
Джеймс Джойс
Я считаю подобные утверждения лишенными основания и
неуместными. В любом случае, как бы ни относиться к само-
му факту, использован он Ибсеном безупречно. Ибсен под-
ходит к нему, как вообще подходит ко всем вещам и явлениям,
со стремлением исчерпывающе понять его, сочувствуя и со-
храняя художественную дистанцию. Он рассматривает каж-
дый факт в его истории и целостности, словно глядя на него
с большой высоты взором, наделенным абсолютной остро-
той зрения, ангелической по характеру бесстрастностью и
мощью, позволяющей смотреть даже на солнце, не прищу-
ривая глаза. Этим он и отличается от ловкого поставщика.
Наделенная интересным индивидуальным характером,
Майя все же играет в пьесе второстепенную, техническую роль.
Она снимает напряжение пьесы. Ее воздушная свежесть —
это глоток свежего воздуха. Чувство свободной, цветущей
жизни, основная тональность ее характера, уравновешивает
суровость Ирены и скучноватость Рубека. Майя оказывает
на пьесу точно такое же влияние, какое Хильда Бангель — на
строителя Сольнеса. Хотя она и не вызывает у нас такого со-
чувствия, как Нора Хельмер. Она просто не должна его вы-
зывать.
Сам Рубек, главная фигура разыгрывающейся драмы, как
ни странно, наиболее тривиален. Действительно, он всего лишь
тень своего предшественника — наполеоновской по размаху
фигуры Йуна Габриела Воркмана. Следует, однако, иметь в
виду, что в то время как Воркман — это живой человек, —
действенно, энергично и беспокойно живой на протяжении
всей пьесы вплоть до ее конца, пока он не умирает, Арнольд
Рубек в течение всего действия — человек мертвый, безна-
дежно мертвый, пока неожиданно в финале не возрождает-
ся. Тем не менее и он, пусть не столько сам по себе, сколько
из-за роли, которую в этой драме играет, интересен нам в
высшей степени. Драма Ибсена, как я уже утверждал, совер-
шенно независима от действующих в ней характеров. Ее ге-
рои могут быть скучными, хотя сама драма, в которой они
СТАТЬИ
659
выводятся, может развиваться и заканчиваться мощно — так,
как отмерил ей автор. Я отнюдь не утверждаю тем самым, что
Рубек — зануда. Ни в малейшей степени! Он бесконечно бо-
лее интересен, чем Торвальд Хельмер или Тесман, которые
также обладают некоторыми ярко выраженными чертами ха-
рактера. Вместе с тем Арнольд Рубек — это отнюдь не гений,
каким представлен, возможно, по замыслу Ибсена, Эйлерт
Левборг. Будь Рубек, подобно Эйлерту, гением, он бы лучше
понимал ценность жизни. Тем не менее, как мы должны по-
лагать, сам факт того, что он предан своему искусству и дос-
тиг в нем некоей степени мастерства — пусть мастерства
автоматического, тесно связанного с ограниченностью его
интеллекта, свидетельствует о том, что и в нем могут дремать
задатки, которые проявятся, когда он, мертвец, пробудится и
восстанет живым среди мертвых.
Единственное действующее лицо, которое я проигнориро-
вал, — это инспектор курорта, коему я запоздало, но все же спе-
шу отдать принад лежащее ему скудное должное. Он — ни больше
и ни меньше таков, каков должен быть обыкновенный инспек-
тор. Хотя и он — это все же не кто-нибудь, а сам инспектор ку-
рорта.
Таковы характеры в новой пьесе Ибсена, задуманные
глубоко и оригинально. Впрочем, общая линия построения
драмы также отличается заслуживающими внимания осо-
бенностями. Наиболее заметная из них на первый взгляд
кажется случайной. Я имею в виду внешнюю обстановку дей-
ствия драмы. Нельзя не заметить, что в поздних произве-
дениях Ибсена намечается тенденция перемещения места
действия из интерьера на пленэр. Эта тенденция заметна во
всех пьесах, написанных вслед за «Геддой Габлер». Последние
акты «Строителя Сольнеса» и «Йуна Габриела Воркмана» так-
же происходят на открытом воздухе. И в рассматриваемой
пьесе все три ее акта разворачиваются al fresco*. Многие мо-
гут посчитать сосредоточенность на таких мелочах ультрабо-
• Под открытым небом (лат.).
660
Джеймс Джойс
суэлловским педантизмом. Но в действительности воля ве-
ликого художника проявляется и в них тоже. И отмеченная
нами столь бросающаяся в глаза особенность, наверное, тоже
имеет смысл.
И еще одно. В последних социальных драмах Ибсена нет
недостатка в жалости, проявляемой к мужчинам, — мотив,
его строгим и бескомпромиссным произведениям ранних вось-
мидесятых годов не присущий вовсе. Таким образом, измене-
ние взглядов Рубека, сказавшееся на иной его интерпретации
фигуры девушки в скульптурной группе «Воскрешение из
мертвых», произошло скорее всего под влиянием всеохва-
тывающей философии, подразумевающей более глубокое
понимание жизненных противоречий и смуты, понимание,
согласующееся с духовным пробуждением — если только мно-
гочисленные родовые схватки нашего бедного человечества
вообще способны производить его в конечном итоге. Что же
до самой драмы, весьма сомнительно, чтобы попытки ее кри-
тики оказались хоть в какой-то степени плодотворными, что,
по нашему мнению, неминуемо проявится в будущем. Ген-
рик Ибсен — это бесспорно один из величайших гениев че-
ловечества, и все попытки критиковать его изначально могут
выглядеть только жалкими. Единственно возможная в отно-
шении Ибсена критика — это верное его понимание и оцен-
ка. Тот же вид критики, который имеет самоназвание критики
драмы, может быть к его пьесам только ненужным довеском.
Когда творения драматурга совершенны, критик излишен.
Жизнь — не предмет для критики, ее встречают с открытым
забралом, ею живут. И еще, если и существуют пьесы, пред-
назначенные для сцены, то это — пьесы Ибсена. Но не толь-
ко потому, что они в отличие от других написаны не для того,
чтобы пылиться на библиотечных полках. Пьесы Ибсена пол-
ны мыслью. Бывает, что в результате какого-нибудь случай-
ного замечания мы мучительно задумываемся над каким-то
вопросом; тогда в одно мгновение перед нами открываются
СТАТЬИ
661
протяженные перспективы, которые в следующий миг, если
мы, не осознав их, не схватим, исчезают бесследно. Ибсена
следует на сцене ставить уже затем, чтобы, зафиксировав
перспективы, избежать подобных мучительных и мимолет-
ных дум. И наконец, глупо было бы ожидать, что проблему,
занимавшую Ибсена почти три года, мы могли бы разрешить
сразу при первом или втором прочтении пьесы. Так что луч-
ше позволить драме защищать самое себя на театральных
подмостках. Мне, во всяком случае, ясно, что в последней своей
пьесе Ибсен подарил нам лучшую часть самого себя. Действие
ее не затруднено сложностями интриги, как в «Столпах об-
щества», и не раздражает своей простотой, как в «Привиде-
ниях». Конечно, образ диковатого Ульфхейма причудлив до
экстравагантности а тонкий юмор в диалоге между Майей и
Рубеком пронизан скрытым презрением, которое они чувству-
ют по отношению друг к другу. Но Ибсен как раз и борется
за то, чтобы действие драмы было не замкнуто, а свободно.
Поэтому он и не соизволил потрудиться над отделкой вто-
ростепенных характеров. А ведь многие второстепенные пер-
сонажи его прежних произведений — незабываемые создания.
Примеры тому Якоб Энгстран, Тённесен и, конечно же, со-
вершенно демонический Молвик! И совершенно иное мы
встречаем в последней пьесе, где внимание на мелкие фигу-
ры не отвлекается вовсе.
В целом пьеса «Когда мы, мертвые, пробуждаемся» отно-
сится к сильнейшим произведениям автора, если она в дей-
ствительности не сильнейшая. Эта драма — последняя из
серии, начавшейся «Кукольным домом», — высокий эпилог
десяти предыдущих пьес, одинаково совершенных по своей
драматургии, обрисовке характеров и вызываемом у публи-
ки интересе. Равных им в длинном списке классической и
современной драмы мы найдем лишь очень немного.
1900
662
Джеймс Джойс
Потворство толпе
Человек, говорит Нолан, не может по-настоящему лю-
бить красоту и истину, если он не питает отвращения к тол-
пе; то же и художник: хотя он и не может не взывать к толпе,
он должен уметь отрешиться от нее. Тем более необходимо
следовать этому первостепенному принципу художествен-
ной осмотрительности в пору кризиса; а потому сегодня, когда
высшие формы искусства сохраняются ценой невосполни-
мых потерь, особенно странно видеть, как художник потвор-
ствует вкусам толпы. Ирландский литературный театр возник
как движение протеста против стерильности и ханжества
современной сцены. Полстолетия назад из Норвегии впер-
вые донесся до нас голос протеста, и с той поры во многих
странах ведется тяжкий, неравный бой с театральными пред-
рассудками, искажениями и нелепостями. Теми немногими
победами, которые уже одержаны, мы обязаны неподатли-
вой убежденности; всякое движение, которое героически от-
стаивает свои принципы, добивается результатов, пусть и
незначительных. С самого начала существования Ирландский
литературный театр отстаивал свою приверженность прогрес-
су, объявив войну меркантильности и вульгарности. Отчас-
ти он сдержал слово, изгоняя из театра этого застарелого
дьявола, однако после первой же вылазки пошел навстречу
вкусам толпы. В действительности дьявол популярный куда
более опасен, чем дьявол вульгарный. Его туша и легкие чего-
нибудь да стоят, а свою речь он умеет расцветить в самом луч-
шем виде. Он в очередной раз одержал победу, и Ирландский
литературный театр является теперь полноправной собствен-
ностью толпы, наиболее отсталой и косной в Европе.
Что же произошло? Официальный орган движения заявил,
что Ирландский литературный театр будет ставить европейс-
кие шедевры, однако тем дело и кончилось, хотя это было бы в
высшей степени необходимо. Цензура бессильна в Дублине, и
режиссеры могли бы, если б захотели, ставить «Привидения»
© Перевод. Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
СТАТЬИ
663
или «Власть тьмы». Для этого следовало лишь противопоста-
вить себя тем силам, которые определяют общественное мне-
ние. Но разве могут руководители театра позволить себе ставить
Ибсена, Толстого, Гауптмана, если общественное мнение зак-
леймило позором даже «Графиню Кэтлин»? Обращение к вер-
шинам европейской драматургии необходимо и по чисто
техническим соображениям. Нация, которая так и не пошла
дальше мираклей в своем театральном развитии, не в состо-
янии предоставить художнику модель для подражания — в
поисках этой модели он вынужден обращаться за грани-
цу. Серьезные — пусть и второстепенные — драматурги: Су-
дерман, Бьёрнсон и Джиакоса — пишут более сильные пьесы,
чем те, которые поставил на сегодняшний день Ирландский
литературный театр. Но, разумеется, его руководители не же-
лают показывать столь «сомнительных» писателей необразо-
ванной (а уж тем более образованной) ирландской толпе.
Именно поэтому толпа, эта la bestia trionfante*, с сознанием
исполненного высоконравственного долга безмятежно воссе-
дает в ложах, толпится на галерке и благодушно взирает на
послушных ей лицедеев; именно поэтому все те, кто считает,
что Эчегарай «никуда не годится», и смущенно хихикает, ког-
да Мелисанда распускает волосы, про себя совершенно увере-
ны, что именно им-то и принадлежит первостепенное право
выносить приговор поэтическому творению.
<...> При таком положении дел совершенно необходимо
определить свою позицию. Если художник ищет благосклон-
ности толпы, он не может не заразиться от нее присущим ей
фетишизмом и самообманом; если он потворствует расхожим
вкусам, он делает это на свой риск. Стало быть, своим ухо-
дом в царство троллей Ирландский литературный театр по-
рывает с прогрессом и уводит искусство вспять. До тех пор
пока художник не освободится от дурного внешнего воздей-
ствия (бездумного энтузиазма, кривотолков и мелкой лести,
потворствующей тщеславию и недалекому честолюбию), он
не станет настоящим художником. Суть его порабощения
* Торжествующий зверь (ит.).
664
Джеймс Джойс
проявляется в том, что он перенимает у толпы волю, слом-
ленную сомнениями, и душу, готовую подавить в себе нена-
висть ради сиюминутной ласки; самые якобы независимые
из таких художников лишь потрясают своими оковами. Но
Истина зависит исключительно от нас самих. За пределами
Ирландии найдутся люди, достойные поддержать традицию
старого мастера, который умирает в Христиании. Он уже об-
рел своего последователя в лице автора «Михаэля Крамера»,
да и юный иезуит не подведет, когда пробьет его час. Как знать,
может, этот час уже недалек.
1901
Каталина
Французские переводчики «Катилины» включили в пре-
дисловие к своей книге несколько отрывков из предисловия
Ибсена к ее дрезденскому изданию 1875 года. В них не без
юмора рассказывается история из времен молодости Ибсе-
на. Пьеса была написана в 1848 году, когда автору было двад-
цать и он, бедный учащийся, работал весь день в аптеке, а по
ночам учился, насколько мог. Саллюстий и Цицерон, по-ви-
димому, пробудили у него интерес к личности Катилины, и
он засел за написание трагедии, отчасти исторической, отча-
сти политической и актуальной для Норвегии его дня. Пьеса
была вежливо отклонена директорами Кристианийского те-
атра, а также всеми издательствами. Один из друзей Ибсена,
однако, в полной уверенности, что пьеса сразу же прославит
ее автора, издал книжку за свой собственный счет. Несколь-
ко экземпляров ее действительно было продано, но, поскольку
Ибсену и его другу как раз в это время отчаянно требовались
деньги, весь остальной тираж они с радостью продали мяс-
нику на оберточную бумагу. «Несколько дней, — пишет Иб-
сен, — мы не испытывали недостатка в самом необходимом».
© Перевод. Б.А. Ерхов, 2004.
СТАТЬИ
665
История эта — достаточно поучительна, и ее следует помнить,
читая пьесу, которую Ибсен ныне публикует только с той
целью, чтобы представление о его творчестве было до конца
полным. Ибо автор «Катилины», — как радостно сообщают
нам французские переводчики, — это не Ибсен социальных
драм, а пылкий романтик, который превозносит мятеж, ухо-
дя от формального обвинения в симпатиях к революции при
помощи обильной риторики. Хотя в этом нет ничего стран-
ного — вспомним, что и Гете в молодости был причастен ал-
химии, и, поскольку, согласно самому Гете, форма, в которой
человек уходит в царство теней, — это и есть та же самая, в
которой он будет жить среди будущих поколений, надо по-
лагать, что потомство напрочь забудет об Ибсене — молодом
романтике, как забыло об атаноре Гете.
Тем не менее ранний стиль Ибсена во многих отношени-
ях предвосхищает поздний. В «Катилине» мы знакомимся с
беспокойным и обреченным на гибель обществом и тремя
основными персонажами пьесы — Катилиной, его женой Ав-
релией и весталкой-девственницей Фурией. Зрители знают,
что Ибсен любит выводить в своих пьесах по три главных
персонажа — одного мужчину и двух женщин, — и даже кри-
тики, восхищающиеся ибсеновской «безоговорочной объек-
тивностью», признают, что все его женщины — это одна и та
же, переименовываемая последовательно в Нору, Ребекку,
Хильду и Ирену, что свидетельствует, таким образом, что
Ибсен отнюдь не так объективен. Критики, говорящие от
имени публики, обожествляющей здравый смысл и раздра-
жающейся всякий р&з, когда она встречается с верным отра-
жением загадочности в чистом, как зеркало, произведении
искусства, набираются иногда смелости и заявляют, что они
не понимают «системы трех». Им будет приятно узнать, что
некоторые из персонажей «Катилины» находятся в том же,
что и они, положении. Приведем отрывок из пьесы, в кото-
ром Курий, молодой родственник Катилины, заявляет о том,
что он не понимает характера отношений Катилины с Фури-
ей и Аврелией:
666
Джеймс Джойс
С и г i u s. Les aimerais-tu toutes deux a la fois? Vraiment je
n’y comprends plus rien.
C a t i 1 i n a. En effet c’est singulier et je n’y comprends rien
moi-meme*.
Однако то, что он этого не понимает, — уже часть траге-
дии, которая по сути является полем битвы между Аврели-
ей, воплощением счастья и политики невмешательства, и
Фурией, поначалу олицетворением активной политики и
затем, после того как ей удалось бежать из могилы, в кото-
рую бросил ее грех, главной фигурой в судьбе Катилины. В
пьесе мало бряцают оружием и призывают к нему воинов и
сограждан; совершенно очевидно, что ее автора не интересу-
ет обычная бутафория романтизма. Как ни странно, но ро-
мантические страсти оставляют его как раз в момент, когда
они должны были бы быть на пике, но, поскольку юность все
же презирает преграды, в ожидании поры, когда ему в руки
попадет настоящее оружие, Ибсен готов довольствоваться
позой вызова. Исход драматического действия в пользу Ав-
релии не следует принимать слишком серьезно, поскольку
ко времени последнего акта персонажи драмы практически
уже изживают себя, превращаясь в ничего не значащие фи-
гуры, и если бы они выступали на сцене, то были бы связаны
с реальностью только своим на ней физическим присутстви-
ем. Именно в этом и заключается наиболее впечатляющая
разница между ибсеновским ранним стилем и поздним, между
его творчеством романтическим и классическим. Романти-
ческий темперамент со свойственными ему небрежностью и
нетерпеливостью адекватно выражается только через чудо-
вищное или же героическое. В «Катилине» женщины пред-
ставлены такими абсолютными типами, соответственно и
финал пьесы не может не отдавать догмой — весьма своевре-
менной в проповеди священника, но совершенно неуместной
в произведении поэтическом. Более того, по мере того как
* Курий: «Так ты обеих / Обеих разом любишь?.. Я тебя / Не пони-
маю» (фр).
СТАТЬИ
667
происходящая в современную эпоху ломка традиций развен-
чивает все абсолюты (а ведь ни один писатель не может не
проникаться духом своего времени), писатель, работающий
в жанре драматургии, сейчас даже более, чем когда-либо, дол-
жен помнить правило, свойственное всякому кропотливому
и совершенному искусству, — а именно: фабула произведе-
ния должна выражаться через создаваемые характеры.
Как произведение искусства «Катилина» почти не имеет
достоинств, и все же в драме просматривается тот, кого про-
глядели директора Кристианийского театра и издатели, — а
именно: оригинальный и талантливый автор, борющийся с
чуждой для него формой. Стиль «Катилины» с эпизодиче-
ски включаемыми в него комедийными элементами продол-
жен им во всех его произведениях вплоть до «Пера Гюнта», в
котором, сознательно доводя ограничения и вольности дан-
ной манеры до крайности, Ибсен доводит ее до совершенства.
В дальнейшем этот стиль из произведений Ибсена исчезает,
уступая место другому, становящемуся от пьесы к пьесе все
более мощным, все более тесно связывающим композицию,
речь персонажей пьесы и ее действие, пока он окончательно
не реализуется в «Гедде Габлер». Очень немногие признают
удивительную смелость предпринятой в этой пьесе новации,
поскольку в наш переменчивый век принято более восхищать-
ся установившимся, чем новейшим. Но воображение обла-
дает текучестью, его следует фиксировать твердо, чтобы оно
не растекалось и не становилось неясным, и вместе с тем —
осторожно, чтобы оно не потеряло ни одного из своих вол-
шебных свойств! Ибсену удалось соединение мощного и бо-
гатого воображения с актуальностью современных явлений.
Возможно, со временем даже профессиональные критики
сочтут за лучшее считать его социальные драмы тем, что они
есть, — а именно великолепными образцами мастерства и во-
левой сдержанности — и возведут подобное соединение в са-
моочевидный критерий хорошей драмы. Пока же мы наблюдаем,
как молодое поколение, уже отвергшее веру и выбросившее
вслед за ней точность, поколение, считающее Бальзака вели-
668
Джеймс Джойс
чайшим из интеллектов, а каждого ценителя бесформенной
мешанины из божественного и адского истинным Данте (прав-
да, Данте без характерных для того жалких, по их мнению,
предрассудков), будет ужасно оскорблено актуальностью и
искренне осудит столь спокойный и ироничный метод. Ис-
терические крики представителей этого поколения уже сей-
час смешиваются со многими другими — голосами войны,
государственности и религии — в бродильном чане. Хотя
Волопас, можете в этом не сомневаться, не придает крикам
никакого значения и как ни в чем не бывало занят все тем же,
что издревле, т.е. спокойно «направляет свору своих Гончих
Псов через зенит в отблесках звездного огня».
1903
Из парижского дневника (1903—1904)
(6 марта 1903 года, Париж.) <...> Существует три состо-
яния искусства: лирическое, эпическое, драматическое. Ли-
рическое искусство — это когда художник создает образ,
соотнесенный лишь с самим собой; эпическое искусство —
это когда художник создает образ, соотнесенный в равной
мере с самим собой и с другими; драматическое искусство —
это когда художник создает образ, соотнесенный лишь с дру-
гими людьми. <...>
(25 марта 1903 года, Париж.) Ритм представляется мне
первой, или формальной, связью различных частей в целом,
или связью целого с его частью или частями, или связью ча-
сти с целым, в которое эта часть входит составной частью...
Части составляют единое целое, коль скоро они подчинены
единой цели.
(27 марта 1903 года, Париж.) «Е tekhne mimeitai ten physin».
© Перевод. Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
СТАТЬИ
669
Эта фраза неверно передается как «искусство есть подра-
жание природе». Аристотель здесь не дает определения ис-
кусству, он говорит лишь: «Искусство подражает природе»,
имея в виду, что художественный процесс соответствует ес-
тественному, природному процессу. Неверно поэтому было
бы утверждать, что скульптура, например, — это искусство
покоя, если под этим подразумевается, что скульптура не ас-
социируется с движением. Скульптура ассоциируется с дви-
жением настолько, насколько она ритмична, ибо произведение
этого вида искусства должно рассматриваться в соответствии
с его ритмом, то есть как воображаемое движение в простран-
стве. Про скульптуру можно сказать, что это искусство по-
коя лишь в том смысле, что скульптура как произведение
искусства сама по себе не движется в пространстве.
Оскар Уайльд — поэт «Саломеи»
<...> Подноготная этого ослепительного образа была еще
более жалкой, чем обывательское воображение, его породив-
шее. Время от времени его награды — трофеи академической
молодости — закладывались в ломбард, и бывало, что юная
жена блестящего острослова одалживала деньги у соседки на
пару туфель. Уайльд был вынужден занять пост издателя
мелкой газетенки, и только с появлением его блестящих ко-
медий начался период роскоши и богатства — последний,
краткий период его жизни. «Веер леди Уиндермир» мгновенно
покорил Лондон. Верный традиции ирландских комедиогра-
фов, идущей от Шеридана и Голдсмита до Бернарда Шоу,
Уайльд вслед за ними превратился в придворного шута анг-
личан. Он сделался образцом столичной утонченности, а
ежегодный доход от его произведений достиг полумиллиона
франков. Свое золото он раздавал направо и налево. Каждое
утро он покупал два дорогих цветка: один для себя, другой
для своего кучера; вплоть до самого начала сенсационного
© Перевод. Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
670
Джеймс Джойс
процесса он ездил в коляске-двойке с роскошно одетым ку-
чером и напудренным пажом.
Падение его было воспринято с безграничным пуритан-
ским восторгом. <...> Независимо от того, обоснованы или
нет были предъявленные ему обвинения, Уайльд несомнен-
но оказался козлом отпущения. Главное его преступление со-
стояло в том, что он стал причиной общественного скандала
в Англии; ведь хорошо известно, что английские власти сде-
лали все от них зависящее, чтобы уговорить его бежать, прежде
чем будет подписан приказ о его аресте. <...> В действитель-
ности Уайльд был отнюдь не извращенным монстром, невесть
откуда взявшимся в благополучной цивилизации современ-
ной Англии, — напротив, он был логическим и неизбежным
продуктом англосаксонского школьного и университетского
воспитания с его жестким регламентом и тайными пороками.
Осуждение Уайльда английским обществом было обус-
ловлено многочисленными и неоднозначными причинами,
однако оно не являлось лишь естественной реакцией чистой
совести. Всякий, кто пристальней вглядится в непристойные
надписи, грязные картинки, пошлые жесты, порожденные в
этом обществе, определенно усомнится в его чистосердечии.
Всякий, кто станет наблюдать за жизнью англичан, будь то в
казармах или в солидных фирмах, наверняка усомнится в
безгрешности тех, кто забрасывал Уайльда камнями. По сути
дела, всякому затрагивающему эту тему будет не по себе, ибо
он испугается, что его собеседник знает о ней больше, чем он
сам. Объективному критику не следует забывать, что писал
Уайльд в «Скоте обзервер» в защиту «Дориана Грея». Вся-
кий, писал он, увидит свой собственный грех в «Дориане Грее».
Никто не может сказать, в чем состоял грех Дориана Грея.
Однако всякий, кто признает этот грех, совершил его сам.
Здесь мы нащупываем самый пульс искусства Уайльда -
грех. Он убедил себя в том, что несет порабощенному народу
благое учение неогедонизма. Свои собственные отличитель-
ные свойства (возможно, свойства его окружения) — прони-
цательность, благородство и бесплодный интеллект — он
СТАТЬИ
671
подчинил служению теории красоты, которая, как он считал,
призвана возродить золотой век, нести в себе радость юной
цивилизации. Но если и есть правда в его субъективной трак-
товке Аристотеля, в его мятущейся мысли, оперирующей
скорее софизмами, нежели силлогизмами, в его тяге к суще-
ствам, столь же чуждым ему, как чужда преступность смире-
нию, — то эта правда в основе своей порождена глубинными
истоками католицизма, в соответствии с которыми человек
может достигнуть святости, лишь испытав чувство разобщен-
ности и утраты, что и есть грех. <...>
1909
Битва Бернарда Шоу с цензором
Раз в году в дублинском календаре выпадает одна весе-
лая неделя: в последнюю неделю августа на знаменитую вы-
ставку лошадей в ирландскую столицу стекается пестрая
разноголосая толпа с соседнего острова, с континента, даже
из далекой Японии. На несколько дней усталый и циничный
город преображается в нарядную невесту. Бурная жизнь ки-
пит на его угрюмых улицах, непривычное волнение наруша-
ет его старческую спячку.
Однако в этом году художественное событие чуть не за-
тмило «лошадиное шоу» — по всему городу только и говорят
о столкновении Бернарда Шоу с вице-королем. Как хорошо
известно, лорд Чемберлен заклеймил позором последнюю
пьесу Шоу, «Разоблачение Бланко Поснета», и запретил ее
постановку в Объединенном королевстве. Весьма вероятно,
что решение цензора ничуть не удивило Шоу, так как тот же
самый цензор поступил точно так же с двумя другими его
театральными сочинениями: «Профессией миссис Уоррен»
и недавно написанной пьесой «Вырезки из газет». Вероятно
также, Шоу считает, что своевольное решение, заклеймив-
© Перевод. Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
672
Джеймс Джойс
шее его комедии, оказывает им честь, ибо ставит их в один
ряд с «Привидениями» Ибсена, «Властью тьмы» Толстого и
«Саломеей» Уайльда.
Шоу тем не менее уступить не пожелал и изыскал способ
справиться с пугливой бдительностью цензора. По странной
случайности Дублин остается единственным городом на тер-
ритории Британской империи, на который не распространя-
ется власть цензуры; в старом законе есть такие слова: «...за
исключением города Дублина». Именно поэтому Шоу и пред-
ложил свою пьесу труппе Ирландского национального теат-
ра, которая приняла ее и объявила о ее постановке, как будто
в этом не было ничего предосудительного. Цензура, по-ви-
димому, оказалась бессильной. Но тут, дабы поддержать пре-
стиж властей, вмешался сам вице-король Ирландии. Между
представителями короля и автором комедии завязалась ожив-
ленная переписка, требовательная и угрожающая, с одной
стороны, и пренебрежительная и саркастическая — с другой,
в то время как дублинцы, которых мало заботит искусство,
но которые до самозабвения любят скандалы, потирали руки
от радости. Шоу упрямо отстаивал свои права, и на премьере
в маленький театр набилось зрителей во много раз больше,
чем он мог вместить.
<...> Избранная публика, до отказа заполнившая малень-
кий авангардистский театр, не проявила никаких признаков
враждебности, более того, когда опустился занавес, громкие
аплодисменты многократно вызывали актеров.
Свою комедию Шоу, как известно, называет проповедью
в форме мелодрамы.
<...> Шоу прав. Это проповедь. Шоу вообще прирожден-
ный проповедник. Его живому и словоохотливому нраву пре-
тит скупой и неприкрашенный стиль, присущий современной
драматургии. Увлекаясь пространными предисловиями и
экстравагантными драматургическими построениями, он со-
здает драматическую форму, весьма напоминающую роман
в диалогах. Он скорее обладает чувством ситуации, чем дра-
мы, ведущей к этическому и логическому заключению. В дан-
ном случае он позаимствовал сюжетную канву из «Ученика
СТАТЬИ
673
дьявола» и превратил ее в проповедь. Это превращение вы-
глядит слишком грубым, чтобы стать убедительной пропо-
ведью, а его искусство — слишком невыразительным, чтобы
стать убедительной драмой. <...>
1909
Из лекции < Уильям Блейк*
<...> Глядя на собор Святого Павла, Блейк тонким слу-
хом своей души слышал крик маленького трубочиста, кото-
рый на его странном литературном языке означает угнетенную
невинность. Смотря на Букингемский дворец, он различает
острым взглядом своего ума тяжкий вздох несчастного сол-
дата, сбегающего по стене дворца в виде капли крови. Когда
он был еще молод и полон энергии, когда эти видения еще
вдохновляли его, ему доставало сил запечатлеть их на бума-
ге в форме искусных стихов или выгравировать их на листе
меди; эти словесные или умозрительные гравюры часто вы-
растают до огромных социально-философских полотен. Тюрь-
ма, пишет он, строится из камня законности, а бордель — из
кирпичей религии. Но постоянное перенапряжение, возни-
кающее от странствий в область неизвестного, а равно и от
неожиданного возвращения из этих странствий в реальную
жизнь, медленно, но неумолимо подтачивало его художествен-
ный дар. Видения, приумножаясь, застилают взор, — и к кон-
цу жизни неведомое, к которому он так стремился, покрыло
его своими необъятными крылами, а ангелы, с которыми он
говорил как бессмертный с бессмертными, сокрыли его под
сенью своих небесных одеяний. <...>
Вооружась этим обоюдоострым мечом — искусством Ми-
келанджело и откровениями Сведенборга, — Блейк сразил
дракона материального опыта и естественного разума, и, сведя
к минимуму пространство и время, отрицая существование
© Перевод. Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
674
Джеймс Джойс
памяти и чувства, он попытался начертать свои произведе-
ния в божественном космосе. Для него всякое мгновение, более
краткое, чем удар пульса, соответствует по своей длительно-
сти шести тысячам лет, ибо именно в это наикратчайшее мгно-
вение рождается поэтическое творение. Для него всякое
пространство, большее, чем капля человеческой крови, при-
зрачно <...> и, напротив, в пространстве, меньшем, чем кап-
ля крови, мы достигаем вечности, в сравнении с которой наша
растительная жизнь лишь жалкая тень. <...>
1912
ПИСЬМА
Генрику ИБСЕНУ
Март 1901 года, Дублин
Многоуважаемый сэр, пишу Вам, чтобы приветствовать
Вас в связи с Вашим семидесятитрехлетием и присоединить-
ся к Вашим почитателям со всего света. Вы, возможно, помните,
что вскоре после того, как была опубликована Ваша последняя
пьеса «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», в английском кри-
тическом журнале «Двухнедельное обозрение» появилась
хвалебная рецензия на нее под моим именем. Я знаю, что Вы
видели эту рецензию, так как вскоре после этого мистер Уиль-
ям Арчер написал мне, что получил на днях от Вас письмо, в
котором говорится: «Я прочел, хоть и не без труда, рецензию
мистера Джеймса Джойса в «Двухнедельном обозрении»,
которая показалась мне весьма доброжелательной, и я бы с
удовольствием поблагодарил его лично, если бы сносно вла-
дел языком». <...> Вы не можете себе представить, как тро-
нула меня Ваша признательность. Я молод, еще очень молод,
и, может статься, моя экзальтированность вызовет у Вас улыб-
ку. Однако я уверен, Вы поймете меня, если оглянетесь на то
время, когда сами были студентом университета, если Вы
задумаетесь над тем, что значило бы для Вас в то время вни-
мание столь почитаемого человека, каким Вы являетесь для
© Перевод. Е.Ю. Гениева, А.Я. Ливергант, 2004.
676
Джеймс Джойс
меня. Единственное, о чем приходится пожалеть, — это то, что
Вам на глаза попалась такая невразумительная и сырая ста-
тья, а не что-то более значительное, более достойное Вашей
похвалы. В свое оправдание могу сказать лишь, что в моей ре-
цензии не было умышленной глупости. Досадно, конечно, что
Ваши сочинения отданы на милость желторотым юнцам, од-
нако я не сомневаюсь, что Вы предпочтете невоздержанность
и горячность бездушной, выверенной игре образованного ума.
Что еще сказать Вам? Все годы, что я учусь в университе-
те, я превозношу Ваше имя, которое в Ирландии либо неиз-
вестно вовсе, либо известно весьма смутно и приблизительно.
