ЖОРЖ
СИМЕНОН
Собрание сочинений в тридцати томах
ПЕРЕЕЗД ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ОДИЛЬ НЕВИНОВНЫЕ
30
copyright! дТо п и р а Я т
сТф
Н Т I4T0 П И 1
Москва
1997


ББК 47 С 37
Составители:
доктор филологических наук, профессор
В. Е. Балахонов
кандидат филологических наук, доцент Э. Л. Шрайбер
Переводы с французского под редакцией Ю. Б. Корнеева
© Оформление, К. Ю. Швец, 1997. © Составление, В. Е. Балахонов, Э. Л. Шрайбер, 1997.
Художник Касьян Швец
ISBN 5-7272-0046-6 ISBN 5-7272-0076-8 (т. 30)
© Издательство «Копирайт», 1997. © ТПО «Истоки», 1997.


ПЕРЕЕЗД
Глава первая
Это была вторая ночь. Он изо всех сил боролся со сном, стараясь как можно дольше лежать с открытыми глазами. Сквозь рейки металлических ставен пробивался резкий свет от электрических фонарей, освещавших улицу за лужайкой.
Бланш спала. Она обладала способностью засыпать сразу, как только оказывалась в постели. Она словно сооружала себе норку, как это делают животные. Какое- то время она ворочалась, поглубже закапывалась под одеяло, зарывалась головой в подушку.
— Спокойной ночи, Эмиль.
Он склонялся над ней, целовал в щеку, порой его губы натыкались на прядь ее волос.
3


— Спокойной ночи, Бланш.
Случалось, что спустя пять-шесть минут в порыве безотчетной нежности, напоминавшей угрызения совести, он произносил шепотом на одном дыхании:
— Приятных тебе снов.
Она редко отвечала, и вскоре он уже слышал ее дыхание, такое особенное! В самом начале их супружеской жизни он поддел ее:
— А тебе известно, что ты храпишь?
Ее это так встревожило, так смутило, что он поспешил добавить:
— Это не то чтобы настоящий храп... Так, легкий шелест, словно полет пчелы на солнце...
— Тебе это не мешает?
— Да нет. Напротив.
Он не лгал. Большую часть времени этот ритмический шелест помогал ему уснуть, и он ловил себя на том, что дышит в одном с ней ритме.
Этой ночью ему не хотелось засыпать. Он ждал, прислонившись головой к стене. Около одиннадцати он услышал, как женщина с другой стороны укладывается спать в постель. Разделявшая две квартиры перегородка была, очевидно, тонкой или же в этом месте имелся некий дефект в кладке, может, разбитый кирпич?
Сейчас она, наверное, спит, как и накануне. Если только не выжидает, как он.
Время от времени он различал вдали шум машины, останавливавшейся возле одного из домов. До него доносились голоса, почти всегда принадлежавшие парам. Вот мотор стихает. Он представляет себе, как женщина ищет ключ у себя в сумочке или мужчина шарит в карманах в поисках своего. Чуть позже в одном из окон, наверное, вспыхивает свет.
Он был недоволен собой. Его мучил стыд. Иногда он смыкал веки с твердым намерением погрузиться в сон, но почти тотчас к нему возвращалось властное, непреодолимое желание слушать, как и накануне.
Сколько же было на часах вчера, когда мужчина вернулся домой? Он даже не знает этого. Не осмелился зажечь свет, чтобы взглянуть на будильник. В ту ночь он внезапно проснулся, разбуженный шорохами, голосами, смехом — ну и всем остальным.
Как бы там ни было, он больше часа простоял, прижавшись ухом к стене, чтобы лучше слышать; и ког¬
4


да все смолкло, он был уже несколько другим человеком.
Доказательство тому—вот он, любитель поспать, сейчас заставляет себя бодрствовать, чтобы снова послушать. Происходит ли это у них каждую ночь? Являются ли его соседи мужем и женой? Или это всего лишь свидание, повторяющееся от случая к случаю?
Ни ее, ни его он не видел. Ему практически было ничего не известно о жильцах этого дома, он даже не знал, сколько их всего. На каждом из восьми этажей было как минимум две квартиры. Даже больше, поскольку на рекламном щите указывались пяти-, четырех-, трехкомнатные квартиры, не считая однокомнатных.
Это был не один такой дом. По меньшей мере двадцать похожих одно на другое зданий образовывали геометрические фигуры, и перед каждым—одинаковые по количеству квадратных метров лужайки, одинаковые только что высаженные деревья.
Он не сожалел о своем решении. Впрочем, они приняли его вместе с Бланш. В течение почти двух лет он читал в газетах рекламу новых районов, которые, как грибы после дождя, вырастали вокруг Парижа.
— Не боишься, что мы будем чувствовать себя несколько потерянными?
Бланш никогда не высказывала категоричных суждений. Возражение она могла выдвинуть разве что в форме вопроса. Он был мужчина, муж, глава семьи.
Ален, тот буквально взбунтовался:
— Ну и что я буду делать в этом поселке? К тому же мне придется поменять коллеж.
— Это решать твоему отцу, Ален.
— Отцу не тринадцать лет. Он никогда никуда не ходит, разве что в конце месяца разок выводит тебя в кино. У него даже друзей нет. А у меня они есть!
— Там заведешь себе новых.
— А ты знаешь, что там за люди, в этом Клерви? Это даже не название местности, города или деревни, это слово изобрели рекламные агенты.
Ален брюзжал, как делал это каждый год, когда речь заходила о каникулах.
— Снова Дьепп, там через день идет дождь ^ и большую часть времени слишком холодно, чтобы купаться. Почему мы не едем в Испанию, как все мои друзья?
5


— Потому что у твоего отца не бывает отпуска летом и он может приезжать к нам лишь на выходные.
— Разве мы не могли бы поехать в Испанию вдвоем?
— И оставить его сидеть дома по воскресеньям одного?
Июнь только начался. Ничего еще не было решено.
Им пока хватало дел и с переездом.
Эмиль отказывается спать. Он ощущает потребность слушать снова, однако мысли его становятся все более расплывчатыми. Внезапно он начинает злиться на жену за это ее похрапывание, которое мало-помалу подчиняет себе его собственное дыхание. Сейчас он уснет без всякой уверенности в том, что внезапно проснется, как это случилось с ним прошлой ночью.
Бланш по ночам не просыпалась. И будильник ей был не нужен. В шесть утра, с разницей в две-три минуты, она открывала глаза, бесшумно выскальзывала из постели и, с халатом и тапочками в руках, шла на кухню.
Даже в доме на улице Фран-Буржуа ей удавалось без шума закрывать дверь, которая была не совсем прямоугольной.
Смешно было вот так ожидать чего-то, что, возможно, не произойдет. Гордиться собой он не мог. Что бы он сказал в свое оправдание, если бы его застигли прильнувшим ухом к стене?
Бланш он не боялся. Она была его женой. За все пятнадцать лет супружеской жизни она ни разу ни в чем его не упрекнула. Также ни разу не отпустила она в его адрес и ни одной, пусть даже самой безобидной, шпильки, как это делает большинство жен.
Все же он боялся ее мнения, смутной искорки, вспыхивавшей в ее глазах, настойчивого, вопрошающего взгляда.
Поскольку накануне он спал, то не слышал, как подъехала машина, и проснулся лишь от звука голосов. Вероятно, мужчина приехал на автомобиле. Утром он заметил у тротуара спортивную машину с открытым верхом, вишневого цвета, резко выделявшуюся на сером фоне большинства других автомобилей.
Их машина...
Перед глазами у него все поплыло, и когда он разомкнул веки, то сквозь ставни проникал уже не свет уличных фонарей, а утреннее солнце. Он пощупал рукой постель рядом с собой. Бланш уже встала, и ему показалось, что он чувствует запах кофе.
6


Он был угрюм, недоволен собой. Недоволен одновременно и тем, что уснул, и тем, что пытался продержаться без сна.
А следовало бы радоваться. Белые стены, приглушенного мягкого оттенка, скорее, даже цвета слоновой кости, без единого пятнышка, без единой трещинки. Это вам не тусклые, местами отклеивающиеся обои в цветочек на улице Фран-Буржуа и даже не обои в домике его отца в Кремлен-Бисетре.
Многие годы, в сущности всю жизнь, он ненавидел обои в цветочек, которые воплощали в его глазах некий склад ума и состояние души.
Он вспомнил одно лето, когда ему было семь или восемь лет. Простые люди в те времена еще не стремились ни на пляжи, ни за границу.
Некоторые вовсе не брали отпуска. Другие ехали куда-нибудь в деревню, к старикам родителям, где главным развлечением была ловля лягушек в прудах. Все воняло навозом. Спальни тоже. Рано утром просыпались от мычания коров.
Он еще продолжал ездить раз в неделю в Кремлен- Бисетр поцеловать отца—вдовца и пенсионера, до того сорок лет проработавшего школьным учителем. Среди многоэтажных жилых зданий стояли три домика из строительного камня, и как только открывалась дверь, было слышно тиканье медных настенных часов в столовой.
Теперь стены вокруг Эмиля были светлыми, без всяких следов жизни прежних обитателей.
Они были первыми. Одно из зданий, с восточной стороны, было не достроено, и гиганДский кран тянулся своей косой рукой к небу.
Кроме комода, тумбочки и маленького овального столика в спальне из мебели стояла лишь кровать: больше не было никакой нужды держать огромный платяной шкаф орехового дерева, который занимал все место на улице Фран-Буржуа.
Он ничего не сказал два дня назад, когда вплотную к стене поставили кровать. Он взглянул на комод — свадебный подарок тетки Бланш,— тумбочку, низкое кресло, покрытое тусклым чехлом.
Переезжая, они с сожалением расстались с некоторой своей мебелью, ставшей бесполезной либо занимавшей слишком много места.
7


Сейчас он угрюмо смотрел на то, что они привезли. Он еще не говорил об этом с Бланш. Он сделает это позже, через несколько недель. Она более консервативна, чем он, более сентиментальна, и он был готов к тому, что, лишь подчиняясь его желанию, Бланш согласится расстаться, например, с их кроватью.
Для нее кровать являлась символом их совместной жизни, их союза, любви, рождения Алена, их радостей и легких недугов на протяжении пятнадцати лет.
Он толкнул дверь ванной комнаты. Там под струей душа стоял голый Ален.
— Который час?—спросил мальчуган.
— Половина седьмого.
— Завтрак готов?
— Я не был на кухне.
— Маму не видел?
— Нет еще. Знаешь, думаю, нам лучше выходить из дома на десять минут раньше. Вчера я отвез тебя прямо к началу занятий и у меня едва хватило времени припарковаться.
— Нас задержал грузовик.
— Грузовики попадаются каждый день.
Почему на чертежах было написано «туалетная», а не ванная комната? Ведь это была самая настоящая ванная: темно-синий плиточный пол, стены, отделанные голубым кафелем. И не надо ждать, когда соизволит заработать старая газовая колонка и ванна наполнится водой.
На улице Фран-Буржуа он порядком намучился с этой клетушкой, которую лишь с большой натяжкой можно было назвать ванной комнатой, заставленной разным хламом, с матовыми стеклами, сквозь которые невозможно даже было разглядеть узкий двор-колодец.
Со всем этим было покончено, как и с плебейским уличным шумом, начинавшимся с раннего утра.
— Теперь заживем по-новому! — воскликнул он, когда они вернулись, подписав бумаги на новую квартиру.
Зажить по-новому! Возможно ли такое в принципе?
Тем не менее он не был разочарован. Ничто не давало ему повода жаловаться или думать, что он ошибся в своем выборе.
— Если бы только можно было видеть солнце больше чем четверть часа в день! — стонал Эмиль на протяжении пятнадцати лет.
Теперь он его видел. Стоило ему поднять штору, как спальню заполнил солнечный свет. Он распахнул окно
8


и увидел напротив, метрах в пятидесяти, точно такой же, как у них, белый дом. В нем тоже в каждой квартире имелся цементный балкон, и на некоторых из этих балконов сушилось белье.
Улица Фран-Буржуа в том месте, где они жили еще три дня назад, едва достигала пяти метров в ширину, и иногда, чтобы разминуться с прохожим, приходилось сходить с тротуара на проезжую часть.
Высоко в небе с гулом пролетели два самолета, временами исчезая в утренней дымке. До «Орли» было не больше восьми километров.
— Они заходят на посадку с другой стороны,— уверял управляющий домом.— Вы будете слышать лишь легкий гул и очень скоро привыкнете. Все жильцы высказывали мне подобное опасение, однако впоследствии я не получил ни одной жалобы.
Он набрасывает синий халат и проходит через комнату, которая на чертежах обозначалась как «общая». Это слово ему тоже не нравилось. Туалетная, общая комната. Она являлась одновременно столовой и гостиной, так как была разделена на две части перегородкой высотой около метра.
Они пока поставили там пышное растение в медном кашпо, которое всегда, сколько он помнил, стояло у них в столовой на улице Фран-Буржуа.
— Доброе утро, Бланш.
Она подставляет мужу лоб для поцелуя, не выпуская из руки сковороду.
— Доброе утро, Эмиль. Как спалось? Я уже собиралась тебя будить, но услышала, что ты разговариваешь с Аленом. Он готов сесть завтракать?
Ален съедал глазунью из двух яиц, тогда как его отец довольствовался чашкой черного кофе, иногда с рогаликом. Бланш уже повидалась с булочником и обо всем с ним договорилась, так что в половине седьмого перед их дверью оставляли свежий хлеб и рогалики.
— День обещает быть чудесным.
— Будет жарко,— возразил он и добавил, сам не очень в это веря: — Наверняка после обеда разразится гроза.
Вероятно, это звучит фальшиво, и он сам злится на себя за то, что вот так, почти со злобой, опошляет это обещающее быть таким солнечным утро.
9


Клерви! * Дурацкое название, отдававшее искусственностью, рекламой, приманкой для простофиль. Он живо представляет себе, как ломал голову тот тип, которому поручили придумать название новому жилому кварталу.
Должно быть, ему сказали:
— Пусть оно будет веселым, солнечным... Оно должно напоминать о радостях жизни.
Клерфонтены ** уже существовали, да, впрочем, тут и не было фонтана. Где-то даже имелся квартал Плен- Солей**”1. Он не мог себе представить, как бы он кому- нибудь сказал, что живет в Плен-Солей.
А в Клерви?
Кухня хоть и небольшая, зато безупречно обставлена, как на выставках.
— Ты узнала насчет мясника?
— Он каждое утро приезжает из Рэнжи. Достаточно оставить ему заказ по телефону. Через несколько месяцев в универсаме появятся мясной и рыбный отделы.
Входит Ален—одетый, с мокрыми волосами.
— Готово?
— Осталось только поджарить яичницу.
Он усаживается за полированный стол, кладет перед собой учебник английского. Эмиль же, прихватив чашку с кофе, которую подала ему жена, проходит через общую комнату и направляется в сторону ванной, то и дело останавливаясь, чтобы отпить глоток.
А мужчина и женщина за стенкой уже встали? Маловероятно. Позапрошлой ночью они уснули часа в три, если не позже.
Он странно улыбнулся. Он смеялся над самим собой. Коль скоро ложились они очень поздно и так же поздно вставали, не исключено, что Жовис никогда с ними и не встретится?
Так что он никогда не узнает, как они выглядят—он и она. Он будет знать об их интимной жизни больше, чем знают обычно о своих лучших Друзьях, о своей семье, даже о своей жене, но может случиться, он встретится с ними на улице и не догадается, кто перед ним.
Ванна была мокрая; на полу валялось махровое полотенце. Он рассердился на сына и порадовался, что с но¬
* Светлая жизнь (франц.).
** Светлый фонтан (франц.).
*** Залитый солнцем (франц.).
10


вого учебного года тот пойдет в лицей в Вильжюифе. Ему не надо будет больше отвозить его в Париж к восьми утра. Ален станет пользоваться автобусом. Отцу не придется убивать целый час до открытия конторы.
Во время экзаменов нельзя было переводить мальчугана в другой лицей. И таких проблем—тьма. О некоторых они подумали заранее. Тогда те показались безобидными, легкоразрешимыми. Отчего же Эмиль вдруг сейчас забеспокоился?
Собственно говоря, он не беспокоился. Это не было также и разочарованием. Нечто подобное он иногда испытывал по воскресеньям в детстве. Родители строили планы. К примеру, отправиться пообедать на берегу Сены, и, разумеется с целью экономии, они брали с собой еду. Машины у них не было. Шли пешком. Через песчаные карьеры.
— Осторожнее, Эмиль, тут ямы с водой...
Он бы предпочел поесть жареной рыбы или мяса в каком-нибудь ресторанчике, как поступали многие. Трава, на которую они садились, была пыльной и подозрительно пахла.
Почему у них все всегда кончалось ссорой—то перед самым уходом домой, то ближе к середине дня? Его мать была нервной, как и Бланш. Можно было подумать, что она боится мужа, тогда как в действительности это он подчинялся ее желаниям.
Когда они подкатили сюда на машине, а следом за ним подъехал и фургон с вещами, ликованию Жовиса не было предела:
— Вот увидишь, начнется новая жизнь!
— А до сих пор ты не был счастлив?
— Да нет, был, конечно. Но...
Все ж таки они наконец-то окажутся среди всего нового, в чистоте, в обстановке, не опошленной другими жизнями, которые пропитали бы стены и потолок своими разочарованиями, своими заботами, горестями и болезнями.
— Посмотри, как здесь весело!
И, подняв голову, он увидел в одном из окон, чуть ниже их квартиры, лысую голову старика с красноватыми, как бы уже безжизненными глазами, с короткой, вставленной в рот трубкой.
Быстрее всего добраться до автострады можно было, если ехать по не достроенной еще дороге, проходившей
11


под железнодорожным полотном. Путь пролегал через новостройки, где улицы еще только угадывались, а справа находился аэропорт «Орли».
Ален сидел рядом с отцом на переднем сиденье «Пежо» и уныло созерцал пейзаж.
— О чем ты думаешь?
— О том, что придется заводить новых друзей. Судя по тому, что я успел увидеть, это будет нелегко.
— Ты не рад, что уехал с улицы Фран-Буржуа?
— А почему я должен радоваться?
— У тебя теперь большая комната. По утрам ты можешь принимать душ или ванну, не дожидаясь, когда же соизволит заработать водонагреватель. В будущем году будет закончен бассейн.
— С таким количеством жильцов придется записываться в очередь, чтобы один раз нырнуть.
— На следующий твой день рождения я куплю тебе мопед. Тебе не нужно будет ездить в лицей автобусом.
— Неизвестно еще, что за лицей в этом Вильжю- ифе.
Жовис испытывал смутное чувство вины. До этого он и у жены не заметил особого восторга. Переезжая, он убедил себя, что все это для их общего блага и он сделает их счастливыми.
Быть может, Бланш с сыном рассуждают иначе? Он ни о чем не жалел. Слишком рано было делать какие- либо выводы. Они не прожили еще на новом месте и двух суток.
Чего действительно не хватало, так это новых связей, во всяком случае Жовису. Он навоображал себе, что они с головой окунутся в новую жизнь, все вокруг них немедленно наладится, они вместе будут радоваться, что избавились от пыльного прошлого.
— А что мама будет делать целыми днями?
Он украдкой взглянул на сына, удивленный вопросом.
— В каком смысле? Она будет делать то же, что и всегда.
— Ты так думаешь?
Внезапно он уже и сам в это не верит. Тем не менее он возражает:
— Чем она занималась в Париже? Дом, магазины, рынок, кухня...
— Приезжать домой обедать ты не будешь, да и я тоже, когда перейду в лицей в Вильжюифе. Магазин в Клер-
12


ви только один. Вокруг все напоминает заброшенный пустырь. А на пустырях не прогуливаются.
Он всегда искал одобрения Алена и с горечью отметил про себя, что не нашел его и в этот раз.
— Тебе не нравится новая квартира?
— Я ничего не имею против дома.
— Когда твою комнату приведут в порядок...
— Я так мало времени провожу в своей комнате!
— Сегодня вечером установят телевизор.
— Знаю.
— И что?
— Ничего.
Он бойкотировал их новую жизнь, еще даже не попробовав, что это такое. Тем хуже, если Эмиль ошибся. Идти на попятный было уже поздно, поскольку они приобрели квартиру в рассрочку на условиях ежегодных выплат по займу в течение пятнадцати лет.
Съехав с автострады у Итальянских ворот, они направляются к Сене и переезжают через нее по Аустерлицкому мосту. Чуть позже, у станции метро «Сен-Поль», напротив лицея Карла Великого, Ален выходит из машины. На часах без пяти восемь.
— Деньги у тебя есть?
Мальчуган удостоверяется, что они лежат у него в кармане. Это ему на обед. Вот так и рождались проблемы, наподобие той, что пришлось решать накануне.
Эмиль не мог заехать за Аленом, чтобы отвезти его на обед, так как заранее не знал, в котором часу сможет уйти из конторы. Каждый будет сам планировать свое время.
Когда они жили на улице Фран-Буржуа, все было просто, ибо стоило им преодолеть несколько сот метров— и их ждал уже накрытый стол.
Накануне Бланш весь день раскладывала белье и одежду по стенным шкафам. Между ванной и комнатой Алена имелся гардероб, окруженный с трех сторон стенными шкафами.
— Представляешь, как это будет удобно!—воскликнул Эмиль, когда они месяца три назад посетили едва достроенную квартиру.
Еще работали водопроводчики и маляры. Сложно было получить верное представление о размере пустых комнат, где странно звучали голоса.
— Что ты об этом думаешь?
13


— Здесь хорошо,— послушно отвечала Бланш.
Она оглядывалась по сторонам, словно пытаясь определить свое место в этом новом мире.
— Тебе придется в два раза меньше заниматься уборкой, потому что здесь легче поддерживать порядок. К тому же везде имеются стенные шкафы.
— Мне нужно еще со всем этим разобраться.
Два дня назад, когда вносили мебель, она приняла дверь стенного шкафа за дверь в общую комнату. Это было всего лишь вопросом привычки.
В квартире на улице Фран-Буржуа они чувствовали себя, как в старой одежде, с ее накопившимися за многие годы запахами, и на всем—налет времени, оставшийся не от них, а от нескольких поколений неизвестных им людей.
Все требовало ремонта: окна, сквозь щели в которых дуло, ставни, на которых не хватало крючков, засов входной двери, который можно было сдвинуть, лишь приподняв саму дверь.
Каждый вечер Малары, их соседи сверху, до половины двенадцатого смотрели телевизор, и слышимость была такой, словно находишься в их жилище.
Стоя в очередях к лавочникам, Бланш вынуждена была слушать болтовню старух, которые каждое утро встречались, чтобы обменяться очередными сплетнями.
У Жовиса оставался целый час. Его контора открывалась только в девять. Он двинулся к Вогезской площади и остановил машину на улице де Тюренна.
Накануне он зашел выпить кофе на террасе бара, находившегося прямо на углу. На тротуаре стояло четыре или пять столиков и несколько стульев. Тент был опущен, так как солнце припекало уже не на шутку.
Он тогда успел прочесть свою газету от корки до корки. Ему предстоит читать газету и сегодня утром, затем утром следующего дня, и так до тех пор, пока не закончится учебный год и ему не надо будет больше отвозить сына в лицей Карла Великого.
Перед ним стоял официант.
— Принесите мне...
Он колеблется, видит на оконном стекле выведенные мелом слова: привоз пуйи*.
— Бокал пуйи.
* Марка белого вина.
14


Пил он мало, позволяя себе аперитив, лишь когда вдруг оказывался с друзьями, или порой по воскресным вечерам, когда отправлялся куда-нибудь с Бланш и Аленом. За столом он довольствовался одним-двумя стаканами красного вина.
Он вошел в бар, где на одном из столиков лежали газеты. Он бывал в этом бистро, еще когда оно было темным, со старой оловянной стойкой, с опилками на полу, а владел им однорукий овернец.
Овернец умер. Новый хозяин все поменял, установил медную стойку, светлые полки, новые столики, новые стулья. Теперь можно было стоя съесть настоящий холодный завтрак, обед или ужин посреди аппетитных колбасных закусок.
— Правда, что вы уехали из этого квартала?
— Два дня назад. Мы обосновались в десяти километрах от «Орли».
— Но вы не поменяли работу? Вы по-прежнему на площади Бастилии?
— По-прежнему.
— Вы теперь живете в одном из тех жилых массивов, что видны с южной автострады?
— Не совсем так...
Ибо это не было обыкновенным жилым массивом. Здесь стояли не типовые дешевые муниципальные дома, а тщательно отделанные здания, и между бетонными сооружениями были обустроены зеленые зоны.
Инициаторы проекта, должно быть, не решились употребить слово «резиденция», как для ансамблей класса «люкс». Это могло бы отпугнуть средних клиентов. Они попросту окрестили это место Клерви, не дав никакого другого определения.
— Вашей жене там нравится?
— По-моему, да.
— Она там пообживется. Женщины не так быстро, как мы, свыкаются с новым местом. Когда мы здесь обосновались, я первые полгода думал, что моя жена станет неврастеничкой. На улице Клиньянкур она знала всех в квартале.
Пуйи было сухим, прохладным. Он выпил его почти одним глотком. Спустя несколько минут ему захотелось еще, и он сделал знак официанту.
У него не было никаких серьезных оснований для озабоченности, тревоги. В сущности, ему не давало покоя
15


то, что происходило в первую ночь по ту сторону перегородки, или, вернее, тот факт, что он слушал до конца и был настолько взволнован услышанным, что на следующую ночь постарался не уснуть.
Ему было стыдно. Он вел себя в те ночи, как какой- нибудь любитель подглядывать за влюбленными парочками. Это противоречило его характеру, его убеждениям, жизненной установке, которой он всегда добросовестно следовал.
До настоящего времени он жил в мире с самим собой, сознавая, что делает все возможное, чтобы дать счастье близким и выполнить свой долг в отношении близких и своих работодателей.
Не смешно ли злиться на себя за то, что случайно подслушал звуки, голоса, слова, открывшие тебе мир, о которым не подозревал?
Ему вспомнился один одноклассник по школе в Крем- лен-Бисетре, где год он даже учился у собственного отца. Это был единственный рыжий мальчик в классе; говорили, что от него плохо пахнет, поскольку его отец работал мусорщиком. Он был выше остальных, шире в плечах, с лицом, усеянным веснушками.
— А ты уже видел своего отца верхом на матери?
Эмиль покраснел. Ему, наверное, тогда исполнилось
лет восемь-девять, и его мать еще была жива. Разумеется, он знал, что детей находят не в капусте, но его познания оставались весьма неполными, и он предпочитал не углублять их.
Ему претило воображать применительно к матери некоторые жесты, о которых вполголоса говорили его одноклассники.
— Они так не делают,— ответил он.— Иначе у меня были бы братья и сестры.
Того, другого, звали Фердинаном.
— Ты так думаешь? Ну что ж, старина, ты еще зелен! Я-то видел, как это делают мои старики. Я смотрел в замочную скважину. Родители—такие же люди, как и все прочие. Во-первых, начал не отец, а моя мать.
Эмилю было стыдно слушать, и все же он горел желанием задать вопросы. Кончилось тем, что он пробормотал, сам себя ненавидя:
— Она была раздета?
— Он еще спрашивает, была ли она раздета! Я сейчас тебе скажу...
16


Это было одним из самых неприятных его воспоминаний, и он положил годы на то, чтобы если не забыть, то по крайней мере изгнать его из своей памяти на длительные периоды.
Когда после их свадьбы он оказался вечером наедине с Бланш в гостиничном номере в Дьеппе, он внезапно вспомнил про родителей Фердинана, и это чуть было не испортило их первую брачную ночь.
Даже теперь еще в некоторые вечера он, прежде чем лечь спать, вешает что-нибудь из одежды или полотенце на ручку двери, чтобы закрыть замочную скважину, так как невольно думает об их сыне.
Заметила ли это Бланш? Стало ли это для нее своего рода сигналом?
Он был честным, стыдливым по природе и, также в силу своей природы, старался быть любезным по отношению к каждому.
Неужели ему это не удалось? Разумеется, он знавал и трудные периоды, в особенности когда сразу по окончании лицея стал работать у г-на Депу, местного нотариуса, чей дом из тесаного камня стоял через две улицы от них.
Поскольку он успешно сдал экзамены на степень бакалавра, то вообразил, что ему сейчас же поручат интересную работу, а с ним обращались как с простым курьером, то есть как с мальчиком на побегушках.
Это он ходил за почтой, наклеивал марки на конверты, расставлял папки по полкам. У господина Депу было больное сердце, и он из боязни приступа ходил бесшумной поступью, как бы совсем не сотрясая воздуха, говорил тихо.
— Мсье Жовис, вы снова забыли вытряхнуть корзину для бумаг. Что же касается моего стакана воды, я теряю всякую надежду увидеть, как вы приносите мне его ровно в десять часов. Сейчас две минуты одиннадцатого.
Стакан воды был нужен ему, чтобы проглотить одну из пилюль, которые он принимал в течение всего дня...
— Мсье Жовис, о чем вы думаете?
— Не знаю, мсье.
— Я плачу вам за то, чтобы вы думали о своей работе, а не за то, чтобы вы мечтали.
В конторе имелся темный, почти не освещавшийся угол, где корпели два клерка, но клерки выказывали ему почтения не больше, чем нотариус.
17


— Эй, Полумесяц, сбегай купи мне сандвич с ветчиной.
К счастью, это была единственная пора в его жизни, когда он носил смешное прозвище. У него и вправду было широкое лицо; кожа выглядела бледной и матовой; чересчур короткий нос казался дряблым.
— Ты похож на луну,— говорили ему раза два-три в лицее.
У господина Депу он превратился в Полумесяц, и кто знает, не потому ли он женился на почти уродливой женщине.
Ибо у Бланш было банальное лицо, скорее даже малопривлекательное, невыразительное, каких много на улицах рабочих окраин и какие можно увидеть у заводских проходных.
Она выросла в квартале Кремлен-Бисетр — ее, сироту, воспитала тетка—и никогда не жаловалась на свою судьбу. Ее тетка, портниха, жила в тесной квартирке над колбасной лавкой.
В пятнадцать лет Бланш поступила работать продавщицей, а вернее, прислугой в бакалейную лавку Пелу.
Жовис часто ходил туда за покупками. Его с самого начала поразили ее уравновешенность, некое исходившее от нее спокойствие. Как только с ней заговаривали, она робко улыбалась, и этой улыбки было достаточно, чтобы сделать ее почти хорошенькой.
Затем он работал у Ганера и Шара в экспортной конторе на Каирской улице, а по вечерам занимался на курсах бухгалтеров.
Он продолжал на них заниматься, одновременно посещая курсы английского и испанского, и после их свадьбы, когда они обосновались на улице Фран-Буржуа.
Он ничем не был обязан счастливому случаю. Он много работал. Бланш тоже, с самого детства, если так можно выразиться.
Он отказался от третьего бокала белого вина, который не прочь был выпить, но это бы явилось нарушением его принципов. Он и так уже досадовал на себя за то, что выпил два бокала вина вместо тегго, чтобы ограничиться чашкой кофе.
— Официант, сколько с меня?
Он может оставить машину там, где она стоит. Ближе к площади Бастилии для нее вряд ли отыщется свободное местечко.
18


Он прошел вдоль решеток площади, затем пересек улицу Па-де-ла-Мюль, повернул направо на бульвар Бомарше и на мгновение засмотрелся на выставленные в витрине трубки. С некоторого времени он стал подумывать о том, чтобы бросить сигареты и начать курить трубку, но опасался выглядеть смешным.
Туристическое агентство располагалось между рестораном и банком. Здесь тоже за эти несколько лет все изменилось. Господин Арман, сын Луи Барийона, придерживался более современных взглядов, чем отец, и при нем переделали фасад и внутренние помещения, которые выглядели теперь светлыми и сверкающими.
В обязанности Эмиля входило с помощью имевшегося на его связке ключа поднимать железную штору и отпирать главную дверь из толстого стекла, которая распахивалась при подходе клиента.
Вскоре появлялись трое служащих, затем мадмуазель Жермена, машинистка, которая неизменно начинала утро с того, что запиралась в туалете.
— Здравствуйте, мсье Жовис.
— Здравствуй, Ремакль.
— Здравствуйте, мсье Жовис.
— Здравствуй, малыш.
Ибо прешедшему последним — звали его Дютуа — было всего семнадцать лет, и рост его не превышал метра шестидесяти.
— Здравствуйте, мсье Жовис.
— Здравствуйте, мсье Кленш.
К этому он обращался со словом «мсье», поскольку Кленшу перевалило за пятьдесят. На самом деле это он должен был бы по старшинству возглавить дирекцию агентства на площади Бастилии.
Господин Арман жестоко обошелся со старым служащим.
— Мне жаль, Кленш, но невозможно, чтобы вы и дальше продолжали принимать важных клиентов. Что наши клиенты приходят покупать? Что мы им продаем? Отпуска! Инач^ говоря — радость. А у вас же — говорю это не для того, чтобы вас обидеть,— скорее, мрачное лицо.
Так оно и было. У бедняги Кленша нашли не только опущение желудка, но еще он страдал язвой и, как и би- сетрский нотариус, целыми днями только и делал, что глотал пилюли и таблетки.
19


— Вы займете заднюю комнату и будете обеспечивать связь с центральной конторой.
Фирма «Вуаяж Барийон» существовала уже восемьдесят лет, она была основана дедом господина Армана на бульваре Пуассоньер, где по-прежнему находилась главная контора.
Тогда и речи не было ни о круизах, ни о самолетах, и фирма «Вуаяж Барийон» занималась главным образом тем, что забирала багаж дома и везла его к пункту назначения.
Сегодня же, по словам господина Армана, шесть его агентств в Париже, одно из которых на Елисейских полях, продавали отпуска, и, вопреки общепринятому мнению, агентство на площади Бастилии не жаловалось на недостаток клиентов.
Две недели в Греции... Круизы по Ближнему Востоку с заходом в Неаполь, Афины, Стамбул, Тель-Авив, Бейрут... Испания, Балеарские острова или на судах класса «люкс» фьорды Норвегии, Нордкап и Шпицберген.
Телефон звонил не умолкая. Несколько аппаратов стояло на стойке, где под толстым стеклом можно было видеть красочные карты.
— На автобусе? Это возможно, но придется делать пересадку в Риме... Дютуа, подайте мне, пожалуйста, автобусное расписание Рим — Бриндизи... Минутку. Они ходят два раза в день, один — рано утром, он прибывает в...
Они жонглировали иностранными названиями, временем, цифрами, франками, лирами, песетами, динарами.
Слева, справа Ремакль и Дютуа заполняли бланки, тоже отвечали на телефонные звонки.
— В чем дело, малыш?
— Одна дама спрашивает, правда ли, что Балеарские острова дешевле, чем Сардиния.
— Не всегда. Я сам ей отвечу. Попроси ее подождать минутку.
Жовис был в своей стихии. Он знал наизусть расписания всех рейсов, даты отплытия всех круизных судов. Самая большая нагрузка падала на май, но и сейчас еще оставалось много опоздавших, которые еще не определились, куда бы они хотели отправиться.
20


— Садитесь, мсье. Через минуту я в вашем распоряжении.
С той стороны стойки стояли кресла из настоящей кожи, два круглых столика со стеклянными крышками, усыпанными буклетами.
Жовис располагал отдельным кабинетом, где принимал важных клиентов.
— Кленш, позвоните, пожалуйста, на бульвар Пуас- соньер и узнайте, не осталось ли у них двух палубных кают на «Санта-Кларе».
Их холл редко пустовал. Им было видно, как люди в нерешительности мнутся у витрины, супружеские пары вполголоса совещаются. Как правило, женщина первой направлялась к двери, которая распахивалась перед ней, и тогда она подавала знак мужу, чтобы он начинал говорить.
— Мне бы хотелось узнать, чистые ли в Югославии гостиницы и можно ли там объясняться на французском.
Мимо шли потоки машин. Затем, внезапно, когда загорался красный свет, шоссе пустело, и через него бегом устремлялись пешеходы.
— Да, мсье. Директор агентства вас слушает.
Ему только-только исполнилось тридцать пять лет, а он уже был директором. Разумеется, не всей фирмы «Вуаяж Барийон», а агентства на площади Бастилии. Все же он проделал немалый путь со времени своей работы в нотариальной конторе мэтра Депу, который в конце концов умер в возрасте восьмидесяти лет.
— Трое детей, которым еще нет десяти лет? Лично я вам советую поселиться не в палаццо, роскошном отеле, а в семейном пансионе, где хорошо принимают детей. Что до морского побережья, то лучше избегать скалистых берегов.
Он занимался своим делом, чувствовал, что действительно что-то собой представляет, с покровительственной нежностью вспоминал о Бланш, оставшейся в их новой квартире, об Алене, проводившем свои последние недели в лицее Карла Великого.
Какое ему дело до того, чем занимаются соседи?
— Да, я — директор. Слушаю вас... Я не узнал вашего голоса, мсье Шанлу... Да, все улажено. Мне удалось поместить вас всех в одном купе, а ваши номера в гостинице расположены дверь в дверь... Когда вам будет угодно... Мне это доставит удовольствие.
21


Глава вторая
Ален прошел в стеклянную дверь чуть раньше половины шестого и, не поздоровавшись с отцом, сел в одно из незанятых кресел. Должно быть, он сделал домашнее задание и подготовился к урокам в лицее, так как уронил рядом с собой на ковер портфель, давно потерявший форму, из-за того что Ален вечно набивал его до отказа.
Занятый разговором по телефону Эмиль Жовис разглядывал сына, и как это часто с ним случалось, у него защемило сердце. Несомненно, Ален был почти красив. Правда, у него было широкое, как у всех Жовисов, лицо, зато он не унаследовал ни смешного маленького носа, ни глаз навыкате. У него были материнские глаза—карие с золотыми блестками—и мягкий, кажущийся безмятежным взгляд.
В парнишке имелось, однако, и что-то загадочное. Он наблюдал за всем, что его окружало, в том числе и за отцом, так что нельзя было понять, что его поражает, что особенно интересует.
Эмиль часто задавался вопросом, каким его видит сын, какого он о нем мнения. Его радовало, что тот видит его в нынешнем ракурсе: деловым, компетентным, быстрым, непринужденным, знающим свое ремесло до кончиков пальцев, переходящим с одного языка на другой, любезным с клиентами, но никогда не заискивающим.
Он проделал немалый путь со времени своей работы в нотариальной конторе мэтра Депу. На протяжении многих лет он почти все свои вечера и часть ночей посвящал учебе. Результат: вот уже три года, как у них есть машина, вот уже два дня, как они живут в новой, комфортабельной квартире.
Разве не мог бы Ален время от времени выражать некоторое восхищение? Может, не восхищение, но... как бы это сказать?., уважение.
Да просто сознавать его нынешнее положение, как, например, малыш Дютуа, который вечно дивится.
— Интересно, как вам это удается, мсье Жовис? Вы никогда не давите на клиентов. Между тем вы были бы способны уговорить отправиться в кругосветное путешествие пенсионеров, которые просят у вас небольшую, недорогую гостиницу на берегу Ла-Манша.
22


В паузе между двумя клиентами он подошел к сыну.
— Это ненадолго.
— Я не спешу.
Еще на улице Фран-Буржуа у Алена уже было мало друзей. Иногда его видели прогуливающимся по улицам с каким-нибудь приятелем. Они почти не переговаривались между собой, не оборачивались на девушек.
— Кто твой новый друг?
— Это не друг. Просто один приятель, Жюльен.
— Жюльен, а дальше?
— Мазро.
— Он живет в этом квартале?
— На улице де Тюренна.
— Ты был у него?
— Нет.
— Знаешь, чем занимается его отец?
— Нет.
Это его не интересовало. Его всегда удивлял этот вопрос, как если бы отцы в счет не шли, как если бы их деятельность не имела никакого отношения к жизни детей.
Чуть позже, в машине, после того как он закрыл железные шторы в агентстве, Жовис попытался завязать разговор.
— Ты хорошо сегодня поработал?
— Не знаю.
— В классе было не слишком жарко?
— Окна оставили открытыми. Из-за уличного шума учителя было еле слышно.
Об учителях он тоже почти ничего не говорил. Они знали лишь, что учитель латыни был довольно пожилым и что он шумно сморкался.
— Вы его освистываете?
— Когда нам скучно, мы начинаем один за другим сморкаться, потом все вместе.
— И как он реагирует?
— А он не реагирует. Он тоже сморкается. Потом говорит: «Господа, когда вы закончите, я продолжу свой рассказ».
— Ты не думаешь, что он из-за вас несчастен?
— Он привык.
— А другие учителя?
— Неплохие.
Может, и Жовис тоже был в глазах своего сына «неплохим»? Он не мог пожаловаться на Алена. Хотя
23


нельзя сказать, чтобы тот много занимался, все же оценки имел хорошие и был одним из лучших учеников в классе. Дома он оставался спокойным, скорее чересчур спокойным, большую часть времени читал, лежа на полу в гостиной или распластавшись на животе у себя на кровати.
— Почему ты не пойдешь и не подышишь свежим воздухом?
— Потому что мне не хочется.
Может, с матерью, когда Эмиля рядом не было, он поддерживал более тесные отношения? Жовис не осмеливался спросить об этом жену. Самое большее, на что он отваживался, это изредка задавать осторожные вопросы.
— Он рассказывает тебе о своих товарищах?
— Редко.
— Ты не находишь, что он несколько скрытен?
— Наверное, все дети в определенном возрасте ведут себя так, как он.
Разве это не было в характере Бланш? Знал ли когда- нибудь ее муж, о чем она думает в глубине души? Она ни на что не жаловалась, даже когда они жили, скорее, бедно. В ту пору, до рождения Алена, она шила для соседок, делая это по вечерам, пока он изучал бухгалтерский учет и языки.
Она никогда не сетовала на усталость. Никогда не расходилась с ним во мнении.
Следовало ли из этого заключить, что она была неизменно согласна с ним или же она просто смирялась?
Они любили друг друга. Когда он думал о ней, то делал это с нежностью, и в эту нежность вкрадывалась частичка жалости.
Она не знала ни своего отца, ни своей матери, «погибших при крушении поезда», когда была совсем юной: официальная версия для тех, кто задавал вопросы.
Правда была иной, хотя и здесь тоже речь шла о поезде. Ее отец, сельскохозяйственный рабочий, много пил и грубо обращался со своей женой. Они жили в унылой северной деревне Сент-Мари-ле-Клоше, которую Руаль Шадьё держал в страхе, поскольку каждую субботу напивался в кабаке сильнее, чем в прочие дни, и искал ссоры.
Однажды они с женой отправились поездом в Лилль, поручив одной соседке приглядывать за Бланш, которой едва исполнилось два года. На обратном пути Шадьё, ко¬
24


торому вино ударило в голову, вошел в раж и где-то среди свекольных полей столкнул свою спутницу с поезда.
Смерть наступила мгновенно.
— Она сама выпрыгнула... Не знаю, что вдруг на нее нашло... У нее всегда было немного не в порядке с головой...
Тем не менее с помощью свидетельских показаний было установлено, что именно Шадьё сбросил ее на шпалы. Из жандармерии ему удалось сбежать. Была устроена охота на человека; он продержался в лесу три дн*я. Хотя он в конце концов и сдался, сделать это его заставило чувство голода.
Спустя три года в тюрьме он покончил с собой.
Бланш выросла в душной квартирке своей тетки Жозефины Буйе, портнихи, у которой тоже, возможно, было немного не в порядке с головой.
— Твоя мать, должно быть, счастлива, раскладывая наши вещи в новой квартире.
— Наверное.
Ответ Алена прозвучал не совсем утвердительно. В глубине души ему это было неинтересно. Утром в комнатах еще лежали тюки с бельем и различными предметами.
Нужно было, чтобы каждая вещь заняла свое место, чтобы у людей появились новые жесты, чтобы они привыкли к новому освещению, к новым звукам, к иной обстановке.
— А твои товарищи рассказывают тебе, чем они собираются заниматься позднее?
— Некоторые—да. Но таких мало.
— Они не знают?
— Есть и такие, кто знает. Те, кто пойдут по стопам отцов.
— А остальные?
— Я знаю одного, который хочет стать химиком.
— А ты?
— Когда придет время, будет видно.
Ален лениво следил за движением на автостраде, которое ему было знакомо, так как случалось, они ездили по воскресеньям в парк Фонтенбло.
Была ли эта его отрешенность чем-то возрастным или же обуславливалась его характером, врожденным равнодушием ко всему, что его окружало?
25


Въехав в Клерви, они увидели детей, игравших на новехоньких улицах, где совсем юные деревца клонились по воле легкого ветерка. Мимо пролетали самолеты, почти стрелой взмывая в безоблачную высь.
Старик с трубой и с красноватыми глазами сидел на своем месте, в окне, как неодушевленный предмет, являющийся частью городского пейзажа. Похоже, он ничего не видел. Был ли он слеп? Может, его сажали на это место определенное число раз в день, чтобы он подышал свежим воздухом?
Почти все окна были распахнуты, и из них доносились музыка, голоса, перечислявшие по радио новости, в буквальном смысле слова кудахтала чья-то разгневанная мать, и на мгновение в окне мелькнули ее растрепанные волосы. Звук пощечины поставил точку в ее речи, и, как бы уже успокоившись, тот же голос подытожил:
— Ты получил по заслугам!
Он взглянул на сына. Тот, ни разу в жизни не получивший пощечины, и бровью не повел, не стал возмущаться, не выказывал никакой жалости к ребенку.
— Мне нравится этот вход.
С этими словами Жовис прошел в двойную стеклянную дверь, как те, что на площади Бастилии, только в отличие от них здесь двери не открывались автоматически.
Они попали в холл, вымощенный мраморными плитами. Консьержа здесь не держали. Одну из стен украшали три ряда почтовых ящиков с указанием фамилий жильцов и номеров квартир. Над каждым ящиком, возле отверстия диаметром три-четыре сантиметра, покрытого никелированной сеткой,—кнопка звонка.
— Позвоним?
Это забавляло Эмиля, но не Алена. Он нажимает на кнопку. Немного спустя раздается гул, затем голос, принадлежащий Бланш.
— Я видела машину,—говорит она.—Я знаю, что это вы.
— Узнаешь мой голос?
— Конечно.
— Что на ужин?
— Ракушки Сен-Жак.
— Мы поднимаемся.
Лифт двигается мягко и быстро и не дрожит, как в большинстве парижских домов. На улице Фран-Буржуа,
26


где они жили на четвертом этаже, не имелось лифта, а лестница была темная, вечно грязная, и на каждой лестничной площадке пахло по-своему.
Он поцеловал жену в лоб, снял пиджак, сел за стол, Ален между тем швырнул свой портфель через общую комнату. Тюков в углах больше не было. Мебель слегка поменяла свои места, а на стенах висели литографии.
— Так хорошо? Я не знала, куда деть «Аустерлицкое сражение». В конце концов решила, что тебе захочется иметь его в нашей комнате.
Он предпочел не говорить ей, что нужно будет все поменять, начиная с мебели, которая покупалась ими от случая к случаю, большей частью у старьевщиков или на распродажах. Она была разнородной, чересчур тяжелой, чересчур темной для современной квартиры, а литографии были усеяны желтыми либо коричневыми точками.
Он знал, что ему хочется купить: скандинавскую мебель светлого дерева, с простыми линиями. Они поговорят об этом позднее, когда Бланш и Ален пообживутся в Клерви.
— Телемастер приходил?
— Да. Телевизор работает, только вот когда самолет пролетает слишком низко, изображение начинает прыгать.
— На улице Фран-Буржуа помехи возникали всякий раз, как только под окнами заводили мотоцикл или мопед.
Он не мог допустить, чтобы при нем ругали его квартиру, старался во что бы то ни стало выглядеть бодрым и веселым, даже если эта веселость становилась деланной.
— Да, кстати, я виделась с женой управляющего, мадам Лемарк.
— Она нанесла тебе визит?
Управляющий жил в доме напротив, в Глициниях, ибо каждый квартал носил вместо номера название цветка. Они вот жили в Примулах.
— Ну и как она тебе?
— Достойная женщина, которая знает чего хочет. Я была в универсаме, и она подошла ко мне.
«Вы ведь мадам Жовис, не так ли?»
Бланш ответила, что да, несколько смутившись при этом, так как была робкой и легко краснела.
— «Мой муж говорил мне про вас и мсье Жовиса. Кажется, у вас большой сын, который учится в лицее.
27


У нас-то сын и дочь, оба уже обзавелись семьями, так что вы видите перед собой бабушку».
Ален ел и, казалось, не слушал что говорят.
— Можно мне еще одну ракушку Сен-Жак?
— Если только твой отец...
— Нет, спасибо. Мне хватит.
— Она спросила, работаю ли я. Я ответила, что нет. Ей также захотелось знать, возвращаетесь ли вы домой обедать, затем она воскликнула: «Бедняжка моя! Что же вы будете делать целыми днями! С пылесосами, стиральными машинами и всей современной бытовой техникой женщина быстро управляется с хозяйственными делами...»
— Что она тебе предложила?
— Они устроили ясли-сад в Васильках, возле ротонды. Там присматривают за детьми в возрасте от по л угода до пяти-шести лет, чьи матери работают в Париже или других местах. Пока их набралось десятка три, но предполагается, что будущей зимой их станет больше, так как все квартиры будут проданы. Для ухода за детьми у них есть только один человек — мадам Шартрен, жена коммивояжера, занимающегося винами: того почти никогда не бывает дома, и у них нет детей...
— Полагаю, мадам Лемарк предложила тебе...
— Она спросила меня, не соглашусь ли я поработать примерно шесть часов в день: три часа — утром и три часа — после обеда. Оплачивается это не очень хорошо — шестьсот франков в месяц.
— Что ты ответила?
— Что поговорю об этом с тобой.
— Чего бы тебе хотелось?
— Ты ведь знаешь, я обожаю возиться с детьми, особенно с малышами.
Она бросила быстрый взгляд на Алена, который хотя и сохранял невозмутимость, но выглядел, скорее, насупившимся. С пяти лет он жаловался на то, что у него нет ни брата, ни сестры.
— У всех моих товарищей есть. Почему же у меня нет?
Бланш и Эмиль затруднялись ему ответить. В том, что он оставался единственным ребенком, не было их вины. Вследствие родов у Бланш началась родовая горячка, обернувшаяся самым худшим, и Бланш пришлось прооперировать.
28


Мальчик часто возвращался к этой теме лет до десяти, а потом речи об этом уже больше не заводил. Можно было подумать, что он знает.
— У меня и правда не будет здесь много работы. А дополнительные шестьсот франков в месяц...
— Мы вернемся к этому разговору.
В восемь часов на западе еще было видно солнце красивого красного цвета.
— А не прогуляться ли нам?—предложил Эмиль.
— В чем есть?
— Конечно. Просто побродим по улицам. Ты с нами, Ален?
— Нет. Я буду смотреть сериал по второй программе.
Приходилось привыкать и к новой терминологии. Здесь говорили не «улицы», а «авеню», хотя это не были еще ни улицы, ни авеню. Это не было похоже ни на деревню, ни на город, и вряд ли можно было говорить о поселке, не принижая себя при этом.
На улице было приятно тепло, и Бланш взяла мужа под руку. Затем она стыдливо убрала руку.
— Почему ты не держишься за меня?
— Не знаю. На нас смотрят.
Это действительно было так. И они ощущали странное чувство. Они единственные, кто медленно расхаживал между рядами новеньких многоэтажек.
Почти на всех балконах виднелись праздные мужчины, женщины.
Говорить «балкон» тоже было не принято. На чертежах фигурировало слово «терраса». Некоторые из них уже были украшены цветами, преимущественно геранью в прямоугольных цементных ящиках.
Несколько мужчин читали. Толстая женщина в цветастом платье поедала конфеты, положив пакетик рядом с собой на перила.
Старика с красноватыми глазами на своем месте не было. Должно быть, его внесли в комнату, как заносят в дом высохшее на солнце белье.
Говорили они мало, испытывая невольное волнение, и так дошли до границы. Застройка кончалась. Дорога уже была нецементированной. Большая яма указывала на местоположение будущего бассейна; бульдозер, экскаваторы, походившие на чудовищных насекомых, притаившихся в засаде.
29


Грунтовая дорога шла через пустырь, и метров через сто под лучами заходящего солнца волновались колосья пшеницы.
Было ли им обоим грустно?
— Может, вернемся?—спросила Бланш.
Ему показалось, что у нее по телу пробежала дрожь. Да и ему самому было как-то не по себе. Он чувствовал себя несколько потерянным — ничего прочного, основательного вокруг — как в бытность свою ребенком, когда его вечером посылали с каким-нибудь поручением и он бежал по пустынным улицам.
— Что ты думаешь об этом предложении?
Он не сразу понял.
— A-а! Работа в яслях.
— Это ясли-сад. Там не одни только малыши.
— Тебе бы хотелось там работать?
— Думаю, да.
Ей, наверное, приходилось делать над собой усилие, чтобы так отвечать.
— Из-за шестисот франков?
— И из-за них тоже. Из-за всего. Я говорю себе, что мадам Лемарк, быть может, права...
У него защемило сердце. Конечно, речь шла не о предательстве. Это слишком громко сказано. Но не выглядело ли это так, будто Бланш, не успев обосноваться тут, уже сбегает из их новой квартиры?
Ведь это главным образом о ней думал он, покупая эту квартиру, ведь это ей надлежало проводить здесь свои дни. Ему хотелось поместить ее в светлую и веселую обстановку, предоставить ей максимум комфорта.
На самом деле, с тех пор как помещения на площади Бастилии были модернизированы, он особенно невзлюбил улицу Фран-Буржуа, темный коридор, лавки, распространявшие крепкие запахи, лестницу, на которой каждого подстерегала опасность сломать себе шею, сомнительные обои...
Она бросила на него быстрый взгляд.
— Тебе это неприятно?
— Да нет. Почему это должно быть мне неприятно? Как ты говоришь, мадам Лемарк, наверное, права. В качестве жены управляющего она, должно быть, одной из первых поселилась в Клерви.
— Первой, она мне это говорила. Была зима. Из-за снега пришлось остановить работы, и замерзли трубы.
зо


Значит, обе женщины проболтали довольно долго. О чем еще они говорили? Мало-помалу/ через несколько дней, это вылезет наружу.
Он думал о скандинавской мебели. Стоило ли труда? И если ему так сильно ее хотелось, если ему не терпелось покончить разом со всем старьем, не было ли это нужно прежде всего ему самому?
Они сделали круг, и теперь он смотрел в просвет между высокими домами на бледную зелень крошечных деревьев, на фасады; внизу, из-за тени, они делались бледно-серыми, тогда как последние этажи заходящее солнце окрашивало в розовый цвет.
— Сходи туда завтра и посмотри, что это такое.
— Все не так срочно. Мне еще нужно разложить кое- какие вещи.
Она отступала, может, оттого, что не была уверена в себе, а может, чтобы угодить ему.
— К чему тянуть?—пробормотал он, закуривая сигарету.
Когда они без четверти девять вернулись домой, Алена в гостиной уже не было, телевизор не работал, не оказалось сына и на кухне, где он любил перекусывать, стоя возле холодильника.
В его комнате, где он улегся в кровать, царил полумрак, а на столе были разбросаны книги и тетради.
Обычно он ложился спать в девять, но случалось, на него вдруг нападала такая усталость, что он немедленно забирался в постель. Порой это являлось формой протеста, способом показать, что он надулся.
— Все в порядке, сынок?
Тот в ответ кивнул.
— Спокойной ночи, Ален.
— Спокойной ночи.
Никогда не знаешь наперед! Эмилю бы так хотелось видеть их счастливыми! Он чувствовал себя их должником. Он взял на себя заботу о них. Бланш и Ален зависели от него. Их малейшее дурное настроение становилось критикой в его адрес, и если случится, что однажды их и в самом деле постигнет несчастье, то это явится его крахом.
Он не знал, чем себя занять до десяти часов. Газету он прочел еще утром. У Бланш всегда находилось
31


какое-нибудь дело: убраться, заштопать носки, пришить пуговицы.
Он вышел на террасу и стал смотреть, как спускается ночь, как в квартирах напротив зажигаются лампы. Некоторые жильцы не опускали штор и оставляли окна открытыми. Он видел силуэты людей, ходивших взад- вперед под люстрами, среди мебели, которая была чужой для него, но своей, родной для них.
В какой-то момент он вот так открыл для себя сразу три интерьера на разных этажах. Меньше чем в метре над потолками четвертого этажа сновали ноги жильцов пятого. Это походило на какой-то немой балет. Можно было бы поиграть в отгадывание слов по движущимся губам.
Вот какая-то женщина в желтом пеньюаре выходит из гостиной и тут же возвращается туда с плачущим младенцем на руках.
Она качает его, расхаживая по комнате, в то время как ее муж продолжает читать иллюстрированный еженедельник. Она что-то ему говорит, и муж стремительно встает, берет у нее из рук ребенка, принимается, в свою очередь, мерить шагами комнату, напевая песню, которой не слышно.
Пара была молодой, неумелой. Вот зажигается лампа на кухне, и женщина ставит кипятить воду, чтобы просте- рилизовать рожок.
Они с Бланш и Аленом в роли младенца разыгрывали когда-то ту же пантомиму в своей квартире на улице Фран-Буржуа, и теперь Жовис задавался вопросом: а не наблюдали ли за ними люди из дома напротив?
Внизу находилась рыбная лавка. Напротив, помнится ему, жил полицейский, который с важным видом застегивал портупею перед каждым выходом на работу, а по вечерам, в штатском, носил красные шлепанцы.
На четвертом этаже пожилая женщина, одна за круглым, покрытым плюшем столиком, поджидала до полуночи, а часто и дольше, свою дочь.
Она дремала, и можно было предсказать тот момент, когда, заснув, она уронит голову набок.
Не пытался ли он, переехав жить в Клерви, спастись и от всего этого тоже? Эмиль выкурил одну за другой две сигареты. Курил он мало. В конторе мог это делать лишь в маленьком помещении, принадлежавшем лично ему, где он и укрывался порой на несколько минут. Малыш Дютуа, тот ходил курить в туалет.
32


— Ты по-прежнему не знаешь, дадут ли тебе неделю отпуска в августе?
— Все будет зависеть от погоды. Если она испортится...
А впрочем! Хорошая погода или плохая — десятки миллионов людей разъезжали по свету на протяжение всего лета, и только он успевал немного перевести дух, как уже нужно было заниматься лыжными отпусками.
Свой же отпуск он, как и его коллеги, брал частями, в межсезонье, что почти всегда мешало ему отдыхать с женой и сыном.
— Ален разочарован тем, что снова едет в Дьепп.
— Знаю. Ему бы хотелось поехать в Испанию, или в Грецию, или в Югославию. К сожалению, туда я не смог бы приезжать к вам на выходные.
Из-за своего свадебного путешествия они оставались верны Дьеппу, куда отправлялись почти каждый год, всегда останавливаясь в одной и той же гостинице над утесом.
— Годика через два-три он будет разъезжать один.
Бланш испугалась.
— В пятнадцать лет!? Ведь ему только-только исполнилось тринадцать.
— Если бы ты знала, сколько поездок я организую для юношей и девушек этого возраста...
Ален еще только поступил в коллеж, а они уже представляли себе, как он станет бакалавром, потом как он улетит из гнезда навстречу одному только Богу известно какой судьбе.
— Я немного устала. Не лечь ли нам спать?
— Сейчас иду.
Он разделся, почистил зубы, повернул ручку транзистора, который стоял в ванной, чтобы можно было слушать последние известия. Дверь между спальней и гардеробной оставалась открытой. Бланш раздевалась со своего края постели, без ложной стыдливости, без кокетства, немного на манер сестры.
Стоит ей оказаться под простыней — и она тут же уснет. Ну а он—ему это было заведомо известно — он еще будет пытаться прогнать сон, чтобы услышать звуки за стеной.
— Спокойной ночи, Эмиль.
— Спокойной ночи, Бланш.
2 Ж. Симснон, т. 30
33


Не зная в точности почему, он на мгновение прижал ее к себе. Он чувствовал себя в долгу перед ней. Она вела себя в эти дни мужественно. Не показала, что новая обстановка, в которую перенеслась по его воле вся семья, сбивает ее с толку, что ей немного страшно.
— Все устроится, вот увидишь!
— Конечно! Все уже устроилось.
Тут она добавила:
— Спасибо, Эмиль.
За что спасибо? Она была как какая-нибудь псина, которая благодарит за простую ласку, и он спрашивал себя: а достаточно ли часто давал он ей возможность это делать?
В предпоследнюю ночь сцена в соседней квартире длилась не больше часа. Он ничего не видел. Он не знал главных действующих лиц, которые были для него только голосами.
Однако впечатление было сильным. Это имело для него такое же значение, как и рассказ, поведанный ему однажды утром во дворе муниципальной школы его товарищем Фердинаном, тем, что подглядывал в замочную скважину за своими родителями, когда те занимались любовью.
— А я тебе говорю, что нет! Начала мать,— протестовал Фердинан, когда Жовису инстинктивно хотелось видеть женщину в роли жертвы или уж по крайней мере в пассивной роли.— Она была совсем голая.
Начиналось похрапывание Бланш — безмятежное, мерное. Она спала на спине, приоткрыв рот.
Там, за стеной, тогда тоже начала женщина, но все произошло совсем не так, как он мог бы себе вообразить.
Иногда, очень редко, главным образом летом, когда Бланш находилась в Дьеппе, а он не приезжал к ней в конце недели, случалось, что вечером, лежа в постели, он давал волю своему воображению. Он делал это не специально. Едва ли это доставляло ему удовольствие, скорее, он пытался прогнать эротические картины, возникавшие в его мозгу.
Впрочем, это было почти целомудренной эротикой. До своей женитьбы он имел всего несколько связей, и все они вызвали у него разочарование.
В сущности, он не мыслил физической любви без нежности, ни даже без некоторого почтительного отношения, и он оставался холоден в присутствии профессионалок, которых ему случалось сопровождать.
34


Его притягивало к ним не столько желание, сколько окружавшая их неясная атмосфера. Кроме того, это происходило возле Севастопольского бульвара, в узких улочках, окружавших Центральный рынок. Обыкновенно на двери гостиницы имелся желтоватый, слабо светящийся шар, одна-две женщины в красной, зеленой, во всяком случае, в кричащего цвета блузке окликали прохожих.
Он шел своей дорогой, но все же догадывался о существовании узкого прохода, скрипучей лестницы, комнаты с железной кроватью, умывальником или тазиком.
Однажды он целый час, стыдясь, ходил по кругу, прежде чем углубился в один из этих коридоров, едва не сбив с ног стоявшую на пороге девицу.
— Ты спешишь?
Со времени свадьбы, то есть за пятнадцать лет, с ним только раз случилось такое.
Так же один-единственный раз, и снова в августе, он положил руку на зад мадмуазель Жермены, своей машинистки, когда та пришла в контору сразу вслед за ним. Ей было лет сорок, и она жила одна с матерью. Жозеф Ремакль, довольно вульгарный тип, подшучивал над ней из-за ее нерушимой девственности, его забавляли ее испепеляющие взгляды.
Жест Жовиса, должно быть, застал ее врасплох, поскольку они уже не один год работали вместе. Однако она едва вздрогнула и обратила к нему взгляд, в котором не читалось ни единого упрека—совсем наоборот, сказал бы Ремакль!
Он испугался, что она воспримет это всерьез, скользнет в его объятия и отныне станет выказывать ему иные, нежели просто дружеские, чувства.
— Прошу прощения.
На его счастье, тут вошел, насвистывая, малыш Дютуа, без шляпы, с растрепанными, как водится, волосами.
Сегодня вечером — он это чувствовал — ему не уснуть. Услышать их снова было для него потребностью. Ему хотелось побольше узнать о жильцах за стеной. Он задавался вопросом, каждую ли ночь это происходило у них тем же образом. За один час он открыл для себя новый мир, гораздо более волнующий, более драматичный, чем улочки вокруг Центрального рынка.
Он уже читал романы, где о любви говорилось вульгарными словами и где описывались некоторые скабрезные позиции.
2*
35


Реальность была такой непохожей!
Но сначала, что же делали эти люди — мужчина и женщина? Похоже, та уже давно лежала в постели, когда вошел ее приятель: Эмиль не слышал, как она укладывается. У него имелся свой ключ. Это был либо ее муж, либо привычный партнер.
Насколько мог судить Жовис, действие происходит между двумя и тремя часами ночи. Мужчина довольно шумно толкает дверь.
— Это ты?
— А кто же еще? — возражает он с веселой иронией.
— Мог встать Уолтер.
— Уолтер спит.
— Ты заходил к нему в комнату?"
Кем был Уолтер? Мужем? Сыном?
— Ты все это время был в «Карийоне»?
Хождение взад и вперед по комнате, затем со стуком
падает на пол башмак — значит, он раздевается.
— Что-то вроде того.
— Ты не ходил в другие места?
Эмилю показалось, что это не был тон ревнивой женщины, ведущей свой небольшой допрос. Тут крылось что-то другое, чему он не мог пока подыскать определения. Правда, голоса доносились до него через перегородку.
— Что-то вроде того...— повторяет самец, для которого в этой формулировке, кажется, полно смаку.
— Народу было много?
— Хватало. Но колпака сегодня не было.
Слово «колпак» его поразило. Ему было известно, что на жаргоне оно означает «простофиля», это придавало разговору таинственность.
— Алекса там была?
— В полной красе.
— Пьяная?
— Не мертвецки.
— Возбужденная?
— Как водится.
— Ты ходил с ней в соседний дом?
— Я как раз оттуда.
— Из соседнего дома?
— Из нее!
— Скотина!
— Ты сама меня об этом спросила.
36


— И долго это продолжалось?
— К счастью, не так долго, как вчера.
— Что она с тобой делала?
Что ни реплика, то новая загадка. Жовис еще не мог поверить, что ему следует понимать слова в их обычном смысле. Это невозможно. Люди так не разговаривают, в особенности пара, пускай даже в спальне.
— Дай взглянуть, остались ли следы. Она тебя укусила?
— А по-другому она делать не может.
Он говорит не «делать». Он употребляет более точное слово, которого Эмиль никогда не произносил и которое с трудом решается осознать.
— А ты?
— Он приходил.
— В котором часу?
— В три, как обычно.
— Блеющий?
— В его годы меняются лишь в худшую сторону. Он засиделся. Я опасалась, как бы Уолтер не вернулся до его ухода.
— По-твоему, он догадывается?
— Поди узнай у него! Ты, похоже, не спешишь.
— Дай мне время подзарядить мои батареи.
Почти каждое слово казалось Жовису оскорбительным, шло вразрез с его воспитанием, его принципами. Вначале он предпочел бы не слышать. Еще он боялся, как бы не проснулась жена и не услышала.
— Иди-ка сюда, чтобы я...
Это было невозможно. Он отказывался верить. Эти люди употребляли самые крепкие, самые выразительные слова и получали какое-то изощренное удовольствие от того, что комментировали каждое свое движение, особенно старалась женщина.
— А так она тебе делала?
— Да.
— А вот так?
— Да.
— Каналья! Я сейчас тебе покажу...
Он силится представить себе сцену, действующих лиц. По-видимому, они довольно молоды, если судить по их подвигам, но навряд ли молодожены или новоиспеченные любовники.
Они давно привыкли друг к другу, это чувствовалось по репликам, слетавшим с их уст, как заученный текст.
37


Текст такой же непристойный, как надписи, которые, краснея, читаешь около некоторых писсуаров.
— Погоди. Не двигайся больше. Я сама...
— Ты мне делаешь больно,— запротестовал мужчина.
— А та шлюха, она что, не делала тебе больно? Если бы ты еще ограничивался Ирен, та хоть девка хорошая. Помнишь ту ночь, когда мы были втроем и я...
Он пытался стереть в памяти услышанные слова, вызванные ими образы, которые приходили ему на ум.
— Нет. Еще рано.
Были и другие фразы, точные, как анатомические рисунки. Женщина в прямом смысле слова начинала бредить. Это была уже не женщина, какими он их знал, как те, что встречаешь на улице. Это был разбушевавшийся зверь — зверь, наделенный даром речи и выкрикивавший ужасные слова.
Мужчину звали Жан. Он несколько раз расслышал это имя.
— Рассказывай. Рассказывай. Давай выкладывай мне все... что ты ей делал... Что она тебе делала...
Тут уже его черед говорить. Она требует все больше подробностей. Сама их добавляет.
— А так?
— Да.
— А так?
— Не так сильно.
— Ты что, стал неженкой?
Тон делался выше, сопровождавшие голоса звуки становились более точными. Почти задыхаясь, ждал он облегчения, которое принесет ему конец.
— Послушай. Возьми его в...
Были моменты, как вот этот, когда у Жовиса возникло желание начать колотить в перегородку. Все его тело дрожало от нетерпения, нервозности, а также от негодования. И от страха. Только бы Бланш не услышала...
Женщина кричала от боли и от наслаждения—долгий вопль, от которого, должно быть, вздымалась ее грудь, и внезапно ему показалось, что он узнал глухой звук пощечины.
— Да. Да. Ударь меня еще.
Такого не могло быть. Нужно, чтобы это прекратилось. Он уже больше не понимал.
Крик делался все пронзительнее и внезапно вылился в нечто вроде рыданий. Можно было поклясться, что она
38


плачет, что теперь это уже просто девчонка, у которой горе. Ему было ее почти что жаль.
Мужчина, по-видимому, закуривает сигарету.
— Ну, получила что хотела?—иронизирует он не без нежности.
— Даже не один, а три раза. Думала, это не кончится.
— Виски?
— Без воды.
Звон бутылки о край бокала, булькающие звуки.
— Твое здоровье, Жан.
— Твое здоровье, самка.
Именно это слово в момент, когда оно было произнесено, больше всего волновало Эмилия. Никогда он сам не вкладывал столько понимания в свой голос, когда обращался к Бланш.
— Самка...
Правда и то, что он никогда не называл ее так, никогда не осмелится этого сделать. Впрочем, она и не поймет.
Те, за перегородкой, только что вместе погрузились в пучину. Теперь они едва из нее показались. С успокаивающей сигаретой в зубах он наливает в стаканы выпивку.
— Твое здоровье, Жан.
Она была покорной и усталой.
И он ей просто отвечает:
— Твое здоровье, самка.
Сегодня вечером — в свой третий вечер в Клерви — Жовис со стыдом ждал, напрягая слух.
Глава третья
Он несколько раз принимался дремать, не засыпая по-настоящему, вздрагивая, когда какая-нибудь машина проезжала или же останавливалась на авеню.
Тогда к нему возвращались ясность мысли, его воспоминания о предпоследней ночи — его первой ночи в Клерви,— и, вероятно из-за усталости, эти воспоминания искажались до того, что делались фантастическими.
Он также открывал для себя новые звуки в доме, далекие, приглушенные, которых он еще не распознавал, но которые в конце концов войдут в его мир, как привычные звуки улицы Фран-Буржуа.
39


Подъехала машина, спортивная, судя по тому, как она сделала разворот и резко встала перед домом. Хлопнула дверца. Чуть позже отворилась дверь, по всей видимости дверь в квартиру соседей, затем, после паузы,—другая дверь, еще одна дверь, на сей раз дверь спальни, где он теперь слышал шаги.
Мужской голос, тот же, что и в первую ночь, спросил:
— Что ты читаешь?
— Детектив.
Значит, в спальне горел свет, хотя бы свет ночника. Его воображение рисовало ему расположившуюся в постели женщину, опирающуюся спиной о две-три подушки.
— Ты сегодня рано.
Что она называла рано? В Клерви не было церкви, колоколов, курантов. Ему-то казалось, что добрая половина ночи была сейчас уже позади.
Мужчина зажигает сигарету, и можно предположить, что он снимает пиджак, развязывает галстук.
— Алекса быстро сработала. Правда, это было так, безделица. Тип, кажется, мэр ее родного городишки, во всяком случае какая-то важная шишка.
— Он сразу клюнул?
— Понадобилось всего лишь две бутылки шампанского. Я был с одной стороны стойки, Леон—с другой.
— Ну и сколько?
— Пятнадцать тысяч.
— За «Мерседес»?
— Да, совсем свеженький, совсем чистенький. Малыш Луи свистнул его в десять часов на бульваре Сен-Ми- шель. За какие-то секунды...
— Он уже уехал?
— Пьяный в стельку и счастливый, как король. Ты не подвинешься?
Тишина. Он укладывается. Женщина спрашивает:
— Так что, у тебя сегодня вечером ничего не было?
— Немного побаловался с Ирен.
— Она по-прежнему глядит в потолок?
— Она не могла. Мы занимались этим, стоя в телефонной будке.
— Ты меня хочешь?
— Еще не знаю.
Жовис сгорал от нетерпения. Чересчур долго. Он не понимал, почему все происходит не так, как в первую
40


ночь, он чувствует себя почти обделенным. На несколько минут воцаряется тишина. Что-то падает на пол, быть может книга, которую до этого читала женщина.
— Ты устала?
— Нет. Этой ночью мне хочется нежности.
— Ты не шутишь!?
— Обращайся со мной, как если бы это было в первый раз.
— А что было в первый раз? Честное слово! Я об этом позабыл.
Больше он почти ничего не слышит. Ему, однако, кажется, что они шепчутся, и в то же время он различает как бы медленное и ритмичное движение обоих тел.
— Так тоже хорошо.
— Ты находишь?
— Я ни разу не встречала такого мужчину, как ты.
— А я не встречал женщины, которая заменяет всех женщин.
— К счастью, это не так, и ты продолжаешь встречаться и с другими!
— Другие—это работа.
Затем снова шепот: поначалу очень тихий, он нарастал крещендо, пока не стал как бы жалобой ребенка.
Жовис недоволен. Он злится на себя за то, что прождал так долго, за то, что напрасно боролся со сном. Он уже не очень сожалеет о том, что заснул в предыдущую ночь. Кто знает, может, ничего и не было? Возможно, эта пара спокойцо заснула, как обыкновенно поступают Бланш и он.
Он силится придать смысл обрывкам услышанных фраз. Речь идет о каком-то «Мерседесе», о пятнадцати тысячах франках, о важном провинциальном буржуа, который в своих краях был мэром. Какой-то бар, в котором этот мужчина облокотился о стойку напротив человека по имени Леон...
Бланш вздыхает и разом поворачивается на правый бок, при этом сон ее остается по-прежнему глубоким.
Он засыпает, а в половине седьмого она кладет ему руку на плечо, прошептав:
— Пора, Эмиль.
Он мрачно смотрит на жену—на ней платье из синего хлопка, которое служит ей домашним халатом,—затем он смотрит, как проникают в окно солнечные лучи, по мере того как она открывает ставни.
41


Накануне вечером он ничего не пил, и все же голова у него раскалывается.
— Ты плохо спал?
Внимательная к малейшим изменениям в его лице, Бланш подмечала все.
Это было правдой, но он уже не помнил, что ему снилось. Какая-то длинная блестящая машина вроде тех, в которых, как он видел по телевизору, разъезжают главы государств и стоя приветствуют толпу. Он был в этой машине—и его там не было. Все представлялось чересчур туманным, так что он не мог навести порядок в этих образах.
Его мучит жажда, и он идет в ванную и наливает себе стакан воды. Ален, лежа в ванне, читал детектив, что напомнило ему один эпизод этой ночи.
— С каких пор ты читаешь эти идиотские книги?
— Все их читают. Даже политические деятели. Об этом было написано во вчерашней газете...
Ален, наверное, тоже, в свою очередь, заметил ворчливое настроение отца, поскольку такое с Жо- висом случалось редко. За завтраком он не проронил ни слова.
— Значит, ты считаешь, я могу согласиться?
— Согласиться на что?
— Согласиться работать в яслях-саду.
Все выходило как-то слишком быстро. Она рассказала ему об этом только вчера, и он и не представлял себе, что, оказывается, уже нужно принимать решение.
— Как хочешь.
— Тебе это неприятно?
— Вовсе нет.
— Но ты ведь недоволен?
Ален наблюдал за ним, как будто чувствовал что-то ненормальное в его поведении.
— Да нет же.
— Я всегда могу сказать ей...
— Кому?
— Мадам Лемарк. Я могу найти какой-нибудь предлог, отложить решение на более поздний срок.
Он не отвечал. У него болела голова, во рту было вязко, и кофе казался ему невкусным. Он закурил сигарету, у которой тоже оказался неприятный вкус.
— О чем ты задумался?
— Я?
42


Это выглядело абсурдно. Ни разу в жизни он не был пьян, ни разу не испытал мук похмелья — и вот он в этом состоянии: ему не по себе, мозг затуманен, отвечает невесть что.
— Мы вернемся с тобой к этому разговору сегодня вечером.
Он взглянул на нее с упреком: этой своей фразой она подчеркивала, что считает, будто он чувствует себя не в своей тарелке.
— Было бы лучше, если бы ты ответила «да».
Он вышел с Аленом на улицу и остановился возле выстроившихся вдоль авеню машин. Просторный подземный гараж, строящийся для обитателей Клерви, будет готов лишь в начале зимы.
— Держу пари, она выжимает больше двухсот.
Он вздрогнул. Они с сыном стояли возле открытой спортивной машины с кузовом красивого красного цвета, с черными кожаными сиденьями.
— Кому, по-твоему, она принадлежит?
Мальчик задрал голову, чтобы окинуть взглядом окна дома. Эмиль-то знал ответ. Несомненно, это была та самая машина, что развернулась и остановилась предыдущей ночью, это ее он слышал, и принадлежала она соседу, которого он знал только по голосу да по словарному запасу, но он предпочитал не думать об этом сейчас, когда они с сыном стоят в ярком свете солнечного утра.
Он захлопнул дверцу своего «Пежо», машина тронулась с места, и они пересекли пустырь, на котором копошился бульдозер, перекрывавший своим лязгом гул самолетов, чей белый шлейф виднелся в синеве неба.
— Будет жарко.
Теперь уже настал черед Алена не отвечать — он был погружен в чтение учебника по алгебре.
— Извини,— пробормотал не заметивший этого отец.
Что за профессия могла быть у соседа, если она
вообще у него была? Возвращался он поздно ночью, и, похоже, делал это не ради собственного удовольствия. Он не был барменом, поскольку говорил о неком Леоне, находившемся по ту сторону стойки бара, пока Алекса...
Алекса была не единственной: существовала еще Ирен, с которой он занимался любовью в телефонной будке.
43


Продавал ли он машины? Покупал ли он их? Это он заполучил пятнадцать тысяч франков или же он их заплатил?
Что касается Малыша Луи, который «свистнул» машину...
— Осторожно! Ты рулишь влево.
Он покраснел из-за того, что сын уличил его в промахе. Спустя полчаса на террасе кафе на Вогеэской площади он чуть было снова не покраснел, заказа? бокал пуйи. Это становилось привычкой. Он всегда был строг по отношению к себе и поглядывал с долей презрения на тех людей, которых можно видеть с раннего утра, пьющими вино или что-нибудь покрепче у стойки бара.
Сегодня он пил не для того, чтобы пить. Скорее всего, он хотел вернуть атмосферу вчерашнего вечера, свое настроение, возбуждение, которое испытывал на протяжении почти всего дня.
Вино было прохладным, бокал запотевшим, официант безразличным. Он развернул газету.
В ту ночь речь шла о «Карийоне», что могло быть названием кафе, ресторана или кабаре. Скорее, кабаре, поскольку мужчина возвращался оттуда посреди ночи.
Он встал и направился к телефонной кабине, вспомнив при этом о той самой Ирен, которая, похоже, была девицей без комплексов. Нашел в телефонном справочнике один «Карийон» на бульваре Сен-Мартен, но то была часовая мастерская. Имелся даже один мсье Анри Карийон, который работал эксперт-бухгалтером и проживал на улице Коленкур. Одна мадмуазель Ортанс Карийон без определенных занятий.
Наконец, «Карийон Доре» *, кабаре, улица де Понтьё. Было всего лишь половина девятого. Он вполне успел бы сходить взглянуть на него, но сам себе показался бы смешным, если бы сделал это.
Зачем он лезет не в свое дело? Соседи ему—никто. Он бы даже не узнал их на улице.
И вот он вмешивается в их частную жизнь!
— Официант! Еще одну порцию...
Он скрещивает и снова разводит ноги, хватает газету с соседнего стула, затем кладет ее обратно.
— Сколько с меня?
Читать ему не хотелось. Эмиль уже давно не заглядывал в квартал Елисейских полей. Он сделал круг по
* «Золотые куранты» (франц.).
44


левому берегу, прошелся вдоль набережных, пересек мост де ла Конкорд. Все машины в этот час стекались к Парижу и образовывали стадо, разрезаемое на части белыми жезлами полицейских и красным светом светофоров.
Шагая по Елисейским полям, он заметил стеклянную витрину агентства «Барийон». Взору прохожих открывалась просторная комната из белого мрамора, туристические плакаты и сверкавшие столы, дожидавшиеся служащих, стулья, зеленые кресла для клиентов. Стол побольше, с тремя-четырьмя телефонами, в глубине помещения, принадлежал господину Арману — Барийо- ну-сыну.
Старому же Барийону было восемьдесят два года, и он сохранял за собой кабинет в штаб-квартире на бульваре Пуассоньер, где за последние шестьдесят, если не больше, лет ничего не изменилось.
Любопытство, проявляемое Эмилем к соседям, показалось ему еще более смешным. Барийоны, их агентства, г-н Луи, г-н Арман и предок г-н Франсуа, которого знали только по фотографии, где он был с бакенбардами и в рединготе, олицетворяли долг, покой души и ума, ну и успех Жовиса тоже: поскольку он много работал, то стал одним из важных винтиков в этом предприятии.
Он чуть было не сделал полного круга по площади Звезды и не направился к площади Бастилии, но все же двинулся по улице де Понтьё, где официанты приводили в порядок кафе и бары.
Большая часть магазинов была еще закрыта. На голубом фасаде, наводившем на мысль о кафе-молочной, он прочел: «Карийон Доре»; над витриной висел деревянный, выкрашенный в золотой цвет колокольчик. Плиссированные шторы мешали видеть, что находится внутри. Справа от двери, в укрепленной на стене рамке, фотографии полуобнаженных женщин.
Стриптиз.
В этом квартале существовало пятьдесят ночных ресторанов того же плана, и Жовис ни разу в жизни не переступал их порога. Он был разочарован. Ему казалось, что тайна улетучивается, а эта история становится прозаичной, вульгарной.
Алекса, чьи любовные повадки в деталях описал его сосед, каждый вечер раз десять раздевалась на глазах у клиентов. Так же, по-видимому, обстояло дело и с Ирен,
45


девицей тихой и пассивной. И с другими девицами, вероятно, тоже.
Что касается мужчины...
Не был ли он владельцем заведения? И не была ли женщина, в свою очередь, бывшей танцовщицей стриптиза?
Он яростно нажал на акселератор, так как ехавшая сзади машина легким гудком клаксона предупреждала его, что он задерживает движение.
На половину десятого у него была назначена встреча с одним адвокатом, желавшим организовать сафари для десятка своих друзей. Это было крупное дело.
В конце концов он нашел место для парковки и спустя несколько минут уже совершал ритуальный, почти священный жест — поднимал железную штору.
Сразу следом за ним появилась мадмуазель Жермена в оранжевом платье со следами пота под мышками. Капельки пота тоже поблескивали у нее над верхней губой, и он впервые заметил легкий пушок у Жермены на подбородке.
— Сегодня будет жарко.
— Да.
— Вы ведь уходите в отпуск на будущей неделе, не так ли?
— В понедельник.
— И куда вы едете?
— В горы, в Савойю. Моя мать терпеть не может пляжи.
— А вы?
— Она пожилой человек. Приходится считаться с ее вкусами.
Жермене было лет сорок. В присутствии матери она оставалась прежней послушной девочкой. Он тоже со своим отцом...
В воскресенье, через три дня, он отправится навестить его в Кремлен-Бисетр. Ален, по своему обыкновению, будет не в духе. Хотя ездили они туда лишь раз в две недели, по воскресеньям, после обеда, отец жил один и не желал готовить на семью.
Мысли об отце вернули Эмиля в реальный мир. В ожидании первого клиента он, стоя за стойкой, принялся готовить досье сафари, машинально поздоровался с тремя служащими, почти одновременно возникшими на пороге.
46


— Мсье Кленш, подойдите, пожалуйста, на минутку. Мы, кажется, недавно получили письмо от Билла Хэтвор- на, нашего представителя в Кении.
— Оно уже подшито в дело. Сейчас я вам его принесу.
Так что день в конечном счете обещал быть не таким
уж плохим. Адвокат пришел лишь в десять. Это был жирный щекастый малый с розовым цветом лица, весьма трудно было представить его в охотничьем снаряжении, подстерегающим в джунглях льва или леопарда. Между тем это было уже его третье по счету сафари, и он обратил в свою веру немало друзей.
Они уселись в кресла и занялись расписаниями самолетов, гостиничными расценками, панорамными видами Кении, Судана и Конго.
В полдень Жовис сидел в одиночестве за столиком небольшого, вытянутого в глубину ресторанчика, который открыл для себя на улице Жак-Кёр, в двух шагах от своей работы; меню там писалось мелом на доске, а в вечно открытую дверь было видно, как возится у плиты хозяйка.
— К сожалению, телячья голова не годится для моего желудка.
— Мы можем приготовить вам эскалоп.
На стене висел шкафчик с отделениями, в которых хранились салфетки постоянных клиентов, скоро такое появится и у него. Ален же обедал в лицее. Жозеф Ремакль, живший на бульваре Вольтера, ходил обедать домой, а вот малыш Дютуа питался в закусочной, так же как и мадмуазель Жермена.
Один лишь господин Кленш оставался в офисе; все двери запирались. Он приносил еду, завернутую в черную клеенку, с собой — из бережливости или по привычке,— и если звонил телефон, то не отвечал, поскольку был не на дежурстве.
Может, тут замешана банда угонщиков машин? Жовис невольно думал об этом. Он, как все, читал газеты, знал, что каждый день угоняются десятки машин, а находят из них лишь половину или две трети.
Остальные же, перекрашенные, пересекали одну из границ, чтобы быть проданными за рубежом.
Ему ни разу не выпадало случая видеть вора вблизи. Разве что он обнаружил три года назад, что один из служащих — незамедлительно выставленный за дверь, разумеется, но на которого г-н Арман решил не подавать
47


в суд,— не записывал некоторых денежных поступлений и таким образом прикарманивал по несколько сотен франков в месяц.
Это был пожилой мужчина, примерно лет пятидесяти, такой же бесцветный, как г-н Кленш, женатый, отец двоих детей, его сын учился в медицинском институте.
Он тогда расплакался. Это было тягостное зрелище.
— Сколько времени вы уже занимаетесь этими махинациями?
— Меньше полугода. Я рассчитывал вернуть деньги. Я был в этом уверен. Не может быть, чтобы удача насовсем отвернулась от меня.
— Что вы делали с деньгами?
Он не бегал за юбками, не допускал экстравагантных трат. То, что он зарабатывал, уходило на оплату учебы его сыновей и на сандвичи, которыми он перекусывал в обед в одной пивной Сент-Антуанского предместья.
— Играл на скачках...
Жовис ошарашенно посмотрел на него. Неужели он в свои годы был так наивен, что не понимал, как мог человек так увлечься игрой, что начал даже брать деньги из кассы?
Это было не только тягостно, но и вызывало разочарование.
— Мсье Жовис, умоляю вас, дайте мне шанс. Клянусь, больше такого со мной не случится. Вы сможете каждый месяц удерживать часть моего жалованья. Если мои сыновья...
Странно. Жовис был, скорее, готов показаться непреклонным, так как придерживался строгих понятий о честности.
Специально приехавший на следующий день в офис г-н Арман был высоким крепким мужчиной, тщательно одетым, аккуратно выбритым; от него исходил легкий запах спиртного — того, что подают как аперитив или после кофе.
Все время, пока говорил виновный, он стоял.
— Что вы об этом думаете, Жовис?
— Это вам решать, мсье Арман. Он признается, что на протяжении полугода подделывал записи в бухгалтерских книгах и обманывал нас.
— Он работает в нашей фирме уже пятнадцать лет, не так ли?
— Шестнадцать.
48


— Значит, он поступил сюда раньше вас?
— Меня взяли тремя годами позже, и поначалу я работал на бульваре Пуассоньер.
— Знаю. Ну что ж, рассчитайте его и выдайте ему справку, в которой просто укажите, что он проработал здесь с такого-то по такое-то число, без комментариев.
Тут вор вновь принялся плакать, на сей раз от радости, и если бы его не остановили, он бы бросился целовать руки г-ну Арману.
Это выглядело странно. Решение было несправедливым. Жовис, который столько работал, который ни разу не обманул никого ни на один сантим, прождал пять лет, прежде чем робко попросил прибавить ему жалованье.
Может, его сосед тоже вор?
Счастливый вор, без угрызений совести, который жадно впивается зубами в пирог жизни и думает только о том, как бы ему заняться любовью.
Они ужинали втроем, окна гостиной были широко распахнуты, по телевизору шли новости. Их рассеянно слушал один Ален. Эмиль смотрел на сидевшую напротив жену и словно выискивал у нее в лице что-то новое, иное или же словно спрашивал себя, почему именно ее, а не другую выбрал себе в спутницы жизни.
Он повстречался с ней таким молодым! Ему не было и двадцати. Его умиляли ее униженность, терпение, отсутствие злобы на судьбу и на людей. И не ведал он, приглашая ее одним воскресным днем на прогулку, что его решение будет принято в тот же вечер. Она тоже ни о чем не догадывалась. Он сказал ей о своем решении лишь три недели спустя.
— Ты была в яслях?
— Это ясли—детский сад. Мадам Лемарк настаивает на таком двойном названии.
— Она была с тобой?
— Она зашла за мной. Она из тех женщин, которым невозможно отказать. Я не только сходила туда, но и осталась там.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я до пяти часов выполняла работу, которая с завтрашнего утра станет моей.
— Тебя это забавляет?
— Это слово сюда не подходит. Я люблю детей. Их около тридцати в светлой комнате на первом этаже
49


Васильков. Есть еще комната для совсем маленьких, кухня, туалеты. Двойная дверь ведет на лужайку, окруженную белой оградой, дети там играют под тентами. Можно даже надуть и заполнить водой небольшой бассейн из пластика.
— Какое у тебя будет расписание?
— С девяти утра до трех часов дня. Я буду обедать с детьми, что избавит меня от необходимости готовить для себя одной.
По ней никогда нельзя было узнать, действительно ли она довольна или нет: она избегала всяких намеков на свои неприятности и трудности.
— Мадам Шартрен, другая няня, которая работает там уже четвертый месяц, очень добрая, милая, и дети ее обожают. Она делает все, что они хотят. Вот и сегодня они уложили ее на траву, и трое или четверо из них прыгали через нее.
Он улыбнулся, представив Бланш в такой же позе. Разве она бы не чувствовала себя неловко, скованно?
— Дайте же послушать новости,—запротестовал Ален.
Они умолкли. В комнате раздавался лишь голос диктора, тот же самый голос вторил ему в другой квартире, окна которой тоже были распахнуты.
— Тебе надо делать уроки, Ален?
— Нет. А что?
— Мы могли бы немного прогуляться.
— На машине?
— Пешком.
Он скорчил недовольную физиономию, поскольку неохотно ходил пешком, хотя сам так много разглагольствовал о спорте и знал по именам всех чемпионов.
— Ну а ты, Бланш?
— Мне нужно зашить Алену брюки и выгладить их.
Жовису хотелось, как накануне, побродить в лучах
заходящего солнца, и он уже было смирился с мыслью пойти погулять одному, как вдруг сыну стало совестно.
— Ладно! Подожди меня. Я сейчас.
Они спустились с пятого этажа пешком, как бы для того, чтобы познакомиться с запахами этого дома. На улице Фран-Буржуа он менялся на каждом этаже, почти на каждой ступеньке. Здесь же единственным запахом был запах еще свежей кирпичной кладки и краски.
Звук их шагов гулко отдавался на каменных плитах холла, и Жовис не сообразил взглянуть на визитные
50


карточки на почтовых ящиках, чтобы узнать фамилию своего соседа.
— Красная тачка не вернулась,— заметил Ален, разглядывая выстроившиеся в ряд машины.— Меня это не удивляет.
— Почему?
— Тот, у кого такая машина, не возвращается домой рано.
Отец удивленно взглянул на него, пораженный таким умозаключением. В тот же миг Ален задрал голову и уставился в какую-то точку в пространстве. Он проделал то же самое и понял, что интересует его сына.
Через два окна от их квартиры, на том же этаже, мальчик лет четырнадцати-пятнадцати облокотился на подоконник и смотрел вниз. Можно было подумать, что оба мальчика разглядывают друг друга.
Тот, в окне, выглядел, скорее, жирноватым, у него были покатые плечи, широкая шея. Он походил на маленького и на редкость добродушного человечка.
Его лицо поразило Жовиса своим спокойствием, глубиной карих глаз, белизной кожи, черным цветом длинных, слегка вьющихся волос.
Сцена длилась несколько секунд. Ален не выказал удивления и первым двинулся дальше.
— Ты его знаешь?
— Я его слышал.
— Что ты слышал?
— Это сын наших соседей. Его комната рядом с моей. У него потрясающий музыкальный центр, за который они, наверное, выложили тысячи две, не меньше.
У Алена же был обыкновенный проигрыватель и штук двадцать пластинок: он покупал их на деньги, которые выдавались ему на воскресные развлечения.
— У него есть все лучшие английские и американские джазовые команды.
— Ты с ним разговаривал?
— Я первый раз его вижу.
Почему все, что касалось соседей, так волновало отца? Многие дети в возрасте того мальчика упитанные и походят на маленьких мужичков. Среди них попадаются и черноволосые, темноглазые, с белой матовой кожей.
Все же он невольно окружал этого ребенка неким ореолом таинственности.
51


— Куда мы направляемся?
— Никуда. Просто шагаем.
В действительности он знал, куда ему хочется отправиться, вот он уже увлекает за собой сына в конец авеню, к будущему бассейну с бульдозером, затем по грунтовой дороге.
Там, где вновь начинался асфальт, слева росли хлебные злаки, справа — рощица, и он, проезжая раньше по этой дороге, уже дважды чуть было не вылез из машины.
Ален, с безразличием смотревший на этот пейзаж, лишь отломил ветку, чтобы рассекать ею воздух. Эмиль же искал глазами среди стеблей пшеницы васильки, маки. Он сорвал один колос, пощупал еще теплые от дневного солнца зерна и, разломив их кончиками зубов, принялся жевать.
— Тебе это нравится?
— Это напоминает мне детство.
— А это хорошо?
Ален не понимал. Для Жовиса вновь оживали воскресные прогулки по берегу Сены, отец в соломенной шляпе, мать, чей силуэт ему трудно было воссоздать в своей памяти, но которая всегда виделась ему в синем платье.
Неизменно наступал момент, когда они усаживались на траву, и порой это происходило на краю поля, усеянного синими и красными точками.
— А не передохнуть ли нам немного?
— Тебе действительно этого хочется?
Эмиль не решился настаивать. Отец, тот после пикника растягивался во весь рост на траве и дремал, прикрыв лицо газетой, а вокруг него жужжали мухи.
У речной воды был особый запах—то ли сырой земли, то ли ила, и еще она отдавала тухлой рыбой, поскольку по берегу валялась брошенная рыбаками мелкая рыбешка.
— Странно видеть, что поля начинаются буквально сразу за городом,— замечает тут Ален, повернувшись к высоким белым домам, возвышавшимся в каких-то четырехстах метрах от них.
Жаль, что он отказался присесть. По правде говоря, Жовис пришел сюда специально как бы для того, чтобы окунуться в воспоминания, в невинность. Он дышал глубоко, стараясь вновь обнаружить те давние запахи.
52


— Ну что, возвращаемся?
— Как хочешь.
В воздухе чувствовалась меланхолия, хотя небо было очень чистое, расписанное, как и накануне, розовой акварелью, исчерченное длинными белыми шлейфами, оставляемыми пролетающими самолетами и долго не рассеивающимися.
— Ты рассчитываешь сделать его своим другом?
— О ком ты?
— О мальчике, которого видел в окне.
— Мне не хочется, чтобы он липнул ко мне. Конечно, я был бы не прочь послушать его пластинки.
— Ты их слышишь у себя в комнате.
— Это не одно и то же.
— Ты видел его мать и отца?
— Нет.
Ален взглянул на него, удивленный этими вопросами, банальными, разумеется, но неожиданными.
— Ты вчера жаловался, что тебе придется поменять товарищей.
— Это не основание для того, чтобы хвататься за первого попавшегося.
Если бы они сидели на траве, может быть, Эмиль — пускай хоть на мгновение—и лег бы во весь рост всем телом на землю.
Были ли у него с отцом более продолжительные разговоры? Он не помнил. Еще и теперь, когда он навещал его раз в две недели, их реплики были бессвязными, перемежались паузами.
Тем не менее окружающая обстановка была знакомой. В доме ничего не изменилось, даже принадлежавший матери утюг по-прежнему стоял все в том же стенном шкафу.
Старый учитель сам занимался стряпней, после того как выпивал свой аперитив в кафе на углу в обществе трех-четырех своих ровесников. С террасы он мог издали наблюдать за тем, как дети, озорничая, выходят из школы, в которой он проучительствовал так много лет.
Алену не нравился старообразный домик в Кремлен- Бисетре. Эти визиты к деду были для него неприятной обязанностью, которую он выполнял не без некоторого ропота.
Он не понимал, как можно сидеть в тесной комнате или в окруженном каменными стенами садике, ничего не
53


делая, глядя перед собой, впустую тратя время, лишь изредка произнося невесть откуда взявшуюся фразу.
В детстве Эмиль не ездил к своим деду и бабушке, которые жили в центре Франции и которых уже не было в живых к тому моменту, когда он достиг возраста, когда можно путешествовать одному.
И все же он ощущал смутную неловкость, стоя перед увеличенными фотографиями, что висели на видном месте в столовой домика.
— О чем ты задумался, Ален?
— Ни о чем. Не знаю.
— Ты по-прежнему недоволен, что мы переехали?
— Это будет зависеть от...
— От чего?
— ...от кучи вещей.
— Как только ты вернешься с каникул, я куплю тебе мопед.
— А мне не придется дожидаться Рождества?
— Нет.
Эмиль не мог собой гордиться. У него было такое чувство, будто он покупает соучастие своего сына. Но соучастие в чем?
Это немного выглядело так, как если бы он смутно предвидел новую тайную связь между ними. По логике вещей Ален, несмотря на все свое отвращение, в конце концов все же встретится с мальчиком, которого они видели в окне.
Со своей стороны Жовис столкнется однажды лицом к лицу с мужчиной и женщиной, которых знает лишь по голосам, правда, голоса эти поведали ему о самой потаенной их жизни.
Это немного страшило его. Он угадывал иной мир — незнакомый, опасный. И, как добропорядочный отец семейства, разве не должен был бы он сказать сыну:
— Остерегайся, Ален. Это неподходящий для тебя ДРУГ.
А из-за чего? Из-за слов, всхлипываний, хрипов, непристойностей, которые он услышал, подслушал за перегородкой, из-за жестов, картин, которые силился воссоздать?
Все вокруг них выглядело спокойно. Ни тебе прохожих на тротуарах, как на улице Фран-Буржуа, ни сидящих на порогах своих домов стариков, ни открытых еще в этот час лавок. В округе не было ни одного кинотеатра.
54


Каждый находился в своей ячейке, с играющей пластинкой, с радиоприемником, телевизором или же с ребенком, который визжал, пока его укладывали спать.
Порой раздавался шум заводившегося двигателя и какая-нибудь машина направлялась к автостраде. Проходя мимо домов, можно было услышать голоса, не имевшие смысла, обрывки отдельных фраз.
Они вошли в лифт и поднялись к себе. Бланш гладила в полумраке белье.
Ему вспомнилась когда-то виденная картина: на ней была изображена женщина в голубом переднике, с убранными в высокую прическу волосами, которая вот так же гладила в полумраке. Это было пуантилистское произведение, и крошечные пятнышки чистых красок окружали персонаж слабо светившейся дымкой.
Он не помнил фамилии художника. Да это было и не важно.
— Спокойной ночи, мама.
— Ты уже собираешься лечь спать?
— Скорее, он собирается слушать музыку, по-моему.
И тут Ален бросает на отца мрачный взгляд, как бы
упрекая его за то, что тот выдал тайну.
Эмиль допустил оплошность. Он не подумал. Его мысли слишком заняты этими людьми, которые живут по ту сторону простой перегородки и не имеют ничего общего с жизнью его семьи и с ним самим.
Именно потому, что он злился на себя, он и подставил Алена почти что предательски.
— Спокойной ночи, сынок. Я пошутил. Я имел в виду всю ту музыку, что слышна в этом доме.
Жена наблюдала за ним. Когда живешь втроем, становишься чувствительным к мелочам, к интонации, к непривычному слову, жесту, взгляду.
Когда Ален ушел, она спросила:
— Вы далеко ходили?
— Дошли до пшеничного поля.
Они жили в этом доме лишь четвертый день, и у Бланш еще не было случая поехать в Париж, выбраться за пределы Клерви.
— Какого пшеничного поля?
— Что на выезде из поселка.
Он сказал «поселка», поскольку не нашел другого слова.
— Чуть дальше будущего бассейна. В воскресенье я покажу тебе окрестности.
55


— В это воскресенье нужно ехать к твоему отцу.
— Я позвоню ему и скажу, что мы еще не закончили обустраиваться. Чтобы как-то возместить ему это, я в следующее воскресенье заеду за ним, и он пообедает здесь с нами. Мне очень хочется, чтобы он познакомился с нашим новым жилищем.
— Нужно будет купить брюки Алену. Не знаю, что он с ними делает, они у него так быстро рвутся.
Почему он ощутил потребность отправиться в комнату сына? Тот уже лежал в постели, свет был погашен.
— Это ты, папа?
— Я забыл поцеловать тебя.
Из соседней комнаты доносилась музыка—незнакомая— глухая и навязчивая, порой как бы перемежавшаяся с мучительным криком,—и он подумал о разнузданной женщине, чьи вопли Эмиль слышал посреди ночи.
— Чья это вещь?
— Новой группы из Сан-Франциско. Мне о ней рассказывал один мальчик в лицее. У него есть эта пластинка. Но это—большая пластинка на тридцать три оборота, которая стоит двадцать восемь франков.
— Тебе бы хотелось ее купить?
— На какие деньги?
— А если я тебе ее подарю?
— В честь чего это?
В их семье было принято делать подарки только по определенным случаям.
— Скажем, чтобы отметить наш переезд сюда.
— Как хочешь,—сказал Ален и, помолчав, добавил: — Спасибо.
Ему не терпелось вновь остаться одному и слушать музыку.
Эмиль чуть было не занялся любовью. У него возникло такое желание, пока Бланш раздевалась с присущей ей привычной пристойностью. Он заколебался. Он знал, что хотел он не ее, а женщину вообще, любую женщину, кроме нее, женщину которая...
Он злился на себя за то, что—пусть даже и на миг— примешал Бланш к этим смутным мыслям. Она лежала рядом с ним, ее тело было горячим, и когда он поцеловал ее, то ощутил немного влаги вокруг ее губ.
— Ты специально оставил окно открытым?—спросила она.
56


— Душно. Если разразится гроза, я встану и закрою,— ответил он, сам так не думая, ибо даже гроза не разбудила бы его жену.
— Спокойной ночи, Эмиль.
Была ли та, другая, уже в своей постели за перегородкой? Была ли она занята чтением детектива при свете ночника — почему-то он воображал себе, что это именно розовый свет?
Он также воображал себе комнату, весьма отличную от их собственной,— очень широкая низкая кровать, покрытая атласом, глубокое кресло, хрупкая мебель из древесины с шелковистым отливом. Он был готов поспорить, что телефон там белый, а на полу лежит светлый ковер.
На сей раз он не пытался бороться со сном. Его мозг работал помимо воли.
Была ли она темноволосой, как увиденный ими в окне мальчик, или к некоему «восточному» типу относился мужчина.
Была ли она тоже упитанной?
Эти образы не соотносились с голосами. Мужской голос, всегда немного ироничный, не отличался особой мягкостью, и казалось, что этот человек привык скорее повелевать, а не мечтать.
— Уолтер!
Это была она, совсем близко от перегородки, значит— в своей постели. Она зовет два раза, три, все больше повышая голос, но мальчик не слышит ее в своей комнате из-за музыки.
Эмиль «чувствовал» ее: вот она нащупывает носками ног свои шлепанцы, удаляется, идет разговаривать с сыном— ибо он мог приходиться ей только сыном,— и музыка внезапно прекращается.
Ее долго не было, и он узнал, что она снова легла, когда хлопнула дверь, а затем заскрипела кровать.
С одной стороны, у Эмиля есть уже заснувшая жена, прижавшаяся к нему бедром; у него есть сын, мебель, свой домашний очаг—скромная человеческая ячейка, которую он старательно выстроил.
С другой стороны — за перегородкой — женщина, которой он ни разу не видел, женщина, к которой посреди ночи присоединится мужчина, и, быть может, Эмиль услышит ее волнующий голос.
Он чувствовал, что разрывается, что он уже виноват, тогда как ничего еще не сделал.
57


Хотя его отец и был атеистом, Эмиля крестили, и он ходил на уроки катехизиса. С той поры он побывал в церкви всего несколько раз: на собственном венчании и на разных похоронах.
Все же у него в памяти еще оставались обрывки религиозных текстов, и он казался себе христианином, теряющим веру.
Его тянуло ко сну.
Глава четвертая
Стояло воскресное утро без колокольного звона, без старух в черном, уже с шести часов стекавшихся к мессе, без шествия по тротуару празднично одетых семей.
Наоборот, еще громче, чем в будние дни, ревели моторы, раздавались громкие возгласы. Люди набивались в машины. То на одном, то на другом этаже высовывалась из окна какая-нибудь мамаша и громко спрашивала у своих, не забыли ли они купальники или термос. Дети спорили из-за мест у окон, и в воздухе уже раздавались звуки пощечин.
Большинство направлялось к морю, некоторые—в лес, были, вероятно, и такие, кто ехал куда глаза глядят.
В то утро Эмиль Жовис спал долго, ощущая сквозь сон царившее в квартале оживление; когда же он встал, Бланш уже пылесосила в гостиной, стеклянные двери, которые вели оттуда на террасу, были широко распахнуты.
Он поцеловал ее в щеку. Они редко целовались в губы. Для них это являлось прелюдией к сексуальным отношениям, и им бы показалось, например, непристойным обмениваться подобными поцелуями в присутствии Алена.
— Хорошо спалось?—спросила она у него.
Он ответил утвердительно, что было неправдой. Он действительно пытался заснуть. Но до него донеслись голоса, поток ругательств, скабрезности.
На сей раз он старался не слышать их. Ему удавалось уснуть на какое-то время, пока его снова не будил какой- нибудь стон или крик. Ему казалось, этой сцене не будет конца. Она уже переходила в кошмар. Неужели те, за стенкой, так и не устанут от этой комедии? Ибо он был просто не в силах вообразить, чтобы два нормальных человека...
58


Он даже заколебался: а не знают ли они о его присутствии за стенкой и не забавляются ли они, перемигиваясь друг с другом, тем, что разыгрывают его?
Он мог бы поклясться, что, когда открыл глаза в последний раз, сквозь ставни уже просачивалось немного дневного света и почти сразу же взревели моторы — это начинали разъезжаться стоявшие на авеню и соседних улицах машины.
Он стоя выпил свой кофе на кухне. Рогаликов не было. По воскресеньям булочник не приходил. Впрочем, по утрам он ел не всегда. Все зависело от настроения.
Уже было начало девятого, и он подумал о залитой солнцем террасе на Вогезской площади, о прохладном, запотевшем бокале, о веселом цвете пуйи.
— Ален еще спит?
— В ванной его нет.
Так что он первым залез в ванну и, отдавшись мечтам, пробыл в ней дольше обычного. Затем он принялся бриться, слушая при этом выпуск новостей по радио. Ну конечно же — уже дорожные происшествия. Статистика. Столько-то машин в час в западном направлении и столько-то в южном. Отличная погода в Довиле и пробка в Оксерре.
В сущности, ему нравилось вот так копаться в воскресное утро, пусть даже он и принимал усталый или брюзжащий вид. Он надел брюки, рубашку с открытым воротом, вышел на террасу и стал оттуда наблюдать за суетливой жизнью квартала.
Больше половины машин уже уехали, оставив огромные пустоты между теми автомобилями, что еще стояли. Красная спортивная машина находилась прямо под ним. Он посмотрел в сторону окон Фарранов. Ибо теперь он знал, как зовут его соседей. Жан Фарран. На визитной карточке, прикрепленной к почтовому ящику, соответствовавшему их квартире, не была указана только профессия.
В этом доме можно было встретить кого угодно: рантье и молодые пары, многодетные семьи и незамужнюю девицу Маркули. Французские фамилии и иностранные. Один Зигли, семейство Диакр и супружеские пары Декюб, Делао, Пипуаре и Лукашек.
Среди указанных в визитках профессий — один оценщик, один инженер, одна маникюрша, один начальник отдела в министерстве финансов.
59


Разумеется, еще слишком рано для того, чтобы на своей террасе показался Фарран. Он, наверное, спит, и Жовис представил себе их обоих — мужчину и женщину,— как они лежат, не прикрытые из-за жары даже простыней.
Появился Ален, в пижаме и с заспанным лицом.
— Мама, ты приготовишь мне яйца?
Он не говорил «доброе утро», но прежде чем сесть за кухонный стол, подставлял для поцелуя лоб сначала матери, затем отцу.
— А как тебе их сделать?
— Всмятку. Нет, сделай яичницу. Не забудь ее перевернуть.
— Ну как, выспался, сынок?
Бормотание. Ален медленно отходит ото сна, пытается пить кофе совсем горячим, не дожидаясь, когда тот немного остынет.
— Чем мы сегодня займемся? — спрашивает он и уже враждебно добавляет: — Что, поедем в Кремлей?
— Нет, я позвонил отцу и сказал, что мы пропустим одно воскресенье.
— Отправимся куда-нибудь обедать?
— Думаю, останемся здесь. Это наше первое воскресенье в Клерви. Твоя мать еще не видела окрестностей.
— Когда ты мне купишь мопед?
— Если хочешь, завтра.
— А мы найдем в шесть часов открытый магазин?
— На авеню 1ранд-Арме всегда можно найти открытые в это время магазины.
— А мне будет разрешаться ездить на нем в Париж?
— В первое время нет. Нужно, чтобы ты пообвыкся.
— Это не труднее, чем на велосипеде, а велосипед у меня был уже в восемь лет!
Эмиль помог жене переставить на другое место сервант в той части общей комнаты, что служила столовой. Их мебель относилась к так называемой деревенской мебели и была особенно тяжелой.
— Мы купим себе другую мебель. Я видел шведские гарнитуры светлого дерева, не знаю какого, вероятно из ясеня.
— Думаешь, мы можем себе позволить такие расходы?
Действительно ли она думает о расходах? Она не стала противиться, когда он заговорил о том, чтобы
60


купить квартиру в Клерви, и покорно позволила переселить себя сюда из Парижа.
Если Ален терял друзей, то она теряла знакомые магазинчики, все свои маленькие привычки, женщин, с которыми встречалась и заводила разговоры.
И вот теперь они собираются поменять еще и мебель!
— Не забывай, что отныне ты тоже зарабатываешь себе на жизнь.
— При условии, что мною останутся довольны!
— А как все прошло вчера?
— Довольно неплохо. Странное чувство, когда тебя окружает сразу так много детей. Поначалу немного страшновато. Время от времени наведывается мадам Лемарк, чтобы удостовериться, что все идет хорошо. Что до мадам Шартрен, то она никогда не раздражается. Можно было бы поклясться, что она не ощущает своей ответственности. Это печальная женщина. Я вот думаю, ее муж почти не бывает дома действительно из-за своей профессии? Мадам Лемарк намекнула на вторую семью. Она мне сказала: «Попытайтесь отвлечь ее от ее грустных мыслей». Потому что мадам Лемарк занимается всем, ей известно, что происходит в каждой квартире.
Ален натянул старые бежевые полотняные брюки и футболку. Сандалии у него были надеты на босу ногу. Это он так на свой лад отмечал воскресенье.
— Собираешься на улицу?
— Еще не знаю.
Тут он опускается в кресло и принимается листать иллюстрированный журнал, в то время как его отец, столь же сбитый с толку этим первым воскресным днем в незнакомом мире, как и он, оказывается на террасе.
Внезапно Эмиль отпрянул назад. На правой от него террасе стоял высокий светловолосый мужчина, одетый только в светлые шорты.
Его голую грудь—широкую и мускулистую — покрывал загар.
Он прикурил от зажигалки, которая на расстоянии выглядела как золотая, и когда вновь поднял голову, Жовис еще немного отступил назад, как бы опасаясь, что сосед его заметит.
По всей видимости, это и был Жан Фарран. Он выглядел ровесником Эмиля, но был посильнее, лучше сложен, и в его поведении проглядывала уверенность, которой никогда не было у Жовиса, если не считать тех случаев,
61


когда тот, сидя в агентстве на-площади Бастилии, жонглировал расписаниями и маршрутами.
Повернувшись к кому-то в глубине комнаты, он спрашивает, как чуть раньше спросил у Алена Эмиль:
— Собираешься на улицу?
Это он к мальчику обращается или к женщине? Ответа расслышать не удалось; Фарран стряхнул пепел с сигареты за балюстраду, на которую не преминул облокотиться. Мускулистая спина, как у какого-нибудь инструктора по физической культуре, профиль человека, который не сомневается в себе самом.
Сам себе в том не сознаваясь, Эмиль позавидовал ему. Какая несправедливость! Он не пытался уточнить, в чем все же была несправедливость, но после бурных ночей он не так представлял себе своего соседа.
— Я тебе не нужна, Эмиль? Могу я принять ванну?
После пятнадцати лет брака она еще продолжала
закрывать дверь ванной на защелку.
Мужчина докуривает сигарету, щелчком отправляет ее за балюстраду, какое-то время провожает ее взглядом, пока, наконец, не возвращается в квартиру.
Несколько мгновений спустя Жовис видит на тротуаре фигуру того черноволосого мальчика с темными глазами. Он тоже в шортах, но на нем еще надета и желтая рубашка с короткими рукавами. Он стоит в нерешительности, оглядываясь вокруг, как бы в поисках вдохновения, затем направляется влево.
Эмиль почувствовал чье-то присутствие рядом с собой. Это его сын: он тоже смотрит, как юный сосед удаляется по пустынной авеню. Прошло еще несколько минут.
— Пойду прогуляюсь.
И вот уже Ален оставляет его, хлопнув, по своему обыкновению, входной дверью. Отец при этом всякий раз вздрагивал. Он никак не мог понять, откуда берется эта резкость, которую рассматривал как своего рода агрессивность. Он не решался ничего сказать, помня о своем отце: когда Эмиль был подростком, отец в подобных случаях возникал на пороге и окликал его.
— Что случилось?
— Ничего. Вернись-ка на минутку. Ну вот! А теперь ты выйдешь и закроешь дверь, как цивилизованный человек.
Сжав зубы, Эмиль повиновался, но в течение многих лет сохранял обиду на отца.
62


— Привыкай вести себя с другими так, как тебе бы хотелось, чтобы они вели себя с тобой.
То же самое за столом. Ничто не ускользало от его учительского глаза.
— Твой локоть!
— Извини.
Или же это была скатерть, на которой он что-то чертил концом вилки. Или же он слишком низко склонялся над тарелкой.
Любил ли он своего отца? Он, конечно же, уважал его. В некотором смысле он им восхищался, особенно с тех пор, как и сам обзавелся сыном. Но он никогда не чувствовал настоящей близости между ними. А ведь они многие годы жили одни в отцовском домике, куда прислуга приходила по будним дням — на два часа, а по субботам — на целый день, чтобы произвести генеральную уборку.
Его отец судил других, но не терпел, чтобы судили его. Под обращенным на него взглядом—спокойным, проницательным, в котором не ощущалось никакой снисходительности,— Эмиля охватывал страх, и, казалось, он готов был на любой бунт.
Однако он не взбунтовался. Он научился бесшумно закрывать двери и правильно держаться за столом. Еще он научился делать все как можно лучше, даже самые незначительные вещи, и именно так он стал тем, кем стал.
Еще несколько дней назад он этим гордился. Он поднялся по социальной лестнице так высоко, как только было возможно, учитывая его отправную точку.
Старый г-н Луи в конце концов умрет. Почти не вызывало сомнений, что его сын — г-н Арман — поспешит модернизировать помещения дирекции на бульваре Пуассоньер и там же и обоснуется.
Кому же еще, как не Эмилю, после его успеха на площади Бастилии, было возглавить агентство на Ели- сейских полях?
Он достиг потолка. Подняться выше было невозможно, ибо в руководство фирмой вошел молодой Ба- рийон: он получил юридическое образование и, в свою очередь, сменит отца. Их даже было двое — два брата, но г-н Жак, тот увлекался машинами и женщинами
63


и подавал не столько надежды, сколько поводы для беспокойства.
Ален уже шагал по тротуару в том направлении, которое избрал для себя и юный сосед. Ален был повыше ростом. И не такой жирный. Если он будет больше делать упражнений...
Жовис услышал сбоку неясный говор. Он долетал до него не сквозь перегородку, как по ночам, а через окна, раскрытые навстречу спокойному и теплому воздуху воскресного дня.
Слов было не различить. Судя по тону, разговор шел мирный, как бы ни о чем, и в какой-то момент Жовису пришлось в очередной раз отступить вглубь, так как на балконе появилась женщина.
На ней был шелковый пеньюар с разноцветными бутонами, изящные золотые шлепанцы. Она стояла к нему спиной, и он не видел ее лица, а только темные волосы, спускавшиеся на добрых десять сантиметров ниже затылка.
— Мне показалось, это Уолтер.
Она курила. У нее были длинные красные ногти. Продолжая говорить, она уже возвращалась назад в комнату. Другие мужчины и другие женщины в домах напротив вот так же ходили взад и вперед: одни — на фоне музыки, некоторые — одинокие — в странной тишине.
Сидит ли сейчас в своем окне старик с красноватыми глазами? С кем он живет? Кто-то ведь должен заботиться о нем, поскольку он производит впечатление инвалида, которого строго по часам усаживают на его место и снова забирают, чтобы покормить, как ребенка.
Однажды такое может случиться и с его отцом. Пока еще он бодр и сам со всем справляется. Но лет через десять, через двадцать?
— Скучаешь?
Это в общей комнате раздался голос Бланш. Она надела синее домашнее платье, с которым расставалась, лишь когда выходила из дому.
— Наблюдаю за людьми.
— Они очень отличаются от тех, что живут на улице Фран-Буржуа, ты так не считаешь?
— В целом они помоложе.
Тут он воскрешает в памяти прохожих на узкой улице квартала Марэ и внезапно обнаруживает, что люди там
64


по большей части пожилые, главным образом старые женщины.
— Ален тебе сказал, куда он пошел?
— Прогуляться.
— У него потерянный вид. Я вот думаю, пообвыкнет- ся ли он здесь.
— Он очень скоро обзаведется друзьями.
Наступило молчание. Бланш поправляет в вазе те
несколько цветов, что остались от букета, который подарил ей муж, когда они въехали в эту квартиру.
— Может, я и заблуждаюсь,— произносит она голосом, который никогда не бывает ни страстным, ни драматичным,— но мне кажется, что люди здесь не так легко завязывают знакомства. Каждый живет своей жизнью.
Именно потому, что у него с первого же дня возникло такое же чувство, он счел себя обязанным возразить:
— Не забывай, что мы только-только обосновались здесь, многие не знают нас даже в лицо.
— Магазинов нет, за исключением универсама, где никому и в голову не приходит заговорить с кем-нибудь.
— Но ведь мадам Лемарк заговорила с тобой.
— Потому что я была ей нужна.
— Ты расстроена?
— Нет.
Тут она, в свою очередь, появляется на балконе.
— Смотри! Вон возвращается Ален. Он не один.
Она улыбается своей неприметной улыбкой.
— Ты оказался прав. Ему недолго пришлось искать того, с кем можно поговорить.
Они шли назад вместе—Уолтер и он,— обмениваясь фразами, порой сопровождая их жестами, которые издалека нельзя было понять.
Ален выглядел постарше. И именно он чаще брал слово, выказывая при этом некоторое воодушевление.
Его спутник—спокойный, почти добродушный—слушал, покачивая головой, порой ронял несколько фраз. Выделявшиеся на его белом лице губы выглядели ярко- красными и походили на женские.
Эмиль живо вернулся в общую комнату, так как на балконе вновь показалась соседка. Почему он испытывает потребность прятаться от них? Можно подумать, он боится быть узнанным, как будто они могли видеть его ночью, когда он подслушивал через стенку.
3 Ж. Сименон, т. 30
65


Он мог бы покраснеть под их взглядом, особенно под взглядом женщины, чью самую глубокую интимную жизнь он, как ему казалось, знал. Если бы их представили друг другу, он бы, вероятно, лишился голоса и его бы охватило желание бежать.
— Они вдвоем возвращаются в дом.
Он знал, но не сказал Бланш, что знает. У него не было желания говорить с ней о соседях, и его пугала мысль, что сейчас это сделает сын.
— Что у нас на обед?
— Котлеты из ягненка и зеленая фасоль.
— Держу пари, что с пюре.
Ален не особенно жаловал пюре, подававшееся по воскресным дням.
— Нет, с жареным картофелем. Кстати, вы мне напомнили, что пора поставить овощи на огонь.
Ален никак не намекал на свое новое знакомство.
— Он живет в нашем доме? — спрашивает у него мать.
— Кто? Уолтер?
— Так его зовут Уолтером? Уолтер, а как дальше?
— Этого я у него не спрашивал.
— Он француз?
— Вероятно. Во всяком случае, по-французски говорит не хуже меня. Почему ты об этом спрашиваешь?
— Я видела его лишь сверху, но мне показалось, что он похож на иностранца.
— В лицее есть ребята с такими же черными волосами, как и у него.
— Он приятный?
— Он покупает любые пластинки, какие захочет. Приглашал меня приходить к нему слушать музыку, когда у меня появится желание.
— И ты пойдешь?
— А почему бы мне не пойти?
— Он не говорил тебе, чем занимается его отец?
— Меня это не интересует.
Эмиль тоже частенько задавал ему этот вопрос. Ален гулял с товарищами, ходил к ним в гости, иногда ел у них, и Эмилю хотелось бы знать, в какой атмосфере те живут.
— Какая профессия у его отца?
Тут его сын весь как бы напрягался, по-своему понимая этот вопрос. Он, должно быть, приписывал Жовису
66


некоторый снобизм или желание видеть Алена общающимся лишь с «порядочными» людьми.
А может, в этот самый момент в соседней квартире расспрашивали Уолтера?
— На какой день ты его пригласил?
— Когда ему захочется. Он любит ту же музыку, что и я, но у него почти нет пластинок.
— Он сказал тебе, чем занимается его отец?
Ален ушел к себе в комнату, Бланш—на кухню, а Эмиль рухнул в кресло и пододвинул к себе иллюстрированный журнал.
Он был счастлив... Его отец был счастлив... Его жена была счастлива... А Ален?
Наверное, он тоже. Ему бы следовало им быть...
— Если только твоя совесть чиста...
И еще:
— Когда человек со всем старанием выполняет свою работу...
Он свою выполнял. До конца. Вплоть до мельчайших деталей. В эту самую минуту он даже шагал той же поступью, как когда-то его отец (справа от него шла Бланш, слева, чуть сзади,—сын), той походкой, что появлялась у него в воскресные дни, с уверенным и вдохновенным видом, какой бывает у святош, ходящих к причастию.
В тридцать пять лет Бланш уже не вызывала желания, если она вообще когда-либо его вызывала. Сохранилась ли в ней сексуальность? В пятьдесят лет она превратится в старуху, а в шестьдесят у нее будут толстая талия, грузные деформированные ноги, как у большинства тех женщин, которые ходили за покупками на улице Фран- Буржуа в шлепанцах из-за того, что не могли уже надеть туфли.
Он был счастлив... Они все были счастливы... Так должно было быть или же тогда нет никакой справедливости на свете...
Они шагали по поселку вдоль бетонных коробок, откуда на них бросали взгляды, наблюдая за ними, как наблюдают за каким-нибудь копошащимся в траве насекомым.
Они дышали воздухом. Они осматривали свое новое жизненное пространство. Неужели это было занятием столь тягостным и отвратительным?
3*
67


Что они делали в остальные воскресенья? Раз в две недели они отправлялись в Кремлей, брали с собой к полднику торт,— его отец любил торты, особенно с черникой.
Говорили они мало, и некоторые фразы оставались без ответа. Отец стал туг на ухо. Приходилось почти кричать. Они не решались поглядывать на часы с медным маятником. Что касается сада, то он со временем как-то съежился и листва покрылась пылью.
Они были счастливы.
В остальные воскресенья машина увозила их за пятьдесят—сто километров от Парижа, вклиниваясь в вереницу автомобилей, в которых сидели надувшиеся или терзавшиеся нетерпением дети.
— Когда же мы приедем?
— А рыбу можно будет половить?
Ален уже вышел из возраста подобных вопросов и ограничивался тем, что, насупившись, забивался в угол машины. Они выискивали квадрат травы для пикника или же заходили в какой-нибудь небольшой ресторанчик на второстепенной дороге.
— Сколько уже, по-твоему, тут жителей?
Он вздрагивает, повторяет про себя вопрос, который ему только что задала Бланш.
— Не знаю. Может, тысячи полторы? Две?
— Они собираются строить и дальше?
— Пока речь идет о десяти новых домах. Да, кстати! Вот здесь будет бассейн.
Бланш не умела плавать. Да и сам он плавал плохо. В пору его детства у хорошего ученика почти не оставалось времени для занятий спортом. А Эмиль обязан был быть хорошим учеником.
Затем — хорошим служащим, хорошим мужем, хорошим отцом семейства, хорошим водителем. Его ни разу не оштрафовали!
Неужели все это зря?
— Если только совесть твоя чиста...
Была ли чиста совесть у его соседа или же ему было на это наплевать? Может, у него и вовсе не было совести?
Бланш восхищается, потому что полагается восхищаться. А также еще, чтобы сделать ему приятно, поскольку он в некотором смысле был ответствен за их переселение.
68


— Я и не думала, что настоящая деревенская природа так близко.
Они подходят к пшеничному полю.
— Ты видел маки и васильки? Они тебе ни о чем не напоминают?
Ну конечно! Их первая воскресная прогулка. Он тогда сорвал ей несколько васильков, которые она воткнула в петлю своей блузки. Прошло пятнадцать лет, а она по-прежнему благодарна ему за них и дает ему это понять долгим растроганным взглядом.
— Нам еще долго идти?—нетерпеливо спрашивает Ален.
В его годы Эмиль тоже не любил воскресных прогулок, но де решался это показывать. Занятно, когда он теперь воскрешал их в своей памяти, то чувствовал тоску, как будто вспоминал о потерянном рае.
Не потому ли он навязывал их сыну? Или же он просто следует семейной традиции?
— Мы могли бы сходить в кино.
— В такую хорошую погоду?
Хорошую погоду нельзя было упускать, нужно дышать свежим воздухом.
Они обнаруживают слева неизвестную им дорогу. По обе ее стороны тянутся возделанные поля, а на холме они видят настоящую ферму с коровами, что пасутся вокруг, и стогом сена. Бланш приходит в восторг:
— Настоящий деревенский пейзаж!
Они продолжают шагать и очень скоро видят хрупкую колокольню, которая вырастает как из-под земли, затем квадратную башню крошечной церквушки, ее крышу из серой черепицы.
Вскоре в пейзаже возникают низкие дома, выкрашенные по большей части в белый цвет—лишь один дом был ярко-красным,— они не выстраиваются в улицы, а разбросаны то тут, то там: у каждого свой палисадник, несколько цветков, лук-порей, зеленый горошек, зеленая фасоль, карабкающаяся по жердочкам.
Старик в рубашке с засученными рукавами перестает копать и вытирает лоб рукавом, глядя, как они проходят мимо.
— Ты знал про эту деревню?
— Скорее, это хутор. Нужно будет посмотреть по карте. Мне о нем не рассказывали.
— Взгляни-ка.
69


Настоящая деревенская бакалейная лавка — темный, узкий, вытянувшийся в глубину магазинчик, где торгуют всем: крахмалом и конфетами, керосином и банками консервов, шерстью и рабочими фартуками.
— Если я не найду то, что мне нужно в Клерви, я знаю куда направиться.
Недалеко от церкви, над крыльцом дома, мало чем отличавшегося от остальных домов, можно было прочесть «Кафе».
— Хотите пить?
Жовиса охватывает возбуждение. Совершенно случайно их прогулка обрела цель, дополнилась ярким штрихом.
— Я хочу,— ответил Ален.
Дверь была открыта, рыжеватый пес какое-то время колебался, пока наконец не встал с порога и не позволил им пройти. В полумраке играли в карты четверо мужчин. Здесь было всего три столика, несуразная, слишком короткая стойка с огромным зеленым растением в розовом фаянсовом кашпо.
Один из игроков поднялся со своего места почти столь же тяжело, как и рыжий пес.
— Что будете пить?
— Мне лимонад,— ответил Ален.
— А тебе, Бланш?
— На твое усмотрение. Ты же знаешь, я...
Она никогда не хотела пить. Она никогда не хотела есть. Ей вечно накладывали и наливали слишком много, и она неизменно говорила «спасибо»...
— У вас хорошее белое вино?
— Его-то мы сейчас и пьем.
Бутылка белого вина стояла на столике игроков, где партнеры ждали его с картами в руках, как на картине, что висела как раз под законом о пьянстве в общественных местах.
— Бутылку?
— Да, этого нам хватит на двоих.
Можно было подумать, что находишься в сотнях километров от Парижа или же, что ты перенесся в прошлое, лет эдак на пятьдесят назад.
Они сели за один из столиков, и мужчины вновь принялись за незнакомую Эмилю игру. Застекленная дверь кухни приотворилась, и показалась женщина, которой захотелось взглянуть на пришедших; это была насто¬
70


ящая крестьянка—тоже как на картинках—со свисающей на огромный живот грудью, одетая в черное платье с крохотным белым рисунком. На одной щеке у нее даже была бородавка, из которой торчало несколько волосков.
— Я счастлив... Я сча...
Он смеялся над самим собой, злился на себя за свой настрой. Неужели он за тридцать пять лет приобрел так мало зрелости, что его душевное равновесие не выдерживает и легкой перемены обстановки?
Ведь, в конце концов, уехали-то они не в Конго и не в Китай. Они лишь совершили крошечный скачок с улицы Фран-Буржуа в эти новые постройки, выросшие на подступах к Парижу.
Ладно, сначала он испугался за Бланш. Он тогда подумал, что существует риск, что Бланш будет скучать одна дома, в новой обстановке, не такой оживленной и «общительной», как в квартале Марэ.
Однако она первой тут освоилась. Не успев прибыть, тут же нашла себе занятие, и вот только что она с гордостью показывала им—это немного выглядело так, будто речь шла о ее собственном творении,—наружную часть яслей-сада, закрытых по воскресеньям, а главным образом лужайку, окруженную белой решетчатой оградой, через которую были видны качели, песочница, стенки и горка.
А Ален, разве он не обзавелся сегодня утром другом?
— Я счастлив, черт по...
Нет! Он не ругался, пусть даже и мысленно. Это было сильнее его и обуславливалось воспитанием, которое он, в свою очередь, стремился привить и сыну.
Потому что ему самому оно так хорошо удалось?
Нескольких бранных фраз, нескольких звуков, стонов, выразительных криков за стеной оказалось достаточно для того, чтобы он пришел в волнение, как если бы только что сделал пугающее открытие.
И он действительно его сделал. Эти слова—он знал, что они существуют, потому что слышал их из уст школьных товарищей, потому что читал их на стенах уборных. Эти способы заниматься любовью — он имел о них теоретическое представление из прочитанных тайком книг, из газетных статей. Это неистовство, этот бред, это скотство... О них говорилось даже в Библии!
Но знать, что в его доме люди, отделенные от него, его жены, сына, их жизни, их верования, их табу всего
71


лишь простой перегородкой, так вот, что эти люди предаются...
Откуда вдруг эта потребность узнать о них побольше, слушать их, приблизиться к этим людям?
Ведь он подслушивал их три ночи кряду, стараясь не уснуть — а ведь обычно он так дорожит сном,— и испытывая разочарование, если ничего не происходило или если происходили лишь довольно банальные вещи.
Он видел того мужчину—тот был выше его, сильнее его, красивее его. Он не производил впечатления какого- нибудь несчастного, снедаемого своим пороком и угрызениями совести. От него веяло здоровьем, простой и свободной жизнью.
Женщина, которую он видел лишь со спины и разглядел только ее волосы, тоже, по-видимому, была красивой.
Повстречайся он с ними в другом месте — он бы ничего не заподозрил. За стойкой своего офиса он бы услужливо принимал их, чтобы продать им самый дорогой тур.
У их полноватого сына были манеры маленького мужчины, но Ален, обычно такой придирчивый в выборе друзей, уже принял его.
Так кто же все-таки прав?
Тот мужчина не вставал в половине седьмого и не шел в свою контору. Каждое утро он подолгу лежал подле женщины с желанным, соблазнительным телом в постели, рисовавшейся Эмилю украшенной всякими финтифлюшками, как ложе куртизанки.
А их сын? Ходил ли он в школу, в лицей? Вероятно, да. Наверняка он уже давно владел мопедом. Его не заставили ждать многие годы — не только из-за того, что это большой расход, но и из-за боязни несчастного случая.
У него были все пластинки, которые он хотел. Через несколько дней он станет в глазах Алена неким героем, идеалом, на который тот будет стараться походить.
Разве пришло бы Жовису в голову в воскресное утро оставаться в шортах, с голым торсом и в таком виде показаться на террасе?
Пусть это пустяк, просто банальная деталь, но он знает, насколько важны такие вот детали.
Да и себя он тоже хорошо знает. Если он сейчас в таком смятении, зол на самого себя, так это потому,
72


что не впервые он проходит через кризис и всякий раз это заканчивалось горечью и стыдом.
Он счастлив...
Был ли он счастлив, к примеру, в восемнадцать лет, в так называемом «прекрасном возрасте», когда работал у мэтра Депу, который обращался с ним как с лакеем, несмотря на то, что он блестяще сдал экзамены на степень бакалавра?
Он-то верил, что у него есть будущее, очень скорое будущее, которое сулил его диплом, а свои дни проводил в конторе, выходившей окнами на вонючий двор.
Тогда он убежал. Как убежит позднее—ибо и в том и в другом случае это было именно бегство—из торговой импортной конторы на Каирской улице.
В туристическом агентстве «Барийон», когда он только начал работать на улице Пуассоньер, он тоже пал духом и по вечерам читал газетные объявления о найме на работу.
Он учил английский, немецкий, испанский. Учился бухгалтерскому учету. Ему бы хотелось знать все, чтобы побыстрее подниматься по служебной лестнице...
Чтобы убежать еще дальше, еще выше?
Наконец его заслуги признают. Г-н Арман назначает его в агентство на площади Бастилии, где спустя два года он заменяет директора, умершего у себя в кабинете от апоплексического удара.
Помещения отделываются заново. Он ведет себя как хозяин. Он переезжает, выбрав светлую квартиру— без обоев в цветочек на стенах, без пыльных закутков, не пропахшую потом нескольких поколений жильцов.
Вино было чересчур сладким, но Бланш пила его с удовольствием.
— Тебе оно не нравится?
— Да нет.
В клетке прыгала канарейка.
— Хозяин! Сколько с меня?
Они мешали игрокам в карты, которые, наверное, вообразили, что они зашли сюда лишь из любопытства.
Вот, к примеру, г-н Арман... Важная фигура... Женат и имеет двоих сыновей... Владеет виллой в парке Сен- Жермен, в нескольких километрах от Версаля, куда возвращается каждый вечер... Много разъезжает для установления связей...
73


Между тем, когда он так разъезжает, то берет с собой свою секретаршу, которой нет и двадцати пяти. Можно почти с уверенностью утверждать, что он купил ей квартиру в XVI округе, несмотря на еще одну, уже давнюю, связь.
Служащим это было известно. Его друзья тоже, наверное, это знали. В конторе на Елисейских полях, где персонала было побольше, он переспал с большей частью своих работниц. Они не были на него в обиде. Наоборот, инициатива исходила от них самих.
Никто его не критикует. Он остается уважаемым и преуспевающим человеком. Неужели в спальне, в постели, он ведет себя как тот сосед с красной машиной?
— Возвращаемся?
— Как хочешь.
— Похоже, собирается гроза,—сказал он, потому что небо на западе и на юге потемнело.
— А не спросить ли нам название этой деревни?
Он обратился к копавшемуся в земле старику; тот снял свою соломенную шляпу.
— Название? Бог мой, вы здесь и не знаете, как она называется? Это Ранкур, черт возьми. Но это не деревня. Здесь нет ни мэрии, ни школы. Поселок находится там, внизу, в сторону фермы Буарона.
— Папа, вы нарочно оба так медленно идете?
Нет. Это был воскресный шаг. Они прогуливались. Их ничего не ждало.
— Ты что, спешишь?
— Меня это утомляет.
— Пойдем быстрее. Ты не устала, Бланш?
— Да нет...
Им повстречалась лишь одна пара. Женщина толкала перед собой детскую коляску. Они посмотрели друг на друга, не зная, следует ли им здороваться. В деревнях люди здороваются. А в городских поселках?
Он без конца запинался на этом слове, тщетно пытаясь подыскать другое. Все же неприятно, когда ты не в состоянии дать определение месту, где живешь.
— 1де вы живете?
— В Клерви.
— 1де это? Что это такое?
— Это...
Что это? Дома. Бетонные коробки со спальнями, общими комнатами, ванными и кухнями.
74


Он не признавался себе в том, что ищет с тех пор, как они предприняли эту прогулку, старался обмануть себя, провести.
На самом же деле ему хотелось пойти взглянуть на «Карийон Доре», самому убедиться в его существовании, наделить реальностью услышанные им имена: Алекса, Ирен, Иоланда...
Ведь есть еще и Иоланда, о которой его сосед говорил в третью ночь и с которой он обращался так же, как и с остальными.
Иоланда была самой юной и неумелой. Ирен—отличная девица, могла и стоя в телефонной кабине. Алекса, та была посложнее, так что жена Фаррана даже просит описывать ее действия и жесты и копирует их.
Ему требовалась полная картина. Из услышанных им слов возникали образы, не имевшие отношения к повседневной жизни. Когда он увидит, когда узнает, то, вероятно, скажет себе: «И только-то!»
Он не мог предложить Бланш пойти с ним в ночной ресторан.
— Эмиль, ты представляешь, как я буду смотреться в подобном месте? С моей-то фигурой и в моих тряпках!
Она не поймет, если он пойдет туда один. Требовалось найти какой-нибудь предлог. Раньше, когда он ходил на вечерние занятия, все было просто, но он не пользовался этим, разве что один раз пустил в ход этот предлог и то не пошел до конца.
Ему случалось в разгар сезона оставаться в конторе до восьми вечера, разбираясь, при закрытых ставнях, с папками, но он ни разу не вернулся домой позже половины десятого.
— Почему мы не поехали к дедушке?
— Потому что мне хотелось показать окрестности твоей матери, я уже сказал.
— А тебе не кажется, что здесь особенно не на что смотреть?
Был ли он таким же, когда ему было столько же лет, сколько сейчас его сыну? Он искренне задавал себе этот вопрос. В конце концов он признавался себе в том, что, в сущности, думал тогда примерно так же, но не осмеливался это сказать. И не только в силу своего воспитания и из уважения, которое ему тогда прививали. Он боялся причинить боль. И теперь тоже. Он ловил себя на том, что присматривается к жене и сыну.
75


Счастлив ли он?.. Счастлива ли она?..
Малейшая тень, омрачавшая чело того или другого, вызывала у него тревогу. Если они несчастливы, то это могло быть лишь по его вине, поскольку он отвечает за них.
А он? Его счастье? Кто за него отвечал? Кого это занимало?
Ну, уж конечно, не Алена. Он слишком молод и думает только о себе.
Бланш, да. Она делает что может. И делает с такой силой, что все из-за этого становится мрачным и унылым.
Она была ему не только женой. Можно было бы даже сказать, что она была ему еще и женой. Она являлась одновременно и его матерью, и его сестрой, и его служанкой. Она хлопотала по хозяйству с утра до вечера, чтобы потом наконец мгновенно уснуть, с приоткрытым ртом, как кто-нибудь, кто выполнил свой долг и у кого уже не осталось больше сил.
Это не делалось специально для него. Вероятно, она бы так же вела себя и с другим мужчиной, потому что это заложено в ней—потребность преданно служить, приносить себя в жертву.
Она будет преданно служить незнакомым детям, потому что оба ее мужчины—Эмиль и Ален—уже не столь сильно в ней нуждаются. Если бы имелся какой-нибудь больной, калека, за которым нужно было бы ухаживать, она бы делала это с тем же рвением.
Он ее выбрал. Выбрал бы он—уже с полным знанием дела—такую женщину, как их соседка? Смог бы он приладиться к ее диапазону и поставить на первое место сексуальную жизнь?
Фарран поступал так и был в лучшей, чем он, форме!
Чуть ли не в двухстах метрах над их головами пролетел туристский самолет, и летчик посмотрел сверху, как они тянутся по светлой ленте дороги.
Самолет... Клиент, который... Крупный клиент...
И вот он принимается выдумывать историю. Один крупный клиент забронировал место в самолете, отлетающем в США или в Японию, лучше в Японию, нужно будет проверить расписание.
Он забыл свой паспорт... Нет, не паспорт, свой портфель... Он забыл в офисе портфель, и было неизвестно, в какой гостинице он остановился... какой-нибудь амери¬
76


канец... Жовису пришлось встречаться с ним в аэропорту, чтобы отдать ему портфель, в котором были важные документы, быть может дорожные чеки...
У него на губах появилась легкая улыбка удовлетворения. В общем-то, это оказалось не столь уж трудно. Он решил задачу.
Он срывает пшеничный колос и протягивает его Бланш.
— Ты любишь это? Ты тоже грызла зерна, когда была маленькой? Они еще совсем горячие от солнца. Пахнут подходящим тестом...
Алену, который не говорил ни слова и шагал глядя в землю, они, наверное, казались смешными.
Глава пятая
Этот день был одним из самых длинных и одновременно одним из самых коротких в его жизни. Еще накануне, когда было принято решение, ему не терпелось привести его в исполнение, и по мере того, как шло время, его все больше охватывало своего рода головокружение.
> Ему бы хотелось, чтобы это случилось сразу же, и в то же время он боялся. Утром, на террасе кафе на Вогезской площади, куда он пришел после того, как отвел Алена в лицей Карла Великого, на него напала внезапная тревога—на лбу выступил пот, появилась легкая дрожь в руках.
Что за нужда заставляла его отправиться в «Карийон Доре», почти по-воровски проникнуть в незнакомый мир, где ему нечего было делать?
. Ибо он сознавал: есть что-то агрессивное, притворное в этом запланированном визите в кабаре на улице де Понтьё. Он шел туда не как обыкновенный клиент. В его намерения входило шпионить.
Шпионить за кем? За девицами, о которых ему было известно из слов соседа лишь то, как их зовут и как они занимаются любовью?
За Фарраном, сидящим за стойкой бара на табурете напротив человека по имени Леон?
Имела место история с машинами, машинами, по всей видимости, крадеными, «свистнутыми» Малышом Луи.
77


Как и все, он читал истории про мошенников, уличных девиц, наркотики, перекрашенные машины, всякого рода жульничества, местом действия которых являлись некоторые бары, открытые ночью.
Время от времени становилось известно об очередном сведении счетов, о том, что некто был застрелен, когда входил в одно из таких заведений или же выходил из него.
Он был порядочным человеком. Он ни разу в жизни не переступил грань между добром и злом.
Это не выдерживало критики. Не выдерживал критики не сам визит в «Карийон», а придуманный Эмилем накануне предлог, чтобы не возвращаться домой.
От его квартиры до аэропорта «Орли» можно было доехать за каких-нибудь десять минут. Если он должен передать портфель некоему американцу, ничто не мешает ему поужинать с женой и сыном, провести вечер, сидя перед телевизором, быстро слетать на машине в «Орли», где он не потратил бы целый час на поиски своего клиента.
— Официант, еще один бокал.
Это становилось привычкой, почти пороком, а сегодня утром он в последнюю минуту заказал третий бокал пуйи, от которого его самочувствие несколько улучшилось, но зато возросла нервозность.
Поднимая железные шторы в агентстве, он чувствовал себя виноватым. Он еще ничего не сделал. Он, конечно же, не сделает ничего плохого. Это не входит в его намерения. И все же он впервые в жизни солжет Бланш.
Утро понедельника всегда было тяжелым, потому что большинство коммерсантов сворачивали торговлю и использовали эту паузу для того, чтобы прийти обсудить свои поездки или будущие отпуска.
Жозеф Ремакль спросил его:
— Мсье Жовис, в «Орли» ехать мне?
Он позабыл о спецрейсе. Разные общества, спортивные клубы порой арендовали для поездки целый самолет. Такое случилось сегодня утром. Случай, впрочем, довольно занятный, поскольку речь шла о товариществе бывших торговцев с бульвара Бомарше.
Их было около сорока — старики и старухи, которые провели всю свою жизнь в самом близком соседстве, а с наступлением старости продали свое дело, но связи друг с другом решили не терять. Некоторые еще по-
78


прежнему жили в этом квартале. Других судьба разбросала по Парижу, его окрестностям и даже по провинции.
Они собирались, как правило, раз в месяц на дружеский ужин в пивном ресторанчике на площади Республики и раз в год отправлялись вместе в поездку.
На сей раз они арендовали самолет, на котором должны были облететь все Средиземноморье, и вылет был назначен на одиннадцать часов. В таких случаях агентство чувствовало себя ответственным, и кто-нибудь из служащих направлялся в «Орли» проследить, что все идет хорошо.
— Ладно, Ремакль. Будьте в аэропорту за час до вылета. Наверняка среди них есть такие, кто ни разу не летал на самолете.
Он только что нашел выход—«чартер», как принято называть в профессиональной среде самолеты, арендуемые группой.
Он придумает чартер, который вылетит, скажем, около полуночи или, например, около часу ночи. Ему достаточно будет ближе к концу рабочего дня позвонить жене! Нет! Он же забыл про бедного Алена, которого нужно отвезти обратно в Клерви.
Будет видно. У него есть время поразмыслить над этим и доработать свою историю в перерывах между посетителями. Больше всего его беспокоит Ален. Нет никакого желания отправляться в Клерви до визита на улицу де Понтьё: иначе, оказавшись дома, он растеряет свое мужество.
Между тем этот визит был необходим. Он не мог бы объяснить почему, он просто чувствовал это.
Как потребность взглянуть, прикоснуться.
Он не любил громких слов, но все же следует признать, что добро и зло существуют. До той первой его ночи в Клерви зло рисовалось ему малопривлекательным, почти уродливым, что-то наподобие картин с изображением ада.
Однако у дьявола, с которым он недавно повстречался, было не такое лицо. У него перед глазами стоял Фарран, каким он увидел его на балконе—светловолосый, улыбающийся, в шортах, прикуривающий от зажигалки, которая, вероятно, была из золота, и это после бурных ночей, непристойных слов, забав, которые были ему известны в мельчайших деталях, но которые он отказывался воскрешать в своей памяти.
79


Разве таким рисуется образ проклятого Богом человеку, воспитывавшемуся в коллеже в Кремлен-Бисетре отцом—школьным учителем, женившемуся на Бланш, всегдашнему образцовому служащему, который посещал вечерние занятия?
Да и женщина—в шелковом пеньюаре в мелкий цветочек, с темными мягкими волосами, струившимися по плечам,— ничем не походила на проклятое создание.
Он не слышал, о чем они говорили в воскресное утро, но голоса их звучали безмятежно, счастливо, и таким же безмятежным было и лицо вышедшего на прогулку Уолтера.
Абсолютно необходимо...
Ему хотелось, чтобы это произошло немедленно. Он опасался, что по мере того, как будет разворачиваться день, мужество оставит его. Может, в какой-то момент он посчитает свой план смешным и откажется от него?
— Алло! Я вас очень хорошо слышу... Нет. Прямого сообщения нет. Вы совершите посадку в Риме, где вам придется подождать всего час... К вашим услугам! Я вам расскажу более подробно, когда вы приедете за билетом... Да, он готов. Первый класс...
Он пообедал в одиночестве в бистро на улице Жак- Кёр. Он даже не обратил внимания на то, что ест. К счастью, около трех часов в агентство заехал г-н Арман, чтобы поговорить с ним о некоторых проектах, чем он примерно в течение двух часов и занимался.
Тем хуже! Придется ему отвезти Алена домой—все же он не до такой степени циничен, чтобы посадить сына в автобус.
Ален, как и в прочие дни, пришел в офис и в ожидании отца принялся разглядывать плакаты, затем они вдвоем отправились за машиной, припаркованной на другой стороне площади.
— Больше недели...
До начала школьных каникул оставалось не больше недели. И тогда ему придется отвезти Бланш с сыном в Дьепп, куда он будет к ним приезжать на выходные. Обычно ему было не так уж неприятно оставаться одному. Он устраивал себе жизнь одинокого мужчины — холостяка или вдовца,— в которой был какой-то свой шарм.
Но сейчас он в растерянности. На улице Фран-Буржуа все было просто. Но как это будет происходить в новой
80


квартире, где у него еще нет своего места? Он уже трижды переставлял кресло в различные углы комнаты, и последняя расстановка мебели еще не была окончательной.
— Хорошо потрудился?
— Мы сейчас уже почти ничего не делаем.
— А что тебе вчера рассказал твой новый друг?
— Он не мой друг.
— Он приятный?
— Еще не знаю.
— Ходит в лицей в Вильжюифе?
— Я у него не спрашивал. Я тебе уже сказал вчера: мы в основном говорили о джазе.
Его настойчивость раздражала мальчика, который не любил, когда его расспрашивали о том, что он считал своей заповедной территорией. Разве он задавал отцу вопросы о его жизни в офисе, а матери — о ее малышах из яслей-сада?
Красной машины перед домом не было. Уолтера в окне они не увидели.
Ужин был готов, и он не решился отказаться поесть с женой и с сыном. Он жалел об этом. Он-то надеялся, что поест в городе — один в углу ресторана, чтобы понемногу собраться с духом.
— Мне придется сегодня вас оставить, детки.
Это было так неожиданно, что они оба застыли с вилками в руках и уставились на него.
— Одна группа из важных людей, финансовых экспертов, должна в срочном порядке отправиться в Японию. Я не посвящен в тайны богов, но подозреваю, что ожидается банкротство крупного японского банка, и тут замешаны французские интересы.
Он занимался шлифовкой. И шлифовкой излишней.
— У меня не было возможности рассадить их по регулярным рейсам. Я организовал для них спецрейс, это совсем непросто в такие короткие сроки, особенно в период отпусков.
— Ты едешь в «Орли»? Можно мне с тобой?
Ален уже пришел в возбуждение.
— Нет, я не сразу еду в «Орли». Сначала я заеду в офис, куда должны поступить некоторые уточнения, затем в дирекцию. Мне нужно будет также уведомить всех заинтересованных лиц, затем быть в аэропорту за час до отправления самолета.
— Когда ты думаешь вернуться?
81


— Вероятно, не раньше двух часов ночи.
Он не покраснел. Его удивило, что он чувствует себя так легко в то время, как лжет жене и сыну.
— Для нашего агентства это крупное дело.
Тут он вытирает губы и встает.
— Крепкого вам сна, детки. Я постараюсь не шуметь, когда вернусь.
В тот момент, когда он усаживается в машину, а Бланш наблюдает за ним, облокотившись на перила балкона, он видит, как к дому подъезжает красная машина,—это шло вразрез с его планами. Из нее вышел мужчина и, похоже даже не заметив его присутствия, направился к входной двери.
А почему бы Фаррану и не поужинать дома, прежде чем отправиться в кабаре? Если только оно не закрывается на один день в неделю, как это делает большинство ресторанов, и таким днем не является именно понедельник?
По автостраде он ехал быстрее обычного, как если бы в его власти было ускорить бег времени. Ему не терпелось узнать.
Узнать что?
Это уже не имело значения. Он не задавал себе вопросов, главное было добраться до «Карийон Доре», войти туда, увидеть.
Он долго кружил по кварталу Елисейских полей в поисках стоянки, пока наконец не вспомнил, что есть один паркинг под авеню Ieopra V.
Он шагал, поглядывая на часы. Еще не было и девяти вечера, кабаре наверняка распахивает свои двери не раньше одиннадцати-двенадцати.
На углу улицы Вашингтона на него метнула вопросительный взгляд уличная девица, как бы ожидая сигнала с его стороны. Неужто он похож на мужчину, который обращается к такого рода женщинам? Когда он миновал ее, она пожала плечами и вновь заступила на свой пост.
Покружив минут двадцать, он наконец зашел в кинотеатр. Как ему показалось, билетерша тоже упорно наблюдала за ним, будто ждала, что он ее о чем-то попросит. Может, чтобы она посадила его рядом с хорошенькой девушкой?
Это был фильм про войну; оглушительно гремели пушки, самолеты, пулеметы.
82


Покрытые грязью мужчины с оружием наперевес гуськом пробирались через болото.
Он совершил промашку, сказав, что заедет в офис. Предположим, жене захочется с ним поговорить, она позвонит, и ей никто не ответит.
Его страхи смешны. У нее ни разу не возникало необходимости сообщить ему что-то срочное. Не было никаких оснований для того, чтобы Ален поранился или чтобы на Бланш вдруг напал какой-нибудь недуг.
Если не считать пагубных последствий ее родов, она ни разу не болела, и он не помнил, чтобы она провела день в постели. Даже когда у нее был грипп, она отказывалась мерить температуру и занималась хозяйством.
А что?! Она была счастлива! Они все были счастливы!
Что изменится от того, что он уступит небольшому любопытству и отворит дверь ночного ресторана?
Он вновь очутился на улице в час, когда все кинотеатры выплескивают на тротуары толпы своих зрителей, и ему потребовалось какое-то время, чтобы сориентироваться. Теперь на углу улицы Вашингтона стояли уже три женщины, и похоже было, они хорошо ладили между собой.
Значит, их не смущало заниматься этим ремеслом на глазах друг у друга. Одна из них, молодая, еще свежая, улыбнулась ему, и он чуть было из вежливости—чтобы не огорчить ее—не улыбнулся в ответ.
Улица де Понтьё выглядела болеё оживленной, чем днем. Неоновые вывески—красные, синие, желтые или зеленые — указывали на кабаре, бары, рестораны.
Когда он подходил к «Карийон Доре», у него почти перехватило дыхание, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы протянуть руку к двери и толкнуть ее.
— Вашу шляпу, мсье.
В углу, огороженном балюстрадой, гардероб обслуживала девушка в коротенькой юбочке. Слева он увидел стойку бара из красного дерева и табуреты, которые почти все были заняты.
Освещение цвета танго—как говорили когда-то — было таким скупым, что требовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку.
— Вам столик получше, мсье?
Метрдотель старался увлечь его за собой к центру зала, где крошечный подиум окружали столики—каждый
83


со своим ведерком со льдом и бутылкой шампанского с большой золоченой пробкой. Жовис чуть было не уступил нажиму, но тут повернулся в сторону бара и увидел свободный табурет по соседству с женщиной в желтом платье.
— Я предпочитаю остаться здесь.
— Как вам угодно.
«Не вышло!» — казалось, сказал про себя метрдотель, как до него это сделала девица на углу улицы Вашингтона.
Он взгромоздился на табурет. Бармен положил перед ним на стойку салфетку, вопрошающе взглянул на него.
— Что вам подать?
— Можно кружку пива?
— Сожалею, но у нас нет пива. Только шампанское, виски, джин и водка.
Все, наверное, поняли, что он впервые переступил порог заведения такого рода, и его соседка отвернулась, чтобы скрыть улыбку, а может, чтобы подмигнуть Леону.
Леон оказался небольшим человечком, розовым и толстощеким, каких можно повстречать где угодно. Жовис решил, что он похож на парикмахера.
— Виски,— пробормотал Эмиль.
Виски он пил всего раза два-три, один раз в день рождения Ремакля, который в баре на площади Бастилии угостил виски все агентство. Оно оказалось не очень вкусным, но не таким уж и крепким.
Он посмотрел на желтоватую жидкость, которую наливали в его бокал.
— Разбавить водой?
— Да, пожалуйста.
— Налей и мне, Леон.
Соседка повернулась к нему и бросала любопытные взгляды.
А он искал глазами Фаррана, удивляясь, что не видит его. За стойкой сидели в основном мужчины, если не считать его соседки и темноволосой девицы в золотом платье, облокотившейся на стойку на противоположном от них конце. Почему он решил, что это была Алекса?
Платье плотно обтягивало ее тело, и под ним у нее явно ничего не было надето. Интересно, как она надевает и снимает его.
Тело было гибким, с плавными линиями и, вероятно, нежным и упругим при прикосновении. Их взгляды встре¬
84


тились. Она не улыбнулась, но в ее глазах он прочел любопытство.
Неужели они ни разу не видели в «Карийоне» такого мужчину, как он? Три клиента за стойкой были помоложе его и обсуждали какую-то киносделку. Жовис не слышал всего, он понимал лишь, что речь идет о смете, о гарантированном составе исполнителей, о совместном производстве с Германией.
Когда он вынул сигарету из кармана, Леон поднес ему зажженную спичку, а соседка—зажигалку.
Он заколебался между двумя огоньками, и коль скоро бармен казался ему более важной персоной, то выбрал спичку.
Женщина рассмеялась.
— Это не очень любезно по отношению ко мне.
— Прошу простить. Я не сразу сообразил, что...
— Пустяки. Вы часто сюда заходите?
Она знала, что нет: ведь они не были знакомы, а она, вероятно, уже давно работает в этом заведении.
— Сегодня в первый раз.
Не следовало жульничать. Это сразу заметят и станут его остерегаться. У него была неспокойна совесть, и он считал себя кем-то вроде шпиона.
—, Парижанин?
— Да. В общем-то, да. Всего несколько дней, как я живу в пригороде Парижа.
— Вам везет.
Она не вела себя вызывающе. Разговаривала с ним мило, непринужденно. В ее лице—ничего особенного. Ее нельзя было назвать ни красавицей, ни уродкой—свежая, мягкая, без претензий.
Почему же он смотрел через ее плечо на ту, другую, которую считал Алексой?
— Чинь-чинь!
Если бы его отец... Если бы его мать...
Она залпом осушила свой бокал.
— Вы любите шотландское виски?
— Не так чтобы очень. Предпочитаю пиво.
— Я тоже. Впрочем, я родом из Эльзаса. Из Страсбург. Вы знаете Страсбур?
— Я там был два раза.
— Вы обедали в «Обетте»?
Он уже собирался ответить, что нет, как тут узнал в зеркале, находившемся за строем бутылок, лицо и креп¬
85


кие плечи своего соседа из Клерви. Фарран стоял неподвижно, вполголоса беседуя с метрдотелем, обводя взглядом зал и бар, по-хозяйски разглядывая каждого посетителя.
Когда же он пробирался сквозь толпу к женщине в золотом платье, он обронил на ходу:
— Привет, Ирен.
— Привет, Жан.
Он мимоходом бросил безучастный взгляд на Жови- са, а спустя мгновение уже касался губами в легком поцелуе шеи той, что, несомненно, была Алексой.
Несколько пар еще танцевали на подиуме, когда вдруг музыканты перестали играть. Раздалась барабанная дробь, погас свет, и синеватые прожекторы высветили возникшую как бы ниоткуда рыжую женщину в костюме 1900 года.
Оркестр играл теперь «Приди ко мне, котик», а женщина ходила вокруг подиума мелкими пританцовывающими шажками, мимоходом похлопывая концом своего веера по лысому господину, сидевшему так, что ей было легко до него дотянуться.
Посетители, занимавшие места за столиками, смотрели во все глаза; те же мужчины и женщины, что находились у стойки, будучи уже пресыщены, едва обращали внимание на этот номер, и разговоры вполголоса продолжались.
— Это Мабель,—шепнула Ирен.— Она танцевала френч-канкан в «Табарене», пока его не снесли, чтобы выстроить там гараж.
На Мабель была экстравагантная шляпа с цветами, платье, какие носили в те времена—с подкладным задом, или панье, из переливающегося шелка, вокруг шеи — боа из перьев. Когда она при каждом антраша подбирала юбку, то открывались ее высокие ботиночки из черной кожи.
— Это здесь единственная настоящая танцовщица, но у нее уже не такая красивая грудь, как требуется, и ее выпускают первой. Ирен говорила однообразным тоном— без чувства, без зависти.
— Пойду приготовлюсь, ведь я выхожу после нее. До скорого.
Получалось, что она назначала ему что-то вроде свидания, и это смутило его, поскольку он ничего для этого
86


не сделал. Он лишь отвечал на ее вопросы. Их диалоги были просты, без каких-либо двусмысленностей.
— Хорошо повеселись, душка.
Он поискал глазами Фаррана, встретил его взгляд — он был устремлен на Жовиса. Может, это было всего лишь случайностью. Жовис отвернулся и чуть позже заметил, что Алекса, похоже, наблюдает за ним.
На подиуме Мабель, уже сбросив свое боа из перьев в сторону публики, расстегивала платье, которое спустя несколько мгновений упало к ее ногам. Она осталась в пышном нижнем белье, по моде того времени, и теперь настал черед нижних юбок и лифа.
Все это под музыку. Пританцовывая. С шутливыми жестами, обращенными к зрителям первого ряда.
Он поискал глазами телефонную кабину, потому что помнил о сцене между Ирен и Фарраном. В общественных местах у кабин обычно бывает застекленная дверь, так что любой, проходя мимо...
Ему это казалось странным со стороны девушки, которая мгновение назад стояла рядом с ним. Она держалась совсем просто, разговаривала с ним как с товарищем. Правда, для здешней публики должно быть привычно заниматься любовью.
Четыре музыканта были облачены в полосатые пиджаки. Из-за прожекторов лица их различались с трудом. Вот танцовщица направляется к лысому клиенту, которого до этого похлопала своим веером, и приглашает его расшнуровать ей корсет.
Он поднимается со стула, глупо улыбаясь. Она ластится к нему. Это мужчина лет шестидесяти, ухоженный, изысканно одетый, в обычной жизни он, должно быть, является кем-то важным—директором или замдиректора. Завтра он будет выговаривать опоздавшему служащему, усталой машинистке.
Стягивая с себя панталоны с фестончиками, женщина сопровождает эти движения мимикой «испуганной невинности», но на ней еще остается рубашка из тонкого, прозрачного батиста.
Еще один круг. Вот она оказывается лицом к публике, останавливается, поворачивается спиной. Рубашка слетает с нее через голову в тот самый момент, когда смолкает музыка.
У Жовиса сжалось горло при виде обнаженного тела, этой спины, этих ягодиц. Ему интересно, повернется ли
87