Я всегда стремился показать Ваше истинное место в истории
драмы. Я всегда говорил о том, что дар возвышенный и бес-
страстный является, на мой взгляд, Вашим главным досто-
инством. Я также превозносил и прочие, менее значительные
Ваши достижения: сатиру, драматическую технику, оркест-
ровую гармонию Ваших пьес. Не подумайте только, что вос-
торги мои чрезмерны — это не так. В моих выступлениях о
Вас всего меньше было напыщенного словоблудия и прекло-
нения.
Впрочем, как известно, о самом нам близком мы стараем-
ся не распространяться. Вот и я не стал говорить им, что при-
тягивает меня к Вам. Я не стал говорить им, что Ваша
жизнь, какой я ее себе представляю, вселяет в меня гордость,
что Ваша борьба вдохновляет меня, — я имею в виду не за-
урядные жизненные коллизии, но истинные баталии, кото-
рые давались и выигрывались в Ваших произведениях. Я не
стал говорить им, как Ваша неукротимая решимость исторг-
нуть тайну из жизни воодушевляла меня, как Вы одиноко и
упрямо шли по жизни, освещенный внутренним героизмом,
совершенно пренебрегая общепринятыми канонами искус-
ства, пренебрегая устоявшимися предрассудками. Обо всем
этом я могу говорить только с Вами. Ваш жизненный путь
приближается к завершению, Вы стоите на пороге вечного
молчания. Свет меркнет. Многие пишут об этом, но они не
знают, о чем пишут. Вы были первым на этом пути, но про-
ПИСЬМА
677
шли его весь, сколько могли, вплоть до духовной истины
финала «Йуна Габриеля Боркмана»; впрочем, последняя Ваша
пьеса, насколько я могу судить, стоит особняком. Но я уве-
рен, высшая, самая святая истина — впереди.
Как представитель молодого поколения, к которому Вы об-
ращались, я приветствую Вас, и не униженно, как приветствует
никому неведомый автор писателя, пользующегося всемирной
славой, не с грустью, как приветствует молодой человек стари-
ка, не самонадеянно и не сентиментально, нет, — я приветствую
Вас радостно, с надеждой и любовью.
Норе БАРНАКЛЬ
1904 год, Дублин
Моя дорогая Нора <...>. Я очень расстроен. Прости меня
за это жуткое перо и ужасную бумагу.
Я, наверное, огорчил тебя сегодня вечером тем, что гово-
рил, но должна же ты в самом деле знать мое мнение по боль-
шинству вопросов. Мой ум отвергает все существующее
социальное устройство и христианство; мне в равной мере
претят моя семья, принятые добродетели, социальная иерар-
хия и религиозные доктрины. Как, посуди сама, могу я любить
свою семью, заурядные мещанские устои которой были подо-
рваны пагубными привычками транжиры-отца, мною унасле-
дованными. Теперь я понимаю, что мою мать медленно убивало
дурное обращение отца, годы нужды, мой откровенный цинизм.
Я смотрел на ее лицо, когда она лежала в гробу, — серое, из-
можденное от рака лицо, — и думал, что передо мной лицо
жертвы, и я проклинал ту систему, которая сделала из нее
жертву. Нас было семнадцать человек в семье. Но мои бра-
тья и сестры — ничто для меня. Только один брат способен
меня понять.
Шесть лет назад я порвал с католической церковью, ко-
торую возненавидел до глубины души. Исходя из своих внут-
>78
Джеймс Джойс
эенних побуждений, я счел невозможным оставаться в ней.
Еще будучи студентом, я тайно воевал с ней, отказываясь
принять то положение в обществе, которое она мне сулила.
Гем самым я обрек себя на нищенское существование, зато
не уронил себя в собственных глазах. Теперь я веду с ней от-
крытую войну всем тем, что пишу, говорю, делаю. По иерар-
хическим меркам я всего лишь бездельник. Я уже трижды
принимался за медицину, пытался заниматься правом, му-
зыкой. Неделю назад я подался было в бродячие актеры, но
мне не хватило решимости осуществить свой план прежде
всего потому, что ты удерживала меня. В жизни я испыты-
ваю невероятные трудности, но они меня нисколько не забо-
тят. <...> Сегодня вечером я говорил с тобой язвительно, но
злился я не на тебя, а на весь мир. Я не твой враг, я враг люд-
ской угодливости и низости. Неужели ты не видишь, что за
всеми моими уловками скрывается простодушие? Мы все
носим маски. Некоторые, те, кто знает, что мы много време-
ни проводим вместе, часто говорят мне про тебя гадости. Я
слушаю их спокойно, не опускаясь до того, чтобы отвечать
им, но от каждого их слова сердце мое трепещет, как птица в
грозу. <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
28 февраля 1905 года, Пола, Австрия
<...> Мне кажется, что длинный роман захватывает чита-
теля прежде всего неуемной энергией автора, его поразитель-
ным долготерпением. Если бы я захотел, я мог бы без труда
сочинять короткие вещи, однако то, что я должен выразить в
этом романе, может быть выражено лишь многократным по-
вторением. Меня не вполне устраивает название * Стивен-
герой», и я думаю вернуться к первоначальному варианту —
«Портрет художника», или, может быть, назвать роман «Гла-
вы из жизни молодого человека». Если бы у меня был фоно-
ПИСЬМА
679
граф или толковая стенографистка, я мог бы за семь-восемь
часов без труда написать любой роман из тех, которые читаю
последнее время.
Ирония, с которой ты отнесся к моей идее посвятить тебе
«Дублинцев», вызвана, как мне кажется, тем, что ты склонен
преувеличивать то безразличие, с которым я принимаю по-
ощрения. В моем возрасте трудно быть безразличным. Я вряд
ли умру от скромности, но и распинаться о непогрешимости
своего искусства я также не намерен. Что может быть хуже
толпы восторженных почитателей!
<...> Теперь я окончательно примирился со своим нынеш-
ним положением добровольного изгнанника — а кто же я, по-
твоему? Примирился хотя бы потому, что изгнание создает тот
настрой, на котором я собираюсь закончить свой роман. <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
15 марта 1905 года, Триест, Австрия
<...> Сейчас читаю «Доверие», «Господина Бержере в Па-
риже» Анатоля Франса и «Петра Простака» капитана Марри-
ета, — из трех мне более всего по душе последняя. По-моему,
это гораздо лучше, чем большинство современной приключен-
ческой дребедени. «Доверие» не так уж плохо, хотя бы пото-
му, что безвредно, однако, на мой вкус, эта книга недостаточно
изысканна и богата, и я не нахожу ее сколько-нибудь интерес-
ной. У Анатоля Франса весьма высокая репутация, однако по
двум его книгам — может быть, худшим — мне ровным счетом
нечего сказать. Насколько я понимаю, он социалист-интеллек-
туал. В «Эльге» Гауптман вновь обращается к снам и видени-
ям. Это очень замысловатый писатель — если бы было свободное
время, я занялся бы им всерьез. Прочел (по-немецки) пьесу
Хейерманса «Агасфер» — ерунда. Изучил Г. Дж. Теперь ради
разнообразия собираюсь взяться за де Амичиса, Анатоля Франса
и Мопассана. <...> Интересно, удивишься ли ты, если я когда-
нибудь создам отличную английскую грамматику? Посылаю
гебе и тете Джозефине открытки с видами Триеста. Правда,
неплохая идея?! <...> Нора все читает ирландские журналы и
удивляется: * Неужели твой Ибсен такой?» Думаю, что инте-
рес к политике — это как раз то, что отличает Ибсена и Гаупт-
мана от остальных. Что скажешь? <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
Май—июнь 1905 года, Триест, Австрия
<...> Было бы ошибкой с твоей стороны представлять мои
политические убеждения убеждениями художника, влюблен-
ного в человечество; мои взгляды — это попросту взгляды
художника-социалиста. Я не могу передать тебе, каким стран-
ным подчас кажется мне самому мое стремление вести более
устроенную, цивилизованную жизнь, чем у моих современ-
ников. Зачем, спрашивается, было вести Нору к священнику
или адвокату и заставлять ее во всеуслышание клясться мне
в верности на всю жизнь? Зачем, спрашивается, было отяго-
щать моего ребенка тем тяжким бременем веры, которым в
свое время отягощали меня мои родители? Некоторые ска-
жут на это, что, провозглашая себя социалистом, я вместе с
тем стремлюсь к наживе, — это не совсем верно, во всяком
случае, в том смысле, в каком они это понимают. Если бы я
нажил состояние, это вовсе еще не значило бы, что я поста-
раюсь его сохранить и приумножить. Единственное, чего я
хочу, — это обеспечить себе надежный достаток, ибо не верю,
чтобы хотя бы одно государство заинтересовалось тем делом,
которое в настоящее время всецело занимает меня.
Если ты вспомнишь мои отношения с друзьями и родны-
ми, то поймешь, что в первую очередь я руководствовался
юношески преувеличенным ощущением неустроенности
жизни, когда замыкался в себе, не прощая им той фальши, с
которой они относились ко мне. <...>
ПИСЬМА
681
Станиславу ДЖОЙСУ
19 июля 1905 года, Триест, Австрия
<...> Предисловие к «Векфильдскому священнику», ко-
торое я читал вчера, вызвало во мне мимолетное сомнение
относительно совершенства моих литературных достоинств.
Очень мало вероятно, к примеру, что, скажем, Харди будут
читать через двести лет. И все же когда я дочитал до второй
страницы, то обнаружил, что литературный цветок Голдсмита
поднялся из прогнившей почвы социальной системы его вре-
мени. Как знать, может статься, литераторы в конечном счете
не более чем скоморохи? С другой стороны, может быть, эти
грустные мысли вызваны моим окружением? «Дублинцы»,
несомненно, сделаны хорошо, но, весьма вероятно, многие могли
бы написать ничуть не хуже. Ощущение преодоленных труд-
ностей ни в коей мере не вдохновляет меня. Мопассан, что и
говорить, прекрасный писатель, однако мне кажется, его нрав-
ственные ценности незначительны. Дублинские газеты вос-
примут мои рассказы как карикатуру на дублинскую жизнь.
Есть ли в этом своя правда, как ты думаешь? Временами дух,
который движет моим пером, кажется мне самому откровен-
но злонамеренным, и я почти что готов понять дублинских
критиков. Впрочем, сейчас не время рассуждать о всех этих
«за» и «против». Не подумай только, что я ни во что не став-
лю современную ирландскую литературу, что для меня она
всего лишь безнравственная и бесформенная карикатура.
Борьба против условностей, которую я веду в настоящее
время, затеяна мною не столько как протест против этих ус-
ловностей, сколько ради того, чтобы жить в согласии со сво-
ей нравственной природой. В Ирландии найдутся и такие,
которые сочтут мою мораль порочной; по мнению этих лю-
дей, наш нравственный долг состоит единственно в том, что-
бы вовремя расплачиваться с долгами, — в этом отношении
ирландское общественное мнение представляет собой лишь
жалкий пасквиль на любой европейский трибунал. Чтобы
582
Джеймс Джойс
зудить меня объективно, понадобится не двенадцать выбран-
ных наудачу бюргеров, действующих под диктовку ограничен-
ного бюрократа и опирающихся на показания полицейского,
но суд присяжных, набранный хотя бы частично из пред-
ставителей моего класса и моего возраста и возглавляемый
судьей, который решительно отвергает английские зако-
ны. Впрочем, какой смысл настаивать на всем этом? Делаю
я это лишь потому, что плачевные обстоятельства моей жиз-
ни оборачиваются против меня самого.
Станиславу ДЖОЙСУ
18 сентября 1905 года, Триест, Австрия
Дорогой Стэнни, я удивлен, что ты не ответил мне, как обе-
щал, и не вернул рукопись. Я вынужден попросить тебя несколько
напрячь свое воображение, чтобы представить мою теперешнюю
жизнь. Скоро я буду давать в среднем по восемь — десять уро-
ков (и каких уроков!) в день, к тому же я пытаюсь закончить
«Дублинцев». Не забывайте об этом, когда обижаетесь, что я не
пишу. Ужасно хочется поскорее узнать, будут деньги или нет.
Очень обязан тебе за продуманные критические замечания
по моим рассказам. Твои сопоставления порой выглядят за-
вышенными. Писатели, с которыми ты меня сравниваешь, столь
имениты, что, боюсь, ты заблуждаешься. По поводу «Испо-
веди» Руссо Лермонтов говорит, что эта книга имеет уже тот
недостаток, что он читал ее своим друзьям. Исходя из тех
условий, в которых писались мои рассказы, я очень сомнева-
юсь, чтобы они были так уж хороши. Хочется поговорить с
тобой об этом пообстоятельней, как, впрочем, и о многом дру-
гом. Твое замечание о том, что в «Личинах» сказывается чи-
сто русское умение провести читателя по лабиринтам мозговой
деятельности человека, заставило меня задуматься над тем,
что, собственно, подразумевается под чисто «русской» мане-
рой письма. По всей видимости, ты имеешь в виду некую бес-
ПИСЬМА
683
пощадную нутряную силу прозы, которая мне, знакомому
лишь с самым незначительным числом русских писателей,
вовсе не кажется отличительным русским свойством. Глав-
ное, что я нахожу у всех русских, — это дотошная, нутряная
приверженность касте. Я совершенно не согласен с тобой по
поводу Тургенева. С моей точки зрения, он немногим пре-
восходит Короленко (ты читал его?) или Лермонтова. Он
скучноват (пресен), а временами кажется напыщенным и
неестественным. Думаю, что многие превозносят его утон-
ченность так же, как восхищаются Горьким за его неотесан-
ность. Кстати, о Горьком, что ты о нем скажешь? Он очень
популярен в Италии. Что до Толстого, то тут мы не сойдем-
ся. Толстой — потрясающий писатель. Он не бывает ни скуч-
ным, ни глупым, ни утомительным, ни педантичным, ни
напыщенным! Он на голову выше всех остальных. Как хрис-
тианского святого я не воспринимаю его особенно серьезно.
Он и впрямь искренен в своих духовных исканиях, что, впро-
чем, вовсе не мешает ему изъясняться на превосходном рус-
ском языке с петербургским аристократическим лоском, что
вовсе не мешает ему помнить имя своего прапрадеда — это
вообще свойственно русскому искусству. <...> Я знаю, что он
написал огромное письмо в тринадцать колонок в «Таймс»,
разоблачающее правительства. Даже английские «либераль-
ные» газеты были возмущены. Мало того что он выступает
против вооружения, он к тому же называет царя «самым
обыкновенным, стоящим ниже среднего уровня, грубо суевер-
ным и непросвещенным человеком». Английские либералы вне
себя — они бы назвали его вульгарным, если бы не знали, что он
граф. Какой-то писака в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» изде-
вается над Толстым за то, что он, мол, не понимает войны.
«Наивный старик», — пишет он. Черт возьми, тебе не кажет-
ся, что это уж слишком?! Приходилось тебе когда-нибудь
слышать подобное хамство?! Неужели он и впрямь думает,
что автор «Воскресения» и «Анны Карениной» ничего не
смыслит? Неужели этот ничтожный хам смеет равнять себя
с Толстым — физически, интеллектуально, творчески, мораль-
io? Мало сказать, что это нелепо, это еще и глубоко отврати-
ельно. Может, этот журналист вздумает исправлять всего
'олстого — его романы, рассказы, пьесы и прочее? А вот на-
чет Мопассана я с тобой согласен. Это отличный писатель,
iro рассказы бывают сделаны наспех, но, учитывая обстоя-
ельства его жизни, это не удивительно.
Вернемся, однако, к моим делам. Как ты думаешь, возьмется
и английский издатель печатать «Дублинцев»? <...> По-
юему, ты не вполне отдаешь себе отчет в том, что моя ны-
ешняя абсурдная жизнь более для меня невозможна. Поэтому
очу напомнить тебе: у меня есть обыкновение (крайне обре-
[енительное для меня самого) подтверждать слова делом. Если
уговорю себя, что такая жизнь губительна для моей души,
не остановлюсь ни перед кем и ни перед чем, чтобы изме-
ить ее, как это было и прежде. Впрочем, я делаю все, что в
[оих силах, чтоб не причинять горя тем немногим, к кому я
спытываю теплые чувства. <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
Сентябрь 1905 года, Триест, Австрия
Дорогой Стэнни, пожалуйста, ответь мне на следующие
опросы:
«Сестры» — хоронят ли священников в облачении?
«В день плюща» — могут ли муниципальные выборы про-
одить в октябре?
«Несчастный случай» — вызывается ли городская скорая
омощь, если несчастный случай произошел в Сидни-Парейд?
4ожет ли пострадавший в Сидни-Парейд быть доставлен в
ольницу св. Винсента?
«После гонок» — полиция снабжается продовольствием
ерез государственные или частные источники?
Будь добр, ответь на все эти вопросы не откладывая. Я
ослал свой рассказ «Земля» (который частично переписал)
ПИСЬМА
685
в «Литературный мир», но тупоголовая скотина, которая
выпускает журнал, не печатает его и не отсылает назад. Все
это доводит меня до исступления. То ли я, то ли эти люди
сошли с ума. Тот самый журналист, который так пренебре-
жительно писал о Толстом, слава дьяволу, умер и, хочется
надеяться, попал прямиком в ад. <...> Вчера ходил гулять в
большой лес под Триестом. Проклятое, несносное лето нако-
нец-то прошло, идет дождь, в воздухе разлита прохлада, и я
вспоминаю о прекрасном — я не шучу — ирландском клима-
те. Терпеть не могу это идиотское солнце, которое превраща-
ет людей в масло. Я выбрал уединенное место и сел на скамейку
под высокими деревьями. Триестский ветер привольно гу-
лял в их кронах. Я вдохнул весь аромат земли и произнес вот
какую молитву:
Таинственное Нечто, скрывающееся за всем сущим! Из
любви к Господу нашему Иисусу Христу измени мою Богом
проклятую, постылую жизнь. Дай мне Христа ради перо, и
чернил, и душевный покой, и тогда, клянусь Иисусом распя-
тым, если я не заострю это перышко, и не обмакну его в про-
кисшие чернила, и не выведу на бумаге короткие фразы о
народе, предавшем меня, низвергни меня в преисподнюю. Есть
множество способов предать человека. И не один галилея-
нин пострадал от предательства. Кто бы ты, дьявол тебя раз-
бери, ни был, заявляю тебе во всеуслышание, что будь я
проклят, если позволю тебе ломать со мной комедию. Зачем
требуешь ты от меня долготерпения? <...> Я вынужден при-
знаться тебе, старина, что я был отпетый дурак. Однако если
ты даруешь мне то, о чем я прошу тебя, я обещаю, что тотчас
отправлюсь в Париж, где, насколько мне известно, живет че-
ловек по имени Анатоль Франс, и скажу ему: «Учитель, ска-
жи, отточено ли сие перо?» Аминь.
Очень может быть, что иллюзии, которые я питаю отно-
сительно своего писательского дара, развеются в вихре са-
мых неблаговидных обстоятельств. Как бы то ни было, меня
никогда не оставит ощущение, что я художник по темпера-
менту. Ньюмен и Ренан, к примеру, прекрасные писатели, но
686
Джеймс Джойс
им не хватает именно того темперамента, который я имею в
виду. У Рембо, напротив, этот темперамент есть, хотя его вряд
ли можно назвать писателем. Другое дело, что Ренан как ху-
дожник должен обладать этим темпераментом, но он уравно-
вешивается темпераментом филолога. Равно как и у Ньюмена
темперамент художника уравновешивается темпераментом
теолога. Я же не ученый и не святой. Грант Ричардс написал
мне, что восхищен моей «Камерной музыкой», но добавил,
что, учитывая нынешние читательские вкусы, он не может
так рисковать. В ответном письме я поблагодарил его <...> и
написал, что у меня нет денег. Я написал Хайнеману, чтобы
выяснить, собирается ли он издавать «Дублинцев». В среду
или четверг пришлю тебе десятый рассказ сборника, «Мать»,
и к 1 ноября книга будет закончена. Собираюсь посвятить ее
тебе, поэтому дай мне знать, что ты о ней думаешь. Кстати,
ты уже столько времени мусолишь мой роман, — хочется по-
скорее узнать твое мнение о нем. Единственная книга из мне
известных, которая похожа на мою, — это «Герой нашего вре-
мени» Лермонтова. Правда, мой роман гораздо длиннее, кро-
ме того, герой Лермонтова — аристократ, усталый человек,
смелое животное. Сходство проявляется в общей задаче, в
заглавии и местами в убийственном анализе. <...> Эта книга
сильно подействовала на меня. Она не в пример интересней
любого романа Тургенева.
Собираешься ли ты читать современных английских «ре-
алистов» — Гиссинга, Артура Моррисона и человека по име-
ни Кири? Сам я читаю очень мало и совершенно отупел.
Последние два рассказа, которые я послал тебе, по-моему, и
впрямь очень хороши. Возможно, Хайнеману они не подой-
дут. Расположение рассказов предполагается следующее: рас-
сказы из моего детства — «Сестры», «Встреча» и еще один;
рассказы о юности — «Пансион», «После гонок», «Эвелин»;
рассказы из зрелой жизни — «Земля», «Личины» и «Несчаст-
ный случай»; и рассказы из общественной жизни Дублина —
«В день плюща», «Мать» и последний рассказ сборника. Ког-
да думаешь о том, что Дублин — столица уже на протяжении
ПИСЬМА
687
двух тысячелетий, что это второй город в Британской импе-
рии, что он почти в три раза больше Венеции, то кажется стран-
ным, что ни один художник не представил его миру. Читал
совершенно бессмысленную книгу Мура «Невспаханное поле»,
которую американцы так превозносят за «мастерство испол-
нения». Какое там мастерство! Откровенно заурядная, скуч-
ная книга, к тому же скверно написана.
Джим.
Гранту РИЧАРДСУ
5 мая 1906 года, Триест, Австрия
Дорогой мистер Грант Ричардс, очень жаль, что Вы не
пишете мне, почему владелец типографии, который, видимо,
является барометром английского общественного мнения,
отказывается печатать «Двух рыцарей» и ставит свои отмет-
ки на полях «Личин». Неужели его шокируют золотая мо-
нетка в первом рассказе и кодекс чести, которому следуют
мои рыцари, во втором? Я со своей стороны не вижу ничего
предосудительного ни в том, ни в другом. Свои представле-
ния о доблести он (по-видимому) черпает из романов Дюма-
отца, а также из постановок романтических пьес, в которых
действуют кавалеры и дамы, разряженные в роскошные туа-
леты. Боюсь, что ему придется пересмотреть свои нелепые
взгляды. Я порекомендовал бы ему прочитать те главы, где
Ферреро исследует моральный кодекс солдата и (между про-
чим) дворянина. Впрочем, это вряд ли пойдет ему на пользу,
так как я уверен, что в глубине души он милитарист. <...>
Что касается моей задачи в этой книге, то я уже сказал
Вам все, что следовало сказать. Моим намерением было на-
писать главу из духовной истории моей страны, и я выбрал
местом действия этой главы Дублин, поскольку, с моей точки
зрения, именно этот город является центром паралича. Я
пытался представить его жизнь на суд беспристрастного чи-
гателя в четырех аспектах: детство, юность, зрелость, обще-
ственная жизнь; рассказы сгруппированы именно в таком
порядке. Я писал эту книгу по большей части в стиле пре-
цельно неприкрашенном и дотошном, исходя из убеждения,
что только самоуверенный и очень дерзновенный художник
может позволить себе изменить в своем повествовании (тем
более исказить) то, что он видел и слышал. Все те замеча-
ния, которые выдвигает теперь владелец типографии, воз-
никали в моем мозгу, когда я писал книгу; эти замечания
касались как темы рассказов, так и воплощения этой темы.
Прислушайся я к ним, и книга осталась бы ненаписанной.
Я пришел к заключению, что не могу писать, не оскорбляя
людей. Владельцу типографии не нравятся «Два рыцаря» и
«Личины». Дублинцу не понравился бы «В день плюща».
Более тонкий ценитель раскритиковал бы «Встречу», всей
чудовищности которой владельцу типографии не понять по
той причине, что он, как я уже говорил, человек весьма не-
далекий. Ирландский священник останется недоволен «Се-
страми». Владельца пансиона не устроит рассказ «Пансион».
Так что пусть владелец типографии, не дай Бог, не возомнит
себя главным и единственным хранителем общественной
морали.
Я и сам прекрасно понимаю, что в этом вопросе может
быть две точки зрения, — но меня, к сожалению, занимает
лишь одна. При том, что я вовсе не хотел бы советовать Вам,
какой стороны придерживаться, отмечу все же, что, как мне
представляется, Вы склонны наделять владельца типогра-
фии слишком безусловным даром провидения. Мне неиз-
вестно положение дел в современной английской литературе,
равно как мне неизвестно, действительно ли английская ли-
тература по праву считается посмешищем всей Европы. Я
сильно подозреваю, что английская литература последует
за литературой других европейских стран, как это было во
времена Чосера. <...> Неужели Вы думаете, что «Вторая
миссис Тенкерей» не подверглась бы в свое время напад-
кам какого-нибудь викторианского директора театра или что
ПИСЬМА
689
издатель того времени не отказался бы печатать книгу Джорд-
жа Мура или Томаса Харди? А если пришло время для пе-
ремен, так почему, скажите, этим переменам не начаться
именно теперь?
В заключение Вы пишете, что я подвергаю опасности свое
будущее и Вашу репутацию. О фривольном обращении с тек-
стом наборщика мне уже приходилось говорить Вам в этом
письме, а потому я решительно отказываюсь понимать, ка-
ким образом издание «Дублинцев» в том виде, в каком нахо-
дится сейчас рукопись, может восприниматься как вызов
общественной морали. Хочется верить в Ваши добрые наме-
рения, когда Вы советуете не настаивать на публикации тех
рассказов, которые мне возвращены, более того, я уверен,
что мое упорство будет воспринято Вами как заблуждение.
Но если бы мое искусство было иным, если бы я был ху-
дожником, а книга — картиной, Вы вряд ли с той же готов-
ностью обвинили бы меня в упрямстве, откажись я замазать
некоторые штрихи полотна. Некоторые детали книги мо-
гут показаться Вам теперь незначительными, но, убери я их,
и «Дублинцы» станут пресными и безвкусными, как яйцо
без соли. Более того, любопытно узнать, что вообще оста-
нется от книги, если изъять из нее вышеупомянутые или им
подобные места.
Я вижу, что письмо мое приближается по размерам к са-
мой книге. Я, кажется, ответил на все вопросы, которые Вас
интересовали, и, надеюсь, теперь Вы отдаете себе отчет в моей
непреклонности. Впрочем, я не сказал, как я был бы разоча-
рован, если бы Вы не разделяли моих взглядов. Я имею в виду
не столько материальное, сколько моральное разочарование.
И все же, я думаю, мне было бы легче примириться с этим
разочарованием, чем травить себя впоследствии тысячью
мелких укоров и попреков. Поверьте мне, дорогой мистер Грант
Ричардс.
Преданный Вам
Джеймс Джойс.
90
Джеймс Джойс
Станиславу ДЖОЙСУ
3 августа 1906 года, Рим, Италия
<...> Ты часто неодобрительно отзывался о моих социали-
тических симпатиях. Разве ты не понимаешь, что освобожде-
ние пролетариата, отрицательное отношение к церковникам,
ристократам и буржуа вызовет отвращение к тиранам всех
(астей. Гогарти готов броситься в Лиффи, чтобы спасти жизнь
еловеку, но он без всяких колебаний предрекает рабство бу-
дущим поколениям. По-моему, прославление рабства — дело
нылых стихоплетов. Со своей стороны я полагаю, что если
[ерковь вновь обретет власть в Европе, то это приведет к воз-
юждению инквизиции, хотя иезуиты и стремятся убедить нас,
то доминиканцы никогда не были костоломами, никогда не
[ытали людей на дыбе. <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
19 августа 1906 года, Рим, Италия
<...> Только что закончил «Дориана Грея». Некоторые
лавы напоминают Гюисманса: набор ужасов, перечень ду-
:ов и музыкальных инструментов. Главная идея поразительна.
1ориан необычайно красив, он становится порочен, но не
тареет. Стареет его портрет. Могу себе представить, какой
:апитал нажил прокурор Уайльда на этой книге. Не состав-
[яет труда читать между строк. Очевидно, Уайльд руковод-
твовался лучшими побуждениями, когда писал свой роман;
идимо, он стремился выставить себя на суд света, однако в
го книге слишком много вранья и афоризмов. Если бы у него
ватило смелости развить аллюзии, его роман только бы вы-
[грал. <...>
Не знаешь ли ты средство от снов? Каждую ночь меня
[реследуют жуткие кошмары: смерть, трупы, убийства, в ко-
орых я принимаю самое деятельное участие. <...>
ПИСЬМА
691
С 1 сентября собираюсь брать уроки датского. Я познако-
мился здесь с датчанином, неким Педерсеном, и поскольку
он не говорит по-итальянски, мы объясняемся на смеси не-
мецкого и датского. Интересно, правда ли, что для изучения
датского языка нужно засунуть за обе щеки по крупной кар-
тофелине? <...>
Я дописал три абзаца к «Несчастному случаю», но не знаю,
перепишу ли этот рассказ. Мне хотелось бы также перепи-
сать «Посла гонок», но если Грант Ричардс пришлет верст-
ку, оставлю все как есть. Стремление к совершенству — дело
не прибыльное. <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
25 сентября 1906 года, Рим, Италия
<...> Я не раз признавался тебе в том, что мне не верится,
будто в моих сочинениях есть что-то исключительное, и только
иногда, когда я откладываю чью-нибудь книгу, мне кажется,
что это не совсем так. Временами, вспоминая об Ирландии, я
думаю о том, что был по отношению к ней незаслуженно су-
ров. Я совершенно не передал (в «Дублинцах» по крайней
мере) всего очарования Дублина, а между тем, с тех пор как я
покинул его, мне во всех городах, кроме разве что Парижа,
было не по себе. Я не передал его трогательной провинци-
альности, его гостеприимства. Последнее достоинство, на-
сколько мне известно, более нигде в Европе не встретишь. Я
был несправедлив к его красоте, ибо он, на мой взгляд, гораз-
до красивее всего того, что я видел в Англии, Швейцарии,
Франции, Австрии и Италии. И вместе с тем я знаю, что эти
рассуждения беспредметны; ведь перепиши я книгу, как пред-
лагает Грант Ричардс, в «другом ключе» (откуда только он
берет эти ничего не значащие словечки!), в моих чернилах
вновь заведется тот, кого называют Святым Духом, а извра-
щенный дьявол моей литературной совести вскарабкается на
92
Джеймс Джойс
орб моего пера. В конце концов, в «Двух рыцарях* разоде-
ая воскресная толпа, арфист на Килдар-стрит и Ленехэн —
то и есть Дублин. Шум, поднятый вокруг Горького, объяс-
[яется, по-моему, тем, что он был первым представителем
воего класса, который вошел в европейскую литературу. Я
:е претендую на славу Горького — мои цели скромнее. Сам
1бсен как будто бы выступал против шумихи, связанной с
Кукольным домом». Если верить дублинской газете «Ай-
•иш Индепендент», он с раздражением сказал одному италь-
нскому газетчику: «Вам этой пьесы все равно толком не
юнять, для этого надо было быть в Норвегии, когда в Хрис-
иании впервые стали продаваться парижские модные жур-
[алы». Вот почему я вечно пристаю к своим родственникам
ia родине, чтобы они аккуратно высылали мне ирландские
азеты или вырезки из них. <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
9 октября 1906 года, Рим, Италия
Дорогой Стэнни, <...> в ответном письме Саймонсу я при-
[ял его предложение относительно стихов и теперь еще не-
колько дней буду ждать письма от Гранта Ричардса. Напиши
ше, в каком порядке ты бы давал стихотворения. Не обещаю,
[то послушаюсь тебя, так как к изданию стихов отношусь без
[нтереса. Впрочем, не вижу оснований, чтобы отказываться
•т их публикации. А ты как считаешь? Кроме того, я был бы
>ад, если бы они вышли раньше «Дублинцев». По-моему, они
обладают определенным достоинством. <...> Скажи, сохра-
[ить ли мне первоначальное название сборника? Мне оно,
ю правде говоря, не слишком нравится. <...>
В воскресенье кончил «Розу Бернд» Гауптмана. Его пье-
:ы при чтении оставляют малоубедительное впечатление.
Зместе с тем у него достаточно развито чувство сцены. Он
[икогда, по крайней мере в поздних пьесах, не пользуется
ПИСЬМА
693
занавесом, так что финал каждого акта выглядит у него про-
рывом в действии. Его герои кажутся мне более жизненны-
ми, чем у Ибсена, но зато менее организованными. Они не
всегда вписываются в действие его драм. Он изображает жизнь
совершенно иначе, в известном смысле более откровенно и
непосредственно <...>, но настолько расплывчато, что лично
я остаюсь совершенно равнодушным. Напротив, его трактовка
таких типажей, как Арнольд Крамер и Роза Бернд, мне впол-
не по вкусу. В его темпераменте художника есть что-то от
Рембо. Как и у Рембо, у него найдутся преемники в литера-
туре. Он, собственно, уже создал два-три шедевра, «бессмерт-
ную безделицу» (как сказал бы Йейтс), например «Ткачей».
В шарлатанстве по крайней мере его никак не обвинишь. <...>
Станиславу ДЖОЙСУ
6 ноября 1906 года, Рим, Италия
<...> Я послал свои стихи Элкину Мэтьюзу, написал ему,
что они уже два года лежат мертвым грузом, и просил решить
их судьбу как можно скорее. Он ответил, что до Рождества
определенно не сможет их напечатать, но обещает заняться
ими вплотную, как только скинет срочную работу. <...> Я дал
своему адвокату «Двух рыцарей». Он сказал, что прочел с
удовольствием, но что по-французски и по-итальянски этот
рассказ читался бы лучше. <...> Он советует мне подождать,
пока выйдут стихи, а затем послать «Дублинцев» какому-
нибудь издателю вместе с кипой хвалебных рецензий.