сейчас женщина к ним лицом. Конечно же нет! Прожектора гаснут, зажигаются лампы. Она уже исчезла.
Сексуально его это не взволновало. Едва ли он сумел бы объяснить, что происходит в нем в этот момент. Прежде всего он чувствовал стеснение оттого, что находится здесь, как и мужчина с лысым черепом, как и прочие, что последовали за метрдотелем в первый ряд.
— Желаете повторить?
Он обернулся. Бармен держал бутылку над его бокалом, и он не отважился возразить.
— Мне налить и мадмуазель Ирен тоже?
Эта деталь его шокирует. Значит, все подстроено. Их было несколько человек, действовавших согласованно, с тем чтобы вытянуть из клиентов как можно больше денег, и он, Жовис, являлся одним из таких клиентов.
Это не мешает ему испытывать некоторое сверхвозбуждение—от музыки, света, от недавнего присутствия рядом с ним девушки, о существовании которой он еще накануне даже и не подозревал, а также—несмотря ни на что—от этого обнаженного тела, которое под лучами прожекторов становится как бы символом.
Ему приходят на память стоны, слова, произнесенные женщиной за перегородкой, ее хрипловатый голос, всхлипывания.
Можно было подумать, что любовь является для нее неким исполненным драматизма испытанием, раздирающим душу, неким культом со своим ритуалом, который надо выдерживать до конца.
Лишь Фарран сохранял спокойствие, иронию. Куда он теперь направляется? Вот он проходит рядом с Жо- висом, пробирается сквозь толпу, достигает небольшой двери возле гардероба. Мгновение спустя новая барабанная дробь возвещает о следующем номере, несколько секунд традиционной темноты, и перед зрителями предстает Ирен.
Она смотрелась примерной девочкой, ‘что вызвало еще большее смятение у Жовиса. У него могла быть дочь, а не сын. Такой, какой он видел ее сейчас—на расстоянии и при этом освещении,— ей можно было дать не больше четырнадцати, как Алену.
Он ощутил сильное искушение уйти. Он уже увидел. Зачем ему знать больше? Он повернулся к стойке и встретился взглядом с Леоном, который, казалось, приказывал ему остаться.
88


Это было смешно! Маленький пухленький человечек не говорил ему ни слова, и в его синих глазах не было никакого особенного выражения. Однако Жовис не отважился бы спросить у него:
— Сколько с меня?
Кроме того, он считал себя обязанным посмотреть номер Ирен, которая до этого так мило с ним разговаривала. У нее теперь уже была обнажена грудь—грудь молоденькой девушки—маленькая и круглая. Ему показалось, что она ищет его глазами, делает ему знак.
Она не отвернулась, как первая танцовщица. Когда Ирен сбросила с себя последнюю одежду, она осталась отважно стоять лицом к публике, но треугольник между ног, который, должно быть, был у нее светлым, как и волосы, прикрывал черный шелк.
Бармен аплодировал. Эмиль тоже счел своим долгом похлопать, Ирен же тем временем пробиралась к двери в глубине зала. Алексы на своем месте в конце стойки уже не было. Он удивился, когда спустя несколько мгновений обнаружил ее уже в прямом узком черном платье посреди подиума, где ее встретили аплодисментами.
Чей-то голос произносит у него над ухом:
— Это звезда.
Уже вернувшаяся Ирен берется за свой бокал, прошептав:
— Очень мило, что вы меня угостили.
— Тсс!
Растянувшаяся на длинной кушетке в стиле Рекамье Алекса, казалось, была поглощена грезами. Перед несуществующим зеркалом она любовалась линией своего тела, которую подчеркивала движением руки, гладила грудь, живот, бедра, изображая экстаз.
— Она потрясающа, не правда ли?
— Я в этом не разбираюсь.
Не будучи участником этой игры, он все же ощущал на себе ее воздействие. Все разворачивалось как бы в иной реальности, и ему не верилось, что он действительно находится в баре с незнакомой женщиной, которая обращается с ним как с давним другом.
Она уронила свою туфлю, которую, поколебавшись, он поднял и снова надел ей на ногу, что вынудило его дотронуться до ее щиколотки.
Он не ощущал от этого сексуального волнения, возможно, так было потому, что именно его в нем
89


и пытались вызвать, как и во всех тех, кто находился там в качестве клиентов.
Его волнение было другого рода. Он наблюдал за барменом, как наблюдал за Фарраном—тот снова появился в зале, он стоял, прислонившись спиной к двери. Молодая гардеробщица застыла на своем посту; метрдотель, официанты...
Он ощущал себя в центре организации, которая завораживала его и внушала ему некоторый страх. Все происходило как в хорошо отлаженном механизме. Людям едва ли требовалось шептать что-либо друг другу на ухо. Достаточно было незаметных знаков. Каждый на своем месте автоматически исполнял свою роль.
Он был всего лишь незаконно вторгшимся чужаком... Даже не клиентом... Так как он не являлся настоящим клиентом, это наверняка обнаруживалось по его поведению, по его манерам...
— Вот увидите, сейчас у нее будет оргазм...
Он вздрогнул, живо взглянул на Ирен, которая говорила это самым естественным тоном.
— Я не утверждаю, что она и в самом деле испытывает оргазм. В конце концов, это всего лишь номер.
Так оно и происходило. Атмосфера становилась все тяжелее, тишина все глубже, тревожнее, что подчеркивали редкие аккорды контрабаса.
Это походило на культ. Бескровное лицо Алексы было запрокинуто назад, пурпурные губы приоткрылись в оскале, а тело корчилось в когтях болезненного наслаждения.
Он хотел было заговорить, но соседка сделала ему знак молчать. Даже завсегдатаи в баре прервали свои негромкие разговоры. Все смотрели в напряженном волнении, ожидая развязки.
Пусть это было обманом, фальшью, но тем не менее, как далеко он теперь был из-за них от своей честной, мужественной жизни. Если бы он вдруг увидел перед собой Бланш и даже своего сына Алена, он бы, вероятно, даже не удостоил их взглядом.
Рука Ирен судорожно впилась ему в плечо, и этот жест не вызвал у него стеснения. Вонзалась ли она ему в кожу ногтями из-за нервного возбуждения? Он почти не чувствовал этого.
Последняя судорога, и вот Алекса вскакивает на ноги. Затем, в то время как ее с облегчением приветствуют
90


крики «браво», она в ответ на них стаскивает с себя длинное узкое черное платье и размахивает им у себя над головой как флагом.
Вспыхивает свет — на сей раз золотистый, как ее кожа.
— Ты не находишь, что она прекрасна?
Она только что сказала ему «ты». Она соскальзывает со своего табурета и шепчет:
— Идем.
У него не было времени для колебаний и раздумий. Однако он знал. Им играют как куклой. Все было фальшивым.
Нет. Все было не таким уж фальшивым, поскольку, возвращаясь к себе домой, Фарран и его жена...
— Что она с тобой делала?
Он следует за Ирен в сторону гардероба, не зная точно, куда она его ведет. Она направляется не к той двери, возле которой по-прежнему стоит Фарран, а к выходу.
— Мы сейчас вернемся,— говорит Ирен девушке, которая ищет шляпу Жовиса или только делает вид, что ищет.
Вот они на тротуаре. Как-то странно видеть прохожих, витрины, улицу, дома, но Ирен уже переступает порог соседней двери, над которой красуется надпись: «Меблированные комнаты».
— Вот увидишь, здесь очень хорошо.
Они поднимаются на лифте, пересекают коридор, и молодая женщина бросает кому-то невидимому:
— Я иду в четвертый.
Он не ожидал оказаться в современной гостиной, обставленной со вкусом, где в ведерке их поджидала бутылка шампанского.
— Ты не откупоришь ее? Я умираю от жажды. В сущности, мне никогда не нравилось виски, от него у меня остается неприятный привкус во рту.
Она смотрится в зеркало, заново накладывает немного голубых теней на веки.
— Ты никогда здесь не был? Погоди. Я тебе помогу.
Она сама откупоривает бутылку.
— Ты ведь женат, да? Я уверена, что у тебя красивая жена. Может, покрасивее меня. Признайся, ты бы предпочел прийти сюда с Алексой!
Он попытался возразить.
91


— Тсс! Я видела, как ты на нее смотрел. То же самое творится со всеми мужчинами. Я всего лишь закуска. В следующий раз ты получишь Алексу. Я постараюсь не слишком тебя разочаровать. Ты не пьешь?
— Пью.
Уже нельзя было отступать назад так, чтобы не задеть при этом ее самолюбие и не создать, возможно, инцидент с держателями меблированных комнат или с Фарраном, которого он подозревал в том, что тот является владельцем «Карийона».
— Я тебе не нравлюсь?
— Нравишься.
— Мой номер не отшлифован. Мне нужно еще над ним поработать, но мы вынуждены периодически менять программу. Существуют ведь завсегдатаи, есть такие, что приходят два-три раза в неделю, главным образом из-за Алексы.
— Кто тот высокий блондин, что был с ней в баре?
— Не знаю. Наверное, один из ее друзей.
— Он тоже часто приходит?
— Время от времени.
Она лжет. Ей неприятно говорить на эту тему. Она наполняет бокалы и приглашает его чокнуться.
— Тебе не кажется, что здесь жарко? Ты позволишь?
Она снимает платье, под которым на ней надеты
только трусики и лифчик.
— А ты не раздеваешься?
Повернувшись к нему спиной, она наклоняется над диваном, который под ее несколькими точными движениями превращается в кровать.
— Погоди, я помогу тебе.
Она развязывает ему галстук, расстегивает рубашку.
— Где, ты говорил, живешь?
— В окрестностях Парижа.
— В пригороде?
— Не совсем. Чуть дальше.
Кончиками ногтей она чертит узоры на его обнаженной коже, и он вздрагивает.
— Ты не хочешь меня?
Он неловко ответил:
— Не знаю.
Он разозлился на себя за эту фразу, за этот знак согласия.
— В сущности, ты потрясающий тип.
92


— Почему?
— Потому что на твоем лице можно прочесть все, что ты думаешь.
— И что же я думаю?
— Ты боишься меня. Иди сюда! Выпей еще бокал.
Он послушно идет, отказавшись от сопротивления,
которое ни к чему бы не привело. Они оба голые, и это кажется ему почти естественным.
— Ложись сюда. Нет. Ближе. Не двигайся.
Он думает о телефонной кабине, о тех голосах в соседней комнате, о словах, что выкрикивала в бреду женщина, и, вероятно, именно это его и спасло.
Он ничего не видит, никуда не смотрит.
— Теперь давай... Тише...
Думать ему тоже не хочется. Он вне реального мира и времени. Это не его, не Эмиля Жовиса, охватывает внезапно какое-то бешенство и он...
— Что ты делаешь?
Может, она и не испугалась по-настоящему, но уж точно удивилась.
Когда он в конце концов рухнул лицом на плечо женщины, она прошептала:
— Ну ты даешь!
Он встает не сразу, так как ему хочется плакать от унижения. И он тоже только что произносил, почти выкрикивал в определенный момент услышанные за перегородкой слова, и можно было подумать, что он старается раздавить эту белую женщину в своих объятиях.
Она украдкой наблюдает за ним, наливает себе выпить. Может, она и в самом деле перепугалась в тот момент?
— Чем ты руководишь?
До него не сразу дошло.
— Ты думаешь, я чем-то руковожу?
— Наверняка ты не простой служащий.
Ему видно ее в туалетной комнате, дверь которой она оставила открытой.
— А ты не идешь?
Мыться у нее на глазах было тяжким испытанием.
— Ты, наверное, занимаешь важный пост, а может, у тебя вообще собственное дело.
— У меня нет собственного дела.
— Заметь, я нелюбопытна.
— Я руковожу туристическим агентством.
93


Он добавил, позаимствовав выражение г-на Армана:
— Вообще-то я продаю отпуска.
Он быстро одевается, прикидывая, сколько же ему следует ей дать. Он не имеет об этом ни малейшего понятия. Роскошь помещения не оставляет его равнодушным.
— Кому я должен заплатить за шампанское?
— Ты кладешь на столик столько, сколько считаешь нужным.
— А за тебя?
— Это входит в счет.
Он пытается сосчитать, поворачивается к ней спиной, чтобы порыться у себя в бумажнике. Он достал оттуда сначала две банкноты по сто франков, добавил еще одну, затем еще.
Пока она стояла перед зеркалом, он положил их на стол.
— Ты не угостишь меня еще одной бутылкой в «Карийоне»?
Он не решился сказать «нет». Его часы показывали десять минут второго. Вообще-то после того, что он наговорил Бланш, ему следовало бы вернуться домой около двух часов, но Бланш была далеко, в другом мире, столь же нереальном, как и их квартира.
Девица раза два-три обошла комнату, как будто проверяла, не забыла ли чего-нибудь, и когда он снова посмотрел на столик, банкноты уже исчезли.
— Пойдем. Минут через двадцать мне нужно будет повторить мой номер. Нам случается в некоторые вечера выходить до пяти раз. Бывают дни, когда зал набит до отказа и мы перестаем пускать посетителей. По понедельникам же клиентов мало.
Он проследовал за ней в коридор, в лифт, на мгновение вновь оказался на улице и, лишь углубившись в густую вибрирующую атмосферу «Карийон Доре», начал испытывать страх.
Ему показалось, что гардеробщица смотрит на него иначе, чем когда он пришел в первый раз. Похоже, Леон высматривает его поверх голов, завлекает, а поскольку свободных табуретов не было, то он пересадил двух клиентов.
Это удивило Жовиса. Он принялся искать Фаррана и не нашел его, чуть позже он увидел, как тот возвращается в зал, придя с улицы.
94


Может, он тоже был в номерах по соседству? Может, он брал с собой одну из девиц, к примеру Алексу? Нет! Алекса беседовала с клиентом на другом конце стойки.
— Леон, бутылку «Мумма».
Можно было подумать, что этого ждали. На стойке мгновенно появляются ведерко и бутылка.
У него больше нет желания пить. Он не пьян, хотя и склонен воображать себе всякие вещи. Откуда, например, это ощущение опасности?
Разве Ирен не подает знак Леону? А тот, в свою очередь, разве не делает знак приближающемуся Фар- рану?
Тот проходит за спиной у Жовиса, затем за спиной у Ирен и, ущипнув ее за затылок, говорит ей:
— Все в порядке, моя прелесть?
Он не останавливается, направляется на свое место, которое занимал в начале вечера, с другого боку от Алексы. Похоже, он знаком с ее собеседником, и они принимаются вполголоса болтать втроем. Из-за музыки, других разговоров, шарканья ног танцующих невозможно разобрать, о чем они говорят.
Почему Алекса смотрит на него, как будто в его облике, в его поведении да просто в его присутствии здесь есть что-то удивительное?
Время от времени она наклоняет голову, чтобы лучше слышать, но не сводит с него глаз, и он мог бы поклясться, что речь идет о нем.
— Чинь-чинь!
Ирен, чокаясь, дотронулась своим бокалом до его бокала, как в той комнате, и залпом проглотила свое шампанское.
— Пойду готовиться.
Она оставляет его одного в баре, где он не знает, как ему следует вести себя.
Глава шестая
Внезапно он решил уйти. Ему казалось, что задыхается, что у него кружится голова. Конечно, он перебрал, тем более без привычки—отчего между его мозгом и реальным миром наблюдалось довольно ярко выраженное смещение.
95


Он был уверен, что не будет качаться при ходьбе: он еще до такого не дошел. Он также мог говорить не заикаясь. Он знал где находится, что делает, помнил этот вечер в мельчайших подробностях.
Напротив, его проницательность удвоилась. Вглядываясь в окружавшие его лица, он чувствовал себя способным проникнуть в сущность людей и впоследствии смог бы вспомнить черты, жесты, состояния души каждого посетителя.
Просто он слишком долго оставался здесь, позволив атмосфере этого странного ночного ресторана захватить его и лишить средств защиты.
Он тогда пошел за Ирен, даже не запротестовав. Там, в комнате наверху, он повел себя так, как они от него и ждали. Даже переусердствовал, поскольку в определенный момент девица испугалась.
Он говорил «они». Он так не говорил, поскольку он ни с кем не разговаривал, но он так думал. Окружавшие его люди были двух сортов. За столиками сидели те, кто делал все, что «они» решили заставить их делать, и теперь на головах у них были бумажные шляпы, кто-то из них дул в дудку, кто-то запускал серпантин или цветные бумажные шарики.
«Они»—это были те, другие, начиная с гардеробщицы и кончая барменом, сюда же относились метрдотель, девицы и официанты, а также, возможно, и некоторые из тех людей, что стояли у стойки бара и являлись частью массовки.
Они не заманивали его в «Карийон Доре». Никто из них не ожидал увидеть его входящим в двери кабаре в этот понедельник.
По всей видимости, он был для них обыкновенным клиентом, мелкой сошкой, из которой они постараются выудить как можно больше денег.
Так вот нет! Все произошло не так. Он вошел, оставил свою шляпу в гардеробе и, вместо того чтобы последовать за метрдотелем, направился в бар.
В баре находился Фарран, который бросил на него взгляд—один-единственный. Одного взгляда ему оказалось достаточно.
Может, сосед в Клерви увидел его на террасе, когда он так старался остаться незамеченным? А когда он прогуливался после обеда с женой и сыном, не сказал ли Уолтер своим родителям:
96


— Надо же! Это мой новый друг Ален с отцом и матерью.
А когда он неожиданно появился на улице де Понтьё, разве Фарран не понял, что ему все известно?
Как иначе объяснить визит в ночной ресторан человека, который явно не имеет обыкновения посещать подобные места?
К нему подступает страх. Он не хочет ждать, когда Ирен начнет свой номер.
— Бармен, сколько с меня?
— Как, вы уже собрались уходить?
Жовис готов был поклясться — Леон ищет глазами Фаррана, чтобы подать ему знак. Если спиртное искажает реальность—тем хуже. Жовису хочется уйти. Ему хочется вновь оказаться рядом со своей женой, которая спит приоткрыв рот с легким, успокаивающим похрапыванием, и со своим сыном, который во сне сворачивается калачиком—без простыни, без покрывала.
Это был его мир. Он его создал. Он был за него в ответе. Оба они нуждались в нем так же, как он нуждался в них.
Он уже было вынул из кармана бумажник.
— Хозяйка угощает вас, эта бутылка—ее подарок,— произносит бармен. Это уже не прежний кругленький человечек—в его манерах появляется что-то пугающее.
Он заодно с заговорщиками, это очевидно. Он получил инструкции и следует им.
— Кто эта хозяйка? 1де она?
— Наверху, в своей квартире. У нас существует традиция за счет заведения угощать бутылкой новых симпатичных клиентов. Впрочем, мадмуазель Ирен плохо отнеслась бы к тому, что вы не дождались ее возвращения. Через минуту ее выступление.
Может, ему следовало бы настоять на своем, убежать? Он не отважился и сунул бумажник обратно в карман.
Ему показалось, что Леон с Фарраном обменялись многозначительным взглядом. Тут раздается барабанная дробь, которой музыканты возвещают о начале номера, и в очередной раз меняется освещение.
Он сделал вид, что смотрит на Ирен, которая, раздеваясь, ходит взад-вперед по подиуму, но у него перед глазами стоит другая картина—картина, которую, как ему казалось, он забыл.
4 Ж. Сименоа, т. 30
97


Они еще жили тогда на улице Фран-Буржуа. Стояло лето, как сейчас, так как окно было широко распахнуто. Они сидели втроем за столом; солнце только что зашло, воздух становился синеватым, но еще не было необходимости зажигать свет.
Отчего мы вспоминаем тот, а не иной миг своей жизни? Тот миг Эмиль прожил, не очень о таком не помышляя и не отдавая себе отчета в том, что записывает его в своей памяти.
Алену было тогда примерно лет восемь. В то время он выглядел раскормленным и жаловался, что товарищи потешаются над ним из-за его толстого зада. Они ужинали за круглым столом, который из экономии накрывали не скатертью, а клеенкой в красную клетку.
На противоположной стороне улицы, меньше чем в восьми метрах от них, тоже было распахнуто окно и за таким же круглым столом, посреди которого стояла супница и лежала краюха хлеба, ужинали двое. Это была чета Бернар. Жовисы знали их в лицо, и только. Детей у них не было.
Мужчина был полицейским, и они его видели то в гражданском, то в форме, что производило сильное впечатление на Алена. Особенно к пяти-шести годам.
— А револьвер в кобуре настоящий?
— Да.
— А он имеет право стрелять в людей?
— Только в злоумышленников.
— Тех, кто убивает или ворует?
— Как правило, в воров не стреляют.
— Почему?
В двух комнатах, разделенных меньше чем шестью метрами, у людей были одинаковые жесты, когда они ели суп и вытирали губы. Мадам Бернар выглядела старше своих лет. С тех пор как заболела их консьержка, она большую часть дня проводила в привратницкой, замещая ее.
Они разговаривали, но Жовисам не было слышно, о чем они говорят. Чувствовалось лишь, что они спокойны, расслабленны, свободны от дневных забот.
В тот вечер, в такой же момент, Жовис подумал, что их сотни тысяч семей в одном только Париже, кто вот так ест суп в синеватых сумерках.
— О чем ты думаешь?—спросила у него Бланш.
Он долго ничего не отвечал, замечтавшись.
98


— Я думаю о тех людях в доме напротив.
— О Бернарах?
— Вряд ли эта женщина доживет до глубокой старости.
Однако она до сих пор жива. А полицейский спустя несколько месяцев был убит в перестрелке.
Почему он вспоминает о Бернарах именно здесь, в столь отличной обстановке? Его мысль следует сложным путем: сначала Клерви, тот момент, когда они с женой подъехали на машине к дому, опередив грузовичок с вещами. Первое увиденное ими лицо принадлежало инвалиду с красноватыми глазами и лысым черепом, который сидел в окне четвертого этажа.
Он помнит чувство, которое возникло у него в тот момент. Это было не совсем разочарование, но он злился на себя за то, что не ощущает большего воодушевления, и остаток дня прошел немного как в тумане.
Ему было трудно убедить себя в том, что все это не сон, что эта квартира принадлежит ему, точнее, будет ему принадлежать, когда он покончит с выплатой ссуды.
Сколько они здесь проживут? Лет через шесть, восемь, десять Ален покинет их, женившись или поступив на работу в другой части города. Они останутся вдвоем, как Бернары с улицы Фран-Буржуа.
Правильно ли он поступил, когда...
Он не был в этом уверен в свой первый день в Клерви, так же как и во второй. Был ли он в этом уверен накануне, когда они всей семьей шагали по пыльной дороге и открывали для себя колокольню, хутор, настоящих крестьян, игравших в карты в прохладе деревенского бистро?
Он подглядывал за Бланш, стараясь прочесть сожаление на ее лице.
На улице Фран-Буржуа они были окружены мелким людом, славными соседями, которые хоть и вели серенькую жизнь, но не особенно об этом переживали. Они мирились с собственной посредственностью, не ропща, как мирились с невзгодами, болезнями, немощью старости.
Бланш ничего не сказала, когда обнаружила, что в Клерви нет церкви. А ведь обыкновенно она ходила к воскресной мессе. Когда они решали пораньше выехать за город, она бежала на шестичасовую утреннюю службу в церковь святого Павла, и когда мужчины вставали, завтрак был уже готов.
4*
99


Будучи сама верующей, не ставила ли она своему мужу в упрек то, что он таким не был? Она никогда об этом не говорила, никак не намекала ни на Бога, ни на религию.
Он был уверен, что она, молясь за него, ждет того дня, когда он встанет на правильный путь.
Хоть она и вышла замуж за грешника, но все же добилась, чтобы они венчались в церкви.
— Без этого моя тетка не даст своего согласия, а она моя опекунша.
Бланш в ту пору не было еще и девятнадцати. Ее тетка исправно ходила к первой утренней службе и ежедневно причащалась. Она была одной из тех редких обитательниц Кремлен-Бисетра, кто присутствовал еще и на вечерней молитве.
— При условии, что это произойдет рано утром и что мы никого не пригласим в церковь,— проворчал тогда отец Эмиля, убежденный атеист.
Свидетельницей у Бланш была подруга ее тетки, а Эмиль попросил быть его свидетелем своего коллегу, после того как убедился, что тот крещеный.
Алена тоже крестили.
— «...избави нас ото зла...»
Отчего он об этом вспоминает — так вот, ни с того, ни с сего, в атмосфере, столь мало благоприятной для такого рода мыслей?
Зло. Добро. Для Бланш все было четко. Она была уверена в себе, и, вероятно, отсюда шло ее душевное спокойствие.
Она не выставляла напоказ своих убеждений. Хотя в доме и имелся бронзовый Христос, но он не висел на стене, а лежал в ящике стола вместе с лентами, катушками, лоскутками, которые могут однажды понадобиться.
Вот только, прежде чем поднести ко рту первый кусок, она слабо шевелила губами, читая про себя молитву.
У него на глазах Ирен, лицом к зрителям, снимает с себя трусики, а за полчаса до этого Эмиль проник в ее плоть.
Со злостью... Как Фарран... Он сделал это не нарочно... Теперь он задается вопросом, откуда у него взялось это внезапное желание уничтожить... Не явилось ли это подражанием? Может, голоса за стеной пробудили в нем инстинкты, о которых он и не подозревал или которые
100


притухли за время долгого совместного проживания с Бланш?
— Ваше здоровье! Осушите свой бокал, пока шампанское холодное...— И поскольку вновь зажигаются лампы, бармен добавляет:—Сейчас она придет.
Эта история про хозяйку, угощающую новых клиентов шампанским, вранье. Это как если бы агентство «Барийон» оплачивало пребывание в Ницце всем, кто обращается в фирму в первый раз.
Они считают его простачком, почти не удосуживаясь скрывать свою игру.
Чего они от него ждут?
— Чинь-чинь!
Он залпом осушил свой бокал. Ему было необходимо помочиться. Дадут ли они ему выйти из бара? Он соскользнул со своего табурета — на миг у него закружилась голова—и двинулся к небольшой двери, возле которой совсем недавно стоял Фарран. На ней можно было прочесть «Туалеты». Наверное, они следят за ним взглядом, проверяют, не пошел ли он в другое место.
По дороге он задел стул, на котором сидела темноволосая женщина.
— Прошу простить.
Простить за что? За что тут можно просить прощения? Все дозволено, даже раздеваться догола!
Он посмеивается. Они думают, что уже справились с ним, но он не глупее их. Фаррана беспокоит все то, что он нарассказывал своей жене в предыдущие ночи.
Как он обнаружил, что Эмиль это слышал?
Все просто, черт возьми! Если перегородка была так тонка, что пропускала все звуки в одном направлении, то она неизбежно пропускала их и в обратном направлении.
Так что Фарран, или его жена, или оба они вместе слышали его и Бланш, как они разговаривали у себя в спальне.
Их речи, должно быть, казались наивными, смешными.
— Жан, ты представляешь себе?
Поскольку Фаррана звали Жаном—он это помнил, он все помнил, у него была необыкновенная память, г-н Арман даже несколько раз поздравил его с этим.
— Да...—должно быть, проронил озабоченный Жан.
— А если они слышали то, что я рассказываю, когда мы занимаемся любовью?..
101


Ее это забавляло. Не исключено, что она так же бы вела себя и кричала, если бы перегородки и вовсе не существовало. Кто знает? Может, это возбудило бы ее еще больше.
В уборной он разглядывает себя в зеркале, и ему кажется, что у него перекошенное лицо, незнакомый взгляд, саркастическое выражение.
Он тщательно вымыл руки—как будто этот жест имел огромное значение,— вытерев их о полотенце со сшитыми концами, в котором нашел относительно сухой кусок.
Продолжая стоять перед зеркалом, он закурил сигарету.
Неправда, что он боится. Он способен оказать им сопротивление. Несмотря на то, что произошло у него с Ирен, он честный человек и у него чистая совесть. С шампанским или без оного, но им не заставить его говорить то, чего он не хочет.
Разве он сейчас не спускает за одну ночь такую сумму денег, на которую можно было бы купить Алену его мопед, и даже не один, а два?
Это его право, а что, нет? Ведь у каждого есть право раз в жизни сделать что-то особенное, что позволило бы ему выйти за рамки обычной рутины, разве не так?
Он всегда очень много работал. Этого никто не может отрицать. И если он добился своего нынешнего положения, то сделал это благодаря собственной энергичности, вечерним курсам, своему самоотречению.
Вот именно, своему самоотречению! Он не был святым. Как и у всех, у него бывали моменты искушения^ и он прекрасно знал, когда женился на Бланш, что ее нельзя назвать хорошенькой женщиной.
Он предвидел также, что она очень скоро подурнеет и что не доставит ему некоторых наслаждений — каких именно, он предпочитал не уточнять, но о которых каждому случается мечтать.
Кто-то вошел, когда Жовис как бы беседовал сам с собой перед зеркалом, и он вышел из туалета, вновь окунулся в тепло, музыку, туман, из которого внезапно показывались розовые головы и цветные пятна женских платьев.
Где Фарран? Встревожен ли он его долгим отсутствием?
102


Эта мысль вызывает у него улыбку. Это он—Жовис—держит того, другого. К примеру, стоит ему лишь спросить у него:
— Да, кстати, а где Малыш Луи?
Ведь из-за перегородки прослушивались не одни только истеричные приступы. Не нужно забывать и о машинах.
Подумал ли об этом Фарран? Те машины, что «свистнул» Малыш Луи! Разве это слово не говорит само за себя?
Поэтому что для них значит одна бутылка шампанского?! Им необходимо умаслить его, привлечь на свою сторону. Эмиль неправильно сделал, что дал столько денег Ирен. Если у него с ней все вышло так просто, то это потому, что она получила инструкции.
Она бы переспала с ним и задаром.
Вот она сидит в баре, и на сей раз Алекса занимает табурет рядом с ней.
— Мне не нужно тебе ее представлять. Ты видел, как она танцует. Она наша звезда.
— Не заливай!—возражает ей та таким же хрипловатым голосом, как и у жены Фаррана.— Послушайте, Ирен уверяет, что вы потрясающи.
— В чем?
— Слышишь, Ирен? До него не доходит.
Он сообразил и повел себя развязнее.
— Чинь-чинь!
Никогда прежде ему не доводилось так часто слышать эти два слова, которые теперь уже больше не шокируют его своей вульгарностью. Он отвечает:
— Чинь-чинь!
Они обе пьют, а Алекса положила свою теплую ладонь ему на колено.
— Надеюсь, вы сюда еще вернетесь. Вы были на Таити?
— Нет.
— Я была там в прошлом году с одним клубом. При отъезде с острова вам надевают на шею гирлянды из «тиаре», так называется тамошний цветок. Когда корабль уже удаляется от острова, цветы бросают в воду и, если они не тонут, то это, кажется, означает, что вы туда вернетесь...
Ну а здесь, когда Леон ставит кому-нибудь бутылку от лица хозяйки, это означает то же самое. Чинь-чинь! За хозяйку!
юз


Он уже больше не видит Фаррана. Он не знает, сколько сейчас времени, не отваживается взглянуть на свои наручные часы.
— Вы много ездите?—расспрашивает неистощимая Алекса.
Тут вмешивается Ирен:
— Он продает путешествия. Как ты мне говорил? Ах да, это звучит забавнее. Он торговец отпусками.
— Я работаю в туристическом агентстве.
— Директором! — уточняет Ирен.
— А у вас от этого не возникает желания тоже отправиться в отпуск?
— Не в одно время со всеми. Для нас это самая горячая пора.
— Для нас тоже.
Он видит себя в зеркале, что находится позади бутылок,— лицо еще больше перекосилось, глаза блестят, щеки горят. Что он тут делает, рисуясь перед этими двумя женщинами и распуская хвост, как павлин? Разве ему неведомо, что его водят за нос, что все заранее подстроено?
Самое смешное будет, если они предложат ему купить подержанную машину — машину, которую «свистнул» Малыш Луи!
«... избави нас ото зла...».
Слова воскресают у него в памяти, как на уроке катехизиса.
«...Всевышний... не дай нам поддаться искушению...».
А он поддался? Разве он защитился от «лукавого»? Он усмехается, не зная уже, то ли он богохульствует, то ли действительно верит в добро и зло.
Зло, «лукавый» — это Фарран, светловолосый дьявол, хорошо сложенный, с обнаженной грудью, с плоским животом, в шортах, на террасе прикуривающий от золотой зажигалки...
Жовис одолел его!.. Он его разыскал... Он уже занимался любовью с одной из девиц, той, про которую его сосед небрежно заявил, что овладел ею в телефонной кабине.
— Кстати, здесь есть телефонная кабина?
— Хочешь позвонить жене?
104


— Во-первых, я не говорил, что собираюсь кому бы то ни было звонить... Во-вторых, я лишь спросил, есть ли тут кабина... В-третьих, телефонную кабину можно использовать и для других целей, а не только для того, чтобы звонить...
И... бац! — говоря это, он смотрит Ирен прямо в глаза, но, поскольку девица никак не реагирует, добавляет:
— Так же как кровать служит не только для того, чтобы на ней спать...
Бац—по новой, что, нет? Теперь до нее дошло?
Он сбросил с себя путы. Именно об этом ни одна из них не догадывается. Они думают, что он говорит так потому, что выпил несколько бокалов шампанского, и не подозревают о том, насколько важен для него этот вечер. Важен! Некоторые слова он мысленно произносил как бы с большой буквы.
Он обрубил один конец... Он избавился от... Это было нелегко объяснить, но он чувствовал себя свободным. Свободным и сильным.
Вздор — вот подходящее слово! Добро, зло — все это вздор, вам понятно?
в Он им этого не говорит. Он видит рожу бармена — тот не сводит с него глаз, и когда Жовис отворачивается, пользуется этим, чтобы подлить ему шампанского. На стойке уже третья по счету бутылка. А что потом?
Разве у Бланш есть право ставить ему это в упрек? Разве он не был примерным супругом и разве она не должна поблагодарить его за то, что он выбрал ее из тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч других?
А она могла бы раздеться посреди кабаре, показать свою грудь, живот, ягодицы?
Нет! Тогда что же?
Он переспал с Ирен, которая в этом разбирается и которая поведала своей подружке Алексе, что он необыкновенный.
Алену тоже было не в чем его упрекнуть. Если бы Жовис того не захотел, то Алена вообще бы не было на свете.
«...избави нас...».
— Где он?—спрашивает Жовис, оглядываясь по сторонам, как будто вспомнил о срочной встрече.
— Кто?
— Высокий блондин, который стоял до этого в глубине бара?
105


— Наверное, он ушел.
— Вы с ним не знакомы, ни та, ни другая?
Ответила одна Алекса:
— Я с ним знакома, как знакома со всеми клиентами, ни больше, ни меньше. Их сюда столько приходит!
— Он часто здесь бывает?
Она лгала, и было забавно заставлять ее лгать.
— Заходит время от времени...
Она уже убрала свою руку с бедра Эмиля и теперь смотрела на него с некоторой настороженностью.
— Не каждый вечер?
— Тебе в голову, зайчик, приходят странные мысли. Отчего ты решил, что он приходит сюда каждый вечер?
— Не знаю. Я думал...
— Что ты подумал?
— Я думал, что он тут вроде хозяина.
— У нас тут не хозяин, а хозяйка—мадам Порше. Она живет наверху и с тех пор, как потеряла ногу в автомобильной катастрофе, уже больше не спускается сюда.
— Это старая женщина?
— Десять лет назад это была лучшая в Париже исполнительница стриптиза.
— Как она стала владелицей этого заведения?
— Выйдя замуж за тогдашнего хозяина—Фернана Порше.
— А что стало с Фернаном Порше?
— Он умер.
— Как?
Он играет, стараясь припереть ее к стенке. Ему все известно, а она не знает, что ему все известно.
— Несчастный случай.
— Автомобиль?
— Нет. Огнестрельное оружие.
— Он покончил с собой?
— Он не сам это сделал.
Это явилось для него ударом, и он осушил свой бокал шампанского.
— А остальные?
Ни та, ни другая не понимает смысла вопроса.
— Какие остальные? О чем ты говоришь?
Он становится опрометчив, но чувствует себя непобедимым. Они ничего не могут с ним сделать. Он обрел свободу, он способен бросить им вызов.
— Ну все остальные! Банда!
106


Он указывает на Леона, затем на метрдотеля, официантов и заканчивает гардеробщицей.
Леон никак не реагирует, но упорно смотрит на обеих женщин, как бы давая им инструкции. Конечно, главарь не он. У него не тот вид. Вот у Фаррана, у того вид главаря. Но Леон, по-видимому, является кем-то важным, солидным, к примеру адъютантом.
— А ты хохмач!
— А почему бы мне не быть хохмачом? Разве я вам не сказал, что торгую отпусками? Отпуска—это весело! Я занимаюсь отпусками, и я весел...
Теперь настал его черед положить руку на бедро Алексы и сказать ей уверенным тоном:
— Завтра я вернусь и трахну уже тебя.
Уф! Впервые в жизни он произнес это слово, и ему это далось не без труда.
— Я уже заранее знаю, что ты мне сделаешь, что ты попросишь, чтобы я тебе сделал. Я знаю и как ты станешь кричать.
Ее улыбка уже не выглядит столь естественной, и ему кажется, что он немного напугал ее.
Тогда он решил пойти дальше, гораздо дальше. Хватит с него этой его щепетильности порядочного человека. С этим кончено. Кон-че-но.
— Я сейчас скажу, что ты у меня попросишь. Давай подставляй свое ухо.
И он повторил, совсем тихо, слова, услышанные из уст соседа.
— Тебя это удивляет, да?
Она смотрит на бармена, и тот удаляется как бы для того, чтобы обслужить других клиентов. На самом же деле он покидает бар и направляется к небольшой двери рядом с туалетами.
— Держу пари, он сейчас отыщет Фаррана!
— Что?
— Я сказал Фаррана.
— Кто это? Кто-нибудь, кого ты знаешь?
Он глядит на них—лукавый, смеющийся, напуганный, все вместе. Ему не хотелось заходить так далеко. Он забыл, что ему не полагается это знать.
— А вы нет?
— Здесь не принято спрашивать фамилию клиента. Только его имя. Вот у тебя какое имя?
— Эмиль.
107


Ирен уже стушевалась, предоставив руководство действиями Алексе. Та же почти без иронии говорит:
— Так я и знала.
— Почему?
— Потому что оно тебе очень подходит.
У него мелькнула смутная догадка, что она смеется над ним, и это его рассердило.
— Ты забываешь, что я о тебе знаю больше, чем ты обо мне. Может, я и зовусь Эмилем, но я не...
Он резко остановился. Только сейчас он замечает отсутствие бармена. Точнее, он видит, как тот внезапно возникает рядом с небольшой дверью, а он-то все это время считал, что тот находится у него за спиной.
— Откуда он идет?
— О ком ты говоришь?
— О Леоне.
— Вероятно, из туалета.
— Нет. Он вышел из другой двери. Куда она ведет?
— За кулисы. Нам все ж таки нужно одно место, чтобы там переодеваться, складывать аксессуары и другое—для хранения бутылок.
Он обвел взглядом зал, и его беспокойство возросло. Большая часть клиентов уже ушла, остались лишь три пары за столиками, и музыканты складывают свои инструменты.
Это не отрезвило его полностью, но его апломб по- уменынился. Внезапно ему нестерпимо захотелось поскорее оказаться снаружи, оставить эту западню.
Ибо это была западня, и вот он уже начинает вырываться.
— Сколько с меня, бармен?
— Вы ведь не собираетесь вот так вот уйти, когда эти дамы еще не допили своего шампанского.
Он взглянул поочередно на Алексу и на Ирен, он увидел их другими, не такими, как прежде. Они не были двойниками, но их улыбка выглядела вымученной, черты—напряженными, как бы угрожающими.
Может, он все это выдумывает.
— Пусть они его допьют.
Ирен, кажется, поняла Бог знает какой сигнал бармена.
— Я сейчас скажу тебе одну приятную вещь, лапушка. Ik говорил, что вернешься сюда завтра из-за Алексы.
108


Завтра у нее выходной. Она только что мне призналась, что ей хочется. Понимаешь? Мы сейчас премиленько разопьем еще одну бутылку, а потом отправимся втроем в дом по соседству...
Он держится за стойку бара, так как табурет под ним качается. Нахмурив брови, он силится понять. Зачем они хотят затащить его в меблированные комнаты в соседнем доме?
— Это западня?—спрашивает он, еле ворочая языком.
Леон, не дожидаясь его ответа, уже откупорил бутылку и теперь разливает шампанское по бокалам.
— Какая западня? Зачем бы мы стали устраивать тебе западню? Нам обеим просто хочется позабавиться с тобой...
«...и избави нас...».
Нет! Хватит с него этих песен.
— Зачем вы ходили за кулисы?—внезапно спросил он, повернувшись к бармену.
— Чтобы сказать хозяйке, что все идет хорошо.
— Хозяйка ведь наверху.
— Есть внутренний телефон.
— Кто принял решение прекратить музыку?
— Никто. Музыканты сами знают, когда им играть, а когда нет. Их уже не слушали, да и танцующих больше нет.
Одна из трех пар направляется к выходу. Остаются две пары и одинокий клиент в баре — англичанин, дремлющий за своим стаканом виски и время от времени зовущий Леона, чтобы тот его наполнил.
— Чинь-чинь!
Нет! И «чинь-чинь» тоже не надо! Ни «чинь-чинь», ни «избави нас ото зла».
Ему довольно тягостно, что он дошел до такого. Он даже не знает, как это началось. Разумеется, это была его вина. Все всегда происходило по его вине. Бланш никогда не принимала решений. Она делала то, чего хотелось ему. Она была покорной женой. Покорной!
А разве Ирен не была покорной в меблированных комнатах? Нет ничего проще. И Ален был покорным. Если он и нарушал родительскую волю, то тайком, так, чтобы отец не знал, делает он это или нет. Он это делает, это точно. Может, он прямо сегодня поделился со своими товарищами:


— Вчера во время прогулки я принял скучающий вид, как будто мною пожертвовали при этом переезде. Сработало. Я скоро получу свой мопед.
Все они жульничали. Все жульничают. Да и сам Жовис ведет сейчас самую крупную игру в своей жизни.
Он допьет бутылку с двумя этими девицами, коль скоро так надо. В противном случае они способны вообще не выпустить его из этого кабака. Одному Богу известно, кто сейчас стоит за небольшой таинственной дверью.
Вот и еще одна пара уходит. Остается последняя — обнимающиеся влюбленные. Мужчина цинично мнет грудь своей спутницы, как будто они здесь одни.
Так, значит, прикончив бутылку...
Ах да! Он помнит... Он покорно пойдет с Алексой и Ирен...
Может, было бы не так уж и неприятно оказаться втроем в меблированных комнатах. Все трое голые! Ну как?
Однако не следует. Это еще одна западня. На улице он поглубже вдохнет воздуха и уйдет.
Рядом находятся другие ночные кабаки, рестораны, которые еще открыты. Если потребуется, он побежит, и никто не осмелится броситься за ним вдогонку. Только бы добраться до Елисейских полей, а там ему останется лишь забрать свою машину...
Доказательство того, что он не так уж и пьян,— он очень хорошо помнит место, где оставил машину. В подземном паркинге на авеню Ieopra V. Ему придется медленно вести машину, стараясь не нарушать правил, так как если его остановят полицейские, то, возможно, они заставят его пройти тест на алкоголе... алкоголеметре... Ну и слово! Такое слово трудно выговорить, особенно сегодня ночью!
Внезапно от одной мысли весь его пыл остывает.
А что если Фарран и в самом деле находится за кулисами, как он подумал? Что если Фарран последует за ним на своей красной спортивной машине?
На автостраде Жовису ничего не грозило—из-за огней и оживленного движения. Но когда он свернет направо, когда он окажется на пустынной дороге Клерви и выедет на мост через железную дорогу?
О подобных случаях можно прочесть в газетах. Их показывают по телевидению.
110


Они боятся его, это точно. Сколько их задействовано в этих махинациях? Есть Малыш Луи, который «угоняет» машины. Затем следует сменить номера, технический паспорт. Или кто-то из администрации торгует техническими паспортами, или же какой-нибудь специалист фабрикует поддельные.
Где-то имеется гараж.
— Что с тобой?
— Ничего. Мне жарко.
— Выпей. Шампанское тебя остудит.
Он смотрит на нее с горькой иронией. Судьба посмеялась над ним. Если сегодня ночью с ним должно что-то случиться, как выражается Бланш, то он до последнего момента будет жалеть о том, что ему попалась Ирен. Так как в конечном счете это было случайностью.
Могло оказаться так, что, когда он вошел, место рядом с Алексой было бы свободно. Он бы на него сел. Она бы повела себя, как ее товарка, потому что все они так себя вели. Значит, в соседние меблированные комнаты он бы отправился с Алексой.
А Алекса в точности соответствовала тому типу женщины, обладать которой—хотя бы один раз—он мечтал всю жизнь.
Казалось бы, он еще может это сделать. Они предложили ему пойти втроем в дом свиданий.
Но это было не так. Бесполезно строить иллюзии. Все вокруг него изменилось. Последняя пара ушла. В гардеробе осталась висеть только одна его шляпа, сама же гардеробщица исчезла. Англичанин тоже.
Освещение было теперь не цвета танго, а пронзительного белого цвета, и вот уже две старые женщины принимаются подметать серпантин и разноцветные шарики.
Леон—не прежний жизнерадостный бармен, тот че- ловек-шар, что улыбался с добродушным видом. Холодно глядя, он наполняет бокалы, как бы приказывая Жо- вису пить.
А вообще-то, почему он должен это делать?!
— Нет!
Он удивился, услышав, как в тишине прозвучал его голос, так как считал, что разговаривает мысленно.
— Кому ты говоришь «нет»?
Он взглянул на них—все более меняющиеся, все более жесткие, они крепко сжимают его с обеих сторон как бы для того, чтобы помешать ему убежать.
ill


— Не знаю. Я думал...
— О чем?
— О... о своей жене.
Он сочиняет, пытается выиграть время. Главное — не упасть. Если, слезая со своего табурета, он упадет, то окажется в их власти.
Теперь он знает, когда это началось. С переезда! Потому что это не было настоящим переездом. Это было предательством. Вырвавшись оттуда, он предал их всех.
Его раздражали не одни только рисованные обои, но и славные люди с улицы Фран-Буржуа.
Кто это сказал: «Гордыня тебя погубит!»?
Не важно. Он предал их — своего отца, полицейского из дома напротив, его супругу, которая замещала консьержку— кстати, консьержка умерла,— а также бедняжку Бланш, которую он пересадил на новую почву, как какую-то вульгарную герань.
Странно было думать о Бланш как о герани. Герань тоже спокойная, смиренная, действует успокаивающе и не отличается от любой другой герани. Существуют сотни тысяч цветков герани, как существуют сотни тысяч Бланш, которых не отличить друг от друга, когда, прижимаясь к стенам, они идут за покупками или когда они направляются к первой мессе.
Он предал также и Алена, у которого в качестве друга будет только Уолтер и которому придется расстаться с лицеем Карла Великого, чтобы каждое утро отправляться в Вильжюиф.
Он думает быстро. Это не мешает ему слушать обеих женщин. Ирен описывает платье, которое будет на ней в ее будущем номере и как медленно она будет раздеваться.
— Я прекрасно понимаю, что делаю неправильно. Слишком спешу. Это сильнее меня.
Еще немного—и он уснет, как тот англичанин. Он вздрогнул.
— Счет!—крикнул он чересчур громко, как если бы его голос по-прежнему покрывался грохотом оркестра.
— Завтра заплатите или в любой другой день.
— Что это значит?
Его самолюбие задето, и он жестко глядит на Леона.
— Я не имею права заплатить? И почему же, позвольте узнать? Что, у меня не такие деньги, как у других?
Алекса берет его под руку, заставляет слезть с табурета.
112


— Идем, лапушка.
Он высвободился из ее рук.
— Минутку. Не раньше чем...
Он достал из кармана бумажник, вынул из него стофранковые банкноты—три, четыре, может, пять. Он позаботился о том, чтобы, прежде чем идти сюда, запастись суммой, которую не имел обыкновения носить при себе.
— Вот! Если этого недостаточно, скажите!
— Спасибо, мсье.
Он поворачивается. Не надо бы ему поворачиваться.
— Что он ответил?
— Спасибо, мсье.
— Почему он не хотел, чтобы я заплатил?
— Чтобы удружить тебе.
— Удружить?
— Ну потому, что ты ему приглянулся! Выбрось это из головы. Идем. Сейчас мы повеселимся.
Каждая из них держит его под руку, и он повторяет про себя: «Сейчас мы повеселимся».
Глава седьмая
Он не удивился. Он был готов ко всему. У него было ощущение, что он стал в высшей степени прозорливым, и ему казалось, что он раскрыл тайну людей и вселенной.
Отсюда и его горькая ирония, которая была направлена как на других, так и на себя самого.
— Ну вот. Осторожно, тут ступенька.
Девицы его поддерживали под руки. Еще мгновение назад он ощущал их у себя по бокам. Затем, в следующую секунду, без всякого перехода, он уже стоял один посреди тротуара.
Разумеется, это была шутка. Он ни на миг не поверил, что они собираются отвести его в номер и что они все трое разденутся.
Его разыгрывают. С самого начала. Он не поддается. Меньше чем в пятидесяти метрах имелось другое кабаре, его фиолетовое название выделялось в темноте. Он силится прочесть. Буквы скачут перед глазами. То ли «Тигр», то ли «Тйбр».
На его пороге швейцар в сером рединготе болтает с полицейским. Если не считать их, улица пустынна.
ИЗ


Может, женщины бросили его из-за полицейского? Он обернулся, чтобы посмотреть, что с ними стало. Их здесь уже не было. Может, они вернулись в «Карийон»? Или же продолжили свой путь и сейчас были уже далеко?
Что ему с того? Alea jacta est *. Ему не было страшно. Он всегда брал ответственность на себя, как и полагается мужчине. Никто не мог утверждать, что он ведет себя не как мужчина.
Что было трудно, так это сохранять равновесие, теперь, когда девиц уже не было рядом, чтобы поддерживать его, и время от времени он натыкался плечом на стену.
Из-за полицейского ему следовало шагать прямо. Де- виц-то полицейский напугал, но ему он не внушал страха. Ему не в чем было себя упрекнуть. Может, он и был проклят—если ад Бланш существует,— но ему не за что было краснеть.
Мужчина имеет право раз в жизни заняться любовью с другой женщиной. Он даже ее об этом и не просил. Она сама все устроила.
Следует ли ему сказать, проходя мимо:
— Добрый вечер, господин полицейский.
Нет. Это могло бы показаться вызывающим.
А если бы он ему сказал:
— В «Карийоне» находится некий Фарран со своей бандой. Человек по прозвищу Малыш Луи угоняет машины, а затем, когда клиент пьянеет, Алекса... Выслушайте меня... Я, быть может, тоже пьян, но я знаю что говорю... Алекса—это брюнетка, та, у которой тела...
Какое же у нее тело? Струящееся! Вот. Трудно описать тело, и он нашел нужное слово: струящееся! А рот... для рта он не находил нужного слова, но всякий поймет.
Короче говоря, у него была возможность всех их засадить. Их арестуют. Отведут в тюрьму.
Однако он молча проходит мимо этих двоих мужчин, которые не обращают на него внимания.
Разве не должен был полицейский расспросить его? Неужели он не понял при взгляде на него, что тут что-то не так? Жовис йи разу за всю свою жизнь не был пьян. «Нет, господин полицейский, даже в тот день, когда мы отмечали мое повышение по службе на площади Бастилии».
* Жребий брошен (латин.).
114


Ему поставили шампанское. Его коллеги. Не настоящее шампанское. Игристое. Тем не менее соизволил приехать г-н Арман и произнес речь, в которой говорил о большой семье, которую все они составляют и которая всегда будет идти вперед для блага...
Это было глупо! У полицейских нет чутья. Они годятся лишь на то, чтобы управлять уличным движением. Настоящую работу выполняют другие, те, кто одет как все и кого не узнают в повседневной жизни.
Если бы такой вот человек оказался сейчас перед ним...
1де это он? Ах да, на улице де Понтьё... Нужно убираться с этой улицы, которая не ведет к его машине... Она была припаркована в подземном гараже на авеню Ieopra V...
Чтобы попасть туда, нужно выбраться из этой кишки, что идет под уклоном вниз и на которой не видно ни души, ни огонька, если не считать уличных фонарей.
Ему следует найти проход, чтобы двинуться правее, к Елисейским полям, где г-н Арман руководит агентством, которое все из стекла. Жаль, что оно не открыто по ночам. Он бы пошел и сказал г-ну Арману...
Он остановился—у него закружилась голова,—и ему пришлось ухватиться за дверь. У него в груди происходили какие-то неприятные вещи. Его не тошнило. Дело было не в желудке. Может, это сердце сжимается и расширяется, причиняя ему сильную боль...
Неужели они его отравили? Ему удалось достать из кармана носовой платок, чтобы вытереть им лоб, по которому струился пот.
Во всяком случае, они будут защищаться. Ему слишком много о них известно. Он сказал об этом Алексе и Ирен.
Странно. Ему не удается убедить себя, что он переспал с Ирен. Разве это не должно было оставить какой- то след? После она была такой же, как и до, как будто между ними ничего не произошло.
Ему слишком много о них известно. Он может сделать так, что их всех арестуют. Это не входит в его намерения. Он не...—как же это называется?—стукач.
Пусть они оставят его в покое, а он со своей стороны не станет соваться в их махинации. Одной угнанной машиной больше, одной меньше...
115


Вот только им-то это неизвестно. А бармен Леон взглянул на него тогда змеиным взглядом. Затем "отправился за кулисы, где хоронился Фарран.
Фарран—главарь. У него вид главаря.
Что они собираются делать? Они выпустили его из «Карийон Доре». Может, потому, что внутри здания они бы не знали, как им распорядиться его трупом.
Труп—это хлопотно. Преступники почти всегда попадаются из-за трупа...
Он шагает. Его качает. Случается, он сходит с тротуара и каким-то чудом вновь на него забирается.
Он помнит все. Не по порядку, разумеется. Вот, например, добро и зло... Это просто вздор!
Что случится, если он умрет сегодня ночью, так и не добравшись до Клерви? Клерви! Название, похожее на псевдоним. Деревня, поселок, городок так не называются. По одному этому названию сразу ясно, что это обман.
Он гулял пешком, но немного. С самого первого дня, когда они приехали чуть раньше, чем фургон с мебелью...
Узнают ли жена с сыном, как он провел свой последний вечер?
А кто им это скажет? Не Леон, который не станет похваляться тем, что заставлял его пить. Не девицы, которые были соучастницами. Гардеробщица? Она выглядела попристойнее остальных и безучастно наблюдала издали за тем, что происходит.
Бланш так или иначе узнает. У него не было никакого основания быть убитым в квартире Елисейских полей, в то время как ему полагалось находиться в «Орли». Более того, он уже давно должен был бы вернуться домой, и тут вдруг у него на лбу выступает гадкий пот.
Об этом он и не подумал. Он сказал, что вернется самое позднее в два часа ночи. Поскольку за пятнадцать лет совместной жизни ему впервые случилось проводить часть ночи вне стен дома, то Бланш, возможно, не легла в кровать. Она способна сидеть и ждать его.
И вот, видя, что время идет...
Который сейчас час?
— Который час?—крикнул он в пустоту ночи, забыв, что у него на запястье были часы.
Может, сейчас уже начнет светать? Она позвонит в аэропорт'.- Спросит:
— Спецрейс давно улетел?
И6


Значит, теперь она уже знает, что спецрейса не было. Он ей солгал. Что докажет ей, что это первый случай за пятнадцать лет?
Не имеют права сваливать столько забот на голову одного-единственного человека. Какая-то улица пересекает улицу де Понтьё, и ему следует взять вправо. Стоит ему добраться до Елисейских полей, и он будет в безопасности. Это улица Jla Боэси. Довольно далеко в стороне Сен-Филипп-дю-Руль стоит какая-то машина, но это не открытая красная модель.
Постой-ка! Выходя из кабаре, он не видел красной машины Фаррана. Может, все же он, дав инструкции, уехал. Главарь не занимается деталями, не участвует в казни.
Кто знает, может, сейчас он у себя в квартире заставляет кричать свою жену, которую по другую сторону перегородки уже никто не услышит?
Именно с этого все и началось...
Но что с того... Он шагает... Ему нужно шагать... Еще каких-то сорок метров—и он окажется на широком тротуаре Елисейских полей...
Машина позади него тронулась с места. У нее был мощный мотор, который производил столько же шуму, сколько и красная машина.
Машина очень быстро приближалась, и он чуть было не обернулся, но ему казалось, что не следует этого делать. Самое лучшее было пуститься бежать. Может, он успеет добраться до угла...
Один-одинешенек на тротуаре, он, наверное, походил на марионетку, и он...
Он услышал звук автоматной очереди—как в кино или по телевизору. Ощутил удар. Он замер на месте, пошатываясь,—у него было такое чувство, будто его только что разрубили пополам.
Он не был мертв. Ему не было больно. Он по-прежнему оставался на ногах.
Нет. Он уже не стоит на ногах. Его голова тяжело ударяется о вымощеный тротуар, и именно в голове он ощущает боль. Однако он держится обеими руками за живот.
Может, полицейский на улице де Понтьё... Бланш будет считать, что он в аду... Он все предвидел... Он оказался тогда проницательным... Он и сейчас проницательный... Она будет считать, что он в аду... А если она права? Если и вправду есть ад?
117


Всю свою жизнь он...
Это утомительно. Почему его оставляют одного? По нему течет кровь — такая теплая. Не из головы.
И вот он ощущает в животе как бы удары кинжала.
— Прошу прощения...
Склонившийся над ним мужчина—огромная голова, чрезмерно длинный нос, как в страшных снах,—повторяет:
— Куда вы ранены?
— Что?
— Я не хотел...
Постой-ка! Полицейский тоже здесь, а чуть дальше женские ноги.
— Я не хотел вас беспокоить...
Он предпочел бы улыбнуться им. Получается ли у него? Может...
Слишком поздно. Он уже больше ничего не видел. Он уже был не с ними. Он услышал свисток, шум мотора, голоса, но это его не касалось.
Неужели он закричал? Неприлично посреди ночи кричать на улице.
— Почему эти люди...
Они разговаривают. Они колют его в руку. Или, может, в бедро, он уже не знает.
Она станет носить траур. Ей не понадобится покупать новое платье; у нее уже есть черное платье, которое она надевает, чтобы идти в церковь.
Она станет маленькой старушкой. Он всегда думал, что она рождена, чтобы стать маленькой старушкой. Вдовой, каких много в квартале Фран-Буржуа.
Может, кончится тем, что она пойдет в прислуги?
Она получит страховку.
Он уже больше не кричит, ему уже не больно. Он начинает засыпать. Его трясут. Он спрашивает себя, почему его трясут вместо того, чтобы оставить в покое.
Что скажут Алену? Он забыл купить ему мопед, и сын никогда ему этого не простит. Теперь уже было слишком поздно. Они не смогут остаться жить в Клер... как его там?.. Смешное название, которое все испортило...
-— Доктор, он умер?
Странно было слышать — и так отчетливо — этот вопрос.
— Пока еще нет.
Тогда почему же ему мешают дышать? Ему что-то суют на нос и сильно надавливают.
118


Им придется присутствовать на судебном разбирательстве: она будет в черном, Ален наденет коричневый костюм, который был у него лучшим, но на рукав ему пришьют черную ленту.
— Вдова и сын...
Полиции требуется время, но она всегда добивается своей цели. Вот они выстроились в ряд в зале суда — посреди Фарран, тут и бармен Леон, Алекса...
Ему не нравится запах. Ему совсем, ну вот совсем не нравится, что с ним сейчас делают, пользуясь тем, что...
Блестящая мысль... Он уверен, что ему пришла блестящая мысль... Пусть ему предоставят несколько секунд, пусть ему дадут сказать, вместо того чтобы затыкать ему рот чем-то, что так плохо пахнет...
Улица Фран-Буржуа... Пусть только повторят его жене эти слова.
Бланш тут же поймет... Может, их квартиру еще не сдали...
Как раньше...
Он готов был расплакаться...
Как раньше, но без него...
Квартплата невысока... Может, г-н Арман сделает красивый жест... Пусть не забудут про страховку, за которую он всегда исправно вносил деньги...
Пусть они не верят всему тому, что...
— Про... про...
У него перед глазами была мощная лампа, такая же мощная, как ад.
— Простите...
Эпаленж, 27 июня 1967 г.


ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ОДИЛЬ
Глава первая
Боб встал, как обычно, в семь часов. Он свободно обходился без будильника. В доме их было двое таких — с распорядком дня, налаженным, как ход часового механизма.
В это время отец, встававший гораздо раньше него, уже закончил туалет и, должно быть, поглощал в столовой огромную чашку кофе,— весь свой завтрак,— прежде чем отправиться на утреннюю прогулку.
Когда Боб раздвинул шторы, комнату залило солнце, на поверхности зеркала задрожал его светящийся диск, который менял свое местоположение в зависимости от времени года.
Стоял конец сентября, а с начала месяца так и не выпало ни капли дождя. Небо даже не было пасмурным,
120


разве что несколько облаков медленно скользили по его голубому фону, как паруса по морю.
Боб побрился, затем наскоро принял душ. В половине восьмого он спустился. В столовой никого не было. Его прибор лежал на столе, так же как и прибор его сестры, но Одиль вставала гораздо позднее. И позднее же, около одиннадцати часов, прикажет подать себе завтрак наверх их мать.
Он вошел в кухню.
— Матильда, ты не приготовишь мне быстренько два тоста с апельсиновым джемом?
Матильда появилась в доме еще за несколько лет до его рождения. Коротконогая, приземистая, она, несмотря на свои шестьдесят четыре года, сохранила свежее, молодое лицо, и у нее была привычка брюзжать в полном одиночестве на кухне.
Она являлась самым прочным элементом этого дома, и когда все грозило пойти крахом, возвращала каждую вещь на ее место.
Он машинально открыл холодильник в поисках остатков какой-нибудь пищи.
— Скажи, чего тебе хочется, не начинай снова шарить по всем кастрюлям.
Это была их ежедневная легкая перебранка.
— Иди садись за стол. Я тебе подам.
Со своего места он видел часть сада, главным образом старую липу, к которой был особенно привязан. С незапамятных времен вилла называлась «Две липы». Сейчас осталась только одна; она была наполнена игрой света и тени, пением птиц. Лишь несколько листьев начали желтеть.
Другая липа, посаженная, вероятно, его прадедом, давно засохла, и ее заменили березами.
На этой узкой, расположенной под уклоном улице, где не могли разъехаться две машины, невозможно было поверить, что находишься в самом центре Лозанны. Участок с домом окружала низкая каменная стена, и решетка ворот из кованого железа никогда не закрывалась.
— Матильда, что на завтрак?
— Телячье сотэ с лапшой.
Он ел быстро, поглядывая то вправо, на липу, то на каменную ограду, наполовину заросшую темным кустарником. Затем, с непокрытой головой, надев только
121


куртку из потертой замши, он направился к гаражу в глубине сада, чтобы взять там свой мопед.
В восемь часов у него была лекция по социальной психологии, а в десять—занятия по статистике гуманитарных наук.
Своей специальностью он выбрал социологию и был на третьем, и последнем курсе. Он надеялся затем сдать экзамены на кандидатскую степень.
В одиннадцать часов он покинул улицу Шарль-Вю- илерме, где позади собора в помещениях юридического факультета проводились занятия по социальным наукам и психологии.
В столовой ничего не изменилось, разве что исчезли его и отцовская чашки. Прибор сестры был еще там.
Боб отворил дверь на кухню.
— Одиль не спускалась?
— Не видела и не слышала ее.
Сестра уподоблялась матери. По вечерам ей было никак не решиться лечь спать. Даже когда она никуда не уходила из дома, Одиль допоздна засиживалась в гостиной у телевизора или же читала все, что попадало ей под руку,—случалось, что и комиксы, хотя ей уже исполнилось восемнадцать,— и укладывалась спать, лишь когда валилась с ног от усталости.
Их мать тоже читала, и обе они по утрам долго спали: приходилось ждать их, чтобы сесть обедать. Отец, тот ложился спать рано, и сейчас уже был наверху в своем кабинете и спокойно работал. С ним можно было увидеться лишь за обеденным столом. Он сломал перегородку на третьем этаже, превратив мансарды в одну просторную библиотеку, где после обеда устраивал себе сиесту на старом малиновом диване.
— Тебе письмо. Я отнесла его наверх в комнату.
Заинтригованный, он поднялся по лестнице и толкнул
дверь. Солнце сменило место и теперь уже освещало другие стены. На своем рабочем столе он нашел письмо и с изумлением узнал почерк сестры. Он распечатал его со смутным беспокойством. Одиль всегда была непредсказуема, и от нее можно было ожидать всего.
Судя по почтовому штемпелю, оно было опущено в ящик накануне вечером. Однако накануне вечером Одиль не ужинала дома. Такое случалось часто. Она приходила и уходила, ни перед кем не отчитываясь, нередко возвращалась в три часа ночи.
122


Он пересек коридор, открыл дверь в комнату сестры. Постель была не разобрана. Ни следа привычного беспорядка.
Он вернулся к себе в комнату, уселся в кресло и принялся читать:
«Мой дорогой Боб,
Увидев это письмо, ты вздрогнешь. Вероятно, ты обнаружишь его, когда вернешься к обеду домой, и мне кажется, я вижу, как ты недоверчиво изучаешь почтовый штемпель. Потом ты бросишься ко мне в комнату и обнаружишь, что она пуста. В этот момент я буду уже далеко».
У его сестры была привычка вот так пытаться угадать, как поведут себя люди, особенно если речь шла о членах ее семьи, и нужно признать, она редко ошибалась.
Почерк был мелким, правильным, но число прямых черточек в буквах варьировалось: их могло быть две или четыре в какой-нибудь «т», а некоторые буквы было практически не разобрать, к примеру «t», которое можно было принять за «i».
Когда, в котором часу исписала она эти страницы? Письмо было отправлено в шесть часов вечера накануне. С вокзала? Вполне возможно, поскольку она заявляла, что, когда брат прочтет его, она будет уже далеко. Однако уехать означало для Одиль отправиться в Париж, хотя она и была там всего раза четыре, но считала, что это единственное место, где можно жить.
Лозанна, другие города были для нее чем-то вроде тюрем, с которыми она мирилась, поскольку ей не оставалось ничего другого.
«Я тебя очень люблю, Боб. Ты единственный человек в мире, с которым мне тяжело расставаться. Я бы, конечно же, поцеловала тебя перед отъездом, но боялась, что мое волнение окажется чересчур велико и я разрыдаюсь. Потому что, видишь ли, путешествие, в которое я отправляюсь, долгое-предолгое, самое долгое, которое только можно выбрать.
Что касается мамы и папы, то признаюсь тебе откровенно, они мне безразличны, хотя папа, может быть, такого и не заслуживает.
Это добрый толстый пес, который устроился так, чтобы ему было покойно. Не знаю, обрел ли он в этом счастье, но некоего душевного спокойствия он достиг.
123


Что меня в нем трогает, так это то, что мы ни разу не видели его пьяным. Он отмеряет свои бокалы красного вина так, чтобы не терять самообладания, и лишь один человек в нашей семье по вечерам может знать, что он-таки выпил свои две бутылки «Доль».
Наверное, он нетерпеливо ждет, когда настанет пора выпить следующий стакан, часто поглядывает на часы.
Бедный папа! И бедные все мы! Только ты не ощущаешь на себе тяжести этого дома, из-за которой мы задыхаемся, и я не знаю, как тебе это удается. Наверное, ты сильный. На твоем месте, будь я парнем, я бы давно уже была далеко отсюда.
Ты ведь уже понял, что я уехала навсегда? Это не бегство, и я не поддалась капризу. Я давно уже помышляла об этом уходе. Окончательном уходе. Я прощаюсь не только с домом, но и с жизнью, которая становится для меня все более и более невыносимой.
От меня нет никакого проку. Никто не будет страдать из-за моего исчезновения. На него едва ли кто обратит внимание, разве что ты, но у тебя есть твоя работа, которой ты так увлечен. Тебе с этим страшно повезло. Мне вот ничего не интересно. Жизнь как мутноватая вода, ни горячая, ни холодная, а теплая, как та, в которой моют посуду.
Скандала не будет, так как не будет и похорон. Я сделаю так, чтобы меня не нашли и чтобы в любом случае меня нельзя было опознать.
Достаточно будет сказать всем, что я уехала, не оставив адреса.
Я неделями, если даже не месяцами, размышляла над большим числом решений, и многие из них кажутся мне приемлемыми. Я еще не выбрала. Дам себе денька два- три на то, чтобы окончательно определиться.
Папа какое-то время погрустит, но он настолько свыкся со своим незатейливым эгоистичным существованием, что для него очень скоро все вернется на круги своя.
Что касается мамы, то ее взор обращен не на внешний мир, а внутрь себя, и она удовольствуется тем, что вздохнет: «И подумать только, а ведь мы все сделали для этого ребенка! Я всегда утверждала, что с ней не все в порядке».
У меня часто возникало желание поговорить с тобой, как я делаю это сейчас в письме, но в последний момент я замолкала, потому что боялась показаться тебе смешной.
Это началось очень давно, Бобби. Еще будучи маленькой девочкой, я уже чувствовала себя неуютно в этом
124


доме, а в своих книгах я читала о семьях, которые действительно были настоящими семьями.
Я была предоставлена самой себе. Я пряталась в саду или в большой темной гостиной, куда приходили только затем, чтобы посмотреть телевизор. В конце каждого месяца мама спрашивала у меня: «Одиль, пойдем в город?»
Я ненавидела эти выходы в свет, когда меня вели за руку, как на поводке. Она встречала знакомых дам, и они болтали, стоя посреди тротуара, а меня в это время толкали прохожие.
Она отказывалась покупать мне сливочную трубочку, потому что на улице есть нельзя.
Мне следовало быть очень чистой, очень аккуратной, очень благоразумной.
Не знаю, как тебе удалось добиться, чтобы тебя оставили в покое. Вероятно, это оттого, что ты парень.
А проходившие в молчании обеды и ужины, когда как бы издалека доносилась одна-единственная фраза, не находившая отклика!
Ты отличный парень, Боб. Я уверена, что ты меня поймешь и простишь. Может показаться, будто я обвиняю только других и на их плечи перекладываю всю тяжесть своего решения. Однако это не так. Я отдаю себе отчет в том, что мой истинный враг — я сама. Видишь ли, я чувствую себя неуверенно в этой жизни.
Сколько себя помню, я всегда считала себя отличной от своих товарищей. Может, это гордыня. Не знаю. Мне бы следовало вести иную жизнь, но я первая не ведала, какую именно.
Вот почему я хваталась за все, и в итоге сейчас, когда мне за восемнадцать, я ничего не умею. У меня нет даже малюсенького, самого простенького диплома, который позволил бы мне начать карьеру, выбери я себе таковую.
Если по вечерам я тяну время, допоздна засиживаясь перед телевизором или за книгами, то это из страха оказаться наедине с самой собой.
Я слишком много думаю о себе, но у меня не получается по-другому.
У меня были подруги в коллеже. Если быть до конца откровенной, я их не любила, й очень скоро они начинали меня раздражать.
«ТЬбе бы следовало пригласить такую-то или такую- то»,—говорила мне мама.
Y25


Пригласить их? И что я стала бы с ними делать? Их занимало не то, что занимало меня. Их болтовня, их беспричинный смех казались мне ребяческими.
Я устала писать, а ведь мне так хотелось все тебе объяснить. Тогда хотя бы один человек думал бы обо мне не как о какой-нибудь сумасбродке или больной.
Матильда говорила мне, что я никогда не была настоящим ребенком; когда я была совсем маленькой, я вела себя как взрослая и ничто так не любила, как одиночество. Меня находили сидящей на ветке дерева в глубине сада или даже в погребе.
«Что ты тут делаешь?» — спрашивали у меня.
Я смотрела на людей, не отвечая. Что мне было им ответить?
Мне случалось увлечься какой-нибудь одноклассницей. Я приглашала ее домой, а спустя несколько недель уже была не в силах ее выносить.
Когда я приходила к подруге, например, на день рождения, то чувствовала себя неуютно в квартире, которая так сильно отличалась от нашей и где мать пыталась нас развлекать.
«Одиль, о чем ты думаешь?»
«Ни о чем, мадам».
Я была вежлива. Меня научили быть вежливой. Здравствуйте, мсье. Здравствуйте, мадам. Спасибо, мсье.
Сколько же раз за свою жизнь сказала я «спасибо»!
Мне бы нужно решиться закончить это письмо. Ты ведь догадался, что я уехала в Париж? Это наилучшее место, чтобы исчезнуть.
Я не хочу, чтобы ты меня жалел. С тех пор как я приняла это решение, я уже не чувствую себя несчастной. Придется пройти через неприятный момент, но он очень короткий, короче, чем на приеме у дантиста.
А потом я почувствую себя освободившейся. Освободившейся от себя самой, той, что изводила себя, может, и безо всякой на то причины.
Я тебя еще не утомила? У меня складывается впечатление, что я пишу тебе так, будто я пуп земли. Ты не принимаешь меня или тебе не случалось принимать меня за гордячку? Я дура, что задаю такой вопрос, поскольку мне никогда не узнать ответа.
Что ж, старина Боб, не будем больше об этом думать, когда решение мною уже принято. И не жалей меня. Мне
126


тяжело уходить из жизни, но мне было бы куда тяжелее, останься я жить.
Когда ты увидишься с дядей Артуром, скажи ему, что я не держу на него зла. Тут нет его вины. Я размышляла над этим и в конечном счете поняла, что сама его спровоцировала. Правда, мне было всего пятнадцать лет. Впрочем, он не пошел до конца. Я тогда этого не знала. Я поняла это гораздо позднее.
С мужчинами мне не везло. Именно с мужчинами, потому что я никогда не водилась со своими одногодками. Может, я была и не права? Они меня не интересовали.
Какое это теперь имеет значение!
Видишь ли, мое великое открытие заключается в том, что я ни разу ничего ни для кого не сделала. Я винила в этом другую сторону. Потом мало-помалу я начала задавать себе вопросы.
Даже когда мне случалось проявлять щедрость, это было так, как будто я смотрелась в зеркало, чтобы видеть, как я делаю красивый жест.
Почему же мне не удается закончить письмо? Мне кажется, что не хватает чего-то главного, я не сказала тебе того, что действительно имеет значение.
Когда я начала, мне казалось, что это будет просто, что от меня требуется лишь одно: дать волю своему перу, не утруждая себя при этом особыми раздумьями.
Поймешь ли ты? Мне бы хотелось, чтобы понял. Хотя я этого и не узнаю. Уничтожь письмо. Не показывай его ни папе, ни маме. В конце концов, оба они сделали то, что могли.
В последующие часы, Боб, я буду много думать о тебе, о твоем спокойствии, о твоей доброй и светлой улыбке. Ты — уравновешенный парень, который знает, чего он хочет, и добьется этого.
Ты женишься. У тебя будут дети. Вот только хочу надеяться, что ты не останешься в «Двух липах». Мне думается, что сменявшие там друг друга жизни оставили после себя давящую атмосферу.
Ну да ладно! Я снова отвлекаюсь. Пора кончать. Крепко-крепко целую тебя в обе твои чуть колючие щеки, старина Боб. Очень скоро ты снова будешь улыбаться, и даже больше того, ты будешь закатываться своим звонким смехом.
Твоя глупая сестра
Одиль».
127


Он долгое время сидел с листками в руках, не двигаясь. Услышав шаги на лестнице, он сунул их в карман.
— Боб, обед подан.
Она не говорила «мсье», так же как, обращаясь к его сестре, не говорила «мадмуазель». По сути дела, это она их вырастила, и у них тоже с совсем раннего возраста вошло в привычку обращаться к Матильде на «ты».
— Отец спустился?
— Сейчас же половина первого.
— А мать?
— За столом.
Он подошел к ним и, склонившись своим длинным и тощим телом, поцеловал их обоих в лоб. У него было одно из тех как бы развинченных туловищ, которые производят впечатление акробатической гибкости.
— А что, твоя сестра не спускается?
— Ее нет в комнате.
— Она сказала, куда пошла?
Его мать, с очень темными волосами, была в домашнем халате из голубого шелка. Она докуривала сигарету, прежде чем приняться за закуски. Она курила с раннего утра до позднего вечера, и к концу дня у нее из-за этого дрожали пальцы.
У отца волосы были седыми, почти белыми, что подчеркивало молодость его лица.
— Она мне ничего не сказала, но оставила записку.
У Марты Пуэнте были почти черные глаза, острый
взгляд.
— Ты не хочешь показать ее нам?
— Кажется, я ее разорвал. Там просто сообщалось, что она уезжает в Париж и предпочитает не оставлять своего адреса.
— Ты слышал, Альбер?
— Когда она уехала?
—г Насколько я понимаю, вчера вечером, экспрессом в восемнадцать тридцать.
— Думаешь, она была одна?
— По-моему, да.
— Не скрывается ли за этой историей какой-нибудь мужчина?
— Мне так не кажется.
Отец, не говоря ни слова, сидел, уставившись в свою тарелку.
128


— Такое все же невозможно себе вообразить! — воскликнула Марта Пуэнте пронзительным голосом.— Чтобы девушка, которой только-только исполнилось восемнадцать, взяла и вот так просто уехала, ничего не сказав своей семье! А деньги у нее есть?
— Думаю, она откладывала то, что получила на Рождество и на день рождения.
— Она не называет дату своего возвращения?
Нет.
— У меня это в голове не укладывается. Если бы я рассказала своим приятельницам, они бы подумали, что мы за семья такая.
Она повернулась к мужу.
— Ну а ты, конечно же, ничего не говоришь. Ты ешь!
— А что я могу сказать?
— Все равно что, но не оставайся таким безучастным. Все ж таки речь идет о нашей дочери.
— Знаю.
— Я вот думаю: а не следует ли нам сообщить в полицию?
— От этого было бы мало проку. Если она захотела исчезнуть...
— Что ты называешь «исчезнуть»?
— Ну, строить свою жизнь без нас.
— А почему, хотела бы я знать?
— Вероятно, потому, что ей надоело.
— Что надоело?
— Ну, не знаю. Она молодая. Идет прямо...
Конец обеда за овальным столом, где напротив Боба так и остался неубранным прибор его сестры, протекал в молчании. Не успев еще проглотить последний кусок, Марта Пуэнте уже закурила сигарету, а ее муж встал, вздыхая, как будто это было тяжелым физическим упражнением.
В действительности помимо своей утренней прогулки в парке Мон-Репо он не занимался никакими физическими упражнениями, а вино «Доль» не представляло собой лечебного курса для похудания. Он направился к себе наверх. В этом доме вместе только ели, а затем каждый уединялся в своей келье.
— Ты уходишь? — спросил Боб у матери.
— Нет. Мы собираемся на бридж здесь, в четыре часа.
5 Ж. Сименон, т. 30
129


Именно этому посвящала она большую часть своих дней. У нее были приятельницы, которые приходили в «Две липы», или, когда наступал ее черед, она ходила к ним. Сначала подавали чай с сухим печеньем, затем, около половины шестого, дамы принимались за виски.
— Ты не знаешь, она взяла с собой что-нибудь? — спросил Альбер Пуэнте, взявшись за ручку двери.
— Я не увидел синего чемодана, который ей подарили на последнее Рождество. Еще нет ее несессера с туалетными принадлежностями.
— А одежда?
— Кажется, все на месте, нет только ее пальто из верблюжьей шерсти. Она никогда не хотела его носить. Считала, что оно чересчур нарядное.
— Я не стану ничего говорить о ее отъезде своим приятельницам,—сказала Марта.— Ни к чему, если все начнут судачить об этом уже сейчас. Ведь не сегодня- завтра она, конечно же, вернется.
— Не думаю,— возразил Боб.
— Что заставляет тебя так говорить?
— Это мое личное ощущение.
Письмо сестры было написано в привычном для нее стиле. Одиль была не чужда страсти все драматизировать. Уже не впервые она заговаривала о самоубийстве, но на этот раз тон был другим. Альбер Пуэнте начал подниматься по лестнице: Его жена не замедлила последовать его примеру, а Боб встал у окна и принялся смотреть на старую липу, которую называл «своим» деревом, когда был ребенком, потому что забирался на самые высокие ее ветви.
Он услышал, как Матильда начала убирать со стола.
— Почему ты не сказал им правду?
— Какую правду?
— Что она уехала вчера вечером, а письмо отправила тебе по почте. Насколько я ее знаю, она не обошлась запиской. Ты ведь получил длинное письмо, так?
— Да.
— И ты не покажешь его им?
— Нет.
— Почему?
— Потому что там говорится о них, и то, что говорится, не доставило бы им удовольствия.
— Ты и вправду считаешь, что она отправилась в Париж?
130