Прочел Гиссинга «Демос. Повесть об английском социа-
лизме». Почему английские романы так непозволительно
скучны? По-моему, Гиссинг не исключение. В этом романе
социалист — сначала рабочий, затем получает наследство,
морочит голову своей первой девушке, удачно женится на дру-
гой, становится капиталистом и пьет горькую. Словом, исто-
рия не новая. В романе есть священник с пронизывающим
694
Джеймс Джойс
взглядом и сильным голосом, при виде которого трепещут
все социалисты. Думаю прочесть еще какую-нибудь его кни-
гу. Потом возьмусь за Артура Моррисона и Харди, а там и за
Теккерея. Могу сказать без ложной скромности, что у анг-
лийских прозаиков мне учиться, в сущности, нечему.
Я написал тете Джозефине, чтобы она прислала мне «У
килменских вод» — книгу рассказов Шимаса О’Келли. <...> Я
также просил ее достать старые издания Кикхема, Гриффина,
Карлтона, Бэнима, Смита и сделать мне рождественский по-
дарок в виде дублинских трамвайных билетов, рекламных
листков, афиш, программ, объявлений и прочего хлама. Хочу
повесить у себя карту Дублина. По-моему, я становлюсь по-
хожим на маньяка. <...>
Харриет УИВЕР
24 июня 1921 года, Париж, Франция
<...> Дорогая мисс Уивер, <...> из легенд, ходящих обо
мне, получилась бы неплохая коллекция. Вот некоторые из
них. Моя родня в Дублине считает, что я нажился в Швейца-
рии во время войны, так как шпионил в пользу одной или
даже обеих воюющих сторон. Жители Триеста, видя, как я
каждый день выхожу на двадцать минут из дома родствен-
ников <...> и иду в одном и том же направлении, после чего
возвращаюсь обратно (в это время я как раз работал над эпи-
зодом «Навсикая»), распространили прочно укоренивший-
ся теперь слух о том, что я наркоман. В Дублине (пока не
появился проспект «Улисса») ходили упорные слухи о том,
что я не в состоянии больше писать, что я сломлен и умираю
в Нью-Йорке. Один ливерпулец рассказывал мне, что слы-
шал, будто я стал владельцем нескольких кинотеатров в Швей-
царии. В Америке бытуют две версии; в соответствии с одной
из них я представляю собой нечто среднее между Далай-ла-
мой и сэром Рабиндранатом Тагором.
ПИСЬМА
695
<...> Говорят также, будто мистер Йейтс в разговоре с ми-
стером Паундом сравнил меня с Диком Свивеллером. Что
думают обо мне многочисленные — и бессмысленные — но-
вые знакомые, которых я завел здесь, сказать трудно. Своей
привычке обращаться к новым знакомым «Monsieur» я обя-
зан репутацией tous petit bourgeois*, тогда как другие склон-
ны воспринимать мою обходительность как оскорбление. <...>
Одна женщина распустила слух о том, что я крайне ленив и
не способен закончить начатое. (Я же подсчитал, что потра-
тил на «Улисса» чуть ли не двадцать тысяч часов.) Мои зна-
комые в Цюрихе, будучи совершенно убеждены в том, что я
постепенно схожу с ума, попытались уговорить меня лечь в
клинику, в которой некий врач по имени Юнг (швейцарский
Шалтай; не путать с венским Балтаем, доктором Фрейдом)
забавляется за счет (в самом прямом смысле слова) своих
пациентов, помешавшихся на своем здоровье.
Привожу все эти легенды не для того, чтобы говорить о
себе, но чтобы продемонстрировать Вам, сколь они абсурд-
ны и противоречивы. Суть, видимо, состоит в том, что я са-
мый обычный человек, который незаслуженно попал в сферу
прямо-таки художественного вымысла. Существует такое
мнение, будто я строю из себя этакого Улисса, являясь на самом
деле себялюбивым и циничным юным иезуитом. В этом есть
доля правды, хотя себялюбие и цинизм не являются опреде-
ляющими свойствами моего характера (как, впрочем, и ха-
рактера Улисса); просто я уже довольно давно старательно
прикидываюсь эгоистом и циником, чтобы оградить от по-
сторонних взглядов свое хрупкое литературное создание. <...>
Я уже несколько лет ничего не читаю. Голова забита вся-
кой требухой, галькой, сломанными спичками и невесть отку-
да взявшимися осколками стекла. Задача, которую я поставил
себе: написать книгу, представляющую собой восемнадцать
различных ракурсов изображения и столько же разнородных
стилевых манер, до которых, очевидно, не удалось докопать-
ся моим собратьям по перу, — а также сама по себе легенда,
* мелкого буржуа (фр.).
696
Джеймс Джойс
положенная в основу книги, могут свести с ума кого угодно.
Сейчас хочу только одного — закончить книгу и заняться
наконец своими запутанными материальными делами. (Здесь
кто-то сказал про меня: «Его называют поэтом, а он только и
интересуется, что матрасами».) Так оно, собственно, и есть.
Когда развяжусь с делами, хочу как следует отдохнуть, что-
бы окончательно забыть про «Улисса». <...>
Лючии ДЖОЙС
27 апреля 1935 года, Париж, Франция
Дорогая Лючия. <...> Надеюсь, ты получила книги Толсто-
го. По моему мнению, «Много ли человеку земли нужно» — ве-
личайшее произведение мировой литературы. В свое время мне
также очень нравился «Хозяин и работник», несмотря на неко-
торую идейную навязчивость. <...> Да, я прочел в газетах о
пожаре в Дублине. Это печальное событие меня, по правде
говоря, не слишком расстроило. Мне кажется, что матушка
Анна Лиффи не проявила себя с лучшей стороны, в отличие
от пожарных. Много дыма и мало воды. Ничего, отыщут дру-
гое здание, дабы продолжать в его стенах делать доброе дело
во имя дублинских больниц и неимущих докторов, во имя
бедных сестер милосердия, бедных больных и бедных свя-
щенников, скрашивающих последние часы своей паствы. Я
лью горькие слезы. И славлю призовых лошадей.
Шону О’ФАОЛЕЙНУ
16 июля 1936 года, Париж, Франция
Уважаемый сэр, одинокая птица — симпатичный серый
вьюрок, который в настоящий момент находится в клетке, —
влетела вчера утром в нашу квартиру через открытое окно.
ПИСЬМА
697
То ли он испугался эскадрильи самолетов, висевшей над го-
родом, и искал убежища, то ли он прилетел из графства Уик-
лоу, чтобы напомнить мне, что я не подтвердил получение
Вашей книги, что я и делаю с благодарностью.
К сожалению, я вряд ли могу быть Вам хоть в чем-то по-
лезен. Я никогда не пишу рецензий в журналы и прочие пе-
риодические издания и уже очень много лет не читаю романов
ни на каком языке. Стало быть, мое суждение о Вашей книге
ничего не стоит. Иногда я покупаю отдельные книги, но только
если знаю автора лично. Тем не менее я возьму с собой Ваш
роман, когда поеду через месяц отдыхать.
Весьма признателен Вам за то, что Вы прислали мне Вашу
книгу..
Искренне Ваш
Джеймс Джойс.
ПРИЛОЖЕНИЕ
ДЖАКОМО джоис
Кто? Бледное лицо в ореоле пахучих мехов. Движения ее
застенчивы и нервны. Она смотрит в лорнет.
Да: вздох. Смех. Взлет ресниц.
Паутинный почерк, удлиненные и изящные буквы, над-
менные и покорные: знатная молодая особа.
Я вздымаюсь на легкой волне ученой речи: Сведенборг,
псевдо-Ареопагит, Мигель де Молинос, Иоахим Аббас. Вол-
на откатила. Ее классная подруга, извиваясь змеиным телом,
мурлычет на бескостном венско-итальянском. Che coltural* *
Длинные ресницы взлетают: жгучее острие иглы в бархате
глаз жалит и дрожит.
Высокие каблучки пусто постукивают по гулким камен-
ным ступенькам. Холод в замке, вздернутые кольчуги, гру-
бые железные фонари над извивами витых башенных лестниц.
Быстро постукивающие каблучки, звонкий и пустой звук. Там,
внизу, кто-то хочет поговорить с вашей милостью.
© Перевод. Н.А. Киасашвили, 2004.
* Какая культура! (ит.)
Джеймс Джойс
г02
Она никогда не сморкается. Форма речи: малым сказать
многое.
Выточенная и вызревшая: выточенная резцом внутрисе-
мейных браков, вызревшая в оранжерейной уединенности
своего народа. Молочное марево над рисовым полем вблизи
Верчелли. Опущенные крылья шляпы затеняют лживую улыб-
су. Тени бегут по лживой улыбке, по лицу, опаленному горя-
1им молочным светом, сизые, цвета сыворотки тени под
жулами, желточно-желтые тени на влажном лбу, прогорк-
то-желчная усмешка в сощуренных глазах.
Цветок, что она подарила моей дочери. Хрупкий подарок,
срупкая дарительница, хрупкий прозрачный ребенок.
Падуя далеко за морем. Покой середины пути, ночь, мрак
истории дремлет под луной на Piazza delle Erbe. Город спит.
В подворотнях темных улиц у реки — глаза распутниц вы-
лавливают прелюбодеев. Cinque servizi per cinque franchi*.
Темная волна чувства, еще и еще и еще.
Глаза мои во тьме не видят, глаза не видят,
Глаза во тьме не видят ничего, любовь моя.
Еще. Не надо больше. Темная любовь, темное томление.
Не надо больше. Тьма.
Темнеет. Она идет через piazza. Серый вечер спускается на
эезбрежные шалфейно-зеленые пастбища, молча разливая
* Пять услуг за пять франков (ит.).
ДЖАКОМО ДЖОЙС
703
сумерки и росу. Она следует за матерью угловато-грациозная,
кобылица ведет кобылочку. Из серых сумерек медленно вы-
плывают тонкие и изящные бедра, нежная гибкая худенькая
шея, изящная и точеная головка. Вечер, покой, тайна... Эгей!
Конюх! Эге-гей!
Папаша и девочки несутся по склону верхом на санках:
султан и его гарем. Низко надвинутые шапки и наглухо за-
стегнутые куртки, пригревшийся на ноге язычок ботинка туго
перетянут накрест шнурком, коротенькая юбка натянута на
круглые чашечки колен. Белоснежная вспышка: пушинка,
снежинка:
Когда она вновь выйдет на прогулку,
Смогу ли там ее я лицезреть!
Выбегаю из табачной лавки и зову ее. Она останавлива-
ется и слушает мои сбивчивые слова об уроках, часах, уро-
ках, часах: и постепенно румянец заливает ее бледные щеки.
Нет, нет, не бойтесь!
Mio padre*: в самых простых поступках она необычна. Unde
derivatur?** Mia figlia ha una grandissima ammirazione per il suo
maestro inglese***. Лицо пожилого мужчины, красивое, румя-
ное, с длинными белыми бакенбардами, еврейское лицо пово-
рачивается ко мне, когда мы вместе спускаемся по горному
склону. О! Прекрасно сказано: обходительность, доброта, лю-
бознательность, прямота, подозрительность, естественность,
старческая немощь, высокомерие, откровенность, воспитан-
ность, простодушие, осторожность, страстность, сострадание:
прекрасная смесь. Игнатий Лойола, ну где же ты!
• Отец мой (ит.).
** Откуда бы это? (лат.)
Дочь моя восторгается своим учителем английского языка (ит.).
704
Джеймс Джойс
Сердце томится и тоскует. Крестный путь любви?
Тонкие томные тайные уста: темнокровные моллюски.
Из ночи и ненастья я смотрю туда, на холм, окутанный
туманами. Туман повис на унылых деревьях. Свет в спальне.
Она собирается в театр. Призраки в зеркале... Свечи! Свечи!
Моя милая. В полночь, после концерта, поднимаясь по ули-
це Сан-Микеле, ласково нашептываю эти слова. Перестань,
Джеймси! Не ты ли, бродя по ночным дублинским улицам,
страстно шептал другое имя?
Трупы евреев лежат вокруг, гниют в земле своего священ-
ного поля... Здесь могила ее сородичей, черная плита, безна-
дежное безмолвие. Меня привел сюда прыщавый Мейсел. Он
там за деревьями стоит с покрытой головой у могилы жены,
покончившей с собой, и все удивляется, как женщина, кото-
рая спала в его постели, могла прийти к такому концу... Мо-
гила ее сородичей и ее могила: черная плита, безнадежное
безмолвие: один шаг. Не умирай!
Она поднимает руки, пытаясь застегнуть сзади черное
кисейное платье. Она не может: нет, не может. Она молча
пятится ко мне. Я поднимаю руки, чтобы помочь: ее руки
падают. Я держу нежные, как паутинка, края платья и, засте-
гивая его, вижу сквозь прорезь черной кисеи гибкое тело в
оранжевой рубашке. Бретельки скользят по плечам, рубаш-
ка медленно падает: гибкое гладкое голое тело мерцает се-
ДЖАКОМО ДЖОЙС
705
ребристой чешуей. Рубашка скользит по изящным из глад-
кого, отшлифованного серебра ягодицам и по бороздке — туск-
ло-серебряная тень... Пальцы холодные легкие ласковые...
Прикосновение, прикосновение.
Безумное беспомощное слабое дыхание. А ты нагнись и
внемли: голос. Воробей под колесницей Джаггернаута взыва-
ет к владыке мира. Прошу тебя, господин Бог, добрый госпо-
дин Бог! Прощай, большой мир!.. Aber das ist eine Schweinereil*
Огромные банты на изящных бальных туфельках: шпо-
ры изнеженной птицы.
Дама идет быстро, быстро, быстро... Чистый воздух на гор-
ной дороге. Хмуро просыпается Триест: хмурый солнечный
свет на беспорядочно теснящихся крышах, крытых коричне-
вой черепицей черепахоподобных; толпы пустых болтунов
в ожидании национального освобождения. Красавчик встает
с постели жены любовника своей жены; темно-синие сви-
репые глаза хозяйки сверкают, она суетится, снует по дому,
сжав в руке стакан уксусной кислоты... Чистый воздух и
тишина на горной дороге, топот копыт. Юная всадница. Гедда!
Гедда Габлер!
Торговцы раскладывают на своих алтарях юные плоды:
зеленовато-желтые лимоны, рубиновые вишни, поруганные
персики с оборванными листьями. Карета проезжает сквозь
* Ведь это же свинство! (нем.)
706
Джеймс Джойс
ряды, спицы колес ослепительно сверкают. Дорогу! В карете
ее отец со своим сыном. У них глаза совиные и мудрость со-
виная. Совиная мудрость в глазах, они толкуют свое учение
Summa contra gentiles*.
Она считает, что итальянские джентльмены поделом вы-
дворили Этторе Альбини, критика «Secolo»**, из партера за
то, что тот не встал, когда оркестр заиграл Королевский гимн.
Об этом говорили за ужином. Еще бы! Свою страну любишь,
когда знаешь, какая это страна!
Она внемлет: дева весьма благоразумная.
Юбка, приподнятая быстрым движением колена; белое
кружево — кайма нижней юбки, приподнятой выше дозво-
ленного; тончайшая паутина чулка. Si pol?***
Тихо наигрываю, напевая томную песенку Джона Даулен-
да. Горечь разлуки: мне тоже горько расставаться. Тот век предо
мной. Глаза распахиваются из тьмы желания, затмевают зарю,
их мерцающий блеск — блеск нечистот в сточной канаве пе-
ред дворцом слюнтяя Джеймса. Вина янтарные, замирают на-
певы нежных мелодий, гордая павана, уступчивые знатные
дамы в лоджиях, манящие уста, загнившие сифилисные дев-
ки, юные жены в объятиях своих соблазнителей, тела, тела.
* «Сумма против язычников» (лат.).
** Век (ит.).
••• Позвольте? (ит.)
ДЖАКОМО ДЖОЙС 707
В пелене сырого весеннего утра над утренним Парижем
плывет слабый запах: анис, влажные опилки, горячий хлеб-
ный мякиш: и когда я перехожу мост Сен-Мишель, синева-
то-стальная вешняя вода леденит сердце мое. Она плещется
и ласкается к острову, на котором живут люди со времен ка-
менного века... Ржавый мрак в огромном храме с мерзкой леп-
ниной. Холодно, как в то утро: quia frigas erat*. Там, на ступенях
главного придела, обнаженные, словно тело Господне, про-
стерты в тихой молитве священнослужители. Невидимый
голос парит, читая нараспев из Осии. Наес dicit Dominus: in
tribulatione sua mane consurgent ad me. Venite et revertamur
ad Dominum**... Она стоит рядом co мной, бледная и озяб-
шая, окутанная тенями темного как грех нефа, тонкий локоть
ее возле моей руки. Ее тело еще помнит трепет того сырого,
затянутого туманом утра, торопливые факелы, жестокие глаза.
Ее душа полна печали, она дрожит и вот-вот заплачет. Не плачь
по мне, о дщерь Иерусалимская!
Я растолковываю Шекспира понятливому Триесту: Гам-
лет, вещаю я, который изысканно вежлив со знатными и про-
столюдинами, груб только с Полонием. Разуверившийся
идеалист, он, возможно, видит в родителях своей возлюблен-
ной лишь жалкую попытку природы воспроизвести ее образ...
...Неужели не замечали?
Она идет впереди меня по коридору, и медленно рассы-
пается темный узел волос. Медленный водопад волос. Она
чиста и идет впереди, простая и гордая. Так шла она у Данте,
• Потому что было холодно (лат.).
*• Так говорит Господь: «В скорби своей они с раннего утра будут ис-
кать Меня и говорить: "пойдем и возвратимся к Господу!.."» (лат).
W8
Джеймс Джойс
простая и гордая, и так, не запятнанная кровью и насилием,
ючь Ченчи, Беатриче, шла к своей смерти:
...Мне
Пояс затяни и завяжи мне волосы
В простой, обычный узел.
Горничная говорит, что ее пришлось немедленно отвести
з больницу, poveretta*, что она очень, очень страдала, poveretta,
это очень серьезно... Я ухожу из ее опустевшего дома. Слезы
подступают к горлу. Нет! Этого не может быть, так сразу, ни
слова, ни взгляда. Нет, нет! Мое дурацкое счастье не подве-
зет меня!
Оперировали. Нож хирурга проник в ее внутренности и
отдернулся, оставив свежую рваную рану в ее животе. Я вижу
глубокие темные страдальческие глаза, красивые, как глаза
антилопы. Страшная рана! Похотливый Бог!
И снова в своем кресле у окна, счастливые слова на устах,
счастливый смех. Птичка щебечет после бури, счастлива, глу-
пенькая, что упорхнула из когтей припадочного владыки и жиз-
недавца, щебечет счастливо, щебечет и счастливо чирикает.
Она говорит, что будь «Портрет художника» откровенен
лишь ради откровенности, она спросила бы, почему я дал ей
прочесть его. Конечно, вы спросили бы! Дама ученая.
* Бедняжка (ит.).
ДЖАКОМО ДЖОЙС 709
Вся в черном — у телефона. Робкий смех, слезы, робкие
гаснущие слова... Palrerd colla mamma*... Цып, цып! Цып, цып!
Черная курочка-молодка испугалась: семенит, останавлива-
ется, всхлипывает: где мама, дородная курица?
Галерка в опере. Стены в потеках сочатся испарения-
ми. Бесформенная груда тел сливается в симфонии запа-
хов: кислая вонь подмышек, высосанные апельсины, затхлые
притирания, едкая моча, серное дыхание чесночных ужи-
нов, газы, пряные духи, наглый пот созревших для заму-
жества и замужних женщин, вонь мужчин... Весь вечер я
смотрел на нее, всю ночь я буду видеть ее: высокая при-
ческа, и оливковое овальное лицо, и бесстрастные бархат-
ные глаза. Зеленая лента в волосах и вышитое зеленой нитью
платье: цвет надежды плодородия пышной травы, этих
могильных волос.
Мои мольбы: холодные гладкие камни, погружающиеся
в омут.
Эти бледные бесстрастные пальцы касались страниц, от-
вратительных и прекрасных, на которых позор мой будет го-
реть вечно. Бледные бесстрастные непорочные пальцы. Неужто
они никогда не грешили?
Тело ее не пахнет: цветок без запаха.
Поговори с мамой (ит.).
710
Джеймс Джойс
Лестница. Холодная хрупкая рука: робость, молчание:
темные, полные истомы глаза: тоска.
Кольца серого пара над пустошью. Лицо ее, такое мерт-
вое и мрачное! Влажные спутанные волосы. Ее губы нежно
прижимаются, я чувствую, как она вздыхает. Поцеловала.
Голос мой тонет в эхе слов, так тонул в отдающихся эхом
холмах полный мудрости и тоски голос Предвечного, звав-
шего Авраама. Она откидывается на подушки: одалиска в
роскошном полумраке. Я растворяюсь в ней: и душа моя стру-
ит, и льет, и извергает жидкое и обильное семя во влажный
теплый податливо призывный покой ее женственности... Те-
перь бери ее кто хочет!..
Выйдя из дома Ралли, я увидел ее, она подавала милос-
тыню слепому. Я здороваюсь, мое приветствие застает ее врас-
плох, она отворачивается и прячет черные глаза василиска.
Е col suo vedere attosca Гиошо quando lo vede*. Благодарю,
мессер Брунетто, хорошо сказано.
Постилают мне под ноги ковры для Сына Человеческого.
Ожидают, когда я войду. Она стоит в золотистом сумраке зала,
холодно, на покатые плечи накинут плед; я останавливаюсь,
ищу взглядом, она холодно кивает мне, проходит вверх по
лестнице, искоса метнув в меня ядовитый взгляд.
* Одно ее лицезрение отравляет смотрящего на нее (ит.).
ДЖАКОМО ДЖОЙС
711
Гостиная, дешевая, мятая гороховая занавеска. Узкая па-
рижская комната. Только что здесь лежала парикмахерша. Я
поцеловал ее чулок и край темно-ржавой пыльной юбки. Это
другое. Она. Гогарти пришел вчера познакомиться. На самом
деле из-за «Улисса». Символ совести... Значит, Ирландия? А
муж? Расхаживает по коридору в мягких туфлях или играет
в шахматы с самим собой. Зачем нас здесь оставили? Парик-
махерша только что лежала тут, зажимая мою голову между
бугристыми коленями... Символ моего народа. Слушайте!
Рухнул вечный мрак. Слушайте!
— Я не убежден, что подобная деятельность духа или тела
может быть названа нездоровой —
Она говорит. Слабый голос из-за холодных звезд. Голос
мудрости. Говори! О, говори, надели меня мудростью! Я ни-
когда не слышал этого голоса.
Извиваясь змеей, она приближается ко мне в мятой гос-
тиной. Я не могу ни двигаться, ни говорить. Мне не скрыться
от этой звездной плоти. Мудрость прелюбодеяния. Нет. Я уйду.
Уйду.
— Джим, милый! —
Нежные жадные губы целуют мою левую подмышку: по-
целуй проникает в мою горящую кровь. Горю! Съеживаюсь,
как горящий лист! Жало пламени вырывается из-под моей
правой подмышки. Звездная змея поцеловала меня: холод-
ная змея в ночи. Я погиб!
— Нора! —
Ян Питерс Свелинк. От странного имени старого голланд-
ского музыканта становится странной и далекой всякая кра-
сота. Я слышу его вариации для клавикордов на старый мотив:
Молодость проходит. В смутном тумане старых звуков по-
12
Джеймс Джойс
вляется точечка света: вот-вот заговорит душа. Молодость
роходит. Конец настал. Этого никогда не будет. И ты это
наешь. И что? Пиши об этом, черт тебя подери, пиши! На
то же еще ты годен?
«Почему?»
«Потому что в противном случае я не смогла бы вас ви-
еть». Скольжение — пространство — века — лиственный во-
опад звезд и убывающие небеса — безмолвие — безнадежное
езмолвие — безмолвие исчезновения — в ее голос.
Non hunc sed Barabbam!*
Запустение. Голые стены. Стылый дневной свет. Длин-
ый черный рояль: мертвая музыка. Дамская шляпка, алый
веток на полях и зонтик, сложенный. Ее герб: шлем, черв-
ень и тупое копье на щите, вороном.
Посылка: любишь меня, люби мой зонтик.
Не Его, но Варавву! (лат.)
КОШКА И ЧЕРТ
Стивену Джойсу
Мой милый Стиви, несколько дней тому назад я послал
тебе игрушечную кошку с конфетами. Интересно, знаешь ли
ты историю про кошку из Божанси?
Вийе Сюр-Мэр
10 августа 1936 года
Божанси — крошечный старинный городок на берегу Лу-
ары, самой длинной реки во Франции. И самой широкой —
во Франции по крайней мере. В Божанси Луара достигает
такой ширины, что от одного берега до другого никак не меньше
тысячи шагов.
Было время, когда жителям Божанси, за неимением мос-
та, приходилось, чтобы перебраться с одного берега на дру-
гой, садиться в лодку. Ни построить мост сами, ни заплатить
за строительство они не могли и поэтому очень горевали.
Тогда черт, узнавший про неприятности божансийцев из газет
(черти ведь обожают читать газеты), надел фрак и отправился
на прием к лорд-мэру Божанси Альфреду Бирну. Лорд-мэр и
сам был ужасный щеголь, он носил алую мантию, а на шее у
© Перевод. А.Я. Ливергант, 2004.
его красовалась тяжелая золотая цепь. Цепь эту он не снимал
аже ночью, когда крепко спал, свернувшись калачиком.
Черт сообщил лорд-мэру о том, что он прочел в газетах, и
казал, что берется построить мост через Луару, дабы жите-
и Божанси могли переходить с одного берега на другой
только раз в день, сколько понадобится. «Я сооружу мост,
акого еще свет не видывал, — заявил черт. — И к тому же —
сего за одну ночь».
Когда же лорд-мэр поинтересовался, в какую сумму ему
бойдется строительство моста, то оказалось, что от денег
ерт наотрез отказывается, но хочет, чтобы ему достался
ервый, кто перейдет по мосту с одного берега на другой.
По рукам», — сказал лорд-мэр.
Наступила ночь, все жители Божанси разошлись по до-
[ам и крепко уснули, а наутро, выглянув в окно, закричали:
О Луара! Какой замечательный мост!» И действительно, через
1ирокую реку был переброшен красивый, крепкий камен-
ый мост.
Божансийцы бросились к Луаре и увидели, что на противопо-
ожной стороне стоит черт и поджидает того, кто первым перейдет
а другой берег. Но смельчаков, естественно, не нашлось.
Тут затрубили трубы, голоса в толпе смолкли, и появил-
я мсье Альфред Бирн в своей широкой алой мантии, с тяже-
ой золотой цепью на шее. В одной руке он держал ведро с
одой, а в другой — кошку.
Увидев лорд-мэра, черт перестал приплясывать и приста-
ил к глазу длинную подзорную трубу.
Божансийцы зашептались, а кошка уставилась на лорд-
гэра, ибо в городе Божанси кошкам разрешается смотреть
а лорд-мэров. Когда же кошке надоело смотреть на лорд-мэра
ведь даже кошкам, в конце концов, надоедает смотреть на
орд-мэров), она стала теребить его тяжелую золотую цепь.
Стоило лорд-мэру ступить на мост, как все божансийцы
атаили дыхание, а все божансийки потеряли дар речи.
Лорд-мэр опустил кошку на мост и... окатил ее ледяной
одой из ведра.
КОШКА И ЧЕРТ
715
Кошка, которой теперь терять было нечего, стремглав
бросилась через мост — прямо, что называется, черту в лапы.
Черт же был зол как черт. «Messieurs les Balgentiens! —
закричал он громовым голосом. — Vous n’etes pas des belles
gens du tout. Vous n’etes pas que des chats! — Кошке же он
шепнул: — Viens ici, mon petit chat! Tu as peur, mon petit chou-
chat? Tu as froid, mon pauvre, petit chou-chat. Viens ici, le diable
t’emporte. On va se chauffer, tous les deux. Господа божансий-
цы, вы негодяи! Вы не люди, вы кошки!.. Иди сюда, котик.
Ты боишься, моя киска? Тебе холодно, моя бедная. Иди сюда,
черт тебя раздери. Давай согреемся...» — И, взяв кошку на
руки, он удалился.
Вот почему жителей этого городка называют с тех пор «бо-
жансийскими кошками».
Что же касается моста через Луару, то он цел до сих пор,
и по нему гуляют и катаются на велосипедах мальчики и де-
вочки. Надеюсь, тебе понравилась эта история.
Твой Нонно.
Обычно черт изъясняется на своем собственном, никому
не понятном языке «чертногусломе», но когда злится, то очень
хорошо говорит на очень плохом французском языке, причем,
по мнению некоторых... с сильным дублинским акцентом.
ПРИМЕЧАНИЯ
ДУБЛИНЦЫ
(«Dubliners»)
13 августа 1904 г., по предложению Джорджа Расселла, ирландского
поэта и драматурга, одного из идеологов Ирландского литературно-
го возрождения (см. также примеч. к с. 531), Джойс пишет первый рас-
сказ будущего сборника для журнала «Айриш Хоумстед». За расска-
зом «Сестры» последовали «Эвелин» (10 сентября) и «После гонок»
(17 декабря). Целиком сборникбыл закончен в 1907 г., а отдельной кни-
гой вышел только в 1914 г. в лондонском издательстве Гранта Ричар-
дса. Важнейшей характеристикой ранней прозы Джойса являются
подтекст, отсутствие авторского голоса и психологическая деталь, ко-
торая, вырастая до лейтмотива, становится стилистико-психологиче-
ским стержнем всего повествования.
Сестры
(«The Sisters»)
С. 21. Гномон — древнейший вид астрономического инструмента,
представляющий собой вертикальный столбик для определения полу-
денной линии.
Симония — продажа и покупка духовных должностей, священного
сана, отпущение грехов за деньги, широко практиковавшиеся в Сред-
ние века. Название происходит от имени волхва Симона, просившего
апостолов продать ему дар творить чудеса (Деяния святых апостолов,
8:18-24).
С. 22. Вот и этому розенкрейцеру... — Розенкрейцеры — члены
мистико-философского общества в Германии и Нидерландах в XVII—
XVIII вв.; его эмблема — роза и крест (н е м. Rose — роза, Kreuz — крест).
719
В Англии общество было создано в 1886 г.; его члены увлекались вос-
точной философией, призывали к эстетическому самосозерцанию.
С. 24. ...Ирландский колледж в Риме... — Колледж, идея создания
которого принадлежала папе Григорию XIII (1502—1585) и которым
руководили иезуиты, открылся 1 января 1628 г. В Ирландском коллед-
же похоронено сердце Дэниела О’Коннелла (1775—1847), лидера ли-
берального крыла ирландского национального движения (см. также
примеч. к с. 218).
С. 25. Обязанности священника в отношении евхаристии... — Ев-
харистия, причащение — таинство, символизирующее единение с Бо-
гом посредством принятия Тела и Крови Христовых в виде вина и
хлеба.
...проверял мое знание ответов во время мессы... — То есть слова и
фразы, произносимые молящимися или хором во время службы в от-
вет священнику.
С. 27. ...объявление во «Фримен джорнел*... — «Фримен джорнел энд
нэшнл пресс» — ежедневная утренняя дублинская газета, которая под-
держивала гомруль (Home Rule) — самоопределение Ирландии в рам-
ках Британской империи (см. также примеч. к с. 162).
С. 28. Айриштаун — бедный район в пригороде Дублина, на берегу
Дублинского залива.
Встреча
(«Ап Encounter»)
Мальчики встречаются на Ньюкоммон-Бридж (в рассказе Канал-
Бридж), переходят через Ройял-Канал и двигаются на северо-восток
в направлении устья реки Диффи, пересекают реку на пароме, приез-
жают в Рингсенд, идут па восток к реке Доддер, однако цели своей
прогулки — Пиджен-Хауса, в прошлом форта на берегу Дублинского
залива, во времена Джойса — помещения электростанции, — не дости-
гают.
С. 30. ...библиотечка... из старых номеров «Флага Британии*, «От-
ваги* и «Дешевой библиотеки приключений*. — Перечислены популяр-
ные журналы для мальчиков, издававшиеся Альфредом Хармсвортом
(1865-1922).
...в церковь на Гардинер-стрит... — Имеется в виду иезуитская цер-
ковь Святого Франциска Ксаверия — характерная для Джойса «мел-
кая» деталь, свидетельствующая о том, что родители Диллона были
ревностными католиками.
Ct 31. ...из Национальной школы. — Имеются в виду приходские
школы для бедных.
720
С. 35. ...стихи Томаса Мура... романы лорда Булвер-Литтона. — То-
мас Мур (1779—1852) — англо-ирландский поэт, автор популярных во
времена Джойса «Ирландских мелодий» (1808—1834). Эдуард Джордж
Булвер-Литтон (1803—1873) — английский писатель-беллетрист.
Аравия
(«АгаЬу»)
«Аравия» — название благотворительного базара, проводимого в
помощь дублинским больницам ежегодно с 14 по 19 мая. Имеет, как
часто у Джойса, название рассказа и дополнительный, метафориче-
ский, смысл: АгаЬу (англ.) — аравийский, связанный с Востоком.
С. 39. ...в школе Христианских братьев... — Христианские братья —
братства католиков-мирян, посвятивших себя воспитанию бедных,
чаще всего незаконнорожденных детей. Школы Христианских брать-
ев существовали на общественные пожертвования, преподавание но-
сило ремесленно-прикладной характер.
...«Аббат» Вальтера Скотта, * Благочестивый причастник» и «Ме-
муары Видока». — «Аббат» — роман о Марии Стюарт Вальтера Скотта
(1771—1832). «Благочестивый причастник» (1813) — сочинение франци-
сканца Пацификуса Бейкера (1695—1774). «Мемуары Видока» (1829) —
сочинение Эжена Франсуа Видока (1775—1857), французского авантю-
риста и преступника, ставшего затем полицейским.
С. 41. ...песню про О Донована Россу... — Джеримая О’Донован Росса
(1831—1915) — деятель ирландского национального освободительного
движения; символ неподкупности и отваги.
...несу свою чашу... — Имеется в виду чаша для Святых Даров. Чаша
здесь — символ надежд и духовных идеалов.
С. 42. Франкмасонская затея. — Масоны воспринимались в като-
лической Ирландии такими же врагами «истинной веры», как и про-
тестанты.
С. 43. «Прощание араба с конем» — стихотворение английской по-
этессы и романистки, дочери драматурга Ричарда Бринсли Шеридана
(1751-1816) Кэролайн Нортон (1808-1877).
Эвелин
(«Eveline»)
С. 47. Маргарита Мария Алакок (1647—1690) — монахиня, учре-
дительница культа Святого Сердца — одного из наиболее популярных
культов в католической церкви; в 1864 г. причислена к лику святых.
721
С. 48. Повел как-то на «Цыганочку*... — «Цыганочка» — опера ир-
ландского композитора и оперного певца Майкла Уильяма Балфа
(1808—1870) по мотивам новеллы Мигеля де Сервантеса Сааведры
(1547-1616).
...пел о девушке, любившей моряка... — Имеется в виду песня англий-
ского композитора и драматурга Чарлза Дибдина (1745—1814) «Под-
ружка моряка».
...служил... на пароходе линии Аллен... — Линия Аллен — морской
путь, соединяющий Англию с Канадой и США.
С. 49. ...ездили напикниквХоут-Хилл. — Хоуг-Хилл — небольшая гора
на берегу Дублинского залива в 9 милях на северо-запад от Дублина.
После гонок
(«After the Race»)
Молодые люди въезжают в город с юго-запада по Наас-роуд, а за-
тем, проехав через центр города (Дэйм-стрит), продолжают свой путь
к Кингзтаунской гавани, расположенной на юго-восточной стороне
Дублинского залива.
С. 52. ...начавший жизнь ярым националистом... — То есть членом
партии гомрулеров (см. примеч. к с. 27) \
Дублинский университет. — Речь идет о Дублинском университет-
ском колледже, основанном в 1853 г. английским теологом, кардина-
лом Джоном Генри Ньюменом (1801—1890). В 1908 г. Университет-
ский колледж вошел в состав Национального университета Ирландии,
так же как и католические колледжи в других городах. В отличие от
Дублинского университетского колледжа Дублинский университет
(или Тринити-колледж; см. примеч. к с. 62) — центр протестантского
образования в стране.
С. 54. Возле банка... — Имеется в виду Ирландский банк; располо-
жен в центре Дублина на пересечении Дэйм-стрит и Грэфтон-стрит,
построен в 1729 г. архитектором Э. Персом.
С. 56. ...хоромзатянув «Cadet Roussel*... — «Кадет Руссель» — фран-
цузская полковая песня XVIII в.
Два рыцаря
(«Two Gallants»)
Обычно Корли ведет своих девушек в Доннибрук, пригород на
юго-востоке Дублина. Со своей нынешней знакомой он встречается
на фешенебельной Ратленд-сквер (ныне площадь Парнелла). В кон-
722
це рассказа приятели встречаются на Или-плейс, в богатом районе
Дублина.
С. 59. И что служил у «Пима». — «Пим» — большой бакалейный
магазин в Дублине на Сент-Джордж-стрит.
С. 61. ...с этими, из Южного Кольца. — То есть с порядочными де-
вушками. Южное кольцо (The South Circular) — богатый район Дуб-
лина.
С. 62. ...вдоль ограды Тринити-колледж... — Колледж Святой Трои-
цы, или Дублинский университет; основан в 1591 г. королевой Елиза-
ветой на месте монастыря Всех Святых в Дублине с целью укрепле-
ния реформации в Ирландии. С 1873 г. в университет принимают ка-
толиков (см. также примеч. к с. 52)
С. 63. «Тиха ты, Мойлъ» — первая строка стихотворения Т. Мура
«Песнь Фионнулы» из цикла «Ирландские мелодии» (см. примеч. к
с. 35), ставшего народной ирландской песней.
С. 64. ...дошел до самого отеля «Шелбурн»... — «Шелбурн» — феше-
небельная гостиница на пересечении Килдер-стрит и северной аллеи
парка Сейнт-Стивенз-Грин.
С. 66. ...направился к зданию Сити-Холл. — Сити-Холл — с 1852 г.
здание муниципалитета; помпезное сооружение с коринфскими колон-
нами и статуями общественных и политических деятелей Ирландии на
Дэйм-гейт; строилось с 1762 по 1779 гг.
Пансион
(«The Boarding House»)
С. 72. Колокольня церкви Святого Георгия... — Имеется в виду про-
тестантская церковь Святого Георгия на Хардуик-стрит.
С. 73. ...поспеть к двенадцатичасовой службе... — Самая короткая
дневная месса в католической церкви Зачатия на Мальборо-стрит.
С. 75. ...покупает каждую неделю газету «Рейнолдз»... — «Рейнолдз
ньюспейпер» — радикальная воскресная лондонская газета; выходит с
1850 г.
Облачко
(«А Little Cloud»)
В названии рассказа скрыта библейская аллюзия: «В седьмой раз
тот сказал: вот, небольшое облако поднимается от моря, величиною в
ладонь человеческую» (Третья книга Царств, 18: 44). В рассказе засу-
ха понимается в переносном смысле, равно как и спасительное библей-
723
ское облако: встреча с Галлахером ничего не меняет в монотонном,
безрадостном существовании Крошки Чендлера.
С. 78. Сидя за своей конторкой в Кингз-Иннз... — Кингз-Иннз — кор-
порация, готовящая адвокатов; ирландский аналог Судебных иннов в
Лондоне.
С. 79. Он никогда не бывал у «Корлесса»... — «Корлесс» — дорогой
дублинский ресторан.
С. 80. ...словно испуганные Аталанты. — Аталанта — в греческой
мифологии охотница, известная красотой и проворством, а также тем,
что оберегала свою девственность.
Игнатий Галлахер. — В действительности Игнатий Галлахер был
сотрудником лондонских газет «Дейли мейл» и «Ивнинг ньюс».
С. 83. ...он служит в Земельном комитете. — Земельный комитет
был связан с деятельностью Ирландской земельной лиги, которая была
создана Чарлзом Стюартом Парнеллом (см. вступительную статью) в
1879 г. Ее целью была ликвидация английского лендлордизма, возвра-
щение земли ирландскому крестьянству и борьба за гомруль (см. при-
меч. к с. 27). Работа в комитете считалась выгодной, поскольку там
процветало взяточничество.
С. 84. Я был в «Мулен Руж»... во всех кафе Латинского квартала. -
То есть в злачных местах Парижа.
С. 89. Кофе от «Бьюли»... — «Бьюли» — магазин в Дублине.
С. 91. Стих ветерок... — Крошка Чендлер читает юношеское сти-
хотворение Джорджа Ноэла Гордона Байрона (1788—1824) «Насмерть
молодой леди, кузины автора, очень дорогой ему» (1802). Перевод
С. Ильина.
Личины
( «Counterparts» )
Паб, куда заходит Фэррингтон, находится в центре Дублина; его
дом расположен в юго-восточной части города, в районе Сэндима-
унта.
С. 95. ...спросил тминного семени. — Тминное семя отбивает запах
спиртного.
С. 100. Балласт-офис — учреждение, организующее работу Дублин-
ской гавани.
«Тиволи» — дублинский мюзик-холл, расположен на набережной
Берка, в бывшем Зале Примирения им. О’Коннелла (см. примеч. к
с. 24). Назван в честь каскада водопадов в Италии на реке Аниене.
...ирландского виски с аполинарисом. — Аполинарис — шипучая ми-
неральная вода из источника Нейенар в Германии.
724
Земля
(«Clay»)
Прачечная «Вечерний Дублин», существовавшая на субсидии от
протестантских организаций, находится на юго-востоке города в рай-
оне Болсбридж. Путь Марии, когда она едет к своему племяннику,
лежит от дорической тридцатишестиметровой колонны Нельсона ра-
боты скульптора Керка, воздвигнутой в ознаменование побед англий-
ского адмирала Горацио Нельсона (1758—1805) на пересечении Норт-
Эрл-стрит, Генри-стрит и Сэквил-стрит (ныне О’Коннелл-стрит), к
северному пригороду Дублина Драмкондре.
С. 107. ...Марии достанется кольцо... вовсе ей не надо никакого коль-
ца, да и мужа не надо... — В пирог, который пекут в канун Дня Всех
Святых, 31 октября, чтобы по нему гадать, запекают кольцо и орех. Тот,
у кого окажется кольцо, должен сочетаться браком; тот, у кого орех,
свяжет свою судьбу с вдовцом или вдовицей; если же орех пуст, девуш-
ка останется старой девой, а юноша холостяком.
С. 110. «Да, да, нам кое-что известно». — Традиционный обряд
гадания в канун Дня Всех Святых. Гадающие с завязанными глазами
дотрагивались до разложенных на столе предметов; молитвенник оз-
начал монашескую участь; кольцо — свадьбу, вода — долгую жизнь,
земля — смерть.
С. 111. ...заиграла рилу... — Рил — быстрый хороводный танец шот-
ландских горцев; был популярен у ирландского среднего класса в на-
чале XX в.
«Мне снилось, что я в чертогах живу»... — ария из оперы Бал фа
«Цыганочка» (см. примеч. к с. 48)
Несчастный случай
(«А Painful Case»)
Герой рассказа мистер Даффи живет в Чепелизоде, живописном
пригороде Дублина, в котором, по преданию, Тристан встречался с
Изольдой и который, таким образом, ассоциируется с радостями и
страданиями тайной и безнадежной любви. Феникс-парк, самый боль-
шой городской парк в Европе, расположен на западной окраине Дуб-
лина. Название парка происходит от священной птицы феникс, вос-
ставшей из пепла и являющейся символом возрождения и силы люб-
ви. Первоначально рассказ назывался «А Painful Incident».
С. 112. ...полное собрание сочинений Вордсворта... — Джойс, по-ви-
димому, уподобляет Даффи, человека одаренного, однако более всего
725
превозносящего свой душевный покой, английскому поэту Уильяму
Вордсворту (1770—1850), романтическая лирика которого нередко всту-
пала в противоречие с его замкнутым, размеренным образом жизни.
...экземпляр «Мэйнутского катехизиса»... — В Мэйнуте, в 15 милях
от Дублина, в Колледже Святого Патрика находится клерикальный
центр Ирландии. «Мэйнутский катехизис» используется в Ирландии
чаще всего.
С. ИЗ. ...перевод пьесы Гауптмана «Михаэль Крамер»... — Цент-
ральный конфликт «Михаэля Крамера» (1900), пьесы немецкого дра-
матурга, романиста и поэта Герхарта Гауптмана (1862—1946), — твор-
ческая личность и враждебная ему филистерская среда.
...родился под знаком Сатурна. — Согласно представлениям сред-
невековых астрологов, родившийся под знаком Сатурна был мрачен и
недобр.
С. 114. Однажды вечером в Ротонде... — Ротонда — здание с округ-
лым фасадом на Ратленд-сквер, в котором были расположены театр и
концертный зал.
С. 115. ...ходил на собрания ирландской социалистической партии... —
Ирландская социалистическая республиканская партия была основана в
1896 г. политиком и общественным деятелем, ирландским националис-
том Джеймсом Конноли (1868—1916). Одно время грешил социалисти-
ческими пристрастиями и сам Джойс, называвший себя «художником-
социалистом» См. R. Ellmann. James Joyce. N.Y., рр. 204—205.
С. 117. «Так говорил Заратустра», «Радостная наука» — важней-
шие произведения немецкого философа, одного из основателей так
называемой философии жизни Фридриха Ницше (1844—1900). Кон-
траст между представителем иррационализма и волюнтаризма и мис-
тером Даффи очевиден.
С. 118. ...заместителем коронера... — Коронер — должностное лицо
при органах местного самоуправления графства; разбирает дела о на-
сильственной или внезапной смерти.
С. 121....читал «Геральд». — Имеется в виду «И внинг геральд», ве-
черняя дублинская газета.
В день плюща
(«Ivy Day in the Committee Room»)
Действие рассказа происходит 6 октября, в День плюща, в годов-
щину смерти Парнелла (см. вступительную статью), в Дублинском
замке — основном административном центре Ирландии, резиденции
лорда-лейтенанта, назначаемого английским правительством. Персо
нажи рассказа с листком плюща в петлице в память о своем кумире
собрались в комнате № 15 Дублинского замка, где было принято ре-
шение об отставке Парнелла.
726
С. 124. П.С.Б. — Попечитель Совета Бедных (P.L.G. — Poor Law
Guardian). В соответствии с Законом о бедных, который действовал в
Великобритании с 1834 по 1948 гг., были учреждены работные дома,
куда обращались за помощью бедняки. Закон на местах осуществляли
попечители, многие из них пользовались дурной славой.
«...врайоне Королевской биржи*. — Королевская биржа расположе-
на в самом центре Дублина, на правом берегу реки Лиффи, около Дуб-
линского замка (см. преамбулу к рассказу «В день плюща*).
С. 126. ...в угоду королю немцу. — Имеется в виду английский ко-
роль Эдуард VII (1841—1910) из Саксен-Кобург-Готской династии.
Как и его родители, королева Виктория и принц Альберт, Эдуард под-
держивал с Германией тесные связи.
...адрес этому королю Эдуарду, если он приедет в будущем году? —
В 1902 г. Эдуард отложил поездку в Ирландию из-за царивших там
антимонархических настроений. Через год, когда поездка состоялась,
ирландские националисты добились отмены вручения королю тради-
ционного адреса.
Он проходит по националистскому списку. — Подразумевается, что
Тирни — член ирландской парламентской партии, или партии гом-
рулеров (см. примеч. к с. 27), в которой после отставки Парнелла в
1890 г. произошел раскол.
С. 127. Если б он был жив. — Имеется в виду Парнелл.
С. 129. Люди с гор и все эти фении... — Фении (или «люди с гор») —
ирландские революционеры-республиканцы второй половины XIX —
начала XX вв., члены тайных заговорщических организаций «Ирланд-
ские революционные братства». Название происходит от смешения
Fene (ст.-ирл.) — обитатели древней Ирландии, и Fianna (ирл.) —
легендарные воины во времена Финна Мак Кула (III в.).
...состоит на жалованье у Замка. — То есть работает на Дублинский
замок, на англичан.
С. 130. Близкий родственник майора Сэра! — Генри Чарлз Сэр (1764—
1841), мэр Дублина; принимал активное участие в подавлении восста-
ния 1798 г., организованного обществом «Объединенные ирландцы»
(1791) (см. примеч. к с. 242); отличался жестокостью и коварством.
С. 135. Консерваторы... отдали свои голоса кандидату националис-
тов... — В 90-е гг. XIX в. ирландские консерваторы предлагали компро-
миссное решение ирландского вопроса: они поддерживали земельную
реформу, но выступали за унию с Англией 1801 г. и всячески бойкоти-
ровали политику гомруля.
С. 136. Ведь сам Парнелл... — В 1885 г. Парнелл призывал «всех
независимых и патриотически настроенных граждан Ирландии» бой-
котировать визит Эдуарда VII, тогда принца Уэльского.
...старуха мать. — То есть королева Виктория (1819—1901), кото-
рая не допускала сына до участия в политической жизни страны; Эду-
ард стал королем лишь в 60 лет.
727
...жизнь короля Эдуарда, знаете ли, не очень-то... — Речь идет о мно-
гочисленных любовницах короля и о судебных процессах, в которых
Эдуарду из-за его предосудительного поведения приходилось неодно-
кратно участвовать.
Теперь, когда он умер и похоронен... — Парнелл умер в Англии, от-
куда его тело было перевезено в Дублин.
С. 138. ...родной Эрин... — Эрин — одно из древних поэтических на-
званий Ирландии в честь кельтской богини солнца Эйре.
..зеленый стяг твоих отцов. — Традиционный флаг ирландских на-
ционалистов — зеленый, украшенный золотой арфой. Зеленый — также
цвет патрона католической Ирландии, святого Патрика.
Мать
(«А Mother»)
С. 140. Мистер Хулоен. — Фамилия героя созвучна имени героини
пьесы ирландского поэта и драматурга, главного идеолога Ирландского
литературного возрождения Уильяма Батлера Йейтса (1865—1939)
«Кэтлин, дочь Хулиэна» (1902), где Кэтлин олицетворяет Ирландию.
«EireAbu» — «Зрелая Ирландия» (и р л.) — одно из обществ, орга-
низованных участниками Кельтского возрождения. Ирония Джойса
очевидна: Ирландия деятелей возрождения представляется писателю
наивно-сентиментальной, а вовсе не зрелой. В этом смысле симптома-
тична и хромота мистера Хулоена.
С. 141. ...платил за нее в Академию. — Имеется в виду Королевская
Академия музыки.
Скерриз... Хоут... Грейстонз — модные курорты в Ирландии.
..миссис Кирни решила извлечь выгоду из имени своей дочери... -
Кэтлин, дочь Хулиэна, персонаж ирландских саг, традиционный сим-
вол Ирландии, использовавшийся многими писателями Кельтского
возрождения и прежде всего Йейтсом (см. примеч. к с. 140).
...интерес... к Гэльскому возрождению... — то есть к движению Кельт-
ское (Ирландское) возрождение (см. вступительную статью и примеч.
кс. 140).
С. 142. ...коралловый шармезу «Брауна Томаса»... — «Браун Томас»
дорогой магазин в Дублине. Шармез — вид тонкой шелковой ткани.
С. 143. Несколько молодых людей с ярко-голубыми значками...
Такие значки носили члены Гэльской спортивной лиги. Развитие на-
циональных видов спорта, наряду с развитием ирландской литерату-
ры и ирландского (гэльского) языка, также входило в программу Ир-
ландского возрождения.
С. 146. ...исполнял партию короля в опере «Маритана» в Театре
королевы. — «Маритана» — опера ирландского композитора Уильяма
728
Винсента Уоллеса (1814—1865) по либретто Эдуарда Фицболла. Те-
атр Королевы — в XX в. один из трех крупнейших театров в Дублине.
В отличие от Королевского театра и Гейти-Тиэтр постоянного репер-
туара не имел.
«Feis Ceoil» — праздник (и р л.). Здесь: название ежегодного музы-
кального дублинского конкурса, учрежденного в 1897 г. с целью раз-
вития национальной ирландской музыки.
С. Видели вы миссис Кзяп Кэмпбел... — Имеется в виду Патрик Кэмп-
бел (1865—1940), английская актриса, приятельница Б. Шоу (1856—1950).
Бедняга спела «Килларни»... — «Килларни» — баллада из оперы
Балфа (см. примеч. к с. 48). Килларни — живописный озерный край
на юго-западе страны.
Милость Божия
(«Grace»)
Рассказ распадается на три части, которые, по замыслу Джойса,
должны были пародийно соответствовать Аду, Чистилищу и Раю из
«Божественной комедии» Данте. В рассказе Джойса ад — это мужская
уборная, с пола которой не может встать герой, чистилище — его спаль-
ня, в которой собираются друзья для спасения «заблудшей души», а
рай — церковь, в которой они должны прослушать проповедь и испо-
ведаться в грехах. Подобное ироническое снижение характерно для
Джойса — автора «Улисса».
С. 159. ...вышла из церкви Звезда моря в Сэндимаунте... — Имеется
в виду церковь Богоматери в пригороде Дублина Сэндимаунте, распо-
ложенном на реке Лиффи. «Звезда моря» — обращение к Деве Марии
у католиков.
С. 160. ...до самого конца Томас-стрит и обратно. — На Томас-стрит,
которая находилась примерно в миле от Крау-стрит, где жил Кернан,
расположен пивоваренный завод «Гиннесс», где посетителям бесплат-
но подавался стакан пива.
С. 162. «Айриш Таймс», «Фримен». — «Фримен джорнел» — газета
либерально-умеренной ориентации (см. примеч. к с. 27); «Айриш
тайме» — газета консервативного толка, проводившая проанглийскую
политику. Кернан беспринципен — он сотрудничает в периодических из-
даниях противоположного направления.
С. 163. ...вся компания выдавала себя за путешественников. — В
Ирландии тех лет спиртные напитки продавались лишь в определен-
ные часы; исключение делалось для путешественников.
С. 169. Отец Том Бэрк... — Томас Николас Бэрк (1830—1883) —
ирландский оратор; известен, в том числе и в Америке, серией лекций
«Пороки английского правления в Ирландии».
729
Он назвал его «Узником Ватикана». — Имеется в виду папа Пий IX
(1792—1878), который во время борьбы Италии за объединение про-
тивился присоединению Рима к королевству и, когда войска короля
Виктора Эммануила II (1820—1878) вступили в Рим, заперся в Вати-
кане и провозгласил себя пленником.
...Крофтон оранжист... — Оранжист — член воинственного проте-
стантского ордена оранжистов, созданного в 1795 г. и названного по
имени английского короля Вильгельма III Оранского (1650—1702), чье
правление (1689—1702) связывается с утверждением протестантизма
в Ирландии. Первостепенная задача ордена — укрепление власти анг-
личан в Ирландии и борьба с ирландскими католиками.
С. 171. ПапаЛевХШ — в миру Джоакино Печчи (1810—1903). Про-
водил более гибкую политику, чем его предшественник Пий IX (см.
примеч. к с. 169); пытался использовать парламентаризм в интересах
католической церкви; был противником национально-освободитель-
ного движения в Ирландии, в 1891 г. издал энциклику о положении
рабочих («Rerum Novarum»); стремился распространить влияние ка-
толической церкви на Восток; известен богословскими трактатами и
стихотворениями.
Его девиз... «Свет во тьме». — В действительности девиз Льва XIII
был «Lumen in Coelo» — «Свет в небесах» (лат.).
«Крест на кресте». — На самом деле девиз Пия IX был «Crux de
Сгисе» — «Страдание от креста» (лат.).
С. 172. «Великие умы к безумию близки»... — неточная цитата из
политической сатиры английского поэта, драматурга и критика Джо-
на Драйдена (1631—1700) «Авессалом и Ахитофель» (1681). Ирландец,
который хочет казаться либеральным и просвещенным, вспоминает
произведение, прославляющее монархию.
С. 173. Ex cathedra — букв, с кафедры (л а т.). По католической дог-
матике, утвержденной Ватиканским собором 1870 г., когда папа про-
поведует ex cathedra, он непогрешим.
...один немецкий кардинал, по имени Доллинг... — Иоганн Доллин-
гер (1799—1890), священник, политический деятель, историк-богослов,
выступал против доктрины о непогрешимости папы, за что в 1871 г. был
лишен сана. В действительности Доллингер не был кардиналом и уча-
стником Ватиканского собора 1870 г.
...а другой был Джон Мак-Хейл. — Джон Мак-Хейл (1791 —1881)
Иоанн Туамский, ирландский архиепископ из Туама, участник борь-
бы ирландцев за независимость. Одно время был противником докт
рины о непогрешимости папы.
С. 174. ...на открытии памятника сэру Джону Грею. Эдмунд Двай
ер Грей... — Джон Грей (1816—1875) — издатель, государственный дея-
тель, ирландский патриот. Эдмунд Двайер Грей (1845—1888) — его сын;
политический деятель, сторонник гомруля (см. также примеч. к с. 27).
730
С. 175. Отыди от меня, сатана! — искаженные слова Христа пос-
ле искушения в пустыне (см. Евангелие от Матфея, 4:10).
С. 178. «Ибо сыны века сего... вечные обители* — слова Христа из
притчи о неправедном управителе (Евангелие от Луки, 16: 8—9). В
проповеди отца Публдома Джойс высмеивает нравственный реляти-
визм иезуитов.
Мертвые
(«The Dead»)
Рассказ перенасыщен символикой, прежде всего библейской, свя-
занной с темой смерти, и одновременно прозрения, откровения (см.
вступительную статью), и это касается в первую очередь главного ге-
роя, имя которого заимствовано из романа «Габриел Конрой» (1876)
американского писателя Фрэнсиса Брета Гарта (1832—1902).
С. 184. ...насчет цитаты из Роберта Браунинга... — Роберт Брау-
нинг (1812—1889) — английский поэт; в конце XIX в. считался поэтом
«для избранных».
...из «Мелодий*. — Имеются в виду «Ирландские мелодии» Тома-
са Мура (см. примеч. к с. 35).
С. 191. ...изображавший маленьких принцев, убитых в Тауэре... —
Английский король Ричард III (1452—1485) отдал приказ убить сво-
их племянников, сыновей старшего брата Эдуарда IV (1442—1483),
мешавших ему захватить трон.
Она сама выбрала имена своим сыновьям... — Габриел назван в честь
архангела Гавриила; Константин — от л ат. constans — твердый, посто-
янный.
...был приходским священником в Балбригене... — Балбриген — го-
род на побережье Дублинского залива.
...окончил Королевский университет. — Имеется в виду Дублинский
Университетский колледж (см. примеч. к с. 52).
С. 192. Началось лансье. — Лансье — старинная форма кадрили.
...заколот большой брошкой с эмблемой Ирландии. — Мисс Айворз
была сторонницей Ирландского возрождения.
...вы пишете для «Дейли экспресс*. — «Дейли экспресс», ирландская
газета консервативного толка, не поддерживала программу Ирланд-
ского возрождения.
С. 193. ...заговорила об университетском вопросе... — Имеется в виду
попытка уравнять образование протестантов и католиков в Англии и
Ирландии.
...участие в экскурсии наАранские острова... — Сторонники Ирланд-
ского возрождения в своих произведениях идеализировали природу
731
этих расположенных у западного побережья Ирландии островов, а так-
же образ жизни «не испорченных цивилизацией» крестьян и рыбаков,
продолжавших говорить на забытом гэльском языке.
Кэтлин Кирни — персонаж рассказа «Мать».
Она ведь из Коннахта? — Коннахт — одна из четырех провинций
Ирландии; расположена на западе страны.
С. 195. Голуэй — город на западе страны, в Коннахте.
С. 196. ...на памятнике Веллингтону... — В 1817 г. у восточного входа
в Феникс-парк (см. преамбулу к рассказу «Несчастный случай» на с. 725)
возведен памятник английскому полководцу ирландского происхож-
дения герцогу Веллингтону (наст, имя Артур Уэлсли, 1769—1852).
...три грации... — Габриел уподобляет хозяек дома Эвфрозине, Аг-
лае и Талии — трем грациям из греческой мифологии, воплощениям
красоты и радости.
С. 197. «В свадебном наряде* — ария из оперы Винченцо Беллини
(1801-1835) «Пуритане» (1835).
С. 198. ...изгонять из церковного хора женщин... — Имеется в виду
решение папы Пия X (1835—1914), принятое им без согласования с
кардиналами, о недопущении в церковный хор женщин из-за их неспо-
собности выполнять духовное предназначение церковного песнопения.
С. 203. ...контрамарку на «Миньон*. — «Миньон» (1866) — попу-
лярная французская опера на музыку Амбруаза Тома (1811—1896) по
либретто Мишеля Карре и Жюля Барбье. В основе сюжета — одна из
линий романа Гете «Вильгельм Мейстер».
...Тьетьенс, об Ильме де Мурзка, о Кампанини, о великой Требелли,
Джульини, Равелли, Арамбуро. — Тереза Тьетьенс (1831—1877) — не-
мецкая певица, драматическое сопрано, переехала в Лондон в 1858 г.
Ильма де Мурзка (1836—1889) — австрийская певица, драматическое
сопрано. Итало Кампанини (1846—1896) — итальянский певец, мас-
тер искусства бельканто. Селия Требелли (наст, фамилия Жильберт,
1838—1892) — французская певица, меццо-сопрано. Антонио Джуль-
ини (1827—1865) — итальянский оперный тенор, выступал в Лондо-
не в 1857 г. Равелли — в 80-е гг. XIX в. один из ведущих теноров в
оперном театре Неаполя. Антонио Арамбуро — испанский певец, де-
бютировал в Милане в 1871 г., гастролировал в Европе и Южной Аме-
рике.
...в старом Королевском театре... — Старый Королевский театр
сгорел в 1890 г., на его месте был построен Королевский театр.
...арию «Пусть, как солдат, я умру*... «Динару*, «Лукрецию Борд-
жиа*? — «Пусть, как солдат, я умру» — ария из оперы «Маритана» Уол-
леса (см. примеч. к с. 146). «Динора» (полное название «Плоэрмельское
ущелье», 1859) — комическая опера Джакомо Мейербера (1791—1864),
либретто Жюля Барбье и Мишеля Карре. «Лукреция Борджиа» (1833) -
опера Гаэтано Доницетти (1797—1848), либретто Феличе Романи по мо-
тивам одноименной пьесы Виктора Гюго.
732
Карузо. — Энрико Карузо (1873—1921) — итальянский тенор, мас-
тер искусства бельканто.
С. 204. Паркинсон. — Вероятно, Генри Карр Паркинсон, английский
певец мюзик-холла.
...уехать на гору Меллерей. — На горе Меллерей, в южной части
Ирландии, находится монастырь траппистов — монашеского ордена,
отличающегося строгими правилами в духе восточной аскезы.
С. 206. ...над белым пространством Пятнадцати Акров. — Пятнад-
цать Акров — центральная часть Феникс-парка (см. преамбулу к рас-
сказу «Несчастный случай» на с. 725).
С. 209. Что они славные ребята... — традиционная английская за-
стольная песня на мотив французской песни XVIII в. «Мальбрук в поход
собрался».
С. 211. ...памятник королю Билли. — Имеется в виду статуя короля
Вильгельма Оранского (см. примеч. к с. 169) на Колледж-Грин, воз-
двигнутая в 1701 г. в годовщину его победы над Яковом II Стюартом
(1633—1701) на реке Бойн. Статую чтили протестанты и ненавидели
католики, которые уничижительно называли короля Вильгельма «Бил-
ли» и пользовались любой возможностью его памятник изуродовать.
С. 213. ^Далекая музыка» — реминисценция из романа Чарлза Дик-
кенса «Дэвид Копперфилд» (1849—1850), где герою, пришедшему на
могилу жены, слышится «далекая музыка».
С. 214. Ах, дождь мне мочит волосы... — куплет из ирландской на-
родной баллады «Девушка из Аугрима».
С. 216. ...и за рекой Дворец четырех палат... — В здании Дворца
четырех палат, построенном по проекту Томаса Кули и расположен-
ном на северном берегу реки Лиффи, помещаются дублинские судеб-
ные учреждения.
С. 218. Габриел показал на памятник... — Имеется в виду статуя
Дэниела О’Коннелла, боровшегося против ограничения избиратель-
ных прав католиков и после подписания «Акта об эмансипации» (1829)
получившего имя «Освободителя» (см. примеч. к с. 24).
С. 223. ...написали его родным, в Оутэрард. — Оутэрард — город вбли-
зи Голуэя, на западе страны, который ассоциируется с «ирландской»
Ирландией в отличие от англизированного востока страны.
С. 226. ...на Алленских болотах... мятежные волны Шаннона. —
Алленские болота находятся в 25 милях от Дублина. Шаннон — са-
мая большая река в Ирландии длиной 228 миль.
Его душа медленно меркла под шелест снега... — Этот образ (в ори-
гинале «His soul swooned slowly») повторится в стихотворении Джой-
са «Один» из цикла «Пенни за штуку» (1927).
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ
(«А Portrait of the Artist as a Young Man»)
Начало работы над романом датируется 1904 г., когда за один день,
7 января, Джойс написал для ирландского журнала «Дана» автобио-
графический рассказ «Портрет художника». К 1914 г. были заверше-
ны первые три главы романа, которые серийными выпусками начал
печатать английский журнал «Эгоист». Первая глава вышла 2 фев-
раля 1914 г., в день рождения Джойса. Отдельным изданием «Порт-
рет» вышел в 1916 г. в издательстве Хюбша (ныне — «Вайкинг пресс»).
Стиль романа объединяет в себе самые различные повествователь-
ные формы — от простейшей (сказка) до весьма замысловатой (дневни-
ковые записи Стивена). Характерная для «Дублинцев» поэтика лейт-
мотива получает в «Портрете» дальнейшее развитие, становится, как
впоследствии в «Улиссе», способом выражения ассоциативной работы
памяти.
Глава 1
С. 229. О, цветы дикой розы... — строки из стихотворения англий-
ского поэта Х.С. Томпсона «Долина лилий».
С. 230. ...в честь Майкла Дэвитта... — Майкл Дэвитт (1846—1906) —
один из вождей фениев (см. примеч. к с. 129).
...щетка с зеленой... спинкой... — Зеленый — национальный цвет
Ирландии.
...в честь Парнелла. — Парнелл (см. вступительную статью и при-
меч. к с. 83), по мнению Джойса, был «быть может, самым большим че-
ловеком, который вел за собой ирландцев».
734
...после... удара футболистов... — Имеется в виду гэльский футбол,
национальная ирландская игра, возрожденная в конце XIX в. и напо-
минающая регби.
С. 231. Стивен Дедал. — В имени героя Джойс совмещает две тра-
диции: языческую (в античной мифологии Дедал — создатель лабирин-
та для царя Миноса) и христианскую (Стефан, I в. н.э. — первомуче-
ник христианской церкви, обвиненный в богохульстве за проповедь
Евангелия).