— Полагаю, да. Но я могу и заблуждаться.
— Чем она собирается там заняться?
v — Не знаю. В ее письме подчеркивается одно—то, что она хочет полностью исчезнуть. Возможно, это означает, что она задумала самоубийство. Мне и в самом деле было бы интересно кое в чем удостовериться.
Он поднялся по лестнице, перешагивая через ступеньку, вошел в ванную комнату родителей, где находилась аптечка. Теперь, когда они уже были не дети, каждый в этом доме приходил и брал здесь то, что ему нужно было. Тщательно осмотрел таблетки.
Его подозрения подтвердились: пропал пузырек со снотворным.
Он вернулся в комнату сестры, где в углу, на своем месте, лежала гитара, а на стеллаже сидели разные плюшевые зверюшки, сохранившиеся у нее с детских лет. В платяном шкафу очень мало юбок, но с полдюжины брюк. Исчезла куртка, точно такая же, как у него.
Была среда. Коллеж и гимназия после полудня закрыты. Он спустился в гостиную, где находился телефон, и позвонил на виллу Дюпре.
— Алло, мадам... Это говорит Боб Пуэнте. Нельзя ли поговорить с Жанной?
Она пять лет проучилась в одном классе с Одиль в коллеже Бертюзи, и теперь они часто виделись, приходя друг к другу в гости. Встречи их не были регулярными. Это зависело от настроения Одиль, которая на протяжении месяцев или недель считала Жанну своей лучшей подругой, потом вдруг не хотела больше с ней разговаривать.
Сейчас Жанне Дюпре было девятнадцать, и она училась в старшем классе гимназии. Это была свежая и веселая девушка с почти что прозрачными голубыми глазами.
— Алло! Это Боб?
— Да.
— Что у тебя нового?
— Работаю как всегда. Я хотел спросить: ты не виделась. последнее время с моей сестрой?
— Ты ведь знаешь, с тех пор как она оставила коллеж...
— Да, знаю.
Она неохотно встречалась со своими прежними подругами и друзьями. Для нее они оставались детьми. Она
5*
131


общалась с новыми компаниями, посещавшими наименее рекомендуемые в городе бары.
— Подожди-ка. Примерно с неделю назад я встретила ее на улице де Бур, и она настояла на том, чтобы угостить меня мороженым.
— Какой она тебе показалась?
— Ты ведь хочешь, чтобы я сказала правду, не так ли? Она показалась мне нервной и немного взвинченной. Она спросила, что я буду делать после окончания гимназии. Я ей сказала, что хочу поступить в Фармацевтический институт.
«Ты находишь это забавным?» — поинтересовалась она с иронией.
«Почему бы и нет? Это прекрасная профессия для женщины, и я не прощаюсь с надеждой в один прекрасный день открыть свое собственное дело».
«Я желаю тебе счастья. И даже чтобы ты повстречала прекрасного аптекаря! Тогда вы сможете сделать маленьких аптекарят...»
— Мне знаком этот юмор.
— Мне тоже. Однако я спросила, отчего в ее словах столько горечи. Она схватила меня за руку.
«Не обращай внимания. Я сейчас готовлюсь принять великое решение. Через какое-то время ты о нем услышишь».
«Ты не очень-то весела».
«Я никогда не была веселой».
«Когда мы познакомились, ты была настоящей заводилой».
«Я разыгрывала комедию».
«Теперь ты тоже разыгрываешь комедию, не так ли?»
«Нет. Теперь это серьезно. Но не хочу больше ничего говорить. Я рада, что мы с тобой встретились. Мне случалось быть злой с тобой, но в глубине души я тебя очень люблю. У тебя будет хорошая заурядная жизнь, очень правильная, с работой, мужем, детьми. Ты не будешь задаваться вопросами».
Вот, Боб, приблизительно то, что она мне сказала. Лицо у нее было осунувшееся. Она мне пояснила, что это оттого, что ей удается заснуть только под утро.
— Полагаю, на ней были брюки и куртка?
— Да.
— Ты не помнишь, какого цвета были брюки?
— Помню. Цвета ржавчины.
132


Однако у его сестры была мания носить одну и ту же вещь по две-три недели, и брюк цвета ржавчины, о которых Боб и не подумал, в шкафу не было.
— Будь добра, не говори никому об этом звонке. Ей бы не понравилось, если бы она узнала, что я тебя расспрашивал.
— Чего ты опасаешься, Боб?
— А ты?
— Любопытно, не думаем ли мы с тобой об одном и том же.
— У нее в голове были мысли о саморазрушении.
— Ты не сообщаешь мне ничего нового. Они были у нее еще в коллеже, но я говорила себе, что это составляет часть персонажа, которого она из себя разыгрывала. Потому что она играла роль. Не всегда* одну и ту же. Ей было нужно, чтобы ею занимались. Ей также было нужно, чтобы ею восхищались. И она действительно была умнее-нас.
— Твоя мать не может нас слышать?
— Нет. Она собиралась выйти из дома за покупками, когда ты позвонил. Я в доме одна, оба моих брата у соседей. Что ты собираешься предпринять?
— Отправлюсь в Париж. Ты не знаешь, не было ли среди людей, с которыми она общалась в последнее время, таких, кто живет в Париже?
— Я практически ничего не знаю о ее новых знакомых. Родители отпускают меня на вечеринки только при условии, что это происходит у людей, которых они знают.
Какое-то время она была влюблена в него, и они обменялись поцелуями и легкими ласками. В голосе Жанны Дюпре сквозила тоска, как будто ей не удалось его позабыть.
— Удачи тебе, Боб.
— Спасибо, Жанна. Будь счастлива.
Он положил трубку и задумался, кому бы еще позвонить. Все прежние подруги сестры рассказали бы ему меньше, чем Жанна, поскольку Одиль охотно теряла их из виду.
Был один парень, в которого она какое-то время была влюблена. Алекс Карюс, сын доктора Карюса, с авеню де Рюмин. Боб был у него только один раз, и на него произвела сильное впечатление бывшая мастерская художника, из которой его друг сделал себе комнату.
133


Он позвонил ему, удача—тот оказался на месте. Правда, Алекса видели на улицах города главным образом вечером и поздно ночью.
— Это Боб.
— Боб Пуэнте?
— Да.
— Что с тобой сталось и чему я обязан твоим звонком? Уже целых три года, как мы не виделись.
Ему было девятнадцать, как и большинству друзей Одиль. Какое-то время в коллеже Бертюзи было в ходу выражение «Банда Одиль». Он тоже бросил учебу. Играл на нескольких музыкальных инструментах и вместе с другими молодыми ребятами сколотил небольшую группу.
— Ас моей сестрой? С ней ты часто виделся?
— Один раз, это было вечером в пивной «Медведь», мы там ели раклет, я и несколько моих дружков. Она тоже там сидела и ела, одна, за другим столиком. Я пошел и пригласил ее за наш столик, но она не захотела.
— Какая она была?
— Довольно неприятная. Я спросил у нее, по-прежнему ли она играет на гитаре, так как она могла бы присоединиться к нам. Не скажу, чтобы мы были великолепной группой, но нам несколько раз выпадал случай играть на публике, и одна солидная женевская фирма пообещала записать с нами пластинку. Она ответила, что уже больше года не притрагивалась к гитаре.
— Это все? /
— Меня ждали приятели. Мне не о чем было с ней говорить.
«Чао!»
«Чао!»
Она ушла чуть позже, одна, в ее походке чувствовалась какая-то усталость...
— Спасибо, старина.
— Почему ты задаешь мне эти вопросы?
— Потому что она уехала в Париж, никого не предупредив.
— У нее уже давно была в голове эта идея. Когда мы говорили о будущем, речь неизменно заходила о Париже. Она не понимала, как можно жить в Лозанне, и на тех, кто намеревался здесь остаться, смотрела с некоторой долей презрения.
— Спасибо. Извини, что побеспокоил.
— Через четверть часа я жду приятелей для репетиции.
134


— Твой отец не жалуется на шум, который вы устраиваете?
— Я в другом конце квартиры.
Он положил трубку и огляделся вокруг. Это была самая темная комната в доме, и Одиль была недалека от истины, Говоря, что тут невесело.
Их дед Урбен Пуэнте был в течение тридцати пяти лет профессором права. Дом, который теперь занимала их семья, принадлежал ему. Отец с матерью обосновались здесь по настоятельным просьбам профессора, когда тот овдовел.
У него были красивые волосы, аккуратно подстриженная борода, поначалу светло-серая, затем белая и блестящая. То: что сегодня служило большой гостиной, когда- то было его кабинетом и библиотекой. И здесь тоже часть стен покрывали деревянные панно, а то, что оставалось, было оклеено тиснеными обоями, имитировавшими кордовскую кожу.
В книжных шкафах, поднимавшихся от пола до потолка, хранились тысячи книг и переплетенных журналов, и никому никогда не пришло в голову прикоснуться к ним.
Урбен Пуэнте, бывший в этих местах уважаемой фигурой, умер десять лет назад, а отец Боба, вместо того чтобы занять его место в кабинете, продолжал работать в своей мансарде, считая ее для себя более подходящей.
Дверь отворилась. Вошла Матильда и раздвинула столик для бриджа, затем направилась к одному из шкафов взять карты и жетоны.
— Боб, что ты здесь делаешь?
— Я звонил.
— Ты что-нибудь узнал?
— Ничего интересного. Только то, что она уже давно подумывала об этом отъезде.
— Ты едешь в Париж?
— Пойду наверх, поговорю об этом с отцом.
— Где ты собираешься ее искать среди миллионов людей?
— У нее там есть по меньшей мере один друг или, вернее, это некто из моих друзей, за которым она ухаживала. У нее еще есть подруга Эмильенна, адрес которой мне известен. Наконец, ведь существует же полиция...
— И ты бы, не колеблясь, сообщил о ней в полицию?
— Да. Тебе я могу это сказать: я боюсь за нее.
135


— Я тоже. Бедная лапочка! Ты ведь знаешь, это не ее вина.
— Очень хорошо это понимаю и чувствовал бы себя спокойнее, если бы удалось ее отыскать.
Несколько мгновений спустя Боб постучал в дверь мансарды.
— Входи! — услышал он.
Должно быть, отец узнал его шаги на лестнице. Он тоже носил бороду, но рыжую, небрежно подстриженную. У него были кустистые брови, а из ушей торчали пучки волос.
Он сидел за огромным столом—обычным, а не письменным,— который всегда был завален книгами, журналами, тетрадями с записями.
Можно ли было говорить о том, что его профессиональная жизнь не состоялась? Когда он сдал экзамены на кандидатскую степень по истории, он, вероятно, подумывал, с одной стороны, о профессорстве, с другой стороны, об исследовательской деятельности.
Познал ли он разочарование или же решил избрать самый простой путь?
Он писал толстые труды, которые вырывали друг у друга парижские издатели, так как все его сочинения распродавались внушительными тиражами. Он писал в среднем по одной книге в год, тщательно отбирая тему, чтобы заинтересовать широкую публику.
Собственно говоря, это нельзя было назвать романизированной историей* скорее, это были незатейливые истории. Например, он воскрешал малоизвестный заговор или давал исчерпывающий список любовниц какого-нибудь короля, известного деятеля.
Он писал крупным разборчивым почерком, твердым и без следа нервозности или усталости. Он знал количество страниц, которые ему нужно было ежедневно исписывать, и старательно делал это, поощряя себя каждый час стаканом красного вина.
— Ты хочешь поговорить со мной о своей сестре?
— Не только о ней.
— Есть вещи, о которых ты предпочел бы не говорить в присутствии матери?
— Да. Это довольно серьезно. Одиль грозится уничтожить себя, и я думаю, что сейчас она на это способна.
Отец протянул руку.
— Дай мне прочесть ее письмо.
136


— Я его уничтожил.
— Почему?
— Потому что в нем были слишком личные вещи.
— Полагаю, там говорилось о твоей матери и обо мне?
Боб очень любил своего отца и мог бы стать ему другом, если бы в чересчур налаженной жизни Альбера Пуэнте осталось место и для него. Под грубоватой внешностью отца скрывался острый ум, но он демонстрировал его лишь в нужных случаях.
Отец вздохнул.
— Напрасно я согласился принять приглашение овдовевшего отца и переехал сюда жить с семьей. Это дом старика, и что молодые восстают, их можно понять.
— Не думаю, чтобы это было истинной причиной.
. — Я провожу весь день в этой мансарде, где вечный беспорядок, выпивая каждый час по стакану вина. В половине десятого вечера я уже в постели, но с половины шестого утра я на ногах и совсем один в этом доме. Единственные мои выходы в свет—это когда я отправляюсь в университетскую библиотеку или встречаюсь с одним из своих издателей в Париже. Твоя мать добрую половину времени проводит в кровати, и ее главное занятие—это игра в бридж. Кстати, ее приятельницы приехали?
— Несколько минут назад их еще не было.
— Порой я спрашиваю себя: а все ли у нее в порядке с головой, как принято говорить в народе? Ты слышал ее за обедом. Никакого волнения. Ее единственной реакцией была боязнь, как бы эта новость не распространилась, как бы об этом не прознали ее подруги. Присаживайся, сын.
Он закурил сигару, спросил у Боба:
— Ты будешь?
— Нет, спасибо.
— С какой просьбой ты ко мне пришел?
Обычно, когда он поднимался в мансарду, это значило, что ему нужны деньги. Косвенным образом это был снова тот же случай.
— Я хочу поехать в Париж.
— Надеешься ее разыскать?
— Попытка не пытка. Я знаю двух-трех человек, с которыми она уже могла вступить в контакт или же, возможно, еще вступит.
137


— Вероятно, это неплохая идея. Ты боишься, ведь так?
— Да.
— Она тебе об этом написала?
— О желании умереть? Да.
— Все же не говори ничего об этом матери. Я опасаюсь того же, что и ты.
Он достал из кармана брюк толстый бумажник, принялся пересчитывать стофранковые купюры.
— Вот пять. Если тебе потребуется больше, тут же дай мне телеграмму. Когда ты уезжаешь?
— Шестичасовым экспрессом.
Отец, по своему обыкновению, подставил лоб, и Боб коснулся его губами.
— Ты остановишься на улице Гей-Люссака?
Боб, как и его отец, обычно останавливался там в отеле «Меркатор». Он находился в самом центре Латинского квартала, в двух шагах от Сорбонны и Люксембургского сада. Его владельца звали уже не Меркатором,— вероятно, их сменилось не одно поколение—он откликался на фамилию, которая очень шла к его толстощекому лицу и тучному телу: мсье Бедон *.
— Если ты не получишь от меня вестей, значит, мне нечего тебе сказать.
Отец проводил его взглядом до двери, взглянул на часы и потянулся рукой к бутылке. Прошло уже лишних три минуты.
Глава вторая
Боб взял с собой лишь чемоданчик, в котором помимо небольшого количества нижнего белья лежали фланелевые брюки и пара запасной обуви на тот случай, если его застигнет сильный дождь.
Покидая виллу, он намеренно не стал заходить в гостиную, где болтали приятельницы его матери, так что с последней он не попрощался. Зато он зашел на кухню.
— Я знала, что ты поедешь,— сказала ему Матильда.— Боб, сделай все, чтобы найти ее. Не знаю почему, но у меня такое чувство, что ее угроза серьезна. Я давно уже замечаю в ней что-то болезненное.
* Пузан (франц.).
138


Он вышел из сада и как бы попрощался со своим деревом, на которое падали красноватые отсветы заходящего солнца. Они были видны и по ту сторону города — на поверхности озера.
Широко ступая, он пошел вниз по улице, пересек парк Мон-Репо и поймал такси.
— На вокзал.
Большую часть времени в поезде он продремал. В вагоне-ресторане он спросил у метрдотеля:
— Вы вчера работали на этом направлении?
— Да, мсье.
— Вы не заметили молоденькой девушки, выглядевшей удрученной или взвинченной?
— Знаете, мы их столько видим...
Он показал ему фотографию сестры.
— Кажется, она сидела вон в том углу. За тем столиком для двоих. Вошла одна, но ее визави не замедлил с ней заговорить, и они покинули вагон-ресторан.
' — На кого он похож?
— Ну, еще довольно молодой. Что-то около сорока.
В Париже Боб отправился на улицу 1ей-Люссака.
Здание гостиницы было самым маленьким на этой улице, всего четыре этажа, тесно зажатым между шести-, семиэтажными домами. Позади стойки через раскрытую дверь можно было видеть хозяина, мсье Бедона, склонившегося над кипой бумаг.
— Подумать только! Мсье Боб... Какими судьбами?
— Не очень-то счастливыми. Прежде всего, скажите мне, здесь случайно нет моей сестры?
— Нет. Она уже полгода, как не приезжала.
— Вы ничего не заметили во время ее последнего приезда?
— Она пробыла всего три дня.
— Ну, это мне известно.
— Она отправилась в город в первый же вечер после того, как отнесла в номер свой чемодан, заявив при этом, что собирается пойти подышать воздухом. В действительности же, вам я могу это сказать, она вернулась лишь в четыре утра.
— Как она выглядела?
— Как будто в полном порядке. Ключ ей выдал старый Виктор. Какое-то время они болтали. Она сейчас в Париже?
— Возможно.
139


— Мне кажется странным, что она не остановилась, как обычно, у нас.
Мсье Бедон нахмурил брови.
— Вы ее разыскиваете?
— Можно сказать, да. Она уехала из дому, никого не предупредив.
— Очевидно, она весьма независимая барышня.
— А в две другие ночи, которые сестра провела в Париже, она тоже возвращалась под утро?
— Вынужден вам сказать, что да.
— А в прошлые приезды с ней такое случалось?
— Чтобы три ночи кряду—такого никогда. Днем она практически не выходила на улицу. В два часа заказала в номер сандвичи, затем, должно быть, снова уснула. Она отправилась в город, когда настало время ужина.
— Спасибо, мсье Бедон.
Тот снял с доски ключ и протянул ему.
— Двенадцатый, тот, что был у вас в прошлый раз.
Он узнал эту комнату, с ее обоями в цветочек, медной
кроватью и большим зеркальным шкафом.
Как и шестью месяцами раньше его сестра, он тут же снова спустился в холл, кивнул хозяину и направился в сторону бульвара Сен-Жермен. То, что он только что услышал от мсье Бедона о последнем приезде Одиль в Париж, напомнило ему об одной ее фразе.
«Я открыла для себя в Сен-Жермен-де-Пре потрясный ночной кабачок. Там всего пять музыкантов, но им удается создать такую грохочущую атмосферу. Он совсем маленький. Называется «Каннибал».
Туда-то он на всякий случай и направился. Не без труда отыскал он вывеску и лестницу в полуподвал, откуда доносилась поп-музыка.
Заведение оказалось и в самом деле небольшим. В зале могло поместиться десятка три посетителей, но сейчас он был заполнен лишь наполовину. На узкой эстраде — пять длинноволосых музыкантов, самые длинные волосы у гитариста.
— Вы один?—спросил у Боба хозяин с весьма сильным шведским акцентом.
— Да.
— Это ничего. Присаживайтесь за этот столик. Что вы будете пить?
— Виски.
140


Его обслужила красивая девушка, носившая самую короткую юбку, которую он когда-либо видел.
В зале были главным образом пары, влюбленные, некоторые из них танцевали на крошечной площадке.
— Скажите, это тот же оркестр, что был здесь и полгода назад?
— Да, мсье. Вот уже полгода, как они здесь работают. Хорошо играют, правда?
— Да, разумеется.
Ему пришлось подождать с полчаса, пока музыканты не сделают перерыв. Трое из них остались на своих местах и закурили. Один направился к бару, а другой пошел к выходу. Это был гитарист. Боб проследовал за ним на тротуар, где тот дышал воздухом.
У него была светлая жидкая борода, и он казался очень юным, еще сохранившим румянец на щеках.
— Сигарету?
Гитарист взял.
— Спасибо.
— Часто бывает, что женщины приходят к вам в ресторан одни?
— Редко, а профессионалки—никогда. Хозяин этого не хочет. Забавно, конечно, но он весьма стыдлив на свой манер.
— Мне бы хотелось знать: вам знакомо это лицо?
Он показал ему фотографию Одиль, которую его собеседник взял и отправился разглядывать под газовым рожком.
Возвращая снимок, он, казалось, колебался.
— Кем она вам приходится?
— Сестрой. Но ничего не бойтесь. Ей предоставлена полная свобода, и я в курсе большей части ее любовных похождений.
— Вы в этом уверены?
— Да.
— Она вам рассказывала обо мне?
— О вас нет, но о «Каннибале»—да. Вы переспали с ней, ведь так?
— Да.
— И она первая с вами заговорила?
— Да.
— Узнаю свою сестру.
— Ей хотелось поговорить о гитаре. Она тоже на ней играет.
141


— Да, играла. Что еще она вам рассказала?
— Что живет в Лозанне, в старом доме, принадлежавшем еще ее прадеду, и что ей в нем до смерти скучно. Я спросил у нее, почему она не переберется в Париж, и она ответила, что у нее нет ни денег, ни профессии.
«Все, на что я была бы способна,— вздохнула она,— это стоять за прилавком магазина».
— Она оставалась до закрытия?
— Да.
— И пошла к вам домой?
Привести кого-нибудь в гостиницу «Меркатор» Одиль бы не осмелилась.
— Если это можно назвать домом. У меня плохо обставленная и малоаппетитная комнатенка в меблираш- ке на улице Муфтар.
— И она туда с вами пошла.
— Да. Мы с ней занимались не только любовью. Она много рассказывала. Нужно сказать, она до этого пропустила два-три стаканчика.
— О чем она рассказывала?
— О себе. Она завидовала, что у меня есть профессия, хотя я и зарабатываю мало денег. Жалела, что забросила гитару.
«И так во всем,— вздыхала она.— Я берусь за что- нибудь с увлечением, и кажется, что наконец-то я спасена, что я нашла свой путь. Потом, через месяц или через полгода, я чувствую себя так, будто сражалась с пустотой. Ничего уже не существует, я себе отвратительна...».
— Я ее хорошо знаю, и мне она тоже часто признавалась в этом.
— Знаете, ведь заниматься любовью для нее не главное.
— Я всегда это подозревал.
— Ей хочется сделать так, чтобы ее партнер получил наслаждение, но сама она его не получает. Мне нужно возвращаться. Через полчаса будет еще один перерыв.
Боб снова сел за столик и заказал еще одну порцию виски.
— Вы ни разу здесь не были?—спросил хозяин.
— Нет. Зато некоторое время назад сюда несколько раз приходила моя сестра.
Он показал ему снимок, и человек со скандинавским акцентом узнал изображенную на нем девушку.
— Красивая девушка. Она часами просиживала в своем углу, тот, что слева, возле оркестра. Уходила,
142


лишь когда мы закрывались. А сколько ей лет на самом деле?
— Когда вы с ней познакомились, ей не было восемнадцати. А сейчас уже есть.
— Она не приехала в Париж вместе с вами?
— Нет. Она приехала сюда одна, и я ее разыскиваю.
Хозяин непроизвольно посмотрел в сторону гитариста, и Боб поспешил сказать:
— Знаю. Я только что говорил с ним на тротуаре.
— Ему ничего не известно?
— В этот ее приезд он с ней еще не виделся. Она должна была приехать вчера вечером.
— Я тоже ее не видел. Похоже, вы беспокоитесь.
— Да. Она уехала из дома очень подавленной. В письме, которое она мне оставила, Одиль пишет, что хочет покончить с собой.
— Вы надеялись, что она придет сюда?
— Да. Вам она не делала никаких признаний?
— Нет. Я довольствовался тем, что дважды пригласил ее на танец, и оба раза она согласилась.
Спустя полчаса к нему за столик подсел гитарист.
— Виски?
— Нет. Пива. Мне жарко. Одно пиво, Люсьенна.
— И еще одну порцию виски.
— Хозяину удалось сообщить вам что-нибудь интересное?
— Нет. Он танцевал с ней, но она с ним почти не разговаривала. По-вашему, он с ней переспал?
— Нет. Это не в его стиле. И потом, Люсьенна не позволила бы. Они уже больше года живут вместе.
— Вы ничего не припоминаете, может, какое-нибудь случайно оброненное слово, которое могло бы навести меня на след сестры?
— Вы бы хотели отвезти ее назад в Лозанну?
— Совсем не обязательно. Я даже не уверен, что стал бы сообщать родителям, если бы нашел ее. Я разыскиваю сестру, чтобы помешать ей совершить непоправимую глупость.
— Она весьма неглупая девушка и судит о себе трезво.
— Знаю.
— Она очень несчастна. Приходила сюда три вечера подряд.
— Все три вечера вы отправлялись на улицу Муфтар?
143


— Я не мог пойти к ней в гостиницу, у этой гостиницы такое странное название...
— «Меркатор».
— Да. Кажется, там имеет обыкновение останавливаться все семейство, и она уже бывала в ней, когда была маленькой.
— Это правда.
— Она и очень сложная, и одновременно очень простая. Вернее, простодушная. Мы с ней до этого не были знакомы, а она в первый же вечер призналась мне в таких вещах, которые поверяют только старому другу. Во вторую ночь она попросила меня захватить с собой гитару. Она разлеглась, обнаженная, на постели, хотела, чтобы я поиграл для нее одной. Это ведь говорит о романтическом характере, не так ли?
Боб не ответил. Он размышлял, пытаясь расставить по местам полученные им таким путем сведения.
— Ваше здоровье.
— Ваше здоровье.
— Она не рассказывала вам о каком-нибудь друге или подруге, которые есть у нее в Париже?
— Она рассказывала мне об одном друге, но он, скорее, ваш друг.
— Люсьен Данж?
— Его имени я не знаю. Знаю только, что он как-то связан с кино.
— Тогда это он и есть. С ним она тоже спала?
— Этого она мне не говорила. Еще она рассказывала мне об одной подружке, которая занимается историей искусств.
— Эмильенна?
— Вполне возможно, что она называла мне именно это имя.
И, несколько замявшись, музыкант добавил:
— Прошу извинить меня за то, что произошло. Клянусь, у меня и в мыслях этого не было. Я не хочу перекладывать вину на нее, но я сам первым удивился. Мне нужно снова приниматься за работу. Спасибо за пиво.
Он протянул руку.
— Меня зовут Кристиан Вермелен. Я из Рубэ. Я тоже все бросил, чтобы перебраться в Париж.
У него была искренняя, чуть робкая улыбка.
144


— Надеюсь, мы еще увидимся. И желаю вам найти ее. Если она придет сюда или ко мне, я вам позвоню. Вы сказали, гостиница «Меркатор»?
— Да, на улице 1ей-Люссака.
Боб подозвал Люсьенну и расплатился. В дверях ему пожал руку хозяин.
— Удачи.
Никто над ним не смеялся, во всяком случае, здешние люди сохранили добрые воспоминания об Одиль.
Он вернулся в гостиницу пешком. Конечно, образ сестры в его мозгу делался все точнее. Он сознавал, что до сих пор не знал ее по-настоящему. А между тем они ведь прекраснб ладили друг с другом. Неужели узнать по-настоящему кого-нибудь из членов его семьи невозможно?
Он воображал ее обнаженной в постели на улице Муфтар, как она просит, чтобы ей играли на гитаре, и слушает, уставившись в потолок.
Для него не являлось тайной, что она уже сменила несколько любовников, и он подозревал, что она фригидна.
Чего ей хотелось, так это говорить, говорить с кем- нибудь, кого она не знала и кто слушал ее с интересом.
Она была не уверена в себе. Или, вернее, когда как: в иные моменты ее излишняя самоуверенность кружила ей голову. Ей было необходимо найти способ проявить свои чувства, самоутвердиться, показать, что она необыкновенная девушка.
После чего наступал приступ самоуничижения, как тот, когда она написала письмо, которое отправила ему. У себя в номере он перечел его. Теперь, из-за рассказа музыканта, оно взволновало его больше, чем в первый раз.
Его окружало пять миллионов человеческих существ, а он искал среди них одно—девушку, которая не хотела, чтобы ее нашли, которая, возможно, была уже мертва.
Почему она не хотела, чтобы ее тело нашли? Не было ли это своего рода вызовом? И как она рассчитывала взяться за такое дело?
В конце концов он заснул. Когда он проснулся, утро было в самом разгаре, над городом стоял легкий желтоватый туман. Он брился, когда вдруг зазвонил телефон.
Боб бросился к нему, надеясь на Бог весть что, но голос на другом конце провода принадлежал его отцу.
— Полагаю, у тебя нет ничего нового?
145


— Нет. Но я знаю, где она провела три вечера в свой последний приезд в Париж.
— 1де же?
— В одном ночном кабачке на бульваре Сен-Жермен.
— Одна?
— Она отправилась туда одна и познакомилась с одним из музыкантов.
— Догадываюсь, что произошло.
— Да.
— Ему ничего не известно?
— Нет. Он мне много рассказал о ней. И хозяин кабачка тоже.
— Что ты собираешься делать?
— Буду и дальше расспрашивать людей. Есть два-три человека в Париже, с которыми она была знакома. Может, она связалась с ними?
— Хорошо бы. Держи меня в курсе. Сегодня утром я не способен работать. Изнываю один на своей мансарде.
— До скорого.
— До скорого. Желательно с добрыми вестями.
Боб был удивлен. Неожиданно для себя он открывал
отца, отличного от того образа, который давно считал для себя отцовским. Ему вспомнилось, что неоднократно повторяла ему сестра.
«Папа—старый эгоист, только и думает что о своей работе и красном вине. Что до мамы, то ее взгляд устремлен внутрь себя самой».
Однако отец только что позвонил, а ведь для этого ему пришлось спуститься в гостиную, так как именно там находился единственный в доме телефонный аппарат. Раз десять заводил он речь о том, чтобы установить телефон у себя в кабинете, но так и не сделал этого.
Чувствовалось, что этот человек сильно озабочен, подавлен.
Только Одиль из-за ее собственного возраста он казался старым. На самом же деле он только-только разменял пятый десяток и был полон сил.
У Боба не было адреса Эмильенны, которая скорее являлась приятельницей сестры, чем его собственной. Он отправился в Сорбонну, где попытался навести справки в секретариате. Это оказалось непростым делом. Первые служащие, к которым он обратился, ничего не знали.
— Какая у нее специальность?
146


— История искусств.
— Обратитесь в двадцать первый кабинет.
В двадцать первом кабинете на него посмотрели настороженно.
— Она ваша родственница?
— Нет. Подруга моей сестры.
— А зачем вам нужен ее адрес?
— Чтобы она помогла мне отыскать сестру.
— Она пропала?
— Да.
— А ушла из дома по своей воле?
— Да.
— Сколько ей лет?
— Восемнадцать.
— Откуда вы?
— Из Лозанны.
— И ваша сестра покинула дом, чтобы перебраться в Париж. Она уже приезжала сюда?
— Несколько раз, но это происходило с согласия моих родителей.
— Посмотрим, что я могу для вас сделать.
Сотрудник прошел в другой кабинет, дверь которого
осталась открытой, но говорил он тихо, и Бобу было не разобрать слов. Наконец он вернулся и сказал:
— Минуточку.
Открыв металлический ящик, полный розовых карточек, он, порывшись, вынул в конце концов одну.
— Эмильенна Лот, авеню де л а Саллаз?
— Да.
— Ее адрес в Париже—«Отель де ла Нева», на улице дез Эколь.
— Благодарю вас.
— Вы знаете, в котором часу у нее заканчиваются занятия?
— Так много я и не прошу.
1остиница оказалась на самом деле семейным пансионом в доме, который когда-то, должно быть, был просторным особняком. Стены выкрашены в белый цвет, зеленые ставни как в деревне. Наличие с каждой стороны двери по скамье дополняло иллюзию.
В момент появления там Боба солнечные лучи падали прямо на фасад, и дверь была открыта; крупная девица
147


в платье, несколько растерзанном на груди, стояла в коридоре на коленях и намыливала плиточный пол.
— Вы не знаете, мадмуазель Лот у себя?
— Как вы сказали?
— Мадмуазель Лот. Эмильенна Лот.
— Я знаю мадмуазель Лот, но вот наверху ли она сейчас? В разные дни она возвращается по-разному. Пойду позову хозяйку.
Та появилась из глубины коридора, вытирая руки о фартук в мелкую клетку.
— Вы желаете видеть мадмуазель Эмильенну?
— Да.
— Сейчас ее здесь нет. Я подаю своим постояльцам завтрак, затем, в восемь часов, ужин. Что касается обеда, то они питаются в том квартале, где работают. Вы ее родственник?
— Нет. Мы с .сестрой учились с ней вместе в одном коллеже в Лозанне и подружились.
Приземистая и дородная, хозяйка напоминала Матильду, когда бы той было на десяток лет меньше.
— Вы не скажете, примерно в какое время у меня больше шансов застать ее?
— Чаще всего она возвращается довольно рано, около половины седьмого или в семь.
— Я вернусь сюда в это время. Вы не знаете, ее не навещала вчера днем молодая девушка?
— Я никого не видела, но я могла в этот момент быть у себя на кухне.
— Благодарю вас.
Он осторожно прошагал по мыльной воде, заполнившей весь коридор, и вскоре вновь оказался на улице. На всякий случай он сюда вернется. Ему было известно, что в какой-то момент его сестра поссорилась с Эмильенной, но впоследствии они помирились. Одиль перессорилась со всеми одноклассниками и со всеми подругами, с которыми проводила время.
Боб никогда не заводил скоропалительной дружбы. Он никогда ни в кого не влюблялся. В годы учебы в коллеже, затем в гимназии у него было несколько приятелей, но он почти не встречался с ними после занятий. Подруг своей сестры он знал лучше, потому что те приходили к ним домой и они все вместе занимались музыкой. С некоторыми из них он завел легкий флирт, хотя они и были гораздо моложе его. Он не помнил,
148


чтобы он флиртовал с Эмильенной, большой костлявой дылдой с длиннющим носом.
Он направился пешком в сторону улицы де Сен и отыскал довольно невзрачный отель, в котором жил Люсьен Данж. Слева от двери красовалась традиционная вывеска под мрамор, гласившая:
Меблированные комнаты Сдаются на дни, на недели и на месяцы
В коридоре имелось окошечко, выходившее на что-то вроде клетушки, в которой можно было разглядеть письменный стол, доску с ключами и облезлое кресло. Там читала газету огромная женщина с голыми опухшими ногами в красных шлепанцах.
— Извините, мадам. Я ищу мсье Данжа.
— Его тут нет.
— Но он по-прежнему живет у вас?
— Конечно. Где бы еще он нашел за такие деньги номер с водопроводом.
— Вы не знаете, когда он вернется?
— Сейчас он на съемках где-то в окрестностях Парижа, может, даже в пригороде. Они снимают на натуре, как это принято у них говорить. Так что у них нет четкого расписания.
— А ужинает он здесь?
— Нет. Обычно в небольшой забегаловке на улице де Бюси. Но когда снимается, то чаще всего ужинает со съемочной группой.
— Когда у меня больше шансов его застать?
— Не знаю. Если все будет в порядке, то около десяти часов. Если же он пропустит стаканчик, то уже не сможет остановиться и появится здесь не раньше полуночи.
— Благодарю вас.
— Надеюсь, вас сюда послали не его родители?
— А что? Он опасается их визита?
— Он постоянно боится, как бы они не пришли за ним. Хотя он и совершеннолетний, но мать наводит на него страх. Похоже, она ужасная.
Семейство Данж обитало в квартале Тюннель. У него было четыре сестры, все намного младше его, они учились в коллеже. Отец работал кассиром в одном из швейцарских банков. Боб с ним встречался. У него был симпатичный, хотя и чуть чопорный вид. Что касается матери, то Боб ее никогда не видел.
149


Он дал себе отсрочку до следующего дня, чтобы потом уже сообщить в полицию. Он знал, что существует бюро розыска в интересах семей. Коль скоро он проходил мимо комиссариата, то вошел туда и стал дожидаться своей очереди, облокотившись о некое подобие стойки. Боб с удивлением отметил про себя, что помещения тут оказались светлыми и чистыми, стены свежевыкрашенными.
— Вы по повестке?
— Нет. Я желал бы получить справку. В какую службу обращаться, если исчез человек?
— Кто-то из ваших родных?
— Моя сестра.
— Несовершеннолетняя?
— Нет. Ей восемнадцать.
— Как давно ее уже нет?
— Вот уже два дня.
— Может, это просто побег?
— С ней такого никогда не случалось.
Послушайте. Как бы там ни было, это не мой вопрос.
Вы найдете бюро розыска пропавших родственников в Четвертом округе по адресу улица дез Юрсен, одиннадцать. Это в том же здании, что и дирекция гигиены и общественной безопасности. Спросите четвертый кабинет.
Нужно было только пересечь Сену. Бюро находилось возле набережной Цветов, но он еще не решался подключить к этому делу полицию. Он предпочитал прежде испробовать все, что было в его силах, затем позвонить отцу.
Боб провел час за чтением газеты на одной из террас бульвара Сен-Жермен, поскольку было еще очень тепло. Затем немного прошелся и в конце концов, за неимением лучшего, заглянул в кинотеатр.
Когда он чуть раньше семи явился в семейный пансион, знакомая ему женщина спросила:
— Как вас зовут?
— Боб. Боб Пуэнте.
— Подождите меня здесь,— сказала она и, придерживая подол юбки руками, стала подниматься по лестнице. Вернувшись, женщина объявила:
— Она сейчас спустится. Проходите сюда.
Они пересекли столовую, где на круглом столе стояли шесть-семь приборов, и вошли в гостиную, в которой
150


стоял прямо-таки деревенский запах, во всяком случае, там пахло рагу.
Его не встретили с распростертыми объятиями. Когда туда, в свою очередь, вошла Эмильенна, то она взглянула на него с любопытством и с холодком.
— Кажется, ты хотел меня видеть?
— Да. Ты была подругой Одиль.
— Тебе прекрасно известно, что у Одиль не было подруг.
— Ты не встречалась с ней недавно?
— С нашей последней встречи на улице де Бур прошло больше года.
— Она не пыталась встретиться с тобой здесь, в Париже?
— Если бы она меня спрашивала, мне бы передали. Должна ли я это понимать как то, что она пропала?
— Да.
— У тебя не найдется сигареты?
Он протянул ей спичку и закурил сам, усевшись в одно из кресел, обтянутых зеленым репсом.
Она села напротив.
— Когда это случилось?
— Два дня назад.
— А ты уверен, что она в Париже?
— А где же еще?
— Рано или поздно она вернется. Ей в очередной раз захотелось вызвать к себе интерес. Она никогда не соглашалась быть такой, как все.
— Знаю. От этого мне не легче. Она отчаялась. Думает только о том, как бы исчезнуть.
— Послушай, Боб. Попытайся взглянуть на вещи хладнокровно. Если она настолько отчаялась, что готова покончить с собой, то ей нет никакого резона приезжать для этого в Париж. В Лозанне у нее было столько же возможностей, сколько и здесь.
— Она не хочет, чтобы ее обнаружили, чтобы обнаружили ее тело.
— И как она собирается это устроить? Закопает себя сама? Если она бросится в Сену, то рано или поздно тело всплывет.
— Может, оно будет неузнаваемым.
— Кроме того, зачем бы она стала навещать меня? Чтобы объявить о своем решении и таким образом лишь еще более упростить опознание своего тела? Есть еще
151


один момент. Видишь, я говорю с тобой откровенно. Эта история.вокруг того, чтобы ее не нашли,— в этом снова вся Одиль. Она знает, что ее опознают, устроят ей похороны, на которые придут все ее знакомые.
Он вздохнул:
— Может, ты и права.
— Видишь ли, ей всегда доставляло удовольствие усложнять себе жизнь. Когда ей только-только исполнилось пятнадцать, она принялась нашептывать то одной, то другой из нас, что она уже не девственница.
«А ты еще—да?»—спрашивала она.
И если ей отвечали, что да, то она смотрела на нас с удивлением и вместе с тем с жалостью, как если бы мы были какими-нибудь увечными.
«Это был не парень из коллежа, а взрослый мужчина. Мне бы не хотелось спать с одноклассником».
Она прожужжала нам все уши о своей потерянной девственности, так продолжалось больше месяца. Все об этом знали, мальчики из класса тоже, они с любопытством поглядывали на нее.
Примерно в это же время она перешла на «ты» с двумя самыми молодыми преподавателями. Не знаю, было ли что-нибудь между ними. Не думаю.
Она повадилась ходить в маленький ресторанчик возле де Бетюзи, где они обычно обедали, и выпивала там стакан фруктового сока, а порой еще съедала и сандвич, и случалось, их видели сидящими за одним столиком, причем она, несмотря на школьный устав, не стеснялась курить в их присутствии.
— Я все это знаю, Эмильенна.
— Тогда зачем ты меня расспрашиваешь?
— Потому что я пытаюсь отыскать ее. Конечно, у нее есть свои недостатки. Но это не основание для того, чтобы позволить ей совершить непоправимое.
■— Именно это я и пытаюсь тебе вдолбить. Это игра. Она всегда играет ту или иную роль. Когда она узнала, что я собираюсь брать уроки декоративного искусства в Веве, она захотела заняться тем же, хотя ни разу в жизни не брала в руки кисть. Спустя два месяца она бросила это занятие. Ведь нужно было ездить ранним поездом и работать серьезно, без перекуров.
Все, что говорила Эмильенна, было правдой. Она, конечно же, говорила о его сестре, но делала это с холодком, и портрет, вырисовывавшийся из ее рассказа, по
152


сути, не был похожим. Между этими двумя женщинами не существовало никакой симпатии.
— Что ж! Спасибо, что ты приняла меня.
— Что ты собираешься делать?
— Буду продолжать.
— Она знает в Париже не так уж много людей. Сколько раз она сюда приезжала?
— Одна—раза четыре или пять. Всегда на несколько дней. Когда мы были помладше, родители дважды брали нас в поездку и показывали нам город.
— Ты хороший парень, Боб. Желаю тебе удачи.
После того как он с ней расстался, его уже не покидало чувство тревоги. Он не строил никаких иллюзий насчет характера своей сестры, но вот ее только что, за какие-то минуты, облили грязью. Ее образ, каким ему его подавали, был истинным в своих главных чертах, но в то же время он был ложным, поскольку ему не хватало какой-то трепетности, которая всегда ощущалась в Одиль, некоторой жажды жизни, абсолюта.
Ему было трудно выразить словами то, что он о ней думал. Может, она была немногим лучше такой девицы, как Эмильенна, которую большинство ее подруг и родители ставили ей в пример?
Что-то, какая-то внутренняя сила толкала ее, заставляя идти до конца, не заботясь о том, что о ней думают другие. Пожалуй, лучше всех ее понял гитарист.
Он медленно пошел в сторону улицы де Сен, на всякий случай заглянул в «Отель де Рапен», где возилась на кухне толстая хозяйка.
— Мой друг вернулся?
— Десять минут назад. Вам повезло. Они снимали на набережной со стороны Корбея, и он свалился в Сену. Сейчас он переодевается, если только у него есть сменный костюм.
— Какой это этаж?
— Тридцать первый номер, на четвертом.
Должно быть, это было наверху, где находились самые дешевые номера, поскольку ковер на лестнице был только на первых трех этажах. Он постучался в дверь.
— Кто там?
— Боб.
— Боб Пуэнте?
— Да.
— Минутку. Я натягиваю трусы.
153


Он отворил чуть позже. На полу валялась скрученная в ком одежда, вокруг нее образовалась лужица.
Стоя посреди отнюдь не большой комнаты, Люсьен Данж натягивал на себя джинсы и желтую футболку.
— Меня столкнул в воду этот идиот звукорежиссер, когда, не предупредив, сделал несколько шагов назад. Не мог же я оставаться там, когда я так вымок. Пришлось взять такси, поскольку у нас не было свободной машины. Бюджет у фильма маленький, и почти все съемки проходят на натуре.
— Ты доволен?
— За исключением моего вынужденного купания, да. Я теперь второй ассистент. Это прогресс. Еще месяц назад я был всего лишь стажером.
— Рассчитываешь стать режиссером?
— Еще как рассчитываю!
Это был небольшой человечек, смешно сложенный, при ходьбе он ставил ступни боком. Лицо у него было как резиновое, и он беспрерывно гримасничал.
— Ты поужинаешь со мной?
— При условии, что каждый платит за себя.
— Идет. Чему я обязан удовольствием видеть тебя?
— Очень скоро я тебе об этом скажу.
Люсьен натянул носки, надел черные полотняные туфли на веревочной подошве.
— Пошли. В двух шагах отсюда есть симпатичное бистро.
Это и в самом деле было бистро, которое, по-видимо- му, посещали только завсегдатаи, так как ничто здесь не притягивало взора. Мебели «Формика» не было. Деревянные столы, оловянная стойка, хозяин в рубашке с засученными рукавами и в синем фартуке.
— Добрый вечер, мсье Люсьен. Что вам подать?
— Один «Пикон гренадин».
— А вам, мсье?
— Стакан вина.
— Божоле? Рекомендую. Мне его присылает оттуда мой зять.
Боб подошел к грифельной доске, на которой было написано меню. Мидии в луковом соусе, телячье рагу под белым соусом. Сыры. Яблочный торт.
Они пошли и сели со своими бокалами за один из столиков, из кухни вышла высокая девица в черном платье и белом фартуке и направилась к ним.
154


— Так вы ужинаете здесь со своим другом, мсье Люсьен?
— Да.
— Подать вам то, что в меню?
— Ты будешь мидии?—спросил он у Боба.
— С удовольствием.
— Тогда то, что в меню, Леонтина.
— Вам прекрасно известно, что меня зовут не Леонтина.
— По-моему, это имя вам очень подходит. Вашим родителям следовало назвать вас Леонтиной.
Он подмигнул Бобу и шлепнул официантку по заду.
— Не стыдно вам?
— Нисколечки.
— А что подумает ваш друг?
— Что мы прекрасно ладим и что вы понимаете шутки.
Когда она отошла от них, он негромко произнес:
— Ну, что там у тебя?
— Полагаю, ты не виделся с моей сестрой?
— Когда?
— К примеру, вчера или позавчера.
— В последний раз я видел ее не меньше трех лет назад. Скажи-ка, она, наверное, сейчас чертовски красивая девушка. Тогда она выглядела несколько худоватой и у нее не было груди.
— Теперь есть.
— Занятная девица. Наверное, снимается.
— Почему ты так решил?
— Ты ее знаешь лучше, чем я, учитывая, что ты ее брат. Но я давно за ней наблюдал. Она вдруг решает быть таким-то персонажем, и можно было бы поклясться, что она не разыгрывает комедию, а автоматически становится этим персонажем. Впрочем, я думаю, что так оно и есть. Когда же она устает от роли или когда это уже больше не шокирует людей, она выбирает для себя новую кожу.
— То, что ты говоришь, весьма похоже на правду.
— Вот почему я говорю о кино. У нее была бы возможность при. каждой новой съемке становиться другим человеком.
Он прервал свою мысль, чтобы обратиться к официантке, которая принесла мидий.
— Бутылку божоле, Леонтина. Мой друг говорит, что оно очень хорошее.
155


Затем спросил у Боба:
— Она в Париже?
— Должна быть здесь. Так она объявила в своем письме.
— Уехала, не предупредив?
— Да. И грозится исчезнуть навсегда. Я расспрашиваю ее парижских знакомых в надежде, что она навестила кого-нибудь из них.
— Это ничего не дало?
— Пока нет. Завтра пойду в бюро розысков в интересах семей.
— Это так серьезно?
— Ты сам только что это сказал. Она выбирает себе роль и действительно становится этим персонажем.
— Бедная Одиль. По сути дела, она хорошая девушка. Я бы даже сказал, что она лучше большинства своих подруг.
Глава третья
Если Одиль еще не привела свой план в исполнение, то вряд ли она просидела целый день и целую ночь в четырех стенах гостиничного номера.
Наверняка она выходила в город, скорее вечером, а не утром или днем, и как можно позднее.
Ночные рестораны на Елисейских полях были не в ее вкусе, она считала их снобистскими. Что до Монмартра, то он, на ее взгляд, был не чем иным, как большой ловушкой для доверчивых иностранцев.
Для нее существовал только Левый берег и, главным образом, Сен-Жермен-де-Пре.
За неимением хотя бы самой малой зацепки, Боб принялся обходить все более-менее известные места. Так, он заходил в заведения, наполненные дымом и грохочущей музыкой, где в полумраке парам едва хватало места, чтобы передвигать ногами.
— Вам столик, мсье?
— Нет. Спасибо. Я только на минутку.
Он облокачивался о стойку бара, заказывал что попало. Он начинал с того, что разглядывал посетителей, всякий раз надеясь увидеть сестру. Затем, уже в который раз, доставал из кармана фотографию.
156


— Она не появлялась у вас в последние две ночи?
Бармен, который часто оказывался и хозяином заведения, смотрел, хмуря брови, на портрет и качал головой.
— Этот снимок мне ничего не говорит. Но знаете, передо мной проходит так много народу.
— Если она приходила, то наверняка оставалась до закрытия, когда, мне думается, у вас поменьше клиентов.
— Да. Постепенно публика редеет. Нет! Я почти уверен, что никогда ее не видел.
Он начал с улицы Сент-Андре-дез-Ар. Затем настал черед улицы Сент-Женевьев, улицы Сен-Жак, улицы де ла Бюшри. Так случилось, что во время одного из своих приездов в Париж он уже обошел ночное рестораны в этом квартале.
Некоторые из них исчезли, зато появились новые.
Он заказывал джин с тоником, делал один глоток, вынимал из кармана фотографию, задавал свой вечный вопрос. По мере того как ночь отсчитывала часы, его план казался ему все менее и менее удачным, и у него появлялось желание отправиться спать.
— Еще один! — обещал он себе.— Последний.
Так, от последнего к последнему, он обошел ресторанов двадцать, один теснее и прокуреннее другого.
По дороге он вспомнил о том, что рассказал ему гитарист: он отвел ее в свой гостиничный номер на улице Муфтар, и она, разлегшись на кровати, голая слушала, как он играет на гитаре.
Это произошло в предыдущий приезд сестры, но должно было остаться ярким воспоминанием в ее памяти. Вот почему Боб двинулся в тот квартал. Ресторан, куда он вошел, по-прежнему обещая себе, что это последний, смахивал на какое-нибудь бистро — не слишком чистые стены, публика, состоящая большей частью из хиппи. Между столами ходила и пела женщина с темными жирными волосами, ей аккомпанировал такой же, как она, лохматый гитарист.
Никаких следов Одиль не было. Перед тем как уйти, он направился к стойке бара, за которой стоял огромных размеров хозяин с большими усами. Его торс обтягивала майка, на которую он не надел рубашки.
— Порцию рома.
Ему вдруг захотелось заменить джин с тоником чем- нибудь другим, и тут он увидел прямо перед собой бутылку рома.
157


— Знаете, певица-то не наша. Здесь со своими номерами выступают сами клиенты. Есть такие, что специально сюда за этим и ходят. Если у них получается не слишком плохо, я угощаю их стаканчиком.
Он оглядел Боба и спросил:
— Вы студент?
— Да.
— Так я и думал. Среди посетителей мало студентов. Много молодых англичан. Еще скандинавов. Все они так или иначе хиппи, но весьма симпатичные.
— Вам уже попадалась на глаза эта девушка?
Он без малейшей надежды протянул фотографию. Хозяин лишь мельком взглянул на нее.
— Если бы вы пришли прошлой ночью, вы бы застали ее за третьим столиком, тем, который сейчас занимают два негра.
— Вы не ошибаетесь?
— Я в этом уверен так же, как в том, что я вас вижу.
— Что она пила?
— Джин с водой.
Это был любимый напиток Одиль. Виски она пила, лишь когда отсутствовал джин.
— Как она была одета?
— Это что, допрос?
— Я пытаюсь удостовериться, что речь идет именно о ней. Она была одна?
— Пришла она одна, да.
— В котором часу это было?
— Примерно в четверть первого. Один южноамериканец, в жилах которого явно течет индейская кровь, играл на странной флейте. Сюда стекается публика отовсюду, и один вечер непохож на другой. Когда музыкант закончил играть, я увидел, что она поменяла место и села к нему за столик.
— Как она была одета?
— Темно-коричневые брюки и желтый пуловер, поверх него замшевая куртка.
Это был наряд, который Одиль носила чаще всего.
— Она много выпила?
— Три-четыре бокала. Индеец, тот не пил спиртного.
— Они ушли вместе?
— Не думаю. Мне ни к чему было наблюдать за ними больше, чем за остальными. Во всяком случае, я ее снова увидел, она сидела одна за своим столиком. Это ваша хорошая приятельница?
158


— Нет. Моя сестра.
— Тоже студентка?
— Нет.
— Вы оба уже давно в Париже?
— Три дня. Но мы сюда приезжали.
— Вместе?
— Нет. В котором часу вы закрываетесь?
— Когда начинает пустеть зал. Чаще всего между двумя-тремя часами ночи.
— Я на всякий случай подожду.
Он пошел и сел в углу. У него немного кружилась голова, поскольку, кочуя из бара в бар, он выпил больше, чем ожидал:
— Можно попросить у вас кофе, желательно покрепче?— спросил он у официантки.
— Пойду взгляну на кухне, не выключен ли уже кипятильник.
Вскоре она принесла ему чашку густого, как суп, кофе. Певшая до этого женщина уже ушла. На пороге возникла группа из пяти туристов, они оглядели посетителей и ретировались. На их вкус тут было маловато экзотики.
Значит, он не ошибся. Одиль выходила прошлой ночью из гостиницы, но не для того, чтобы проведать своего гитариста. Ей захотелось изведать чего-нибудь нового. Может, подобно ему, она тоже обошла какое-то число ночных ресторанов?
В глазах у Боба все немного плыло. Почему Одиль не хотела, чтобы ее тело нашли или, во всяком случае, чтобы его можно было опознать? Это была нелепая затея, и он никак не мог отгадать, как же она рассчитывала это исполнить.
Если бы она бросилась в Сену... Но она умела плавать, и ей было бы трудно утопиться... Ее бы или же зацепило корабельным винтом, или же ее тело всплыло бы через несколько дней.
Револьвера у нее не было... Хотя... Он чуть было не бросился тут же звонить отцу, но тот не услышал бы у себя в комнате звонка телефона, стоявшего в гостиной. Револьвер в доме действительно был. Он находился там, наверное, уже много лет, и Альбер Пуэнте хранил его у себя в кабинете, хотя было маловероятно, что кто- нибудь нападет на него там среди бела дня.
Бобу хотелось как можно скорее узнать, не пропало ли оружие. Он позвонит около шести утра, когда отец
159


в одиночестве выпивает свою большую чашку кофе, прежде чем отправиться на прогулку.
Всякий раз, когда распахивалась дверь, в нем вспыхивала надежда. Опять заиграл гитарист, один, как бы для себя самого, чуть склонив голову набок. Его слушали. Он играл неплохо.
Вздохнув, он расплатился, поскольку публика редела. Он уже было собрался вернуться в свою гостиницу на улице Гей-Люссака, но в итоге направился в сторону ночного кабачка, где побывал накануне.
Одиль там не было. В зале сидели пять-шесть человек, и вяло играл небольшой оркестр. Подошел хозяин и пожал ему руку.
— Ничего не нашли?
— Я знаю, где она была прошлой ночью.
К ним не замедлил присоединиться гитарист.
— Она не приходила?
— Нет. Вы не узнали ничего нового?
— Она жива. Во всяком случае, была жива прошлой ночью и находилась в одном ночном кабачке на улице Муфтар. Он называется «Червовый туз».
— Знаю. У них там одни музыканты-любители, но довольно симпатично. А ушла она одна?
— По словам хозяина, да.
— Я вспомнил одну ее фразу, которую она мне сказала в свой прошлый приезд в Париж: «Есть люди, которые довольны собой. Я им завидую. Себя же я ненавижу. Сколько себя помню, я всегда себя ненавидела...»
— Вы помните, что она пила?
— Джин с водой.
Боб чувствовал, что начинает сказываться усталость и выпитые бокалы. Поставив будильник на шесть утра, он тут же лег спать. Когда он позвонит отцу, тот как раз будет на первом этаже. Ну а разделавшись с этим делом, он снова заснет.
Ему показалось, что только-только он закрыл глаза, как уже настало утро, и вот уже в подернутом дымкой небе показалось солнце. По улице проезжали грузовики. У него раскалывалась голова, и он был не слишком доволен собой.
Он набрал Лозанну. Пришлось долго ждать, прежде чем сняли трубку. Это был отец.
160


— Кто это? Боб, ты? Нашел ее?
— Нет, но еще позавчера она была жива. Похоже, она разгуливает по ночным ресторанчикам в Сен-Жермен- де-Пре.
— Одна?
— Похоже на то. Но я тебе звоню по другому поводу. Ты можешь мне сказать, твой револьвер по-прежнему у тебя?
— Какой револьвер? Ах да... Та старая штуковина, которую дал мне один приятель, когда мне было двадцать. Он должен лежать где-то на полке у меня в мансарде.
— Пойди проверь, пожалуйста.
Ему пришлось ждать долго. Наконец раздался задыхающийся голос отца:
— Я не нахожу его. Между тем я уверен, что не перекладывал его в другое место. Я только что спросил у Матильды, не попадался ли он ей на глаза, когда она делала уборку. Она тоже не знает, что с ним стало. Думаешь, это Одиль?
— Не знаю. Из ванной пропал пузырек со снотворным. Из твоего кабинета исчез револьвер.
Итак, его сестра хотела умереть, но еще не знала, как лучше за это взяться. И это не помешало ей провести часть ночи в квартале возле площади Мобер.
— Ты обошел гостиницы?
— Нет. Их слишком много. У меня складывается впечатление, что она подыскала себе гостиницу в другом месте, а не в Латинском квартале, где, как ей известно, останавливаемся мы.
— Что ты собираешься делать?
— Сначала отправлюсь в бюро розыска пропавших родственников.
— Не забудь, что мы швейцарцы.
— Но пропала-то она в Париже.
— Ты это можешь доказать?
— Я все ж таки попробую. Приятной тебе прогулки. Я делаю все, что в моих силах.
Он снова заснул и проспал до десяти часов утра. Его состояние от этого не улучшилось. Он безо всякого удовольствия выпил кофе и съел завтрак. Чуть раньше одиннадцати он уже был на улице дез Юрсен и следовал указаниям стрелок, нарисованных на стенах коридора. Так он добрался до кабинета № 4 и вошел в его двери
6 Ж. Симсноы, т. 30
161


раньше, чем успел прочесть «Входите без стука». Там за светлым и почти новым столом сидел полицейский в форме.
— Что вам угодно?
— Я хотел бы видеть начальника.
— Начальника нет, но есть главный комиссар. Хотите заявить об исчезновении?
— Случай довольно трудный. Мне бы хотелось лично встретиться с комиссаром.
Полицейский пододвинул к нему пачку листов бумаги, на которых были отпечатаны несколько вопросов. Он заполнил ручкой пустые графы, и полицейский исчез в коридоре.
— Комиссар занят. Он примет вас, когда освободится.
— По-вашему, это будет нескоро?
— Мне про это известно не больше вашего.
— У меня есть хотя бы пять минут?
— Разумеется.
— Я сейчас вернусь.
Он сбежал по лестнице и направился к первому попавшемуся на глаза бару.
— Стакан белого вина.
— Вуврей?
— Можно и его.
Ему было необходимо прочистить себе рот. Кофе и завтрак давили на желудок.
Стакан был небольшим, и он осушил его одним залпом.
— Еще юдин.
Он чуть было не заказал и третий, но верх взяла осторожность. Ему стало уже немного лучше. Он расплатился, выскочил на улицу и вскоре вновь занял свое место в кабинете, где сидел полицейский в форме.
— Главный комиссар не вызывал?
— Нет. Погодите-ка. Вот как раз от него выходит посетитель.
До них донеслись отдаленные голоса, затем шум шагов в длинном коридоре.
— Следуйте, пожалуйста, за мной.
Комиссар оказался широкоплечим мужчиной, курившим очень черную сигару.
— Присаживайтесь.
Сам он сел за свой стол.
— Кто пропал?
162


— Моя сестра.
— Несовершеннолетняя?
— Ей только что исполнилось восемнадцать.
— Она уже сбегала до этого?
— Нет.
— Как так получилось, что сюда пришли вы? У вас нет родителей?
— Есть. Но мой отец уже не столь охотно расстается с домом.
— Вы указали в своей анкете адрес гостиницы. Смею предположить, что это не постоянное местожительство вашей семьи. Где вы живете?
— В Лозанне.
— Вы швейцарец? Учитесь в Париже?
— Нет. Я учусь в Швейцарии.
— А ваша сестра?
— Еще четыре дня назад... Нет, три дня... Я уже не знаю. Я был так ошарашен.
— В действительности ваш случай не имеет к нам отношения. Даже если бы вы жили во французской провинции, вам бы следовало действовать через префектуру, которая бы, в свою очередь, обратилась к нам. В общем, буквально на днях ваша сестра пропала. Вот только есть ли у вас доказательства того, что она в Париже?
— Да. Я напал на ее след, прошлой ночью, в ночном кабачке на улице Муфтар. Хозяин узнал ее по фотографии. А также дал мне точное описание ее одежды.
— Дайте мне это описание.
— Темно-коричневые брюки, желтый пуловер и замшевая куртка, как на мне.
— Название кабачка?
— «Червовый туз».
— Знаю. А она не могла остановиться у родственников или у друзей?
— Я виделся с теми немногочисленными друзьями, что есть у нас в Париже.
— Может быть, есть кто-то, кого вы не знаете?
— Я встретил одного такого. Это гитарист из Сен- Жермен-де-Пре, с которым они вместе проводили время в ее предыдущий приезд.
— Значит, она уже приезжала прежде?
— С согласия моих родителей.
Он вынул из кармана фотографию и протянул комиссару, который принялся внимательно ее разглядывать.
6
163


— Что она за девушка?
— Довольно сумасбродная. Бросила, не доучившись, коллеж. Затем перепробовала разные занятия.
— А как насчет мужчин?
— Были. Она начала свои эксперименты, как только ей исполнилось пятнадцать.
— Все так же с согласия ваших родителей?
— Нет. Этим она делилась только со мной. С самого начала она испытала разочарование, но тем не менее продолжала.
— У нее есть в Лозанне подруги?
— Когда она училась в коллеже, я их знал. Затем она стала более независимой. Часто выходила из дома по вечерам и возвращалась в час-два часа ночи.
— И ваши родители мирились с таким положением?
— Если бы ей стали противоречить, это ничего бы не дало. Она все равно бы делала по-своему.
Комиссар жевал сигару, не скрывая удивления.
— Чем занимается ваш отец?
— Пишет книги по истории. Вы наверняка видели их в витринах книжных магазинов, поскольку его издают в Париже и его работы пользуются большим успехом. Он подписывается своим настоящим именем: Альбер Пуэнте. Он мог бы преподавать в Лозаннском университете, ведь он агреже.
— Если я правильно понял, он не очень-то занимается вами и вашей сестрой.
— Я думаю, что у него отбили охоту.
— А ваша мать?
— Мать спит и играет в бридж.
— Она пьет?
Почему он задал этот вопрос?
— Два-три стаканчика виски в начале вечера.
— Значит, ваша сестра пользовалась полной свободой. Почему же она приехала именно в Париж?
— Потому что для нее в мире существует только Париж. Даже не Париж. А Сен-Жермен-де-Пре, она была зачарована им.
Он рассердился на себя, ощутив что-то вроде суеверного страха за то, что употребил прошедшее время, и поправился:
— ...она зачарована им.
— Я не вижу, что могут сделать в этих условиях мои службы. Даже если мы ее найдем, мы не можем отвезти
164


ее насильно в Лозанну, и вашим родителям там не заковать ее в цепи.
— Прочтите это письмо. Она отправила его, вероятно, с вокзала, когда садилась на поезд, и я получил его утром следующего дня.
Комиссар очень внимательно прочел письмо.
— Теперь я понимаю ваше беспокойство,— произнес он наконец, возвращая его Бобу.— Оставьте мне на всякий случай фотографию. Я размножу ее и вручу нашим агентам.
— А вам не кажется, что будет слишком поздно?
— Мы сделаем все, что в наших силах, мсье Пуэнте. Но согласитесь, ваша сестра ненадежная клиентка.
— Это так. Я смогу получить фотографию уже сегодня вечером? Мне она нужна, чтобы показывать ее людям.
— Зайдите около пяти. Дежурный вам ее вернет, он даже сможет дать вам еще две-три копии.
Он встал, затянулся сигарой и сжал руку Боба в своей сильной ладони.
Он остался в этом квартале и теперь обедал в небольшом ресторанчике для завсегдатаев, который нашел без труда, поскольку они встречаются в Париже почти на каждом шагу.
Сидя в одиночестве за столиком возле окна, он смотрел на проходивших мимо людей, но думал об Одиль. Может, и она сейчас ела в каком-нибудь бистро типа тех, что были в ее вкусе?
А может, куда более вероятно — особенно если она поздно легла спать,— что она довольствуется тем, что грызет сандвич в своей постели, как часто делала дома?
Не без смутной тревоги он спрашивал себя, привела ли она уже в исполнение свой план или же дала себе еще несколько дней отсрочки.
Пребывала ли она в том же состоянии духа, как и когда писала ему отправленное с вокзала письмо? Если же нет и тогда была всего лишь временная депрессия, не жалела ли она сейчас, что отправила его?
Всякие мысли лезли ему в голову, и у него было чувство, будто с тех пор, как он в Париже, он ничего еще не сделал. А между тем он почти что отыскал ее в «Червовом тузе». Отправься он туда на сутки раньше, и он бы оказался лицом к лицу со своей сестрой.
165


Рестораны он не обследовал. Это было почти невыполнимой задачей для одного человека. В одном лишь Латинском квартале их несколько сотен. Столько же было и гостиниц, в которых она могла остановиться.
У него мелькнула мысль попросить газеты напечатать ее фотографию. Он бы придумал короткий текст, способный тронуть ее сердце. Утром он чуть было не заговорил об этом с главным комиссаром, но в последний момент сдержался, опасаясь, как бы не ускорить таким манером ход событий.
Она прислушивалась к мнению других. Это было трудно объяснить. Она делала все, чтобы шокировать людей, с которыми жила, но притом оставалась внимательной к их мнению и к тому, какое у них складывалось о ней впечатление.
Она презирала их, считала глупыми, старомодными. В то же время ей хотелось, чтобы ее любили, вот почему она выказывала себя весьма щедрой.
Выйдя из ресторана, он взял такси и велел отвезти его в Институт судмедэкспертизы. Сидевший в приемной чиновник спросил у него:
— Вы пришли опознать тело?
— Не знаю. Пропала моя сестра, и я уже исчерпал почти все возможности отыскать ее.
— У нее были причины для самоубийства?
— Она объявила мне об этом в письме.
— Фамилия?
— Одиль Пуэнте. При ней могло и не быть сумки с документами.
— Так чаще всего и случается. Возраст?
— Восемнадцать лет. Блондинка, довольно высокая, со стройной фигурой. Одета, скорее всего, в коричневые брюки.
— И когда же она пропала?
— В последний раз ее видели позапрошлой ночью в районе улицы Муфтар.
— Тогда ее здесь нет. За последние сутки мы получили три тела, но среди них нет тела девушки или молодой женщины. Оставьте мне на всякий случай свой адрес.
Он было обрадовался, как вдруг его как холодным душем обдало от этой фразы, произнесенной естественным и безразличным тоном.
Он написал на листке бумаги свою фамилию и адрес гостиницы на улице Кй-Люссака.
166


— Так вы говорите, она объявила вам, что собирается покончить с собой?
— Да. После этого прошло четыре дня, может, пять.
— В таком случае мало шансов, что она это сделает. Когда и в самом деле хотят умереть, не думают о других людях и сразу делают то, что требуется. Как только тратят время на размышления...
Чуть позже он остановился у одного киоска, чтобы купить план Парижа. На голубой странице находился список больниц. Их было пятьдесят, одни поблизости от Латинского квартала, другие в большем или меньшем удалении от него.
Он вошел в первую попавшуюся. В застекленной кабине с открывающимся окошечком сидела женщина средних лет, в белом халате и в белой шапочке.
— Если вы хотите навестить, то...
Концом карандаша она указала ему на табличку, где были обозначены дни и часы для посещений.
— Нет. Я кое-кого ищу.
— Кое-кого, кто, по вашим предположениям, находится здесь?
— Не знаю. Речь идет о восемнадцатилетней девушке.
— С ней произошел несчастный случай?
— Насколько мне известно, нет. Это моя сестра.
Он волновался, а строгое лицо женщины вряд ли было способно успокоить его. Он путался в объяснениях.
— Боюсь, что она могла покончить с собой.
— Что заставляет вас так думать?
— Письмо, которое она мне отправила и в котором говорит о своем желании свести счеты с жизнью.
— Ее фамилия?
— Одиль Пуэнте.
— В каком квартале она живет?
— Она живет в Лозанне, но мне известно, что еще позапрошлой ночью она была в Париже.
Она проверила по списку.
— Я не нахожу ни одной девушки с такой фамилией, и у нас уже с неделю не было самоубийц.
Еще недавно она была в Лозанне.
Это было правдой, хотя в это верилось с трудом. Четыре дня назад Одиль еще разделяла жизнь обитателей виллы. Жизнь, которая в кишащей парижской суете показалась вдруг ему такой странной, что делалась от этого невероятной.
167


Он всегда принимал за данность, что на авеню де Жаман вещи были такими, какими им и следовало быть. То, как отец составил свой распорядок дня, выглядело довольно странным, но разве это было не из-за отсутствия контакта с женой?
Он не видел их сидящими вдвоем в гостиной, даже перед телевизором, к которому его мать была равнодушна.
Та жила главным образом во второй половине дня, когда играла в бридж, а вечерами ей случалось отправляться в Новый клуб на авеню де Рюмин, чтобы там снова сесть играть.
Сам он мало занимался Одиль. Правда, учеба была довольно тяжелой и у него почти не оставалось свободного времени.
Он зашел в другую больницу, где прием оказался чуть полюбезнее.
— Так вы говорите, молодая девушка? И что, вероятно, это произошло недавно? Подождите минутку, я спрошу у главной медсестры, не поступили ли за последние часы новые больные.
Дежурная исчезла в конце коридора, где на каталке томился ожиданием какой-то пациент.
— Нет, молодой человек. Ничего похожего. Желаю вам всюду встречать такой ответ.
В итоге он очутился в конце улицы Сен-Жак, в том квартале, где было больше всего больниц. Он все их терпеливо обошел. Повторял одни и те же фразы. Где-то его принимали чуть получше, где-то чуть похуже. Ему это было безразлично.
— Нет, мсье.
Он ждал, что к этому добавят:
— Мне очень жаль...
Он зашел на улицу Гей-Люссака, чтобы проверить, нет ли для него письма или записки, ведь сестра могла догадаться, что, получив ее письмо, он сядет на первый же поезд до Парижа. Между тем в их семье было принято всегда останавливаться в отеле «Меркатор».
— Ничего для меня? Ни письма, ни записки? Никто мне не звонил?
— Совсем ничего. У вас усталый вид. Сегодня вам следовало бы пораньше лечь спать.
Он улыбнулся с некоторой горечью. Как раз сегодня вечером у него и был небольшой шанс повстречаться с Одиль.
168


— Постараюсь,— пообещал Боб.
В пять часов он зашел на улицу дез Юрсен, где ему вручили с полдюжины снимков.
Изнемогая от усталости, он вернулся в гостиницу и растянулся на кровати. Он тут же заснул, а когда проснулся, было уже темно, и его комната освещалась лишь отблесками фонарей.
Он принял душ, оделся. Ему показалось, что вдали грохочет гром, но он не был в этом уверен. Было десять вечера. Он зашел в первый попавшийся бар и съел три сандвича, запивая их пивом; ему не хватило духу пойти в ресторан и сесть за столик.
Может, раскаты грома походили на шум поезда? Как бы там ни было, он по-прежнему думал о поезде, о сестре, с синим чемоданом в руке сходящей на перрон вокзала.
Если она взяла с собой чемодан, это значило, что в ее планы не входило тут же покончить с собой. Она знала, что не остановится на улице Гей-Люссака, где ее семье будет очень просто ее найти. В других отелях в Париже она ни разу не селилась.
Почему бы не остаться в окрестностях вокзала? Гостиниц тут было много и всех категорий. В здешней беспрерывной суете на нее не так обратят внимание, как в любом другом месте.
Он велел отвезти его на Лионский вокзал. В привокзальных гостиницах ему достаточно было назвать фамилию, поскольку клиенты были обязаны показывать свое удостоверение личности.
— Мадмуазель Пуэнте, пожалуйста.
— У вас есть сведения, что она остановилась у нас?
— Я не знаю.
— У нас нет никого с такой фамилией.
Он ходил от гостиницы к гостинице. Всякий раз качали головой.
Пока один из ночных портье не сказал ему самым что ни на есть естественным тоном:
— Вы с ней немного разошлись.
— Она была здесь?
— Да.
— Когда она уехала?
— Вчера, после полудня. Взяла такси.
— Вы не слышали, какой адрес она назвала?
— Днем меня здесь не бывает.
169


Ему захотелось удостовериться, что речь идет действительно об Одиль.
— Вы ее видели?
— Разумеется. Она вернулась ночью, как раз в мое дежурство. Очень любезная девушка, но не очень веселая.
— В брюках?
— Да, она всегда носила одни и те же коричневые брюки.
Она не поехала на вокзал, чтобы сесть там на поезд, поскольку тогда бы она не стала вызывать такси. Почему она сменила гостиницу?
— Можно мне позвонить?
— В Париж?
— Да.
— Кабина слева, в холле. Подождите, я дам вам жетон.
Он позвонил в бюро розыска пропавших родственников и попросил соединить его с главным комиссаром, имени которого не знал.
— Вам нужен мсье Лобо? Сейчас посмотрю, свободен ли он.
В трубке раздался чуть неровный голос главного комиссара:
— Кто говорит?
— Я приходил к вам сегодня утром.
— Вы тот швейцарец, который разыскивает сестру? Вы нашли ее?
— Нет, но я знаю, в какой гостинице она провела первые три дня. Она выехала оттуда вчера во второй половине дня, взяв такси. Прошу простить меня за то, что я побеспокоил вас в такой час. При моей нынешней жизни я уже больше не отдаю себе отчета о времени.
— В полицию можно обращаться в любое время! Вам повезло, мне нужно было закончить донесение, и я вернулся в кабинет после ужина. То, что вы мне сообщили, очень интересно. Очевидно, это могло бы послужить отправной точкой. Как называется эта гостиница?
— Погодите. Я не записал название, но оно еще стоит у меня перед глазами. Несколько странное: отель «Злиар».
— Напротив Лионского вокзала?
— Да.
— Знаю. Мои люди займутся этим завтра.
— Благодарю вас.
170


Он был весьма доволен собой из-за того, что догадался навести справки в окрестностях вокзала. Но почему же Одиль вдруг оставила гостиницу, где, по ее соображениям, ее никто не стал бы искать? Может, ей показалось, что это слишком далеко от Латинского квартала, откуда она возвращалась по ночам? Может, она поселилась где-нибудь вблизи Сен-Жермен-де-Пре?
Он начал с бара в полуподвале, которым заведовал высокий скандинав и где он вновь увидел тех же музыкантов, включая и гитариста. Он сел за стойку и заказал виски. Когда музыка смолкла, уже знакомый ему парень с гитарой подошел и сел на соседний табурет.
— Вы ее видели?
Боб покачал головой.
— Но я слышал о ней от приятеля, который ходит есть в то же бистро, что и я. Он тоже гитарист, но не входит ни в одну группу и зарабатывает на жизнь как придется. Часто бывает в «Червовом тузе», ночном кабачке на улице...
— Знаю. Я был там прошлой ночью. Накануне туда заглядывала моя сестра. На нее обратили внимание, потому что она не совсем походила на обычную посетительницу. Мне смогли ее точно описать. Меня удивляет, почему, зная вас, она не пришла сюда. Если только она умышленно не избегает этого места из опасения встретиться с вами.
«Она догадывается, что я в Париже. Она убегает от меня. Она, быть может, воображает, что отец здесь, со мной. Я все же немного подожду».
Когда музыка возобновилась, он пошел и сел в углу, где красивая девушка, у которой под черным шелковым платьем явно ничего не было надето, бросила ему:
— Может, потанцуем, белокурый красавчик?
— Нет, спасибо.
— Не угостишь меня?
— Возьмите себе что-нибудь выпить в баре за мой счет.
— Тебе не нравится мое общество?
— Да нет, но...
Застигнутый врасплох, он замялся, она же спокойно уселась напротив него.
— Виски?—спросила официантка, как будто давно была знакома с ее вкусами.
171


— Двойной.
Похоже, ее охватили угрызения совести.
— Надеюсь, ты не на мели?
Он покачал головой.
— Ты не из Парижа?
— Я из Лозанны.
— Это ведь в Швейцарии, да? Совсем недавно при мне говорили о Швейцарии. То ли вчера, то ли сегодня, не могу вспомнить, где именно.
— Это была молодая девушка?
— Не знаю. Но мне кажется, я слышала женский голос.
— В ресторане?
— Возможно. Я всегда хожу обедать в «Бильбоке» на площадь Мобер. Но не думаю, чтобы это было там.
— Вы живете в гостинице?
— Нет. У меня своя комната, где я могу готовить еду, когда мне этого хочется. Я пытаюсь вспомнить... Чтобы дважды за два дня столкнуться со Швейцарией — признайся, это занятное совпадение.
Продолжая говорить, она разглядывала его и, казалось, находила симпатичным.
— Ты в Париж надолго?
— Не думаю.
— Студент?
— Да.
— Твое здоровье.
При других обстоятельствах он, вероятно, переспал бы с ней, так как у нее был вид славной девушки с привлекательным телом.
Он махнул рукой официантке.
— Вы уже уходите?
— Да. Меня что-то клонит ко сну.
Он расплатился. Девушка вздохнула:
— Тогда пока!
Он помахал гитаристу и вышел. Моросил дождь, которого парижане ждали уже давно, так как здесь тоже, как и в Швейцарии, в сентябре не выпало ни капли.
На всякий случай он заглянул в «Червовый туз», где хозяин подал ему по долгу службы порцию рома. Ему не хотелось пить, но отказаться он не решился.
— Не приходила?
— Нет.
Сегодня вечером разгуливали по залу, играя на инструментах, трое—все с длинными волосами.
172


От рома у него окончательно подкосились ноги, и ему стоило некоторого труда добраться до своей гостиницы на улице Гей-Люссака.
Он проспал до десяти утра и в очередной раз проснулся с неприятным вкусом во рту.
Глава четвертая
«Боб уходит из дома до того, как приносят почту. Если почтальон отдаст письмо Матильде, она отнесет его в комнату брата.
Если вдруг она оставила его внизу и если, что еще менее вероятно, моя мать встала рано, то та узнает мой почерк и не сможет сдержать любопытства».
Так она рассуждала в поезде. Она не драматизировала ситуацию и не думала ни о том, что ей предстоит совершить, ни о том, как она это сделает.
Что решит брат, когда прочтет ее письмо? Расскажет ли он о нем отцу? Вполне вероятно, что да. Они хорошо ладили между собой, и Боб часто поднимался в мансарду, чтобы поболтать с ним.
Сказал ли он ему о самоубийстве? Или же сообщил только об исчезновении, являвшемся, в общем-то, своего рода побегом?
Все говорило за то, что Боб приедет в Париж и примется ее искать, но у него было мало шансов найти ее среди пяти миллионов жителей.
За окном стемнело, она покинула вагон-ресторан и вернулась на свое место. С нее не сводил глаз мужчина средних лет, державший у себя на коленях сафьяновый портфель, как будто это было что-то ценное, и когда она случайно поворачивалась к нему лицом, он улыбался ей, как ему думалось, многообещающей улыбкой.
Лишь очутившись на перроне, она вдруг ощутила шок. Люди вокруг нее спешили, и многие задевали ее на ходу. Она неподвижно стояла там, в сером свете грязных фонарей, и все, даже ее поездка, казалось ей нереальным.
В растерянности она спрашивала себя, зачем сюда приехала. Она чуть было не залезла в такси и не велела отвезти себя в отель «Меркатор» на улицу Гей-Люссака, где бы она вновь очутилась в знакомой обстановке. Но ей нельзя было туда ехать. Там на протяжении
173


уже многих лет по традиции останавливалась вся ее семья, и, вероятно, Боб в первую очередь отправится именно туда.
Перед вокзалом вытянулись в ряд гостиницы, в холлах которых на ночь оставляли лишь часть освещения.
Она вошла в первую попавшуюся, на название которой даже не взглянула. Ночной портье с унылым видом спросил у нее удостоверение личности. Она об этом не подумала. Но поскольку всюду будет то же самое, Одиль достала из сумки паспорт.
Ее номер оказался довольно просторным, но некрасивым, и отличался банальным старомодным уродством и более чем сомнительной чистотой. В ванной комнате от воды из кранов на эмали остались широкие коричневатые подтеки.
И тут, усевшись на край кровати, она расплакалась. Она чувствовала себя одинокой, ей не на что было вновь опереться. Никто не занимался ею и не протягивал ей руки. А разве ей вообще помогали когда-нибудь жить?
Это было глупо. Все было глупо. Ее существование не имело значения, цели. Она, как толстая муха жарким летним днем, натыкалась всюду на стены...
Она чуть было не вышла из гостиницы и не отправилась куда глаза глядят, чтобы видеть шагающих людей, машины, огни. Только чтобы вырваться из той пустоты, что давила на нее со всех сторон.
На улице было бы то же самое. Она бы все равно была одна, и прохожие ничего не могли бы для нее сделать.
Она достала из несессера пузырек со снотворным, и тут ей сильнее захотелось проглотить разом все имевшиеся в нем таблетки.
Не сейчас. Она должна дать себе время прожить свою смерть. Она еще сохраняла слишком ясную голову. Одиль взяла только одну таблетку и проглотила ее, запив небольшим количеством воды из стакана для чистки зубов. Затем, уже лежа в постели, еще немного всплакнула.
Она не решалась раздеться, как если бы не чувствовала себя в безопасности в этой враждебной комнате, и в конце концов заснула, не сняв одежды.
На следующий день она проснулась все в той же обстановке, которая при свете дня выглядела не лучше. Было около полудня. Ей не хватило духу принять ванну или душ и приготовиться к выходу на улицу. На ночном столике стоял телефон, и она позвонила, чтобы ей в номер подали сандвичи.
174