...в приемной замка... — Колледж, основанный иезуитским орденом,
находился в 18 милях от Дублина, в замке Клонгоуз-Вуд, приобретен-
ном орденом в 1814 г.
С. 232. Гамильтон Роуэн. — Арчибальд Гамильтон Роуэн (1751 —
1834) — герой организованного «Объединенными ирландцами» восста-
ния 1798 г.; после поражения восстания, спасаясь от английских сол-
дат, Роуэн укрылся в библиотеке замка Клонгоуз и выбросил, желая
подразнить преследователей, из окна шляпу.
...в учебнике д-ра Корнуэлла. — Имеется в виду учебник Джеймса
Корнуэлла (1812—1902) и Александра Аллена (1814—1842) «Грамма-
тика для начинающих» (1848).
Уолси умер в Лестерском аббатстве... — Кардинал Томас Уолси
(1475—1530) выступил против бракоразводного процесса английского
короля Генриха VIII (1491—1547), из-за чего впал в немилость и по пути
в Лондон, где его должны были судить, умер в Лестерском аббатстве.
С. 233. ...фальшивые рукава... — деталь одежды иезуитов, а также
некоторых других монашеских орденов.
С. 234. Живей, Йорк!Живей, Ланкастер! — Мальчики разделены на
две группы, носящие имена двух враждовавших в Англии XV в. вет-
вей династии Плантагенетов — Йорков (эмблема — белая роза) и Лан-
кастеров (алая роза).
С. 235. Доки (Долки) — город на берегу Ирландского моря в 8 ми-
лях от Дублина.
С. 236. ...что-то о Таллабеге. — Таллабег, или колледж Святого
Станислава, — закрытая иезуитская школа; в 1886 г. слился с Клонго-
уз-Вуд.
С. 239. ...Парнелл — дурной человек. — Имеется в виду скандал из-
за связи Парнелла с замужней женщиной Китти О’Ши, послуживший
поводом для разногласий в лагере его сторонников (см. также вступи-
тельную статью и примеч. к рассказу «В день плюща»).
..^мальчики в классе поэзии и риторики? — То есть ученики старших
классов — поэзия и риторика изучались в старших классах.
С. 240. Они живут в Клейне... ехали из Сэллинза. — Клейн — горо-
док в полумиле от колледжа. Сэллинз — город, где находился колледж
Клонгоуз-Вуд.
С. 241. Кто-то поднимался по лестнице... — В XVIII в. замком Клон-
гоуз-Вуд владел сын ирландского якобита, маршал австрийской армии
735
Максимилиан фон Браун (1705—1757), погибший в битве под Прагой.
По преданию, в годовщину его смерти обитателям замка является при-
зрак Брауна.
С. 242. ...указывают кнутами на Боденстаун. — В Боденстауне, в
миле от Клонгоуз-Вуд, находилось кладбище, где похоронен покончив-
ший с собой ирландский политический деятель, борец за независи-
мость Ирландии, вождь «Объединенных ирландцев» (см. примеч. к
с. 130) Тиболд Уолф Тон (1763-1798).
Плющ и остролист — традиционные рождественские украшения.
С. 247. Этти. Моя фамилия — это название города... — Подразуме-
вается город Атай в графстве Килдер.
С. 248. ...подносил здесь адрес Освободителю. — То есть Дэниелу
О’Коннеллу (см. примеч. к с. 24).
С. 249. ...темный плоский берег... скорбное лицо брата Майкла. —
Стивен представляет себе, как в Дублин привезли тело Парнелла, умер-
шего в Англии 6 октября 1891 г. (см. также примеч. к с. 136).
С. 250. ...подарок для королевы Виктории ко дню ее рождения. —
Иносказание, которое означает щипание пакли в тюрьме, где сидел
мистер Кейси, прототипом которого был ирландский революционер
Джон Келли.
Гонит шампанское для своих ребят. — То есть изготовляет бомбы.
С. 251. ...заплатил за нее гинею у Данна... — Имеется в виду феше-
небельный магазин рядом с дублинским колледжем Святой Троицы
(Тринити-колледж; см. примеч. к с. 62).
С. 253. «Я заплачу церковный сбор...» — Намек на осуждение Пар-
нелла с амвона католического храма (см. вступительную статью и при-
меч. к с. 239).
С. 254. И мы должны были отступиться от него... — То есть от
Парнелла.
^Невозможно не прийти соблазнам... одного из малых сих». — Еван-
гелие от Луки, 17: 1—2.
С. 255. Это к Билли-то... — Имеется в виду архиепископ Дублин-
ский преподобный Уильям Уолш (1841—1921), который участвовал в
кампании против Парнелла; выведен Джойсом в стихотворении «Газ
из горелки» (см. примеч. к с. 533).
...к этому толстопузому обжоре из Арма! — Обжора из Арма —
Майкл Лог (1840—1924), архиепископ Армаский, противник Парнелла.
Конюх лорда Лейтрима... — Конюх лорда Лейтрима, английского
землевладельца, известного своей жестокостью и убитого ирландски-
ми повстанцами, пытался помешать убийству своего хозяина. Дедал-
старший отождествляет с ним ирландскую католическую церковь.
С. 258. ...ушла из монастыря в Аллеганы. — Тетка Стивена, как и
тетка самого Джойса, в молодости была послушницей в монастыре,
однако еще до принятия монашеского звания бежала в Аллеганы, горы
в восточной части Аппалачского плато в США.
736
«Башня из слоновой кости... Золотой чертог!» — Слова из католи-
ческой молитвы, обращенной к Деве Марии.
Арклоу — город в графстве Уиклоу.
«...Парижская биржа! Мистер Фокс! Китти О'Ши!» — Парнелла
обвиняли в незаконном использовании фондов Парижской биржи, фе-
нианской финансовой организации, которую он возглавлял в 1888 г.
Мистер Фокс — одно из имен, которое Парнелл использовал в пере-
писке с Китти О’Ши (см. вступительную статью и примеч. к с. 239).
С. 259. ...что-то о дороге через Кэбинтили. — Дорога через Кэбин-
тили соединяет Брей с Дублином.
С. 260. «Боже, храни королеву!» — английский гимн.
...был осужден на смерть как белый повстанец. — То есть член Бе-
лых Ребят, крестьянской организации в Ирландии начала 60-х гг.
XVIII в. Белые Ребята совершали набеги на поместья английских ленд-
лордов ночью в белых рубахах.
«Ибо касающийся вас касается зеницы ока Его». — Книга пророка
Захарии, 2: 8.
С. 260—261. ...ирландские епископы... верноподданический адрес мар-
кизу Корнуоллису? ...прах Теренса Белью Макмануса? — Перечисляются
эпизоды ирландской истории. Ирландские священнослужители были
сторонниками «Акта об унии» (1801), уничтожившего независимость
ирландского парламента. Чарлз Корнуоллис (1738—1805) — английский
генерал и политический деятель; с 1798 по 1801 г. — вице-король Ир-
ландии. Согласно историческому анекдоту, Джеймс Лэниган, епископ
Оссорский (ум. в 1812 г.), в период борьбы за унию преподнес стра-
давшему глазным тиком Корнуоллису адрес со словами: «Ваше превос-
ходительство всегда глядели на Ирландию открытыми глазами». Билль
об эмансипации католиков, уравнявший их в политических правах с
протестантами, был принят благодаря усилиям Дэниела О’Коннелла
Освободителя (см. примеч. к с. 24 и 218) в 1829 г.; священнослужите-
ли помогли О’Коннеллу провести билль, но при этом потребовали от
него пересмотра избирательной реформы 1826 г. Несмотря на протест
церкви, Теренс Белью Макманус (1828—1860), ирландский патриот,
последователь О’Коннелла, умерший в Сан-Франциско, был торже-
ственно погребен на Глэзневинском кладбище в Дублине.
Я и забыл старикашку Пола Коллина. — Архиепископ Пол Каллин
(1803—1878) был противником похорон Макмануса в Дублине.
С. 266. «Балбес стену воздвигал». — Каламбур, в основе которого
искаженное звучание имени Луция Корнелия Бальбуса из Гадеса (Ка-
диса), друга Юлия Цезаря.
«Юлий Цезарь написал Белую Галку». — Игра слов строится на со-
звучии «Белой Галки» и «Белло Галлико» — исторического труда Це-
заря «Записки о галльской войне» («Commentarii de bello Gallico»).
737
С. 271. ...ректор к провинциалу... провинциал к генералу... — Здесь
дается иерархия внутри иезуитского ордена: ректор — административ-
ный глава колледжа; провинциал и генерал — высшие чины ордена,
причем генерал — глава ордена, который избирается пожизненно и
подчиняется папе римскому.
С. 272. Завтра, и завтра, и еще завтра... — Инспектор цитирует
монолог Макбета из пятого акта одноименной трагедии Шекспира.
С. 276. Сенат и римский народ постановили... — Ученик воспроиз-
водит стандартное начало указов римского сената: Senatus Populus Qui
Romanus (лат.).
...в вопроснике Ричмела Мэгнолла. — Ричмел Мэгнолл — автор по-
пулярного в XIX в. учебника географии и истории.
...и в рассказах Питера Парли... — Питер Парли (наст, имя Сэмюэл
Гудрич, 1793—1860) — американский издатель книг для детей.
С. 278. ...св. Игнатий Лойола... «Ad Majorem Dei Gloriam», св. Фран-
циск Ксаверий... Лоренцо Риччи... св. Станислав Костка, св. Алоизий
Гонзага и блаженный Иоанн Берхманс... — Игнатий Лойола (1491? —
1556) — основатель ордена иезуитов. Лойола считал допустимыми
любые средства ради «вящей славы Божьей» — слов, ставших девизом
ордена иезуитов. Святой Франциск Ксаверий (1506—1552) — ученик
Игнатия Лойолы, один из первых иезуитов-миссионеров. Лоренцо
Риччи (1703—1775) — с 1758 г. генерал ордена иезуитов. Святой Ста-
нислав Костка (1550—1568) — первый «патрон» благочестивых отро-
ков»; ради вступления в орден прошел 350 миль от Вены до Рима. Свя-
той Алоизий Гонзага (1568—1591) — итальянский иезуит, почитаемый
за подвиги в умерщвлении плоти; умер, заразившись оспой от больных,
за которыми ухаживал. Иоанн Берхманс (1599—1621) — патрон кол-
леджа Клонгоуз-Вуд; причислен к лику святых в 1888 г.
Вот здесь проходил Гамильтон Роуэн... — См. примеч. к с. 232.
Глава 2
С. 282. «В сень ветвей удались»... «Голубые очи, златые кудри»...
«Рощи Бларни»... — «В сень ветвей удались» — баллада ирландского
фольклориста Томаса Крофтона Кроукера (1798—1854) на музыку
Александра Роуча. «Голубые очи, златые кудри» — песня ирландского
композитора Джеймса Л. Моллоя (1837—1909). «Рощи Бларни» —
песня ирландского композитора Ричарда Альфреда Милликена (1767—
1815).
В первую половину лета в Блэкроке... — Блэкрок — городок на юго-
востоке от Дублина на берегу Дублинского залива.
С. 284. В маленькой деревушке Стиллорген... — Стиллорген — не-
большой город в полумиле на юго-запад от Блэкрока.
738
...о Манстере... — Манстер (Мюнстер) — южная и самая большая
из четырех провинций Ирландии; жители Манстера в XVI — XVII вв.
выступали против английского владычества.
С. 285. ...собирались в крепости замка... — Имеется в виду замок Мар-
телло с его фортификационными башнями, воздвигнутыми на случай
французского вторжения после восстания 1798 г. (см. примеч. к с. 130).
Действие первого эпизода романа Джойса «Улисс» происходит в баш-
не Мартелло.
С. 288. ...и дошел до таможни. — Таможня, которая строилась в
1781—1791 гг. по проекту архитектора Джеймса Гэндона, расположе-
на на реке Лиффи. Во времена Джойса кроме таможни в этом здании
находилась Комиссия по делам бедняков.
С. 289. Красавица Мейбл Хантер — актриса мюзик-холла.
С. 290. ...на детском вечере в Харолд-кросс. — Харольдз-Кросс —
место в южном пригороде Дублина.
С. 292. ...заглавные буквы девиза иезуитского ордена: A.M.D.G. — Ad
Majorem Dei Gloriam (см. примеч. к с. 278).
С. 293. ...поставил внизу страницы буквы L.D.S. — Laus Deo
Semper — Вечно Бога хвалит (л а т.). В иезуитских школах — помет-
ка в конце письменной работы.
Я чуть было не налетел на него... — То есть на отца Джона Конми
(ум. 1910) — в 80-е гг. ректора колледжа Клонгоуз-Вуд.
Я говорю насчет Бельведера. — То есть Бельведерского колледжа.
...отдавать его в школу Христианских братьев... — См. примеч. к с. 39.
С. 297. «А если-и и це-еркви не послу-ушает...» — «Если же не по-
слушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет
он тебе как язычник и мытарь» (Евангелие от Матфея, 18:17).
С. 300. «Confiteor* — «Исповедь» (лат.) — покаянная молитва.
С. 302. ...это капитан Мэрриет. — Фредерик Мэрриет (1792—
1848) — английский писатель, автор романов из морской жизни для
юношества.
Я думаю, Ньюмен. — То есть Д.Г. Ньюмен (см. примеч. к с. 52).
Конечно, лорд Теннисон... — Имеется в виду английский поэт Алф-
ред Теннисон (1809—1892), чья огромная популярность в конце XIX в.
сходит на нет.
С. 306. ...веяния борьбы за национальное возрождение... — Речь идет
о созданной в 1893 г. Гэльской лиге (см. примеч. к с. 143).
С. 307. ...оркестр заиграл «Лилию Киларни*... — «Лилия Киларни» —
увертюра к одноименной опере английского композитора и музыкан-
та Юлия Бенедикта (1804—1865), считавшейся деятелями Ирландско-
го возрождения «ирландской по духу».
С. 311. ...чем эти ваши «Придите все». — «Придите все» («Соше-
all-yous») — «Придите все, достойные ирландцы, послушать мою пес-
ню» — зачин многих песен, певшихся на улицах и в пивных Дублина.
739
Королевский колледж. — Имеется в виду Колледж Королевы (The
Queen’s College), открытый в Корке в 1849 г.; один из трех королевских
колледжей (в Белфасте, Голуэе и Корке), учрежденных во время прав-
ления королевы Виктории.
На улице Мардайк... — Мардайк — центральная улица Корка.
С. 314. Куинстаун — морской порт в гавани Корка на южном побе-
режье Ирландии.
С. 316. ...река Ли красивее Лиффи. — Ли — река, на которой стоит
Корк. Лиффи — река, на которой стоит Дублин.
...несколько фраз из «Дилектуса»... — «Дилектус» — собрание ла-
тинских изречений.
С. 317. Сандиз-Уэлл (Sunday’s Well — буквально: воскресный ис-
точник) — фешенебельный пригород Корка.
...сребятами из Керри! — «Паренек из Керри» (Керри — графство
на западе Ирландии) стало ходовым выражением для обозначения лег-
комысленного дурня после выхода в свет романа Питера Финли Данна
«Мистер Дули в мирное время и на войне» (1898), где выведен недале-
кий ирландский повеса, прожигатель жизни.
С. 318. Ты не устала ли? — Приведены начальные строки неокон-
ченного стихотворения Перси Биши Шелли (1792—1822) «Клуне».
С. 319. ...в здании старого Ирландского парламента... — «Акт об
унии» уничтожил независимый ирландский парламент (см. примеч. к
с. 260—261), и в 1802 г. его здание было продано Ирландскому банку.
...Хили-Хатчинсон, Флуд, Генри Граттан, Чарлз Кендал Буш! —
Джон Хили-Хатчинсон (1724—1794) — ирландский экономист, госу-
дарственный деятель, сторонник равноправия католиков; выступал за
свободную торговлю и политические реформы. Генри Флуд (1732—
1791) — ирландский государственный деятель, оратор. Генри Граттан
(1746—1820) — ирландский государственный деятель, оратор, борец за
независимость страны. Чарлз Кендал Буш (1767—1843) — ирландский
судья и оратор, сторонник Граттана в борьбе против унии с Англией.
«Майский день в июльский полдень». — Видоизменив слова этой
популярной ирландской песенки, отец Стивена выражает ироническое
отношение к царящим в Ирландии нравам, подчеркивает абсурдность
происходящего.
...в витрине магазина «Бернардо»... — «Бернардо» — магазин мехов
на Грэфтон-стрит в центре Дублина.
С. 320. ...смотреть «Ингомара» или «Даму из Лиона». — «Ингомар,
варвар» (1851) — популярная во времена Джойса пьеса Марии Анны
Ловель, адаптация «Сна пустыни» (1843), пьесы австрийского драма-
турга Фредерика Хальма (1806—1871). «Дама из Лиона», или «Лион-
ская красавица» (1838) — историческая драма Э.Д. Булвер-Литтона
(см. примеч. к с. 35).
С. 322. ...тихие речи Клода Мельнота... — Клод Мельнот — герой
пьесы Булвер-Литтона «Дама из Лиона», личность возвышенная и
благородная.
740
Глава 3
Глава посвящена религиозному воспитанию Стивена. Проповедь
отца Арнолла представляет собой несколько измененный текст сочи-
нения итальянского иезуита Джованни Пьетро Пинамонти (1632—
1703) «Ад, открывшийся христианам. Предостережение» (1668).
С. 325. ...вспомнил строки Шелли о луне... — См. примеч. к с 318.
С. 326. ...о присвоении ему звания префекта... — Префект — старо-
ста, старший ученик в некоторых привилегированных учебных заве-
дениях Англии и Ирландии.
С. 327. < Quasi cedrus... odoris». — Книга Премудрости Иисуса, сына
Сирахова, 24:14—18.
...приблизил его к Заступнице всех грешников. — То есть к Деве Марии.
...утренняя звезда... «...дарующаямир». — Цитируется XVII пропо-
ведь Д.Г. Ньюмена (см. примеч. к с. 52) «Славословия Марии-Богома-
тери» из его богословского сочинения «Лекции для смешанной конг-
регации» (1849).
«Мой друг, прекрасный Бомбадос». — Приведена строка из оперет-
ты «Бомбадос», популярной в Дублине на рубеже XIX—XX вв.
С. 328. Изречение святого Иакова о том... кто... грешит против
всех... — «Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь,
тот становится виновным во всем» (Послание святого апостола Иако-
ва, 2: 10).
С. 328—329. Первая заповедь блаженства... кроткие наследуют зем-
лю?— Имеются в виду заповеди блаженства: «Блаженны нищие духом,
ибо их есть Царство Небесное... Блаженны кроткие, ибо они наследуют
землю» (Евангелие от Матфея, 5:3,5). Вместо второй заповеди блажен-
ства — «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Там же, 5:4) — Джойс
приводит третью.
...в честь святого Франциска Ксаверия... — См. примеч. к с 278.
С. 330. ...из первых последователей святого Игнатия. — Имеется в
виду Игнатий Лойола (см. примеч. к с. 278).
...на острове Сань-цзян. — Сань-цзян — остров у берегов Китая.
...вера, которая движет горами! — Библейская аллюзия: «...ибо ис-
тинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и ска-
жете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не бу-
дет невозможного для вас» (Евангелие от Матфея, 17: 20).
Великий ловец душ! — Ср. слова Христа, обращенные к Петру и
Андрею: «...идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Еван-
гелие от Матфея, 4:19).
С. 331. ...из книги Екклесиаста, глава седьмая, стих сороковой. —
Неправильная ссылка на библейский текст; эти слова не из Екклесиа-
ста, а из Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 7: 39.
741
...предшествуют празднику... — Имеется в виду праздник святого
Франциска Ксаверия (3 декабря).
С. 332. Что пользычеловеку... — Библейская аллюзия: «Какая польза
человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Еван-
гелие от Матфея, 16: 26).
С. 335. Звезды небесные падут на землю... — Здесь и ниже реминис-
ценции из Откровения святого Иоанна Богослова.
...ринутся в Иосафатскую долину... — То есть в место Страшного
суда.
С. 336. Его увидят грядущим в облаках... — «Когда же приидет Сын
Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет
на Престоле славы Своей...» (Евангелие от Матфея, 25: 31).
«Идите от Меня... и ангелам его». — Евангелие от Матфея, 25: 41.
О, вы, лицемеры, вы, гробы повапленные! — Библейская аллюзия:
«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь ок-
рашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри
полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Евангелие от Матфея,
23: 27).
Не ведаем ни дня, ни часа... — Библейская аллюзия: «Итак, бодр-
ствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын
Человеческий» (Евангелие от Матфея, 25: 13; см. также Евангелие от
Марка, 13:35).
С. 337. Вспомните, как Аддисон... графом Уорвиком... — Джозеф
Аддисон (1672—1719) — английский писатель, поэт, драматург, жур-
налист; общественный и политический деятель. О том, что Аддисон на
смертном одре послал за своим приемным сыном графом Уорвиком,
пишет друг и душеприказчик Аддисона Томас Тикелл (1688—1740) в
стихотворении «Графу Уорвику на смерть мистера Аддисона».
Смерть! Где жало твое?.. — Цитируется стихотворение англий-
ского поэта и переводчика Александра Поупа (1688—1744) «Умираю-
щий христианин» (1736), которое представляет собой аллюзию на биб-
лейское: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (Первое посла-
ние к Коринфянам святого апостола Павла, 15: 55).
...эти блудницы с горящими глазами... — Откровение святого Иоанна
Богослова, 17: 3—5.
С. 338. «чья красота... ясна и мелодична». — Аллюзия на Книгу
Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 24: 17—19.
С. 339. Сорок дней и сорок ночей... скроется под водой... — Аллюзия
на библейское описание всемирного потопа (Бытие, 7:4—20).
С. 341. Он сжалился над... прародителями... — Реминисценция из
поэмы «Потерянный рай» (1667; кн. Ill, XII) английского поэта и пуб-
лициста Джона Мильтона (1608—1674).
...Он основал Святую католическую церковь... не одолеют врата
ада. — Евангельская аллюзия: «ИЯ говорю тебе: ты — Петр [камень],
742
и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее»
(Евангелие от Матфея, 16: 18).
С. 342. ...святой подвижник Ансельм в книге о подобиях... — Ансельм
Кентерберийский (1033—1109) — теолог, схоласт; с 1093 г. — архиепис-
коп Кентерберийский. Образ «червей, гложущих глаза» принадлежит
Пинамонти (см. преамбулу к гл. 3 на с. 741), а не святому Ансельму.
Под «книгой о подобиях» подразумевается «Обращение» Ансельма
Кентерберийского, где он пытается дать онтологическое доказатель-
ство бытия Бога.
...огонь Вавилонской печи... — Согласно Книге пророка Даниила
(3:19—26), царь Навуходоносор приказал бросить в Вавилонскую печь
трех юношей, не поклонявшихся языческим богам, однако в огне сго-
рели не они, а их мучители.
...вся грязь земная... — Парафраза Пинамонти (см. преамбулу к
гл. 3 на с. 741), позаимствовавшего этот образ из «Суммы теологии»
(1265—1273) Фомы Аквинского (1225 или 1226—1274), средневеково-
го философа и теолога, схоласта, основателя томизма.
Святой Бонавентура. — Джованни Фиданца Бонавентура (1221 —
1274) — итальянский философ и церковный деятель; кардинал, кано-
низированный в 1482 г., один из десяти величайших учителей церкви.
С. 345. Святая Екатерина Сиенская. — Екатерина Сиенская (1347—
1380) с ранних лет предавалась умерщвлению плоти, во время эпиде-
мии чумы 1344 г. ухаживала за больными; канонизирована в 1466 г.
С. 346. ...оскорбляет храм Духа Святого... — «Не знаете ли, что тела
ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от
Бога...» (Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла, 6:19).
С. 347. ...прокатиться... к Малахайду. — Малахайд — курорт на
берегу Ирландского моря.
С. 349. ...говорит святой основатель нашего ордена... — Имеется в
виду Игнатий Лойола и его трактат «Духовные упражнения» (см. так-
же примеч. к с. 278).
Святой Фома... — См. примеч. к с. 342.
С. 350. ...папа Иннокентий III, червь с тройным жалом. — Образ
тройного жала (память, раскаяние, недостаток времени) взят из «Пре-
зрения мира», книги папы римского Иннокентия III (в миру Лотарио
ди Сеньи, 1160—1216).
С. 351. ...как утверждает святой Августин... — Имеется в виду
христианский теолог, представитель западной патристики (совокуп-
ности теологических, философских и социальных доктрин христиан-
ских мыслителей) Блаженный Августин Аврелий (354—430). В отрыв-
ке — реминисценция из книги Блаженного Августина «О граде Божи-
ем» (410).
С. 363. Церковь... на Черч-стрит. — Имеется в виду францискан-
ско-капуцинская церковь в центре Дублина.
743
С. 364. ...коричневую рясу капуцина. — Капуцины — члены католи-
ческого монашеского ордена, названного по остроконечному капюшо-
ну (cappuccio — капюшон, ит.).
...греховный город... — Имеются в виду Содом и Гоморра, города, на-
казанные Богом за грехи (Бытие, 19: 24).
Глава 4
С. 370. ...один из... даров Святого Духа... — «...дух премудрости и ра-
зума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия» (Книга про-
рока Исаии, 11:2).
...третья ипостась Пресвятой Троицы. — Имеется в виду Параклет,
Святой Дух, символами которого являются голубь (см. Евангелие от
Матфея, 3:16) и вихрь, сильный порыв ветра (см. Деяния святых апо-
столов, 2: 2). Согласно церковной догматике, грех против Святого
Духа — единственный, не имеющий прощения.
...служат мессу в алых... облачениях. — Имеется в виду месса на
Троицын день, когда празднуется сошествие Святого Духа в виде ог-
ненных языков: «И явились им разделяющиеся языки, как бы огнен-
ные...» (Деяния святых апостолов, 2:3). Красные облачения символи-
зируют огонь.
С. 373. ..молитвенник... составленный святым Альфонсом Лигурий-
ским. — Имеется в виду миссионер, основатель ордена редемпторис-
тов (ордена Искупителя, 1749), автор книги «Славословия Марии»
святой Альфонс Лигурийский (1696—1789).
С. 374. ...с вершин Амана от гор барсовых. — «Со мною с Ливана,
невеста! со мною иди с Ливана! спеши с вершины Аманы, с вершины
Сенира и Ермона, от логовищ львиных, от гор барсовых!» (Книга Пес-
ни Песней Соломона, 4: 8).
<Unter ubera теа commorabitur* — «...у грудей моих пребывает*
(лат.). — Слова из Книги Песни Песней Соломона, 1:12.
С. 376. ...заговорил о доминиканском и францисканском орденах... со
святым Бонавентурой. — Доминиканцы — католический нищенству-
ющий монашеский орден, основанный в 1215 г. испанским монахом
Домиником для борьбы с еретиками. Францисканцы — католический
нищенствующий монашеский орден, основанный в 1209 г. Францис-
ком Ассизским (1182—1226), который изменил назначение монаше-
ства, сделав монаха-отшельника апостолом-миссионером. Святой Бо-
навентура. — См. примеч. к с. 342.
...об отмене этого облачения по примеру других францисканцев. —
Речь идет об изменившемся облачении капуцинов, которые в миру
перестали носить традиционную одежду (см. примеч. к с. 364), поме-
няв ее на темный костюм с высоким стоячим воротничком.
744
С. 377. ...был потрясен, когда в Стрэдбруке... — Стрэдбрук — при-
город Дублина.
С. 378. ..лорд Маколей... — Томас Бабингтон Маколей (1800—1859) —
английский историк, писатель, государственный деятель.
...не обладал таким ясным стилем, как Луи Вэйо. — Луи Вэйо (1813—
1883) — французский писатель, журналист религиозно-консерватив-
ного направления.
С. 380. ...его концами он держит дискос... — Дискос — священный
сосуд, употребляемый во время литургии.
С. 381. ...грех Симона Волхва... — Грех Симона Волхва заключался
в том, что он хотел приобрести апостольскую власть за деньги, — от-
сюда симония (см. примеч. к с. 21).
...от других, зачатых и рожденных во гневе! — В оригинале «чада
гнева» (children of wrath) — слова из Послания к Ефесянам святого
апостола Павла, 2:3: «...и были по природе чадами гнева, как и прочие...»
...даруемую рукоположением в сан... — Христос возложил руки на
святого Петра, дав ему тем самым высшую власть. Этот обряд повто-
ряется при посвящении в сан.
...пребудет служителем Божьим, согласно чину Мелхиседека. — По
Библии, Мелхиседек, царь Салимский — «священник Бога Всевышне-
го» (Бытие, 14: 18); считается идеалом священнослужителя: Христос
называется священником «по чину Мелхиседека» (Послание к Евре-
ям святого апостола Павла, 7: 17).
...помолись своему заступнику... великому угоднику Божию... — То
есть святому Стефану (см. примеч. к с. 231).
С. 382. ...одно из тех таинств... — В христианстве признается семь
таинств: крещение, миропомазание, причащение, покаяние, священ-
ство, брак и елеосвящение.
Финлейтерс-черч — пресвитерианская церковь, построенная на
средства Александра Финдлейтера на Ратленд-сквер в Дублине.
С. 383. SJ. — «Societas Jesu» (лат.) иезуитский орден «Общество
Иисуса».
..мимо дома иезуитского ордена на Гардинер-стрит... — Имеется в
виду здание, примыкающее к церкви иезуитов Святого Франциска
Ксаверия (см. примеч. к с. 278) на Гардинер-стрит.
С. 384. ...взглянул на... голубую часовенку Пресвятой Девы... — Го-
лубой — цвет Девы Марии.
С. 385. ...затянул *Часто ночью тихой». — Стихотворение Т. Мура
из цикла «Песни народов» (1818—1827) (см. примеч. к с. 35).
...что было уделом ее детей во все времена. — В главе «Подлинное
согласие» книги «Эссе в помощь грамматики согласия» (1870) Д.Г. Нью-
мен (см. примеч. к с. 52) говорит о влиянии классических авторов на
юные умы.
745
С. 386. ...намереваясь расспросить его об университете. — Имеет-
ся в виду католический Университетский колледж в Дублине (см. при-
мем. к с. 52).
Он круто повернул к Буллю... — Булль — волнорез в Дублине.
С. 387. ...торжественный ритм ньюменовской строки... — Цитиру-
ются строки из трактата Д.Г. Ньюмена «Идея университета в иллюст-
рациях и определениях» (1852).
С. 388. ...вторая заповедь... — «возлюби ближнего твоего, как самого
себя» (Евангелие от Матфея, 22: 39).
«День пестро-перистых... облаков». — Цитируется роман Хью
Миллера (1805—1856) «Скалы-свидетели» (1869), в котором описы-
вается сотворение мира.
С. 389. ...образ седьмого града христианского мира... — Имеется в
виду Дублин.
...как и во времена норманнского владычества. — Имеется в виду
норманнское завоевание Ирландии в VII—IX вв.
Бус Стефануменос! Бус Стефанофорос! — Бус (гр.) — бык; Стефа-
нос (то есть Стивен) — венец, гирлянда (гр.). Бус Стефануменос озна-
чает, что у Стивена душа быка — намек на его сходство с Фомой Ак-
винским (см. примеч. к с. 342), который считался упрямым, как бык.
Бус Стефанофорос — бык, украшенный гирляндой, то есть жертвен-
ный бык.
С. 390. ...в имени легендарного мастера... — Согласно греческой ми-
фологии, откуда Джойс позаимствовал фамилию своего героя (см. при-
меч. к с. 231), Дедал и его сын Икар отважились взлететь к солнцу на
крыльях из воска и перьев. Стивен уподобляется мифологическому
Дедалу, являясь тем самым олицетворением искусства, дерзания.
С. 392. ...в сторону Хоута. — Хоут — мол в Дублинском заливе.
С. 393. ...и девичьим... было ее лицо. — Этот образ заимствован из
«Новой жизни» Данте.
С. 394. Мерцая и дрожа, дрожа и распускаясь... — Парафраза опи-
сания Бога как розы света в «Божественной комедии» Данте («Рай»,
песни XXX - XXXIII).
Глава 5
Если третья глава посвящена религиозному воспитанию Стивена,
то глава пятая — воспитанию эстетическому. Стивен, как в молодости
и Джойс, демонстрирует беглое, однако отрывочное и довольно поверх-
ностное знание классиков (Платона, Аристотеля, Фомы Аквинского),
трудов Ньюмена, средневековой поэзии и пр., которые обильно и да-
леко не всегда точно цитирует. Некоторые высказывания Стивена о
природе прекрасного, о правде в искусстве почти полностью совпада-
ют со взглядами Джойса, которые тот высказывал в ряде критических
746
статей. В то же время писатель, несомненно, дистанцируется от своего
героя, критикует его за эстетизм, за «схоластическую вонь» («scholastic
stink»).
С. 397. ...о девушках и женщинах из пьес Герхарда Гауптмана... —
Женские образы у Гауптмана (см. примеч. к с. 113) отличаются роман-
тической возвышенностью и суровым реализмом.
...по илистой грязи квартала Фэрвью... — Фэрвью — район Дубли-
на, где река Толка впадает в Дублинский залив.
..мрачный юмор Гвидо Кавальканти... — Гвидо Кавальканти (1255—
1300) — итальянский поэт, друг Данте. Под «мрачным юмором» Джойс
подразумевает характерный для творчества этого поэта образ отверг-
нутого возлюбленного.
«Я отдохнуть прилег, хотя и не устал...* — слова из пьесы «Виде-
ние восторга» (1617) английского поэта и драматурга Бена Джонсона
(1573-1637).
...изящные песни елизаветинцев. — То есть английских писателей,
поэтов, драматургов XVI — XVII вв., современников королевы Елиза-
веты I Тюдор (1533—1603, королева с 1558).
...набором тонких изречений из поэтики и психологии Аристотеля... —
Очевидно, имеются в виду сочинения Аристотеля «Поэтика» и «О душе».
Synopsis Philosophiae... — «Свод схоластической философии по уче-
нию святого Фомы» — Фомы Аквинского (см. примеч. к с. 342).
С. 398. ...определения по имени и определения по существу... — тер-
минология из «Второй аналитики» Аристотеля.
С. 400. Contrahit orator...* — «Оратор краток, певец в стихах много-
образен» — фраза из латинской грамматики, включавшей также правила
латинского стихосложения, португальского педагога-иезуита Мануэля
Алвариша (1526—1583).
...жизнь города городов... — Имеется в виду Рим.
С. 401. ...громада колледжа Святой Троицы... — См. примеч. к с. 62.
...вышел к нелепому памятнику национальному поэту Ирландии.
...фирболг, укравший тогу милезийца... — Имеется в виду памятник
Т. Муру (см. примеч. к с. 35), который находится в Дублине на пересе-
чении Уэстморленд-стрит и Колледж-стрит. Нелепость статуи Мура,
с точки зрения Джойса, в том, что скульптор изобразил поэта, которо-
го писатель называет «фирболгом», то есть грубым и жестоким карли-
ком, из тех, кто, согласно легенде, населял Ирландию в IV в. до н.э., в
тоге милезийцев, потомков мифического короля Испании Милезия и
его сыновей, завоевавших Ирландию в I в. до н.э., по преданию, меце-
натов и почитателей прекрасного, прародителей ирландцев.
Дейвин был ярым поклонником гэлла Майкла Кьюзака... — Майкл
Кьюзак (1847—1907) — основатель Гэльской спортивной ассоциации
(1884), ставившей своей целью возрождение национальных видов спорта
(см. также примеч. к с. 403).
747
С. 402. ...ежевечерний комендантский час... — Комендантский час
устанавливался в сельских районах Ирландии во время восстания
1798 г. (см. примеч. к с. 232) и во время так называемого картофельно-
го голода 1845—1848 гг.
...во Франции существует Иностранный легион... — Во времена
Джойса было принято романтизировать Иностранный легион, который
базировался в Северной Африке, состоял преимущественно из эми-
грантов; пятилетняя служба в нем была опасной и изнурительной.
...называл его ручным гуськом... — Здесь ручные гуси иронически
противопоставляются «диким гусям» — так после победы на реке Бойн
в 1690 г. Вильгельма III (см. примеч. к с. 169) над Яковом II (1633—
1701) назвали свободолюбивых ирландцев, которые предпочли поки-
нуть порабощенную Ирландию.
С. 403. ...весь день в Баттевенте... — Баттевент — старинный город
в 140 милях от Дублина, от которого во времена Джойса остались одни
руины.
...хоккейный матч между «Ребятами Кроука» и «Бесстрашными
терльсцами». — Архиепископ Уильям Кроук был сторонником разви-
тия спорта в Ирландии, особенно — хэрлинга. Терлес — городок непо-
далеку от Корка, где была основана Гэльская спортивная ассоциация
(см. примеч. к с. 401).
С. 405. ...плита в память Вулфа Тона... — Тиоболд Уолф Тон —
ирландский революционер, один из основателей революционно-пат-
риотического общества «Объединенные ирландцы» (см. также примеч.
к с. 242).
Там было четыре французских делегата... — Присутствие француз-
ских делегатов объясняется тем, что французы оказывали поддержку
«Объединенным ирландцам», а также тем, что сын Тона служил в ар-
мии Наполеона.
Повесы Игана и Поджигателя Церквей Уэйли. — Речь идет о ярых
протестантах, политическом деятеле, противнике «Акта об унии» Джо-
не Игане (1750—1810) и Ричарде Уэйли (1766—1800), заслужившем
прозвище Поджигателя Церквей за поджог католической часовни во
время восстания 1798 г. В принадлежавшем его сыну Томасу особня-
ке позднее разместился католический университет «Юниверсити-кол-
ледж» (см. примеч. к с. 52), где учился Стивен.
С. 406. ...напоминал левита... — Левиты — наследственная каста ев-
рейских церковнослужителей, в обязанности которых входил уход за
храмом.
...в обшитом бубенцами эфоде. — Эфод — облачение священно-
служителя, в котором подол обшит золотыми бубенцами.
С. 407. «Pulchra sunt... placenta, «Вопит est... appetitus» — обе цитаты —
из «Суммы теологии» Фомы Аквинского (Часть I, вопрос 5, ст. 4).
748
Подобно Игнатию... хромой... — То есть Игнатию Лойоле (см. при-
меч. к с. 278), который в юности был ранен в обе ноги, после чего по-
святил себя служению церкви.
С. 408. ...смотреть... с Мохеровских скал. — Мохеровы скалы нахо-
дятся на западном — «диком» — побережье Ирландии.
У Эпиктета... тоже была лампа... — Эпиктет (ок. 50 — ок. 140) —
греческий философ-стоик, живший в крайней бедности и проповедо-
вавший внутреннюю независимость и духовную свободу.
С. 409. ...Святая Дева... в прославленном народе. — Фраза взята из
проповеди Д.Г. Ньюмена «Славословия Марии-Богоматери» (см. при-
меч. к с. 52 и 327).
С. 410. Ее называют... в Нижней Драмкондре... — Нижняя Драмкон-
дра — пригород Дублина, бедный район, где, как считается, говорят на
более красочном английском языке, чем в Лондоне. Намек также на то,
что ирландцы лучше знают чужой язык, чем свой собственный.
...взглянул на этого английского прозелита... — Имеется в виду
Д.Г. Ньюмен, который в 1845 г. перешел из англиканства в католи-
чество.
...глазами, какими старший брат в притче мог бы взглянуть на блуд-
ного. — Аллюзия на евангельскую притчу о блудном сыне (Евангелие
от Луки, 15: 11—32).
...последователь когда-то нашумевших обращений... — Имеется в
виду Д.Г. Ньюмен.
...последователей шести принципов... супралапсарианских догмати-
ков?— Имеются в виду четыре баптистские секты. Секта последовате-
лей шести принципов создана в Лондоне в 1690 г., в основу ее догма-
тики положены шесть принципов из Послания к Евреям святого апо-
стола Павла (6:1—2): раскаяние, вера, крещение, рукоположение, вос-
крешение из мертвых, вечная жизнь. Секта людей особого склада, или
истинные баптисты свободной воли, образована в конце XVIII в. в Се-
верной Каролине; ее члены верили в провидение как в основную ду-
ховную силу и отрицали кальвинистское учение о предопределении.
Секта баптистов семени и баптистов змеи создана в штате Теннесси в
начале XIX в.; баптисты змеи полагали неверных потомками Евы и
дьявола, то есть семенем Сатаны, осужденным на вечное проклятие.
Вероучение супралапсарианских догматиков существует с 1835 г. и
представляет собой крайний вариант кальвинистской доктрины о том,
что спасение человека находится полностью в руках Божьих и от са-
мого человека никак не зависит; отсюда супралапсарианство — учение
об абсолютности предопределения. Супралапсарианцы — противники
любых институтов, в том числе и церкви.
...о смысле одухотворения при рукоположении или сошествии Свя-
того Духа? — Дуновение при рукоположении символизирует соше-
ствие Святого Духа и изгнание злых духов.
749
...Господь призвал ученика... за сбором пошлин? — Согласно Библии,
евангелист Матфей, до того как стал учеником Христа, был мытарем.
С. 411. Бен Джонсон. — См. примеч. к с. 397.
Мистер Мунен. — Вероятно, сокурсник Стивена.
С. 413. Поищите его в Лепардстауне... — Лепардстаун — дублин-
ский ипподром.
...сознание... погружается в лимб... — Лимб у католиков — проме-
жуточная область между чистилищем и адом, куда после смерти попа-
дают души ветхозаветных праведников и некрещеных детей.
...знаком с сочинениями мистера У.Ш. Гилберта. — Уильям Ш. Гил-
берт (1838—1910) — английский драматург, либреттист, юморист, со-
здавший, вместе с композитором Артуром С. Салливаном (1842—1900),
много опер и оперетт. Цитируемые ниже строки — из наиболее попу-
лярной комической оперы Гилберта и Салливена «Микадо» (1885).
С. 414. ...платиноидом, изобретенного... Ф.У. Мартино. — Имеется
в виду Фернандо Вуд Мартино (1863—?) — американский химик.
С. 415. ...умеет урвать свой фунт мяса. — Аллюзия на «Венециан-
ского купца» Шекспира (акт 1, сц. 3).
...отправил своего сына учиться в Белфаст... — Протестантский
королевский колледж в Белфасте, основанный в 1849 г., был известен
проанглийскими настроениями.
С. 416. ...показал пальцем на фотографию царя... — Имеется в виду
фотография последнего российского императора Николая II (1868—
1918), который в 1898 г. обратился к главам европейских государств с
рескриптом об установлении «вечного мира».
С. 417. Никаких горячительных и право голоса сукам. — Имеются в
виду проводившиеся реформы: сухой закон и предоставление избира-
тельного права женщинам.
С. 418. ...с амвона в Уиклоу. — Крэнли был родом из этого неболь-
шого ирландского городка.
С. 419. ...распространяться... о Стеде... — Уильям Томас Стед (1849—
1912) — английский журналист и политический деятель, один из ини-
циаторов создания Соединенных Штатов Европы.
...обеспечить... наибольшему количеству людей. — «Наибольшее сча-
стье наибольшему числу людей» — принцип философской системы ан-
глийского социолога, юриста, родоначальника утилитаризма Иеремии
Бентама (1748-1832).
Социализм был основан ирландцем... — Имеется в виду Джеймс
О’Брайен (1803—1864) — ирландский адвокат и реформатор, социа-
лист, участник чартистского движения.
...первым человеком... был Коллинз. — Джон Энтони Коллинз
(1676—1729) — английский философ, последователь Джона Лок-
ка (1632—1704), деист, проповедник свободомыслия.
С. 423. ...Жан Жак Руссо был искренний человек? — «С одинаковой
откровенностью рассказал я о хорошем и о дурном... Пусть каждый с
750
такой же искренностью раскроет сердце свое...» — пишет французский
философ и писатель Жан Жак Руссо (1712—1778) в «Исповеди»
(1766-1769).
С. 424. Фианна, шагом марш! — Фианна — боевой клич фениев (см.
примеч. к с. 129). Джойс намекает на симпатии Дейвина к фениям.
С. 425. Почему ты вышел из лиги... — Имеется в виду Гэльская лига
(см. примеч. к с. 143).
...в тот вечер на Харкорт-стрит... — Дейвин имеет в виду беседу
со Стивеном в Муниципальной галерее современного искусства на
Харкорт-стрит.
С. 426. Со времен Тона до времени Парнелла... — См. примеч. к с. 242
и вступительную статью.
С. 427. Аристотель не дает определений сострадания и страха. —
В «Поэтике» Аристотеля нет определения сострадания и страха. Оп-
ределение этих понятий есть в его сочинении «О душе».
С. 428. ...в музее... на заднице Венеры. — В Национальном музее
Ирландии на Килдер-стрит на галерее при входе среди слепков со ста-
туй греческих богинь есть и слепок с Венеры Праксителя (ок. 390 —
ок. 330 до н.э.).
...в своей распрекрасной кармелитской школе. — Кармелиты — мо-
нашеский орден, ведущий начало от Бертольда Калабрийского, в
1156 г. основавшего общину отшельников у источника святого Илии
на горе Кармиле.
С. 431. ...Платон говорит... прекрасное — сияние истины. — Подоб-
ное определение есть в диалогах Платона «Федр» (277—278) и «Пир»
(210-211).
Вся философская система Аристотеля... сочинение о психологии... —
Под «сочинением о психологии» Стивен, видимо, имеет в виду трактат
Аристотеля «О душе» (см. примеч. к с. 427).
С. 432. Он ведет скорее к евгенике... — Евгеника — дисциплина, рас-
сматривающая пути улучшения наследственности человека.
...держа одну руку на «Происхождении видов»... — Имеется в виду
программное сочинение Чарлза Дарвина (1809—1882).
...из-за угла больницы сэра Патрика Дана... — Имеется в виду дуб-
линская больница на Канал-стрит, построенная на деньги ирландско-
го врача и политического деятеля сэра Патрика Дана (1642—1713).
С. 433. Pange, lingua, gloriosi... — Полный текст: «Pangue, lingua,
gloriosi lauream certaminis» — «Славь, мой язык, тайну преславного
тела...» (лат.). Эти слова из гимна, который прославляет Животворя-
щий Крест и написан по поводу получения Радегундой от императора
Юлиана частицы древа Креста, Стивен приписывает Фоме Аквинско-
му, на самом же деле слова принадлежат латинскому поэту раннего
средневековья епископу Пуатье, агиографу Венанцию Гонорию Кле-
ментию Фортунату (ок. 530 — ок. 600).
С. 434. Ирландцы, работающие у Кларка... ели карри. — В дублин-
ском табачном магазине Тома Кларка (ум. 1916) продавалось оружие
751
для фениев. Кларк принимал участие в Пасхальном восстании (см.
вступительную статью) и был расстрелян. Карри — национальное ин-
дийское блюдо, приправленное острым соусом. Джойс издевается над
ирландскими националистами, которые предпочитают экзотическое
блюдо национальному.
...ездили в Гленмалюр. — Гленмалюр — парк в южной части Дублина.
С. 435. Меня очень заинтересовал «Лаокоон». — Имеется в виду
эстетический трактат немецкого писателя Готхольда Эфраима Лессин-
га (1729—1781) «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766),
где анализируются особенности различных видов искусства.
С. 437. Шелли прекрасно сравнивал его с тлеющим углем... — Срав-
нение взято из трактата Шелли «Защита поэзии» (1822) (см. примеч.
к с. 318).
...итальянский физиолог Луиджи Гальвани... завороженность серд-
ца. — Итальянский физиолог и физик Луиджи Гальвани (1737—1798)
был одним из основателей учения об электричестве. Фразу «заворо-
женность сердца» Гальвани употребил, описывая мгновение, когда при
введении спицы в спинной мозг сердце лягушки перестает биться.
С. 438. Филип Крэмптон (1777—1858) — дублинский хирург.
Лессингу... не следовало писать о скульптурной группе. — Речь идет
о скульптурной группе работы Агесандра, Полидора и Афинодора (I в.
до н.э.), изображающей гибель жреца Лаокоона и двух его сыновей от
укусов змей. Немецкий археолог Иоганн Иоахим Винкельман (1717—
1768) полагал, что страдание Лаокоона с большей силой передано в
скульптуре, чем в поэзии. Лессинг же считал подобное сопоставление
невозможным, поскольку Винкельман не учитывал эстетической спе-
цифики различных видов искусства.
С. 439. ...свернули на газон... до Национальной библиотеки... — Име-
ется в виду лужайка перед Ленстер-Хаус, бывшей резиденцией герцо-
га Ленстерского, построенной в 1745 г. по проекту архитектора Касел-
за и примыкающей к Национальной библиотеке.
...дошли до ворот ирландской Королевской академии... — Королев-
ская ирландская академия (Килдер-Хаус) основана в 1785 г. «дабы спо-
собствовать развитию наук и изящных искусств».
С. 441. Архангел Гавриил сошел в обитель Девы. — Стивен исполь-
зует образ Благовещения как метафору творческого акта — зачатия
Слова.
...ритм вилланеллы. — Вилланелла — пастушеская песня в средне-
вековой французской и итальянской народной поэзии; характеризует-
ся трехстрочной строфой и повторами. Одно из стихотворений Джой-
са называется «Вилланелла соблазнительницы» (1900).
С. 443. ...победы при Азенкуре... — 25 октября 1415 г. англичане одер-
жали победу над французами в битве при Азенкуре, одном из решаю-
щих эпизодов Столетней войны (1337—1453).
752
..милую песенку «Зеленыерукава». — Полное название песни сере-
дины XVI в. — «Новый изысканный сонет леди "Зеленые рукава"».
С. 443—444. ...подобно Герардино да Борго Сан-Доннино... — Герар-
дино да Борго Сан-Доннино (ум. 1276) — священник, аскет, был изве-
стен свободомыслием, но не любовными связями.
...первые куплеты «Среди гор и озер Килларни»... — Приведена пер-
вая строка баллады «Килларни» (см. примеч. к с. 150).
С. 445. ...в кабаке в Мойкаллене. — Мойкаллен — городок на западе
Ирландии.
С. 448. Фраза из Корнелия Агриппы... — Генрих Корнелий Агриппа
Неттесгеймский (1486—1535) — немецкий философ-мистик, богослов,
алхимик; утверждал, будто птицы приносят счастье, если садятся спра-
ва и число их четное.
С. 449. ...обрывки мыслей из Сведенборга об аналогии между пти-
цами... — Парафраза из сочинения «Истинная христианская религия»
(1771) шведского ученого-натуралиста, мистика, теософа Эмануэля
Сведенборга (1688—1772), прозванного северным Дедалом. В своих
сочинениях Сведенборг не раз высказывал мысль о соответствии по-
лета птиц человеческим мыслям.
...жезл авгура. — Авгур — жрец-прорицатель в Древнем Риме, тол-
ковавший «волю богов» по пению и полету птиц.
...перед ястребоподобным человеком... — Имеется в виду Икар (см.
примеч. к с. 390).
...перед Тотом — богом писцов... — Тот — египетский бог писцов,
Луны, премудрости, времени, искусства; изображался в виде человека
с головой ибиса и с двурогим серпом.
...готов навсегда покинуть дом молитвы и благоразумия... — Име-
ется в виду Ирландия.
Склоните лица ваши... над зыбью шумных вод. — Цитируются пред-
смертные слова героини из поэтической драмы Йейтса (см. примеч. к
с. 140) «Графиня Кэтлин» (1895).
С. 450. ...вечер открытия Национального театра. — Имеется в виду
Ирландский литературный театр, переименованный в 1904 г. в «Театр
аббатства», вокруг которого сгруппировались ирландские драматурги
Йейтс, Джон Миллингтон Синг (1871—1909), Изабелла Августа Грего-
ри (1852—1932), позднее Шон О’Кейси (1880—1964), Леннокс Робин-
сон и др. Стивен вспоминает скандал, разразившийся на премьере пье-
сы Йейтса «Графиня Кэтлин», которая подверглась резкой критике со
стороны националистов, обвинявших драматурга в искажении нацио-
нального характера. Протест против «Графини Кэтлин» Джойс, несмот-
ря на критическое отношение к Йейтсу, тем более к Ирландскому лите-
ратурному возрождению в целом, подписать отказался.
С. 451. ...захлопнул свой номер «Тэблета»... — «Тэблет» — англий-
ский католический еженедельник, отличающийся крайней консерва-
тивностью.
753
С. 452. «Ламмермурская невеста» (1819) — роман Вальтера Скот-
та (см. примеч. к с. 39).
...отцовские остроты о шайке из Бантри. — Имеются в виду Ти-
моти Майкл Салливен (1827—1914) и его племянник Тимоти Майкл
Хили (1855—1931), политические деятели, уроженцы города Бантри
на юго-западе Ирландии, сторонники Парнелла, впоследствии его пре-
давшие.
С. 453. Ты знал, что Форстеры — короли Бельгии? — Говоря о Фор-
стерах, Темпл, вероятно, имеет в виду Балдуина Лесного (forester —
лесничий), жившего в начале XIII в., фламандского самозванца, кото-
рый около 1126 г., объявив себя спасшимся из плена императором,
претендовал на титул Балдуина IX, графа Фландрского; был разобла-
чен и казнен.
С. 454. Знаешь ли ты, что говорит Гиральд Камбрийский?—Г нралъд
Камбрийский (Джеральд Барри, 1146? — 1220), валлийский летопи-
сец, автор «Истории завоевания Ирландии» и «Топографии Ирлан-
дии». Упоминания о семье Дедалов в его работах нет.
Pemobilisetpervetusta familia — благороднейший древний род (л а т.).
«Благороднейший и древнейший» род Фиц-Стивенов не имеет ника-
кого отношения к семье Стивена Дедала; этот род сыграл значитель-
ную роль в покорений Ирландии. В данном случае Темпл намекает на
интерес Стивена к английской культуре и на его нежелание примкнуть
к Ирландскому возрождению.
С. 456. ...торчащими... как железный венец. — Стивен вспоминает
средневековое орудие пытки — железную раскаленную корону, кото-
рую надевали на предателей и самозванцев.
С. 457. «Тьма ниспадает с небес»... — Стивен перефразирует строку
из комедии английского писателя-елизаветинца Томаса Нэша (1567—
1601) «Последняя воля Саммера» (1592). В оригинале не «тьма», а
«свет»: «Brightness falls from the air».
...век Дауленда, Берда и Нэша. — То есть английское возрождение.
Джон Дауленд (1563—1626) и Уильям Берд (1543—1623) — компози-
торы и музыканты этого периода.
...в сточной канаве двора слюнтяя Стюарта? — Имеется в виду
Яков I Стюарт (1566—1625) — король Англии и Ирландии. Джойс на-
зывает его слюнтяем из-за противоречивой и трусливой политики.
...в лоджиях Ковент-Гардена... — В 1630 г. английский архитектор
Иниго Джонс (1573—1652) построил лоджии по сторонам Ковент-Гар-
дена, площади в Лондоне, где был расположен фруктовый, овощной и
цветочный рынок. В 1732 г. здесь был построен оперный театр, а ры-
нок переведен в Воксхолл.
С. 458. ...забавная фраза из Корнелия а Лапиде... — Корнелий а Лапи-
де (1567—1637) — фламандский богослов, иезуит, комментатор Библии.
С. 459. «Адельфи» — гостиница в районе Сейнт-Стивенз-Грин.
754
С. 460. Пустите детей приходить ко мне... — с...пустите детей при-
ходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Бо-
жие» (Евангелие от Марка, 10: 14; Евангелие от Луки, 18:16).
Почему же церковь... если они умирают некрещеными? — Согласно
католической доктрине, некрещеные дети попадают после смерти не в
ад, но в лимб (см. примеч. к с. 413), где их участь, по Данте, — «печаль
без муки».
Святой Августин... попадут в ад... — В «Предостережении и бла-
годати» христианский теолог, один из отцов церкви Августин Блажен-
ный Аврелий (см. примеч. к с. 351) пишет, что некрещеные дети «осуж-
дены на проклятие» и «приговорены к потере Бога».
С. 461. Эту выдумку серолицей супружницы Сатаны... — Подразу-
мевается Греховность — дочь и жена Сатаны, образ, использованный
Мильтоном в «Потерянном рае» (см. примеч. к с. 341).
...у нас в Роскоммоне... — Роскоммон — графство в центральной
Ирландии и город в этом же графстве.
С. 462. Мотив птичьего свиста из «Зигфрида»... — Имеется в виду
опера «Зигфрид» (1876) немецкого композитора Рихарда Вагнера
(1813—1883).
С. 463. Не буду служить... — Слова Сатаны, произнесенные в мо-
мент его изгнания из рая.
С. 464.Иди отмена, проклятая, в огонь вечный... — «Идите от меня,
проклятые, в огонь вечный!» — слова Христа, обращенные к грешни-
кам на Страшном суде.
...разумный, деловитый... проницательный. — Перечислены каче-
ства, которыми, по мнению Фомы Аквинского (см. примеч. к с. 342),
должны обладать праведники.
С. 466. Паскаль.,, не позволял матери... — Блез Паскаль (1623—1662),
французский философ, математик, физик, писатель, один из теоретиков
янсенизма, неортодоксального течения во французском католицизме,
действительно не разрешал матери к нему прикасаться. В данном слу-
чае Стивен в очередной раз эпатирует католическую доктрину, так как
иезуиты относились к янсенистам крайне отрицательно.
Алоизий Гонзага... поступал также. — Гонзага почитается католи-
ческой церковью за подвиги в умерщвлении плоти (см. также примеч.
к с. 278).
С. 467. Иисус... не... особенно учтив со своей матерью... — Евангель-
ская аллюзия: «...кто матерь Моя и братья Мои?» (Евангелие от Мар-
ка, 3:31-35).
...Суарес, иезуитский теолог... — Речь идет о Франциско Суаресе
(1548—1617) — испанском философе-схоласте, комментаторе трудов
Фомы Аквинского. Суарес пытался доказать, что Христос, напротив,
был со своей матерью почтителен.
С. 468. Я многого боюсь... ночью. — Джойс, по отзывам современни-
ков, был очень суеверен и на шутки друзей отвечал: «Вас не воспиты-
вали иезуиты».
755
Они дошли до района Пембрук... — Пембрук — район в пригороде
Дублина.
Она пела... «Рози О’Грейди». — «Рози ОТрейди» — песенка на сло-
ва и музыку Мод Наджент.
С. 469. Et tu cumJesu Galilaeo eras — «...и ты был с Иисусом Галиле-
янином* (л ат.) (Евангелие от Матфея, 26: 69) — слова женщины, об-
винившей святого Петра в том, что он был учеником Христа.
С. 470. ...как ближе пройти от Селлигепа в Лэррес. — Селлигеп и
Ларра — городки неподалеку от Дублина.
Обратись... к... Хуану Мариане де Талавера... — Хуан де Мариана
изТалаверы (1536—1623) — испанский историк, политический деятель
и теолог. Стивен вспоминает его трактат «О короле и институте коро-
левской власти* (1595).
С. 471. ...защищаясь ... хитроумием. — В послесловии к «Портрету
художника в юности* («Иностранная литература*, 1976, №11) кри-
тик и литературовед Дмитрий Урнов пишет о том, что это слово (в
оригинале cunning) восходит к шекспировскому: «Ап excellent play...
set down with as such modesty as cunning...* («Гамлет*, акт 2, сц. 2).
...no направлению к Лисон-парку. — Лисон-парк находится в при-
городе Дублина.
Да, дитя мое... — Крэнли пародирует обращение священника во
время исповеди.
С. 473. ...чресла Елисаветы и Захарии. — Имеются в виду престаре-
лые родители Иоанна Предтечи (Евангелие от Луки, 1: 5—15).
Понимай: акридами и диким медом. — По Евангелию, пищей Иоан-
на Предтечи в пустыне были дикий мед и акриды.
...по поводу святого Иоанна у Латинских ворот. — Мысль Стивена
движется от Иоанна Предтечи к Иоанну Евангелисту. Стивен вспоми-
нает чудесное освобождение Иоанна Евангелиста от преследовавших
его воинов у Латинских ворот в Риме (ныне ворота Святого Иоанна).
Пусть мертвые погребают своих мертвецов. — «...предоставь мерт-
вым погребать своих мертвецов, а ты иди, благовествуй Царствие Бо-
жие» (Евангелие от Луки, 9: 60).
...Бруно из Нолы. — То есть Джордано Филиппо Бруно из Нолы
(1548—1600) — итальянский философ и поэт, представитель пантеиз-
ма; был обвинен в ереси и свободомыслии и сожжен на костре. Теория
контрастов Бруно оказала на Джойса значительное воздействие.
С. 474. ...играли в кости, разыгрывая одежонку распятого. — «Вои-
ны же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четы-
ре части, каждому воину по части...» (Евангелие от Иоанна, 19: 23).
Я боюсь... тяжко болен. — Строки из стихотворения английского
поэта Уильяма Блейка (1757—1827) «Уильям Бонд», где в шутливой
форме описывается смерть от любви.
Увы, бедный Уильям. — Парафраза слов Гамлета: «Увы, бедный
Йорик» («Гамлет», акт 5, сц. 1).
756
...был на сеансе в Ротонде. — Ротонда — во времена Джойса концерт-
ный зал, а также место общественных собраний, где выступал Парнелл.
Среди них Уильяма Юарта Гладстона... — Уильям Юарт Гладстон
(1809—1898) — английский государственный деятель, премьер-ми-
нистр (1868-1874, 1880-1885, 1886,1892-1894).
«О, Вилли, нам тебя недостает!» — песенка американского ком-
позитора Стивена Фостера (1826—1864). У ирландцев было к Гладсто-
ну разное отношение: когда он поддерживал гомруль (см. примеч. к
с. 27), он был чуть ли не национальным героем, когда же выступил про-
тив независимости Ирландии, стал предметом злых шуток.
С. 475. ...сказал бы Лепид... под вашим солнцем. — Лепид Марк Эми-
лий Младший (ок. 89—13/12 до н.э.) — римский политический деятель,
сподвижник Цезаря. Джойс перефразирует реплику Лепида из с Анто-
ния и Клеопатры» Шекспира (акт 2, сц. 7): «Ваши египетские гады
заводятся в вашей египетской грязи от лучей вашего египетского солн-
ца. Вот, например, крокодил». Перевод Мих. Донского.
...он теперь свет мира? — Евангельская реминисценция: «Вы — свет
мира... И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике,
и светит всем в доме» (Евангелие от Матфея, 5: 14—15).
...путь в Тару — via Холихед. — Тара — древняя столица Ирландии
и символ ирландского золотого века. Холихед — порт на западном по-
бережье Англии, куда прибывают корабли из Ирландии. Таким обра-
зом, смысл сказанного Стивеном: изгнание — кратчайший путь к ис-
тинному пониманию Ирландии.
...когда-то огорчил Пеннифезера. — Пеннифезер — фамилия одно-
го из родственников Джойса; по звучанию напоминает английское сло-
во penny-father — скупердяй.
С. 476. Майкл Робартес вспоминает... — Майкл Робартес — герой
стихотворения Йейтса (см. примеч. к с. 140) «Майкл Робартес вспо-
минает утраченную красоту» (1896). У Йейтса Майкл Робартес — сим-
вол фантазии, творческого начала, Ирландии.
Джон Альфонс Малреннен. — Вероятно, собирательный образ ти-
пичного ирландца с западных берегов страны, особенно почитаемых
ирландскими националистами, и вдобавок альфонса — любовника,
находящегося на содержании у женщин. Очередная издевка над дея-
телями Кельтского возрождения.
С. 477. Это с ним суждено мне бороться всю ночь, до рассвета... —
Старик ассоциируется с библейским Иаковом, борющимся с Богом;
текст содержит скрытую библейскую цитату: «И остался Иаков один.
И боролся Некто с ним до появления зари» (Бытие, 32: 24).
С. 478. Древний отче, древний мастер... — Стивен обращается к
Дедалу (см. вступительную статью и примеч. к с. 231), имя которого
он носит; по форме, однако, это вновь слова молитвы-славословия
католической мессы: «...ныне и присно и во веки веков».
757
СТИХОТВОРЕНИЯ
В примечаниях использованы комментарии Г.М. Кружкова к
стихотворениям Джойса в двуязычном издании: James Joyce. Poems.
Джеймс Джойс. Стихотворения. — М.: Радуга, 2003.
КАМЕРНАЯ МУЗЫКА
(«Chamber Music»)
В первый опубликованный поэтический сборник Джойса «Камер-
ная музыка» (1907) вошли стихотворения, написанные между 1901 и
1904 гг. По форме ранние стихи писателя — цикл песен в духе англий-
ской ренессансной любовной лирики с присущими ей мотивами рас-
ставания, одиночества, томления и т.д. «Вписываются» стихи Джойса
и в утонченную, символистскую поэзию рубежа веков — влияние Йейт-
са (см. примеч. к с. 140) и Верлена здесь очевидно. Отличают ранние
поэтические опыты Джойса и искусная стилизация, а иногда и откро-
венная пародия: многие комментаторы, например, увидели в названии
сборника второй, скрытый и не вполне приличный, смысл: «Chamber
Music» (камерная музыка) — «Chamber Pot» (ночной горшок). Окон-
чательный порядок стихотворений в сборнике, равно как и его назва-
ние, принадлежит брату писателя Станиславу Джойсу, с которым пи-
сатель делился своими сомнениями относительно того, стоит ли печа-
тать эти «придуманные и фальшивые» стихи.
X
В стихотворении противопоставлены два типа возлюбленных —
Пьеро и Арлекин.
758
XI
С. 491. Девичью ленту перед ним... — Ленты в прическе носили в
Шотландии только незамужние женщины.
XXIV
Стихотворение вышло 14 мая 1904 г. в «Сатердей ревью*. Это пер-
вое из напечатанных стихов Джойса.
XXV
С. 505. Ореады разнесут... — Ореада — в греческой мифологии
нимфа гор.
XXVI
С. 506. УХолиншеда их нашед. — Рафаэль Холиншед (ум. 1580) —
составитель «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии», из которых
Шекспир заимствовал сюжеты для пьес.
XXVII
С. 507. Хоть я уже, как Митридат... — Имеется в виду Митридат
VI, понтийский царь (132—63 до н.э.); боясь отравления, он приучил
себя к ядам в малых дозах.
XXXV
Стихотворение было послано издателю Дж. Бёрну в декабре 1902 г.
на открытке из Парижа под заголовком: «Вторая часть — Вступление,
повествующее о странствиях души». Очевидна перекличка этого стихо-
творения с «Осенней песней» Верлена.
XXXVI
Послано Станиславу Джойсу из Парижа с пометкой: «для второй
части» — вероятно, Джойс считал это стихотворение, как и предыду-
щее, началом нового цикла.
С. 516. Я слышу: мощное войско штурмует берег земной... — Аллю-
зия на стихотворение Йейтса (см. примеч. к с. 140) «Он просит у сво-
ей любимой покоя»: «Я слышу призрачных коней, копыт их стук и
гром...»