— С чем, мадмуазель?
— Два с ветчиной и два с сыром.
Она съела их, стоя перед окном и наблюдая за тем, как снуют взад-вперед такси, привозившие на вокзал пассажиров или увозившие их оттуда.
Она снова уснула и проснулась лишь в четыре часа. Тут она привела себя в порядок—ей не терпелось оказаться на улице, убежать от этих четырех стен.
Она пошла вдоль Сены, машинально думая о том, как бы утопиться. Утопиться Одиль не могла—была слишком хорошей пловчихой и инстинктивно пыталась бы выплыть.
Она пообедала в небольшом ресторанчике на набережной де ла Турнель. Она по-прежнему не ощущала себя в реальном мире. У нее кружилась голова. Перед глазами все плыло. Она подумала, не больна ли она. Уже не один год ее преследовала эта мысль.
— Я не доживу до старости...
Она сказала это Бобу два года назад, а Боб посмеялся над ней.
— Бедненькая моя, ты все это выдумываешь.
— Тогда отчего у меня постоянные недомогания?
— У всех это бывает, но большинство людей не обращают на них внимания.
Кончилось тем, что она оказалась в небольшом ночном кабачке на улице Сент-Андре-дез-Ар. Она смотрела на танцующие пары.
Они были счастливы. Существовали же счастливые люди. Она выпила джина с водой, отчего ей сделалось еще грустнее.
Ей бы хотелось с кем-нибудь поговорить. С братом, к примеру. Нет. Нет. Лучше с врачом, со специалистом, который бы, возможно, нашел, в чем суть ее недуга.
Но о каком недуге шла речь? Во что она превратила свою жизнь? И никто не был повинен в том, даже довольно унылая атмосфера ее города.
Она одна была за все в ответе. Она только и думала, что о себе самой, о своих недугах, о будущем, которое была не в состоянии представить.
От нее не было проку. Она ничего не давала. Наоборот, она была бременем для других.
И вот осталось только настоящее, за которым уже ничего больше не следовало!
Она приняла решение. Написала Бобу и попыталась все ему объяснить. Боб был ее противоположностью—
175


серьезный парень, устойчивый, уверенный в себе. Что он подумал, ознакомившись с ее посланием?
Сейчас он, вероятно, едет в поезде—том же скором, на котором приехала в Париж и она.
У нее возникло сильное желание дождаться его приезда, навестить его на улице 1ей-Люссака, объявить о том, что она откажется от своего плана, если он пообещает ничего не говорить ни родителям, ни кому бы то ни было другому о том, где она находится.
Она не вернется в Лозанну. Об этом не может быть и речи. Что она станет делать? Она слишком рано бросила учебу и не смогла получить никакого стоящего диплома. Так же обстояло дело и с уроками игры на гитаре, уроками английского, уроками танца.
Она внезапно кидалась в другую сторону и в течение нескольких недель ощущала нечто вроде эйфории. Ей хотелось продвигаться быстрее, чем было запланировано преподавателями, стремившимися унять ее пыл.
Затем наступал день, когда у нее пропадал всякий интерес. Прежде чем лечь спать, она оставляла записку Матильде.
«Завтра утром меня не будить. Позвони на курсы английского и скажи, что я больна».
Она уединялась в своей комнате и спускалась лишь к ужину. Спала, ставила пластинки, читала что попадало ей под руку.
Рядом с ней сел мужчина средних лет.
— Вы ведь здесь впервые, не так ли?—прошептал он наконец, нагнувшись к ней.
Она взглянула на него как на пустое место, и он, похоже, смутился. Она расплатилась, взяла такси, чтобы вернуться в гостиницу. Денег у нее было немного, чуть больше пятисот франков. Что она станет делать, когда они кончатся?
Ну и глупая же она. Разве не нашла она выход до своего отъезда из Лозанны? Она исчезнет. Она уже больше не задавалась вопросом, как сделать так, чтобы ее тело не обнаружили или чтобы его нельзя было опознать. Этот замысел возник у нее еще в Швейцарии. Но он был слишком романтичен. Кроме того, оказалось, что он неосуществим.
Ее постигнет участь всех самоубийц. Вызовут полицию. Отвезут в Институт судмедэкспертизы для вскрытия...
176


Примчатся родители, поселятся на улице Гей-Люссака, перевезут ее тело в Лозанну.
Именно эта часть сценария удручала ее больше всего. Но ведь когда все произойдет, она уже больше ничего не будет чувствовать. Состоится ли короткая церемония в церкви? Неизбежно появятся заметки в газетах, и на похороны вместе с ее бывшими подругами и друзьями придут также и поставщики матери, ее партнеры по бриджу.
Она будет лежать в длинном полированном ящике, задыхаясь в нем. Глупо было так думать. Разумеется, она не будет задыхаться. Но можно ли быть уверенной, что после уже больше ничего не чувствуют?
Она снова, как и накануне, приняла таблетку снотворного; она встала сразу после десяти, позавтракав, принялась за свой туалет.
Одиль надела ту же одежду, что и накануне. Обычно она носила брюки и рубашки в облипку, чтобы подчеркнуть свои формы.
Она не была довольна своим телом. У нее почти не было груди и бедер. На вилле она взвешивалась по два-три раза в неделю и расстраивалась, если не набирала нескольких десятков граммов.
Одиль пообедала в ресторане, расположенном за церковью Сен-Жермен-де-Пре,— она не посмотрела, как называется эта улица. Все шло не так, как она себе это представляла. Одиль не подумала о том, что останется одна, что ей не с кем будет поговорить. Не могла же она до бесконечности ходить по улицам.
Она вернулась, легла и провалялась в постели весь день.
Она по-прежнему откладывала момент, когда нужно будет совершить задуманное. Не из страха, а потому, что ей было необходимо такое вот медленное прощание с жизнью.
Это было своего рода подготовкой. Никто из тех, с кем она сталкивалась на улице или кто здоровался с ней в гостинице, не догадывался о тех мыслях, что вынашивала она в своем мозгу.
Из гостиницы она вышла, разумеется, вечером. Одиль поужинала лишь парой сандвичей в одном баре — не была голодна. Боб, наверное, уже приехал. Как он примется за дело? Где начнет ее искать? Конечно же, отправится в «Каннибал», так как она ему однажды сказала, что ходила туда и хорошо провела там время.
177


Она тогда переживала период эйфории, и сейчас с тоской вспомнила о гитаристе, который отвел ее к себе. Ей бы хотелось вновь с ним увидеться, поговорить, может быть, сказать ему о своем решении?
Это было слишком опасно. Боб почти наверняка отправится в «Каннибал». Заговорит ли он с музыкантом? Расскажет ли ему тот о том, что произошло между ними?
Какое это, в конце концов, имеет значение? Она не стыдилась той жизни, которую вела вот уже несколько лет. Самым плохим воспоминанием был дядя Артур, которого та история не смущала, поскольку он по-прежнему приходил время от времени к ним домой. Он был все таким же—довольный собой, с постоянной шуткой на устах.
— Ну что, красотка, сколько новых жертв на твоем счету?
Он был братом матери. Хорошо зарабатывал. Беспрерывно разъезжал за рулем красивой машины от фермы к ферме, чтобы продать свою сельскохозяйственную технику. Почти всюду его угощали стаканчиком, от чего он никогда не отказывался.
У Одиль была еще одна родственница — тетка матери в Париже, у которой тоже никогда не было своей семьи.
Сейчас ей, должно быть, больше восьмидесяти, и она живет одна в квартире на улице Коленкур. Она более сорока лет проработала в одной и той же конторе на улице дю Сантье, и помимо скромной пенсии у нее, наверное, были еще и сбережения.
Одиль видела ее только раз, когда они с матерью поехали на Монмартр, чтобы навестить ее. Квартира поражала чистотой, и нужно было ходить в войлочных шлепанцах, чтобы не запачкать натертый паркет.
Что бы она сказала своей тетке? А та, разве бы она не сообщила тут же ее родителям?
Смешно, что она подумала о тетке, в общем-то, совершенно незнакомом человеке, в такой момент. Если она откажется от своего замысла, не станет ли такой же, как та?
Одиль искала ночной ресторанчик, чтобы провести там часть ночи. Нельзя, чтобы там ее слишком хорошо знали, поскольку она опасалась повстречаться с разыскивавшим ее Бобом.
Кончилось тем, что она оказалась в «Червовом тузе». Какая-то женщина пела. Ей аккомпанировал гитарист.
178


Девица с покрытыми лаком, но грязными ногтями спросила, что она желает выпить. Одиль заказала джин с водой.
Пристрастие к джину она переняла от одного из двух преподавателей, с которыми иногда встречалась в бистро.
Она подражала. Она всегда кому-нибудь подражала. У нее не было своего мнения. Она это сознавала. Тревогу вызывало то, что она очень хорошо себя знала, но ничего не могла с собой поделать.
Она смотрела на влюбленных, которые обхватили друг друга за талию и цеповались. Рука мужчины лежала на груди у девушки, и ни его, ни ее не смущало, что на них пялились десятка два людей. А действительно ли на них пялились? Разве здесь не было все дозволено?
Ее соседями были двое довольно молодых мужчин, длинноволосых, в голубых джинсах.
— Вы кого-нибудь ждете, мадмуазель?
— Нет.
— В таком случае не хотите ли присоединиться с нам?
Они пили пиво. Она подошла к их столику.
— Что в вашем бокале?
— Джин.
— Выпейте его, чтобы можно было заказать вам еще.
Так она и сделала.
— Вы француженка?
— Нет.
У нее на губах уже проступала легкая улыбка.
— Бельгийка?
— Нет.
— Но вы говорите по-французски без акцента...
— У меня швейцарское гражданство.
— Из Женевы? Я дважды ездил в Женеву и один раз в Виллар, чтобы покататься там на лыжах.
— У моих родителей есть небольшое шале в Вилларе, и в детстве я ездила туда каждый год.
— Мы могли там повстречаться. А больше вы там не бывали?
— Родители еще ездят туда. Ну а я предпочитаю солнце и провожу каникулы на Средиземном море.
— Вы студентка?
— Да.
— В Париже?
179


Ей следовало быть осторожной, так как они могли оказаться студентами и тогда быстро распознают ее ложь.
— Нет. В Лозанне. Я приехала сюда на несколько дней.
Ей уже приходилось лгать таким образом раз десять, да что там десять — раз пятьдесят. Она это делала не для того, чтобы набить себе цену, а потому, что правда была слишком сложной. В ее положении нельзя было говорить о каникулах, поскольку она весь год ничего не делала, разве что ходила в течёйие довольно короткого времени то на одни, то на другие курсы.
— Вы здесь уже бывали? Знаете усача?
Так он называл хозяина, потому что у того были огромные черные усы.
— Я тут впервые.
— Это немного похоже на лотерею. Бывают ударные вечера, а бывают и скучные. Все зависит от посетителей. Гитарист — не профессионал. Он приходит играть для собственного удовольствия. Певица тоже. Порой здесь собираются шесть-семь музыкантов. Хозяин — ловкач. Он разрешает играть. Даже когда здесь высаживается десант из полудюжины пьяных американцев, которые грозят все переломать. Вы хорошо знаете Париж?
— Я довольно часто сюда приезжала.
— С родителями?
— Только когда была маленькой. Уже давно я приезжаю сюда одна.
— И всегда на Левый берег?
— Да. Именно здесь я чувствую себя как дома. Я ни разу не была ни в Лувре, ни в каком другом музее. Ну, может, пару раз прогулялась по Елисейским полям.
— Нас таких довольно много.
— Вы тоже студенты?
— Мой друг Мартен родом из Нантера.
Она взглянула на него с некоторой долей восхищения.
— Ну а я готовлюсь к степени лиценциата по английскому и попробую затем защитить диссертацию.
Она не ожидала встретить в этом ресторанчике таких серьезных парней.
— У вас нет подружек?
— Порой они у нас бывают, но долго не задерживаются. Мы предпочитаем перемены. Полагаемся на случай.
180


— И приглашая меня за свой столик, вы приняли меня за один из таких случаев.
Они оба рассмеялись. Студент из Нантера выглядел совсем непривлекательным, но у второго был искренний, заразительный смех.
— Вы говорите по-английски?
— Нет. Я учила его полгода, и результаты оказались плачевными. Как и всякий раз, когда я за что-нибудь берусь.
— Что вы хотите этим сказать?
— Что все, за что я ни берусь, проваливается самым жалким образом.
Она поймала себя на том, что тоже улыбается.
— На какой факультет вы записались?
— На филологический.
— Хотите стать преподавателем?
— Нет.
— Литературным критиком? Писательницей?
Она страшно удивилась, услышав свой собственный смех. Но разве она не была в центре внимания двух молодых людей? Ею занимались. Ее находили интересной. Она играла и едва ли сама сознавала, что лжет.
— У вас есть братья, сестры?
— Только брат.
— Старший?
— Он на четыре года старше меня.
— Тоже учится в университете?
— Да. Он зубрила.
— На каком факультете?
— Социология...
— Как и я,—сказал студент из Нантера.— На каком курсе?
— На третьем. Затем будет писать диссертацию.
— Я сейчас тоже пишу диссертацию.
Все это было банально и в то же время повышало настроение. Она не думала ни о себе, ни о своих планах. Они лениво болтали, и эта легкость успокаивала.
— Может, потанцуем? — спросил ее сосед.
— С удовольствием.
Между столиками было очень мало места, и хватало трех пар, чтобы пустое пространство заполнилось.
— Вы торопитесь вернуться в гостиницу?—спросил студент вполголоса.
— Нет. Меня никто не ждет.
181


— Когда я оторвусь от своего приятеля, мы могли бы походить вдвоем в ночи. Вы любите ходить?
— Да.
Это было неправдой. Пешком она ходила лишь тогда, когда у нее не было другого выхода. В Лозанне на улицу де Бур, находившуюся в пятистах метрах от ее дома, она ездила на мопеде.
Он сжал ей пальцы, как будто они уже были сообщниками.
— Мы могли бы зайти потом ко мне и пропустить по последнему стаканчику.
Она промолчала, не сказав ни да, ни нет.
— Я вам отвечу в свое время.
Такого она не предусмотрела, когда покидала гостиницу «Элиар». Они снова сели, сделали новые заказы.
Наступило молчание. Студент был немного смущен предложением, которое сам же только что сделал. Но разве сейчас не было два часа ночи и разве она не сидела одна в ночном кабачке с сомнительной репутацией? Чего же она искала, если не приключения?
Он слегка прижался своим коленом к колену соседки, и та не убрала ногу.
— Видите двух хиппи напротив? Они сейчас курят марихуану.
— А если заявится полиция?
— Полицейским это известно. Если все делается пристойно и не используется ЛСД, они предпочитают закрывать глаза. Если, конечно, речь не идет о поставщиках.
— Вы пробовали?
— Да. Дважды.
— Вам не понравилось?
— Нет. У меня это вызывало не возбуждение, а сонливость.
— А ЛСД?
— Мне после него было чертовски плохо. Видите, в квартале Мобер еще попадаются весьма обычные молодые люди. Ваше здоровье. Меня зовут Мартен, а моего друга—Луи, но из-за его свирепого вида мы прозвали его Ужасный.
Он вопросительно взглянул на нее и посмотрел на часы. Она махнула ресницами в знак согласия.
— Послушай-ка, Луи, а не пора ли нам идти?
— Хорошо. Сегодня твой черед платить.
182


Луи сам их оставил, так как у двери стоял его мопед. На длинной, плохо освещенной улице Одиль осталась наедине с тем, кого звали Мартеном.
Довольно долго они молча шли и, казалось, слушали шум своих шагов. Затем произошло нечто такое, что заставило вздрогнуть Одиль, нечто совершенно неожиданное. Тихонько, как бы колеблясь, ее спутник просунул свою руку под ее руку так, что теперь они шли как влюбленные.
Это был, в общем-то, пустяк, но она пришла в волнение. Их встреча представала в ийом свете. Она не помнила, чтобы мужчина шел с ней рука об руку.
— Вы живете в этом квартале?—спросила она, чтобы только не молчать.
— Недалеко отсюда. На улице дю Бак. Не нужно шуметь, когда мы окажемся на лестнице, а также когда мы пойдем через гостиную...
Он рассмеялся, и его смех прозвучал очень молодо.
— Этот дом—старый особняк, поделенный на квартиры. Очень давно моя хозяйка сняла крыло на четвертом этаже, а поскольку для нее одной это слишком много, то она сдает две меблированные комнаты. Она ставит жильцам два условия. Первое—это не готовить в комнатах еды и вообще не есть там. Второе—не приводить женщин.
— Условие, которое, мне думается, вы нечасто выполняете.
— Вопреки тому, что вы думаете, я очень редко возвращаюсь не один, и старая мадам Буалдье ни разу не застала меня с поличным. У нее, по-видимому, приличное состояние, потому что мебель там великолепная. Ковры тоже.
Под аркой виднелась дверь, и у него был от нее ключ. Они бесшумно поднялись на четвертый этаж, включив выключатель с реле времени на третьем этаже.
Он приложил палец к губам и достал из кармана другой ключ. Все было погружено в темноту и безмолвие. Лишь в большой гостиной сквозь ставни пробивался свет.
Он взял ее за руку, и так они достигли коридора, где перед какой-то дверью он остановился. Ему стоило лишь повернуть ручку—и дверь раскрылась, затем он закрыл ее. Ключ был внутри.
— Ну вот!
183


Он зажег свет и поцеловал ее. Все это происходило будто во сне. Комната была очень большой, с высоким потолком, за пунцовыми шелковыми шторами не было видно окон.
Постель была приготовлена к ночи.
— Не бойтесь,— прошептал он.— Отныне нам позволено все, кроме громких разговоров.
— Я не боюсь.
Если бы она раньше повстречала такого парня, как Мартен, она, возможно бы, влюбилась и многое в ее жизни сложилось бы иначе.
Он нежно целовал ее, и она чувствовала, что эта его нежность настоящая. Все выглядело так, будто он понимал, что она, несмотря на свой уверенный вид, всего лишь ребенок.
— Что вы будете пить? Коньяк или вино? Это все, что у меня тут есть, вино не слишком хорошее.
— Тогда коньяк.
Пока он ходил за бутылкой и бокалами, которые стояли в старинном шкафу, она совершенно спокойно сняла с себя куртку. Мебель в стиле Людовика XV, великолепно отполированное дерево.
— Ваше здоровье.
— За нас двоих,— поправил он.— Мне бы хотелось, чтобы у вас осталось хорошее воспоминание об этом вечере. Не знаю, увижу ли я вас снова, ведь вы, вероятно, собираетесь вернуться в Лозанну...
— Да, я собираюсь уехать.
Они разговаривали понизив голос, постоянно прислушиваясь, и это придавало их беседе таинственный, романтический характер.
— Жаль, что я не повстречался с вами раньше,— сказал он.
— Кажется, я тоже об этом сожалею.
Мягкими, ловкими движениями он расстегнул пуговицы на ее рубашке, снял ее, затем снял бюстгальтер и положил его на стул.
— У меня не холодные руки?
— Нет.
Это не походило ни на одно из ее любовных приключений. Он пытался стянуть с нее брюки, но это оказалось сложнее.
— Оставьте. Я сама сейчас это сделаю.
Она села на край кровати, чтобы высвободить ноги. Она не ощущала никакого стеснения, никакой стыдливо¬
184


сти. На ней остались лишь легкие трусики, их она тоже сняла.
— Вы не раздеваетесь?
— Может, слишком много света?
— Ночника было бы достаточно, да?
Шелковый абажур был красного цвета, и комната заливалась розовым светом.
Из них двоих более неловко чувствовал себя он.
«Ну что ж, старушка, это в последний раз»,— подумала Одиль.
Он лег рядом с ней и принялся ее ласкать.
— Я ведь тощая, да?
— Вы стройная, а не тощая.
— Лишних пять кило не помешали бы.
— И куда бы вы их дели? Вы хотите прибавить в весе, тогда как большинство женщин мучают себя, чтобы похудеть.
Когда его ласки стали более интимными, она закрыла глаза, и вскоре он оказался на ней: он медленно проникал в нее. На мгновение она подумала, что впервые по- настоящему испытает оргазм. Начало уже было сделано, и она пребывала как бы в напряженном ожидании, сдерживая дыхание, но это ощущение развеялось.
Она ничем не выдала себя. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он казался таким счастливым! Ей редко удавалось видеть такой восторг на лице мужчины!
— Вам не нужно предохраняться.
Теперь это уже было не важно. У нее не хватит времени на то, чтобы забеременеть.
Она неправильно сделала, что подумала об этом. Когда она почувствовала, что он кончает, у нее по щекам потекли слезы. Они не были сильными. Она не рыдала. Лишь несколько раз всхлипнула.
— Я сделал вам больно?
— Нет. Не обращайте внимания.
— Это ведь не в первый раз?
— Нет. Я ни в чем вас не упрекаю. Это личное. Я — идиотка.
Слезы так и продолжали течь, они жгли щеки, и у них был тот же вкус, как и тогда, в Уши.
Ей в ту пору было восемь лет. Однажды мать строго отчитала ее за то, что она пряталась в гостиной, когда мать с приятельницами играли там в карты.
Когда ее обнаружили, ей устроили страшную взбучку.
185


— Иди к себе в комнату, и чтобы я больше никогда не видела, как ты прячешься.
В ней возобладало ощущение, что с ней поступили несправедливо. У нее и в мыслях не было подслушивать, о чем говорят взрослые. Или все же ей немного этого хотелось?
— Она меня ненавидит, и я тоже ее ненавижу.
Она разговаривала сама с собой.
— Я освобожу их от себя и сама освобожусь от них.
Она спустилась на цыпочках по лестнице. Пересекла
сад, вышла за ограду. Она двинулась по улице, что лежала прямо перед ней, и чуть позже пересекла хорошо знакомый ей парк Мон-Репо. Она сотни раз приходила сюда играть, но сейчас не смотрела по сторонам.
Она продолжала разговаривать сама с собой.
— Как так получается, что взрослые все дневные часы проводят за игрой в карты? Она ничего другого и не делает. Ей и в голову не придет помочь бедной Матильде, она уже старенькая, а должна заниматься всем. Есть, конечно, еще Ольга, горничная, но та приходит только четыре раза в неделю и только по утрам. Похоже, она серьезно больна и не знает этого.
Она продолжала шагать. Ей хотелось уйти от виллы далеко-далеко. Она не задумывалась над тем, что же будет потом.
Был ли это способ наказать мать? Теперь она шла по незнакомым улицам, и каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что находится на берегу озера в Уши.
Она села на пустовавшую скамейку. И вот тогда у нее и хлынули из глаз слезы—теплые, очень соленые, сопровождавшиеся редкими всхлипываниями. У нее не было платка, чтобы вытереться. На ней красовался фартук, который она надевала на вилле.
— Что с тобой, девочка?
Дама показалась ей старой. Почти все взрослые в ее глазах были старыми, включая отца и мать.
— Ничего, мадам.
— Ты тут с кем-нибудь?
— Нет.
— Живешь в этом квартале?
— Нет.
— А ты знаешь, где ты живешь?
— На авеню де Жаман.
186


— И ты пришла оттуда пешком?
— Да.
— Твои родители знают, что ты здесь?
— Я им не сказала, что ухожу.
— Куда же ты собиралась идти?
— Не знаю. Все равно куда. Мне очень сильно попало от мамы. Я захотела наказать ее.
— Пойдем, я отвезу тебя домой.
Она взяла ее за руку и повела к выстроившимся в ряд такси.
— Какой номер дома на авеню де Жаман?
— Это вилла, которая называется «Две липы», но там есть только одна.
Дверь открыл отец, так как жена сообщила ему о происшедшем. Сама же она была занята тем, что прочесывала улицы этого квартала; то же делала и Матильда.
— Благодарю вас, мадам. Признаюсь, я очень беспокоился...
— У вас очень умная дочь, очень умная.
Она помнила не только слезы, но и слова, которые были тогда произнесены. Отец заключил ее в объятия, чего он почти никогда не делал, и поцеловал. Первой возвратилась мать.
— Одиль вернулась?
— Она играет у себя в комнате. Ее привела очаровательная старая дама. Сейчас лучше не подниматься наверх и ни о чем не говорить с ней...
Прошло так много времени, а она еще помнила свои слезы, и вот плакала, как когда-то давно,— голая, в объятиях голого мужчины, которого несколько часов назад не знала.
— Не обращайте внимания.
И она повторяла себе: «Это в последний раз...»
Он полез в ящик комода за носовым платком, чтобы вытереть ей слезы, и шутя бросил фразу:
— Заодно можете и высморкаться.
Чуть позже он возобновил свои ласки, и она уже больше не плакала. Ей было хорошо. Тело ее расслабилось. Она ни о чем не думала. Ей бы хотелось до самого утра оставаться в постели с этим высоким, таким молодым и симпатичным парнем.
Он наполнил бокалы коньяком.
— За нашу любовь.
Она вздохнула, зная, что означают эти слова.
187


— За нашу любовь.
Она никогда не любила. Она никогда не полюбит. Стоило ей по чистой случайности найти наконец объятия, в которых ей хорошо, и вот, разве не намекают ей сейчас, чтобы она ушла?
Она какое-то время провозилась в ванной комнате, потом вернулась, чтобы одеться. Мартен был уже почти готов.
— Не нужно меня провожать,— сказала она.
— Не собираетесь же вы возвращаться одна! Где вы живете?
— Неподалеку. Вы только выведите меня из квартиры.
На этот раз он прихватил с собой маленький электрический фонарик. Он подал ей руку и провел ее через гостиную; когда же они добрались до прихожей, то увидели нечто вроде призрака—скрестив на груди руки, на них смотрела очень худая женщина в ночной сорочке.
Мартен поспешил направить луч фонарика на входную дверь, и призрак исчез.
Они быстро спустились по лестнице. На тротуаре Мартен деланно рассмеялся.
— Мне очень жаль. Из-за меня вас теперь выставят за дверь.
— Не тревожьтесь. Мне уже начала поднадоедать эта чересчур приглушенная, на мой вкус, атмосфера. Куда мне вас отвести?
— Я же вам сказала—никуда. Мне очень хочется вернуться одной. Это позволит мне поразмыслить...
— И над многим вам надо поразмыслить?
— Да.
— Это серьезные вещи?
— Есть и такие.
— Полагаю, я не отношусь к тому, что вас тревожит?
— Я только что провела один из самых счастливых часов в своей жизни.
— И тем не менее вы плакали.
— Вот именно.
Он обхватил ее плечи рукой и долго целовал, еще нежнее, чем прежде.
— Я вас еще увижу?
— Не думаю. Мне пора возвращаться в Лозанну. Если я еще задержусь здесь, то буду время от времени заглядывать в «Червовый туз», и в конце концов мы там встретимся.
188


— Я буду заскакивать туда каждый вечер.
Он смотрел ей вслед, пока она не завернула за угол бульвара Распайль. Она шла быстрым шагом, глубоко дыша. Это была ее ночь. Она не знала, почему так думает, но это было как лейтмотив.
Если бы она вышла замуж за такого человека, как Мартен...
Слишком поздно, слишком-слишком поздно. И потом, если бы она рассказала ему обо всех своих похождениях, то его пыл бы угас. Может быть, на первых порах он бы не вспоминал о ее прошлых увлечениях. Но позднее? Разве бы не начались упреки?
Она внезапно задумалась: а как же у нее все началось? Большинство ее школьных подруг клялись, что у них никогда не было сношений с мужчинами, разве что несколько поцелуев да порой прикосновения украдкой. Она знала, что две из них лгали, но это были девочки из ее класса, которым было на все наплевать.
В квартале, где она сейчас находится, должна жить одна из них — Эмильенна. Это она отправилась изучать декоративное искусство в Веве.
Ну а раз она училась в Веве, куда каждое утро отправлялась на поезде, то туда за ней потянулась и Одиль. На протяжении многих месяцев они были очень близки. Эмильенна рассказывала ей о своих похождениях. Она находила совершенно естественным, что у нее были половые отношения с мужчинами.
Другие не могли не знать этого. Однако никто не бросал в нее камни. Она осталась в добрых отношениях со всеми своими подругами, кроме Одиль, которой она ставила в упрек ее чопорность.
Теперь она была в Париже и посещала здесь занятия по истории искусства. Она выйдет замуж. У нее будут дети. И все ее любовные похождения навсегда забудутся.
Была еще Элизабет Ажупа. Темноволосая, с большими темными глазами и небрежной походкой. Из-за своих сильно развитых форм она в шестнадцать лет выглядела уже настоящей женщиной.
Одиль завидовала ее груди. Они сблизились и в одну из суббот отправились днем вместе в кино.
— Ты уже занималась любовью?—спросила у нее Элизабет, когда на экране промелькнула довольно смелая сцена.
— Нет. А ты?
189


— Я—да. Но я про это никому не рассказываю. Думаю, если бы об этом узнал мой отец, он бы меня убил... Моим первым мужчиной был друг нашей семьи, женатый на очень красивой женщине, куда более красивой, чем я. Для наших свиданий он снял однокомнатную квартиру в Пюлли. После него у меня было еще трое...
Она показала три пальца, как будто это было так важно.
Они потеряли друг друга из виду. Спустя год Одиль получила из Бейрута свадебную открытку. Элизабет Ажупа вышла замуж за доктора медицинских наук с труднопроизносимой фамилией.
Одиль не сознавала, какой длинный путь уже проделала. Теперь она шла вдоль Сены, в воде отражалась луна. Ей не было страшно. Она не думала, что кто-нибудь позарится на ее сумочку. Двое полицейских на велосипедах удивленно обернулись ей вслед, и один из них уже готов был повернуть назад, чтобы предостеречь ее.
Она с самого начала не собиралась брать такси. Ей хотелось остаться наедине со своими мыслями и все думать и думать, пока ей не станет от этого очень плохо. Она курила сигарету за сигаретой. Две рюмки коньяка вкупе с выпитым до этого джином придавали некоторую неуверенность ее походке и, быть может, несколько поколебали ее решимость.
— Но ведь это же нужно, разве не так?
Она не восставала. Она уже приняла решение. Сообщила о нем Бобу. Может, брат уже рассказал обо всем отцу?
Занятно, но издалека тот казался симпатичнее. Он напоминал ей большого пса, пугающего своими размерами, но на самом деле очень нежного, ласкового.
Когда она была маленькой, она знала одного такого; это был сенбернар, принадлежавший соседям. Случалось, он забегал к ним в сад, особенно когда она там играла.
Должно быть, он сознавал, какой устрашающий у него вид, ибо, чтобы приблизиться к ней, он ложился на живот и полз. Он стал ее большим другом, и она бегала на кухню за конфетами или кусочками сахара для него.
Кто недовольно ворчал, так это Матильда, поскольку она испытывала почти болезненный страх перед собаками.
— Как ты можешь играть с этим большим зверем?
— Это не зверь. Это собака.
190


— Собака, которой ничего не стоит проглотить тебя...
— Когда я даю ему какую-нибудь пищу, он берет ее у меня с ладони так осторожно, что я даже не чувствую его шершавого языка.
Почему к ней вернулось это воспоминание? Ах да, потому что она подумала об отце. Когда он впервые укрылся на своей мансарде и при каких обстоятельствах? Ей никогда этого не узнать. Когда она родилась, он уже обосновался там. С ними в доме жил дед, и нынешняя гостиная была его рабочим кабинетом.
Они не имели права заходить туда без особого на то приглашения. Ей особенно запомнилась его белая, аккуратно подстриженная борода, в которую во время разговора он машинально запускал пальцы.
Долгое время Одиль с братом питались на кухне. Затем, как только ей исполнилось шесть лет, она получила право вместе с Бобом есть в столовой при условии, что они не будут разговаривать.
Однако взрослые за столом тоже не разговаривали, так что трапезы проходили в молчании. Дед ими не занимался. Она тогда еще не знала, что он так никогда и не оправился после смерти жены и что последние десять лет жизни желал лишь одного — умереть.
Однажды вечером на лестничной клетке поднялась кутерьма, из комнаты старика доносились шепчущие голоса.
Напротив ограды остановилась машина. Одиль не решалась открыть свою дверь, а Боб спал и ничего не слышал — в то время они занимали одну комнату.
На следующее утро она узнала, что дед умер. Он позвал своего сына, о чем-то довольно долго говорил с ним тихим голосом, затем, еще до приезда врача, настал конец.
Глава пятая
j
Она чуть было не принялась звонить отцу, не подумав, что сейчас четыре утра и ему придется из-за нее спускаться в гостиную в пижаме.
Она даже не знала, что ему скажет. Еще неделю назад она его ненавидела, считала грязным эгоистом. Внезапно
191


он предстал перед ней в другом свете — смирившийся человек, организовавший свою жизнь по своим меркам.
У нее возникло желание услышать его голос. О чем бы она стала .с ним говорить? Издалека «Две липы» не казались ей такими унылыми и ее жизнь там тоже.
Она думала только о себе. Она никогда не думала, что беспокоит людей, и считала естественным, что они отдают себя в ее распоряжение даже ради мимолетного каприза.
Разве не из-за этого растеряла она своих подруг? После злилась на себя, ненавидела себя, просила прощения. Она была искренна. Она беспощадно терзала себя, но через неделю начинала сначала.
Если в итоге она не позвонила отцу, то отнюдь не из уважения к его сну, не из-за страха причинить ему беспокойство, а потому, что в последний момент не нашлась что ему сказать.
Еще совсем недавно, когда Одиль шла вдоль Сены, она была полна идей, казавшихся ей хорошими. В тот момент она испытывала потребность проявить свои чувства и разоткровенничалась бы с первым же встречным. Она нуждалась в общении.
Ей хотелось, чтобы ее выслушали, поняли, подбодрили.
Теперь же в этой безобразной, плохо освещенной комнате она чувствовала себя опустошенной. Ей никогда еще не было так одиноко. Она, не раздеваясь, рухнула на кровать и уставилась в потолок. Почему бы ей не позвонить Бобу, который почти наверняка находится на улице 1ей-Люссака? Он был в курсе. Получив от нее весточку, он почувствует облегчение. Она же услышит его голос. Похоже, ей просто необходимо услышать знакомый голос.
Затем она быстро отбросила эту мысль.
Что могло бы все уладить, так это если бы она заболела, не здесь, в гостиничном номере, откуда ее бы, вероятно, отвезли в больницу, а в Лозанне. Тогда бы вызвали доктора Вине. Он ее хорошо знал. Именно к нему в кабинет приходила она изливать душу, когда ею овладевала хандра.
Она не знала, какую болезнь ей бы хотелось заполучить. Что-нибудь такое, что напугало бы ее окружение, не ставя при этом под угрозу ее жизнь. Что-нибудь такое, что не обезобразило бы ее и не сделало калекой.
192


Это началось давно. Ей, наверное, было не больше десяти, когда она начала подумывать о том, что она называла «хорошей болезнью».
У нее была такая в возрасте пяти лет. Родители, Матильда и Боб сменяли друг друга у ее изголовья. Из-за жара ее видения и мысли искажались. Комната вокруг нее была как бы в туманной дымке, и лица теряли свои четкие очертания.
Доктор Вине навещал ее дважды в день.
— Слишком поздно ее изолировать. Вы все были с ней в контакте.
Доктор любил ее. И теперь еще он единственный смотрел на нее со снисходительностью и даже со своего рода пониманием. Когда ей было нужно, чтобы ею занимались, она звонила ему.
— Это Одиль.
— Как твои дела?
Он знал ее еще совсем маленькой и продолжал обращаться к ней на «ты».
— Плохо. Мне бы хотелось с вами увидеться.
Он был очень занят. Ему редко случалось проспать целую ночь. И тем не менее он всегда находил возможность встретиться с ней.
От одного того, чтй она находится у него в кабинете, ей становилось лучше.
— Я не очень хорошо себя чувствую, доктор. Уверена, что у меня что-то серьезное.
Не кончалось ли тем, что она сама начинала в это верить?
— Что ты ощущаешь?
— Вы ведь мне не верите, да?—говорила она, поскольку глаза врача искрились лукавством, но лукавством нежным.
— Я отвечу после того, как осмотрю тебя. На что ты жалуешься?
— Прежде всего, я чувствую такую усталость, что с трудом поднимаюсь по лестнице. У меня дрожь по всему телу. Посмотрите на мои руки. И, наконец, у меня постоянно болит голова. Это не опухоль?
— Нет.
Он долго осматривал ее.
— Ну что ж, моя девочка, может, я сейчас тебя разочарую, но у тебя ничего нет. Ты чересчур много думаешь о своем здоровье. Все время спрашиваешь себя, что же
7 Ж. Сименон, т. 30
193


с тобой не так. Знаешь, что у тебя? Посредством болезни ты пытаешься убежать от реальности.
Она знала, что он прав, но не нравилось, что ей такое говорят.
— Вы говорите как Боб.
— Сколько сигарет ты выкуриваешь за день?
— Две пачки.
— Ты отдаешь отчет, что этого достаточно, чтобы вызвать у тебя эту дрожь?
— Я не могу без них обходиться. Впрочем, вы тоже. Я раз десять слышала, как вы объявляли моему отцу, что больше не курите, а спустя несколько дней я снова видела вас с сигаретой в зубах.
— Мне уже не восемнадцать, моя девочка.
Заболеть бы по-настоящему. Чтобы все, встревожившись, собрались вокруг, как тогда, когда у нее была скарлатина.
Она протянула руку к ночному столику и взяла таблетку снотворного. По привычке, так как она и без того бы заснула. Она увезла с собой все снотворное, что лежало в аптечке родителей, так как думала тогда, что оно поможет ей умереть.
Теперь она уже не была в этом так уверена. Она прочла в какой-то газете или журнале статью о самоубийстве. В ней речь шла о барбитуратах и других медикаментах. Говорилось, что, вопреки общему мнению, сильная доза редко приводит к смерти, потому что вызывает рвоту.
Она не знала дозы. Ей не хотелось, чтобы ее обнаружили в постели, полной блевотины.
По сходной причине ей претило воспользоваться револьвером отца. Чтобы быть уверенной, что она не промахнется, ей придется стрелять себе в голову с риском разворотить половину лица.
Она не хотела умирать здесь, в этой комнате, которую ненавидела. Почему она перестала думать о неге, в которой провела этот вечер? Один-единственный раз ей улыбнулась удача.
Юноша, о существовании которого еще несколько часов назад она даже не подозревала, был с ней так внимателен и даже нежен. Ей вспомнилось, как он совершенно естественно взял ее под руку.
И то, как они поднимались в тишине по темной лестнице. И то, как перед ними вырос призрак старухи, когда Одиль уже уходила.
194


Все это было хорошо. Это составляло жизнь. К сожалению, такое случалось лишь раз в год, а были еще и все остальные дни, все остальные ночи, которые нужно было как-то провести.
В конце концов она заснула. Она не стала раздеваться. Она подскочила на постели от стука в дверь. Взглянула на часы и увидела, что уже за полдень.
Она пошла открыть дверь, когда горничная уже вставляла в замок свой ключ-отмычку.
— А! Вижу, я вас подняла с постели. Извините, что я постучала, но я думала, вас нет в номере.
Это было неправдой. Ее работе мешало то, что жилица остается в постели до середины дня.
— Я выйду через полчаса.
Ей хотелось уйти прямо сейчас. Она задыхалась в этой комнате. Она приняла душ, кое-как запихала свои вещи в синий чемодан и дорожный несессер.
— Вы нас покидаете?
— Да.
И она умышленно не дала ей чаевых. Спустившись на первый этаж, она направилась к кассе.
— Мой счет, пожалуйста.
— Вы уезжаете?
— Да.
— Уже возвращаетесь в Лозанну?
— Да.
Она расплатилась. Если она возьмет такси у гостиницы, то станет известно, что она не уехала на поезде. Вот почему она пересекла площадь, вошла в помещение вокзала и вышла оттуда через другие двери.
Водитель повернулся к ней и спросил:
— Куда вас отвезти?
Она не знала. Но это очень важно, поскольку это будет место, где она проведет свои последние часы.
— Высадите меня на перекрестке Сен-Мишель.
И вот она стоит там несколько растерянная, в руках у нее чемодан и сумка с туалетными принадлежностями. Но все же она на Левом берегу, где она более-менее чувствует себя как дома.
Она двинулась влево по незнакомой улице, улице де ла Арп, и некоторое время шагала по тротуару, вглядываясь в вывески.
В конце концов она оказалась перед входом в гостиницу, которую совсем недавно заново покрасили. По
7*
195


обе стороны двери стояло по крупному зеленому растению.
Внутри, среди светлых деревянных панно, приятно пахло лаком. Стоявшая за стойкой женщина была молода и красива, по линолеуму ползал малыш.
— У вас есть свободный номер?
— На сколько дней?
— Не знаю.
— Вообще-то мы не любим сдавать номера на одну ночь. Почти все наши постояльцы остаются на неделю или на месяц. Есть такие, что живут здесь уже несколько лет.
— Совершенно точно, что я останусь на несколько дней.
— Можно попросить ваше удостоверение личности?
Ей улыбались.
Женщина сняла с доски ключ, подняла с пола ребенка и взяла его на руки.
— Прошу меня простить, но в это время за ним некому приглядеть.
Они остановились на третьем этаже. Лифта не было. На полу лежал новый ковер. Очень светлая комната, тоже выкрашена заново.
— Мы не предоставляем обедов и ужинов, но завтраки подаем.
— Благодарю вас. Этот номер прекрасно подойдет.
Она открыла чемодан и разложила его содержимое
в стенном шкафу и по выдвижным ящикам. Флаконам из несессера нашлось место на столике в ванной комнате.
Она в замешательстве осмотрелась. Еще немного— и Одиль бы спросила себя, что она здесь делает.
Тут было хорошо. Чисто. Нарядно.
Она проголодалась и спустилась вниз, чуть дальше на той же улице она нашла небольшой ресторанчик со скатертями в клетку.
Ее последняя трапеза? Возможно. И все-таки она не была взволнованна. Она плакала в объятиях молодого студента. Теперь же у нее были сухие глаза. Она смотрела сквозь оконное стекло на уличную суету. Так же будет и завтра, и в последующие дни. Жизнь в Париже будет продолжаться в том же ритме. И в Лозанне тоже. И каждое утро ее отец будет совершать свою оздоровительную прогулку по парку Мон-Репо, чтобы затем подняться к себе наверх и работать в мансарде. Ее мать будет
196


играть в бридж со своими приятельницами. Первое врем* они будут ее жалеть. Потом перестанут об этом думать.
От нее никому не было никакого проку. И никто по- настоящему ею не занимался.
— Принесите мне телячью голову, да... Потом котлеты из молодой баранины.
Здесь тоже была приятная обстановка. Немного искусственная— некая имитация старинного постоялого двора,— но все же приятная. Почему бы ей не выпить рюмку джина?
Это уже больше не имело значения. Она могла делать все, что приходило ей в голову. Через час ли, через два, во всяком случае, до того, как стемнеет, все будет кончено.
— Официант! Джин с сельтерской, пожалуйста.
Она выпила две рюмки. Она уже больше не боялась. У нее было ощущение покоя и большей, чем обычно, ясности в мыслях.
Чего ей всегда недоставало и недостает и сейчас, так это чтобы кто-нибудь ею занимался. Кто-нибудь, кто бы знал все ее мысли, оберегал ее от нее же самой, кто говорил бы ей, что делать и чего не делать.
Нечто вроде доктора Вине, привязанного исключительно к ней.
Такого, разумеется, не существовало.
Пока ей не исполнилось три года, эту роль играла ее мать, затем ею занималась Матильда.
Боб ее очень любил. Она тоже его очень любила, но у него была своя жизнь, и, за исключением обедов, ужинов и завтраков, они почти не виделись.
Может, Мартен, ее вчерашний молодой человек... В его объятиях она почувствовала себя в безопасности. Между ними установился контакт. Но будет ли так всегда, если это будет происходить каждый день?
В общем, она искала несуществующую вещь, точнее, существо, которое бы пожертвовало ради нее своей индивидуальностью и личной жизнью. Требовалось, чтобы это был кто-то очень нежный, действующий успокаивающе, а также кто-то, с кем не бывает скучно...
Она иронично улыбнулась. Не раскрывая рта, она вела с собой внутренний разговор.
«Ну вот, милочка, тебя снова понесло! В тот момент, когда ты хочешь отказаться от жизни, ты принимаешься мечтать о том, чего никогда не существовало».
197


Стоял солнечный день. На террасе—два столика, но места не заняты.
— Вот столько?.. Чуть побольше?
Обслуживающий ее официант говорил с итальянским
акцентом и был довольно красив.
— Да, еще немного.
Она с аппетитом принялась за еду, тогда как дома ее упрекали в том, что она ест безо всякой охоты.
Где сейчас Боб? Наверное, он тоже обедает в каком- нибудь ресторанчике. Уж он-то был очень уравновешенным. Из него выйдет хороший муж, способный понимать свою жену и детей.
Что он о ней думал? Он невольно сохранял всегда немного покровительственный вид, как будто относился к ней как к больной.
Была ли она душевнобольной? Она часто об этом думала. Это было одной из причин, почему она так часто просила о встрече доктора Вине.
И Вине тоже был с ней удивительно терпелив. Не объяснялось ли это тем, что он знал: в том, что она такая, ее вины нет?
Обед был вкусным. Заказав красного вина, она в задумчивости разглядывала прямо перед собой двоих мужчин, обсуждавших вопросы недвижимости. Разве не странно, что столько людей озабочены вещами, которые не имеют никакого значения?
— Десерт, мадмуазель?
— А что у вас есть?
— Сливовый пирог. Рекомендую.
Она поела пирога, затем закурила сигарету, отказавшись от кофе, усиливавшего ее дрожь.
Ну вот! Она на улице. У нее больше нет никаких дел. Взад-вперед сновали люди, такси, грузовики. Все стремились к цели, которую считали важной. Какое большое значение придавала она когда-то своим еженедельным отметкам! Она теперь даже не знала, что стало с ее тетрадями.
Пробило два часа, и магазины вновь распахнули двери. Она вошла в аптеку.
— Дайте мне, пожалуйста, упаковку бритвенных лезвий.
— Вы предпочитаете какую-то определенную марку?
— Нет.
Ей стало смешно. Неужели аптекарь воображает себе, что она бреет у себя подмышки, а может, еще и низ живота?
198


Ей нельзя было слишком долго шагать в выбранном направлении, так как она выйдет тогда на улицу Гей- Люссака.
Она тянула время. Злилась на себя, что не выказывает большей решительности. Это было не из-за трусости. Она не цеплялась за жизнь.
Напротив, мысль, что вскоре она с ней расстанется, придавала ей некую легкость, которой она не знала прежде. Ей не нужно больше нести бремя своей маленькой личности и тревожиться о своем будущем. Ни для нее, ни против нее уже ничего нельзя было сделать.
Она разглядывала витрины, дивясь, что в них было выставлено, как будто никогда их прежде не видела. Возле распахнутой двери торговец москательными товарами, в длинном сером халате, громоздил один на другой пластмассовые тазики. В парикмахерской, неподвижные и молчаливые, дожидались своей очереди две женщины.
Давно уже она не делала в парикмахерской причесок, не мыла там волос. Это было почти как искушение. Ей бы хотелось хоть раз в жизни выглядеть красивой.
Она вошла и обратилась к стоявшей за стойкой девушке:
— Скоро освободится парикмахер?
Было слышно, как он работает по другую сторону занавески в цветочек.
— Боюсь, сегодня он уже не освободится. Его ждут эти две дамы, на четыре часа у него назначена одна клиентка, а на пять другая.
— Благодарю вас.
Тем хуже! Она не собирается бегать по всему кварталу в поисках свободного парикмахера.
У нее устали ноги. Она много ходила накануне вечером.
Она повернула назад и вернулась в свою гостиницу, прозаически называвшуюся «Отель Модерн»*. Она улыбнулась молодой женщине в офисе. Малыша там не было. Может, он спал в другой комнате?
— Желаете взять свой ключ?
— Да, пожалуйста.
— Хорошо пообедали?
— Очень хорошо.
* Современная гостиница (франц.).
199


— Наверное, у Марио.
— Я не посмотрела на вывеску. Это в ста метрах отсюда.
— Значит, у Марио. Там очень чисто, и готовят они очень хорошо.
Люди говорят, чтобы говорить. В глубине души они, возможно, боятся тишины. Разве не из-за этого ей делалось не по себе в доме на авеню де Жаман?
Отца практически не было слышно. Хотя все знали, что он наверху, но его присутствие не было заметно. Мать часть дня проводила одна в своей комнате, а остальное время—с приятельницами: либо в гостиной, либо у одной из них, либо в «Новом кружке».
Слышно было только Боба, когда, возвращаясь с занятий, он взбегал по лестнице.
Она медленно поднялась на свой этаж, сделав остановку лишь на первой площадке, чтобы посмотреть назад.
Это был конец. Она уже не могла отступить. У нее на лице читалась некоторая грусть.
Если бы только она была сильнее? Если бы у нее нашлись силы попробовать еще раз? Но она пробовала уже столько раз!..
Она повернула ключ в замке. Комнату пересекал солнечный луч.
Может, будет проще, если она дождется ночи? Нет, уж слишком много она передумала. Ей не хотелось больше думать. Она от этого устала.
Она закрыла окно, которое оставила открытым горничная, и ветром перестало раздувать занавески.
Она машинально почистила зубы. Затем медленно разделась и повернула краны — ванна стала наполняться водой.
Глядя на себя в зеркало, она внезапно ощутила потребность в последний раз с кем-нибудь поговорить.
О молодом человеке, встреченном ею прошлой ночью, ей было известно только то, что его зовут Мартен, и он не догадался дать ей свой номер телефона.
Когда ванна наполнилась, она завернула краны и прошла в комнату, там на столе лежал бювар. В нем было три листа бумаги и три конверта с названием гостиницы. Ей пришлось немало порыться у себя в сумке, прежде чем она нашла шариковую ручку с отгрызанным концом.
200


Она сидела на стуле голой. Дома у себя в комнате ей часто случалось так сидеть.
Прежде чем начать писать, она какое-то время погрызла кончик ручки.
«Старина Боб!
На сей раз это окончательно. Когда ты получишь письмо, я уже буду мертва. Надеюсь, кто-нибудь из гостиницы не откажется наклеить на него марку и опустить на почте. Я раздета, и мне не хватает духу снова одеваться, чтобы спуститься вниз.
Я уже не помню, что было в последнем письме, написанном мною под влиянием эмоций, связанных с отъездом. Сегодня я не волнуюсь и считаю, что умереть— это просто. Если я подарила себе четыре дня — я их не считала, поскольку время пролетело быстро — так только потому, что мне хотелось дать себе что-то вроде отсрочки. Я об этом не жалею.
Я много размышляла в эти дни, и я больше ни на кого не держу зла. По-моему, я многому научилась. Я уже не смотрю на людей и вещи как прежде.
Я была склонна списывать свое вечное уныние на счет царившей в нашем доме атмосферы. Я по-прежнему считаю, что она невеселая, но папа и мама тут ни при чем. Я уверена, что в других семьях куда более тоскливо, а дети—счастливы.
Впрочем, доказательством тому служит то, что ты же стал сильным человеком!
Знаешь ли ты, что я часто тебе завидовала? И даже злилась на тебя за твою силу характера! Твой взгляд всегда немного пугал меня, потому что я опасалась прочесть в нем иронию или жалость.
Теперь я знаю, что ошибалась. Это как с папой, которого я теперь вовсе не нахожу смешным. Конечно, его жизнь однообразна, но не больше, чем у тех, кто ходит на службу и возвращается в строго определенное время.
Даже мама подыскала себе безобидное увлечение...
Во всей этой довольно гнусной истории есть только одна виноватая. Это я. Мне случалось порой так думать, но следом за этим я тут же отводила себе красивую роль.
Перейдем к делу. Думаю, тебе следует отдать мою гитару, коль скоро ты сам на ней не играешь, кому-
201


нибудь, кто не может себе позволить такую покупку. Отдай также мои лыжи и коньки. Я рассчитываю на тебя.
Мне бы хотелось, чтобы в доме не сохранилось ничего из принадлежащих мне вещей. Я не люблю воспоминаний. К счастью, меня не слишком часто фотографировали. Погоди-ка! Вот тебе еще один пример неверного толкования. У Эмильенны была куча ее фотографий во всех позах. Ее снимал отец.
Я сказала себе, что Эмильенна красивая, вот потому- то ее так часто и фотографируют. Ну а я некрасивая, я это знаю, и никому, в том числе и тебе, не приходило в голову сделать мой портрет.
Я провела четыре дня в размышлениях о себе самой — так что у меня от этого кружилась голова. Ты ведь знаешь, я не мечтательница. И не романтик. Я, скорее, склонна трезво смотреть на людей и на вещи.
По-моему, я нашла дефект в своей броне. Это моя неспособность к общению. Я писала тебе об этом в своем лозаннском письме? Вполне возможно. В таком случае прошу меня извинить.
В коллеже, как и в твое время, делились на группки. Случалось, меня принимали в какую-нибудь из них. Меня всегда очень хорошо встречали. Две-три недели, а порой и дольше, все шло хорошо. Меня находили приятной и гораздой на интересные выдумки.
Затем, безо всякой видимой причины, я начинала чувствовать себя чужой среди своих подруг. На меня как-то странно поглядывали. Всегда находилась хотя бы одна, которая спрашивала:
— Мы тебе что-нибудь сделали?
— Нет. А почему такой вопрос?
— Потому что ты уже не прежняя. Ты почти не смотришь в нашу сторону. Сразу после уроков — уходишь, и у тебя всегда находятся причины, чтобы не идти к той или иной из нас...
Это верно. Это даже верно и в отношении окружающей меня обстановки. Случается, я останавливаюсь на краю тротуара и спрашиваю себя: «Что ты здесь делаешь?»
Вот в такие-то моменты у меня и начинается головокружение. Мне кажется, что меня шатает и я вот-вот упаду. Еще немного—и я обращусь к какому-нибудь прохожему:
— Мсье. Не могли бы вы проводить меня домой? Мне нехорошо.
202


Все это тебе известно, и ты часто утверждал, что это мои домыслы. Доктор Вине тоже так считал, но все же прописал мне болеутоляющее.
Если у меня какая-то болезнь, почему же мне этого не говорят? Возможно, это развеяло бы тревогу, в которой я живу.
Да, кстати, здесь в Париже я в десять раз больше ходила пешком, чем делаю это в Лозанне, и я не почувствовала усталости. Сейчас, когда я тебе пишу, у меня не болит голова. У меня ничего не болит, и я могла бы писать тебе не один час.
Кажется, мне еще так много надо сказать. Очень скоро я уже не буду больше говорить. Общение с себе подобными окончательно прервется. С себе подобными? Надеюсь — желая им добра,— что они на меня не походят. Вероятно, я не единственный образчик данной разновидности, но другие нам неизвестны.
Ладно! Мне надо решиться расстаться с тобой. По- моему, в последний момент я буду думать именно о тебе. Ты тоже вспоминай обо мне иногда, хорошо?
Мне бы хотелось оказаться сейчас рядом с тобой и чтобы ты крепко прижал меня к своей груди, рассеянно гладя меня по голове, как ты порой это делаешь.
Видишь, я уношу с собой хорошие воспоминания.
Я не перечитываю то, что написала. Извини за ошибки и повторы, если они есть. А также извини за прожженное сигаретой пятно.
Если доктор Вине заговорит с тобой обо мне, скажи ему, что я дошла до трех пачек сигарет в день и постепенно пристрастилась к джину.
Чао! Крепко-крепко целую тебя. Прощай, старина Боб.
Твоя Одиль».
Какое-то время она сидела, глядя в пустоту, затем добавила ниже своей подписи:
«Р. S. Так же как и в случае с первым, прошу тебя не показывать это письмо папе и маме. Мне бы хотелось, чтобы все, что там говорится, осталось между нами, и чтобы никто другой этого не знал. Спасибо».
Она написала на конверте фамилию брата, а на месте адреса указала отель «Меркатор» на улице 1ей-Люссака. Затем добавила: «Срочное».
203


Она порылась у себя в сумке, достала оттуда мелочь и положила ее на письмо. Затем вспомнила, что еще не заплатила за номер.
«Мадам,
Прошу извинить меня за причиненное Вам беспокойство. Двести франков пойдут на оплату гостиничного номера и понесенных Вами расходов.
Вы были очень любезны, и я Вам благодарна за это».
Она положила под эту записку две банкноты и встала. Она закончила. Затем подошла к окну, из которого ей была видна улица—чуть в дымке из-за муслиновых занавесок.
Такой же—с теми же звуками, с теми же человечками на тротуарах — будет эта улица и завтра, и послезавтра, и еще многие многие годы.
Она закурила сигарету и твердым шагом направилась в ванную комнату, там она перелезла через край ванны.
Ей пришлось оттуда вылезти, так как она забыла на столике лезвия. Она взяла одно из них, села в воду и вытянула ноги.
Дым от сигареты лез в глаза, заставляя ее моргать. Ей не было страшно. Она сохраняла спокойствие. Еще раньше она пообещала себе принять на всякий случай две-три таблетки снотворного, но они ей были не нужны.
Она нашла вену у себя на запястье и сделала бритвой длинный надрез.
В комнате кто-то был, какой-то человек — он что-то делал с ее рукой, и от него сильно пахло табаком. Она удивилась, что еще жива, и в конце концов приоткрыла веки.
Высокий молодой человек, рыжий, с лицом и руками, усеянными веснушками, был занят тем, что затягивал у нее на предплечье жгут. Вода в ванной, где она так и продолжала лежать, была слегка подкрашена розовым, и при виде этого у нее подступила к горлу тошнота.
— Что вы тут делаете?
— Вы же видите. Накладываю жгут. Ничего не бойтесь. Это чистый платок, я сходил за ним к себе в номер. Ваши чересчур маленькие.
Его кожа походила на кожуру апельсина, а глаза были голубыми.
204


— Как вы здесь оказались?
— Услышав ваш зов...
— Мой?
Он закончил возиться со жгутом и наложил еще временную повязку.
— Не хотите ли вылезти из воды... У вас есть домашний халат?
— Да, в чемодане.
Он заметил висевший за дверью купальный халат и протянул его ей.
— Держите! Наденьте это.
На его лице ничего нельзя было прочесть.
— Как я позвала?
— Вы испустили пронзительный крик, а поскольку меня от этой комнаты отделяет лишь простая перегородка, я понял, что это был крик отчаяния. Я опасался, что найду дверь запертой на ключ, но это оказалось не так. Вы были без сознания. Я побежал к себе в номер за чистым платком и зубной щеткой, которую использовал вместо деревянной палочки, чтобы закрутить жгут.
— Я хотела умереть.
— Я допускаю, что вы так глубоко порезались не ради собственного удовольствия.
— Порез глубокий?
— Не очень. Когда показалась кровь, вы инстинктивно остановились и закричали. Один-единственный раз. Это был очень пронзительный крик.
— Совсем не помню этого.
Он помог ей выбраться из ванны и протянул белый халат.
— Я не совсем врач, но я на четвертом курсе медицинского факультета и подрабатываю в больнице Кошен. Вам повезло, что сегодня днем мне нужно было закончить одну теоретическую работу. Как вы себя чувствуете?
— Я в полной прострации.
— Пойду принесу вам что-нибудь выпить, вам необходимо взбодриться.
Он вернулся с бутылкой коньяка и тщательно вымыл стакан для полоскания рта.
— А вы?—спросила она.
— Я не резал себе вены.
— Вы наложите мне другую повязку?
— Я отвезу вас в больницу, где вами будут заниматься куда лучше, чем это мог бы сделать здесь я.
205


— Умоляю вас, не отвозите меня в больницу. Они поймут, что это попытка самоубийства, и известят полицию.
— Вы боитесь полиции?
— Полицейские сообщат моим родителям. А я ни за что не хочу возвращаться домой.
— Сядьте. Вы, наверное, еще не слишком крепко держитесь на ногах.
— Странно. Не помню, чтобы мне было больно.
— Вам и не было больно. Вы испугались, вскрикнули и выпустили из рук лезвие.
Казалось, он колеблется.
— Вы живете в Париже?
— Нет. Я из Лозанны.
— У вас есть здесь родные?
— Только мамина тетка, которую я не видела по меньшей мере лет десять. Я не хочу возвращаться домой. Если вы хотите поговорить с кем-нибудь, кто меня знает, то я могу позвонить брату, который почти что наверняка остановился в одной гостинице на улице 1ей-Люссака.
— Письмо предназначалось ему?
— Да.
— Он приехал в Париж, чтобы отыскать вас?
— Да. Я написала ему, что навсегда покидаю дом и больше обо мне никто не услышит.
У него на губах появилась чуть горькая улыбка.
— Весело!..
Она посмотрела на то место, где сидела, когда писала письмо, затем взглянула на часы. С того момента, когда она заклеила конверт, прошло меньше двадцати минут.
— Когда я смогу увидеться с вашим братом?
— Как только он вернется в гостиницу. Вы можете позвонить уже сейчас. Узнаете, там ли он.
— У меня есть более срочная работа. Вы сейчас дадите мне слово, что будете вести себя благоразумно и подождете меня здесь. Я спущусь в аптеку и куплю всё, что требуется.
— Вы не отвезете меня в больницу?
Он смутился.
— Вам повезло, что я еще не врач, так как, будь я им, мне бы тогда пришлось сообщить о вашем случае в полицию. Все это несколько притянуто за волосы. Надеюсь, вы не проговоритесь.
— Обещаю вам.
206


Она, действуя одной рукой, зажгла сигарету, в это время он, не надев даже пиджака, уже спускался по лестнице. Он был высокий, широкоплечий, с довольно крупными чертами лица.
Одиль не помнила, чтобы она кричала, но теперь у нее всплывало в памяти ощущение, будто она куда-то проваливается, и она попыталась за что-нибудь уцепиться, вероятно за край ванны.
Поверил ли ей рыжий студент? Не подозревал ли он ее в том, что она разыгрывала комедию с самоубийством, а сама знала, что в последний момент позовет на помощь?
Ей не могло быть известно, что он тут и что он экстерн. Он ни разу не встречал ее в гостинице, куда она приехала только этим утром.
Он вошел, держа в руках небольшие пакеты. Затем отправился к себе в номер за спиртовкой.
— Так вам больно?
— Немножко. Чуть-чуть.
— А сейчас мне придется сделать вам больно.
Он продезинфицировал инструменты, поднося их к пламени спиртовки, и наложил ей шов из пяти стежков.
Всякий раз она вздрагивала, сжимая зубы, так как не хотела стонать в его присутствии.
— Теперь я хочу снять вам жгут.
— Это все?
— Пока да. Завтра я должен буду снять вам повязку, чтобы посмотреть, как там рана.
Его взгляд упал на бутылку коньяка.
— Хотите еще немного?
— По-моему, мне от него становится лучше.
Он налил ей и сел верхом на стул.
— Вы беременны?
Она вздрогнула, скорее удивившись, чем возмутившись.
— Почему вы меня об этом спрашиваете?
— Потому что девушки пытаются покончить с собой, когда они беременны от мужчины, за которого не могут выйти замуж.
— Это не мой случай. Вы сказали—пытаются. И много таких, которые остаются в живых?
— Добрая половина.
— Если бы вас не оказалось в номере...
— Знаю. Так позвоните брату.
Она попросила соединить ее с отелем «Меркатор».
— Отель «Меркатор».
207


Она узнала голос мсье Бедона.
— У вас живет Боб Пуэнте?
— Он остановился здесь, но примерно час назад вышел из гостиницы-
— Вы не знаете, когда мне лучше позвонить, чтобы застать его?
— Перед ужином—он любит принимать душ в конце дня.
— Благодарю вас.
— Что-нибудь передать?
— Скажите, что ему звонили и будут еще звонить. Он поймет.
Она повесила трубку.
— Так я и думала. Боб вернется только к ужину, чтобы принять душ.
Она схватила новую сигарету, и он протянул ей зажженную спичку.
— Вы позволите?—спросил он, вытаскивая трубку из кармана.
— Пожалуйста.
— Что вы чувствуете сейчас, оставшись в живых?
— Я, скорее, склонна спрашивать у себя: что бы я чувствовала сейчас, будь я мертва?
— Несчастная любовь?
— Нет. У меня нет возлюбленного.
Казалось, он задумался над чем-то, затем вздохнул.
— С вами такое уже случалось?
— Нет.
— У вас никогда не возникало такого желания?
— Возникало, часто. Это случается всякий раз, когда у меня депрессия, а она у меня бывает часто.
— Кто вас лечит?
— Наш семейный врач доктор Вине.
— Вы говорили ему о своем желании покончить с собой?
— Я все ему говорю.
— Какое лечение он вам рекомендует?
— Он говорит, чтобы я больше не курила, принимала три раза в день успокоительное, а вечером две таблетки снотворного, потому что иначе мне не удается заснуть. Такое уже было у меня в детстве.
Она прониклась доверием к этому высокому человеку в рубашке с засученными рукавами, на которых осталось несколько капелек крови.
208


Он не улыбался. Его не заботило, любезен он или нет. Он смотрел на нее с тревогой, как будто искал ответ на вопрос, который сам же себе задавал.
— У вас давно брали кровь на анализ?
— Меньше двух месяцев назад. В нашей семье принято каждый год сдавать анализы.
— Вы еще учитесь в лицее?
— Я должна была бы сейчас учиться в гимназии. У нас несколько иная школьная система, чем во Франции.
— Знаю. А почему вы сказали «я должна была бы...».
— Потому что я там не учусь. Я бросила учебу, не закончив коллеж. У меня нет никакого диплома, никакого аттестата.
Ею занимались, и это делал молодой человек, который, похоже, разбирался в человеческом сердце. Она только-только чудом избегла смерти—и вот уже вновь обретала себя полностью. Она желала, чтобы он задал ей много вопросов.
— Я ведь оторвала вас от работы?
— Да, я работал, но это может подождать. Не сочтите мой вопрос нескромным, но какая профессия у вашего отца?
— Он писатель. Точнее, историк. В основном рассказывает о жизни выдающихся людей прошлого.
— Альбер Пуэнте?
— Вы его знаете?
— Я прочел три-четыре его книги. Если верить газетам, то он исправно пишет по книге в год.
— Это так.
Раздался телефонный звонок. Одиль бросилась к аппарату, потом ее охватила паника, она застыла, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы снять трубку.
— Алло,— произнесла она.
— Так это ты!
На другом конце провода был Боб.
Глава шестая
— 1де ты?
— Неподалеку от отеля «Меркатор».
— С тобой все в порядке?
— Все в порядке. У меня, конечно же, ничего не вышло. Со мной всегда так...
209


Она улыбалась студенту, у которого был несколько смущенный вид.
— Можно мне зайти к тебе или же ты собираешься перебраться сюда?
— Я предпочитаю, во всяком случае пока, оставаться здесь.
— Тогда я еду. Где это?
— «Отель Модерн» на улице де ла Арп.
— Я буду там через десять минут.
Рыжий молодой человек по-прежнему наблюдал за ней с любопытством, которого и не думал скрывать. Сомнений быть не могло—она вызывала у него удивление. Он старался понять. Он чувствовал, что какие-то вещи ускользают от него.
— Я заинтриговала вас, не так ли?
Не ответив ни «да», ни «нет», он продолжал смотреть на нее, и лицо его оставалось спокойным.
— Учитывая то, что мне известно о вашем отце,— сказал он, как бы размышляя вслух,—не думаю, чтобы у вас было несчастливое детство.
— Нет. Но назвать его счастливым я тоже не могу. Я была молчаливой, меня часто находили забившейся в угол коридора или в гараже в глубине сада.
— Почему?
— Не знаю. Может, потому, что мне было, к примеру, не по себе в присутствии матери или любого другого человека. Как я поняла позднее, это было немного так, как если бы я чувствовала, что принадлежу к другой породе, чем все остальные.
— Вы никогда не играли?
— Очень мало. А когда мне случалось это делать, выходило неубедительно.
— А вы помните, о чем вы думали?
— Нет. По-моему, я не думала. Я смотрела прямо перед собой. Случалось, я часами смотрела на пятно на обоях...
— Ваши родители не беспокоились?
— Они думали, что это пройдет. Часто бывало, что я пряталась где-нибудь в доме и ждала, пока меня найдут.
— Это был способ добиться того, чтобы вами занимались?
— Возможно.
— Как насчет детских болезней?
210


— Была, скарлатина. Это мое лучшее воспоминание. Я лежала в постели с иллюстрированными журналами. Горничная поднималась ко мне наверх по двадцать раз на день, чтобы удостовериться, что мне ничего не нужно. Приятельницы матери из страха заразиться перестали приходить играть в бридж. Моя комната стала центром дома. Мать тоже меня навещала. Отец спускался со своей мансарды и садился ко мне на край кровати.
— В общем, вам не хватало ласки?
— Не осмелюсь сказать, что да. Это я их не понимала. У меня было такое чувство, будто каждый занимается лишь своей жалкой жизнью и я не что иное, как бремя. Вы позволите? Я пройду в ванную и оденусь.
Ванна была полна розоватой воды, и она выдернула пробку, чтобы спустить ее. В чемодане она нашла серые брюки и бледно-серый свитер. Затем она причесалась. Рядом раздались голоса, и она бросилась туда, зная, что это брат.
— О, Боб!—воскликнула она, прижавшись к его груди, как всегда мечтала это сделать.
— Мой котенок...
Он называл ее так иногда, когда впадал в чувствительность.
— Дай-ка я посмотрю на тебя. Нет. Ты выглядишь неплохо.
Она чувствовала себя легко, непринужденно. У нее в номере находились два человека, а ведь у нее были все шансы проваляться в ванне до завтрашнего утра.
— Познакомься, это...
Она повернулась к студенту.
— Прошу прощения, но я даже забыла спросить, как вас зовут.
— Альбер Талабар.
— Мой брат Боб.
— Очень рад.
— Взаимно.
С принужденным видом они, казалось, изучали друг друга.
— Если я правильно понял, вы приехали в Париж, чтобы начать поиски своей сестры?
— Мы с ней немного разминулись. Сначала в ночном кабачке, где мне сказали, что видели ее там накануне вечером. Затем сегодня днем, в гостинице напротив Лионского вокзала, откуда она только что выехала.
211


— Ты раскопал гостиницу «Элиар»?
— Мне было не по силам обойти все гостиницы на Левом берегу. Я догадывался, что ты, возможно, побоишься столкнуться со мной. Выйдя с вокзала, ты ринулась в первую попавшуюся гостиницу, думая, что никому не придет в голову тебя здесь искать.
Она вздрогнула, вспомнив свой номер там.
— Там было очень мрачно.
— И ты не побоялась поселиться так близко к улице 1ей-Люссака?
— Я ничем не рисковала, поскольку решила, что покончу с собой сегодня.
— Что же произошло?
Боб держал ее за плечи: чувствовалось, он испытывает такое наслаждение, что нашел ее! Он даже больше походил на влюбленного, чем на брата.
— Я вскрыла себе вены и, похоже, громко вскрикнула. Альбер Гклабар занимает соседний номер. Я этого не знала. Я никогда его не видела. Когда я открыла глаза, я по-прежнему лежала в ванне, а он накладывал мне жгут. Он студент-медик и работает в больнице.
Мужчины снова обменялись взглядом.
— Это чистая случайность, что я оказался у себя в номере.
— Рана могла оказаться смертельной?
— Весьма вероятно, что да.
— Это письмо мне?—спросил Боб, указав на конверт на столе.— Почему на нем лежит мелочь?
— Чтобы заплатить за марку.
— А это что за деньги?
— За номер.
Они оба удивленно уставились на нее.
— И прежде чем вскрыть себе вены, ты обо всем этом подумала?
— Я была спокойна, я совсем не волновалась. Перед этим я сходила в ресторан, чуть дальше по этой улице, и вкусно пообедала. После я чуть было не вымыла волосы в парикмахерской и не попросила сделать мне укладку, но нужно было слишком долго ждать.
— Можно я возьму письмо?
— Оно твое. Не показывай его никому, особенно родителям.
— Может, позвоним сейчас папе?
— По-моему, это необходимо сделать.
212


Она нахмурила брови. Это уже было контактом с авеню де Жаман, и ей казалось, что она снова окажется в прошлом.
— Я не стану ему обещать, что собираюсь вернуться. Просто поговорю с ним.
Он заказал разговор. Ответила Матильда.
— Матильда, это Боб. Я хотел бы поговорить с отцом. Мама в гостиной с приятельницами?
— Нет. Она вышла за покупками.
— Тем лучше. Отец сам ей все сообщит.
— У тебя ведь хорошие новости, да? Я поняла это по твоему голосу.
Спустя несколько мгновений в трубке раздался голос отца:
— Есть новости, Боб?
— Превосходная новость. Я нашел Одиль. Или, вернее, она меня нашла.
— Ну как она?
— С ней все в порядке, за исключением пореза на запястье. Это не страшно, она получила необходимую медицинскую помощь.
— Когда вы возвращаетесь?
— Я, вероятно, вернусь завтра, я и так пропустил уже много важных занятий. Ну а она, не знаю.
Он сделал знак сестре, чтобы та взяла трубку.
— Даю ее тебе.
— Алло, папа.
— Что же ты так нас напугала? Когда это произошло?
— Сегодня днем.
— И ты уже на ногах?
— Конечно. Никогда еще я не чувствовала себя так хорошо.
Говоря это, она бросила заговорщицкий взгляд на своего студента.
— Ты не вернешься с братом?
— Хочу подождать, пока окончательно приду в норму и затянется моя рана.
Она почувствовала в голосе отца если не грусть, то, во всяком случае, покорную меланхолию.
— Понимаю,—сказал он.—Ты в гостинице на улице Гей-Люссака?
— Нет. Если захочешь позвонить мне, то я в «Отеле Модерн» на улице де ла Арп.
213


— Надеюсь, ты скоро будешь дома. Ты не представляешь себе, каким он кажется пустым.
— Но ведь если бы я вышла замуж, было бы то же самое, разве нет?
— В твои намерения не входит окончательное возвращение?
— Нет.
— Хочешь остаться в Париже?
— Да. Ты прекрасно знаешь, что это всегда было моей мечтой.
Наступило молчание. Кто-то на линии спросил:
— Закончили?
— Нет, мадмуазель. Не отключайте, пожалуйста.
— Я приеду и обниму вас на следующей неделе, затем вернусь в Париж, чтобы подыскать работу. Я знаю, что багаж у меня тощий: у меня нет никакого диплома, но надеюсь, что все же найду себе какое-нибудь занятие. Ты виделся с доктором Вине?
— Я попросил его зайти ко мне. Почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Потому что я была уверена: ты к нему обратишься. Не по поводу себя, а из-за меня. Ты спросил у него, что он думает о моем бегстве и действительно ли я собираюсь покончить с собой.
— Да, это так.
— И что он ответил?
— Он не выказал особого оптимизма. Я ему сразу же позвоню, чтобы сообщить хорошую новость.
— Да. Скажи ему, что я целую его в обе щеки. Тебя тоже, папа, я крепко-крепко целую. Я много думала о тебе, и я люблю тебя больше, чем прежде.
— Спасибо, дорогая малышка. Оставайся у телефона. Я слышу, кто-то возвращается. Наверняка это твоя мать. /
Она услышала отдаленные голоса в трубке, затем голос матери произнес:
— Так ты жива! Слава Богу! Расскажи мне быстро, что произошло.
— Это сделает папа, я сейчас немного устала.
А главное—она не знала, что сказать матери.
— Ты возвращаешься завтра?
— Нет. Я приеду навестить вас через несколько дней. Папа тебе объяснит. А Боб уезжает завтра, от него вы узнаете подробности.
214


На лице будущего врача отражалось удивление. Она только что избежала добровольной смерти и уже была занята тем, что улаживала будущее.
Она повесила трубку.
— Уф,— выдохнула она, падая в единственное в комнате кресло. Ну вот, одно дело сделано.
Казалось, она скинула с себя тяжкий груз и к ней вновь возвращался ее энтузиазм. Она прикурила сигарету.
— Как, вы сказали, вас зовут?
— Альбер Галабар. Моя семья родом из Тулузы.
— Чего я не понимаю,—прошептал Боб с запоздалым страхом,—так это почему ты выждала четыре дня, даже пять...
— Это были мои каникулы.
— И что ты делала?
— А ты разве недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы угадать? Ходила по ночным ресторанчикам...
— Одна?
— В Лозанне со мной такое тоже случалось.
— Много пила?
— Вовсе нет. Выпивала несколько рюмок джина. От этого у меня сейчас появилось желание еще раз пригубить коньяк. Вы позволите, мсье Галабар?
— Конечно, но зовите меня просто Альбером.
— Ладно, пусть,будет Альбер. Я слыву скорее излишне фамильярной особой, чем наоборот.
Она не была пьяна, но делалась возбужденной. Разве не стоило отпраздновать такое событие? Ей казалось, что она окончательно спасена, освободилась от самого дурного, что в ней было.
— Перейдем к делу: ты попросишь отца от моего имени, чтобы он выслал мне перевод. Я уехала с шестьюстами франками в кармане. Я их поменяла в первом отеле, где остановилась, но у меня почти ничего не осталось.
— Я сейчас дам тебе немного.
Он достал из кармана бумажник, пересчитал банкноты и взял три.
— Тебе хватит до отъезда?
— Думаю, да. Я рассчитываю сохранить за собой этот номер, так что мне не нужно будет сразу за него платить.
— Я вас покидаю,—сказал Галабар, поднимаясь со стула, и, обращаясь к Одиль, добавил:—Я навещу вас
215


завтра. В котором часу мне лучше это сделать, чтобы не причинять вам лишнего беспокойства?
— Вы же знаете, я ночная пташка.
— Было бы лучше, если бы вы сегодня не слишком переутомлялись. Купите градусник в аптеке, она в двух шагах отсюда. Когда вернетесь, измерьте температуру, и если она у вас будет высокой, не колеблясь, постучите ко мне в дверь.
— Спасибо. И спасибо за то, что вы для меня сделали.
— Благодарите лучше случай, по воле которого я оказался у себя в номере сегодня днем.
Он пожал ей здоровую руку.
— Все же не пейте слишком много.
Мужчины пожали друг другу руки.
— Может статься, у меня больше не будет возможности увидеться с вами до вашего отъезда. Я рад был с вами познакомиться.
— Взаимно.
Когда они остались одни, она бросилась на шею брату.
— Это так хорошо, Боб.
— Ты не представляешь, как я испугался.
— Ты думал, я это сделаю?
— Но я ведь тебя знаю, а?
— Думаю, ты именно тот, кто знает меня лучше всех.
— Дай-ка я еще на тебя посмотрю. Ты совсем не изменилась, только вот в глазах появился огонек.
— Не говори никому, но на этот раз я, кажется, влюбилась.
— Ив кого же, позволь тебя спросить?
— Ты ведь уже догадался, правда?
— У тебя все как-то быстро получается. Это из-за него ты хочешь остаться в Париже?
— Нет. Но мне было бы уже не вынести атмосферу нашего дома. Кстати! Пока я буду приводить в порядок лицо и волосы, прочти это письмо. Тогда мне незачем будет повторяться. Хотя больше того, что я уже написала, мне не сказать. Я купила бритвенные лезвия. Да! Тебе могут пригодиться те, что остались... Я напустила воды в ванну и уже разделась, но тут села писать. Я переносила на бумагу все, что приходило мне в голову. Наверное, это глупо.
Еще совсем недавно она сидела голая на этом стуле и писала шариковой ручкой с обгрызанным концом.
216


— Тебе не понять, как мне сейчас хорошо.
— Мне нужно позвонить.
— Кому?
— Сейчас узнаёшь.
Он попросил соединить его с главным комиссаром бюро розысков пропавших родственников.
— Вы хотите говорить с главным комиссаром Лобо?
— Да.
— Я сейчас посмотрю, свободен ли он.
Спустя несколько мгновений низкий голос в трубке спросил:
— Кто говорит?
— Не знаю, помните ли вы меня. Я — Боб Пуэнте, я приходил к вам, чтобы заявить об исчезновении своей сестры. Я ее нашел.
— С ней все в порядке?
— Да.
— Где она сегодня была?
— В Латинском квартале.
— Как вы вышли на ее след?
— Она мне позвонила.
— Я рад за вас и за нее. Значит, дело я закрываю. До свидания, мсье Пуэнте.
— Ты поняла?
— Догадалась.
— В Париже тысячи гостиниц, на одном Левом берегу, куда, как я поначалу думал, ты направишься, их сотни. Поскольку все их обойти я не мог, то обратился в службу розыска пропавших родственников.
— Может, пойдем на улицу? Мне кажется, немного свежего воздуха нам бы не помешало. Затем поужинаем вдвоем в том, небольшом ресторанчике, где я ела в полдень. Я была уверена, что это моя последняя трапеза, и все же аппетит у меня от этого был не меньше. Наоборот! Прочти скорее письмо. Я сейчас вернусь.
Она накрасилась более тщательно, чем обычно, причесала волосы, удовлетворенно взглянула на себя в зеркало.
Почему она всегда считала, что она некрасивая? Сегодня она находила себя красивой и с удовольствием изучала свое лицо.
Когда она вернулась в комнату, брат засовывал письмо себе в карман и выглядел взволнованным.
— Ну вот. Ты прочел. Ты понял. Все, больше об этом не говорим.
217