759
ПЕННИ ЗА ШТУКУ
(«Pomes Penyeach»)
Второй прижизненный сборник (1927) представляет собой ли-
рические, откровения с обозначением, словно в дневнике, дат и го-
родов: Триест, Цюрих, Париж. Большая часть стихотворений, мо-
тивом многих из которых является чувство писателя к его ученице
Амалии Поппер, написана в Триесте и в Цюрихе в 1913—1916 гг.
Исключение составляют первое стихотворение сборника — «Дове-
сок», первоначально называвшееся «Кабра» (Дублин, 1903), и по-
следнее — «Мольба» (Париж, 1924). Большинство стихотворений
сначала печатались в периодике, в частности, в чикагском журнале
«Поэзия», а отдельным изданием вышли лишь в 1927 г. в парижском
издательстве «Шекспир и компания», в том же, где впоследствии
печатался «Улисс».
В отличие от условных «песен» «Камерной музыки» стихи, во-
шедшие в «Пенни за штуку», строго биографичны. В названии сбор-
ника — характерная для Джойса игра слов. Pomes можно понимать
и как английское poems — стихотворения, и как искаженное фран-
цузское pommes — яблоки. Таким образом, название сборника мож-
но перевести и как «Стихотворения по пенни за штуку», и как «Яб-
локи по пенни за штуку». К сборнику «Пенни за штуку» биографи-
чески примыкает и самое известное стихотворение Джойса «Ессе
риег» (1932).
Довесок
(«Tilly »)
Стихотворение написано раньше остальных, в 1904 г., однако
первоначально включать его в сборник из 12 стихотворений — от-
сюда и название — не предполагалось. По мнению ряда критиков,
«Довесок» навеян смертью матери Джойса и чувством вины перед
ней.
С. ЪМ.Кабра — пригород Дублина, где семья Джойса жила в 1902—
1903 гг.
И сломана ветвь моя! — Эта метафора, по всей вероятности, озна-
чает разрыв писателя с религией предков, родительским домом и Ир-
ландией.
760
Прогулочные лодки в Сан-Сабба
(«Watching the Needleboats at San Sabba»)
Опубликовано в сентябре 1913 г.
С. 518. Сан-Сабба — место под Триестом, где проходили соревно-
вания по гребле, в которых участвовал и брат Джойса, Станислав.
Прощай, навсегда прощай! — Последняя строка арии из оперы
Джакомо Пуччини (1858—1924) «Девушка с Запада» (1910).
Цветок, подаренный моей дочери
(«А Flower Given to Му Daughter»)
В стихотворении Джойс описывает встречу Амалии Поппер с его
дочерью Лючией, о чем говорится также в «Джакомо Джойсе» (см.
примеч. к с. 702).
Плач над Рахуном
(«She Weeps over Rahoon»)
В Рахуне, в ирландском графстве Голуэй, находилось кладбище, где
был похоронен Майкл Водкин, юноша, влюбленный в жену Джойса,
Нору Барнакль. В стихотворении, таким образом, звучит тот же мотив,
что и в рассказе «Мертвые» («Дублинцы»).
Tutto ё sciolto
По мнению крупнейшего специалиста по творчеству Джойса Ричар-
да Эллмана (1918—1987), в стихотворении отразились воспоминания
Джойса о его ревности к Норе в 1909 г. и чувствах к Амалии Поппер.
На берегу у Фонтана
(«On the Beach at Fontana»)
С. 522. Фонтан. — Речь идет о Фонтане Континентов, или Четы-
рех Частей Света, барочном сооружении на площади Единства в Три-
есте, выходящей к бухте Сан-Джусто.
761
Дрожащие мальчишеские плечи... — Имеется в виду сын Джойса,
Джордж (Джорджио, род. 27 июля 1905 г.). «Я купал его на берегу у
Фонтана, чувствуя с испугом и нежностью дрожание его худеньких
плеч... — помечает Джойс в записной книжке. — Пока он не родился, я
не знал страха перед судьбой».
Лунная трава
(«Simples»)
Стихотворение, по словам Джойса, посвящено его дочери Лючии.
С. 523. О bella bionda... — О белокурая красотка... (ит.) — Эпиграф
заимствован из народной итальянской песни.
Как залепить мне воском уши... — Аллюзия на «Одиссею» Гомера:
чтобы не слышать пения сирен, Одиссей приказал своим спутникам
залепить уши воском.
Прилив
(«Flood»)
С. 524. ...о лоза златая... — Возможно, евангельская аллюзия: «Я
есмь истинная виноградная лоза...» (Евангелие от Иоанна, 15: 1—6).
Ноктюрн
(«Nightpiece»)
Поэтическая переработка эпизода из «Джакомо Джойса», где опи-
сывается воображаемое посещение Джойсом и Амалией Поппер собо-
ра Парижской Богоматери.
Актеры в полночном зеркале
(«А Memory of the Players in a Mirror at Midnight»)
В стихотворении-стилизации ощутимы приметы отрывистого, рез-
кого стиля Р. Браунинга (см. примеч. к с. 184), в пьесе которого «На
балконе» Джойс пел в 1916 г., когда в Триесте, при поддержке британ-
ского консулата, была создана театральная труппа, играющая на анг-
лийском языке.
762
С. 527. Вот седина, смотри... — Пример самоиронии, столь свой-
ственной Джойсу.
Банхофштрассе
( « Bah n hof strasse » )
Банхофштрассе — центральная улица Цюриха.
С. 528. Сквозь сумрак дня... — В Цюрихе, где Джойс прожил много
лет и где был похоронен, он испытал первый приступ глаукомы. В ори-
гинале здесь grey way, что является почти точной калькой griier Star
(нем.) — глаукома.
Мольба
(«А Ргауег»)
Это стихотворение Джойс писал шесть лет и закончил в мае 1924 г.
«В стихотворении, — по мнению Р. Эллмана, — сочетаются желание и
боль. Боль от того, что в сознании лирического героя подчинение воз-
любленной ассоциируется с покорностью... слепоте и смерти».
СТИХИ НА СЛУЧАЙ
(«Collected Occasianal Poems»)
Святая миссия
(«The Holy Office»)
Стихотворение, направленное против деятелей Ирландского лите-
ратурного возрождения, которых Джойс называет «шутовской шати-
ей» («that mumming company»), написано в 1904 г. и напечатано в июне
1905 г. в Триесте. В названии обыгрываются святой обряд и «Святая
палата» — официальное название инквизиции.
С. 530. ...катарсис... древний Аристотель... Перипатетике учил. —
Джойс сравнивает себя с Аристотелем, противопоставляя свою при-
верженность к реальности платонизму «кельтских» символистов и
мистиков. Катарсис — центральная идея поэтики Аристотеля. Пери-
763
патетиками называли учеников Аристотеля, с которыми он прогули-
вался, беседуя, под колоннадами Лицея.
С. 530—531. Ни с тем... аристократ... — Подразумевается Йейтс
(см. примеч. к с. 140).
С. 531. Ни с тем... А после пьяный ходит сам... — Имеется в виду
Джон Миллингтон Синг (см. примеч. к с. 450), герои пьес которого
нередко выведены пьяницами.
Ни с тем, кто верит... «комильфо* и «эти*... — Джойс имеет в виду
ирландского поэта, эссеиста, острослова, дублинского врача Оливера
Джона Гогарти (1878—1957); друг Джойса, Гогарти явился прототипом
Бака Маллигана в «Улиссе».
Ни с тем... Глядит на Мэтра своего... — Подразумевается поэт и
издатель Джордж Робертс и его подобострастное отношение к поэту-
мистику, одному из основных идеологов Ирландского литературного
возрождения Джорджу Расселлу (1867—1935), писавшему под псевдо-
нимом «А.Е.». См. также преамбулу к циклу «Дублинцы» на с. 719.
Ни с тем... в Хэзел-пэтче... нос в поту... — Намек на ирландского
поэта и драматурга Патрика Колума (1881—1972).
Ни с тем... Тайком от всех глотает пиво... — Имеется в виду ирланд-
ский поэт Джеймс Салливан Старки (1879—1958), писавший под псев-
донимом «Шеймас О’Салливан».
...Ни с тем... Однажды встретился с Христом... — Имеется в виду
Джордж Расселл.
С. 532. ...бой жестокий // Ведет с мамоной дух высокий. — Подра-
зумевается сам Джойс — одинокий и гордый злой дух, враждебный
Богу; над ним Бог одерживает победу в начале времен (см.: Книга Про-
рока Исаии, 27: 1). Этот дух борется с духом Мамоны, то есть с мате-
риальным успехом.
Что мой учитель — Аквинат... — Эстетика Джойса формировалась
под воздействием рационалистических принципов Фомы Аквинско-
го (см. примеч. к с. 342).
Газ из горелки
(«Gas from a Burner»)
Стихотворение написано в сентябре 1912 г. и напечатано в Триес-
те в 1914 г., после чего, как и «Святая миссия», послано для распрост-
ранения в Дублин. «Этот пасквиль сочинен в зале ожидания на желез-
нодорожной станции Флашинг в Голландии, по пути из Дублина в
Триест, — написал Джойс на одном из экземпляров, — после того как
первое издание «Дублинцев» (тысяча экземпляров, за исключением
одного, сохранившегося у меня) было злодейски сожжено печатником
Джоном Фальконером...»
764
Сатирический пафос стихотворения вызван тем, что издатель Джордж
Робертс, еще в 1909 г. подписавший с Джойсом договор на издание «Дуб-
линцев», в дальнейшем стал требовать изменений в тексте, а также исклю-
чения ряда конкретных имен и реалий. В конце концов, испугавшись дол-
гих споров автора и издателя, печатник Фальконер уничтожил уже отпе-
чатанные чистые листы книги. Сатира написана от лица одновременно
издателя Робертса и печатника Фальконера.
С. 533. ...Ирландский писатель в чужой стране? — То есть Джойс в
эмиграции.
...не остроумное ль дело... в очи Парнелла? — Летом 1891 г. на ми-
тинге в Каслкомере один из присутствующих бросил кусок негашеной
извести в лицо Парнеллу.
Сам папа... перед Билли Уолшем. — Имеется в виду преподобный
Уильям Уолш — дублинский архиепископ с 1885 по 1921 г., который
участвовал в кампании против Парнелла. См. примеч. к с. 255.
Страна, где трилистник на воле в поле! — Трилистник — эмблема
Ирландии. По преданию, с помощью трилистника святой Патрик су-
мел объяснить своей пастве значение триединства Ирландии: рог Отец,
Бог Сын и Бог Дух Святой составляют одно целое подобно трем лепе-
сткам трилистника.
С. 534. Я печатал вирши Маунтени Маттона... — «Горным бара-
ном» (Mountainy Mutton) Джойс называет ирландского поэта и дра-
матурга Джозефа Кэмпбелла (1879—1944), обыгрывая заглавие его
поэтического сборника «Горный певец», вышедшего в 1909 г. в изда-
тельстве «Монсел».
...И пьесу его... — Имеется в виду пьеса Кэмпбелла «Осуждение».
...И комедию об апостоле Павле... Сочинил ее Мур... — Англо-ирланд-
ский писатель Джордж Мур (1852—1933) опубликовал в издательстве
Робертса пьесу «Апостол». В предисловии к ней он писал о чувствен-
ности в Библии, в частности, о длинных ногах купающейся Вирсавии,
которые соблазнили царя Давида.
Между ней и поваренной книгой Казинса... — Речь, по всей видимо-
сти, идет о книге стихов «Этайн возлюбленная» теософа и мистика
Джеймса Казинса, принадлежавшего к кругу Джорджа Расселла (см.
примеч. к с. 531).
Я печатал фольклор... Собранный... Грегори... — В издательстве
«Монсел» выходили фольклорные сборники леди Грегори (см. примеч.
к с. 450) «Книга килтартанских историй» (1909) и «Книга килтартан-
ских сказаний» (1910).
Я печатал Патрика чуть не Колумба... — Джойс обыгрывает имя
и фамилию Патрика Колума (см. примеч. к с. 450 и 531).
Я печатал великого Джоя Синга... — Контаминация фамилии
«Джойс» и имени и фамилии «Джон Миллингтон Синг» (см. примеч.
к с. 450 и 531).
765
На парне, одетом в австрийский желток... — То есть на Джойсе;
Джойс жил в Триесте, входившем в Австро-Вен герскую империю, на-
циональный цвет которой — желтый.
...несет итальянские мерзости//Джон-Уайзу Пауэру, О'Лири Кер-
тису... — Джон Уайз Пауэр — чиновник в Управлении королевской ир-
ландской полиции при резиденции лорда-наместника Ирландии в
Дублинском замке (см. преамбулу к рассказу « В день плюща» на с. 726
и примеч. к с. 129). О’Лири Кертис — дублинский журналист.
..Да разве я трону... памятник Веллингтону... — Памятник герцо-
гу Веллингтону (см. примеч. к с. 196) в Феникс-парке в Дублине.
...Курчавой Лужи нигде не назвал. — Курчавая Лужа (Curly’s Hole) —
старинный водоем в пригороде Дублина Клонтарфе, возле Клонтарф-
ской часовни, построенной в 550 г.
Дела мои рыжий шотландец ведет... — Издатель Робертс был вы-
ходцем из Шотландии; вот почему в оригинале Ирландия именуется
«мачехой»: «No, ladies, my press shall have no share in // So gross a libel
on Stepmother Erin».
C. 535. Колумб свидетель моей уступки... <Айриш ревью*. — Пат-
рик Колум (см. примеч. к с. 531) с марта 1912 по июль 1913 г. издавал
журнал «Айриш ревью» («Ирландское обозрение»), пользуясь креди-
тами издательства «Монсел».
И метранпаж мой из Беннокбурна... — Город Беннокбурн находит-
ся не в Ирландии, а в Шотландии. Под Беннокбурном в 1314 г. шот-
ландский король Роберт Брюс (1274—1329) разбил англичан.
Memento homo — Помни, человек (лат.) — «...ибо прах ты, и в прах
возвратишься» (Бытие, 3: 19). Эти слова произносятся кающимися в
первый день Великого поста, «пепельную среду», когда они чертят
пеплом крест на лбу.
Ессе риег
Ессе риег — «Се дитя» (лат.). Аллюзия на слова Пилата, который
вывел к толпе Христа в терновом венце и багрянице и сказал: «Ессе
homo» (лат.) — «Се Человек!».
С. 536. Старик не проснется//Дитя крепко спит. — Стихотворе-
ние написано в феврале 1932 г. на рождение внука, названного в честь
деда Стивеном Джеймсом, через неделю после смерти отца писателя
Джона Джойса, с которым Джойс после своего отъезда из Ирландии в
1912 г. не виделся ни разу. Младенец у Джойса — символ вечного об-
новления жизни.
Приводим это стихотворение в переводе Г.М. Кружкова:
766
Ecce puer
Дитя явилось
В юдоль скорбей:
Печаль и радость в душе моей.
Он спит, не видя
Склоненных нас.
Любовь да внидет
В глубь этих глаз!
Тщедушной жизни
Пар на стекле:
Пришла, чтоб снова
Пропасть во мгле.
Младенец — в зыбке,
В земле — мертвец.
Простись и сына
Прости, отец!
Е.Ю. Гениева,
АЛ. Ливергант
ИЗГНАННИКИ
(«Exiles»)
Единственная известная нам пьеса Джойса написана в 1914 г. од-
новременно с завершением работы над «Портретом художника в юнос-
ти», но напечатана двумя годами позже романа, в 1918 г. Перу писателя
принадлежит еще одно драматическое произведение под названием
«Блестящая карьера», но оно не сохранилось, и сведения о нем можно
почерпнуть лишь из книги воспоминаний брата Джойса, Станислава.
Именно тогда, в самом начале века, Джойс увлекался театром, опубли-
ковал журнальную рецензию на последнюю пьесу Ибсена «Когда мы,
мертвые, пробуждаемся», а также написал письмо ее автору.
Неудивительно поэтому, что критики по большей части рассмат-
ривали «Изгнанников» как некий опыт в духе ибсеновской драматур-
гии, отрывая их от прозаических произведений писателя. Тем не ме-
нее пьеса теснейшим образом связана с ними тематически, и автобио-
графический момент в ней весьма силен. Подобно герою пьесы Ричарду
Роуану, Джойс, увлеченный юной Норой Барнакль (в пьесе — Бертой),
склонил ее к гражданскому браку и увез в Италию. Во время недолго-
го возвращения в Дублин в 1909 г. один из его друзей (изображенный
позже в «Улиссе» как Линч, своего рода Иуда) выразил сомнение в
верности Норы. Сомнения через несколько дней были рассеяны, но
мотив нарушения супружеской верности остался одним из важнейших
в сложном сплетении вечных составляющих того мифологического
всеединства, на котором построен «Улисс».
Смысл пьесы ни в коей мере не сводится к проблеме адюльтера,
реального или воображаемого, или к соперничеству Ричарда Роуана и
Роберта Хэнда за сердце Берты. Главную проблему Ричард, как и сам
Джойс, видит в сохранении основных человеческих чувств, любви и
768
дружбы, в условиях столь желанной полной свободы, без всякого внеш-
него принуждения, «по ту сторону» всех оков, социальных, моральных,
духовных, которые накладывает общество. (В провинциальной католи-
ческой, колониальной Ирландии их власть ощущалась особенно болез-
ненно.) Войну предрассудкам герой Джойса объявил еще в «Портрете
художника в юности», избрав ценой освобождения от них одиночество
и изгнание. Отсюда и название пьесы.
Итак, одинокие изгнанники, вынужденные осуществлять свобод-
ный выбор, находясь в ситуации богооставленности, — это звучит впол-
не по-экзистенциалистски. Однако Джойс в отличие от своих поздней-
ших последователей вроде Беккета все-таки не приходит к понятию
абсурда, уравнивающего результаты выбора. Его терзаемый сомнени-
ями путник находит успокоение в природной стихии «вечно женствен-
ного», так что финал пьесы в какой-то степени предвосхищает то окон-
чательное всепринимающее «да», которым завершается последняя
строка «Улисса».
Несмотря на живое чувство, которым дышат монологи-исповеди
героев, «Изгнанники» — во многом умозрительная пьеса, интересная
прежде всего как следующий этап развития ее автора после «Портрета
художника в юности». Это и определило ее сценическую историю.
Единственная прижизненная постановка, осуществленная в 1919 г. в
Германии, успеха не имела. Лишь в конце 1970-х гг. к воплощению
пьесы на сцене обратился в качестве режиссера Гарольд Пинтер, сам
как драматург соприкасающийся с размышлениями Джойса о любви,
свободе и изгнании.
С. 618. Я сотворил крестное знамение снизу вверх, и это их успоко-
ило. — Разорванная цитата из Шекспира («Буря», акт III, сцена 2).
А.Н. Дорошевич
СТАТЬИ И ПИСЬМА
К критической деятельности Джойс обращался на протяжении
всей своей жизни: первая статья написана им в четырнадцать лет, по-
следняя — в пятьдесят пять, за четыре года до смерти. Его обширное
критическое наследие разнообразно и в жанровом отношении: докла-
ды, сделанные еще в студенческие годы в Дублине; многочисленные
отнюдь не равноценные по уровню рецензии, которыми он зарабаты-
вал на жизнь в начале писательской карьеры; дневники, скорее напо-
минающие конспекты эстетических трактатов; лекции по английской
и ирландской культуре, прочитанные в Триестском университете в
пору изгнания; письма к брату Станиславу, его постоянному коррес-
понденту, к друзьям и меценатам, принимавшим живейшее участие в
нелегкой судьбе Джойса, к издателям, с которыми он вел упорную
борьбу за право печатать свои произведения без купюр; беседы, запи-
санные ирландским писателем Артуром Пауэром и художником Фрэн-
ком Бадженом, — ценный источник сведений об эстетике позднего
Джойса.
Читатель, ждущий от автора «Улисса» оригинальных критиче-
ских суждений, литературных парадоксов, дерзких оценок, ниспро-
вергающих традиционные взгляды, будет явно разочарован. Джойс
никогда не был критиком-профессионалом, каким был, скажем, Ген-
ри Джеймс или Томас Манн. Джойс — критик-любитель, стороня-
щийся основательного литературоведческого анализа творчества дру-
гого художника. Даже когда он пишет о каком-нибудь конкретном пи-
сателе, например, О. Уайльде, Б. Шоу, У. Блейке, Дж. Мередите, его
первейшей задачей остается выявление эстетических законов искус-
ства как такового.
Критическое наследие Джойса интересно прежде всего тем, что
раскрывает его сложный художественный мир. Читая статьи, письма,
770
записи бесед Джойса, мы видим изменения в мышлении и стиле писа-
теля, осознаем двойственность, противоречивость эстетики, а равно и
влияния Джойса, писателя, с именем которого связаны не только су-
щественные изменения в системе изобразительных средств искусства
XX в., но и формальное экспериментаторство, приведшее к особенно
печальным результатам у его эпигонов, безудержно «джойсирующих*,
по образному выражению Г. Уэллса.
Первые статьи Джойса подражательны, их стиль тяжел, высокопа-
рен. Оценки грешат подчас субъективностью: например, одной фразой
он расправляется с Руссо, Эмерсоном, Карлейлем («...ни один из этих
гигантов не удержался в человеческой памяти*). Перелом наступает
около 1899 г.: Джойс нащупывает проблему, действительно интересую-
щую его, близкую ему по духу. Это проблема драмы. Примеры драма-
тического искусства он ищет повсюду: в живописи, скульптуре, музы-
ке. Драма для Джойса, как он дает понять в программном докладе «Дра-
ма и жизнь*, не только художественный род. Драма — цель всякого ис-
тинного искусства, отображающего вечные, не подвластные времени
законы человеческого существования. Не все в этой статье оригиналь-
но. Так, определяя предмет драмы, Джойс фактически не говорит ни-
чего нового, ученически повторяя азы эстетства fin de siecle. Красно-
речив уже сам стиль выступления — оно изобилует привычно зыбки-
ми формулировками, свойственными тому времени: «некий дух*,
«наши вечные чаяния*, «исторгнуть тайну из жизни* и т.д. Но когда
Джойс размышляет о методе драматического искусства, он уже вплот-
ную подходит к утверждению реалистической эстетики. Положение о
необходимости «воспринимать жизнь такой, какой мы ее видим, муж-
чин и женщин такими, какими мы встречаем их в повседневности, а не
заимствовать их образы из призрачного мира сказаний*, мысль о том,
что «все самое пошлое, непритязательное, самая мертвечина всего су-
щего может оказаться пригодной для великой драмы*, были полеми-
ческими по отношению к ирландскому и европейскому искусству ру-
бежа веков.
Рубеж веков в Ирландии, при всей его национальной специфике, —
эстетическая разновидность европейского fin de siecle. Основным собы-
тием общественной жизни страны этого периода стало Ирландское воз-
рождение. Писатели, художники, музыканты, фольклористы, истори-
ки, сгруппировавшиеся вокруг этого противоречивого движения, стре-
мились вернуть ирландской культуре национальное своеобразие, ут-
раченное из-за подчиненного положения страны. Поэтому одним из
пунктов их программы стало освоение забытого гэльского или ирланд-
ского языка. Они так же рьяно принялись за изучение кельтских ми-
фов и народных преданий, считая, что тем самым способствуют воз-
рождению национального духа. Это движение имело несколько этапов,
и его задачи, в том числе эстетические, видоизменялись. С Ирланд-
ским возрождением связана деятельность не только У.Б. Йейтса и
771
И.А. Грегори, которых Джойс называл писателями «кельтских суме-
рек», но и Ш. О’Кейси и Дж. Синга, внесших свой — и весьма суще-
ственный — вклад в формирование ирландской литературы.
Когда Джойс вошел в литературу, в ирландском искусстве уже шла
напряженная борьба реализма и эстетства, принявшая форму споров
«ибсенистов» и «культуртрегеров». Представители официального ис-
кусства находили Ибсена слишком радикальным, деятели Ирландского
возрождения, в частности Йейтс, один из основателей Ирландского ли-
тературного театра, — слишком буржуазным, а его драматургию — вче-
рашним днем в искусстве. Иного мнения придерживался Шоу. В своей
известной работе «Квинтэссенция ибсенизма» (1891) он объявил ис-
кания норвежского драматурга великой обновляющей силой, необхо-
димой не только современному театру, но и всему искусству. Такую же
позицию в отношении Ибсена занял и Джойс. Именно его он провоз-
гласил своим идеалом писателя, решительно отмежевавшись от эсте-
тизма «кельтских сумерек».
Формулируя свое эстетическое кредо, Джойс в первую очередь опи-
рался на опыт новой драмы Ибсена. Сюжетная канва, событийность —
далеко не главное в его пьесах. Нет в них и героев-аристократов, им на
смену пришли буржуа, простые люди. И Джойс, начав борьбу со все-
ми формами литературной условности, художественной вычурности,
вслед за Ибсеном провозгласил отказ от фабульности и традиционно-
го героя нормой своего искусства. Он внимательно исследовал сам
принцип организации этого на первый взгляд заурядного, банально-
го материала в пьесах Ибсена, который назвал «аналитическим ме-
тодом». Под этим методом Джойс понимал такой способ построения
текста, когда художник как бы уходит из произведения, устраняется
от вынесения приговора, предоставив возможность читателю само-
му сделать необходимые выводы. Достичь такого художественного
результата можно, лишь применив новую технику письма, которая,
в свою очередь, предполагает максимальную драматизацию повество-
вательной формы, композиционную стройность произведения, в ко-
тором все части, вплоть до заглавия, значимы, взаимосвязаны и под-
чинены единой эстетической задаче. Эта техника также подразумева-
ет широкое использование диалога, повышенное внимание к детали,
наличие иронической остраненности и подтекста, при котором даже
самые заурядные реплики могут передавать сложнейшие душевные
переживания. (Разумеется, не только Ибсен был создателем того, что
Джойс называет «аналитическим методом», или того, что в искусстве
впоследствии стало именоваться «точкой зрения», отстраненным по-
вествованием. Принципу отстранения, как известно, следовал Флобер,
Генри Джеймс довел его до совершенства. В этом смысле движение
эстетической мысли Джойса отражает литературные искания в пери-
од смены столетий.)
772
Впрочем, не только искусство Ибсена было эталоном для молодого
Джойса. Не меньшим примером для подражания оказалась и личность
драматурга. Судьба Ибсена, борьба художника с филистерской средой,
не признававшей правды его искусства, долгие годы изгнания — все это
помогло Джойсу выработать собственную общественно-нравственную
позицию в сложных условиях развития современного ему ирландского
общества. Цель любого настоящего художника, в том числе и ирланд-
ского, считал писатель, — правда, даже если она безжалостна и не угод-
на толпе, мнящей себя ценительницей искусства. Проблема взаимоот-
ношений писателя и мещанской среды подробно осмысляется Джой-
сом в статье «Потворство толпе*.
С проблемой толпы у Джойса тесно связана и другая проблема —
изгнание. Изгнание — не только кульминация конфликта писателя и
черни; это и особое состояние творца, поставившего целью отображе-
ние в слове духовной истории нации. Подобно тому как аналитичес-
кий метод Ибсена создает ироническое отстранение в тексте, так и из-
гнание обеспечивает определенную дистанцию, при которой проблемы
страны — политические, общественные, нравственные — видятся осо-
бенно остро и ясно. Изгнанничество было характерным атрибутом жиз-
ни, более того, своеобразным условием, при котором было возможно
творчество крупных западных художников того времени: так, предте-
ча Джойса Генри Джеймс уезжает из Америки, но продолжает писать
о ней «со стороны*.
Парижский дневник, отрывки из которого включены в настоящее
издание, — также важный документ для понимания эстетики Джойса.
В нем мы знакомимся с теорией триединства красоты, на основе кото-
рой Джойсом были построены практически все его произведения. Эта
теория весьма эклектична: положения, почерпнутые из разных сочи-
нений Фомы Аквинского, Аристотеля, Платона, соединились с посту-
латами символической эстетики Верлена. В настоящей подборке чи-
татель познакомится с рассуждениями, касающимися лишь одного
компонента этой теории — ритма. В целом же, по убеждению Джойса,
три эстетических условия необходимы для того, чтобы произведение
было совершенным: полнота; ритм, или гармония; озарение, или епи-
фания. Заметим, что эта теория, только в гораздо более упрощенном
виде, изложена в письме Джойса к Гранту Ричардсу, издателю, кото-
рый собирался, но так и не рискнул напечатать его сборник рассказов
«Дублинцы*. Полнота — многостороннее, объемное изображение пред-
мета. В «Дублинцах* — это многоаспектность жизни города, осмыслен-
ного и изображенного писателем одновременно как социальный и ду-
ховный организм. Гармония (или ритм) — согласованность, почти та-
кая же, как в музыкальном произведении, всех частей, тем, мотивов,
стилистическое и даже интонационно-семантическое единство пове-
ствования. С гармонией и ритмом у Джойса связано и понятие лейт-
мотива. Этот музыкальный термин в поэтике Джойса означает упот-
773
ребление в тексте одинаковых слов. (Подобная стилистическая зако-
номерность обнаруживается и в критических статьях писателя.) Упот-
ребление одинаковых слов, которое на первый взгляд можно расценить
как небрежность автора, на самом деле — продуманный литературный
прием. «То, что я должен выразить... — напишет Джойс в одном из сво-
их писем, — может быть выражено лишь многократным повторением».
Оказываясь в ином стилистическом окружении, эти одинаковые сло-
ва приобретают дополнительное стилистическое звучание, что способ-
ствует максимально полному раскрытию темы.
Из единства полноты и гармонии рождается епифания, или озаре-
ние. Лишив это понятие религиозного наполнения, Джойс расширил
его значение. Епифания в эстетике Джойса — выявление правды, сущ-
ности жизни, выявление, происходящее при определенной драматиче-
ской организации текста, в основу которого положена теория триедин-
ства красоты.
В парижском дневнике есть и еще одно важное для Джойса положе-
ние, касающееся природы искусства. Искусство, соглашается он с Ари-
стотелем, соответствует естественному, природному процессу. Жизнь —
постоянное движение, изменение, борьба противоречий и контрастов.
На этой контрастности зиждутся литературные принципы Джойса.
С ними связана и теория «автобиографического искусства», которую
Джойс формулирует в «Улиссе», — такого искусства, когда в основу
произведения положен личный опыт создателя, но осмысленный с иной,
художественной, эстетической и временной, дистанции. Отсюда прин-
ципиальное отсутствие концовок в его книгах. Отсюда же такое вни-
мание в книге рассказов «Дублинцы», романах «Портрет художника в
юности» и «Улисс» к движению: физическому — постоянное круже-
ние по городу, духовному — странствия по лабиринтам души и созна-
ния. С этим связано и решительное неприятие дидактического искус-
ства, в котором идея не рождается по мере развития самого произве-
дения, но задана изначально. В этом смысле показательно суждение
Джойса о пьесе Шоу «Разоблачение Бланко Поснета». Джойс считает
Шоу прирожденным проповедником, а его пьесы — проповедью и уп-
рекает за умозрительность и искусственность драматических ситуаций.
Из статей постепенно вырисовывается и круг творческих интере-
сов Джойса. Так, анализируя пьесы Гауптмана, он особо выделяет в них
мотив сна и видения, который займет столь основательное место в его
собственном творчестве. Размышляя о «Дориане Грее» Уайльда, он
специально останавливается на проблеме католицизма и греха. Круг
этических вопросов, связанных с этими понятиями, был чрезвычайно
близок и Джойсу-человеку, и Джойсу-художнику.
Жизнь и творчество у Джойса накрепко слиты. Поэтому так важ-
ны его письма. Его объемистая, в три толстых тома, переписка — не
только источник, откуда можно почерпнуть дополнительные сведения
о его эстетических взглядах. Это и рассказ о Джойсе-человеке, о том,
774
как он жил, покинув Ирландию, как мучительно переживал разрыв
с родиной, как на протяжении многих лет боролся с нуждой, но не
желал изменить своим художественным и нравственным принци-
пам, как преподавал в изгнании английский язык, служил клерком
в банке, как неустанно работал. Из писем встает образ человека ис-
креннего, остроумного, легкоранимого, чуждого аффектации, с живым,
быстро откликавшимся на все умом.
Письма — свидетельство из первых рук, тем более необходимое, что
оно помогает разрушить легенду, которая начала создаваться вокруг
имени писателя еще при жизни. Именно на это обилие разнообразных,
порой совершенно фантастических слухов Джойс жаловался ирланд-
ской меценатке Харриет Уивер. Говорили, что он ненавидел Ирландию,
а заодно и все человечество, что он чуть ли не оправдывал Вторую
мировую войну. Легенда заслонила человека.
Хотя в 1904 г. Джойс с проклятиями в адрес ирландской католи-
ческой церкви покинул страну и обрек себя на добровольное изгна-
ние, хотя в оценке происходящего в Ирландии он был не всегда объек-
тивен, хотя нередко его перо вдохновлялось ненавистью к косности,
отсталости, пошлости, провинциализму ирландской жизни, духовная
связь Джойса с Ирландией никогда не прерывалась. Все крупные про-
изведения этого писателя — об Ирландии. В изгнании, кочуя по Ев-
ропе, он продолжал следить за происходящим у себя на родине. Дру-
зей и близких он просил высылать ему все, так или иначе связанное
с жизнью Ирландии, и особенно Дублина, — книги, афиши, трамвай-
ные билеты, театральные программки. Стремление сказать правду об
Ирландии, правду, какой бы нелицеприятной она ни была, заставля-
ло Джойса быть суровым критиком: «Я не могу писать, не оскорбляя
людей». Иной душевный настрой в его письмах, — именно здесь не
раз можно встретить описания любимой им ирландской природы, ир-
ландского характера, дублинского быта, ирландского образа жизни,
по которому он так тосковал вдали от родины. Дублин связан с име-
нем Джойса не меньше, чем Лондон — с именем Диккенса.