— Хорошо, Одиль.
Голос у него был немного хриплым.
— Знаешь, ты странная девушка. Я желаю тебе повстречать такого человека, который бы понимал тебя. Это нелегко.
— Пойдем.
Она взяла сумочку, собрала приготовленные на столе банкноты.
Малыш уже вновь вернулся на свое место на полу в офисе и играл в кубики.
— Добрый вечер, мадам. Познакомьтесь, пожалуйста, это мой брат Боб.
— К сожалению, у меня больше нет свободных номеров.
— Он уже несколько дней снимает номер на улице Гей-Люссака. Надеюсь, что вернусь не слишком поздно.
— Знаете, я привыкла. Впрочем, вечером меня сменяет муж.
На залитом солнцем тротуаре она взяла брата под руку.
— Это великолепно, Боб!
Все было великолепно—трепещущий воздух, витрины, прохожие.
— Сейчас я покажу тебе свой ресторанчик. И сразу же закажу себе джина. Вообще-то я не люблю коньяк, но у Альбера в номере не нашлось ничего другого.
Она взяла джин с водой, а ее брат заказал виски.
— Ты знал про это место?
— Нет. Здесь симпатично.
— Вот увидишь, готовят тут отлично. Тебе ведь кажется странным слышать, что я в такой день говорю о кухне?
— Да, немного.
— За обедом я съела вдвое больше того, что обычно съедаю дома.
Они оба улыбались и поглядывали друг на друга как заговорщики.
— Как приятно тебя видеть, Боб. Знаешь, что мне нравится в Альбере? То, что у него есть что-то общее с тобой.
— А не поужинать ли нам? Теперь уже я проголодался.
218


Она прочла в меню слово, которого не знала.
— Официант! «Поркетта...». Что это такое?
— Молочный поросенок, фаршированный и запеченный в духовке.
— Хочешь, Боб?
— Съем с удовольствием.
— Две «поркетты». Не хотите ли взять к ним легкое кьянти?
Оба оставались в приподнятом настроении.
— Когда у тебя завтра поезд?
— В час пятнадцать.
— Я провожу тебя на вокзал.
— Терпеть не могу прощаний на перроне. Лучше я зайду попрощаться к тебе в гостиницу.
Они долго сидели за столом, а у себя в городе они оставались за столом лишь столько времени, сколько требовались, чтобы все съесть. Как только обед заканчивался, все тут же разбегались.
— Возьмем что-нибудь выпить после кофе?
— Сделаем это чуть позже.
Они двинулись по бульвару Сен-Мишель; кишащие людьми террасы были ярко освещены. Одиль с жадностью и наслаждением смотрела на это зрелище, как будто была незнакома с ним. Время от времени, когда она делала какое-нибудь резкое движение, то ощущала дергающую боль в запястье, но она не была по-настоящему сильной.
Нельзя сказать, чтобы они говорили без умолку. Это даже не было разговором в чистом виде. Один из них произносил фразу, а другой отзывался на нее. Затем большую часть времени они шагали молча.
— Я всегда знал, что ты не останешься дома.
— Даже когда я была маленькой?
— Я это понял, когда тебе исполнилось лет десять— двенадцать. Ты очень рано повзрослела.
— Это недостаток?
— Нет. Тебе не кажется, что сейчас уже довольно поздно и тебе пора спать?
— Ты забываешь, что я ужасная девица.
Дойдя до угла улицы 1ей-Люссака, они повернули назад. Они держались за руки, а Боб напевал.
— Боб, ты ведь любишь меня?
— Да.
— За что?
219


— Мне было бы трудно тебе ответить.
— Я невыносимая, да?!!
— Когда тебя знаешь, нет.
Он вспомнил о студенте-медике. Ему не хотелось причинять боль сестре, а также отнимать у нее надежду. Вот почему он добавил:
— И когда тебя совсем не знаешь — тоже.
— Если я правильно поняла, то опасна середина.
— Одиль, ты восхитительная девушка. У тебя лишь один враг.
— Кто?
— Ты сама.
Он вел ее к свободному столику на террасе.
— Мы сейчас выпьем по последнему стаканчику и спокойно отправимся спать.
— Уже?
— А что тебе сказал твой студент?
— Да, мне лучше отдохнуть.
— Ну а если серьезно, когда ты думаешь приехать в Лозанну?
— Примерно через неделю, если с рукой все будет хорошо.
— Ты пробудешь с нами какое-то время?
— Не думаю. Может, денька два? Пока не соберу вещи.
— Мне по-прежнему следует отдать твою гитару?
Этот вопрос ее немного смутил.
— Нет. Я, наверное, возьму ее с собой. Гитара — это как раз то, что у меня неплохо получается. И потом, ведь я играю только для себя.
— Мама придет в ярость.
— Знаю. Но папа поймет. Он тоже, наверное, давно догадался, что однажды я уеду. А знаешь, ведь Альбер прочел многие из его книг.
— Меня это не удивляет.
Они сидели так еще с четверть часа, расслабленные, не испытывая потребности говорить только ради того, чтобы не молчать.
— Меня поражает число людей, сидящих в одиночестве за своими столиками.
Он не стал ей говорить, что через одну-две недели ее ждет такая же участь.
— В путь.
Он отвел ее назад в гостиницу.
220


— Спокойной ночи, Боб.
— Спокойной ночи, Одиль.
Она смотрела, как он шел, широко ставя ноги. Ей было тяжело терять его. Правда, в Лозанне они с ним виделись только за столом.
Под дверью соседнего номера не было видно света. Все же она на мгновение остановилась и прислушалась, но ничего не услышала.
Она надела пижаму, затем тщательно смыла с лица краску, нанесла легкий слой ночного крема и слегка помассировала кожу. Потом приняла две таблетки снотворного. После короткого раздумья проглотила еще и третью.
Она почти тут же заснула, и если ей что-то и приснилось, то утром она уже ничего не помнила.
Она проснулась от стука в дверь.
— Входи!—сказала она, думая, что это Боб.
Она не взглянула на часы.
— Дверь заперта на ключ.
Это был голос Альбера Галабара.
— Я вам не помешаю?
— Минутку. Я наброшу халат.
Заодно она и причесалась.
Когда Одиль открыла дверь, то увидела его вконец смущенным.
— Я вас разбудил, да? Я не подумал о том, чтобы предупредить вас вчера вечером. Сегодня как раз такой день, когда я приступаю к дежурству в больнице в одиннадцать. А заканчиваю лишь в шесть вечера. Прежде чем уйти, я бы хотел сделать вам перевязку.
Его робость как-то плохо вязалась с его ростом и широкими плечами.
— У вас не очень болела рука? Вам удалось поспать?
— Я сразу же уснула.
— В котором часу?
— В одиннадцать. И вот только-только проснулась.
Она закурила.
— Садитесь. Посмотрим, как тут ваша рана...
Он осторожно снял вчерашнюю повязку. Кожа с обеих сторон пореза лишь чуть-чуть порозовела, опухоли не было видно.
— Все идет прекрасно, не так ли?
— По-моему, тут вообще почти ничего не видно.
— Сейчас я вам сделаю новую повязку, и ее вам хватит на сутки.
221


— Сколько стежков вы мне сделали?
— Пять. По-моему, лучше было перестраховаться. У вас очень тонкая и нежная кожа.
Она восприняла это как комплимент и осталась довольна.
— У вас сейчас будет много работы?
— Пока я в бригаде «скорой помощи», и нам едва удается перевести дух.
— Несчастные случаи?
— Всего хватает.
Они буквально выдавливали из себя слова, делая это лишь для того, чтобы скрыть свои мысли.
Он ей очень сильно нравился, во всяком случае, не меньше, чем Боб, но иначе.
— Вы часто видитесь с родными?
— Обе мои сестры замужем. Живут в Тулузе. Отец с матерью одни в доме. Обычно я устраиваюсь так, чтобы провести половину каникул с ними в Руайане. Мы снимаем большую виллу, и сестры приезжают туда со своими мужьями и детьми.
Она была ошеломлена. Такой образ жизни был ей абсолютно чужд. Она была вообще не в состоянии представить себя на берегу моря с родителями, замужними сестрами, их мужьями и детьми.
— Вы думаете обосноваться в Париже?
— Если получится. До завтра, Одиль. Это ведь будет у нас суббота? В таком случае я смогу прийти на час позже.
Она кое-как приняла ванну, стараясь не замочить повязку. Это несколько напоминало акробатический номер. Затем надела брюки, которые были на ней накануне.
Она подошла к окну и раскрыла его настежь. На что теперь были обращены ее помыслы? Мысль о смерти оставила ее. И все же она сама косвенным образом вернулась к ней. Она ждала Боба, а тот собирался сесть на поезд. Она вновь представила себе длинные вокзальные перроны и внезапно нашла решение проблемы, столь долго не дававшей ей покоя.
Бог знает почему, но еще несколько дней назад ей хотелось, чтобы ее тело невозможно было опознать. Ей казалось, что она перебрала все возможные варианты, и всякий раз возникало препятствие, делавшее такое решение невозможным.
Поезд! Она не подумала о поезде. Если бы она купила недорогое нижнее белье и простенькое платьице... Если
222


бы она отправилась на один из парижских вокзалов к прибытию какого-нибудь экспресса... Она даже могла перед приходом одного из них броситься на пути с пешеходного мостика.
У нее от этого закружилась голова. Одна только мысль о том, чего она избежала, вызывала у нее головокружение. Так как приди ей эта идея в голову раньше, и она бы, вероятно, остановилась на ней.
Что с ней тогда было? Она уже не понимала принятого тогда решения. Она тщетно пыталась понять, как она к этому пришла.
Она распорядилась подать завтрак в номер.
— Я бы хотела яичницу-глазунью.
Она проголодалась. Обычно она довольствовалась тостами с апельсиновым джемом.
— И стакан апельсинового сока, пожалуйста.
Она не знала, что ей делать, куда себя деть. В это время она обычно еще спала, а вот сегодня была уже готова.
Но зачем ей быть готовой? Ведь ей нечего было делать.
Когда пришел Боб, она сидела напротив окна и ела.
— Вижу, аппетита тебе не занимать.
— Ты прав. А знаешь, Альбер уже был здесь и сделал мне новую повязку. Он с одиннадцати на дежурстве.
— Ты выспалась? Боли не мучили?
— Мне редко удается так хорошо спать, а когда я проснулась, даже не помнила, что у меня на руке рана. Не хочешь перекусить? Ты ведь обедать не собираешься?
— Пообедаю в поезде.
Она закурила, и он тоже взял сигарету.
— Мне бы хотелось кое о чем тебя попросить. Не тяни с отъездом, не задерживайся здесь больше чем на неделю. А то родители очень расстроятся, особенно когда узнают о твоем решении. Не нужно, чтобы они думали, будто ты покидаешь дом из-за них.
— Обещаю тебе, Боб.
— Когда они увидят тебя в добром здравии, то подумают, что ты по какой-то причине симулировала самоубийство.
— У тебя мелькнула такая мысль?
— Нет. Я не страдаю излишней подозрительностью. А вот мама, конечно, да.
— Знаю. Тебе нравится этот номер?
223


— Он повеселее, чем тот, что я снимал у славного мсье Бедона. Но, наверное, он и подороже...
— Я не спросила, сколько он стоит.
— Это на тебя похоже.
— Я постараюсь остаться здесь.
— У тебя есть какие-нибудь планы?
— Это не планы в прямом смысле этого слова. Мне следует помнить о своем невежестве и подыскать такую работу, чтобы она была несложной и в то же время не слишком неприятной. Я не смогла бы, например, работать на заводе или заниматься мытьем голов в парикмахерской. Будь у меня возможность выбирать, то я стала бы медсестрой. В Лозанне я справлялась о таких курсах. Я слишком мало знаю, чтобы успешно на них заниматься.
— Бедняжка Одиль! А я-то хорош—не даю тебе передохнуть и прямо сейчас пристаю к тебе с такими вопросами.
— Ты правильно сделал. Ты ведь понимаешь, что я думаю об этом, даже если я об этом и не говорю? Есть две вещи, которые я могу делать. Работать портье. Для этого не требуется особых познаний. Или еще телефонисткой. Но телефонистки почти всегда сидят взаперти в крошечной клетушке, и наверняка им кажется, что время тянется страшно долго.
— Знаешь, у тебя ведь когда-то была хорошая идея?
Она пожала плечами.
— Боб, дружище, у меня всегда было полно хороших идей, но в последний момент все они растворялись в пустоте. Я очень хорошо представляю себя в приемной врача, зубного техника или адвоката. Лучше врача или зубного техника.
— Надеюсь, вот об этом ты и объявишь нам дома.
— Я начну просматривать небольшие объявления в газетах. Если это ничего не даст, помещу свое объявление.
— Мне пора идти.
— У тебя нет багажа?
— Я оставил сумку внизу.
— Собираешься взять такси на бульваре Сен-Ми-
шель?
— Да.
— Я провожу тебя. Не бойся, только до такси.
Она натянула куртку, взяла сумочку. Выходя, она заперла дверь, а ключ отдала администратору. Малыша на полу не было.
224


— У него уже сиеста?—спросила она.
— В полдень он выпивает свой рожок и тут же укладывается спать.
Боб чуть было не забыл про свою дорожную сумку.
— А сам столько раз обвинял тебя в том, что у тебя ничего в голове не держится!
Им нужно было пройти каких-то двести метров. На стоянке было полно машин. Большинство парижан сейчас обедали. Бары тоже были заполнены людьми, принимавшими аперитив.
— До свидания, Боб. И еще раз спасибо. Ты не можешь себе представить, какую радость ты мне доставил, когда примчался сюда.
— Не надо об этом, сестричка... Поправляйся! Приходи в себя от волнений и приезжай навестить нас уже в полной форме.
Он поцеловал ее, положил руки ей на плечи и посмотрел ей в лицо.
— Не бойся: ты никогда не будешь одна.
Он сел в такси, и она не успела спросить, что он хотел этим сказать. Имел ли он в виду себя? Это было маловероятно, да и не в его характере. Намекал ли он на студента-медика? Пытался ли он дать ей понять, что в ее жизни всегда будет какой-нибудь мужчина?
Она прошлась до бульвара Сен-Мишель и повернула направо. На террасе «Двух макак» было много свободных столиков, она села за один из них и заказала джин с водой.
Ей нужно будет отучиться пить. Прежде Одиль пила одни фруктовые соки. Привычку к спиртному она заполучила в лозаннских ночных ресторанчиках.
Ее выбор тогда пал на джин, поскольку в нем меньше чувствовался спирт.
Вот только со спиртным дело обстояло так же, как и с сигаретами. Это превращалось в привычку. Ей случалось держать бутылку у себя в комнате, а она еще упрекала мать за то, что та выпивала два-три бокала виски за игрой в бридж.
Теперь она отдыхала между двумя периодами своей жизни. Ей следует сохранять свободу духа и жить как живется. Для этого не нужно никакого усилия. Поздняя осень была великолепна, и в листве деревьев играло солнце. Большинство женщин ходили еще в летней одежде.
8 Ж. Сименон, т. 30
225


Одиль полуприкрыла глаза. Она видела чуть размытые силуэты проходивших мимо террасы людей. Она говорила себе, что жить — это здорово.
(лава седьмая
Альбер навещал ее каждый день, менял повязку. Рана была чистой, без следов какого-либо воспаления.
Шло время, и он, вопреки ожиданиям Одиль, все больше отдалялся от нее. Будучи очень занят, он почти не разговаривал с ней, если не считать банальных вопросов, которые он ей задавал.
— Если я правильно понял, вы всегда жили в этом доме?
— И мой отец тоже. И мой дед, у которого была красивая белая борода и который умер, когда мне было девять лет.
Она покупала газеты и внимательно читала небольшие объявления. Требовались программисты, стенографистки-машинистки с прекрасным знанием английского, всевозможные специалисты.
Однажды потребовалась телефонистка, но она вдобавок к английскому и французскому должна была говорить еще и на немецком.
Одиль не падала духом.
— Вы по-прежнему принимаете успокоительное, которое вам прописал ваш лозаннский врач?
— Да.
— В этом больше нет необходимости. Вы прекрасно можете обходиться и без таблеток. Советую вам поговорить с ним об этом, когда будете там.
Однажды он задал ей более личный вопрос:
— Почему вы бросили коллеж?
— Потому что мне было скучно. Мне казалось, то, чему меня там учили, никому не нужно. Я начала по вечерам уходить из дома. Наутро я чувствовала себя сонной. Все девицы были настроены против меня...
Теперь, когда она оглядывалась назад, эти причины казались ей такими мелкими, и она смеялась над собой за то, что делала из этого трагедию.
Почти ежедневно она ходила в кино и посещала новые рестораны.
«Приезжаю субботу экспрессом».
226


Эту телеграмму она отправила Бобу, и каково же было ее удивление, когда она увидела на вокзальном перроне отца. Следуя за вереницей пассажиров, она разглядывала его и находила, что он стал другим. Но не мог же он измениться за две недели. Просто она теперь смотрела на него другими глазами.
Он всегда был тучным, теперь же он виделся ей толстым, нерешительным. Даже вокзал выглядел уже не таким большим, и было в нем что-то застойное.
— Ваш багаж, мадмуазель Пуэнте?
— У меня только этот чемоданчик.
Отец смотрел, как она приближается, и, похоже, был взволнован. Он неловко поцеловал ее в обе щеки, так как дома у них почти не принято было целоваться.
— Твой брат был очень мил. Он уступил мне свое место.
Он притворялся, будто легко воспринимает эту встречу.
— Давай я что-нибудь понесу.
Чтобы сделать ему приятное, она дала ему несессер с туалетными принадлежностями.
— Ну, как твоя поездка?
— Знаешь, она была такой короткой...
— Ты не похудела.
— Нет. На аппетит я не жалуюсь.
— Мать очень беспокоилась.
Они прошли по подземному переходу и вынырнули на поверхность недалеко от стоянки такси.
— Авеню де Жаман. Первая вилла справа.
— Я знаю, где это, мсье Пуэнте.
Все изменилось—обстановка и люди. Она уже не чувствовала себя здесь как дома. Она была как туристка в незнакомом городе.
Она прожила здесь больше восемнадцати лет. Ее отец и мать провели здесь всю свою жизнь.
Как только они миновали решетку сада, к ней подбежала мать.
— Бедная моя малышка,—сказала она, целуя ее.
Мать шмыгала носом. Плакала. Смотрела на нее, как
на вернувшуюся с того света.
— Ты много страдала?
— Я совсем не страдала.
— Входи скорее. У нас холоднее, чем в Париже. Ты похудела, да?
— Нет. По-моему, я, скорее, прибавила в весе.
8*
227


Они вошли втроем в дом.
— Твой брат на лекции. Он скоро будет.
Она не знала, что им сказать. Она как бы очутилась среди чужих людей. 1остиная показалась ей еще более мрачной, чем номер в отеле «Элиар» напротив Лионского вокзала. А ведь ее дед проработал здесь более сорока лет и здесь же играла в бридж со своими приятельницами ее мать.
Еще раньше она дала себе слово, что пробудет здесь два дня. Теперь же она думала о том, как бы ей сократить свое пребывание здесь.
— У тебя есть джин?—спросила она отца.
" Он удивился и кивнул.
— Не нальешь мне стаканчик? Меня немного укачало в поезде.
Это была неправда, но ей нужно было что-нибудь выпить, прежде чем она встретится лицом к лицу с домом.
Тут появилась Матильда и, в свою очередь, поцеловала ее.
— Да ты в прекрасной форме!
Она тоже шмыгала носом и вытирала глаза кончиком передника.
— Надеюсь, теперь ты уже больше не уедешь от нас. Нигде не бывает так хорошо, как дома.
Все трое смотрели на нее, и она предпочла сразу взять быка за рога.
— Я уезжаю через два дня.
— И куда же?—недоверчиво спросила мать.
— В Париж, конечно.
— И ты приняла это решение одна, даже не переговорив с нами?
— Я имею право принимать решения, от которых зависит мое будущее.
— И что ты там будешь делать?
В голосе стали появляться агрессивные нотки.
— Работать.
— 1де? У тебя нет никакой профессии.
— Секретаршей у врача.
— Ты уже нашла место?
Она солгала:
— Да. И забронировала небольшой номер в гостинице.
Отец налил ей и себе.
— Твое здоровье.
Она знала, что он ее поддержит.
228


— В общем, ты оставляешь нас, чтобы жить одной в Париже.
— Я не смогла бы здесь больше жить. Я пыталась. Вы знаете, что из этого вышло.
— А ты не думаешь, что через несколько недель тебе это надоест?
— Если надоест, я вернусь.
— Ну что ж! Я была к этому готова. Как твоя рука?
— Моя рука в полном порядке. Рана быстро затянется, и у меня даже не будет больше повязки.
— Ты не проголодалась?
— Нет. Я поела в вагоне-ресторане.
Было почти семь часов вечера. Горели лампы. Их приходилось зажигать рано, так как дом был темным.
— Может, все же перекусишь с нами?
— Если тебе так хочется.
Раздался треск мопеда Боба. Он поставил его в гараж и вернулся к дому.
Он поцеловал сестру, воскликнув:
— Ну что, не слишком растерялась, оказавшись вновь в нашем добром старом доме?
Он подмигнул ей.
— Нет, не слишком.
Он взглянул на родителей и, заметив натянутое лицо матери, понял, что произошло.
— Когда ты снова уезжаешь?
— Через два дня.
— Почему ты решил, что она не собирается здесь оставаться?—спросила мать.
— Просто я знаю Одиль, и я виделся с ней в Париже.
— Тебе известно, кем она хочет стать?
— Нет.
— Секретаршей у врача.
— Неплохая мысль.
— По-твоему, она права?
— Она в таком возрасте, когда люди сами решают. И потом, это касается только ее.
Пришла Матильда и сказала, что ужин подан. Прежде чем покинуть гостиную, Одиль наскоро проглотила свой джин.
— Это ты в Париже пристрастилась к выпивке?
— Нет. Здесь. В доме все пьют, кроме Боба, с ним это случается редко.
— Но не всем восемнадцать лет.
229


Ужин превратился для нее в пытку. У нее было такое ощущение, будто ей не хватает воздуха. Все, кроме брата, по очереди смотрели на нее, как будто она вдруг превратилась в какую-то диковинку.
Самой резкой и самой недоверчивой выказала себя мать.
— С кем ты едешь в Париж?
— Ни с кем.
— Но есть же кто-то, кто тебя там ждет.
Она чуть было не покраснела, вспомнив про Альбера. Боб украдкой бросил на нее взгляд.
— Никто меня там не ждет.
— Думаешь, тебе весело будет жить одной?
— Я только что проделала такой опыт, и мне ни секунды не было скучно.
— А здесь тебе скучно?
— Я этого не говорила.
— Но ты так думаешь.
— Мне нравится жить независимо.
Едва ли она разбирала, что ест, и тут подумала о своем отличном парижском аппетите.
Когда ужин закончился, она стала прощаться.
— Я поднимусь к себе. Мне нужно сложить вещи.
Боб принес ей чемодан; войдя в комнату, сел на край
кровати.
— Ну, ты даешь, берешь быка за рога.
— Так было нужно. Завтра было бы хуже.
— Может, ты и права.
— Мне жаль папу, я причинила ему боль. Chi показался мне постаревшим, менее уверенным в себе.
— Ты забываешь, что он уже «уговорил» свои две бутылки.
— Знаю, но я его не видела таким. Мне не впервой уезжать на несколько дней. Но на этот раз мне кажется, что все изменилось.
— Даже я?
— Дурак!
— Знаешь, весьма вероятно, что я когда-нибудь стану таким же, как они. Не в этом доме—его время уже прошло. Я заживу хорошо налаженной жизнью, в центре которой будет моя работа.
— И твоя жена.
— Если я женюсь. Пока у меня нет к этому никакого желания. Как поживает твой молодой врач?
— Он еще не врач.
230


— Ну хорошо. Твой молодой студент.
— Приходил каждый день и менял мне повязку.
— Влюбилась?
— Не знаю.
— А он?
— Робеет все больше и больше.
— Потому что не решается объясниться в любви.
— Я тоже было так подумала, но сейчас уже не столь уверена в этом.
— Ты сохранила за собой номер?
— Да.
— Эта история с секретаршей правда?
— Нет. Но надеюсь, так оно и будет. Когда вернусь, помещу объявление в газетах.
Она открывала шкафы, бросала в угол комнаты одежду, которую не собиралась больше носить.
— Зачем я хранила все это старье!
— Ты не сможешь ходить в джинсах, работая секретаршей.
— Надену платье.
Он удивленно наблюдал за ней, когда она ходила взад-вперед. Изменился не дом. И не родители. Изменилась она.
— Ты встретишься с доктором Вине?
— Зачем? Я не больна.
Она впервые произнесла эти слова. Прежде она всегда тревожилась за свое здоровье и жаловалась на самые немыслимые недомогания.
— Он расстроится, если узнает, что ты приезжала и не повидалась с ним.
— Завтра будет видно. Может, я ему и позвоню.
— В воскресенье?
— Он уже навещал меня в воскресенье, и я его тоже.
Он взглянул на кучу одежды и белья, от которых она
освобождалась.
— Так тебе нечего будет носить.
— Если бы было можно, я бы все побросала, все, что напоминает мне о прошлом, и носила бы только новые вещи.
Она рассмеялась.
— Видишь, я еще и экстравагантна.
— Мне будет тебя недоставать.
— Мне тоже будет тебя недоставать. Ты мой единственный друг. Надеюсь, ты время от времени станешь ко мне наезжать.
231


У Альбера Пуэнте по воскресеньям был тот же распорядок дня, что и на неделе. После прогулки он, прихватив с собой две бутылки, поднимался в мансарду и устраивался за рабочим столом.
Около девяти утра он услышал легкие шаги на лестнице. Ему и в голову не пришло, что это уже встала его дочь, а между тем это была именно она.
— Я тебе помешала?
— Нет. Садись. Ты позавтракала?
— Только что.
— Мать встала?
— Во всяком случае, она еще не спускалась.
— Не надо на нее обижаться. Для меня твое решение тоже явилось ударом. Мы привыкли жить вчетвером, дважды в день встречаться за обеденным столом.
— За которым каждый молчит.
— Потому что у всех разные интересы. Тебе не приходило в голову, что такое поведение родителей взрослых детей зачастую объясняется стыдливостью? Не хочется надоедать вам своими проблемами. А спрашивать о ваших мы не решаемся.
Он смотрел на нее своими грустными глазами.
— Как ты собираешься решать денежный вопрос?
— Буду работать.
— Знаю, но тебе не заработать столько, сколько нужно, чтобы жить так, как ты уже привыкла. Я думал об этом вчера вечером, лежа в постели. Боб находится на нашем попечении, пока не закончит учебу, и, кроме того, я даю ему карманные деньги.
— Это ведь естественно? Иначе у нас бы очень скоро стало не хватать студентов.
— Предположим, что ты оказалась в таком же положении, что ты продолжила учебу здесь или в Париже. Я бы тогда поддерживал тебя материально, пока бы ты не стала зарабатывать достаточно для жизни.
— Я не думала об этом.
— То, что ты собираешься делать, это своего рода обучение ремеслу. Значит, я поступлю так, как если бы ты училась, и буду выплачивать тебе содержание, пока тебе не исполнится двадцать пять лет.
Она застыла и какое-то время с недоверчивым видом смотрела на отца.
— Это правда, т ы так поступишь?
— Да.
232


Тогда она бросилась к нему и крепко-крепко поцеловала его в заросшие бородой щеки.
— Ты отличный мужик, папа.
— Только совсем не обязательно говорить об этом матери. Не сейчас по крайней мере. Я сам выберу момент и скажу ей правду.
— Ты-то ведь понимаешь, что я бегу не от вас?
— Понимаю. Когда ты была маленькой, ты, случалось, довольно часто поднималась ко мне. Садилась в углу и молча смотрела, как я пишу. Ты уезжаешь завтра?
— Завтра вечером, тем же экспрессом.
— На этот раз меня не будет на вокзале. Я не жажду показывать перед всеми свое волнение.
Глава восьмая
Она вновь очутилась в своем номере на улице де ла Арп. Поужинала Одиль в поезде. Было уже начало двенадцатого, но ее тянуло на улицу, хотелось слиться с толпой. Света под дверью Альбера Галабара не было, и Одиль ощутила разочарование. Уж не ревнует ли она? Возможно.
Разве было не естественно, что у него в его годы была в жизни женщина или даже не одна?
Направившись в сторону Сен-Жермен-де-Пре, она обнаружила бар с высокими табуретами. Заказала порцию джина.
Она смотрела по сторонам и наслаждалась, и тут у нее возникло желание послушать музыку. Это можно было сделать неподалеку отсюда. Оказавшись среди шикарной, разодетой публики, она ощутила некоторую растерянность.
Ее отец повел себя потрясающе. Незадолго дс/ ее отъезда он поднялся к ней в комнату и вручил ей банкноту в тысячу швейцарских франков.
— Столько же я буду посылать тебе каждый месяц почтовым переводом. На первых порах тебе потребуется немало денег.
— Я попросила Боба, чтобы он прислал мне мой мопед. Ты разрешаешь?
— Ну разумеется. Он же твой.
— Еще я забираю гитару. Игра на ней—это единственное, что у меня получается почти что хорошо.
233


Она любила садиться на край кровати и пробегать пальцами по струнам.
— А еще я взяла свой проигрыватель. Надеюсь, ты не сердишься?
— Нет. Я тебя понимаю.
Он не прослезился. Вместе с Бобом они проводили ее до такси. Мать осталась в гостиной и приподняла край шторы.
— Прошу тебя только, будь осторожной.
— Обещаю. Лучше не провожать меня до вокзала.
У нее был тяжелый багаж, и ей пришлось взять носильщика.
— Перебираемся в Париж?—заметил, удивившись, носильщик.
Он хорошо ее знал. Часто подносил ее багаж.
— Взрослеем, да?
Она вернулась в свою гостиницу и решила распаковать чемоданы. Гитара разместилась в углу комнаты, проигрыватель — на одном из двух ночных столиков. Она поставила пластинку и принялась развешивать одежду в платяном шкафу. Ей едва хватило там места. То же самое было и с выдвижными ящиками, в которые поместилось только нижнее белье.
Она приняла свои таблетки. Ее встреча с доктором Вине не состоялась. Она попыталась связаться с ним в воскресенье утром, но он, по-видимому, уехал на выходные вместе с женой.
На следующее утро с ним тоже было не связаться, поскольку он дежурил в больнице Нестле.
Она вынесла пустые чемоданы в коридор. Ей казалось, что наконец-то она у себя дома, и она тотчас уснула.
Она встала чуть раньше девяти и распорядилась, чтобы ей подали завтрак в номер. Затем приняла ванну и оделась. Ее движения были чуть замедленными, и она чувствовала себя как выздоравливающая больная. Ей нужно было как бы войти в свою новую жизнь.
Наверное, студент слышал, как она ходила взад-вперед, так как в десять часов постучал в дверь.
Он взглянул на нее с некоторым любопытством.
— Я не знал, что вы вернетесь так рано.
— Я не смогла бы оставаться там дольше. Я чувствовала себя чужой и сердилась на себя за это.
234


— Вы виделись со своим врачом?
— Нет. В воскресенье его не было дома, а в понедельник утром он дежурит в больнице.
— У вас были боли?
— Совсем не было.
Они оба сели на свои привычные места, и молодой человек снял ей повязку.
— Великолепно! Рубцевание уже началось. Мне даже хочется положить вам на рану немного марли и закрепить ее лейкопластырем.
— У меня для вас приятное известие.
— Какое?
— Со следующего месяца я собираюсь сама зарабатывать себе на жизнь.
— Вы нашли работу? В Париже?
— И вдобавок у врача. Именно благодаря моей повязке. Я отправилась ужинать в вагон-ресторан. Меня посадили за столик на двоих. Напротив меня сидел пожилой мужчина. Он выглядел симпатичным. Где-то в середине ужина он спросил, не серьезная ли у меня рана.
«Простите, что я заговорил с вами, ведь мы не были представлены друг другу. Я доктор Лефлем».
— Кардиолог?
— Не знаю. Он мне не сказал, какая у него специальность. Живет на площади Данфер-Рошро. Я прониклась к нему доверием. Я была уверена, что он не попытается за мной ухаживать. Я ему сказала, что просто у меня порез на запястье и что он почти зажил. Он не спросил у меня, как я поранилась, а только поинтересовался, живу ли я в Париже, и я ему ответила, что как раз сейчас занята своим обустройством.
«Вы студентка?»
«Нет. Я не сдавала экзаменов на степень бакалавра».
«Чем вы собираетесь заняться?»
«Мне бы хотелось найти место секретаря, желательно у врача или зубного техника».
Он задумался, затем достал из бумажника визитную карточку.
«Послушайте. Вот мой адрес. Я всегда у себя в кабинете во второй половине дня. Зайдите ко мне. Возможно, я смогу вам дать работу. Моя секретарша в прошлом году вышла замуж и ждет к Рождеству ребенка. Мне нужно поговорить с ней, расспросить о намерениях. Где вы живете?»
235


«До настоящего времени я жила в Лозанне с родителями. Я только что объявила им, что собираюсь жить в Париже. Я остановилась здесь в гостинице на улице де ла Арп». «Это неподалеку».
«У меня есть мопед».
Альбер внимательно смотрел на нее.
— Вы останетесь в этой гостинице, а не снимете комнату поближе к вашей работе?
— Я остаюсь здесь.
Он не стал спрашивать почему.
— С более легкой повязкой вы чувствуете себя лучше?
— Да. Спасибо, доктор.
— Вы позволите, я пожму вам руку, чтобы поздравить вас?
Он казался странным образом взволнован.
— Я вас покидаю. Вам нужно разложить вещи.
— Я почти все сделала вчера вечером.
— Вы будете работать днем.
— Привыкну. Видите, я уже одета и позавтракала. Она взяла из угла гитару и принялась брать аккорды. Ей
вдруг стало немного страшно. Все складывалось слишком хорошо. Она знала свой характер и уже со своей поездки в Лозанну понимала, что никогда не вернется назад.
Она не слышала, как ее сосед вышел. Она достала из своей сумки какую-то вещь—это был револьвер отца, о котором она забыла ему сказать.
Мгновение спустя она уже стучала в соседнюю дверь. Он сидел за столом, на котором были разбросаны бумаги.
Он увидел, как она приближается к нему с оружием в руках. В его взгляде мелькнуло удивление.
— Вы бы не согласились хранить его у себя?
— Да. Вы еще боитесь себя?
— Да нет. Это, скорее, символ, понимаете?
— Почему?..—Он начал фразу и так и не кончил ее. Он собирался сказать:
«Почему я?»
Затем, свесив руки, он посмотрел на нее.
Она бодро произнесла:
— Оставляю вас, работайте.
— Да.
Позднее, может быть...
Пока она шла к двери, он провожал ее взглядом.
Эпаленж, 4 октября 1970 г.


НЕВИНОВНЫЕ
Глава первая
Даже мартовский дождик, который шел целый час, доставлял удовольствие: от него в мастерской становилось еще уютнее. Из нее были видны парижские крыши, иссиня-черные, словно дождь покрыл их лаком, а сквозь затянувшую небо серую пелену уже пробивались солнечные лучи.
Селерен — впрочем, все звали его попросту /'мсье Жорж—стоял перед чертежной доской и тщательно вырисовывал очертания украшения, которое уже давно хотелось создать. Это была брошь в виде цветка чертополоха, составленная из золотых проволочек разного цвета. Замысел возник у него, когда как-то раз он увидел одну картину в витрине какого-то магазина.
237


Потухшая сигарета, по обыкновению, приклеилась к его нижней губе, и время от времени он принимался напевать отрывки старых песенок, от которых в памяти застряли только отдельные строчки.
Жюль Даван, старший среди мастеров, склонился над верстаком с выстроенными на нем особо точными инструментами, крохотными, словно детские игрушки: зу- бильцами, напильничками, щипчиками, резцами для оправ, обжимками, фильерами, пилочками...
Он орудовал горелкой с таким маленьким отверстием, что пламя казалось голубоватой нитью.
Его товарищ—сорокадевятилетний Летан, отец семерых детей, и жена его ждала восьмого—разрезал на тонкие пластины брусок золота.
А Пьерро, последним поступивший сюда на работу, полировал перстень, в который предстояло вставить камень.
Застекленная дверь закрыта, значит, сейчас в магазине, во владениях ь^адам Кутанс, клиент или клиентка.
Это не был магазин в полном смысле слова, так как помещение находилось на последнем этаже старинного особняка на улице Севинье.
Здесь были только прилавок светлого дерева да витрины вдоль стен с выставленными в них драгоценностями.
Селерен был счастливым человеком: он жил в согласии с самим собой и со всеми окружающими. ^
Десять лет он проработал в большой ювелирной мастерской на улице Сент-Оноре, когда один из его приятелей, продавец Брассье, получивший довольно крупное наследство, предложил ему объединиться и открыть собственное дело.
Конечно, Брассье, вложивший в предприятие более значительную сумму, получал и большую часть прибыли, но вот уже шестнадцать лет их сотрудничество продолжалось без всяких конфликтов и недоразумений.
Брассье предлагал драгоценности ювелирным магазинам и принимал заказы. На улице Севинье он появлялся лишь изредка. Мастерская всецело была во власти Селерена.
Там царили мир и согласие, и юного Пьерро довольно часто посылали за бутылкой божоле в бистро по соседству.
238


Старший мастер, пятидесятичетырехлетний Даван, был большим шутником, всегда готовым рассказать забавный анекдот.
Когда человек счастлив, разве он думает об этом? Селерен мог бы поклясться, что он счастлив и что нет силы, способной поколебать его благополучие. Он занимался любимым делом и никак не зависел от хозяина. Жена и дети не доставляли ему никаких хлопот.
Он был в расцвете сил и еще не нажил ни одной из тех болезней, чго накапливаются с годами.
За стенкой вдруг послышались громкие голоса и стук входной двери. Но на этом дело не кончилось, и диалог между чьим-то высоким пронзительным голосом и более глухим, принадлежащим мадам Кутанс, продолжился в дверном проеме.
— Держу пари, это Папен,— пробормотал Даван.
Ее звали мадам Папен, а если точнее, то сама она представлялась так: мадам вдова Папена.
Она, одна из лучших их клиенток, была очень богата, но в то же время зануда из зануд.
Наконец входная дверь закрылась, а отворилась ведущая в магазин застекленная, и в мастерскую вошла измученная мадам Кутанс.
— Это Папен,— пояснила она, подтверждая предположение Давана.
Мадам Кутанс было под сорок, ее муж умер совсем молодым. Она была этакой пышкой, и с ее кукольного личика не сходила улыбка.
— На этот раз — камея...
Она протянула драгоценность Селерену, и тот стал ее внимательно рассматривать.
— Очень красивая вещь, должно быть, наполеоновских времен. По тонкости работы могу предположить, что она была выполнена кем-то из выдающихся мастеров того времени, и подозреваю даже, что на ней изображена Жозефина Богарне... И чего же она хочет?
— Поменять оправу.
— Но ведь оправа тоже того времени и делает вещь более ценной.
— Я и старалась втолковать ей это, но вы же ее знаете. «Я сыта по горло этим старьем...».
Она была уже богатой еще до того, как унаследовала драгоценности старой тетушки, собиравшей их всю жизнь.
239


Теперь она взялась их «модернизировать». Модерн, по ее разумению, относился к самому началу столетия, к девятисотому году. По поводу каждой вещи она подолгу спорила громким, пронзительным голосом. Из-за причудливого макияжа цвет лица у нее был лиловатый, а на голове неизменно красовалась соломенная шляпка.
Ее фамилия была Папен, потому что она была замужем за Папеном, фабрикантом шарикоподшипников, но всем и каждому она сообщала, что она урожденная Элен де Моленкур и что она вдова.
На ее визитной карточке и на почтовой бумаге после фамилии Папен значилось: урожденная де Моленкур.
От своей старой тетушки она унаследовала еще и замок в департаменте Шер с таким же названием — Моленкур.
Даван замечательно ее изображал. Ему удавалось даже подражать ее голосу. Он положил камею к себе на верстак. У них не было сейфа. Бруски золота и платины, драгоценные и полудрагоценные камни они держали на стеллажах, и за последние двенадцать лет ничего у них не пропало.
Зазвенел звонок у входной двери, хотя эмалированная табличка гласила: «Входите без звонка». Со своего места Селерен первым заметил форменное кепи полицейского и подумал, что снова пришли требовать, чтобы он переставил машину.
Полицейский огляделся и кашлянул. Потом он подошел к двери мастерской, и тогда ювелир направился ему навстречу.
— Могу ли я видеть мсье Селерена?.. Жоржа Се- лерена...
— Это я... Вы снова по поводу моей машины?
— Нет, мсье... Я не с вашего участка и не занимаюсь дорожным движением... Я сержант Ферно из комиссариата Восьмого округа...
Чувствуя неловкость, он с изумлением оглядывался по сторонам: наверняка такой мастерской ему еще не доводилось видеть.
— Не могли бы мы пройти в ваш кабинет?
— У меня нет кабинета... Можете говорить при моих товарищах. Что случилось?
Полицейский поднес руку к козырьку.
— Я пришел к вам с печальным известием, мсье Селерен... Ведь вы муж Аннет-Мари-Стефани Селерен...
240


— Да, это моя жена...
— С ней произошел несчастный случай...
— Какой случай?
— Она попала под грузовик на улице Вашингтона...
— Вы уверены, что здесь нет ошибки?.. Моя жена крайне редко бывает в районе Елисейских полей... Она социальный работник, и ее участок—это кварталы Сент- Антуан и Сен-Поль...
— И все же несчастье случилось на улице Вашингтона...
— Что-нибудь серьезное?
Сержант Ферно ответил тихо, почти шепотом:
— Она скончалась, как только ее привезли в больницу Ларибуазьер...
— Аннет?.. Умерла?..
Все устремили на него взгляды, но на его лице ничего не отразилось... Все это было настолько внезапно, настолько неожиданно, что трудно было поверить.
— Я хочу ее видеть...
— Вас там ждут, потом тело отправят в Институт судебной медицины...
Селерен надел пиджак, который во время работы менял на длинную белую блузу. Он не плакал. Черты его лица окаменели, словно любое выражение горя было неуместйым.
Уже на пороге он обернулся и произнес фразу, которая ему самому показалась нелепой:
— Извините, ребята...
Лифта в доме не было. Они прошли пять этажей, Селерен впереди, сержант за ним.
— Может, мне стоит поехать с вами?
— Да, наверное. Я не знаю расположения больниц... У нас в семье никто серьезно не болел...
— У вас есть дети?
— Двое. А как вы узнали адрес моей мастерской?
— В удостоверении личности вашей жены был указан бульвар Бомарше... По-видимому, вы там живете?
— Да...
— Очень милая дама с иностранным акцентом открыла мне дверь... Я спросил, где вас можно найти, и она дала мне адрес на улице Севинье...
— Вы ей сказали о том, что случилось?
— Нет... У вас есть машина?
Маленький белый «Ситроен» стоял напротив здания. Они сели в него. Дождь все еще шел и казался
241


более мелким и прозрачным, чем в другие времена года.
— Как это случилось?
Сержант с уважением посмотрел на Селерена, как будто несчастье делало его особенным человеком, не таким, как все.
— Точно не знаю... Сейчас как раз ведется дознание на месте происшествия. Знаю только то, что сообщили один прохожий и некто Манотти, зеленщик, его лавка прямо напротив места, где произошло несчастье... Поезжайте к Северному вокзалу... Больница Ларибуазьер на улице Амбруаза Паре...
— Жена в тот момент переходила улицу?
— По словам обоих свидетелей, она вышла из одного дома поблизости, а вот из какого именно — тут свидетельские показания расходятся... очень торопилась, шла быстро, почти бежала... Из-за дождя мостовая была скользкая, и, переходя улицу, она упала... Фургон не мог затормозить вовремя и переехал ее... Мой коллега тотчас же вызвал машину «скорой помощи»... Она еще дышала, хотя у нее была раздавлена грудная клетка...
— Она успела что-нибудь сказать?
— Нет... Прошу прощения за подробности, но ее рвало кровью... Приехал доктор Вижье на «скорой», и ее сразу перенесли в машину. Мой коллега, который был на месте происшествия, сообщил в комиссариат. Инспекторы помчались на улицу Вашингтона, а я отправился в больницу...
— Вы ее видели?
— Да.
— Куда ее положили?
— В отделении «скорой помощи» были места только в коридоре, там уже лежали двое или трое пострадавших. Доктор Вижье был еще там. «Вот ее удостоверение, тут есть адрес,— сказал он мне.— Нужно сообщить семье».
— Как она выглядела?
— Я только приподнял край простыни, прикрывавшей ее...
— Нет, не надо... Не говорите...
Как ни странно, он был спокоен, даже холоден как лед. Лавируя в потоке автомобилей, он добрался до въезда в Ларибуазьер.
— Немного подальше... Там отделение «скорой помощи»...
242


В коридоре с желтоватым плиточным полом молодой врач оказывал помощь старику, глядевшему в потолок пустым взглядом. Две другие койки были покрыты простынями.
— Сейчас я позову доктора Вижье...
Селерин застыл на месте, ничего не соображая. Медицинская сестра указала ему на стул и предложила сесть.
Он машинально ответил:
— Спасибо.
Но он не был в этом уверен. Мир вокруг него словно бы перевернулся, и все, что его окружало, все люди утратили материальность. Он смотрел на все почти безразличным взглядом.
Молодой врач подошел к нему из другого конца коридора и протянул руку.
— Мсье Селерен?
— Да.
— Доктор Вижье. Это я ездил на улицу Вашингтона, но, увы, было слишком поздно... Пожалуй, даже лучше, что она умерла сразу... Полагаю, вы не захотите, чтобы я рассказывал вам все в медицинских терминах? Скажу только, что у нее были раздавлены грудная клетка и брюшная полость...
— Могу я ее видеть?
Врач приподнял простыню над ее лицом. Вероятно, его вымыли, потому что следов крови на нем не было. От лица исходило необыкновенное спокойствие.
Сперва он погладил двумя пальцами ее щеку, словно приласкал, потом наклонился и прикоснулся губами к белому лбу.
Вижье сказал:
— Сейчас за ней приедут из Института судебной медицины. По-моему, без вскрытия тут не обойтись...
— Почему?
— Чтобы не возникло недоразумений со страховкой... Сейчас я отдам вам ее сумочку, из которой позволил себе вынуть на минутку удостоверение, чтобы узнать адрес... Вы давно женаты?
— Двадцать лет... В будущем месяце мы собирались отметить этот юбилей...
— У вас есть дети?
— Двое.
— Они в состоянии будут понять?
— Не знаю... Сыну шестнадцать лет, а дочери четырнадцать с половиной...
243


У входа остановилась машина Института судебной медицины, и в дверях появились двое мужчин с носилками.
— Кого брать первым?—спросил один из них, указывая на кровати.
И Селерен робко спросил:
— А мне что делать?
— Вам лучше отправиться домой и рассказать все детям... Тело вам выдадут здесь же через день-два.
— Благодарю вас.
Он не знал, нужно ли пожать руку врачу. Он вообще ничего больше не знал и удивился, увидев ожидавшего его сержанта.
— Я могу отпустить вас одного?
— А почему нет?
Вопрос удивил его. Он жил теперь в каком-то непостижимом мире. Сперва был этот прозрачный дождь, легко стучавший в оконные стекла. Потом появилась Папен с камеей, для которой нужно было сделать оправу в стиле начала века. И, наконец, форменное кепи полицейского...
Аннет была мертва. Его привезли в помещение, которое в прежние времена называлось покойницкой. С отсутствующим видом он пожал сержанту руку и чуть не пошел не в ту сторону. Было около шести часов. Машины шли вплотную, едва не соприкасаясь бамперами.
Он собрался вернуться на улицу Севинье, хотя вряд ли смог бы объяснить почему. Наверное, потому, что там он был бы среди друзей, в милой его сердцу обстановке и, возможно, ему удалось бы мало-помалу вернуться к действительности.
На улице Вашингтона Аннет делать было нечего. Старики, больные, всякие отбросы общества, которых она опекала, жили между улицами Сен-Поль и Бастилии. Поэтому-то ей и не нужна была машина.
Его сын Жан-Жак и дочь Марлен, давно уже вернувшиеся из лицея, пока ничего не знали. Если Натали и рассказала им о приходе полицейского, то наверняка они подумали, что это из-за какого-нибудь штрафа.
В их семье не случалось никаких драм. Никогда. Они даже и не ссорились по-настоящему.
Он поставил машину на обычное место на бульваре Бомарше, потом, проходя мимо бистро, куда изредка заглядывал, остановился в нерешительности, но все же
244


зашел. Направился прямо к стойке и стыдливо пробормотал:
— Коньяку...
Знавший его хозяин посмотрел с любопытством.
— Что-нибудь не ладится, мсье Селерен?
Он поколебался, посмотрел на человека, которого звали Леон, проглотил свой коньяк и выдавил:
— Жена умерла...
— Но она совсем не выглядела больной... И еще такая молодая...
— Ее задавила машина!—сказал он с вызовом.— Повторите, пожалуйста...
Он выпил три рюмки подряд. Леон смотрел на него растерянно и в то же время с каким-то особым уважением из-за несчастья, которое возвышало его в глазах хозяина бистро.
— Дети знают?
— Нет еще... Сейчас пойду домой, сообщу...
Тело вдруг стало вялым, походка — нетвердой. Он прошел мимо окошка консьержки, не останавливаясь и позабыв кивнуть ей, как обычно. Вошел в лифт и нажал кнопку четвертого этажа.
Дверь открыла Натали. Это была не обычная прислуга. Возраст ее приближался к шестидесяти годам, из них восемнадцать лет она прожила в их семье. Довольно полная женщина с широким улыбающимся лицом.
Увидев Селерена, она сразу поняла, что случилось нечто из ряда вон выходящее.
— К вам заходил полицейский?
— Да.
— Ив чем дело?
— Она умерла...
— Умерла?..
Натали зажала себе рот рукой, чтобы не закричать.
— Вы хотите сказать, что мадам...
— Да.
— Как это случилось?
— Ее задавили...
— На улице?..
— Говорят, что так...
— Где она? Ее сюда привезут?
— Она в Институте судебной медицины, там должны произвести вскрытие...
— Зачем?
245


— Не знаю... Ничего не знаю... 1де дети?
Ему хотелось выпить еще. Он украдкой прошел в столовую: там в буфете стояло несколько бутылок.
— Вы считаете, что это вам нужно?—услышал ад голос Натали за спиной.
— Да.
Разве не потерял он только что жену и разве его жизнь не кончена тоже? Он безусловно имел право выпить, разве не так? Он налил себе стакан побольше, чем рюмка в бистро у Леона. Почувствовал, что слегка отупел.
Кто-то вошел в столовую. Жан-Жак, его сын, очень удивился, увидев отца с бутылкой спиртного и стаканом в руках.
— Позови сюда сестру, мой мальчик...
Жан-Жак побежал за сестрой, и она, очень озадаченная, появилась на пороге.
— Что случилось? Ты пришел раньше...
— У меня для вас плохие новости, дети. Для меня тоже. Для всех. С мамой случилось несчастье. Ее сбил грузовик...
— Это серьезно?
— Серьезнее не бывает... Она умерла...
И внезапно он наконец разрыдался.
Марлен закричала, бросилась к стене и стала бить по ней кулаками, выкрикивая между рыданиями:
— Это неправда... Этого не может быть... Только не мама!..
А Жан-Жак сдержался и, словно был уже мужчиной, способным все понять, положил руку на плечо отцу, уткнувшемуся головой в ладони.
— Успокойся, отец...
В их семье не говорили «папа» и «мама», а «отец» и «мать», и не из-за прохладных отношений, а из-за того, что стыдились сентиментальности.
Селерен машинально потянулся к бутылке, и Жан- Жак прошептал без малейшего упрека в голосе:
— Лучше не надо. Ты согласен?
Селерен убрал руку и е улыбкой тихо сказал:
— Ты же знаешь, сынок, от этого я не свалюсь.
— Знаю...
Оба были настолько серьезны, что, казалось, в этот момент стали ровесниками. Марлен убежала в кухню и, скорее всего, плакала на груди у Натали.
246


— Ты понимаешь... Так внезапно... Ни с того, ни с сего... Без видимой причины... И ведь ничем таким не болела... А я в это время радовался первому весеннему дождику...
— Так что же произошло?
— Она быстро шла по тротуару... Не знаю... Пока что почти ничего не известно... Даже то, почему она оказалась на улице Вашингтона... Один свидетель утверждает, что она вышла из какого-то дома на этой улице... Хотела перебежать на другую сторону и поскользнулась на мокрой мостовой... А проезжавший грузовик не успел вовремя затормозить...
— Как ты узнал об этом?
— Полиция открыла ее сумку и обнаружила адрес в удостоверении... Сержант приехал сюда... Ему сказали, где я работаю...
— И он пришел в мастерскую уведомить тебя?
— Одна наша клиентка, мадам Папен, я вам о ней рассказывал, только что вышла от нас... Нам стало очень весело... Потом в дверном проеме я увидел форменное кепи полицейского...
Дождь перестал. Даже солнце проглянуло несмело, и на деревьях бульвара Бомарше стали понемногу распускаться почки.
В этой квартире они жили с тех пор, как поженились.
Сперва у них было только две комнаты, не считая кухни и ванной. Но им повезло: соседи переехали жить в деревню, и они смогли сделать свою квартиру довольно просторной, соединив ее с соседской.
Скорее Селерен, а не его жена придавал значение комфорту, любил массивную навощенную мебель, какую еще можно найти в провинциальных городках. За несколько лет они постепенно обставили квартиру, проделывая иной раз по пятьдесят километров, чтобы побывать на каком-нибудь аукционе.
— Это же слишком дорого, Жорж...
Почему слишком дорого? Это была их единственная роскошь. Они почти никуда не ходили, и все же им никогда не было скучно.
У каждого из детей была своя спальня рядом с комнатой Натали, которая, можно сказать, их и вырастила.
Только что она вошла к ним, нос и глаза у нее были красные.
— Поужинаете как всегда?
247


Обычно они садились за стол в половине восьмого, но сегодня он не мог решить, когда им есть: он пришел домой раньше обычного. В другие дни он уходил из мастерской в семь.
— Как хотите, Натали... Что делает Марлен?
— Лежит, уткнувшись носом в подушку, и, по-моему, лучше ее не трогать... Это был сильный удар для нее... Она еще толком не осознала... Только через несколько дней она почувствует потерю...
— Мне идти завтра в лицей?—спросил Жан-Жак.
Селерен заколебался, застигнутый вопросом врасплох, но Натали тут же ответила:
— А почему нет?
— Я думал...
Многое теряло теперь для Селерена былое значение. Даже дети. Ему было стыдно даже подумать, что он не находил в детях никакого утешения.
А что касается квартиры...
Как мог он придавать такое значение обстановке, всяким безделушкам?.. Теперь они тоже ушли в небытие?
Пусто вокруг. Пусто в душе. Что они там сейчас делают с Аннет? Они ее вскрыли. Их много стоит вокруг нее. А что будет потом?
Никогда больше не сядет она в свое кресло. Никогда не услышит он ее голос, не сожмет ее маленькую нервную ручку.
Он снова закупорил бутылку, поглубже протолкнув пробку, чтобы и не пытаться ее открыть. Пил он мало, но с утра до вечера не выпускал изо рта потухшую сигарету. Сегодня он не курил с тех пор, как вместе с полицейским ушел с улицы Севинье. Он зажег сигарету, и вкус у нее был какой-то странный.
— Возьмите себя в руки, мсье... Не давайте волю чувствам, особенно при детях...
Жан-Жака в столовой уже не было. Наверное, он тоже нашел прибежище у себя в комнате?
Натали родилась в Ленинграде, называвшемся в то время Санкт-Петербургом. Случилось это за два-три года до событий семнадцатого. Отца ее, гвардейского офицера, убили. Мать и двух теток постигла та же участь.
Гувернантке посчастливилось добраться с ребенком до Константинополя, там она зарабатывала на жизнь себе и девочке уроками музыки. Потом они приехали во
248


Францию, в Париж, где гувернантка тоже давала уроки музыки.
Она и Натали учила музыке, но у той не было способностей. Тогда она отдала девочку в Школу изящных искусств, однако и там ее успехи были более чем скромные.
Когда гувернантка умерла, Натали было двадцать с небольшим, и она стала работать в магазине, где на нее постоянно жаловались из-за сильного акцента.
Тогда она устроилась горничной в богатую семью, жившую в предместье Сен-Жермен и владевшую замком в департаменте Ньевр и поместьем на Лазурном берегу.
Ее хозяева тоже умерли, и, переменив несколько мест, показавшихся ей непосильными, она пришла к Селере- нам. И стала в некотором роде членом семьи.
— Главное, постарайтесь не думать...
Он чуть было не рассмеялся. Ему не о чем было думать. Пустота была не только вокруг, но и внутри него. Он не знал, куда себя деть. Что же он, по обыкновению, делал в это время? Ах да, в это время он еще работал у себя в мастерской. Вокруг него были улыбающиеся люди, и ровно в семь кто-нибудь из них восклицал:
— Закрываемся!
Иной раз заходил Брассье и приносил драгоценности, которые показывал в ювелирных магазинах.
— Этот кулон продан, но они хотят еще три таких же...
Брассье совсем не был похож на него. Он, Селерен, спокойный и немного медлительный, мог часами просиживать над чертежной доской или за верстаком. А Брассье, на два года младше его, был полон кипучей энергии, и ему не сиделось на месте.
Если сегодня вечером он заходил на улицу Севинье или хотя бы звонил туда по телефону, то был уже в курсе дела.
Селерен рухнул в кресло перед телевизором, который не был включен. Сероватый экран казался ему чем-то несуразным.
Все было ненастоящим. Ему как будто подрубили корни.
Он встал, больше не мог сидеть. Пошел в свою спальню, в их спальню, которая теперь была только его спальней. Он прошептал:
249


— Аннет...
И он бросился на постель, как и его дочь.
Позже Натали пришла за ним, и он направился в столовую, где уже сидели за столом дети. Они смотрели на него, стараясь скрыть страх, потому что его поведение их пугало.
— Давайте поедим,—сказал он чересчур громко.
Он не помнил все, что он ел, помнил только, что были очень соленые сосиски.
— Пожалуй, не стоит включать телевизор?—спросила Марлен спокойно.
— Разумеется...
А почему? Он и сам этого не знал. Ему не хотелось слушать музыку, а еще меньше—чьи-то голоса.
— А теперь я вам пожелаю доброй ночи, дети... Пойду спать.
— Уже?
— А что мне еще делать?
Натали, как обычно, пришла со своей тарелкой в столовую. Она поспевала и приготовить, и накрыть на стол, и поесть вместе с ними.
— Может, приготовить вам чаю?
— Нет, спасибо. Спокойной ночи, Натали.
— Почему бы вам не принять одну из таблеток, что принимала мадам?
Аннет страдала бессонницей, и доктор Бушар, друг их семьи, прописал ей несильное снотворное.
Флакон с таблетками стоял на тумбочке в ванной, Селерен проглотил две, посмотрелся в зеркало и поразился, увидев свое измученное лицо. Казалось, из него, как из воздушного шарика, выпустили воздух, а он стал собственной тенью, не знающей, куда себя деть.
Он разделся, почистил зубы и скользнул в огромную постель, слишком просторную для него одного.
— Нет, Жорж... Не сегодня... Я так устала...
Такое бывает часто. Но почему она упорствовала в желании продолжать работать теперь, когда он более чем достаточно зарабатывал на жизнь? Другое дело, если бы она работала в какой-нибудь конторе! Так нет же. Каждый день она совершала обход стариков, беспомощных, больных людей. Она не только вела беседы с ними, чтобы приободрить их, но и мыла, наводила порядок в квартире и к тому же готовила им еду.
250


Большая часть ее клиентов, как она их в шутку называла, ютились в комнатушках на шестом или седьмом этаже, а лифта там, конечно, не было.
— Я надеюсь, когда мы поженимся, ты бросишь свою работу?—спросил он ее после помолвки.
— Послушай, Жорж... Никогда не заводи разговор на эту тему... Понимаешь, если ты поставишь меня перед выбором, я не уверена, каково будет мое решение...
Она была небольшого роста, худенькая, но энергия так и кипела в ней. Ее мать доживала свой век в доме для престарелых в одном из крупных пригородов Парижа. Аннет виделась с ней редко. Она вроде бы таила на мать какую-то обиду, но он никогда не осмеливался расспрашивать ее об этом.
По правде сказать, они вообще редко разговаривали. Жили вместе в полном согласии, и этого им было довольно. Время от времени Аннет вдруг рассказывала ему историю кого-нибудь из своих «клиентов» или «клиенток».
Все они или почти все знавали когда-нибудь счастливые времена. Теперь же, в своих чердачных каморках, они были просто-напросто отбросами общества, которых на каждом шагу поджидала смерть.
А между тем они так цеплялись за жизнь!
— Если бы ты видел их глаза, когда я прихожу... Ведь я—это все, что у них остается...
— Понимаю...
Он понимал, но в то же время не мог понять до конца.
— Ты губишь свое здоровье...
— Моему здоровью можно позавидовать...
И это была правда. Она никогда не болела. Ни на что не жаловалась, только на бессонницу.
И вот ее больше нет, она погибла из-за того, что перебегала улицу. Это было так похоже на нее. Всегда бегом. Всю жизнь бегом. Знала ли она, куда так спешит?..
Ему послышался телефонный звонок, но такой отдаленный и глухой, что он даже не пошевелился, чтобы встать.
Должно быть, он спал и, возможно, видел сон, когда различил крупный силуэт Натали, склонившейся над ним так, как каждую ночь, по крайней мере хоть раз, она склонялась над детьми.
Хорошо, что он был не один, когда проснулся. На тумбочке у кровати стояла чашка кофе, и Натали трогала его за плечо.
251


— Мсье...
Он что-то проворчал.
— Уже девять часов...
— Хорошо...
До него пока не доходил смысл сказанного.
— Ваш компаньон ждет вас в гостиной.
— Кто?
— Мсье Брассье.
Непонятно, почему Натали его не любит. Брассье с женой приходили иногда к ним на обед, и Натали всегда бывала, что ей несвойственно, в дурном расположении духа.
— Выпейте кофе...
Он с трудом приподнялся и дрожащей рукой взял чашку.
— Вчера вы, наверное, уже выпили по пути домой?
Только она осмеливалась задавать ему такие вопросы.
Даже Аннет себе этого не позволяла.
Он покраснел и пробормотал:
— Да... Не мог удержаться. Зашел в соседнее бистро... К Леону.
— И сколько рюмок вы выпили?
— Три.
— Пообещайте мне не начинать сызнова. Вы не привыкли к спиртному. Вы так потрясены, что в таком состоянии это до добра не доведет...
— Я не осознавал что делаю... Это произошло помимо моей воли...
— Примите душ и одевайтесь, а я приготовлю вам завтрак. Мсье Брассье подождет.
Он подчинился ей как родной матери или медицинской сестре. Когда он вошел в гостиную, его компаньон читал газету. Он бросился к Селерену и положил руки ему на плечи.
— Прими мои соболезнования, старик... Не нахожу нужных слов, но уверен, ты меня понимаешь. Ты знаешь, как я ценил Аннет, и когда вчера в конторе мне сказали...
Его излияния прервала Натали, объявив, что завтрак готов.
— Спасибо... Выпьешь чашку кофе?..
— Я только что пил... Прежде всего, я хотел убедиться, что ты держишься. А где дети?
— Наверное, в лицее...
— Они сами захотели идти в лицей?
252


— Не знаю. Мне кажется, это естественно... Я сейчас тоже поеду в мастерскую.
Похоже, Брассье не был с этим согласен.
— Когда привезут тело?
— Не знаю... Я ничего не знаю... Я видел ее только в больничном коридоре...
— Что ты собираешься делать?
— Не знаю... У меня нет в этом опыта...
Он машинально ел круассаны, а солнечный лучик играл на скатерти.
— Тут есть два пути. Первый—привезти ее сюда, и люди смогут прийти в дом отдать ей последний долг.
— Да... Я думаю, так и надо поступить.
— Кроме того, ты можешь договориться с похоронным бюро, чтобы до дня похорон гроб с телом установили в одном из их прощальных залов.
— А ты как считаешь?
— Тебе решать... Все зависит от того, когда ее привезут из Института судебной медицины и от даты похорон.
— Почему?
— Из-за детей... Если тело простоит здесь, в квартире, два-три дня, боюсь, это будет тяжелым испытанием для них.
— Да... понимаю...
— Она была католичка?
— Нет, ее даже не крестили. Ее отец был закоренелым вольнодумцем, как тогда говорили...
— А ты?
— В церковь я не хожу.
:— Значит, отпевания не будет... Может, это вызовет недоумение у соседей?..
Селерен был на все согласен. Брассье мерял шагами комнату, все время что-то говоря, и от него исходила такая жизненная энергия, что Селерену стало стыдно за свое безволие.
— Хочешь, я тебе помогу? Могу переговорить со служащими похоронного бюро. У тебя есть семейный склеп?
— Неужели ты думаешь, что у Селеренов может быть семейный склеп? Мои родители простые крестьяне, мать похоронена на деревенском погосте за церковью.
— А место на кладбище есть?
— Тоже нет.
— Аннет была застрахована?
253


— Нет. Застрахован я в пользу ее и детей. Застраховался, когда мы поженились... Потом увеличил сумму страховки.
— Есть еще другая страховка—у хозяина фургона...
— Шофер, как мне сказали, ни в чем не виноват. Она сама поскользнулась и попала под колеса...
— Это еще ничего не значит. Будет расследование...
В их конторе всеми практическими вопросами и перепиской занимался Брассье.
— Если они тебя спросят, говори, что ничего не знаешь.
Селерен пожал плечами и допил третью чашку кофе.
— На каком же кладбище можно будет ее хоронить?.. Парижские все переполнены, да и в окрестностях тоже...
Он снова пожал плечами. Какая разница, на каком кладбище похоронят Аннет, если ее нет больше с ним?
Зазвонил телефон... Он снял трубку.
— Да... Кто? Да... Я Жорж Селерен... Да, муж... Когда мне удобно?
Не отнимая трубку, он посмотрел на Брассье.
— Да... Я сделаю все необходимое, но сначала мне нужно разузнать... Сегодня после обеда будет еще не поздно?.. Благодарю вас...
Он повесил трубку. Он. не любил, когда его вот так, как гром средь ясного неба... Ему показалось, что у него снова отнимают Аннет.
— Кто это?
— Из Института судебной медицины. Я уже могу забрать тело.
— И что ты решил?
— Пока не знаю.
— Хочешь еще подумать в одиночестве?
— Нет... Пусть будет похоронное бюро...
Он думал о детях, возможно, и о себе тоже. Наверное, Брассье прав. Она мертва. Что же, укладывать ее на их постель? Или сооружать траурное ложе в гостиной?
— Пойдем...
Глава вторая
Возможно, он сглупил, выбрав траурный зал в бюро ритуальных услуг. Траурный зал без распятия, без ветки букса, окропленной святой водой. Он чувствовал, что
254


Натали недовольна этим, что даже дети в недоумении. И соседи по дому не могли взять в толк, почему не было отпевания в церкви.
В общем, это были ненастоящие похороны.
Может быть, что-то переменилось в нем самом? Трудно сказать. Жан-Жак и Марлен смотрели на него не так, как прежде, их глаза выражали любопытство.
Он как бы перестал быть мужчиной, отцом семейства, как другие. Он стал вдовцом и в этой новой роли чувствовал себя не в своей тарелке.
До самых похорон на кладбище в Иври всеми формальностями занимался Брассье. Это он, внимательно прочитав страховой полис, посоветовал Селерену отказаться от иска к владельцу фургона.
Если бы только люди, с удивлением наблюдавшие за ним, могли знать, до чего он устал! Те, кто работал с ним в мастерской, догадывались об этом по тому, как он теперь работал: без веры в себя, без вдохновения,— и они перестали непринужденно болтать, надеясь, что он отойдет.
— Сходить за бутылкой, патрон?
— Если вам хочется...
Но сам он не пил божоле, которое приносил Пьерро.
Ни они и никто, даже Натали и его собственные дети, казалось, не понимали, что он никогда уже не станет таким, как прежде. Он и сам себя спрашивал, как это его угораздило прожить столько лет в такой полной, почти детской беззаботности.
Время тянулось мучительно, все виделось в сером цвете, все было сосредоточено от рассвета до заката на одном-единственном человеке, которого больше не было на свете.
И странное дело: несмотря на все, он чувствовал большую близость со своей женой, чем при ее жизни.
Он был хорошим мужем, спору нет, по крайней мере сам он был в этом убежден. У него никогда не было любовных похождений, связей с другими женщинами. Он всем сердцем любил свою Аннет.
Он никогда не противоречил ей, напротив, всегда уступал, когда между ними возникал какой-нибудь спор. Теперь они словно слились в единое целое навсегда, и каждая прожитая вместе минута была значимой.
Прошлое внезапно накатывало на него волнами, и товарищи по работе поглядывали на него украдкой, словно на пробудившегося лунатика.
255


Вот, например, их первое путешествие, ставшее в то же время свадебным. Ни он, ни она никогда не ездили дальше Ньевра и Кана, где жили их родители.
И тогда они решили провести три дня в Ницце. Хотя это и не было так уж оригинально, но им хотелось увидеть Средиземное море.
В поезде он проснулся чуть свет, взбудораженный сказочным пейзажем, в котором особенно завораживал цветущий миндаль.
Раньше он видел миндаль только на календарях, поэтому тут же разбудил Аннет, которая не выразила такого восторга, как он, но тоже приникла лицом к оконному стеклу.
Показались первые кактусы, потом — первые пальмы. Он брал ее руку, а она рассеянно опускала ее, и только теперь он начинал кое-что понимать. Ибо помимо его воли эти подробности сохранились у него в памяти.
Они отправились позавтракать в вагон-ресторан, и оба сидели в вагоне-ресторане впервые в жизни.
— Ты счастлива?
— Да.
И вдруг—синее море, такое же синее, как на открытках, а в море—белые лодки рыбаков.
Теперь, когда она умерла, он открыл для себя, что прожил с нею двадцать лет и толком так и не узнал ее. И теперь он пытался задним числом понять ее.
Окна гостиницы в Ницце выходили на море. Он, не отрываясь, смотрел на него, а жена в это время раскладывала по местам их вещи.
— Иди сюда, посмотри...
— Сейчас...
— Вон большой пассажирский корабль на горизонте...
Она из вежливости подошла к нему.
Вечером его постигло небольшое разочарование. А если по правде, то большое, так как оно должно было подспудно сопутствовать ему на протяжении всей их супружеской жизни.
Когда он стал нежно ласкать ее, то не смог вызвать в ней ни малейшего отклика, ее тело даже не вздрогнуло. Он видел ее лицо очень близко, словно на экране крупным планом, и это лицо ровным счетом ничего не выражало.
256


Ему стало даже как-то совестно оттого, что удовольствие получает он один.
Но разве такое не случается довольно часто? И кое у кого из его приятелей бывало такое, но со временем все как-то налаживалось.
— Может, пойдем прогуляемся по Английскому бульвару?
Она соглашалась без особого восторга и даже не брала его под руку, просто шла рядом.
— Как красиво!..
Он боялся наступления новой ночи. Что было тому виной — неловкость, эмоциональность?
Она по-прежнему не реагировала на ласки, но улыбалась ему как ребенку.
— Ты во мне разочарован?
— Нет.
— Я не виновата, Жорж. Наверное, я не так устроена, как другие женщины. Надеюсь, со временем это пройдет...
— Конечно. Главное, не бери это в голову...
Он всячески старался угодить ей, и на каждое проявление нежности она отвечала благодарной улыбкой.
Можно было сказать, что их любовь была целемуд- ренной. За пределами спальни она становилась самой собой и лишь много месяцев спустя начала чувствовать хоть какое-то удовольствие.
И все же она по-прежнему запиралась в ванной комнате. Он ни разу не видел ее в ванне или под душем. Лишь изредка ему удавалось какое-то мгновение видеть ее обнаженной.
Она снова занялась своей работой и, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, развила бурную деятельность.
— Тебе незачем работать. Я зарабатываю достаточно для нас двоих.
Тогда он работал еще на улице Сент-Оноре, и там ему очень хорошо платили. Они подыскали себе квартиру на бульваре Бомарше, которую вскоре расширили за счет соседней. Детей у них еще не было.
А будут ли они? Жорж начинал в этом сомневаться, и от этой мысли у него становилось тяжело на сердце.
— Ты любишь детей, Аннет?
— А как же! Разве не все любят детей?
9 Ж. Сименон, т. 30
257


— Я не о том. Я хочу сказать: ты любила бы наших детей, нашу плоть и кровь?..
— Почему же нет?
Он не был несчастным. Он никогда не чувствовал себя несчастным вплоть до того момента, когда увидел форменное кепи полицейского в дверном проеме.
У него была она. Разве это не самое главное? К тому же на четвертом году их супружества она объявила ему. что забеременела. На этот раз она была радостно возбуждена.
— Хоть бы был мальчик...
— Девочка или мальчик — это будет наш ребенок. К тому же у нас могут быть еще дети...
— Мне хотелось бы, чтобы первым был мальчик. Я не хочу много детей: может быть, двоих — мальчика и девочку...
Все время, пока она вынашивала, он не трогал ее из какого-то особого уважения и из боязни нарушить происходивший в ней процесс.
— Надеюсь, когда он у нас появится, ты не будешь больше работать...
— Возможно, первые несколько недель, а потом я не смогу сидеть сложа руки.
Она не советовалась с ним. Она решала сама.
Как раз в это время они и наняли Натали, и та сразу заняла важное место в их доме. Теперь Аннет не занималась ни уборкой, ни кухней. Она ходила на работу вплоть до последнего месяца, и это можно было расценить как вызов с ее стороны.
И тем не менее он был счастлив. В то время это казалось ему естественным. И только теперь, думая об этом и задаваясь вопросами, он пытался представить себе истинную Аннет.
У них родился мальчик. Он надеялся, что его назовут Жоржем в честь него самого или Патриком — это имя ему очень нравилось.
— Нет, мы назовем его Жан-Жак...
Он не возражал. Теперь он работал самостоятельно на улице Севинье, а его компаньоном был Жан-Поль Брассье. В молодости Жорж мечтал стать скульптором. Приехал в Париж в надежде поступить в Школу изящных искусств, зарабатывал на жизнь чем придется, даже разгружал по ночам ящики с фруктами на Центральном рынке.
258


Все переменилось, когда он прочитал одно объявление. Требовался ученик ювелира на улице Сент-Оноре, и он отправился туда, опасаясь, как бы ему не отказали из-за юного возраста.
Уже через несколько недель ему стали доверять довольно тонкую работу, а спустя три года он занял место главного мастера, ушедшего на пенсию.
С Аннет он познакомился на вечеринке, которую устроил у себя на квартире на Орлеанской улице один его женатый приятель. На такой вечеринке он был впервые. Он пил как все, но ему казалось, что вино в стакане не убывает.
Он танцевал под фонограф. В какой-то момент он подошел к девушке, которая сидела в одиночестве и смотрела, как другие танцуют.
— Вы танцуете?
— Нет.
Она не выглядела очень привлекательной, и все же он подсел к ней.
— Вы давно знакомы с моими товарищами?
— Я здесь впервые. И знаю только Липского, вон того рыжего коротышку, он привел меня, потому что мы живем в одной гостинице.
— Вы парижанка?
— Нет, я родилась в Ньевре.
— И давно в Париже?
— Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?
Вино сделало свое дело, и потому он непринужденно
ответил:
— Надо же о чем-то говорить, верно?
— По крайней мере вы откровенны. Ведь вам все равно, где я родилась — в Ньевре или в Стране басков...
— Вы брюнетка с карими глазами, так что вполне могли бы быть басконкой... А почему вы не танцуете?
— Не люблю... Мне кажутся смешными все эти пары, которые дергаются друг перед другом кто во что горазд.
— Вы работаете?
— Да.
— В какой-нибудь конторе?
— Нет.
— В магазине?
— Нет. Не пытайтесь угадать, ничего не выйдет. Я работаю в социальной защите.
— Ив чем же состоит ваша работа?
9*
259


— Мы посещаем стариков, больных, людей обездоленных... Выбираем тех, кто предоставлен самому себе... Мы их моем... Готовим им еду... Немного прибираем в доме...
— Это не слишком тяжело?
— Нет. Все дело в привычке.
— И это не вызывает у вас разочарования в жизни?
— Все они живут надеждой. Большинство из них здраво смотрят на вещи, я не слышала ни об одном случае самоубийства... Кончают с собой самые молодые, потому что они не знают жизни...
Он мог бы сейчас повторить слово в слово их беседу. В заключение он спросил:
— Могу я надеяться снова увидеться с вами?
— Зачем?
— Я тоже здесь совсем один...
Она не спросила, чем он занимается.
— Я живу в гостинице «Большой медведь» на улице Сен-Жак...
Все это промелькнуло как в тумане от винных паров. Он был уверен, что больше никогда ее не увидит, и не слишком переживал по этому поводу.
Она была не такая, как другие девушки. Выбрала себе неблагодарную профессию, возможно, самую неблагодарную, да еще говорила о ней с таким воодушевлением.
Прошло недели три-четыре. Он забыл спросить, как ее зовут, но приятель, который устраивал вечеринку, пришел ему на помощь.
— Ее зовут Аннет Делен... Но если ты собираешься за ней приударить, то знай, что ничего у тебя не выйдет... До тебя уже пытались...
— Ты ее хорошо знаешь?
— Мы с ней из одной деревни. Ее отец — учитель... Мы учились вместе. Она младше меня, и я тогда обращался с ней как с малышкой... Теперь не посмел бы.
И вот он купил билеты в театр и вечером постучал в ее комнату на улице Сен-Жак...
— Кто там?
— Жорж Селерен.
— Я такого не знаю...
— Мы с вами довольно долго разговаривали у моего друга Рауля...
— Почему вы не позвонили? Вы же знаете, что в гостинице есть телефон... Что вам от меня нужно?
260


— У меня есть два билета в «Комеди Франсэз»...
Он нарочно выбрал серьезный театр.
Она посмотрела на него с любопытством.
— Вы купили билеты?
Он покраснел, хотел было сказать, что ему их подарили, но все же пробормотал:
— Да.
— Даже не зная, соглашусь ли я пойти и вообще ; дома ли я?
— Да.
— А что там сегодня идет?
— Какая-то пьеса Фейдо и «Мнимый больной».
— Подождите меня на улице. Я буду готова через четверть часа.
Тогда-то все и началось. Она его не отвергала. Время от времени соглашалась пойти с ним в театр и даже в кино, если шел какой-нибудь из ряда вон выходящий фильм. Потом они заходили в бар выпить пива и съесть бутерброд.
Он провожал ее до входа в гостиницу, но понимал, что попытка поцеловать Аннет была бы ошибкой.
— Спасибо вам за этот вечер,— говорила она, пожимая ему руку как доброму товарищу.
Так продолжалось больше года. За это время он не сильно преуспел, хотя думал только о ней. Как-то раз зимним вечером в гололедицу она машинально взяла его под руку, и он почувствовал ее тепло.
— Я хотел бы задать вам один вопрос,— сказал он срывающимся голосом,— но я знаю, что вы мне скажете «нет»,
•— Какой вопрос?
— Не согласитесь ли вы выйти за меня замуж?.. Я небогат, но зарабатываю достаточно на жизнь и, возможно, вскоре буду работать самостоятельно.
— Вы очень огорчитесь, если я скажу «нет»?
— Да, очень.
— А если мы поженимся, вы позволите мне не бросать работу?
Скрепя сердце он выдавил из себя:
— Да...
— Тогда я вам отвечаю: «Может быть».
— Когда мы снова увидимся?
— Не очень скоро... Мне нужно поразмыслить...
Она сказала «может быть». Он был так счастлив, что
в тот вечер его комната в гостинице казалась ему дворцом.
261


Он и в самом деле подумывал о том, чтобы открыть собственное дело. Брассье ему еще ни о чем не говорил. Он рассчитывал снять мастерскую в квартале ювелиров вблизи от улицы Фран-Буржуа. Он стал бы работать один. По сути, ювелирное дело, как он его понимал, было сродни скульптуре, о которой он когда-то мечтал.
Он будет делать украшения необычные, совсем не такие, какие ему приходится делать сейчас у своих хозяев. И мало-помалу обзаведется собственной клиентурой.
А разве ему не повезло неслыханно в том, что он нашел женщину, которая станет его женой и будет его понимать?
Он подождал три недели и только тогда позвонил.
— Вы уже обедали?
— Нет еще.
— Почему бы нам не пообедать вместе? В первый раз.
— Когда?
— Через полчаса. Вам удобно?
— Да.
Он повел ее в ресторан на Вогезской площади, мимо которого часто проходил, но ни разу не заходил, ибо это, должно быть, был дорогой ресторан.
Они сидели друг против друга за маленьким столиком. Аннет подкрасилась больше, чем обычно, и надела синее платье с белым воротником. Он это отчетливо помнил.
— Сосиски написаны в меню красным. Наверное, это их фирменное блюдо.
— Обожаю сосиски...
Он помнил все, каждое произнесенное ими слово и даже супружескую чету, расположившуюся за соседним столиком. Он был толстый, со складками на затылке и красными прожилками на щеках. Она почти такая же толстая, как он, на пальце у нее бриллиант не меньше девяти карат.
— Вы не спрашиваете моего ответа...
Они пили розовое вино маленькими глотками, и все же в груди у каждого из них стало тепло.
— Потому что боюсь. Вечер такой чудесный, что я боюсь его испортить...
— А если я скажу вам «да»?
— В самом деле?
262


Он чуть было не вскочил со стула, чтобы расцеловать ее в обе щеки.
— Да, это правда. Вы славный молодой человек, и я вас очень люблю. Мы всегда будем добрыми товарищами...
В то время он не придал значения этой маленькой фразе. Теперь, когда он ее вспомнил, она заставила его задуматься.
— Вы довольны?
— Я самый счастливый человек.
— Но сначала надо бы найти жилье.
— Я прямо завтра займусь поисками... Какой район вы предпочитаете?
— Этот... Здесь мой участок... Я тут уже освоилась...
Она умерла, и за все двадцать лет их супружеской
жизни он так ничего и не понял.
«Мы всегда будем добрыми товарищами...».
Разве они ими не были?
— Вы не будете возражать, если я закажу бутылку шампанского?
— При условии, что я выпью только один бокал...
Он позвал официанта. Вскоре им принесли серебряное
ведерко, из которого выглядывало горлышко бутылки. Он никогда не заказывал шампанское в ресторане. Он вообще пил его два или три раза.
— За нашу жизнь, Аннет...
— За наше здоровье...
Они чокнулись и выпили, глядя друг другу в глаза.
Потом он проводил ее до дверей гостиницы. И тут она сама сказала:
— Сегодня вы можете меня поцеловать...
Он поцеловал ее в обе щеки и лишь слегка коснулся ее губ.
— Когда я вас увижу?
— В следующую среду.
— Пообедаем вместе?
— Хорошо, но только не в таком дорогом ресторане...— И добавила, немного помолчав: — И без шампанского...
Так воскрешал он в памяти события прошлого, но это не мешало ему внимательно наблюдать помимо воли за всем, что происходило вокруг. Ему хотелось, чтобы
263


жизнь кончилась, чтобы земля перестала вращаться, ведь Аннет умерла, но, придя в мастерскую, он бросал взгляд в окно, за которым открывалось небо, вот уже несколько дней такое нежно-голубое, а на его фоне отчетливо выделялись розовые печные трубы над серыми крышами.
Он здоровался с каждым, для каждого находил доброе слово, и они, должно быть, полагали, что ему становится легче.
Сейчас он работал за своим верстаком и работал над украшением, которое рисовал, когда появился полицейский и принес ему скорбную весть. Он работал с такой любовью, как будто посвящал драгоценность своей Аннет.
Для него она оставалась живей, и случалось, что у себя дома на бульваре Бомарше он чуть было не заговаривал с ней.
С детьми и с Натали он был более общителен, но оживлялся, скорее, в силу привычки.
Как-то вечером, когда они с сыном были одни, Жан- Жак спросил его как о чем-то самом естественном на свете:
— Скажи мне, отец, ты не собираешься снова жениться?
Было видно, что он не усмотрел бы в этом ничего дурного, напротив, был бы рад видеть новую женщину в доме.
— Нет, сынок.
— Почему?
— Потому что я слишком сильно любил твою мать.
— Но это же не причина для того, чтобы тебе мучиться в одиночестве всю оставшуюся жизнь. Недалек тот день, когда я уеду. Потом Марлен выйдет замуж... С тобой останется только Натали, она будет о тебе заботиться, но она уже старая, она не сможет работать бесконечно...
— Мне приятно, что ты думаешь обо мне, но никто не заменит мне твою мать...
Этот разговор его удивил, особенно практичностью, с какой мальчик шестнадцати лет смотрит на жизнь. Ведь умерла его мать, а он находил вполне естественным, что его отец может снова жениться.
На деревьях уже распускались почки. Мужчины сняли пальто, а женщины ходили по улицам в светлых платьях и оттого казались более жизнерадостными.
264


Он вспомнил, как нашел квартиру в этом квартале. В то время он подружился с Жан-Полем Брассье, главным продавцом, которого все в ювелирном магазине называли не иначе как мсье Брассье, ибо он всегда держался с впечатляющей уверенностью.
Это был молодой человек, для которого в жизни не существовало никаких проблем. Ему-то Селерен и объявил первому о своей предстоящей женитьбе.
— И ты тоже? — воскликнул Брассье.
— Ты ее знаешь. С год назад она была на вечеринке, которую Рауль устраивал, чтобы обмыть свою новую квартиру. Кстати о квартире, мне нужно подыскать что- нибудь как можно скорее, ведь мы не можем пожениться, пока нам негде жить.
— Самое надежное — обратиться в агентство...
Через две недели ему предложили квартиру на бульваре Бомарше, которая показалась ему восхитительной. Там было всего две комнаты, правда довольно большие, малюсенькая кухня и ванная комната.
— Догадайся, какой сюрприз я тебе приготовил.
Она улыбнулась.
— Догадываюсь.
— И что же это?
— Квартира. Скажем, в таком районе, что она близко и от твоей работы, и от моей...
Радость переполняла его, так как он не мог больше мириться с таким положением, когда хоть раз в неделю ему приходилось не видеться с ней. Ему хотелось, чтобы 0на всегда была рядом. Если бы это было возможно, он не разлучался бы с ней с утра до вечера и с вечера до утра.
— И где это?
— На бульваре Бомарше... Она небольшая, но ведь это только начало...
Было восемь вечера, и он не мог в это время беспокоить консьержку, чтобы посмотреть квартиру. Они поужинали в ресторанчике, который попался им на улице Беарн. Там еще была настоящая стойка, гофрированные бумажные салфетки на столиках, а через постоянно распахнутую дверь была видна хлопочущая в кухне хозяйка.
— Хочешь пойти туда завтра утром?
— Тогда пораньше, потому что у меня много работы...
У него тоже было много работы, но разве квартира, а значит и их женитьба, не были важнее всего?
265


— В котором часу?
— В восемь...
— Я буду ждать тебя у входа в гостиницу...
Теперь, двадцать лет спустя, он был уверен, что из них
двоих только он так радовался и не мог ничего понять. Коротконогую консьержку звали мадам Молар.
— А! Так это на вас собирается жениться молодой человек... Да, у него недурной вкус... Вы очень хорошенькая девушка.
Она поднялась с ними на четвертый этаж, чтобы отпереть дверь, и потом оставила их одних.
— Когда в комнатах пусто, квартира, конечно, не очень впечатляет. Но я ее быстро обставлю. У меня есть сбережения...
— Очень славно,—сказала она, подойдя к окну, за которым кроны деревьев образовывали занавес.
— Поцелуешь меня?
— Да.
— По-моему, здесь должна быть спальня. В другой комнате, побольше,—гостиная и столовая... Для начала мы поставим самую необходимую мебель, а потом заменим ее более красивой.
— Я вижу столько нищеты, что меня устроила бы...
Эти слова не поразили его тогда, но теперь он припомнил и осмыслил их.
— За две недели я все куплю...
— Ты так торопишься?
— Да... Я живу только мыслью об этом.
И действительно, он стал частенько отлучаться из мастерской. Тогда он работал еще на улице Сент-Оноре. Хозяин понимал его ситуацию и не чинил препятствий.
Селерен обратился в один из универсальных магазинов, и там его снабдили почти всем, что им было нужно.
— А как насчет белья?
Он спустился в бельевой отдел и купил там простыни, наволочки, полотенца, халаты для ванной... На это и ушли почти все его накопления.
Зато теперь он мог жениться! Все было готово.
— Пойдем завтра утром со мной, я преподнесу тебе сюрприз...
На площадке он попросил ее закрыть глаза. Он повел ее за руку на середину гостиной, где стоял даже телевизор.
— Теперь смотри.
266


— Быстро тебе удалось...
— Потому что все это не окончательно. Тебе нравится мебель, скажем, которую можно увидеть у провинциальных нотариусов?
— Да...
— Такую мы и будем покупать постепенно... Мне хочется, чтобы все вокруг тебя отличалось совершенством...
Она смотрела на него с мягкой улыбкой, в которой таилась нежность, но и—кто знает?—легкая ирония.
— У тебя есть приятельница, которая могла бы быть твоей свидетельницей на бракосочетании?
— Наша директриса немного старовата, да и вообще похожа на лошадь...
— Послушай, у меня есть друг Брассье, он уже два года женат, жена у него очень хорошенькая. Я тебя познакомлю с ними, и ты можешь пригласить ее быть твоей свидетельницей, а он будет моим...
Эвелин Брассье была не просто хорошенькой. Она была красавицей. Высокая и гибкая, с изящно вылепленным лицом, обрамленным длинными золотистыми волосами натуральной блондинки.
В ее грациозных движениях чувствовалась некая томность, словно она была цветком оранжерейным, а не выросшим под открытым небом.
Селерен пригласил их в ресторан на Вогезской площади. У Брассье была красная «Альфа-ромео», предмет его гордости, но всего двухместная.
— Так какое число вы выбираете?
— Спросите у него. Ведь это он все готовит.
— Может, во второй половине марта? Скажем, двадцать первого. Эту дату легко запомнить для празднования годовщин.
Брассье спросил:
— Сколько будет гостей?
— Будем мы вчетвером.
— Родственников не будет?
— Наши родители живут в деревне далеко от Парижа... Мы предпочитаем отметить бракосочетание в тесном кругу.
Брак был зарегистрирован вместе с двумя другими в мэрии Третьего округа Парижа. Они пообедали на Вогезской площади, и на этот раз Аннет не возражала, когда он заказал шампанское к десерту.
267


Селерен был на седьмом небе от счастья. Отныне он будет жить с ней вместе, видеть ее каждое утро, каждый день и каждый вечер, будет спать рядом с нею.
В тот же вечер они сели в «Голубой экспресс» и отправились в Ниццу. Он по-прежнему ликовал, жил в каком-то сне, несмотря на фригидность его жены.
— Ничего, со временем все встанет на свои места...
По возвращении в Париж понемногу, сама собой наладилась их жизнь. О прислуге речи пока не шло. Это случится позже. Аннет работала целый день. В полдень они встречались в каком-нибудь из ресторанчиков в своем районе и в конце концов перебывали во всех.
По вечерам Аннет возвращалась раньше, чем он, и готовила простенький ужин, летом часто даже холодный.
— А не навестить ли нам родителей?
Они взяли два дня отпуска. Деревня в Ньевре была солнечной и веселой, отец Аннет оказался высоким костистым добряком с бородкой клинышком. Его рукопожатие было крепким.
— Ну что ж, мой мальчик, я рад, что у меня такой зять... Даже не знаю, как это вам удалось. Я-то сам никогда не мог вытянуть из нее десяток слов кряду.
На столе появилась бутылка местного белого вина. Мать вернулась с провизией для обеда.
— Надеюсь, вы здесь переночуете? Комната Аннет свободна, ее никто не занимал...
Его взволновала мысль о том, что они будут спать в комнате, где она жила в детстве и юности. Кровать была узкой для двоих, но они на ней поместились.
— Можно взглянуть? — спросил он, дотрагиваясь до ручки одного из ящиков.
— Там, наверное, ничего нет...
Но там лежали тетради, исписанные очень мелким, но необыкновенно четким почерком.
— Ты была хорошей ученицей?
— Я всегда была первой в классе...
Стены комнаты были оклеены обоями в цветочек. Селерену понравился комод, но он не решился предложить отправить его в Париж.
Он не испытывал разочарования. Ничто не могло тогда его разочаровать. Радость жизни переполняла его. Всегда ли он был таким? Это не было перевозбуждением. Он не говорил слишком много. Но он наслаждался каж¬
268


дым совместно прожитым часом, подобно тому как ребенок с наслаждением лижет любимое мороженое.
Теперь-то он знал, что такое полное счастье, как он мысленно его называл.
— Ты счастлива?
— Что ты меня все время об этом спрашиваешь? И не один раз в день, а три или четыре...
— Потому что мне хочется, чтобы ты была такой же счастливой, как я...
— Я счастлива.
Она произнесла это совсем не таким тоном, как он. По вечерам она чаще смотрела телевизионные передачи, чем разговаривала с ним. Сидя подле жены, он смотрел то на экран, то на нее, и в конце концов это начинало ее раздражать.
— У меня испачкана щека?
— Нет.
— Тогда почему ты то и дело поворачиваешься ко мне?..
Она не понимала его обожания. Прошел год, а детей
у них все еще не было. Иногда они ходили обедать к Брассье на авеню Версаль. У Брассье была прислуга, и Селерен страдал оттого, что не может облегчить домашние заботы своей жене.
По воскресеньям Брассье с женой совершали дальние поездки за город, часто отправляясь туда уже в субботу днем и ночуя в какой-нибудь живописной деревенской гостинице.
Селерены только могли пригласить чету Брассье в ресторан, потому что, как откровенно призналась Аннет еще до свадьбы, она не умела готовить.
— Могу сварить яйца всмятку или поджарить яичницу-глазунью...
Они по воскресеньям бродили по улицам, открывая для себя еще неизвестные им кварталы или смешиваясь с толпой, медленно текущей вдоль Елисейских полей.
Если погода была ненастная, они шли в кино.
Не казалась ли его жене такая жизнь бесцветной? Но чем еще им было заняться, раз у них не было машины? Он твердо решил откладывать плату за сверхурочную работу, чтобы купить если не «Альфа-ромео», то хотя бы недорогую маленькую машину.
Она никогда не жаловалась. На ее лице всегда блуждала смутная улыбка, словно она вела какой-то внутренний монолог.
269


— О чем ты думаешь?
— Ни о чем особенном... О тебе... О тех знаках внимания, которыми ты меня окружаешь...
Они съездили к его отцу на уик-энд в самый разгар лета, когда солнце пекло немилосердно. Поезд довез их до Кана, где им пришлось долго ждать пригородного до деревни, которая оказалась всего лишь хутором.
Ферма представляла собой жалкую лачугу, и всего три коровы паслись на лугу, да еще бродила свинья с поросятами.
Отец Селерена был приземист, простоват, со слишком красным, как у много пьющих людей, лицом. Жена его умерла, и он жил со старой служанкой.
— Эге! Смотри-ка, сынок...
Понять, что он говорит, из-за местного произношения было трудно. Куча навоза расползлась чуть не до самой кухни, но в доме было чисто.
— Должно быть, это та самая женщина, о которой ты мне написал в письме?
— Да, это моя жена.
— Она в порядке. Если уж по правде, то малость худовата на мой вкус, но все равно недурна...
Словно по ритуалу, отец достал из буфета бутылку кальвадоса и наполнил четыре стакана.
— Четвертый для Жюстин,— проворчал он, указывая на женщину,— когда ее мужа не стало и она не знала, куда деваться, я предоставил ей койку в доме...
Жюстин сидела нахохлившись, как ворона, и не смела рта раскрыть.
— Ну что ж, за здоровье нас всех...
Он осушил стакан залпом. Аннет поперхнулась: в кальвадосе было по меньшей мере шестьдесят пять градусов. Старик сам его изготовлял в перегонном кубе.
— Чересчур крепко для нее, да? Сразу видно, что городская птичка...
— Она тоже из деревни.
— Из какой же?
— Ее деревня в Ньевре...
— Ты думаешь, я знаю, где эти места?..
Он разглядывал ее с ног до головы, словно корову на ярмарке, и взгляд его остановился на животе молодой женщины.
— Нет еще малыша в чемодане?
270


Она покраснела. Ей стало не по себе. Отец снова налил, а он, должно быть, уже принял несколько стаканов до их приезда.
Селерену тоже было не по себе, потому что встреча не удалась, но им все равно нужно было дожидаться прихода пригородного поезда.
— Жюстин, пора идти доить...
За два часа отец выпил шесть стаканов кальвадоса, и когда вставал, то вынужден был ухватиться за край стола—так его шатало.
— За меня не бойтесь... Я могу осилить еще целую бутылку...
Он направился на луг, и когда сын с невесткой уходили, даже не пошевелился, потому что громко храпел на солнцепеке в высокой траве.
— Прости меня...
— За что?
— За то, что тебе пришлось выдержать этот спектакль... Но один-то раз надо было приехать. Я только и думаю что о поезде, он еще далеко и придется подождать...
— Знаешь, Жорж, я таких видела. Ведь я тоже родилась в деревне и могу сказать, что в каждой деревушке есть свой горький пьяница... Да и в Париже во время моих походов мне тоже случается сталкиваться с такими...
— И что же ты с ними делаешь?
— Я их умываю... Если нужно, приподнимаю голову и заставляю выпить горячего кофе, оставляю им что- нибудь поесть на столе.
Было ли это ее призванием? Она держалась за свою работу, возможно, крепче, чем за его любовь. Он не решался расспрашивать ее об этом, сознавая, что это в некотором роде запретная тема.
Аннет не была верующей. Она поступала так не по религиозным убеждениям. Так, может, из любви к людям? Из жалости? Или из желания чувствовать себя нужной? Ответа он не находил. Не находил его и сегодня, а уж после ее смерти он так никогда ее и не узнает.
Двадцать лет он наблюдал, как она живет. Каждый день или почти каждый он обедал с ней. И все вечера они проводили вместе.
Что он знал? Чем больше прошлое в беспорядке возвращалось к нему, накатывало волнами, тем больше
271


он недоумевал. И все же ему нужно было понять. Он размышлял. Сопоставлял одни события с другими в надежде пролить хотя бы слабый свет на все, что было.
Поэтому она должна была оставаться в живых, а жить она могла только в нем.
Пока он будет хранить ее в своем сердце, она не умрет совсем.
Для детей все это было уже в прошлом, они могли говорить о ней безразличным тоном, словно о ком-то постороннем. Разве Жан-Жак не говорил с ним совершенно спокойно о ее замене?
Как раз в это время Брассье предложил ему пообедать с глазу на глаз.
— Что он от тебя хочет?
— Понятия не имею.
— На твоем месте я бы поостереглась. Он слишком крепкий орешек для тебя. А кроме того, это такой честолюбец, для которого важен только успех...
Глава третья
Брассье привел его в один из самых фешенебельных ресторанов Парижа, и Селерен чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Это было в духе его приятеля. Тот испытывал почти ребяческое желание производить впечатление. Он одевался у лучших портных, а галстуки у него были только с Вандомской площади.
К их столику подкатили тележку, на которой стояло более двух десятков разных закусок, и Селерен не знал, что заказать. Там были кушанья, каких он никогда не видел, вот как эти крохотные зеленые рулетики, оказавшиеся не чем иным, как голубцами из виноградных листьев.
Забавляло ли Брассье его замешательство? Может быть. Это тоже было в его духе.
Пока они ели закуски, он болтал о всякой всячине. Потом на столе появились котлеты из молодого барашка, а Селерену уже и не хотелось есть.
— Если я захотел поговорить с тобой с глазу на глаз, значит, у меня есть грандиозные планы.
— Кого же они касаются?
— Тебя и меня. Ты—лучший ювелир в нашей мастерской, если не во всем Париже...
272


Селерен попытался возразить.
— Да! Да! Это так. Я продаю в два раза больше твоих изделий, чем тех, которые делают твои товарищи. И это притом, что ты не свободен... У тебя есть собственный стиль, и он нравится покупателям...
Брассье отодвинул тарелку, взял сигарету и прикурил от золотой зажигалки.
— А себя я считаю одним из лучших продавцов...
И это было действительно так. Тут он не хвастался.
— Недавно я получил небольшое наследство... Одна из моих тетушек, чей единственный наследник — это я и которая всю жизнь скопидомничала, чтобы кубышка была полной... «Это мне на старость»,— говорила она... Так вот, она умерла в восемьдесят восемь лет, а деньги все капали...
Брассье улыбался, затягиваясь сигаретой.
— Поэтому я предлагаю тебе стать моим компаньоном...
— У меня нет денег...
— И не надо. Моих хватает... Ты будешь работать на дому, как большинство ювелиров и гранильщиков. У меня уже есть кое-что на примете. Для начала нам хватит одного-двух мастеров и одного подмастерья.
Это был, можно сказать, исторический момент для Селерена, и даже ресторанная роскошь вдруг перестала его смущать. Правда, они прикончили уже бутылку вина и им откупорили другую.
— На себя я беру клиентуру, а ты займешься мастерской. Я буду платить тебе твердый оклад, такой же, как ты получаешь у мсье Шварца, но, кроме того, ты будешь получать четвертую часть прибыли.
У Селерена не хватало слов. Это было чересчур заманчиво. Он всегда мечтал о своей маленькой мастерской, даже если придется работать в одиночку.
— Я не требую от тебя ответа прямо сейчас. У тебя есть несколько дней на размышления. Но хотелось бы показать тебе местечко, которое я раскопал...
Селерен сел в «Альфа-ромео», у которой его друг откинул верх, и они направились в сторону улицы Фран- Буржуа. На улице Севинье они поднялись на пятый этаж... Впечатление было такое, словно ребенку показали лакомое пирожное.
— Здесь со временем мы поставим продавщицу и установим витрины с самыми красивыми изделиями...
273


Но Селерена больше привлекала просторная комната с окном во всю стену. Он уже видел в ней себя за своим верстаком в обществе двух-трех товарищей.
— Ответ дашь в среду... Нет, скажем, в четверг, чтобы у тебя было побольше времени на размышления.
Селерен чуть было не сказал, что он уже все обдумал и согласен, но ему хотелось поговорить прежде с Аннет.
— Акционерное общество Брассье и Селерен...
— Нет, это неверно, ведь я только...
— Я знаю что говорю.
Ему, конечно, не запомнилось, что они ели на десерт. Он с нетерпением ждал возвращения Аннет. Ему не терпелось поделиться с ней тем, что, без сомнения, перевернет их скромную жизнь.
— Знаешь, я буду работать сам по себе...
Она с интересом смотрела на него.
— Что это значит?
— Мы с Брассье открываем мастерскую.
— На какие деньги?
— Он только что получил наследство... Мой пай — моя работа. Кроме заработной платы я буду получать четверть прибыли.
— Я рада за тебя.
— Теперь мы, конечно, сможем нанять прислугу.
— И где мы ее поселим?
— Пока не знаю, но это можно как-то уладить.
Месяц спустя и демонстрационный зал, и мастерская
с новенькими инструментами были полностью оборудованы.
Селерен переманил к себе Жюля Давена, чья репутация была ему известна.
Через Давена они нашли Раймона Летана.
Селерен объявил о своем уходе мсье Шварцу, и тот с легкой иронией пожелал ему удачи.
События развивались стремительно. Добрые новости, можно сказать, валились на них одна за другой, словно стремились исполнить все их желания. Сосед по площадке съезжал с бульвара Бомарше, переселялся в деревню. Селерену удалось снять и его квартиру, и ему разрешили пробить в нее дверь.
— Ты представляешь себе, Аннет?
— Конечно, теперь у нас будет много места.
Квартира стала вроде бы слишком большой для
двоих.
274


— Когда у нас будут дети, нам не придется думать, где их разместить...
Почти сразу же Брассье получил заказы. У Селерена и двух его товарищей практически не было времени передохнуть.
Витрины заполнялись необыкновенно красивыми вещами. К концу года им понадобилась продавщица, чтобы принимать клиентов и вести бухгалтерию. На этот раз Брассье нашел мадам Кутанс, которая с первого знакомства пришлась всем по душе.
Разве все это не было замечательно? Селерен жил словно во сне. Он придумывал такие современные украшения, в которых работа золотых дел мастера была важнее, чем сами камни.
Вскоре к ним присоединился Пьерро, и между всеми царило согласие.
Брассье появлялся у них раз в два-три дня, забирал готовую работу и предлагал ее в ювелирные магазины. Как человек значительный, он всегда был страшно занят.
— Я сейчас занимаюсь постройкой дома под Рам- буйе... Парижем я сыт по горло. Жена тоже.
— Какое место ты выбрал?
— Захолустную деревушку Сен-Жан-де-Морто, в двух шагах от леса. Когда дом будет закончен, вы все придете ко мне на новоселье...
Селерен не был завистливым. Он считал, что как раз ему достался лучший кусок. Ему казалось, что с каждым новым украшением он делает еще один шаг вперед.
Его прежние мечты о занятии скульптурой осуществлялись, хоть и в другом масштабе.
Они дали маленькое объявление в двух газетах, чтобы найти прислугу. К тексту он добавил: «Проживание в семье».
И снова чудо! Первой к ним пришла Натали.
— Сколько у вас человек в семье?
— Только мы двое... Пока...
— Я люблю детей,—сказала она с приятным акцентом.
Хотя Натали выросла во Франции, она сохранила легкий русский акцент. Трех дней ей хватило, чтобы взять хозяйство в свои руки. Прежде всего перемены были произведены на кухне.
— Нельзя вам больше обедать, а часто и ужинать в ресторане. Так недолго и желудок себе испортить.
275


Она обо всем говорила напрямик и за словом в карман не лезла, а при случае настаивала на своем.
Аннет не обращала на Натали внимания. Для нее не существовало ничего, кроме ее работы, все остальное она передала в руки Натали.
Теперь он досадовал, думая о том, что вначале они жили иначе.
Когда жена забеременела, он не находил себе места от счастья. Рожала она в клинике, где он навещал ее по два раза в день и где засиживался до тех пор, пока его не выставляли за дверь.
— Жорж, тебе пора уходить. Сестры смеются над тобой...
— Но раз это не запрещено...
Клиника была частной, и часы посещения в ней не были строго регламентированы. Он приходил с полными руками цветов и пирожных, часть которых доставалась сестрам.
Мог ли кто-нибудь быть счастливее его?
Всякий раз, когда он встречался с Брассье, тот расспрашивал его об Аннет и о ребенке.
— Ты его скоро увидишь... Впрочем, мог бы сходить повидать его в клинике.
Ребенка крестили в церкви Сен-Дени-дю-Сен-Сакре- ман. Брассье был крестным отцом, а крестной матерью— жена Жюля Давана.
Натали настояла, чтобы обед был устроен дома, и все так восхитительно приготовила, словно всю жизнь была кухаркой. Эвелин Брассье поражала необыкновенной элегантностью, одетая словно для большого приема.
Говорила она мало. Казалось, она живет во сне. Их дом вблизи Рамбуйе был почти готов.
Дела шли превосходно. Клиентура все время росла.
— Я принимаю заказы только на оригинальные вещи. Благодаря этому мы приобретаем известность.
Их слава росла не по дням, а по часам, мадам Кутанс принимала множество посетителей, в том числе и эту самую Папен, как ее звали за глаза, которая стала их лучшей заказчицей.
Мадам вдова Папена, урожденная Моленкур... Производство шарикоподшипников обходилось без ее участия, она же довольствовалась получением прибыли.
Жила она на авеню 1ош и большую часть послеполуденного времени проводила за игрой в бридж.
276


Из всего этого и состоял милый сердцу и внушающий уверенность в себе жизненный уклад. Аннет снова была беременна и на этот раз, казалось, не так уж этому радовалась. Родилась девочка, Марлен, и был дан точно такой же обед у них дома, как и по случаю рождения Жан-Жака, были тот же самый крестный отец и та же самая крестная мать.
Время от времени к ним приходила поужинать чета Брассье, и Натали готовила блюда русской кухни.
Кроме «Альфа-ромео» Брассье купил вместительный джип на восемь мест. На этой-то машине он и отвез как-то раз в воскресенье Селерена и его жену в свой загородный дом.
Он был построен в деревенском стиле, но без перебора, внутри уютно, мебель подобрана с отменным вкусом, так же как ковры и картины. Преобладал белый цвет, вернее — цвет яичной скорлупы.
Они обошли весь дом. Малышей они с собой не привезли, оставив их на попечение Натали. Она так к ним привязалась, что даже ревновала, когда Аннет брала их на руки.
Селерен тоже купил машину сил без всяких излишеств, которую использовал исключительно для поездок на аукционы в окрестностях Парижа. Он не покупал много вещей зараз. Никаких редкостей. Только добротную старинную провинциальную мебель, которую потом сам полировал, когда ее доставляли.
Иной раз Аннет ездила с ним, но это случалось редко. Похоже, рождение двоих детей ее переменило. Черты лица смягчились, Глаза часто смеялись. Казалось, она стала наконец радоваться жизни не только на своей работе в трущобах, которую так и не оставила.
Она неизменно носила одежду цвета морской волны, который выбрала для себя раз и навсегда, но не чуралась украшать свои платья всякими безделушками.
Как-то раз она спросила его в упор:
— Что ты думаешь об Эвелин?
— Даже не знаю. Такую женщину трудно понять...
— Ты женился бы на ней, если бы она была свободна?
— Нет.
— А ведь она красивая.
— Но не такая красивая, как ты.
— Не говори глупости. Я не красивая. Хоть лицом я и ничего, никто не обращает на меня внимания,
277


А Эвелин, она могла бы быть манекенщицей или сниматься в кино... Во-первых, она высокая и тонкая, а я, скорее, маленькая...
— Почему ты меня об этом спросила?
— Потому что подумала о ней... Она редко бывает в Париже, два раза в неделю приезжает к парикмахеру. Она так заботится о своей красоте, что почти никого не замечает. Дни напролет она слушает музыку и читает иллюстрированные журналы.
— Откуда ты знаешь?
— Жан-Поль мне говорил.
— Он с ней не счастлив?
— Быть может, как раз такая женщина ему и нужна... Красивая роскошная безделушка.
С тех пор прошли годы. Этот разговор в ту минуту его не поразил. Теперь же он ему припомнился со стереоскопической четкостью.
Аннет подарила ему двадцать лет счастья. Сама она, безусловно, и не догадывалась об этом, поскольку почти всегда была всецело поглощена своей работой.
Ее чувства мало-помалу пробуждались, но оставалась еще некоторая стесненность, что-то вроде комплекса вины. Сжимая ее в объятиях, он видел, бывало, слезы у нее на глазах.
— Что с тобой?
— Ничего. Это от счастья...
Временами Селерен испытывал страх за то, что считал своим. Но, может быть, это касалось того маленького мирка, который его окружал: Натали, мадам Кутанс, коллеги?
Никакой напряженности, никаких задних мыслей не было в их отношениях. Времена года сменяли друг друга, и Селерен радовался каждому — что зиме, что лету.
Крыши, видневшиеся за огромным окном мастерской, стали родными, как и розовые или серые, грозящие дождем облака.
Настал день, когда Жан-Жака посадили за стол вместе со взрослыми, положив на стул подушечку.
Потом пришел черед и его сестры.
— Куда же подевались мои голубчики?—забавно вопрошала Натали, когда их не было видно.
У них были свои маленькие приятели, жившие на других этажах. Натали водила их гулять в сад Тюильри.
Селерен взял отпуск впервые с тех пор, как объединился с Брассье. Он снял виллу на Рива-Белла недалеко
278


от Кана, и вся семья поселилась там, естественно вместе с Натали.
Дети играли в песке, а Селерен с женой вытягивались в шезлонгах и затуманенными взорами глядели на моое.
— О чем ты думаешь?
— О своих старичках и старушках, которые, должно быть, теряются в догадках, куда я делась.
Брассье проводили время в Канне, где они наняли катер.
Селерен тоже думал о Париже, о своих товарищах по работе. Плавал он плохо. Натали совсем не плавала и наблюдала за ними с берега.
По вечерам их одежда была полна песку, и нужно было принимать душ, перед тем как лечь в постель.
— Настанет день, когда мы купим себе виллу...
— Чтобы проводить на ней три недели летом? А кто будет присматривать за ней зимой? Нужно, чтобы каждый день кто-то проветривал комнаты.
— А место тебе нравится?
— Для детей просто замечательное, здесь такой песок. Вода, правда, холодноватая, но им, похоже, это нипочем, ведь они не жалуются.
Это было если не полным, то, во всяком случае, почти полным просчетом. Стало ясно, все это ее не занимает. Говорила она мало. Сейчас, когда у нее появилась возможность поиграть с детьми, она перепоручила их Натали. Кухней она тоже не занималась.
Ей, должно быть, не хватало ее работы. Она была привязана к ней так же крепко, как он к своей мастерской.
Селерену в иные дни тоже казалось, что время ползет слишком медленно.
— Сегодня хороший фильм в казино...
— Ты же отлично знаешь, что я не люблю никуда ходить по вечерам.
А может быть, она вовсе и не скучала? Она всегда бывала спокойной, старалась как можно меньше общаться с внешним миром, если не считать ее походов в трущобы.
Наверное, у нее была очень напряженная внутренняя жизнь, о которой ее муж мог только догадываться.
— Перед следующим отпуском съездим в Бретань, может, там какое-нибудь местечко понравится нам больше, чем Рива-Белла...
— Как хочешь...
279


Это не было ни апатией, ни, конечно же, безразличием. Помимо своей профессиональной деятельности во всем прочем она предоставляла другим заботу о принятии решений. Это относилось даже к выбору кушаний.
— Что вы хотите на обед, мадам?
— Мне все равно... Спросите мужа... В нашей семье он гурман...
Возвратившись в Париж, они вздохнули с облегчением, вновь обретя свою мебель, привычные вещи домашнего обихода. Натали тотчас же принялась пылесосить, чтобы избавиться от набравшейся в комнаты пыли.
Они ужинали в ресторане, в одном из тех маленьких ресторанчиков, которые посещали еще до женитьбы.
Он с трепетом вспоминал тот день, когда она сказала: «Да». Тогда он изумленно смотрел на нее и недоумевал: неужели такая женщина, как* она, хочет разделить свою жизнь с таким мужчиной, как он?
Она улыбнулась — он это помнил,— отчего ему стало еще больше не по себе.
Была ли она более зрелой, чем он? Возможно. Рядом с ней он казался себе мальчишкой. Впрочем, наедине с самим собой — тоже. Он вообще казался себе ребенком и даже удивлялся, когда к нему обращались как к взрослому.
Разве само его ремесло не было игрой? Он рисовал эскиз какого-нибудь украшения, как ребенок рисует домик, потом терпеливо воплощал его при помощи таких крошечных инструментов, что они казались игрушечными.
Ему бывало приятно, входя в магазин, видеть на двери свое имя после имени Брассье, потом замечать кое-какие из своих произведений в витринах.
' Как-то он изготовил брошку для своей жены, вещь очень простую, потому что она не любила драгоценностей. Это был дубовый листок с желудем, но все дело было в работе.
Он преподнес ей футляр вечером после ужина, ничего не сказав.
— Что это?
— Посмотри...
Она раекрыла футляр и сразу сказала:
— Не нужно... Это слишком красивая вещь, и ее место в витрине.
— Отныне она будет на твоей блузке.
280


— Зачем ты это придумал?
— Потому что хотел, чтобы ты носила украшение, сделанное моими руками... Заметь: здесь нет ни камней, ни бриллиантов. Ничего, кроме золота — желтого и белого.
Она поцеловала его, пробормотав:
— Спасибо...
Она прошла в спальню, чтобы надеть брошку и посмотреться в трельяж.
— Вот так хорошо...
— Тебе нравится?
— Да.
Однако через месяц брошку она уже не носила.
Понемногу он стал сближаться с детьми. Домой он приходил не раньше семи, но иной раз Марлен к этому времени еще не кончала делать уроки, и он пытался ей помочь.
Случалось, правда, что он разбирался в заданиях хуже ее, ведь он рано ушел из школы.
Девочка походила на мать, у которой унаследовала темные, почти черные волосы и карие глаза с золотистыми искорками.
В свои четырнадцать с половиной она была уже женщиной и рассуждала весьма серьезно.
— Папа, ну почему ты никуда не ходишь по вечерам?
— Зачем?
— Многие мужчины ходят в кафе, так ведь? У тебя могли бы быть приятели, приятельницы, любовницы. Совсем не естественно, что ты сидишь все время дома. Не потому же, что мы еще маленькие и нас не на кого оставить.
— А если мне совсем не хочется никуда ходить?
— Значит, ты не такой, как все.
В другой раз вечером, когда они были вдвоем, она его спросила:
— Ты очень любил мать, верно?
— Я никогда не любил никакой другой женщины. Для меня во всем мире существовала она одна... и вы двое, конечно.
— Она тебя любила так же, как ты ее?
— Может быть, но как-то по-иному.
— Почему же она, и выйдя замуж, не бросила работу? У вас было мало денег?
281


— Нет, я зарабатывал достаточно для двоих.
Он чуть было не добавил, не подумав: «Она работала, чтобы сохранить свою независимость, чтобы доказать, что существует сама по себе, а не как половина супружеской пары».
Это открытие он сделал только что благодаря Марлен. Аннет не стала бы работать в какой-нибудь конторе. Для самоутверждения ей нужна была работа тяжелая, изнурительная.
И он сказал дочери просто:
— У нее была потребность жертвовать собой...
Это тоже была правда, однако в этом он был не так убежден. Время шло, и понемногу, не задумываясь, он начал понимать Аннет лучше, чем когда она была жива, во всяком случае, некоторые черты ее характера.
Он осознавал, что при жизни Аннет был ею так ослеплен, что мало занимался детьми. Они это чувствовали и теперь тоже стали больше интересоваться им.
Когда его жена была жива, она была центральной фигурой в доме.
Он гнал от себя эти мысли, как будто был несправедлив к покойной, как будто даже немного оскорблял ее.
А, может быть, напротив, он пытался лучше понять ее, чтобы стать ей ближе?
Они прожили вместе двадцать лет. Вроде бы долго. А теперь ему казалось, что они встретились впервые совсем недавно.
1оды шли, а он этого не замечал. Он наслаждался своим счастьем, окружавшим его маленьким мирком. Ему было хорошо и дома, и в мастерской, поэтому он не задавался никакими вопросами.
Жан-Жак почти сравнялся ростом с ним и на полголовы перерос Натали, которая делала вид, что очень этим расстроена. Он был отличником в лицее Карла Великого и уже готовился к экзаменам на степень бакалавра. Селерен подарил ему мопед, чтобы сын был более независим.
У него не было друзей. Он никогда не приводил в дом товарищей по лицею.
— Ты уже знаешь, чем будешь заниматься потом?
— Нет еще.
— А ведь через несколько месяцев тебе предстоит это решить.
282


— Я не стану решать сразу. Сперва хочу повидать свет. Думаю начать с Англии, чтобы усовершенствоваться в английском. Потом поеду в Штаты и, может быть, в Японию.
По вечерам они смотрели телевизор в гостиной — Селерен, его дочь и почти всегда Натали. В это время Жан-Жак зубрил у себя в комнате, но, случалось, и он присоединялся к ним, одурев от корпения над учебниками.
Марлен разрешалось смотреть любые фильмы. Разве она не узнавала куда больше от своих подружек по коллежу, чем из телевизионных передач?
В отличие от брата она относилась к учебе легкомысленно и с трудом переходила из класса в класс.
— Ну и что тут такого, я же все равно перехожу?
У нее было четкое представление о своей будущей карьере.
— Я буду стюардессой или манекенщицей.
Высокая и тонкая, она уделяла много внимания своей
внешности, и у нее было больше всяких румян, кремов и жидкой пудры, чем у ее матери.
Марлен была сама непосредственность и говорила напрямик все, что ей приходило в голову. Между прочим, она рассказывала и о любовных похождениях своих соучениц, успокаивая при этом отца:
— Ты не бойся... Когда это произойдет, я тебе сообщу...
Он пребывал в смятении. В то же время ему льстило, что его дочь так с ним откровенна.
— Знаешь, большинство девочек не смеют и заикнуться об этом дома. Но это самые отъявленные. А ты — свой человек и все понимаешь...
Пришла телеграмма: умер отец, и он поехал в Кан, а оттуда — в свою деревню. Старик был почти черный. Жюстин понимающе качала головой.
— Я ему говорила-говорила. Сто раз не давала ему заваливаться спать на солнцепеке, когда он напивался...
Его нашли на лугу, пустые глаза были устремлены в небо, казалось, он особенно не страдал.
— Сколько лет вы пробыли с ним?
— На святого Иоанна двенадцать лет будет.
— Он вам платил за работу?
— У него никогда не было денег. Хорошо еще, если удавалось вытащить у него что-нибудь, чтобы заплатить лавочнику.
283


— У вас есть семья?
— Нет.
— Что вы собираетесь делать?
— В деревне для меня нет никакой работы. Поеду в Кан, наймусь прислугой...
— Вы хотели бы остаться в доме и жить в нем, как будто он ваш?
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что дом стоит денег. А еще коровы...
— Вам не придется ничего мне платить... Вы будете продавать молоко, работать на себя.
Она не поверила.
— А какой вам от этого прок?
— Никакого. Я просто верну вам долг, что остался за отцом.
— Это очень благородно с вашей стороны. Когда же мы похороним беднягу? И кто будет этим заниматься?
Он пошел повидать столяра.
— Надо соорудить что-нибудь покрепче: тяжеловат папаша Селерен. Я с другими мужчинами ходил забирать его с луга. Для порядка мы вызывали доктора Лабрусса из соседней деревни...
День был пасмурный, с моря шли тяжелые низкие тучи. Он отправился в приход, ибо кюре возглавлял все деревенские церемонии.
— А помните, что мальчонкой вы упорно не ходили на занятия по катехизису?
— Да, помню.
■— Держу пари, что и сейчас вы не ходите к мессе. Вашего отца постиг печальный конец, но он и не мог рассчитывать на другое. Знаете, по воскресеньям он надевал черный костюм, белую рубашку и галстук? Он приходил в церковь, но едва я поднимался на кафедру произнести проповедь, как он незаметно исчезал и направлялся в бистро напротив.
Священник был в возрасте и передвигался с трудом.
— Не выпьете ли рюмочку кальвадоса? Не бойтесь, он не семидесятиградусный, как у вашего отца.
Кюре держал кальвадос в кувшинчике и налил два малюсеньких стаканчика.
— Это никому не повредит.
— От чего он умер?
284


— Точно не знаю. Я не очень силен в медицинских терминах. Говорили об эмболии. Смерть была почти мгновенной, так что он не страдал...
Кюре пригубил стаканчик.
— А что вы собираетесь делать с фермой?
— Я оставляю ее в распоряжении Жюстин.
— Вы правильно делаете. Она славная женщина и очень заботилась о вашем отце... Я не знаю и не хочу знать, какие отношения могли быть между ними... А скот вы тоже ей оставляете?
— Да.
— Вы милосердный человек, мсье Селерен... Не смею называть вас Жоржем, как когда-то... Мне сказали, что вы приезжали сюда со своей женой. Как она поживает?
— Она погибла*. Несчастный случай...
— Извините, что заговорил о ней, я не знал...
Похороны постарались устроить как можно скорее.
Это было в четверг. Ферма папаши Селерена стояла недалеко от церкви, поэтому гроб поставили на повозку, запряженную только одной лошадью, и накрыли черным покрывалом, которое дал кюре.
Собралась вся деревня, и Селерен многих узнавал в лицо. Из его одноклассников почти никого не осталось— трое или четверо, среди них сын мясника, унаследовавший отцовскую лавку.
— Как поживаешь?
— Все в порядке. Не жалуюсь. Только вот деревня начинает пустеть. Старики умирают, как твой отец, молодые уезжают, кто в Кан, кто в Париж или еще куда- то...
Учитель играл на органе. Он был моложе Селерена. Похоронная церемония не растрогала Селерена, вернее сказать, он думал о другом — о том, как меняются поколения.
Кюре произнес краткую проповедь, и после отпущения грехов оставалось только обогнуть церковь, чтобы оказаться на кладбище.
Там была похоронена мать, и новый гроб опустили в ту же могилу.
Все собравшиеся подходили к нему и пожимали руку. Наконец, после того как он в последний раз зашел к Жюстин, Селерен собрался сесть в машину.
— Скажите... Извините, что вам докучаю... Может, будет лучше, если вы подпишете мне документ?
285


Он понял и вернулся в дом.
— У вас есть бумага?
Она уже купила пакет дешевой линованной бумаги — такую можно купить только в сельской местности. Были у нее и ручка, и бутылочка зеленых чернил.
— Только такого цвета и были.
Он составил нечто вроде арендного договора, не допускавшего иного истолкования.
— Вы ведь в самом деле сказали, что я могу здесь оставаться, пока буду жива?
— Здесь так и написано.
Она разыскала старые очки в металлической оправе и прочитала несколько строчек, шевеля губами.
— Должно быть, здесь все правильно... Вы в этом разбираетесь лучше, чем я... Спасибо вам еще раз, буду молить Бога за вас и вашу семью...
В детстве он жил здесь, в этой лачуге. У него были брат и сестра, оба они умерли в один год от какой-то заразной болезни, названия которой он так и не узнал.
Это был его мир, и другого он не знал, пока честолюбие не побудило его отправиться в Париж.
Когда он вернулся домой на бульвар Бомарше, радио гремело на всю квартиру. Марлен была готова с утра до вечера слушать музыку.
— Прости, отец...
В первые дни после смерти Аннет он просил детей не ставить пластинки, не включать телевизор. Но мог ли он требовать, чтобы они отказывали себе в этом бесконечно?
— Ничего, слушай...
— Как там было?
— Как обычно бывает в деревне.
— Пришло много народу?
— Все, кто способен передвигаться на своих ногах.
— Твой отец был известной личностью в деревне?
— В своем роде. Больше него никто не мог выпить.
— От этого он и умер?
— Вероятно.
— Тебе было очень грустно?
— Грустно снова увидеть места, где прошло мое детство.
— Там, должно быть, красиво?
— Совсем нет...
— Ты какой-то подавленный...
286


— Я повидал кое-кого из соучеников, которые остались там. Повидал кузнеца, который, когда я уезжал, был крепким мужчиной в расцвете лет, а превратился в седовласого старика, который ходит, опираясь на палку...
— Бедный отец!
— Надеюсь, когда-нибудь, через много лет, если вы приедете сюда, в эту квартиру, у вас не будет такого впечатления. Мне хочется, чтобы у вас обоих от вашего детства и вашей юности остались приятные воспоминания.
— Так и будет, это точно.
Она взяла его за руку и поцеловала.
— Жан-Жак безвылазно сидит у себя в комнате и трудится. Он не знает, что ты приехал.
Из кухни высунулась Натали.
— Мне послышалось, что кто-то разговаривает. Как съездили? Хорошо?
— Скорее, тягостно.
— Да... Бывают места, куда лучше не возвращаться...
У Жан-Жака были всклокоченные волосы и усталые
глаза. Он поцеловал отца в обе щеки.
— Я в страшной запарке. Экзамен будет на той неделе, а остались еще кое-какие мелочи, которым раньше я не придавал значения. Как насчет поесть?
— Все готово,— объявила Натали.
— На твоем месте я не изводил бы себя так... Ты же уверен, что сдашь экзамен...
— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным.
Селерен готов был согласиться с дочерью. Единственное, в чем можно было упрекнуть Жан-Жака, так это в том, что он все принимал слишком всерьез, начиная с учебы.
— У меня есть товарищи в лицее, которые считают, что в нашем возрасте на все можно наплевать. Они не отдают себе отчета, что как раз сейчас, в эти годы, решается вся наша жизнь... Что ты об этом думаешь, отец?
— Я думаю так же, как и ты... В наше время нужно иметь диплом, даже если ты забыл все, чему тебя учили.
— Вот видишь! — закричала Марлен и расхохоталась.
Натали сидела с краю стола, она собрала глубокие
тарелки. На второе были равиоли, которые она готовила раз в неделю. Жан-Жака еда не волновала. А Марлен стала возражать:
287


— Опять! Какой сегодня день? А, суббота... Могла бы и догадаться. По субботам у нас равиоли.
— А почему вы не составляете меню вместе со мной? Тогда бы вы ели то, что вам нравится.
Натали было примерно столько же лет, что и Жюстин, а выглядела она лет на двадцать моложе служанки его отца. Самым удивительным было ее всегда хорошее настроение. Она прошла через множество испытаний, даже таких, о которых предпочитала молчать.
Но она не озлобилась, а решила принимать жизнь с ее лучшей стороны. Все ее радовало: кухня, уборка,
а раньше, когда дети были маленькими, прогулки с ними.
Она никогда не говорила об усталости, даже когда делала генеральную уборку, повязав голову платком, отчего становилась похожей на русскую крестьянку.
Словом, только Селерен думал о том, что за столом кого-то не хватает. Ведь все немного передвинулись, чтобы не оставлять пустого места.
За едой Аннет говорила мало. Можно было подумать, что ее занимают какие-то мысли, и если на ее лице появлялось подобие улыбки, то только для того, чтобы скрыть эти мысли.
Селерен часто задавался трудным вопросом: удалось ли ему сделать ее счастливой?
На протяжении двадцати лет он был в этом уверен, потому что считал, что все его близкие счастливы. Его удивляло только то, что она не бросает работу, но он убеждал себя, что она нуждается в деятельности.
Что бы она делала одна, пока дети были в школе? Она не только не умела готовить, но он никогда не видел, чтобы она шила. Это Натали по вечерам чинила одежду под лампой в кухне.
Если она слушала музыку вместе со всеми, то редко высказывала свои суждения.
— Что ты скажешь об этом певце, мать?
Это Марлен всегда прерывала передачу своими соображениями.
— Он неплох...
— А по-моему, он потрясный... У всех моих подруг есть его пластинки. Хотелось бы, чтобы и мне их купили на день рождения...
На это уходили все ее карманные деньги.
Аннет курила сигарету. Курила нервно, то и дело вынимая ее изо рта, а потом раздавила окурок в пепельнице.
288


— А ты куришь у людей, которых посещаешь?— как-то раз простодушно спросил он.
— Я им приношу сигареты,—довольно сухо ответила она.— Или трубочный табак...
Он никогда не бывал в учреждении, от которого она работала, находившемся в одной из пристроек к ратуше. Она его туда не звала, а он не смел ее об этом попросить.
Там прошла значительная часть ее жизни, о которой он ничего не знал. Теперь же он испытывал потребность узнать о ней все, чтобы сохранить в своей памяти.
На следующий день он не без труда разыскал это учреждение, в приемной которого сидели и терпеливо ждали престарелые люди.
Прошла молодая женщина, увидела, что он в растерянности стоит посреди комнаты.
— Кого вы ищете?
— Я муж мадам Селерен... Мне хотелось бы поговорить с ее начальником.
— Это мадам Мамен... Она вас, конечно, примет, как только от нее выйдет посетитель. Я предупрежу ее, что вы здесь...
Глава четвертая
Из кабинета вышел инвалид на костылях.
— Прошу вас, мсье Селерен, мадам Мамен вас ждет...
Стены б*>ши выкрашены в светло-зеленый цвет, светлая конторская мебель... Директриса была примерно такая же полная, как Натали, но менее рыхлая. Она не улыбалась, хотя принимала его весьма любезно.
— Вы муж нашей бедной Селерен? Садитесь, прошу вас...
Он понял, что работники социальной защиты не называют друг друга по имени.
— Я собиралась пойти на похороны, но мне сказали, что они будут в тесном кругу. Мсье Селерен, я выражаю вам свои самые искренние соболезнования... У вас была замечательная жена... ПереДо мной прошло множество девушек и молодых женщин, но таких, как она, я больше не встречала. Можно сказать, она выбирала для себя самые трудные, самые неприятные случаи.
Лицо у нее было мучнисто-бледное, а глаза не голубые, как у Натали, а серые.
10 Ж. Сименон, т. 30
289


Селерен был растроган и не знал что сказать. Зачем он пришел в это учреждение, являвшее собой некое сочетание государственной конторы и монастыря?
Мадам Мамен прекрасно могла бы выступать в роли игуменьи. Однако она не совсем утратила склонность к кокетству, так как на ней было шелковое платье в мелкий цветочек.
— Мне сказали, что она стала жертвой дорожного происшествия...
— Да, это верно.
— Я не читаю газет и узнала о случившемся только через два дня. 1де же произошла эта трагедия?
— На улице Вашингтона...
— Видимо, у нее были какие-то свои дела в этом районе. У нас там нет подопечных, и в любом случае это не ее участок...
— Не понимаю... В какие часы она работала?
Он сам не знал, почему задал этот вопрос. Наверное, чтобы немного больше узнать о жизни жены.
— По сути дела, у наших сотрудниц нет твердого расписания работы... Они знают свой участок, адреса, по которым они должны ходить. Время, которое они уделяют каждому подопечному, определяют они сами. Ваша жена, например, не колебалась, если нужно было сделать уборку у самых немощных... Я всегда подозревала, что она тратит деньги из своего кармана, чтобы купить им чего-нибудь вкусного... Хотите посмотреть ее рабочее место?
Мадам Мамен встала со стула, и Селерен заметил, что у нее что-то с ногами. Передвигалась она с трудом. Она открыла дверь, пересекла какое-то помещение, должно быть гардероб, и они оказались в комнате с такими же зелеными стенами и огромным столом посередине, вокруг которого сидели и работали с десяток молодых женщин.
— Они знакомятся с новыми заявками, которые поступают к нам каждый день.
Мадам Мамен указала на пустой стул.
— Селерен сидела здесь...
На него устремились любопытные взгляды.
— Она никогда тут подолгу не засиживалась, потому что торопилась навестить своих старичков и старушечек, как она их называла.
— Вы думаете, у нее это было проявлением сострадания?
290


— Это было самопожертвование.
Он не осмелился сказать, что думает об, этом. Он задавался вопросом, а не было ли все это для нее некой отдушиной? Здесь все восхищались ее самоотверженной работой, ставили в пример новеньким.
Для несчастных, к которым она ходила, Аннет была, можно сказать, всем, что у них еще оставалось в этом мире. Наверное, они с нетерпением ждали ее, а она помогала им легче переносить одиночество.
— До свидания,— попрощался он с молодыми женщинами.
Он вернулся в кабинет директрисы.
— Благодарю вас, мадам Мамен. Я мало что знал о жизни моей жены за стенами дома. Теперь у меня появилось какое-то представление об этом. Много ли среди ваших сотрудниц замужних женщин?
— Нет, довольно мало.
— А у них есть дети?
— Как правило, они уходят от нас, как только у них появляется первый ребенок.
Аннет не ушла из этого учреждения. Она занималась судьбами сотен незнакомых ей людей, а в итоге почти не знала собственных детей.
Ее настоящая жизнь проходила не на бульваре Бомарше. Поэтому ему так часто приходилось с тревожным любопытством наблюдать за ней.
Не от него ли она бежала? Время от времени он спрашивал себя об этом. Между ними никогда не было доверительных разговоров, в которых открываются сердца.
Он любил Аннет всей душой. И был униженно благодарен ей за то, что согласилась взять его в мужья.
Не сожалела ли она об этом впоследствии? Была ли она создана для семейной жизни?
Он направился на улицу Севинье, это было рядом. Уже стало совсем тепло. Приближаясь к старинному особняку, Селерен ускорял шаг. А разве у него самого не было своего убежища? Что бы он стал делать, если бы не было мастерской, не было его товарищей по работе?
— Здравствуйте, мсье Жорж...
Все любя называли его так. Как и каждое утро, мадам Кутанс раскладывала украшения в витринах.
Остальные уже склонились над своими верстаками.
— А вы, патрон, опаздываете. С вас бутылка божоле.
ю*
291


— Согласен.
Пьерро радостно вскочил, чтобы бежать за бутылкой.
— Как там брошка? Дело продвигается?
— Оправа идет с трудом — камни разной величины, но все будет в порядке...
Работы становилось все больше и больше. В начале изготавливаемые в мастерской украшения шли в руки торговцев ювелирными изделиями. Но мало-помалу сложился свой круг постоянных заказчиков. Богатые женщины, мужчины, которым хотелось сделать какой-нибудь необычный подарок, обращались непосредственно к Селерену.
Вот как, например, мадам Папен. Она унаследовала невероятное количество старинных драгоценностей. Камни и жемчужины были великолепны, а вот оправы устарели, вышли из моды.
В мастерскую нужно было подниматься по лестнице—лифта не было, а ей уже перевалило за шестьдесят. Тем не менее она получала удовольствие от посещения мастерской на улице Севинье. Драгоценности она приносила по штучке, словно желая продлить приятные минуты, и очень любила поболтать с мадам Кутанс. А та всегда заботилась о том, чтобы дверь в мастерскую была закрыта еще до ее появления, потому что с мадам Папен могло бы статься давать советы мастерам, расположившись у них за спиной.
Селерен как раз работал над ее заказом. Он придумал по меньшей мере три различные оправы и в конце концов остановился на одной из них, орнамент которой, очень строгий, но все же в духе начала века, его удовлетворял.
Эту работу делал он сам, ведь он не утратил привязанности к своему верстаку. Больше двух часов он провозился с белым золотом, которое выбрал для оправы, а в последнюю минуту добавил еще ободок из желтого золота.
Для пользы дела нужен был бы еще один работник, но площадь мастерской не позволяла поставить для него верстак. Из-за этого приходилось отказывать некоторым заказчикам.
Обычно отвергались самые простые работы.
— Поймите, мадам, такая вещь, какую вы себе представляете, найдется в любом хорошем магазине, и она
292


обойдется вам гораздо дешевле, чем если мы ее изготовим по вашему заказу...
По утрам часто забегал Брассье.
Торговцы драгоценностями тоже заказывали уникальные вещи.
— Вчера встречался с Руланом и сыновьями. Им хотелось бы получить дюжину очень красивых и как можно более оригинальных вещей для своей витрины на улице Ieopra Пятого.
— И когда они их хотят?
— Срочно... Ты же знаешь, как они всегда торопятся.
— Слышите, ребятки? По-моему, нам придется работать сверхурочно...
Все запротестовали для порядка, особенно Жюль Давен.
— Можно делать то, что захочется?
— Да, при условии, что это будет на высоте... Скажи- ка, Жорж, не придешь ли ты к нам поужинать как-нибудь на днях?
— Ты же прекрасно знаешь, что по вечерам я сижу дома с детьми.
Он взял себе это за правило. Даже если дочь и сын были чем-то заняты в своих комнатах, он сидел дома, чтобы они знали, что он рядом. Разве им не было так спокойней? Разве не создавалось впечатления, что они у него под крылом?
Он смотрел передачи по телевизору или раскрывал какой-нибудь иллюстрированный журнал. Когда дочка усаживалась подле него, Селерен бывал счастлив. Жан- Жака он видел реже, пока тот не сдал свои экзамены. Ему едва исполнилось шестнадцать, а он уже одной ногой был за порогом дома.
Ему хотелось посмотреть мир и потом, уже со знанием дела, выбрать для себя подходящее занятие...
Со смертью Аннет в доме образовалась пустота, огромная зияющая пустота. Селерен никак не мог привыкнуть входить по вечерам один в спальню, и, бывало, он нежно гладил то место на постели, которое еще совсем недавно занимала она. Отъезд Жан-Жака хоть и не будет событием столь трагичным, создаст еще одну пустоту в доме.
С ним останется только дочь. Но, может, она рано выйдет замуж? Три-четыре года пролетят так быстро? Он прожил с Аннет двадцать лет, и они промелькнули незаметно.
293


Потом ои останется один, а две комнаты в квартире будут пустовать. И Натали будет нянчиться только с ним.
Разве мог он подумать, что этот момент настанет так скоро? Сняли квартиру. Позаботились о комнатах для детей. С любовью подбирали мебель. Смотрели, как дети растут, и не предполагали, что жизнь, посвященная им, продлится всего несколько лет.
— Ты что такой грустный?
— Да ничего, дорогая. Думаю о вашем будущем.
— А правда, что Жан-Жак уезжает в Англию, а потом в Штаты?
— Правда.
— И ты ему разрешаешь?
— Если у него такое призвание, я не имею права ему препятствовать...
— Он уже получил программы из разных университетов. В Кембридже есть специальные школы для тех, кто хочет усовершенствоваться в английском.
Сын вел эту переписку, а ему ничего не сказал. Он стал самостоятельным, и Селерен мог этому только порадоваться. И все же ему было грустно.
«Занятия начинаются в сентябре, и если он успешно выдержит экзамен, а я в этом не сомневаюсь, то наверняка уедет к началу...».
Внезапно на глаза навернулись слезы. Сегодня пятнадцатое июня. Сентябрь не за горами. Остаются июль и август.
Что они будут делать летом?
— Куда тебе хотелось бы поехать на каникулы?
— Две недели, во всяком случае, я хотела бы побыть у одной подруги на вилле ее родителей в Сабль-д’Олоне...
— Почему ты ее никогда не приводила к нам?
— Не знаю. У них огромная квартира на Вогезской площади, и там всегда так весело, ведь у Ортанс пятеро братьев и сестра... Их фамилия Журдан... Может, ты знаешь... Отец—знаменитый адвокат. Эта вилла у них давно, Ортанс ездила туда еще совсем маленькой. Они богатые... Одному из братьев Ортанс семнадцать лет, а у него уже своя машина, и когда она по возрасту сможет получить права, ей тоже купят машину...
У него кольнуло в сердце. Он зарабатывал, чтобы жить безбедно. Они ни в чем не нуждались. Но очень богатым он не был.
294


Он еще не усвоил, что дети порой делают сравнения, которые не всегда бывают в пользу родителей.
— Ты должен был слышать о нем. Он выступает на громких процессах, недавно, например, на процессе Тарассена, обвинявшегося в похищении маленького Жюйара...
Он что-то читал об этой истории в газетах, материалы печатались под аншлагами.
— Это интересный мужчина, еще молодой, с проседью на висках, и от этого он выглядит еще соблазнительней... У него много любовниц...
— Откуда ты знаешь?
— А он не делает из этого тайны. Его жена все знает и не очень беспокоится, потому что он всегда возвращается к ней.
— А как же дети?
— Старшие этим, скорее, гордятся. Приятно ведь иметь отца, пользующегося таким успехом.
Она тут же поняла, что сморозила глупость.
— А тебе разве не лестно оттого, что почти вся элегантная публика носит твои украшения?
Она взяла его руку и крепко сжала.
— Ты шикарный мужчина, отец... Больше двух недель я у них не пробуду. Потом буду с тобой... Куда ты собираешься отправиться?
— Тебе хотелось бы на Кот-д’Азюр?
Она захлопала в ладоши.
— В Сен-Тропез?
— Нет... Там слишком шумно, и мы просто затеряемся среди публики, так непохожей на нас. Я подумываю о Поркероле.
— Никогда не была на острове...
К ним присоединился Жан-Жак, в одной рубашке с расстегнутым воротом. Уже несколько месяцев он брился каждый день.
— У вас обоих такой возбужденный вид... Вас было слышно у меня в комнате.
— Мы разговаривали о летних каникулах.
— И что же вы надумали?
— Я-то должна провести две недели у Ортанс в Сабль-д’Олоне...
— Это такая толстая девочка, у которой отец адвокат?
— Да.
295


— А потом?
— Отец'предлагает остров Поркероль.
— Шикарно! Там можно будет заняться подводной охотой. При условии, что я сдам экзамен и по этому случаю мне подарят необходимое снаряжение.
— Я подарю тебе его.
У Селерена теперь было время наверстать упущенное. Ведь он столько лет почти не знал своих детей! На первом месте всегда была жена. Он только целовал их мимоходом и довольствовался тем, что обменивался с ними парой фраз.
— Готов поспорить,—сказал Жан-Жак сестре,—что ты уже рассказала ему о Кембридже...
— А что, нельзя?
— Лучше бы я сам это сделал... Мне прислали проспекты из десятка школ. В лучших из них существуют продвинутые курсы, так что через полгода можно сдавать экзамен при Кембриджском университете...
— Потом Штаты?
— Пока не знаю, в какой американский университет я буду поступать... Очень трудно поступить в самые знаменитые. Я бы выбрал Гарвард, но на него я не слишком рассчитываю из-за огромного конкурса. На западном побережье есть университеты Беркли и Стенфорд, которые меня тоже привлекают.
Селерен слушал сына словно из другого мира. Его мнения не спрашивали. Хорошо еще, что ставили в известность.
— Какую специальность ты выберешь?
— Конечно же, психологию и, возможно, общественные науки.
Не повлияла ли на это решение работа матери, не она ли заронила эти мысли в его голову?
— Извините, ребята, но я иду спать... Да, кстати, в воскресенье меня целый день не будет дома.
— А куда ты идешь?
Это они требовали у него отчета. Они так привыкли знать все, что он делает, что такой вопрос казался им вполне естественным.
— Иду к Брассье... Там будут еще двое или трое гостей. Они обмывают свой бассейн.
— У тебя есть возможность поплавать...
Как каждый вечер, он поцеловал их в лоб.
— Не засиживайтесь допоздна.
296


— Мне нужно еще немножко поработать.
— Спокойной ночи, ребятки.
Он пошел пожелать спокойной ночи Натали, которая чистила картошку.
— Доброй ночи, мсье Жорж.
И вот наступает самая тяжелая минута дня: нужно толкнуть дверь спальни, где на постели лежит только одна подушка.
В этот вечер он особенно остро почувствовал свое одиночество. Его уже не прельщала предстоящая поездка в Сен-Жан-де-Марто к супругам Брассье.
Их отношения остались сердечными, но настоящей дружбы между ними никогда не было. По сути дела, Селерен вышел из низов общества, он помнил об этом и был счастлив, что ему удалось приподняться. Большего он не желал. В чуждой ему среде он чувствовал неловко.
Его дети поднимутся на ступеньку выше. Ведь Жан- Жак говорил о 1арварде или Беркли как о чем-то само собой разумеющемся. Когда он вернется оттуда, если вообще когда-нибудь вернется, то будет уже совсем взрослым, чужим человеком, который станет с любопытством осматривать квартиру, где прошла его юность, как сам Селерен оглядывал отцовскую лачугу.
Брассье был честолюбив. Сын торговца скобяным товаром в Нанте, он порвал все связи со своим прошлым. Уверенный в себе, он и Эвелин выбрал, вероятно, за ее красоту и элегантность.
Ведь ничего другого у нее и не было. Селерен представил ее себе томно вытянувшуюся на диване, курящую сигарету и слушающую пластинку.
И все же в воскресенье утром он отправился в Рам- буйе. Жан-Жак решил целый день заниматься, поэтому обедать ему предстояло в обществе Натали, так как Марлен была у Журданов.
И тут разобщенность. Он слишком много думал об этом, а когда не думал, то неизменно возвращался мыслями к Аннет.
Белая вилла немного напоминала Эрменонвиль; стоило ему выйти из машины, как он услышал радостные возгласы.
Брассье говорил ему о трех-четырех приглашенных, а их здесь оказалось больше десятка: одни плескались в бассейне, другие сидели в расставленных кругом креслах.
297


— Я рад, что ты приехал. Как только все немного успокоятся, я расскажу тебе об одном проекте... Беги надевай скорее плавки...
Плавки он захватил и направился в раздевалку. Представить его гостям было непросто, так как большинство из них плавали в бассейне. Он тоже вошел в воду, но плавать умел только брассом, а почти все вокруг плавали кролем. Он стыдился своего небольшого животика, появившегося из-за недостатка физических упражнений.
Большинство приглашенных успели уже загореть, побывав на юге или в горах.
Селерен завидовал их самоуверенности. Будь то молоденькие женщины или мужчины средних лет с животами побольше, чем у него, ничего их не смущало.
Он узнал известного владельца ювелирного магазина с Елисейских полей, на которого ему случалось работать, но тот его не признал.
Почти все обращались друг к другу по имени.
— Гарри, ты на какой машине приехал?
Голоса сливались.
— Ты еще больше похорошела, Мари-Клод...
— Ах, не говори. Я тут ни при чем. Все дело рук моего массажиста...
Эвелин Брассье появилась последней. Она подошла пружинистой походкой, ее тело^два прикрывало крошечное бикини.
— Не отвлекайтесь, друзья. Здравствуйте все. Сейчас мы перейдем к светской программе.
И, ступив на трамплин, она сделала великолепный прыжок.
Для Селерена это был тягостный день. Он оказался в замкнутой среде, проникнуть в которую невозможно. Да он к этому и не стремился.
На террасе устроили бар. Один за другим гости шли одеваться. Селерен был одним из первых, потому что стеснялся своего неприлично бледного тела рядом с загорелыми телами других гостей.
— Шампанское? Сухое мартини?
Метрдотель в белой куртке и белых перчатках священнодействовал с выражением полной отрешенности на лице.
298


Женщины надели пестрые шорты или почти прозрачные брюки, большинство мужчин—спортивные рубашки, и только он один был в выходном костюме.
Время от времени Брассье, словно сжалившись над ним, подходил, чтобы дружески похлопать его по плечу.
— Все в порядке? Заказывай что хочешь...
А еще он представлял его кому-нибудь из проходящих мимо, и тот, обменявшись с ним формулами вежливости, удалялся.
Он улавливал обрывки разговоров. Много говорили о лошадях... Одна супружеская пара недавно вернулась с Багамских островов, а совсем молоденькая женщина с деланным смущением признавалась, что у нее только что закончился любовный роман.
Эвелин великолепно справлялась с ролью хозяйки дома. Куда только подевалась ее обычная томность! На ней были брюки с разрезами до бедер и белая рубашка, завязанная под самой грудью.
От сменяющих друг друга коктейлей и бокалов шампанского голоса зазвучали еще громче. Официант переходил от одной группы к другой, предлагая самые разные бутерброды—с икрой, с сыром, с анчоусами...
Селерен держался в стороне, он был мрачен и спрашивал себя, что он здесь делает. Он не завидовал Брассье. Не завидовал и его гостям, даже! не замечавшим его присутствия.
Столовая была светлая, мебель в ней—белая, под цвет стен и длинного стола, слепящего хрусталем. У каждого прибора стояло по четыре бокала.
Официант непрестанно наполнял их различными винами, произнося их названия шепотом, так что разобрать было невозможно.
На закуску подали громадного холодного лосося на большом серебряном блюде, он был так замечательно разукрашен, что гости зааплодировали.
За ним последовал барашек, зажаренный целиком на вертеле в глубине сада.
За столом Селерен оказался между двумя незнакомыми дамами и не знал, о чем с ними говорить. Одна была молода и оживленно болтала со своим соседом слева. Другая же, весьма пожилая,—единственная из всех присутствующих, казалось, была так же обойдена вниманием, как и он.
— Вы давно знакомы с семьей Брассье?—спросила она, лишь бы не молчать.
299


Она смотрела на него и улыбалась, и только позже он понял, что она почти глухая.
1ости уже достали сигареты из золотых портсигаров, когда подали мороженое, и снова появилось шампанское.
Селерен пил мало, отпивал только по глотку из каждого бокала, а щеки у него горели. На столе стояли тарелки с птифурами, но к ним уже мало кто прикасался.
И вот словно бы подали сигнал. Эвелин встала из-за стола, все последовали ее примеру и направились кто на террасу, а кто в сад.
Брассье на ходу остановил Селерена.
— Хочу познакомить тебя с мсье Мейером, тем самым Мейером с Елисейских полей, на которого ты частенько работал, сам того не зная...
— Очень рад.
Он узнал пловца с огромным животом и лысым черепом, которого заприметил в бассейне. Теперь тот был в желтой футболке, обтягивавшей груди, которым могли бы позавидовать иные женщины.
— Мсье Мейер хотел бы немного поговорить с нами. Полагаю, единственное место, где нам никто не помешает,—это будуар моей жены.
Они поднялись по лестнице с коваными перилами. Селерен увидел кровать под белым атласным покрывалом. Такого же оттенка, который господствовал в доме.
— Сюда...
Будуар, напротив, был в ярко-желтых тонах и обставлен в стиле Людовика XV.
— Я не устроил здесь кабинета, потому что приезжаю сюда отдохнуть, и мне не хотелось бы поддаваться соблазну поработать. Прошу вас, садитесь...
Оба окна были распахнуты, и голоса гостей долетали сюда как неясный шум.
Мсье Мейер раскурил свою сигару так, словно это была непростая и очень важная операция.
— Кто будет говорить?—спросил он Брассье.
— Лучше, если это будете вы...
— Хорошо.
Он повернулся к Селерену.
— Я—да и не только я — большой поклонник ваших украшений. Мои лучшие клиенты постоянно спрашивают, нет ли у меня чего новенького от вас... Это современно..* И замечательно идет в ногу с модой... Ваши изделия нарушают однообразие классических украшений, в кото¬
300


рых более всего ценятся камни. В них стремились подчеркнуть прелесть бриллианта, или изумруда, или рубина. У вас же украшения восхитительны сами по себе, без всяких камней.
Он с удовольствием затянулся сигарой, и легкий дымок обозначился на голубом фоне неба.
— Довольно комплиментов. Теперь перейдем к моей задумке... В Довиле у меня есть задрипанный магазинчик, содержание которого дороже, чем доход от него... Никто же не ездит в Канн, в Довиль или в Сен-Тропез покупать дорогие камни... Поэтому нужно придумать что-то другое... Так вот, другое—это вы и ваши изделия...
Я говорил уже об этом с Брассье, ведь он наведывается раз в полмесяца в мои магазины на Елисейских полях. Мой замысел состоит в том, чтобы сделать магазин в Довиле совершенно отличным от парижских...
Волос на голове у него не было, зато брови были густые и лезли волоски из носа и ушей. Он был доволен собой; откинувшись на спинку кресла, Мейер глядел на Селерена так, словно делал ему самый дорогой подарок в его жизни.
— Короче, я предлагаю объединиться нам втроем. На ваших драгоценностях стоит клеймо «Брассье и Селерен»... Покупатели к нему привыкли.* Не надо сбивать их с толку добавлением фамилии Мейер.
В общем, я буду только финансировать наше дело. Я оплачу ремонт и оформление лавки, она должна быть привлекательной. Поставим за прилавок двух хорошеньких элегантных девушек, можно и одну для начала... Вы будете поставлять украшения, такие современные, какие вам только придут в голову.
Мы заключим договор о сотрудничестве: пятьдесят процентов мне и пятьдесят вам на двоих...
Я не требую исключительных прав. Вы сохраните свою клиентуру как среди торговцев, так и среди частных заказчиков.
Брассье смотрел на Селерена с некоторым беспокойством. Не от него ли самого исходил этот замысел?
— Что вы на это скажете?
— Право, не знаю,— пробормотал Селерен.
— Я не пытаюсь давить на вас. Я смыслю в коммерции, всякий вам это скажет, и я никогда не проигрывал. Мне известны ваши доходы... И я уверен, что не пройдет и двух лет, как они вырастут вчетверо.
301


Брассье поспешил вступить в разговор.
— Что касается нас,—сказал он,—то мы поделим наши пятьдесят процентов пополам.
— В нашей рекламе будет сделан упор на то, что каждое украшение единственное в своем роде...
Если бы Селерен смог в ту минуту разобраться в своем состоянии, то понял бы, что главным его чувством было замешательство.
То, что ему предлагалось, было поистине подарком судьбы. Они оба нуждались в нем и с беспокойством ждали его ответа.
Ведь, в конце-то концов, это он создавал свои уникальные ювелирные изделия. Бывало, он мучился пять, а то и десять дней в поисках орнамента, который все ускользал.
Он не знал, что есть в Довиле, но он хорошо знал торговый дом Мейера, один из лучших в Париже, с филиалами в Лондоне и Нью-Йорке.
— Если понадобится,—сказал Брассье,—мы возьмем еще одного или двух мастеров.
— А где мы их посадим?
— Но ведь можно найти мастерскую побольше.
Нет! Об этом не могло быть и речи. В этой мастерской
он начинал, в ней будет работать и впредь.
Он уступил, скорее всего, по слабости. Деньгами Селерен не пренебрегал. Они были ему нужны, чтобы дать детям образование. Он слышал, что американские университеты безумно дорогие.
— Будь по-вашему!—сказал он с тяжелым сердцем.— Но, само собой разумеется, я не буду делать серийных вещей.
— Я и обратился к вам как раз потому, что не хочу ничего серийного. Я уже подыскивал подходящее клеймо, но пока не нашел. Что-нибудь вроде «Украшение только для вас»...
— Это мы придумаем,— заверил Брассье.— Вы можете составлять контракт, мсье Мейер, в виде договора о сотрудничестве. Позвоните нам, когда он будет готов, мы приедем и подпишем.
Толстяк плохо скрывал свое удовлетворение. Он словно только что приобрел полотно Ренуара или Пикассо, которое давно жаждал иметь.
— Хотел было спросить, что вам предложить, чтобы отметить это событие? Совсем забыл, что я не у себя...
302


Он с чувством пожал руки обоим. После этого они спустились вниз. Мсье Мейер пристроился позади троих игроков в карты, перед которыми лежала кучка крупных банкнот.
— Могу я вступить в игру?
— Да, через несколько минут.
Он нашел себе стул и со вздохом опустился на него, словно маленькая сделка, совершенная им в будуаре, истощила его силы.
— Можно тебя на минутку?
Брассье увлек своего компаньона в глубину сада. 1ос- ти играли в шарм. Они нашли спокойный уголок за купой деревьев.
— Что ты на это скажешь?
— Пока не знаю.
— Это же счастье для тебя и меня. И ни в коем случае не свяжет нас. Старина Мейер, конечно же, в этом деле не проиграет, он хитер. Я-то давно его знаю... Но в конечном счете выиграем и мы. Как только контракт будет подписан, мне придется махнуть в Довиль, посмотреть на магазинчик и прикинуть, что из него можно выжать.
Он дружески похлопал Селерена по плечу.
— Вот увидишь. Мы с тобой далеко пойдем... Поду- май-ка еще о мастерской. Сдается мне, вы справитесь и втроем.
Селерен счел за благо не затевать спора. Он был недоволен собой. Он даже не понимал, почему согласился. Ведь он только что продал частицу своей независимости, своей профессиональной гордости.
— Я, пожалуй, поеду. Жан-Жак, наверное, сейчас один дома.
— А как у него дела?
— Готовится к экзамену, а в сентябре поедет учиться в Англию.
— И надолго?
— На полгода, если не ошибаюсь... Хочет усовершенствоваться в английском, прежде чем поступать в один из американских университетов.
Брассье посмотрел на него с изумлением.
— Вот как? А ведь совсем недавно он был мальчишкой... Помню, он увлекался корабликами, собирал маленькие модели... А как Марлен?
— Думаю, после лицея и она от меня улетит...
— Как быстро бежит время!
зоз


— Да... Мы не думаем о завтрашнем дне, вернее, завтрашний день нам кажется таким далеким, и вдруг он тут как тут... Извинись за меня перед мсье Мейером. А остальные гости меня не знают, они и не заметят моего отсутствия...
— Всего хорошего, старина... Спасибо, что приехал.
Он разыскал свою маленькую машину среди спортивных автомобилей и огромных лимузинов. Два шофера в форме ели птифуры, которые наверняка принесла им кухарка. Они взяли под козырек.
Дороги были забиты машинами. Солнце припекало. Он посмотрел на сиденье рядом с собой, на котором обычно сидела Аннет. Она так и не захотела научиться водить машину, ссылаясь на свою рассеянность.
Так оно и было. Стоило приглядеться к ней, когда она что-то делала—не важно что,—и становилось заметно, что в мыслях она где-то далеко.
Иногда Селерен внезапно спрашивал ее:
— Ты где?
Она вздрагивала и глядела на него так, будто только что проснулась.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что у тебя такой вид, словно ты за сто верст отсюда.
Посоветовала бы ему Аннет подписать этот контракт? О своих делах она говорила с ним редко. А когда он описывал ей какое-нибудь украшение, над которым работал, она слушала рассеянно. Только говорила:
— Да... Да... Должно быть, очень мило...
Его это злило. Он прожил с ней двадцать лет, но так и не узнал ее по-настоящему. Была ли в том его вина? Не был ли он слишком поглощен своей работой?
Или же это она жила как и жила, сроей собственной жизнью?
Из-за пробок на дорогах он долго добирался1 до Парижа. Но было бы еще хуже, если бы он выехал позднее.
Ему не хотелось покупать виллу, как у Брассье. Он чувствовал бы себя неловко в одежде от знаменитых кутюрье. Его квартира была обставлена, и добавить можно было бы разве что одну-две картины.
Может быть, купить машину побольше и помощнее, чтобы доставить удовольствие дочери? Он пообещал себе впредь больше заниматься ею. Почему бы на воскресенья им не уезжать куда-нибудь подальше? Они могли бы
304


выезжать в субботу в полдень и ночевать в каких-нибудь живописных маленьких гостиницах...
Он мечтал. Но он знал, что на самом деле все совсем не так, что у его дочери, так же как у сына, своя жизнь, и им гораздо веселее со своими сверстниками.
Они оба очень любили его, но, должно быть, он казался им чудаком, маньяком-домоседом, живущим на обочине настоящей жизни.
Так ли уж он отличался в этом от Аннет? У него была мастерская, был свой мирок коллег за верстаками, живших одной семьей. А Аннет отдавала всю себя своим старикам и инвалидам.
Такие мысли постоянно приходили ему в голову, навязчивые и болезненные, как мигрень.
Почему так?
Если бы они жили как обычная супружеская пара, то посвящали бы больше времени детям. Но они не были обычной парой. Никогда, к примеру, им не приходило в голову поцеловаться, разве только утром и вечером.
Никогда он не видел, как его жена купается в ванне, и она даже предпочитала, чтобы его не было в спальне, когда она раздевалась или одевалась.
Он снова видел ее в ресторане на Вогезской площади, когда она впервые согласилась поужинать с ним. Она казалась ему такой хрупкой, такой слабенькой.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых таился страх.
Ему хотелось поднять ее на руки и сказать, что жизнь вдвоем будет полна радости, хотелось умолять ее ничего не бояться.
Со временем она, наверное, обрела больше уверенности, но теперь-то он был убежден, что она никогда всецело не отдавалась ему. Он был ее мужем. Она его очень любила. У них было двое детей, которые не доставляли им никаких хлопот, и им еще выпало счастье найти эту драгоценную Натали, умевшую улаживать все осложнения.
Ему было необходимо понять. Поэтому он и рылся в памяти в поисках мелких, но значимых фактов.
Вот, к примеру, когда она рожала в клинике Жан- Жака... В первый день он лишь прикоснулся кончиками пальцев к щечке ребенка и ощутил, что жена следит за ним...
Потом, на третий или четвертый день, он захотел коснуться губами детского лобика.
305