Из писем встает образ пытливого, жадного до жизни и знаний че-
ловека. Мы узнаем о социалистических симпатиях Джойса (в письме
Станиславу он даже назвал себя художником-социалистом), о его уди-
вительных лингвистических способностях (Джойс был полиглотом,
знавшим, по свидетельству биографов, около двадцати языков, в числе
которых был и русский), о его обширном круге чтения, литературных
пристрастиях, подчас весьма неожиданных.
Среди писательских имен, мелькающих в письмах Джойса, неред-
ко встречаются имена русских писателей, которых Джойс неплохо
знал. Он читал не только Достоевского, Чехова, Толстого — писателей,
которые в первые десятилетия XX в. были особенно популярны в кру-
гах западной интеллигенции. Он был знаком и с творчеством Лермон-
това, Тургенева, Короленко, Горького. Так, интересны суждения Джой-
775
са о Лермонтове. В поисках способа изображения молодого человека,
своего современника, в первом неоконченном романе «Стивен-герой»
(в дальнейшем он был переработан писателем в «Портрет художника
в юности») Джойс обратился к «Герою нашего времени», книге, кото-
рая, по его словам, произвела на него сильное впечатление. «Единствен-
ная книга из мне известных, которая похожа на мою, — это «Герой на-
шего времени» Лермонтова», — писал Джойс. Он видел сходство в теме
(история молодого человека, во многом напоминающего самого авто-
ра), в задаче (изображение времени и эпохи через восприятие личнос-
ти), в самом «проницательном способе изображения» (повышенном
внимании к внутреннему миру героя, постоянном, ненавязчивом иро-
ническом комментарии автора).
В джойсовских оценках русских писателей встречаются не меньшие
неожиданности, чем в его суждениях о западных прозаиках. Джойс, как
выясняется, неплохо знал Тургенева и, хотя находил его «скучноватым...
напыщенным и неестественным», был внимательным читателем «Запи-
сок охотника». На примере этой книги он объяснял молодому ирланд-
скому прозаику Артуру Пауэру, что великое произведение искусства,
претендующее на общечеловеческое содержание, рождается лишь на
национальной почве.
«Величайшим писателем в мировой литературе» Джойс считал
Толстого. Отмечая некоторую «идейную навязчивость Толстого» в
«Хозяине и работнике», он не воспринимал его как «христианского
святого», но высоко ценил его «духовные искания» и силу его прозы.
Толстой, писал Джойс, «на голову выше всех остальных», он «не быва-
ет ни скучным, ни глупым, ни утомительным, ни педантичным, ни на-
пыщенным». Однако «величайшим произведением мировой литерату-
ры» Джойс назвал не романы Толстого, которые, несомненно, знал, но
притчу «Много ли человеку земли нужно».
По письмам можно судить и о том, как менялись стиль Джойса, его
мышление. Прекрасный пример эпистолярного наследия молодого писа-
теля — письма к Станиславу; позднего — к Шону О’Фаолейну. Кстати,
последнее письмо к начинающему прозаику, ныне классику ирландской
литературы, позволяет увидеть, как Джойс относился к своему положе-
нию мэтра, признанного главы европейского модернизма, благословения
которого жаждали в 20—30-е гг. XX в. многие молодые прозаики. В эти
годы к Джойсу постоянно обращаются с просьбой написать рецензию,
статью, дать публичную оценку тому или иному литературному явлению.
Но именно роли мэтра Джойс старался всячески избегать. В последние
два десятилетия жизни, которые он в основном провел в Париже, Джойс
отходит от литературно-критической деятельности, отказывается от вы-
ступлений в печати, если же обстоятельства вынуждали его высказаться,
его суждения, даже когда речь шла о творчестве писателей, хорошо ему
известных (например, о произведениях его друга, итальянского прозаи-
ка Этторе Шмитца, писавшего под псевдонимом Итало Звево), были сухи,
сдержанны и малоинтересны.
776
Статьи
Драма и жизнь
(«Drama and Life»)
«Драма и жизнь» — доклад, прочитанный Джойсом-студентом
9 октября 1899 г. на заседании Литературно-исторического общества
в Дублинском университетском колледже; в несколько измененном
виде доклад вошел в неоконченный роман Джойса «Стивен-герой».
Новая драма Ибсена
(«Ibsen’s New Drama»)
Рецензия Джойса на последнюю пьесу Ибсена «Когда мы, мертвые,
пробуждаемся» (1899) напечатана в «Двухнедельном обозрении»
1 апреля 1900 г.
С. 636. ...«роющегося на помойке пса*. — Это определение относит-
ся не к Ибсену, а к его почитателям. Джойс заимствовал эту цитату из
статьи .Шоу «Квинтэссенция ибсенизма».
С. 649. ...подражаялодкеЛоэнгрина. — Лоэнгрин — «лебединый ры-
царь», герой одноименной средневерхненемецкой поэмы конца XIII
в. Он появляется перед замком, где живет герцог Брабантский с доче-
рью Эльзой, в ладье, запряженной лебедем. Лоэнгрин побеждает не-
навистного Эльзе жениха и становится ее мужем.
С.655. Pax vobiscum! — Мир с вами (лат.) — обращение католиче-
ского священника к пастве.
С. 656. ...глаза вращаются и горят, как... у Герна-охотника. — Герн-
охотник — в мифологии кельтов Британии имя великана с рогами. По
легенде, в позднейшие времена поселился в Большом Виндзорском
парке. Герна-охотника упоминает Фальстаф в «Винздорских проказ-
ницах» Шекспира.
С. 661. Якоб Энгстран, Теннесси, Молвик. — Якоб Энгстран — пер-
сонаж драмы Ибсена «Привидения» (1881). Хильмар Тённесен — пер-
сонаж драмы Ибсена «Столпы общества» (1887). Молвик — персонаж
драмы Ибсена «Дикая утка» (1884).
Потворство толпе
(«The Day of the Rabblement»)
Поскольку университетский журнал «Сейнт Стивенс» отказался
печатать этот материал, Джойс опубликовал его за свой счет в количе-
777
стве восьмидесяти пяти экземпляров в небольшом дублинском изда-
тельстве «Джерард бразерс» 21 октября 1901 г.
С. 662. Нолан — так, на ирландский манер, называет Джойс италь-
янского философа Джордано Бруно (см. примеч. к с. 473), родившего-
ся в местечке Нола близ Неаполя.
Цензура бессильна в Дублине. — Британская цензура на Дублин не
распространялась.
С. 663. «Графиня Кэтлин* — поэтическая драма Йейтса (см. примеч.
к с. 140).
...Судерман, Бъёрнсон и Джиакоса... — Герман Судерман (1857—
1928) — немецкий прозаик и драматург. Бьёрнстьерне Бьёрнсон (1832—
1910) — норвежский прозаик, поэт, драматург. Джузеппе Джиакоса
(1847—1906) — итальянский драматург.
...la bestia trionfante — торжествующий зверь (и т.). Джойс цитиру-
ет название одного из диалогов Джордано Бруно «Изгнание торжеству-
ющего зверя» (1584).
Эчегарай. — Хосе Эчегарай-и-Эйсагирре (1832—1916) — испанский
драматург.
Мелисанда — пьеса Мориса Метерлинка (1862—1949) «Пелеас и
Мелисанда» (1892).
С. 664. ...мастера, который умирает в Христиании. — Речь идет о
Генрике Ибсене, который в последние годы жизни был тяжело болен.
...автора «Михаэля Крамера*... — Имеется в виду Герхарт Гаупт-
ман (см. примеч. к с. 113).
...юный иезуит... — Джойс получил образование в иезуитском кол-
ледже.
«Кати л ин а»
(«Catilina»)
С. 668. «...направляет свору своих Гончих Псов через зенит в отблес-
ках звездного огня*. — Цитата из романа «Сартор Резартус» (1833—
1834) английского историка, писателя и философа Томаса Карлейля
(1795-1881).
Оскар Уайльд — поэт «Саломеи»
(«Oscar Wilde: the Poet of "Salome"»)
Статья напечатана в триестской газете «Пикколо делла сера»
24 марта 1909 г.
С. 669. ..мелкой газетенки. — Имеется в виду журнал мод «Мир
женщины».
778
С. 670. ...в защиту ^Дориана Грея*. — В журнале «Скоте обзервер»
от 12 июля 1890 г. под заголовком «Ответ мистера Уайльда» Оскар
Уайльд возражает автору недоброжелательной рецензии на «Портрет
Дориана Грея».
Битва Бернарда Шоу с цензором
(«Bernard Shaw’s Battle with the Censor»)
Статья впервые напечатана 5 сентября 1909 г. в триестской газете
«Пикколо делла сера».
С. 672. ...авангардистский театр... — Имеется в виду авангардист-
ский по тем временам «Театр аббатства» («Эбби Тиэтр») — цитадель
Ирландского драматического движения (см. примеч. к с. 450).
Из лекции «Уильям Блейк»
(«William Blake»)
Лекция прочитана в Триестском университете в марте 1912 г.
С. 673. Сведенборг. — См. примеч. к с. 449.
Письма
Генрику Ибсену
С. 675. Уильям Арчер (1856—1924) — английский театральный кри
тик и драматург.
Норе Барнакль
Нора Барнакль (1886—1951) — будущая жена Джойса.
С. 677. Только один брат... — Имеется в виду брат писателя Стани-
слав Джойс (1884—1955).
С. 678. ...положение в обществе... — Джойс собирался принять ду-
ховный сан.
779
Станиславу Джойсу
С. 678. ...в этом романе... — Имеется в виду неоконченный роман
Джойса «Стивен-герой».
С. 679. ...добровольного изгнанника... — В1904 г. Джойс покинул Ир-
ландию с намерением не возвращаться на родину.
Станиславу Джойсу
С. 679. ...читаю «Доверие*... — «Доверие» (1879) — повесть амери-
канского писателя Генри Джеймса (1843—1916).
Марриет. — Фредерик Марриет (1792—1848) — английский моряк
и писатель; автор многочисленных романов о морской жизни.
Хейерманс. — Герман Хейерманс (1864—1924) — нидерландский
прозаик и драматург.
Г. Дж. — Имеется в виду Генри Джеймс.
...взяться за де Амичиса... — Эдмондо де Амичис (1846—1908) —
итальянский прозаик и эссеист.
Станиславу Джойсу
С. 681. ...предисловие к «Векфильдскому священнику*... — «Векфильд-
ский священник» (1766) — роман английского писателя Оливера Голд-
смита (1728-1774).
Станиславу Джойсу
С. 682. ...не вернул рукопись. — Имеется в виду рукопись романа
Джойса «Портрет художника в юности».
По поводу «Исповеди* Руссо Лермонтов говорит... — См.: М.Ю. Лер-
монтов. Герой нашего времени. — Соч. В 6 т. Т. VI. М.—Л., Изд. АН
СССР, 1957. С. 249.
...в «Личинах* сказывается... — «Личины» — рассказ из сборника
«Дублинцы».
С. 683. ...приверженность касте. — По мнению Джойса, многие рус-
ские писатели в силу своего происхождения умели очень точно пере-
дать уклад дворянской жизни.
...письмо... в «Таймс*... — Имеется в виду статья Л. Толстого «Оду-
майтесь!», которая в сокращенном виде была напечатана в «Таймс»
27 июня 1904 г. (см.: Л. Толстой. Поли. собр. соч. (Юбилейное). Т. 36).
780
Станиславу Джойсу
С. 684. «Сестры»... «В день плюща*... «Несчастный случай*. — Пе-
речислены рассказы из сборника «Дублинцы», как и упоминающиеся
ниже рассказы «После гонок», «Земля» и «Мать».
Сидни-Парейд — пригород Дублина.
С. 685. ...Ньюмен и Ренан... — Имеются в виду Д.Г. Ньюмен (см. примеч.
к с. 52) и Эрнест Ренан (1823—1892) — французский писатель, филолог.
С. 686. Грант Ричардс (1872—1948) — английский издатель, пуб-
лицист.
Хайнеман. — Уильям Хайнеман (1863—1920) — английский изда-
тель, знакомил английскую публику с лучшими произведениями ми-
ровой классики, в том числе и русской.
..мой роман... — Имеется в виду «Портрет художника в юности».
...читать... Гиссинга, Артура Моррисона... и Кири? — Джордж Ро-
берт Гиссинг (1857—1903) — английский писатель. Артур Моррисон
(1863—1945) — малоизвестный английский писатель. Чарлз Фрэнсис
Кири (1848—1917) — английский писатель.
...и еще один... — Очевидно, «Аравия».
...последнийрассказ сборника. — Имеется в виду рассказ «Милость
Божия»; к тому времени Джойс еще не написал «Двух рыцарей», «Об-
лачко» и «Мертвых».
С. 687. «Невспаханное поле* (1903) — сборник рассказов ирланд-
ского писателя Д. Мура (см. примеч. к с. 534).
Гранту Ричардсу
С. 687. Ферреро. — Гульельмо Ферреро (1871—1942) — итальянс-
кий историк и критик-антифашист; имеется в виду книга Ферреро
«Молодая Европа» (1898).
...в этой книге... — Имеются в виду «Дублинцы».
С. 688. «Вторая миссис Тенкерей* (1893) — пьеса английского дра-
матурга Артура Пинеро (1855—1934).
Станиславу Джойсу
С. 690. Гогарти. — Имеется в виду О. Гогарти (см. примеч. к с. 531).
Лиффи. — См. примеч. к с. 316.
Станиславу Джойсу
С. 690. ...главы напоминают Гюисманса... — Жорис Карл Гюисманс
(1848—1907) — французский писатель; имеется в виду роман «Наоборот»
(1884).
781
...прокурор Уайльда... — Джойс намекает на нашумевший судебный
процесс над Оскаром Уайльдом.
Станиславу Джойсу
С. 692. ...Килдар-стрит и Ленехэн... — Килдар-стрит — одна из цен-
тральных улиц Дублина. Ленехэн — персонаж рассказа «Два рыцаря».
Станиславу Джойсу
С. 692. ...относительно стихов... — Имеется в виду сборник стихот-
ворений Джойса «Камерная музыка», который собирался издать поэт-
символист Артур Саймонс (1865—1945); первоначально сборник на-
зывался «Тридцать песен для влюбленного».
...кончил <Розу Бернд»... — «Роза Бернд» написана Гауптманом в
1903 г.
Станиславу Джойсу
С. 693. Элкин Мэтьюз — лондонский издатель.
С. 694. Шимас О’Келли (1881 — 1918) — ирландский писатель.
...издания Кикхема, Гриффина, Карлтона, Бэнима, Смита... — Чарлз
Джозеф Кикхем (1826—1882) — ирландский прозаик и поэт. Джеральд
Гриффин (1803—1840) — ирландский прозаик и драматург. Уильям
Карлтон (1794—1869) — ирландский писатель. Джон Бэним (1798—
1842) — ирландский писатель. Патрик Джеймс Смит (1826—1885) —
ирландский патриот, член организации «Молодая Ирландия».
Харриет Уивер
Харриет Уивер — дублинская меценатка, принимавшая в Джойсе
большое участие.
С. 694. ...во время войны... шпионил... — Английский цензор считал,
что «Улисс» Джойса — военная шифровка: слова-лейтмотивы были
подчеркнуты в тексте разными карандашами.
С. 695. ...в разговоре с мистером Паундом... — Эзра Паунд (1885—
1972) — американский поэт и критик.
Дик Свивеллер — персонаж романа Диккенса «Лавка древностей».
Шалтай, Болтай — персонажи книги Льюиса Кэрролла (1832—
1898) «Алиса в стране чудес»; в других переводах они также фигури-
руют как Твиддлдом и Твиддлди.
782
...восемнадцать... стилевых манер... — Имеются в виду восемнад-
цать эпизодов «Улисса».
С. 696. «...интересуется... матрасами». — Намек на то, что Джойс
часто переезжал.
Лючии Джойс
Лючия Джойс (1907—1982) — дочь писателя.
С. 696. Анна Лиффи — поэтическое название реки Лиффи.
И славлю призовых лошадей. — Часть выигрыша на скачках отдава-
лась в пользу больниц.
Шону О’Фаолейну
Шон О’Фаолейн (1900—1991) — ирландский писатель и обществен-
ный деятель.
С. 697. ...Вашей книге... — Имеется в виду роман О’Фаолейна «Оди-
нокая птица» (1936).
Е.Ю. Гениева,
АЛ. Ливергант
ПРИЛОЖЕНИЕ
Джакомо Джойс
(«Giacomo Joyce»)
Идея «Джакомо Джойса» (1911 — 1914), экспромта, отличающего-
ся подчеркнутым лаконизмом («Форма речи: малым сказать многое»),
ассоциативностью, алогичностью, сознательным, как и в «Улиссе»,
нарушением синтаксических связей, иронической дистанцией между
автором и его героем, принадлежит другу Джойса, итальянскому писа-
телю Итало Звево. «Джакомо Джойс» — единственное произведение
писателя, действие в котором происходит за пределами Ирландии.
С. 701. ...Сведенборг, псевдо-Ареопагит, Мигель де Молинос, Иоахим
Аббас. — Эмануэль Сведенборг. — См. примеч. к с. 449. Псевдо-Арео-
пагит — имеется в виду первый афинский епископ Дионисий Ареопа-
гит, которому приписывалось авторство ряда теологических сочинений
(I в. н.э.). Мигель де Молинос (1628—1696) — испанский мистик и ас-
кет, основоположник квиетизма, религиозно-этического учения, про-
поведующего мистически-созерцательное отношение к миру, пассив-
ность, подчинение божественной воле. Иоахим Аббас (1145—1202) —
итальянский теолог.
С. 702. Верчелли — город на северо-западе Италии.
Хрупкий подарок... прозрачный ребенок. — Парафраза стихотворе-
ния «Цветок, подаренный моей дочери».
..мрак истории... — В «Улиссе» этот образ получит дальнейшее
развитие. «История — это... кошмар, от которого я пытаюсь про-
будиться», — говорит во втором эпизоде («Нестор») романа Стивен
Дедал.
784
Piazza delle Erbe. — Пьяцца делль Эрбе, рыночная площадь в Па-
дуе.
С. 703. Эгей! Конюх! Эге-гей! — возгласы Марцелло и Гамлета в сце-
не Призрака («Гамлет», акт I, сц. 2).
Смогу ли там ее я лицезреть! — Измененные строки из стихо-
творения английского поэта Уильяма Каупера (1731 — 1800) «Джон
Гилпин».
Игнатий Лойола, ну где же ты! — В «Сцилле и Харибде», девятом
эпизоде «Улисса», Стивен, выстраивая теорию жизни и творчества
Шекспира, вновь обращается к Лойоле.
С. 704. ...поднимаясь по улице Сан-Микеле... — В Триесте, на улице
Сан-Микеле, жила Амалия Поппер.
Перестань, Джеймси!.. другое имя? — То есть сам Джойс и его жена
Нора Барнакль.
...гниют в земле своего священного поля... — Имеется^ виду еврей-
ское кладбище в Триесте.
...прыщавый Мейсел... прийти к такому концу... — Жена некоего
Филиппо Мейсела, Ада Хирш Мейсел, покончила с собой 20 октября
1911 г.
С. 705. ...под колесницей Джаггернаута... — Джаггернаут (Джаган-
нахта) — владыка мира. В индуистской мифологии особая форма Виш-
ну-Кришны. Из двадцати четырех праздников в честь Джаггернаута
особенной популярностью пользуется Ратхаятра — шествие колесни-
цы, которую тащит на длинном канате толпа богомольцев. Некоторые
из них в религиозном экстазе бросаются под нее.
Гедда! Гедда Габлер! — Гедда Габлер — героиня одноименной пье-
сы Генрика Ибсена (1828—1906); для Джойса — символ молодости,
порыва; вместе с тем образом Гедды Габлер, как и образом Норы, геро-
ини «Кукольного дома» Ибсена, в «Джакомо» вводится тема преда-
тельства и любви.
С. 706. ...они толкуют свое учение Summa contra gentiles. — «Сумма
против язычников» (лат.) — один из основных трудов Фомы Аквинского
(см. примеч. к с. 342). Здесь Джойс имеет в виду Талмуд, иронически
намекая на «неистинное» вероисповедание евреев.
...выдворили Этторе Альбини, критика <Secolo>... — И декабря 1911 г.
с концерта «Ла Скала» в пользу итальянского Красного Креста и семей
солдат, погибших в Ливии, был выдворен музыкальный критик римс-
кой социалистической газеты «Аванти» (а не туринской «Секоло») Эт-
торе Альбини (1869—1954), который осуждал монархию, 'национализм
и фашизм и отказался встать во время исполнения гимна.
Sipol? — «Si рио?» — «Позвольте» (ис каж. и т.) — первые слова про-
лога к опере Р. Леонкавалло (1857—1919) «Паяцы» (1892). Посколь-
ку эти слова произносит паяц Тонио, подобная аллюзия — способ ти-
пичного для Джойса иронического снижения собственного образа.
785
Тихо наигрываю... Джона Дауленда. Горечь разлуки... — Джойс из-
вестен своим увлечением музыкой, в Ирландии у него была репута-
ция превосходного тенора. Его поэтический цикл «Камерная музы-
ка» (см. преамбулу на с. 758) был положен на музыку и не раз ис-
полнялся писателем. Джон Дауленд — английский лютнист и компози-
тор (см. примеч. к с. 457). «Горечь разлуки» — это либо песня Дауленда
«О, сейчас, сейчас я должен уйти», либо песня на стихотворение анг-
лийского поэта-елизаветинца Роберта Геррика (1591—1674) «Про-
щальные стихи...».
...перед дворцом слюнтяя Джеймса. — Имеется в виду нерешитель-
ность и противоречивость политики английского короля Якова (Джейм-
са) Стюарта (см. примеч. к с. 457).
...знатные дамы в лоджиях... — То есть в лоджиях на лондонской
площади Ковент-Гарден (см. примеч. к с. 457).
С. 707. ...я перехожу мост Сен-Мишель... — Имеется в виду мост
Сен-Мишель в Париже.
Холодно... quia frigas erat. — Аллюзия на евангельский текст (Еван-
гелие от Иоанна, 18:18): «Между тем рабы и служители, разведя огонь,
потому что было холодно, стояли и грелись».
...читая нараспев из Осии... ad Dominum... — Книга Пророка Осии,
6:1. Здесь Джойс приводит молитву из мессы на Страстную пятницу.
...торопливые факелы, жестокие глаза. — Реминисценция из еван-
гельской легенды. См. описание сцены предательства Христа Иудой
(Евангелие от Марка, 14: 43).
Я растолковываю Шекспира... — Лекции о Шекспире, носившие
писихоаналитический характер, Джойс читал в Триесте с ноября 1912
по февраль 1913 г. Хотя писатель не раз повторял, что Фрейд не ока-
зал на него никакого влияния, фрейдистские теории дают о себе знать
в толковании снов в «Поминках по Финнегану».
С. 707—708. Так шла она у Данте... шла к своей смерти... — Имеют-
ся в виду Беатриче — героиня Данте, и Беатриче — героиня пьесы
Шелли (см. примеч. кс. 318) «Ченчи» (1819). Мстя за совершенное над
ней насилие, Беатриче убивает своего отца-тирана Ченчи, за что при-
говаривается к смерти.
С. 708. ...«Портрет художника*... ради откровенности... — Из этих
строк Р. Эллман (см. примеч. на с. 761) делает вывод, что ученица
Джойса Амалия Поппер читала третью главу «Портрета», перепечатан-
ную набело в июне 1914 г.
С. 709. ...касались страниц, отвратительных и прекрасных... — Ве-
роятно, реминисценция из диалога ведьм в «Макбете»: «Прекрасное
отвратительно, а отвратительное прекрасно» (акт I, сц. 1). Поэтика
Джойса — во всяком случае, позднего Джойса — строится на теории
контрастов.
786
Тело ее не пахнет: цветок без запаха. — Возможно, аллюзия на
130-й сонет Шекспира: «А тело пахнет так, как пахнет тело» (перевод
С.Я. Маршака).
С. 710. ...голос Предвечного, звавшего Авраама. — Имеются в виду
беседы Бога с Авраамом (Бытие, 15, 13).
Она откидывается на подушки... Теперь бери ее кто хочет!.. — По-
добный эпизод встречается в «Портрете художника в юности», а так-
же в пьесе Джойса «Изгнанники».
Выйдя из дома Ралли... — Имеется в виду знатный горожанин Три-
еста, владелец дворца на Пьяцца Скорола, барон Амброджо Ралли
(1878-1938).
Е colsuo... — Одно ее лицезрение... (ит.) — фраза из «Книги сокро-
вищ», трехтомной энциклопедии средневековых знаний итальянско,-
го писателя Брунетто Латини (ок. 1220 — ок. 1294). Джойс приводит
слова Латини о том, сколь опасен взгляд василиска.
...ковры для Сына Человеческого. — Ироническая парафраза описа-
ния въезда Христа в Иерусалим: «Многие же постилали одежды свои
по дороге...» (Евангелие от Марка, И: 8). Возможно, Джойс проводит
мысль об избранности, мессианстве художника.
С. 710. Гогарти. — См. примеч. к с. 531.
А муж... играет в шахматы с самим собой. — Имеются в виду и муж
Амалии Поппер, и герой «Улисса» Леопольд Блум, прототипом кото-
рому послужил отец Амалии, негоциант из Триеста Леопольд Поппер.
...из-за «Улисса*... Значит, Ирландия?.. Символ моего народа. — В
этом отрывке отражены споры, разгоревшиеся вокруг романа «Улисс».
За обрывочными суждениями иногда узнаются авторы, классики анг-
лийской литературы XX века: Йейтс (см. примеч. к с. 140), Бернард
Шоу (1856—1950), Томас Стернз Элиот (1888—1965), считавшие ро-
ман великой книгой, а также не принявшие «Улисса» Ричард Олдинг-
тон (1892—1962) и Герберт Уэллс (1866—1946).
Нора! — Имя жены писателя и героини «Кукольного дома» Ибсе-
на (см. примеч. к с. 705).
Ян Питерс Свелинк — нидерландский композитор и органист
(1562-1621).
С. 712. Non hunc sed Barabbam! — Приведены слова евреев, требу-
ющих от Пилата спасти от распятия не Христа, а разбойника Варав-
ву: «Тогда опять закричали все, говоря: не Его, но Варавву» (Еванге-
лие от Иоанна, 18: 40).
Ее герб... — По мнению Н.А. Киасашвили, переводчика «Джакомо
Джойса» и исследователя творчества писателя, Джойс описывает здесь
герб Шекспира, поскольку все упомянутые геральдические элементы
(шлем, червлень, копье на черном щите) присутствуют в фамильном
гербе драматурга.
787
Кошка и черт
(«The Cat and the Devil»)
Сказка написана Джойсом в 1936 г. для внука Стивена (см. при-
меч. к с. 536) и ему же посвящена.
С. 713. ...на прием к лорд-мэру Божанси Альфреду Бирну. — В дей-
ствительности Альфред Бирн был мэром Дублина.
С. 714. Цепь эту он не снимал даже ночью... — Намек на жадность
дублинского градоначальника.
С. 715. Нонно — «домашнее» имя Джойса.
...с сильным дублинским акцентом. — Прозрачный намек на «дья-
вольские происки» дублинских властей, отношения с которыми у
Джойса всегда были натянутыми.
Е.Ю. Гениева, АЛ. Ливергант
Содержание
Е.Ю. Гениева. Перечитывая Джойса........................5
ДУБЛИНЦЫ. Перевод с англ, подред. ИА. Кашкина..........19
Сестры. Перевод М.П. Богословской-Бобровой..........21
Встреча. Перевод И.К. Романовича....................30
Аравия. Перевод ЕД. Калашниковой....................39
Эвелин. Перевод НА. Волжиной..............._........46
После гонок. Перевод В.М. Топер.....................51
Два рыцаря. Перевод В.М. Топер......................58
Пансион. Перевод НА. Волжиной.......................70
Облачко. Перевод М.П. Богословской-Бобровой.........78
Личины. Перевод ЕД. Калашниковой....................93
Земля. Перевод ЕД. Калашниковой....................105
Несчастный случай. Перевод HJI. Дарузес............112
В день плюща. Перевод HJI. Дарузес.................123
Мать. Перевод HJI. Дарузес.........................140
Милость Божия. Перевод И.К. Романовича.............154
Мертвые. Перевод О.П. Холмской.....................180
ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В ЮНОСТИ. Перевод
М.П. Богословской-Бобровой..........................227
СТИХОТВОРЕНИЯ.........................................479
Камерная музыка. Перевод Г.М. Кружкова................481
«Есть воздуха струны...»...........................481
«Вечерний сумрак — аметист...».....................482
«В тот час, когда все в мире спит...»..............483
«Лишь робкая звезда взойдет...»....................484
«Слышу: запела ты...»..............................485
«В ее груди найти приют...»........................486
789
«В накидке легкой, продувной...».........................487
«Кто там тропинкою лесной...»............................488
«Ах, ветерки мая, — увы!»................................489
«Он в шапке красной...»..................................490
«Скажи прощай, навек прощай...»..........................491
«Какой он дал тебе совет...».............................492
«Любезный ветерок, лети...»..............................493
«О горлинка моя...»......................................494
«Очнись от грез, душа моя...»............................495
«В долине той сейчас прохлада...»........................496
«Чтоб руки милые вернуть...».............................497
«Внемли, дорогая...».....................................498
«Не огорчайся, что толпа тупиц...».......................499
«Я бы хотел...»..........................................500
«Кто славы проворонил зов...»............................501
«Мой ангел, этот нежный плен...».........................502
«Твое сердечко — мотылек...».............................503
«Медленно она чешет...»..................................504
«Легче, легче, ангел мой!»...............................505
«Ты к раковине мглы ночной...»...........................506
«Хоть я уже, как Митридат...»............................507
«О, скорбных песен мне не пой...»........................508
«О, что ты делаешь со мной...»...........................509
«Все, помню, начиналось так...»..........................510
«Я помню тропку в Донникарни...».........................511
«Весь день шуршал холодный дождь...».....................512
«Здесь, в этом мирном уголке...».........................513
«Усни, мое сердце...»....................................514
«Весь день в ушах как будто море...».....................515
«Я слышу: мощное войско штурмует берег земной...»........516
Пенни за штуку. Перевод ГМ. Кружкова........................517
Довесок..................................................517
Прогулочные лодки в Сан-Сабба............................518
Цветок, подаренный моей дочери...........................519
Плач над Рахуном.........................................520
Tutto ё sciolto..........................................521
На берегу у Фонтана......................................522
Лунная трава.............................................523
Прилив...................................................524
Ноктюрн................................................ 525
Один.....................................................526
Актеры в полночном зеркале...............................527
Банхофштрассе............................................528
Мольба...................................................529
790
Стихи на случай....................................530
Святая миссия. Перевод А.Р. Казарновского.......530
Газ из горелки. Перевод АЛ. Сергеева............533
Ессе риег. Перевод АЛ. Ливерганта...............536
ИЗГНАННИКИ. Перевод А.Н. Дорошевича................537
СТАТЬИ И ПИСЬМА....................................633
Статьи.............................................633
Драма и жизнь. Перевод Е.Ю. Гениевой, АЛ. Ливерганта....635
Новая драма Ибсена. Перевод БА. Ерхова, Е.Ю. Гениевой,
АЛ. Ливерганта.................................636
Потворство толпе. Перевод Е.Ю. Генцевой, АЛ. Ливерганта.662
Катилина. Перевод БА. Ерхова............................664
Из парижского дневника. Перевод Е.Ю. Гениевой,
АЛ. Ливерганта.................................668
Оскар Уайльд — поэт «Саломеи». Перевод Е.Ю. Гениевой,
АЛ. Ливерганта.................................669
Битва Бернарда Шоу с цензором. Перевод Е.Ю. Гениевой,
АЛ. Ливерганта.................................671
Из лекции «Уильям Блейк». Перевод Е.Ю. Гениевой,
АЛ. Ливерганта.................................673
Письма. Перевод Е.Ю. Гениевой, АЛ. Ливерганта......675
ПРИЛОЖЕНИЕ........................................ 699
Джакомо Джойс. Перевод НА. Киасашвили...........701
Кошка и черт. Перевод АЛ. Ливерганта............713
ПРИМЕЧАНИЯ.........................................717
Литературно-художественное издание
Джойс Джеймс
Дублинцы
Портрет художника в юности
Стихотворения
Изгнанники
Статьи и письма
Сборник
Редактор О.М. Тучина
Художественные редакторы О.Н. Адаскина, И.А. Сынкова
Компьютерная верстка: Р.В. Рыдалии
Технический редактор О.В. Панкрашнна
Младший редактор Е.А. Лазарева
Подписано в печать с готовых диапозитивов 23.04.04.
Формат 60 х 90*/и. Усл. печ. л. 49,5. Тираж 5 000 экз.
Заказ №117.
Общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2; 953000 — книги, брошюры
Санитарно-эпидемиологическое заключение
№ 77.99.02.953.Д.000577.02.04 от 03.02.2004 г.
ООО «Издательство АСТ»
667000, Республика Тыва, г. Кызыл, ул. Кочетова, д. 28
Наши электронные адреса: WWW.AST.RU E-mail: astpub@aha.ru
НФ «Пушкинская библиотека»
129110, Москва, Напрудный пер., д. 15
Электронные адреса: WWW.PUSHKIN.OSI.RU
E-mail: pushkin@osi.ru
ОАО «Санкт-Петербургская типография № б».
191144, Санкт-Петербург, ул. Моисеенко, 10.
Телефон отдела маркетинга 271-35-42.
isbn 5-17-оггтаь-х