— Не рекомендуется их целовать,—сказала она.
— А тебе можно?
— Я мать...
Как будто ребенок не принадлежал в той же мере и ему.
Она смогла кормить ребенка грудью, но никогда не делала этого при нем, а уходила в спальню.
Что все этого означало? То же самое было и с Марлен.
Имена детям выбирала она. Просто говорила:
— Мы назовем его Жан-Жак...
Потом:
— Мы назовем ее Марлен...
И он понял, что спорить с ней не стоит. Тогда это казалось ему естественным. Пока дети были грудными, она отдавала им все свое время, и можно было бы сказать, что она рождена, чтобы стать матерью многодетного семейства.
Спустя несколько месяцев она уже была готова вернуться к своей работе и передоверяла детей Натали.
Не ему—Натали.
Может, она ему не доверяла? Может, могла в чем-то упрекнуть?
Он нашел сына в гостиной, Жан-Жак слушал пластинки, включив на полную громкость.
— Минутку...
Он выключил проигрыватель.
— Мне нужно было расслабиться. Я был бы рад постареть на две недели...
— Такое бывает раз в жизни.
— Думаешь? В зависимости от университета, который я выберу, мне, возможно, придется сдавать вступительные экзамены. И на этот раз не на родном языке.
— Можно тебя спросить, почему ты предпочитаешь учиться в Америке?
— Чтобы узнать оба материка. Не так уж важно, какой факультет я выберу, в любом случае это будет полезно для меня...
— А ты сможешь приезжать повидаться с нами на каникулах?
— Если у тебя будут средства оплатить дорогу,— ответил он с улыбкой.
— Еще вчера я не смог бы ответить тебе утвердительно. А сегодня я провел переговоры об одном деле, которое принесет мне много.
306


— Надеюсь, ты по-прежнему сможешь работать сам по себе и сохранишь мастерскую?
Жан-Жак часто бывал в мастерской ребенком и всегда восхищался множеством крохотных инструментов и видом на крыши Парижа...
«Здесь так красиво...».
— Да, сынок. Я сохраню свою независимость и буду сотрудничать с самым крупным ювелиром Парижа, чтобы снабжать своими изделиями его магазинчик в Довиле. Магазинчик, где будут продаваться только наши вещи...
— А как же Брассье?
— Разумеется, мы остаемся компаньонами.
— Ив Довиле тоже?
— Да, и в Довиле.
Похоже, Жан-Жаку это пришлось не по душе.
Глава пятая
Теперь, когда он входил в мастерскую, все мгновенно умолкали, потом каждый здоровался с ним, но не так по-простому, как раньше. Было ли это особым проявлением уважения, какое испытывают к человеку, пережившему большое горе, которому ничем нельзя помочь?
Он сознавал это, но ничего не мог с собой поделать. Наверное, можно было бы заставить себя вести непринужденные разговоры, однако притворяться было не в его характере.
Что же его так угнетало? Он мог бы сказать: «Все!»
Прежде всего, смерть жены, ощущение пустоты рядом с собой. Начиналось это с самого утра, когда он одевался. В стакане в ванной комнате еще стояла зубная щетка Аннет. Потом, когда он открывал большой нормандский платяной шкаф, чтобы достать свой костюм, он видел в левой части одежду жены.
Натали, выждав несколько недель, обратилась к нему:
— Что со всем этим делать, мсье? Ведь есть так много бедных женщин, которые нуждаются...
— Я хочу, чтобы каждая вещь оставалась на своем месте...
Ее щетка, ее гребень... По всей квартире были ее вещи.
Марлен, такого же роста, как мать, попросила разрешения взять себе ее пуловеры и очень удивилась, получив отказ.
307


— Но их же все равно никто не носит...
Селерену казалось, что, пока вещи жены остаются на своих местах, в доме как бы незримо присутствует она. Бывало, он внезапно оборачивался, ему казалась, что она с ним заговорила. Одна мысль была особенно навязчивой—мысль о том, что, прожив с ней двадцать лет, он так и не узнал ее.
Не сам ли он был в этом виноват? Не оказался ли он неспособным сделать женщину счастливой? Он не сомневался, что они любят друг друга, и этого ему хватало. Он не задавался вопросом о том, что, возможно, она предпочла бы другой образ жизни, что хотела больше внимания с его стороны.
Он был всецело поглощен своей мастерской. Она была поглощена своей работой с обездоленными, и когда по вечерам они встречались, им не о чем было поговорить.
Они были словно два постояльца в семейном пансионе, которые встречаются за столом, молча едят, а потом усаживаются перед телевизором.
А лучше ли знал он своих детей? Жан-Жак скоро уедет, окунется в совершенно другую среду, и он его совсем потеряет.
Что ему запомнится из его детства?
А когда настанет черед Марлен уйти из дома?
Пустота...
Он работал не меньше, чем прежде. Он работал даже больше, словно кому-то назло.
За ним наблюдали и перешептывались:
— Он опять провел тяжелую ночь...
Или:
— Сегодня он выглядит получше...
Брассье появился около десяти, поздоровался с мадам Кутанс, выписывавшей счета, и вошел в мастерскую, внимательно осмотрел ее.
— Верно, еще один верстак поставить негде. Хочу тебя предупредить, что я еду в Довиль вместе с Коломе- лем. Это модный декоратор... У магазина должен быть очень современный вид...
Селерена это уже не интересовало.
— Контракт мы подпишем в четверг. Я бы предпочел, чтобы это происходило у него в бюро, но Мейер настаивает, чтобы мы отобедали с ним в «Серебряной башне», где он снимет отдельный кабинет... С ним
308


будет его адвокат мэтр Блюте на случай, если мы выдвинем возражения. Он ожидает, что с нашей стороны тоже будет адвокат...
— Зачем?
— Я то же самое у него спросил.
— Есть одна деталь, от которой я не отступлюсь. Нужно четко оговорить, что серийные украшения продаваться в магазине не могут.
— Я ему об этом сказал.
— Он согласен?
— Это настолько же в его интересах, насколько и в наших... Ну, я побежал, через четверть часа я встречаюсь с Каломелем, и мы сразу же отправляемся в путь.
На следующий день, воодушевленный и охваченный нетерпением, Брассье явился на улицу Севинье.
— Магазинчик по размерам—то, что надо для нашего замысла. Помещение должно быть уютным и изысканным. Это как раз напротив казино и в двух шагах от отеля «Нормандия»...
Стены отдельного кабинета были сплошь обшиты деревом. Это выглядело строго, но богато. Мсье Мейер представил своего адвоката, очень молодого человека. Ему было не более тридцати, но в нем чувствовалась уверенность.
— Начнем с обеда. Может, по стаканчику портвейна, прежде чем сядем за стол?
Им принесли портвейн многолетней выдержки в высоких стаканах. Вид у Мейера был довольный, и он дважды похлопал Селерена по плечу.
— Мне приятно присутствовать на праздновании успеха, приятно видеть признанный талант...
Меню было составлено заранее. В ожидании знаменитой утки с кровью они ели фаршированного омара.
— Что сказал Каломель?
— У него уже есть кое-какие соображения. Через неделю он представит нам первые эскизы. Магазин будет неузнаваем.
Селерен съел десерт, так толком и не поняв, что это было. В нем наверняка был ликер, но какой именно—он не смог бы определить.
— Водки?
— Нет. Мне еще работать.
-г- А вы, Селерен?
— Мне тоже.
309


Мейер раскурил сигару. Метрдотель убирал со стола. Адвокат пошел за своим портфелем, который оставил в углу.
— Можно читать?
— Да, читайте... Медленно... Раздайте всем копии, чтобы можно было следить по тексту.
Контракт состоял из пяти больших машинописных страниц.
«Мы, нижеподписавшиеся...»
Селерен внимательно слушал. Брассье курил так, как курят, когда сильно волнуются.
Все, что можно было предусмотреть для общества подобного рода, было предусмотрено, включая страхование жизни Селерена. Мейер оставлял за собой право подписать страховой полис по своему усмотрению. Брассье не был включен в эту статью, словно бы в нем и не было большой необходимости.
Было также особо оговорено, что никакие иные украшения, кроме изготовленных на улице Севинье, ни продаваться, ни выставляться в витрине не будут.
— Ну вот! Надеюсь, я подумал обо всем. Мой принцип состоит в том, что в любом деле выгоду должны получать обе стороны, в этом духе и составлен контракт.
Брассье заметил:
— Я не совсем понимаю статью седьмую... Вы предусматриваете, что по истечении трех лет общество может быть упразднено по вашему требованию... Почему эта статья носит односторонний характер?
— Потому что я беру на себя все расходы по обустройству магазина, а это будет стоить дорого. К тому же в первые месяцы и даже в течение первого года мы будем работать в убыток, и этот убыток я тоже беру на себя. Мысль понятна. Я оказываю доверие вам обоим. Но, как всякий проект, этот тоже может оказаться не таким успешным, как мы предполагаем.
Я устанавливаю трехлетний срок. Если по истечении этого времени наше дело будет приносить убыток, я оставляю за собой право выйти из него без финансовых претензий, предоставив вам возможность искать другого инвестора...
Больше нет возражений?
— С моей стороны нет,—сказал Брассье.
— Нет,— пробормотал Селерен, слушавший вполуха.
310


Адвокат вынул из кармана золотую ручку, протянул ее в первую очередь Мейеру и положил перед ним четыре экземпляра контракта.
— Подпишите здесь.
— Мне не привыкать, вы же знаете...
Потом наступила очередь Брассье поставить свою подпись четыре раза, а затем—Селерена.
Мейер, должно быть, нажал электрический звонок, скрытый под обивкой, и, как по волшебству, появился официант с бутылкой шампанского урожая 1929 года.
— Вот как делаются дела, мсье Селерен. В воскресенье утром я еще не был с вами знаком. Сегодня четверг— и мы уже компаньоны, что бы нас впереди ни ожидало.
Он захохотал.
— За здравие нашего нового общества!
То ли из какой-то бравады, то ли сам не зная почему, Селерен осушил три бокала подряд, а так как он пил вино за обедом да еще портвейн в качестве аперитива, то голова у него закружилась.
Внезапно он поднялся и ушел, ни с кем не попрощавшись. Он был во власти своих черных мыслей. Что подумала бы Аннет, если бы присутствовала на подобной церемонии и видела, в каком он состоянии? Он брел по улицам наобум. Селерен был почти что в своем районе. Всю свою жизнь он был трезвенником. Он не мог припомнить, чтобы хоть раз был пьян.
В конце набережной Турнель он вошел в бистро, хотя на ногах держался уже не очень твердо.
— Мне коньяк. Большую рюмку.
Он облокотился о стойку и посмотрел в зеркало позади бутылок. Хозяин был в рубашке без пиджака и в синем фартуке. В бистро никого не было, кроме рыжего кота, который подошел потереться о него.
— Гляди-ка! — сказал Селерен вполголоса.— Вот кому я интересен...
Потом он снова взглянул в зеркало. Хозяин, который многое повидал, обратился к нему с улыбкой:
— Это уже не первый, верно?
— Не первый что?
— Не первый бокал коньяка...
— Знаете, мсье, вы ошибаетесь. Я только что пил шампанское «Поммери» урожая тысяча девятьсот двадцать девятого года... Три бокала... Нет, четыре... А до
311


того пил шамбертен... А до шамбертена... Уже не помню...
— Сейчас вы будете мне рассказывать, что были в «Серебряной башне»?
— И это будет истинная правда... Я там был в отдельном кабинете... Наверное, я становлюсь пьяницей... Я должен был начать спиваться раньше, когда умерла жена, но как-то не подумал об этом... Повторите...
— Думаете, стоит?
— Не бойтесь... Я скандалить не буду... Я человек безобидный... Понимаете—безобидный...
И он показал язык своему отражению в зеркале.
Он никак не мог прикурить сигарету, потому что у него тряслись руки.
— Я живу на другом берегу Сены, на бульваре Бомарше, но мне не хочется прямо сейчас возвращаться домой... Мне нужно зайти в мастерскую... Без меня им не обойтись... Это замечательные ребята, лучшие среди ювелиров Парижа...
— Вы ювелир?
— Да, мсье... А с сегодняшнего дня у меня есть собственный магазин... Как вы думаете, где у меня магазин?
— Не знаю...
— В Довиле... Я никогда не был в Довиле... Похоже, это лучшее место в отношении клиентуры...
Он говорил и говорил, и в то же время ему хотелось плакать.
— Сколько с меня?
— Три франка восемьдесят сантимов...
Он порылся в карманах, отыскал деньги.
— Вы хороший человек...— сказал он перед уходом.
Он перешел через Сену, остерегаясь машин.
«Достаточно одного несчастного случая в семье...».
Потом засмеялся: «Мейер еще не успел подписать мой
страховой полис».
Этот чертов Мейер получит страховку за меня, если случится несчастье.
«Хоть узнаю, сколько я стою на рынке...».
Ему хотелось прогнать мрачные мысли. Разве он мог воскресить свою жену? Она умерла. Все умирают в конце концов. Ее похоронили в Иври, и он выбрал ей на могилу скромный надгробный камень. Когда-нибудь он воссоединится с нею.
312


А дети? Что дети? Они думают только о себе. Ни разу не позаботились о нем. Нет! Жан-Жак советовал ему снова жениться, словно быть вдовцом как-то постыдно.
А если он сам хочет остаться вдовцом?
Он оказался перед мэрией, куда приходил повидаться с мадам Мамен. Это была начальница Аннет. По своему облику она замечательно подходила к своей должности. Аннет, видно, была одной из ее любимиц. Все любили Аннет. На нее смотрели с симпатией и даже с нежностью. От нее исходило столько энергии, хоть и была она маленькой и хрупкой. О себе она никогда не думала. Думала о других.
А как смотрели на него? Вряд ли кто-нибудь обращал на него внимание, разве только товарищи по мастерской да Натали.
Натали его любила. Но ведь она была уже совсем немолода. Долго работать она не сможет. Что же он тогда будет делать? А когда она умрет?..
Над этими вопросами он не задумывался, когда был молод. Он будет не просто вдовцом, а старым вдовцом, будет ходить покупать еду поблизости от дома на себя одного...
Он добрался до улицы Севинье и медленно поднялся по лестнице, держась за перила. При виде его мадам Кутанс остолбенела. Было очевидно, что он выпил сверх меры.
— Зайдите в мастерскую... У меня есть очень важная новость для вас всех...
Она смущенно пошла вслед за ним. Одни люди пьют, и это всем кажется вполне естественным, других же пьяными даже представить себе невозможно.
Селерена никогда не видели пьяным, а тут он едва держался на ногах.
— Так вот, ребятки... Дело сделано, и это будет интересно вам всем... Мы с Брассье только что подписали контракт чрезвычайной важности...
Как только закончатся работы по переустройству, у нас будет свой магазин в Довиле прямо напротив казино... В этом магазине будут продаваться изделия только нашей мастерской...
Они смотрели на него, не зная, радоваться им или горевать.
— Мы становимся компаньонами Мейера. Разумеется, не в его магазине на Елисейских полях...
313


А в магазинчике, который есть у него в Довиле... Вы не хотите меня поздравить?
— А как мы справимся с удовлетворением спроса? Вы возьмете еще мастеров?
— 1де их разместить?
Жюль Даван недоверчиво спросил:
— Не собираетесь ли вы поменять мастерскую?
— Ни за что, пока я жив... Здесь я начинал работать, здесь и останусь до самой смерти...— Он повернулся к Пьерро.— Принеси-ка нам две бутылки вина... Не разливного...
Мастера растерянно переглядывались. Они не знали, что и подумать. Слишком хорошо они относились к Се- лерену, чтобы не обеспокоиться его состоянием.
— Это правда насчет Довиля?
— Как вы думаете, где я сегодня обедал? В «Серебряной башне»... И после обеда адвокат зачитал нам контракт, который мы втроем подписали. Конечно, придется иной раз поработать сверхурочно. Но прежде я со следующего месяца повышу вам всем жалование...
— А что скажет на это мсье Брассье?
— Мсье Брассье ничего не скажет. Чья голова застрахована—его или моя? Ведь без моей работы...
Слезы полились у него из глаз.
— Я идиот... Слишком много выпил... Я чувствую, что перебрал и болтаю, как пьяница...
— Хотите, я сделаю вам чашечку кофе?—предложила мадам Кутанс.
— От кофе меня вырвет... Тем хуже! Уж раз я начал... нужно идти до конца... Даван, ты отвезешь меня домой, если я не смогу идти прямо...
Вернулся Пьерро с двумя бутылками, и все с еще большим беспокойством посмотрели на хозяина. Он собирался снова выпить, это точно. И он действительно выпил.
— За ваше здоровье... За процветание нашего магазина!
Все выпили с грустным чувством.
— Теперь мы будем работать в полную силу, чтобы у нас был запас украшений к открытию магазина.
В это время зазвонил звонок у входной двери, и Селерен воскликнул:
— А вот и мадам Папин!
— Папен,—поправила она.
314


Мадам Кутанс попыталась было встать между ними, но он оттолкнул ее.
— Вы отдыхаете в Довиле?
— Да, у меня там вилла в трех километрах...
— Так вот, отныне вы сможете посещать там магазинчик, где будут продаваться только наши украшения.
— Вы переезжаете туда?
— Ни за что в жизни! Возьмите выпейте с нами стаканчик... У нас праздник как раз в честь открытия магазина...
Мадам Кутанс сделала ей знак, что ничего поделать не может.
— Да вы не бойтесь... Это не разливное...
Она отпила глоток и поморщилась.
— Что вы нам принесли сегодня?
Мадам Папен посмотрела на продавщицу, словно спрашивая, что ей делать, и мадам Кутанс кивнула ей утвердительно.
— Изумруд... Из очень старинного колье. Тетушка, должно быть, получила его от своей матери или от бабушки.
Она достала из сумочки завернутый в шелковистую бумагу великолепный изумруд.
— Что вы хотите из него сделать?
— Для кольца он крупноват... Может быть, брошку?
— Подождите здесь... Не уходите... Я вам сейчас нарисую вашу брошку...
Пошатываясь, он направился к чертежной доске и на листе бумаги обозначил очертания камня.
— Вы хотите что-нибудь в современном духе?
Он взял карандаш и стал проводить линии, значения которых невозможно было понять.
Прервав работу, он наполнил стакан и осушил его.
— Потерпите немного и не бойтесь... Я пьян, но прекрасно соображаю... Правда, смешно то, что я сказал?.. И все же так оно и есть. Вот эти тонкие линии изображают травинки и соломинки... Дайте мне на минутку камень...
Он поместил изумруд в середину наброска.
— Это, конечно, всего лишь набросок. Здесь изображено гнездо... Стилизованное гнездо... А в глубине его видна изумительная зелень вашего изумруда...
Все были потрясены. Только что у них на глазах Селерен создал за несколько минут одно из замечательнейших своих творений.
315


Жюль Даван отвез его домой на такси, потому что сам он был не в состоянии добраться. Ему удалось достать ключ из кармана, а вот вставить его в замок он не смог.
— Вот ты и дома... Советую тебе лечь спать и завтра весь день не вставать с постели... До свидания, старина...
Только Даван обращался к нему на «ты». Они работали вместе еще на улице Сент-Оноре, и Даран, которому исполнилось уже пятьдесят четыре, был старше.
Селерен ухватил его за рукав.
— Не уходи пока... Послушай... Сначала я предложу тебе стаканчик... Да! Я настаиваю... Не забывай, что сегодня знаменательный день...
Он был в восторге от того, что нашел это слово, и улыбался, произнося его.
Вошла Натали, взяла его под руку и сделала знак Давану, чтобы тот уходил.
— Пойдемте,—говорила она,— я дам вам выпить, если вам хочется. Ваш приятель уже слишком пьян, чтобы продолжать пить.
— Даван?—изумленно спросил он.
— Не знаю, как его зовут, но я видела, что он шатается.
Дети были в своих комнатах. В это время они делали уроки.
Она отвела Селерена в спальню.
— Не выходите отсюда. Сию минуту я принесу вам стакан вина.
И она в самом деле принесла. Он сидел без движения и тупо перед собой смотрел.
— А вы не выпьете со мной?
— Вы же знаете, что от вина мне плохо...
— Вы слышали, какое слово я сказал?
— Какое?
— Знаменательный... Сегодня знаменательный день... Я обедал в «Серебряной башне» и подписал контракт...
— Дайте мне ваш пиджак.
Он перескакивал с одной мысли на другую.
— Натали, скажите мне... Вы мой друг, мой лучший друг, и я не знаю, что бы без вас делал... Вы были другом и моей жены... Наверное, ей случалось делиться с вами...
Она развязала ему галстук и усадила на кровать. Он подчинялся ей, как ребенок.
316


— Как, по-вашему, она меня любила? Я имею в виду по-настоящему, вы меня понимаете?
— Я в этом не сомневаюсь.
— А вы не говорите это, чтобы мне было приятно? Я ведь деревенщина... Я родился и вырос, можно сказать, в свинарнике и не получил хорошего образования... А она, она была натурой тонкой... Это как раз то слово, которое к ней так подходит... Тонкой...
Он заметил еще наполовину полный стакан на ночном столике.
— Дайте мне его, пожалуйста.
Он опорожнил стакан. Труднее всего было надеть на него пижаму. Селерен отяжелел и ничего не делал, чтобы помочь Натали.
— Теперь засыпайте поскорее. Если вам что-нибудь понадобится, позовите меня.
— А где мои дети?
— В своих комнатах... Занимаются...
— Мне будет стыдно перед ними...
— Они вас не увидят. Спите...
Она вышла на цыпочках, потому что, едва закрыв глаза, он захрапел с открытым ртом.
Натали сказала Марлен и Жан-Жаку, что отец пришел рано, решив, что у него начинается ангина, и лег в постель.
— Не шумите, а то разбудите его...
Дважды за ночь она приходила удостовериться, что все в порядке, и оба раза он спал тяжелым сном.
Это было полное забытье. Ему ничего не снилось. Время от времени он переворачивался, и под его тяжестью скрипели пружины.
В шесть утра он, как всегда, открыл глаза и увидел пробивающиеся сквозь щели в ставнях солнечные лучи. Он сел на край кровати и вдруг почувствовал такую острую головную боль, какой не испытывал никогда в жизни.
Глазам тоже было больно, и он с трудом смог собрать воедино обрывки воспоминаний. Задумчивым взглядом он смотрел на пижаму, потому что не помнил ни как раздевался, ни тем более как ее надевал.
Он встал и, пошатываясь, на ощупь пошел в ванную комнату. Вид собственного лица в зеркале привел его в ужас. В животе творилось что-то невообразимое, но когда он склонился над раковиной, чтобы вырвать, ничего не получилось.
317


В аптечке был аспирин. Он проглотил три таблетки и запил водой, от которой ему стало еще хуже.
Кажется, он пил коньяк. Его вкус он ощущал во рту. Но где же он пил коньяк? Это оставалось загадкой.
Нужно было снова лечь в постель, потому что его качало. Он снова заснул почти сразу, а когда пробудился, на будильнике было десять утра.
Босиком он подошел к двери и приоткрыл ее.
— Натали!—позвал он.— Натали!..
И так как она не появилась тотчас же, он почувствовал себя покинутым.
«Знаменательный...».
Почему это слово пришло ему на память? Что же такого знаменательного было у него вчера, кроме того, что он напился?
Он снова лежал в постели, когда вошла Натали, свежая, в клетчатом ситцевом переднике и в косынке, которую она повязывала на голову во время уборки.
— Как вы себя чувствуете?
— Плохо. Мне стыдно...
— Если бы все, кто иной раз выпивает лишний стакан, стыдились этого, то вся земля стала бы долиной слез.
— Натали, а кто меня раздевал?
— Я.
— Дети меня видели?
— Они даже не входили в спальню. Я им сказала, что вы простудились и захотели полежать в постели.
— Не могли бы вы сделать мне чашку очень крепкого кофе?
— Как только вы меня позвали, я налила кипятка в фильтр.
С всклокоченными волосами, он сидел в постели, откинувшись на подушку. Он сознавал, что зависит от Натали, и, как маленький мальчик, смирно ожидал ее.
— Осторожно. Кофе очень горячий.
— Вы уже ходили за продуктами?
— Я позвонила мяснику, и он принес мясо, осталось только купить овощи.
— Вы боялись оставить меня одного?
— Я же могла вам понадобиться.
— Я вам был противен вчера вечером?
— Да нет. Вы вели себя вполне пристойно.
— О чем же я говорил?
318


— О каком-то контракте, который только что подписали...
— Я это не выдумал. Я действительно подписал важный контракт. А сейчас спрашиваю себя, нужно ли было это делать... Это Брассье меня втянул в эту сделку...
— Вы хоть мастерскую свою не продали?
Она не любила Брассье. Считала его слишком честолюбивым. Что до Эвелин, то Натали ее на дух не переносила. Говорила о ней так:
— Она из тех женщин, которые только и думают, что о своих туалетах, и заботятся только о своей красоте. Уверена, что не пройдет и десяти лет, как она сделает себе операцию, чтобы избавиться от морщин. И чем она занимается целыми днями?
— Нет, мастерскую я не продал. Напротив... Постойте... У меня такое впечатление, что, когда я там был, приходила одна из моих лучших клиенток... Не знаю, как я себя вел при ней... Только бы не наговорил кучу глупостей...
Кофе хорошо на него действовал.
— Нельзя ли мне еще чашечку?
Он просил так стеснительно, что она не смогла удержаться от умиленной улыбки. Словно это был нашаливший большой ребенок, старающийся заслужить прощения.
Он набрал номер телефона мастерской.
— Алло! Мадам Кутанс? Будьте добры, позовите Да- вана...
Он услышал сначала удаляющиеся, потом приближающиеся шаги.
— Алло!
— Жюль? Извини, что беспокою. Я, пожалуй, не приду сегодня в мастерскую до полудня.
— Я так и думал.
— Я был совсем пьяный?
— Дальше некуда.
— Скажи... а глупостей я не делал?
— Вовсе нет.
— Мне смутно припоминается, будто я видел мадам Папен...
— Ты даже назвал ее мадам Папин, но тут же поправился.
— Что я ей сказал?
— Ты объявил ей, что у тебя будет магазин в Довиле. А она захотела убедиться, что ты все же останешься
319


в Париже и будешь по-прежнему работать для своих клиентов...
— Ничего не помню...
— Более того... Послушай... Она принесла изумруд каратов на двадцать, который достался ее тетке от ее бабушки или прабабушки. Она спросила, не можешь ли ты сделать из него брошку... Ты мгновение посмотрел на изумруд, потом бросился к чертежной доске и нанес на лист бумаги что-то напоминающее мазню... Не прошло и пяти минут, как ты поместил камень в середину, и получилось одно из лучших украшений, которые ты когда- либо создавал...
— Ты уверен, что я не выглядел смешным или отвратительным?
— Уверен. Ты мило согласился сесть в такси. Я тебя проводил, потому что ты собирался пойти выпить последнюю рюмку коньяку.
— Я знаю, что пил коньяк, но не помню, где и когда.
— Я тоже. А в мастерской ты посылал за двумя 5утылками вина.
— Что они говорили?
— Кто?
— Наши товарищи.
— Ничего. Они были немного удивлены. Первый раз тебя видели таким... А еще они испугались, как бы ты не перебрался в Довиль, потому что ты беспрерывно говорил о замечательном контракте и о магазине в Довиле.
— Это правда. У нас там будет магазинчик, но работать мы будем по-прежнему в Париже... Спасибо, старик... Извинись за меня перед ними. И перед мадам Кутанс тоже.
Натали стояла, сложив руки на животе, и смотрела, как он пьет вторую чашку кофе, которая казалась ему не такой горькой, как первая.
— Я вчера много говорил?
— Немного...
— Совершенно не помню, о чем я говорил... Последнее, что припоминаю, так это как я послал ученика за двумя бутылками вина...
— Думаю, в конечном счете это пойдет вам на пользу.
— Почему?
— Уже которую неделю вы живете слишком напряженно, весь в себе...
320


— Я все время думал об Аннет.
— Вы и дальше будете о, ней думать, но не так одержимо.
— Мне кажется, я вел себя по отношению к ней не так, как следовало бы...
— Что вы имеете в виду?
— Я много размышлял над этим. Женщине нужны нежность, забота, знаки внимания. А я считал, что все гораздо проще. Я исходил из того, что мы полюбили друг друга раз и навсегда, и мне казалось, что не нужно говорить об этом снова и снова. Она была такая хрупкая, такая ранимая, а я жил рядом с ней и не замечал этого.
— Совсем наоборот, вы были очень ласковы с ней.
— Недостаточно. Теперь я терзаюсь этим.
— Не надо терзаться. Вашей жене нужна была работа, и если все взвесить, то, по-моему, она была сильнее, чем вы.
— Что нам делать с ее одеждой?
Он понял наконец, что не сможет бесконечно хранить ее в шкафу. Каждое утро он испытывал шок, когда видел платья Аннет, висящие на вешалках, словно безжизненное тела. Побросать их все в чемодан и отнести на чердак было бы не лучшим решением: это напоминало бы вторые похороны.
— Кому бы все это отдать?
— Я часто встречаю в магазинах невысокую и очень мужественную женщину: она вдова с двумя детьми на руках. Я не знаю, где она живет, но могу спросить у мясника.
— Да, пожалуйста. Отдайте ей все, что принадлежало Аннет.
Быть может, он не принял бы такого решения, если бы вчера не выпил. Головная боль стала легче. В животе было скверно.
У него было только одно возражение:
— А если я встречу ее на улице в платье моей жены?
— Вы этого и не заметите. Мадам ничего не шила себе на заказ, а все покупала в магазинах готового платья.
— Верно,— согласился он.
Он получал облегчение от этого разговора с Натали. Слишком долго он носил все это в себе.
— Вы знаете... в ней была вся моя жизнь...
— Я всегда это знала.
11 Ж. Сименон, т. 30
321


— А она меня так не любила. Она была мне женой. И любила меня так, как жене должно любить мужа... Не более того... Я прав?
— Вряд ли я смогу сказать что-нибудь вам в ответ; разве можно знать, что происходит в человеческих сердцах и умах... Не надо только забывать, что она была целиком поглощена своей работой.
— Дети не говорят о ней?
— Изредка. Разве чтобы сказать, к примеру, когда я готовлю спагетти: «Мать их страшно любила...»
— Вы знаете, что Жан-Жак скоро покинет нас?
— Да, он мне объявил об этом много недель тому назад.
— А матери он тоже говорил об этом?
— Не думаю. Он не был с ней особенно близок. Скорее, мне он делал подобные признания.
— Через несколько лет настанет черед Марлен упорхнуть из гнезда, и мы останемся вдвоем.
— К тому времени я, наверное, уже буду ходить с палкой, если не на костылях.
— Я найму молоденькую прислугу вам в помощь...
— Неужели вы думаете, что я соглашусь на помощницу, которая станет путаться у меня под ногами? Либо вы будете терпеть меня такую, какая я есть, либо я уйду в богадельню.
Не с похмелья ли он так расчувствовался? Ни с того ни с сего он вдруг расплакался, не в силах сдержать слезы.
Она молча глядела на него. От слез ему станет лучше. Он давно не плакал и, прикрыв лицо ладонью, произнес: «Носовой платок». Она принесла платок, а потом и намоченное под струей холодной воды полотенце.
— Положите это себе на лоб...
Он всегда считал себя крепким мужчиной, и вот на тебе: уже столько недель не может взять себя в руки.
— Наверное, я разыгрывал из себя важную персону...
— Я наполню ванну. Вы полежите подольше в воде, а потом побреетесь, если руки не будут очень трястись.
— У меня трясутся руки?
— Немного. Да это и естественно.
— Здесь я не пил коньяк, верно?
— Нет, я подала вам только стакан вина. И если бы отказала, то вы, возможно, рассердились бы, а дети были в своих комнатах...
322


Она пошла открывать краны. Он слышал такой домашний и успокаивающий шум текущей воды.
— Пока вы будете принимать ванну, я поставлю овощи на огонь.
— А который час?
— Около одиннадцати... Одевайтесь полегче, на улице жарко. Я не настаиваю, чтобы вы целый день лежали в постели; вам пойдет на пользу, если вы сходите к себе в мастерскую...
— Я тоже так думаю.
Ему захотелось взять ее руку и поцеловать. Она пошла закрывать краны.
— Встаньте-ка, я посмотрю, как вы держитесь на ногах.
Сказала это вроде бы в шутку, а подумала всерьез. Он поднялся, прошел до окна, потом обратно.
— Ну как? Выдержал экзамен?
— Да... Я могу оставить вас одного.
Он долго чистил зубы, надеясь избавиться от противного вкуса во рту. Потом снял пижаму и вытянулся в ванне.
Брился он тщательней обычного, выбрал один из лучших своих костюмов и светлый галстук. Он хотел предстать перед детьми в хорошей форме.
Первой вернулась домой Марлен.
— Гляди-ка! Ты уже на ногах?
— Это была ложная тревога. Вчера после обеда у меня заболело горло, и я перепугался, что начинается ангина...
— Какой ты элегантный! Вот это да! К кому ты идешь?
— К своим товарищам по работе.
Жан-Жак, в свою очередь, тоже воскликнул:
— Уже встал?
— Как видишь... Болезни обходят меня стороной.
Так оно и было: дети ни разу не видели, чтобы он
целый день провел в постели.
За столом он выпил стакан красного вина и почувствовал, что ему стало лучше.
— Когда у тебя экзамен?
— Через три дня.
— Не сомневаюсь, что ты сдашь его блестяще.
— Хотел бы я быть так же уверен, как ты. Они там становятся все строже и строже...
11* 323


Оказавшись на улице, он смотрел на солнечные блики, как будто давно их не видел. Ему навстречу шли люди, другие обгоняли его, и он ничего о них не знал, даже не задерживал на них внимания. Все это были люди с присущими им слабостями и доблестями.
— Добрый день! — поздоровался он с мадам Кутанс. Она потеряла мужа, прожив с ним всего три года. Он
был офицером и упал с лошади, зацепившись за ветку в лесу.
Она стада работать и мало-помалу вновь обрела душевное равновесие и доброе расположение духа.
— Привет всем!—крикнул он, входя в мастерскую.
И вдруг он заметил свой эскиз, сделанный накануне.
Даван его не обманул. Это была лучшая вещь, какую он создал в своей жизни.
Глава шестая
Он сидел один в гостиной перед телевизором и погруженный в свои думы, когда почувствовал, что рядом кто-то есть. Это была Марлен, он и не слышал, как она вошла.
Она робко положила свою руку на его и проворковала:
— Тебя не очень огорчает, что я проведу часть каникул на вилле моих друзей? Но я буду рада побыть с тобой на острове Поркероль...
Наступило молчание. На экране ковбои гонялись друг за другом. '
— А Жан-Жак приедет к нам?
— Не знаю. Он еще ничего не говорил о своих каникулах. Я предоставляю ему свободу выбора. Наверняка у него тоже есть друзья...
— Ты потрясающий отец!
И она звонко поцеловала его в щеку.
Они оба, Жан-Жак и она, наблюдали, какую печальную жизнь он ведет с тех пор, как умерла их мать, но из деликатности не решались быть ближе с отцом.
В эту ночь он спал лучше. Утром он заметил, что шкаф и ящики комода опустели, вещей Аннет там не было. Он спросил себя, правильно ли поступил, последовав совету Натали.
324


Завтракал Селерен, как обычно, один, потому что первым уходил на работу. На углу бульвара Бомарше он столкнулся с полицейским в форме, обернулся и узнал сержанта Ферно, того самого, что приходил сообщить ему печальную новость. Сержант тоже оглянулся.
— По-моему, вы не на своем участке,— пошутил Селерен.
— Верно. До заступления на службу иду по своим делам.
Он внимательно посмотрел на Селерена.
— У вас все в порядке?
— В порядке, насколько это возможно.
Ферно колебался, но все же задал вопрос, который вертелся у него на языке:
— А вы ходили на улицу Вашингтона?
— Зачем?
Казалось, сержант сожалел, что завел этот разговор.
— Не знаю... Ну, например, чтобы найти дом, из которого вышла ваша жена...
— Вы уверены, что она вышла из какого-то дома на этой улице?
— Во всяком случае, это утверждают два свидетеля.
— Вы проводили расследование?
У Селерена закралось подозрение, что полицейский что-то от него скрывает.
— Вышла ли она из какого-то дома или шла откуда- то, нас не касается. Для расследования важен сам факт несчастного случая...
Тревожный и подозрительный взгляд Селерена смутил его, и он поспешил пожать ему руку.
— Извините. Меня ждут на площади Бастилии...
Ничего определенного он не сказал. Ограничился одним вопросом, но этого было достаточно, чтобы взволновать Селерена. Не следовало ли ему самому сходить туда и расспросить свидетелей? Не удивило ли сержанта то, что он об этом не позаботился?
На улице Севинье все уже сидели за работой, и Жюль Даван был занят непростой сборкой брошки вдовы Папен.
— Ничего нового?
— Ничего. Все идет своим чередом.
— Мне сейчас нужно отлучиться на несколько часов...
Он сказал это скрепя сердце. Ему было не по душе то,
что он собирался предпринять. Он чувствовал себя виноватым за это перед Аннет.
325


Он был без машины. Он редко пользовался ею, когда отправлялся на работу, это было совсем близко.
Селерен сел в автобус. Было тепло. Солнце сияло по- прежнему, и кое-где на террасах кафе уже сидели люди.
Он вышел на остановке «Авеню Ieopra Пятого» на углу улицы Вашингтона и чуть не повернул обратно. Предчувствие говорило, что он не прав, что Аннет заслужила покой.
Тем не менее он разыскал желтую лавочку торговца зеленью, над которой красовалась вывеска с именем Джино Манотти.
Хозяин вместе с женой были в лавке, они опорожняли ящик грейпфрутов.
— Что вам угодно?
У него был сильный итальянский акцент и иссиня- черные волосы южанина.
— Меня зовут Жорж Селерен...
— Как вы сказали?
— Жорж Селерен...
— Вы кого-то представляете?
— Нет. Я муж той женщины, которую сбил фургон почти что напротив вас...
— Припоминаю...
Он о чем-то переговорил по-итальянски с женой.
— Это было ужасное зрелище... Можно было подумать, что она нарочно бросилась под колеса... Но нет! Она поскользнулась на мокрой мостовой...
— Откуда она шла?
Она вышла из дома...
— Какого?
— Я считаю, что из сорок седьмого... А другой свидетель—он стоял на тротуаре—клянется, что из сорок девятого...
— Вы ее видели прежде?
— Знаете, тут столько людей проходит...
— Благодарю вас.
Селерен не знал ни имени, ни адреса второго свидетеля, и он отправился в полицейский участок на улице Сент-Оноре.
На скамейке сидели ожидающие приема. Он хотел было занять место в конце очереди, но полицейский, сидевший по другую сторону перегородки, знаком подозвал его к себе.
— Что вам нужно?
326


— Я Жорж Селерен...
Полицейский нахмурил лоб, как будто это имя ему что-то напоминало.
— Я муж женщины, которую раздавил фургон по перевозке мебели на улице Вашингтона...
— Вот как... Я что-то припоминаю... Но этим делом занимался сержант Ферно. Его сейчас здесь нет.
— Я знаю. Я его только что встретил.
— И что же вы хотите?
— Я разыскал Джино Манотти, торговца зеленью.
— Славный человек...
— Мне хотелось бы узнать имя и адрес другого свидетеля, прохожего, присутствовавшего при несчастном случае.
Полицейский посмотрел на него почти таким же взглядом, каким немного раньше посмотрел сержант Ферно.
— Для этого мне нужно найти протокол... Сейчас я здесь один... Не могли бы вы зайти через полчаса?
Он пошел по улице. Что еще ему было делать? Потом зашел в бар выпить чашку кофе.
Он стал сверхчувствительным. Достаточно было блеска у кого-то во взгляде или нахмуренных бровей, чтобы пробудить в нем подозрительность.
Полчаса тянулись долго. У него хватило времени постоять перед двумя десятками витрин и осмотреть все там выставленное.
Когда он вернулся в полицейский участок, принимавший его полицейский сразу же протянул ему бумажку с именем и адресом:
«Жерар Верн, представитель компании по торговле растительным маслом «Белор». Проспект Жана-Жореса, Исси-ле-Мулино».
Он сел в поезд метро, спросил, где ему нужно выйти, и вскоре разыскал жилище представителя компании «Белор». Было слышно, как во всех квартирах женщины делают уборку. Консьержка мела лестницу.
Он позвонил, ему открыла женщина в шлепанцах, одетая по-домашнему.
— Что вам нужно?
— Мсье Верн дома?
— Да, но он лежит в постели, у него грипп.
— Не мог бы я обменяться с ним парой слов?
— Вы инспектор из торгового дома «Белор»?
— Нет.
327


— И не доктор?
Она смотрела на него подозрительно.
— Пойду посмотрю, проснулся ли он...
Через некоторое время она вернулась.
— Не обращайте внимания на беспорядок. Я еще не закончила уборку.
Она провела его в узкую спальню, где лежал не бритый уже дня два мужчина. Он немного приподнялся, чтобы откинуться спиной на подушку, и с любопытством посмотрел на посетителя.
— По-моему, я никогда раньше вас не видел...
— Да. Но вы видели мою жену.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вы давали показания в качестве свидетеля по поводу несчастного случая на улице Вашингтона.
— Правильно. А вы кто?
— Ее муж.
— И что вы хотите узнать?
— Если вы действительно видели, как моя жена вышла из дома...
— Только теперь вы пришли спросить меня об этом? Не очень-то вы торопились...
— Вы ее видели?
— Как вас сейчас вижу. После того как это случилось, я посмотрел на номер дома. Сорок девятый. Там еще две медные таблички слева от входа, какие бывают у врачей. Да полиция все это знает...
— Она бежала?
— Не то чтобы бежала... Шла очень быстро, как человек, который спешит, и вдруг захотела перейти улицу... Шел сильный дождь... Она поскользнулась и упала прямо перед колесами грузовика...
— Вы уверены, что она вышла из какого-то дома?
— Я достаточно наблюдателен, чтобы быть в себе уверенным.
— Благодарю вас... Извините, что побеспокоил...
Он вернулся на метро до станции «Авеню Георга Пятого». В самом деле, он взялся за это слишком поздно, но если до сегодняшнего дня он ничего не делал, так это из уважения к жене. Точно так же за двадцать лет брака он ни разу не открыл ни одного ее ящика.
Начал он с номера сорок седьмого. Ему повезло: консьержка была у себя. У него в бумажнике все еще хранилась фотокарточка Аннет.
328


В помещении пахло тушеным мясом с луком. Консьержка была молодая и приветливая.
— Если вы насчет найма квартиры...
— Нет.
Он протянул ей фотографию.
— Вы когда-нибудь видели эту женщину?
Она внимательно посмотрела, потом подошла к окну, чтобы лучше видеть.
— Она мне кого-то напоминает... Даже этот белый воротничок... Не та ли это дама, которую задавила машина недалеко отсюда?
— Да. Приходила ли она к кому-нибудь в вашем доме?
— Нет, насколько я знаю. А проникнуть в дом так, чтобы я не знала, очень трудно. Особенно после обеда, когда я шью в маленькой гостиной...
— Благодарю вас... Извините...
Он то и дело извинялся. Наверное, от застенчивости, которая сохранилась у него с детства.
Соседний дом был побогаче. Консьержка подметала лестницу, и ему пришлось подождать перед застекленной дверью швейцарской, пока она спустится с ведром в одной руке и шваброй в другой.
— Что вам надо?
Она была постарше консьержки из сорок седьмого, и у нее были маленькие подозрительные глазки.
— Меня зовут Селерен...
Он воображал, что все должны знать подробности несчастного случая и фамилию жертвы.
— И что же вы хотите этим сказать?—И она добавила, открывая дверь швейцарской: — Подождите, пока я освобожусь от этого...
Черная кошка спрыгнула со стула, на котором лежала бархатная подушечка, и, выгнув спину, стала тереться о ноги посетителя.
— Проходите. И скажите мне прямо, что вам от меня нужно. Надеюсь, вы не продаете пылесосы или энциклопедии? А что касается ясновидящей с шестого этажа, так она уже почти год, как умерла... А люди все еще приходят и спрашивают ее...
Как бы нехотя он протянул фотографию.
— Вы знали эту женщину?
Она с живостью подняла голову и посмотрела на него более внимательно.
329


— Вы ее муж?
— Да.
Она явно колебалась.
— Вы обращались в полицию?
— Да, и снова обращусь, если понадобится.
В груди у него сжалось, ноги дрожали. Было очевидно, что консьержка знала нечто для него очень неприятное.
— Вы давно были женаты?
— Почти двадцать лет.
— Так вот, восемнадцать лет она приходила сюда.
В горле у него встал комок, он едва мог говорить. Теперь он проклинал сержанта Ферно и его двусмысленный тон.
— И часто она приходила?
— Не каждый день, но не меньше трех раз в неделю. Ничего не поделаешь! Раз вы муж, так имеете право все знать, так ведь? Сперва, когда они сняли квартиру, я приняла их за супругов... Всем занимался он: покупал мебель, обои, словом — все-все... И должна вам сказать, что все это роскошное...
— Он расторг договор?
— Нет. Иной раз он приходит сюда... Ночевали они здесь, по-моему, не больше двух раз... Первый раз года три назад...
Да, тогда Селерен ездил ненадолго в Антверпен покупать камни.
— Другой раз,— продолжала консьержка,—несколько месяцев назад... Про этих двоих можно сказать, что они любили друг друга. Мсье Брассье всегда приносил ей всякие лакомства, он приходил первым...
— Как вы его назвали?
Он не верил своим ушам.
— Мсье Брассье, а что? Он же должен был назвать свое настоящее имя, чтобы оформить договор... Сперва я подумала, что долго это у них не протянется, что вскоре станут приходить другие женщины... Так нет... Они все время были такими же влюбленными, как в первые дни...
— Человек, о котором вы говорите, действительно Жан-Поль Брассье?
— А кто же еще?
— И долго они оставались наверху?
— Обычно он приходил около трех, она немного попозже. А уходила между пятью и шестью и всегда торопилась...
330


— Кто там делал уборку?
— Я... Потому-то я их и знаю хорошо... Представьте себе, в спальне стены обиты желтым шелком... Повсюду шелк... Когда она приходила и уходила, на ней не было ничего нарядного... Почти всегда костюм или платье цвета морской волны. Но если бы вы видели постельное белье и халаты там наверху...
Он не посмел попросить ее подняться в квартиру. Он был ошеломлен. Уцар оказался сильнее, чем смерть его жены.
Его жены? Он больше не смел употреблять это слово.
Ведь это не было мимолетным увлечением, страстью, которая длится несколько недель или месяцев.
Восемнадцать лет она постоянно приходила на улицу Вашингтона, и не в какие-нибудь номера, а в квартиру, обставленную специально для нее. И хранила здесь белье.
Он ездил повидать отца, и когда вернулся, она небрежно сказала ему, словно что-то совсем неважное:
— Прошлую ночь мне пришлось провести у изголовья одной старушки. Она была в агонии, и больше никто не мог облегчить ей смерть...
Она ему врала. Врала целых восемнадцать лет. Она не была ему женой. Скорее, женой Брассье.
И тот тоже врал ему, рассказывая о своих послеобеденных походах по магазинам.
А была ли в курсе Эвелин? Возможно. Ведь она была слишком занята самой собой, чтобы ревновать.
— Благодарю вас, мадам...
Он уходил, едва волоча ноги. Ему не приходило в голову чего-нибудь выпить. Он бесцельно плелся в направлении Елисейских полей.
Селерен никогда особенно не ценил Брассье, теперь же он его ненавидел. Напротив, на Аннет он не держал зла. Виноват был он сам. Не годился он ей в мужья. Считал ее заурядным человеком, думающим только о своей самоотверженной работе. Не смог разглядеть в ней ту женщину, какой она была.
Можно сказать, из-за этого она и погибла. Она бежала. Возможно, опаздывала домой. Она бросилась к станции метро, в пути могла бы перевести дух, успокоиться и выглядеть безмятежной, как всегда.
Не его она любила, а Брассье.
И тем не менее продолжала жить с ним. Восемнадцать лет она вела себя как его жена.
331


Что ему было делать? Убить своего компаньона?
Он не представлял себе, как это он купит пистолет, дождется, когда Брассье войдет в мастерскую, и, не говоря ни слова, застрелит его.
Что от этого изменится? Он забыл войти в метро.
Он все шел и шел. Время от времени шевелил губами. Зажег сигарету, она тут же погасла и прилипла к верхней губе.
Двадцать лет он был самым счастливым человеком на свете. Жил скромно, но у него была жена, которую он сам себе выбрал, была работа, от которой он каждый день получал удовлетворение.
Бывало, он говорил Аннет:
— Знаешь, я слишком счастлив... Временами меня это пугает...
И он не напрасно пугался. Аннет не просто умерла, она любила другого. Брассье был на похоронах. Селерен не обратил на него внимания. Он ни на кого не обращал внимания—настолько был подавлен. И все же он припомнил, что Брассье первый бросил в могилу цветок, только один цветок—алую розу.
Это был любимый цветок Аннет. Ему редко приходило в голову покупать ей цветы. Это было не в его духе. Он даже немного смущался, когда ему случалось приносить их жене.
Может быть, он полагал, что любовь превыше всего?
Никогда ему и в голову не приходило, что жене этого недостаточно. А Брассье думал о таких вещах и поэтому распорядился обить стены их спальни ярко- желтым шелком.
А было ли там белое атласное покрывало, как на вилле в Сен-Жан-де-Марто?
Так он незаметно дошел до площади Согласия. Что делать дальше? Куда идти?
Он подумал было, не вернуться ли ему домой и облегчить душу, поговорив с Натали? Разве не относилась она к нему всегда лучше, чем к Аннет? Быть может, какие-то мелочи не ускользнули от ее женских глаз?
Подло, конечно, перекладывать часть своего отчаяния на чужие плечи. Что случилось, то случилось, и нужно смотреть действительности прямо в лицо.
А действительность заключалась в том, что Аннет умерла дважды.
332


Он шел по улице, как деревенский дурачок: размахивал руками, глазел по сторонам. Когда ему случалось столкнуться с кем-нибудь из прохожих, он очень удивлялся и бормотал извинения.
Наверное, его принимали за пьяного. Его потянуло было выпить, но он понял, что от этого ему станет только хуже и горе его обострится.
Сам того не сознавая, он быстро пошел по улице Риволи, время от времени останавливаясь, когда ему в голову приходила новая мысль.
Ему не хватало мужества встретиться лицом к лицу со своими товарищами по работе. Он зашел в бар, заказал бутылку минеральной воды виши и телефонный жетон.
— Добрый день, мадам Кутанс... У вас все в порядке?
Голова у него была еще достаточно ясной, и он мог
разговаривать любезно.
— Будьте добры, позовите к телефону Давана.
Он услышал, как того зовут, затем из мастерской донеслись шаги.
— Значит, старик, ты не в порядке?
Было непривычно, чтобы все мастера пришли, а его еще не было. За все время существования мастерской он и трех дней не отсутствовал.
— Не совсем,— пробормотал он.
— Лежишь в постели?
— Пока нет. У меня кое-какие дела в городе.
— Ты был у врача?
— Нет.
— А надо бы. Кстати, здесь Брассье. Не хочешь с ним поговорить?
— Нет. Я только хотел тебя предупредить, что несколько дней я буду отсутствовать.
— Можно тебя навестить?
— Это очень любезно с твоей стороны, но лучше не надо...
— Желаю тебе поскорее поправиться.
— Спасибо. До свидания.
Он вернулся домой. Все окна были распахнуты, Натали пылесосила в гостиной. Она оторвала взгляд от аппарата, внимательно посмотрела на Селерена и выключила пылесос.
— Вам совсем плохо, правда?
— Да.
— Сегодня вы пережили удар.
333


— Очень тяжелый.
— Идите в спальню. Вам нужно отдохнуть. Как только вы ляжете, я принесу вам кое-что такое, от чего вы проспите крепким сном несколько часов. Хорошо, что вы не пили...
Он подозрительно смотрел на нее.
— Почему вы сразу заговорили о тяжелом ударе?
— Потому что человек вашего склада не впадает без причины в такое состояние...
— Вы все знали?
— И знала, и не знала. Есть множество мелочей, которые не ускользают от женского глаза... Когда приходили ваши друзья, я подмечала некоторые знаки, взгляды, которыми они обменивались, у вашей жены глаза блестели и лицо розовело...
— Мы с вами говорим об одном и том же человеке?
— Да, о мсье Брассье.
— Вы думаете, его жена тоже знала?
— Я в этом не сомневаюсь, ведь ее совсем не беспокоило, что происходит рядом.
— Они любили друг друга...
— Да...
Он снял пиджак, ему было жарко.
— Вы ходили на улицу Вашингтона?
— Я только что оттуда... А откуда вы знаете адрес?
— Когда я узнала, что она вышла из дома и бросилась бежать на другую сторону улицы, я сразу же догадалась... Я боялась, как бы вам не пришло в голову то же самое и как бы вы не поехали туда...
— Восемнадцать лет они снимали эту квартиру, и консьержка сказала, что они ее великолепно обставили... Если бы только...
— Если бы только что?
— Если бы только она мне сказала...
— У нее не хватало мужества лишить вас радости жизни... Вы были человеком счастливым, доверчивым. Вы купались в своем счастье.
— Это правда. Порой я боялся. Может, это было предчувствие.
— Сейчас вам нужно перестать думать об этом, хотя бы до завтра... Вы на нее очень сердитесь?
— Даже не знаю. Я еще не задавался этим вопросом.
— Не надо на нее сердиться. Такому сильному, такому прочному чувству невозможно противиться. Я уве¬
334


рена, что она страдала, оттого что была вынуждена вам лгать.
— Вы так думаете?
— Она была из тех женщин, которые идут до конца...
— А он?
— Он никогда не был мне симпатичен из-за своей самоуверенности. Но то, что эта связь продлилась восемнадцать лет, говорит все же в его пользу. Без настоящей любви так долго не встречаются.
— Но почему?—воскликнул Селерен.
Почему он? Почему они? Если бы не этот дурацкий несчастный случай, он так ничего и не узнал бы и по- прежнему жил бы своей тихой, безмятежной жизнью.
— Консьержка говорит, что у нее там было тонкое постельное белье, необыкновенные пеньюары...
— Я знаю.
— Откуда?
— Как-то вечером она переодевалась при мне. Мой взгляд сразу упал на лифчик, какого я никогда не видела. Она покраснела, поспешно накинула халат и послала меня уж не помню за чем в кухню... Это было совсем не такое белье, какое она носила здесь...
— А я-то всегда думал, что она любит простые вещи...
— Только не на улице Вашингтона. А там, скорее всего, под влиянием мсье Брассье.
Его лицо ничего не выражало, а крупное тело, казалось, обмякло. Он смотрел на кровать, на окно, словно не знал ни что ему делать, ни куда себя девать.
— Что мне сказать детям?
— Я им скажу, что вы еще плохо себя чувствуете, что не совсем оправились от своей простуды.
— Бедняжки. Они-то тут ни при чем.
— Я пойду на кухню, приготовлю вам фруктовый сок. А вы тем временем переоденьтесь в пижаму.
Он послушался. Он не знал, что бы стал без нее делать. Десять раз, идя по Елисейским полям, потом по улице Риволи, он думал о самоубийстве.
Это было радикальное решение. Не нужно было бы больше думать. Не нужно было бы страдать. Но как же дети, у которых уже не было матери и которые теперь стали сближаться с ним?
Он направился к аптечке за Пузырьком со снотворным, которое употребляла Аннет, когда ей не удавалось заснуть.
335


— Нет! Не эти таблетки. Они хороши для детей. Я вам сейчас найду кое-что у себя. Мне тоже случается их глотать. У каждого бывают минуты слабости...
Она вернулась с тремя голубоватыми таблетками на блюдечке.
— Примите все три... Не бойтесь.
— Я принял бы и двадцать...
— Тогда пришлось бы мне отвозить вас в больницу, где вам затолкали бы в желудок вот такую толстую трубку... Вы думаете, это шутка? А теперь хватит разговоров. Ложитесь и спите.
Она пошла закрывать ставни, задергивать шторы, и легкий золотистый полумрак воцарился в спальне.
— Спите крепко... И не беспокойтесь за детей. Я придумаю, что им сказать.
Он лежал на спине, вперив взгляд в потолок, уверенный в том, что, несмотря на лекарство Натали^ не заснет. Однако уже через несколько минут мысли его стали нечеткими. В памяти возникали забытые образы, особенно из времен его детства. Он даже вновь ощутил вкус супа, который варила его мать.
Она умерла, когда он был еще совсем юным, так что он мало знал ее. Сегодня ее лицо привиделось ему удивительно отчетливо.
И был еще пруд за лугом возле двух плакучих ив, в котором он ловил лягушек.
Все это виделось так четко и ярко, словно в книжке с картинками. Он снова увидел своего школьного учителя с бородкой клинышком и одного из своих соучеников с заячьей губой, и дочку булочника, которую дергал за косы.
Потом все стало расплываться. Дыхание выровнялось. Он спал.
Он проспал не до вечера. Он проспал до утра следующего дня. И сон был таким сладким, что он попытался снова в него погрузиться. Он проснулся на середине сновидения, и ему хотелось узнать, чем оно кончится.
Он посмотрел на будильник. Было половина седьмого.
Он встал, накинул халат и направился в кухню, где, сидя у стола, завтракала в одиночестве Натали.
— Вот вы и встали...
336


— Доброе утро, Натали... Вы доедайте... А я пока сварю себе чашку кофе...
— Вы не хотите есть?
— Нет.
Отныне нужно было учиться и жить, и думать по- другому.
— Дети еще спят?
— Жан-Жак вчера сдал свой экзамен... Он был так измотан после этой нервотрепки, что лег спать без ужина. Пусть поспит вдоволь... А у Марлен еще неделю будут занятия. Скоро пойду ее будить.
Она ела толстые тартинки с вареньем, и ему тоже захотелось есть. Он поставил чашку с кофе на стол, намазал маслом кусок хлеба, а сверху положил смородинового варенья.
Еще одно детское воспоминание.
— Удивительное у вас лекарство... Оно воскресило в моей памяти то, что я считал давно забытым.
— Что-нибудь неприятное?
— Да нет. Некоторые воспоминания о детстве...
Он съел три тартинки, и Натали встала, чтобы приготовить ему еще чашку кофе.
— Пора идти будить Марлен. Она так долго принимает ванну...
В отличие от него Марлен всегда выходила из дому в последнюю минуту, и ей приходилось бежать.
Он причесался, побрился, потом, все еще в пижаме и халате, стал бродить по квартире. Когда Марлен пришла завтракать в столовую, где уже стоял ее прибор, она была очень удивлена.
— Ты поправился?
Он чуть было не сказал, что не поправится никогда, но удержался и попытался ответить шуткой:
— Как видишь... Мне никак не удается поболеть по- настоящему, как все люди.
— И все же ты не идешь в мастерскую?
— Ни сегодня, ни, по-видимому, в ближайшие дни... Мне нужно отдохнуть.
— У тебя неприятности?
— Есть кое-какие.
— Полагаю, ты не можешь мне о них рассказать?
— В самом деле не могу.
Она ела яйца всмятку, обмакивая в них кусочки хлеба, как делала, когда была совсем маленькой.
337


Тебе известно, что Жан-Жак сдал экзамен?
— Да. Он доволен своим успехом?
— Ведь ты его знаешь. Он не из тех, кто считает, что хватает звезды с неба. Результаты объявят только двадцать шестого, и до этого дня он будет грызть ногти.
Жан-Жак не мог избавиться от этой привычки, когда бывал чем-то обеспокоен. Он никогда не рассказывал ни о себе самом, ни о своих товарищах по лицею. И не потому, что был замкнутым парнем.
— Он спит?
— Главное—дайте ему выспаться,—вмешалась Натали.
Марлен побежала за своим портфелем, поцеловав отца в лоб влажными губами.
— Пока. Береги себя!
— Теперь пойдите в гостиную, посидите там. Я принесла вам газету. А я тем временем уберу в спальне.
Он уселся в свое кресло, кожа которого пропахла табаком, как старая трубка, и попытался читать. Какая- то девушка бросилась в Сену, но была спасена в последний момент. Четверо налетчиков, совершивших множество hold-up*, сегодня предстанут перед судом присяжных.
Нет, больше он не мог. Он делал над собой усилие хотя бы для того, чтобы не огорчать Натали, но в голове вертелись все те же мысли.
Это было какое-то наваждение. И как нажимают на больной зуб, так и он вызывал в памяти самые жестокие картины, порой с ужасающей отчетливостью.
— А сейчас примите ванну...
Он вытянулся в теплой воде и чуть не уснул. Затем он медленно намылился. Делать ему было нечего. У него был отпуск, как и у его сына. Но отпуск совершенно иного рода.
Надел он только брюки и рубашку. Надевать пиджак и выходить на улицу не хотелось. Даже из спальни он выходил неохотно.
Жан-Жака он нашел в кухне, куда тот всегда забегал посмотреть, нет ли чего вкусненького в холодильнике.
— Доброе утро, отец...
— Доброе утро, сын...
— Ну как? Тебе получше?
* Ограблений (англ.).
338


— Лучше, чем вчера, но я пока не совсем в форме.
— А чем ты, собственно, болен?
— Сам не знаю. Возможно, легкий грипп... Ты доволен тем, как сдал экзамен?
— Скажем так: я не очень недоволен. Увидим двадцать шестого.
— Что ты собираешься делать на каникулах?
— В этом году они у меня будут совсем короткими, ведь я должен ехать в Англию в начале сентября... Кстати, тебе нужно подписать кое-какие бумаги. И уплатить вперед за первый триместр... Мне неловко, что я буду обходиться тебе так дорого...
— Давай мне эти бумаги прямо сейчас. Ты знаешь, что твоя сестра поедет сперва на две недели к подруге в Сабль-д’Олон?
— Да, Марлен говорила мне об этом. А потом она приедет к тебе на Поркероль.
— Верно. Я хотел бы знать, приедешь ли ты.
— Может быть, дня на два-три... Так как несколько лет я буду жить далеко от Франции, мне хочется получше узнать ее. Мы с приятелем возьмем рюкзаки и пойдем пешком из деревни в деревню, а когда предоставится случай, воспользуемся автостопом.
Селерен не стал возражать. Впрочем, он и не рассчитывал, что во время отпуска сын будет с ним.
— Вы уже наметили маршрут?
— Нет. Отправимся наобум, начиная с Бретани.
Кому он теперь нужен? А был ли он вообще кому-то
нужен?
Без него Аннет не пришлось бы жить во лжи. Насколько он ее знал, она, должно быть, страдала от этого. Но почему никто из них не поставил вопрос о разводе? Из-за детей? Или же Эвелин была категорически против?
Он склонялся к этому предположению. Она любила роскошь. Ее очень интересовали деньги. Брассье познакомился с ней, когда она была молоденькой продавщицей в ювелирном магазине, где они оба начинали работать.
Не прошло и двух месяцев, как они поженились.
Теперь, когда ей уже за сорок, у нее было меньше возможностей найти себе мужа, которому был бы обеспечен успех. Зачем же ей соглашаться на развод? Аннет развода тоже не просила. Если бы только он знал, что она любит не его, а другого, он бы согласился. Он даже взял бы на себя вину.
339


Не лучше ли было бы поступить так, чем обнаружить двадцать лет спустя, что все эти годы были лишь иллюзией?
Он всегда был с нею откровенен. Доверял ей больше, чем кому бы то ни было. Не таил от нее своих самых сокровенных мыслей.
Она слушала. Смотрела, как он бреется и гримасничает при этом. И он не раз удивлялся, что она никогда ничего не рассказывает о себе.
А зачем ей рассказывать о себе ему, чужому ей человеку? Ведь — к чему скрывать от себя самого?—он был для нее чужой. Чужой, спавший с ней в одной постели, с которым она занималась любовью. Чужой, простодушно рассказывавший ей обо всем.
Должно быть, иногда она испытывала искушение заставить его замолчать. Но под каким предлогом? Они были мужем и женой. У них двое детей...
Двое детей... Обоим еще нет восемнадцати... А Аннет трижды в неделю бывала на улице Вашингтона.
Эвелин не родила детей своему мужу.
Неужели Жан-Жак и Марлен...
Он стал нервно ходить по комнате. Еще немного, и он выбросился бы из окна.
Еще полчаса назад он считал, что у него оставались Жан-Жак и Марлен...
Его ли это дети на самом деле? А если не его, если того, другого?
Он не решался идти до конца в своих размышлениях. Это было ужасно.
Селерен позвал Натали и растерянно посмотрел на нее.
— Скажите мне правду. Не надо щадить меня. После удара, который я перенес, я могу знать все. Жан-Жак похож на меня?
— Лицо у него более вытянутое, чем у вас, и волосы светлее...
— А глаза у него серые, верно? Серо-голубые, как у Брассье...
— У многих глаза серо-голубые. Нельзя сказать, что Жан-Жак похож на него...
— А Марлен?
— Если она на кого и похожа, так это на свою мать, разве что ростом будет повыше... Я то и дело удлиняю ей платья и джинсы.
340


— В ней нет ничего от меня...
— Это ни о чем не говорит. Что это вы вбили себе в голову?
— Аннет чаще занималась любовью с ним, чем со мной. Я вспомнил еще кое-что... Когда родился Жан-Жак и она была еще в клинике, я хотел прикоснуться губами к лобику ребенка, ведь я считал его своим сыном, а она остановила меня жестом, таким непроизвольным, что я мог бы что-то заподозрить. Потом она мне объяснила, что взрослые должны как можно меньше контактировать с новорожденными...
— Бедный вы, бедный...
— Бедный чудак, это верно... Вы можете себе представить эту совершенную пустоту вокруг меня?
Послышалась музыка. Это Жан-Жак поставил пластинку.
— Нет никаких доказательств, что это не ваши домыслы.
— А разве есть доказательства, что это неправда? Послушайте, Натали... Я так больше не могу... Я чувствую себя способным на любую глупость, даже убить Брассье... Для этого мне не нужен револьвер... Обойдусь вот этими крепкими руками ремесленника...
Потом он закричал:
— Нет!..
И зарыдал.
Глава седьмая
Для него это было словно 1ефсиманский сад, его страдания длились пять дней.
— Натали! Дайте мне, пожалуйста, еще вчерашних таблеток!
Он надеялся забыться во сне, поиграть с фантомами своих детских лет. Но на этот раз не вышло: ему явилась Аннет, она возникла в его памяти, та самая Аннет, которая восемнадцать лет была вынуждена каждый вечер, каждую ночь, каждое утро играть роль.
До полудня, пока Натали хлопотала по хозяйству, он слонялся по квартире и чувствовал себя совершенно обессиленным.
341


Он жил как бы вне времени и пространства. Бульвар Бомарше, казавшийся ему театральной декорацией, выглядел столь же нереально, как и люди, которые, Бог весть почему, догоняли автобусы.
Завтракать, обедать и ужинать в столовой стало для него сущим мучением, потому что он знал, что дети наблюдают за ним. Жан-Жак делал это не так явно, как его сестра, но был серьезнее и озабоченнее, чем обычно, словно ждал какого-то нового несчастья.
Селерен был не в силах шутить, смеяться. Порой, чтобы нарушить молчание, он задавал какие-то вопросы, но тесного контакта с детьми у него не было.
— Чем занимается отец твоей подруги? Кстати, как ее зовут?
— Ортанс...
— Ты знаешь, чем занимается ее отец?
— Он адвокат... Крепкий такой мужчина, а Ортанс самая толстая девочка в нашем классе... Да ты не слушаешь...
— Нет, слушаю.
— Тогда повтори мои последние слова.
— Адвокат...
— Вот видишь! Бедный отец, тебе надо бы встряхнуться, а не то я вызову врача.
Аппетита у него не было. Он почти ничего не ел.
После еды он поспешно уходил в спальню. Если бы он мог, то спал бы целый день.
Чаще всего он усаживался в кресло у открытого окна, потому что было очень тепло, Он не замечал ни движения, ни шума за окном. Все это было далеко от него, далеко от его новой вселенной.
Натали никогда надолго не оставляла его одного. Она знала, что у него нет оружия. Но боялась, что он покончит с собой, выбросившись из окна. В его состоянии все было возможно.
Он понимал, она заходила к нему украдкой.
— Не бойтесь, Натали. Я не порешу с собой. Кризис уже позади. Сначала я думал об этом, а теперь уже прошло...
— Вы бы лучше оделись да пошли пройтись вместе со мной...
Словно он был тяжелобольной, нуждающийся в присмотре.
— У меня нет ни малейшего желания выходить...
342


Все время одни и те же мысли или почти одни и те же. Можно было подумать, что он испытывал странное наслаждение от самоистязания.
Обе семьи—чета Брассье и он с Аннет—часто обедали вместе. Не было ли это тягостным испытанием для любовников?
Он был убежден, что Эвелин все знала. Так что это его они должны были остерегаться. Они играли роли. Избегали смотреть друг на друга. Теперь он вспомнил, как Аннет дважды обмолвилась, сказав «ты» вместо «вы», смутилась и стала извиняться перед Брассье.
— Знаете, между двумя давними друзьями...
Все это было фальшиво. Все расползалось по швам. Им приходилось постоянно лгать.
Теперь он сожалел, что отдал одежду и белье жены: порой ему было необходимо ощущать ее запах.
Какой выход? Его не было. Даже мастерская принадлежала скорее Брассье, чем ему.
Что касается детей...
Разве не было способа проверить? Можно ведь взять кровь на анализ и установить, чьи они?
Он то впадал в ярость, то предавался смирению. Ведь этих детей вырастил он. Это он каждый вечер приходил пожелать им доброй ночи. Это он, когда дети были маленькими, ходил гулять с ними по воскресеньям.
Не важно, чьи это дети. Теперь они принадлежат ему, и Брассье не имеет права отнять их у него.
Нужно расставить все по своим местам. Чьей была Аннет? Не его. Он был убежден, что первые два года она пыталась полюбить его.
Когда они занимались любовью, она явно старалась угодить ему. Она была слишком честной, чтобы притворяться. Она ничего не испытывала и, случалось, плакала из-за этого.
— Тебе не следовало на мне жениться. Наверное, я фригидная. Я этого не знала...
Он был доверчивым.
— Все образуется... Не переживай... Однажды вечером ты сама удивишься...
И в самом деле она удивилась тому, что с ней произошло. Но было это в объятиях Брассье.
Как же должны были они страдать во время отпусков! Они были разлучены. И даже не могли писать друг ДРУГУ-
343


Селерен был безмятежно счастлив. Он считал себя самым везучим человеком на свете.
Брассье стал его близким другом, а когда они объединились, то виделись почти ежедневно. Встречались и семьями.
— Как поживает Эвелин?
— Как всегда. Последнее время стала читать почти серьезные книги, но скоро вернется к своим иллюстрированным журналам... А как Аннет?
— Все время отдает своим старичкам и старушечкам. Она как будто не замечает, что у нее двое детей.
Он сжал кулаки. Все слова были верны. Все они были сказаны и еще много других.
А теперь...
Больше ничего. Его жизнь зашла в тупик. Позвонил Даван, спросил, как у него дела.
— Как ты? Мы тут беспокоимся.
— Сейчас получше.
По крайней мере больше не бьется головой о стену!
— Я закончил брошку мадам Папен.
— Какую брошку?
— Да изумруд, который она принесла, чтобы оправить, а ты за несколько минут набросал эскиз...
Тогда он был пьян. Ему и после этого порой хотелось напиться, но он боялся того, что сможет натворить.
— Это гнездо из проволочек и пластинок заставило меня попотеть, я даже часть ночи над ним просидел... Ей нужно надеть эту брошку сегодня вечером на какой-то большой прием... Привезти тебе ее показать?
— Нет.
— Тебе это не интересно?
— Нет.— И он с горечью добавил, словно желая себя еще помучить: — Покажи ее Брассье...
Каждое утро он делал над собой усилие, чтобы побриться, и то ради детей. Вернее, ради одной Марлен, так как Жан-Жак уже уехал с рюкзаком за плечами вместе со своим приятелем. На нем была форма, похожая на бойскаутскую.
— Увидимся на Поркероле,— пообещал он.
Марлен тоже готовилась к отъезду.
— Можно мне купить сафари?
— Что это такое?
— Это такая курточка с карманами гармошкой и брюки к ней...
344


Она должна была встретиться со своей подругой Ортанс на Вогезской площади. Девочка крепко поцеловала его.
— Мой дорогой старенький отец, постарайся выйти из этого... Так дальше продолжаться не может...
Он вяло улыбнулся.
— Обещаю сделать все, что в моих силах.
— И через две недели на Поркероле я увижу своего отца, снова живущего полной жизнью? Знаешь, что тебе стоило бы сделать?
— Нет.
— Взять с собой Натали. Пусть у нее тоже будет отпуск. Не очень-то любезно оставлять ее дома одну... Можно с ней об этом поговорить?
К нему приставляли няньку.
— Натали! Иди сюда на минутку. У меня для тебя хорошая новость. Отец решил взять тебя с собой на Поркероль...
— Да он хочет избавиться от меня, а для этого утопить,— пошутила Натали.— Я же плаваю, как топор.
— Отец, в какой гостинице ты остановишься, чтобы мне не пришлось тебя разыскивать?
— В «Золотом острове». Я позвоню туда, чтобы забронировать еще один номер.
— Ты поедешь на машине?
— Пока не знаю.
Занавес! Дети уехали. В слишком большой квартире остались только они с Натали.
— Вам не будет в тягость поездка на Поркероль?
— Наоборот. Спорю, что это придумала Марлен.
— Да... Думаю, она боится оставлять меня одного на две недели...
Временами он вел себя как вполне нормальный человек, а порой впадал в тяжелую депрессию.
Как-то утром он, как обычно, побрился, принял ванну, надел халат и направился в гостиную. Снял трубку и набрал номер мастерской.
— Добрый день, мадам Кутанс...
— Голос у вас сегодня повеселее.
— Скажите, пожалуйста, Брассье там?
— Только что пришел.
Он весь был в напряжении, но внешне это не было заметно, и Натали, мимоходом бросившая взгляд через приоткрытую дверь, нашла, что он выглядит гораздо лучше, чем прежде.
345


— Алло!
— Говорит Селерен.
— Брассье слушает.
— Мне нужно с вами поговорить.
Он нечаянно сказал «вы», хотя они давно уже были на «ты».
— Когда?
— Как можно скорее.
— Вы не хотите прийти в мастерскую?
— Нет.
— А ко мне?
— Тоже нет.
— Может, мне приехать к вам?
— Нет.
— Мы могли бы выбрать какой-нибудь пивной бар неподалеку.
— Там будет много народу.
— Тогда в холле большой гостиницы.
В этом был весь Брассье. Селерен не представлял себя в холле «Георга Пятого» или «Крийона».
— Есть маленькое бистро на углу Вогезской площади и улицы Па-де-ла-Мюль...
— Понял...
— На террасе бистро почти никого нет после полудня... Скажем, в два часа...
— Я там буду.
Когда Селерен повесил трубку, он долго сидел, пристально глядя в одну точку.
Глава восьмая
— Как-то странно, когда детей нет за столом...
Обедали они с Натали вдвоем, и она частенько поглядывала на два пустых места. Вернее, их было три, но третье останется пустым навсегда. У нее на глазах выступили слезы.
— Что же вы ему скажете?
— Не знаю.
Он оделся как на работу. Брассье-то, как всегда, будет одет с иголочки и приедет на красном «Ягуаре», который недавно купил.
346


Селерен пришел первый. Как он и ожидал, на террасе бистро никого не было. Даже за стойкой бара посетителей было мало.
— Что вам принести?
— Бутылочку виши.
Его сердце билось так часто, что он прижал руку к груди, чтобы как-то его успокоить. Красная машина не замедлила подъехать к террасе, из нее вышел Брассье и направился к нему, протягивая руку.
— Нет.
Селерен пристально смотрел на него, словно хотел разглядеть, какие перемены могли в нем произойти. В самом деле, он был не совсем таким, как обычно. Самоуверенности как не бывало, по крайней мере в эту минуту. Глаза беспокойно бегали.
— Коньяк,—заказал Брассье, когда к ним подошел официант. Потом он снова подозвал его, чтобы уточнить: —Большой...
Оба молчали. Официант принес коньяк и удалился. Брассье выпил полбокала и глухим голосом сказал:
— Это не то, что ты думаешь...
— А что, по-твоему, я думаю?
Незаметно для себя он снова перешел на «ты».
— Что я мерзавец...
Селерен молчал.
— Не знаю, что бы ты сделал на моем месте... Если бы я не вступил в брак двумя годами раньше, я женился бы на Аннет.
— Но ты на ней не женился...
— Моя жена отказывалась дать мне развод, и она позаботилась о том, чтобы за восемнадцать лет у меня не было причин для недовольства.
— Значит, вы с Аннет встречались тайно... Ты снял квартиру, обставил ее, ты...
Селерену было трудно говорить.
— Я сделал все, что мог, чтобы она была счастлива.
— Потому что она тебя любила.
— Да. Она тоже хотела, чтобы мы оба развелись. Это было не просто романом. Или банальной супружеской изменой.
— Да, такое не могло бы длиться восемнадцать лет...
— Я страдал так же, как ты, когда она умерла, и не мог этого показывать...
— Ты первый бросил цветок в могилу.
347


— Не намеренно... Красную розу... Ее любимый цветок... Они всегда стояли в квартире...
— Не у меня.
Брассье посмотрел ему в лицо, в его глазах была покорность.
— Что ты собираешься делать?—спросил он.
— А ты?
— Полагаю, мы не сможем дальше работать вместе?
— Действительно, это невозможно.
Селерен дышал с трудом. Он с завистью смотрел на стакан с коньяком.
— Своими успехами мастерская обязана тебе... Значит, она и останется твоей...
— А ты что будешь делать?
— Когда узнают, что я свободен, за предложениями дело не станет.
Предстояло переговорить о самом тяжелом, и Селерен не решался перейти к этому вопросу.
— А как дети?
— Не знаю... И Аннет тоже не знала... У нас с тобой одна и та же группа крови...
— Кто тебе сказал?
— Аннет посмотрела твое водительское удостоверение...
— Но ты спал с ней чаще, чем я...
— Возможно. Но это ничего не значит...
— Я оставляю их у себя,—твердо сказал Селерен.
— В любом случае я не могу их у тебя забрать. По закону они твои... А кроме того, Эвелин не согласилась бы...
Впервые, с тех пор как он познакомился с Брассье, Селерен видел обреченность в его глазах...
— Официант! — позвал тот.— Еще один двойной коньяк.— И потом:—Я не пришел сюда твоим врагом, Жорж... Уже давно я хотел поговорить с тобой...
— И ты сказал бы мне правду?
— Да. Знаю, я причинил бы тебе боль, но так было бы лучше, чем постоянная ложь между нами... Когда я приходил к тебе обедать и видел Жан-Жака и Марлен...
Он отвернулся, и Селерен подождал, пока он совладает с собой.
— 1де они сейчас?
348


— Жан-Жак блестяще сдал экзамен на степень бакалавра и сейчас путешествует по Франции пешком вместе со своим приятелем...
— А Марлен?
— Она поехала на две недели к подруге в Сабль- д’Олон, а потом приедет ко мне на Поркероль.
— Ты разрешишь мне повидаться с ними?
— При условии, что ты не будешь говорить с ними о прошлом...
— Я не настолько жесток... А что собирается делать Жан-Жак потом?
— В сентябре он поступает в школу в Кембридже, чтобы совершенствфваться в английском...
— А дальше?
— Он еще сам не знает. Ему не хочется решать этот вопрос легкомысленно. Он серьезный парень, даже слишком серьезный. Его привлекают психология и общественные науки, но он собирается изучать их в Штатах...
Они долго молчали, и Жорж Селерен бросил взгляд на аркады, окружавшие залитую солнцем площадь, на которой шумно играли дети. Дома в стиле Людовика Тринадцатого образовывали правильный четырехугольник. Когда Жан-Жак был совсем маленьким, они с Аннет привозили его сюда гулять в своем маленьком автомобиле. Потом появилась Марлен, и Селерен чаще всего сам катал ее здесь в колясочке.
Стоял прекрасный день, один из тех дней, которые влюбленные вспоминают всю жизнь. Такая пара сидела на террасе через три столика от них, они держались за руки и неотрывно смотрели друг другу в глаза.
Брассье очнулся первый.
— Сегодня я в последний раз переступил порог мастерской на улице Севинье...
Селерен ничего не ответил. Он все так же смотрел на Вогезскую площадь, особенно на мальчонку, игравшего в серсо. Такая сейчас редкость видеть ребенка, который играет в серсо.
— Мой адвокат составит необходимые бумаги...
— Я хочу возместить тебе твою долю...
— Я уже возместил ее десятикратно...
— Я сказал, что я этого хочу...
— Мой адвокат напишет тебе. Это мэтр Лефор с авеню Курсель... Он, конечно, не может вписать в акт детей, но я направлю тебе письмо, в котором...
349


— Нет.
— Почему?
— Потому что такие вещи не пишут... К тому же у меня в доме ничего не запирается на ключ...
— Официант!
— Я назначил эту встречу... Я и заплачу по счету... Оба чувствовали себя неловко. Никто не решался
встать первым.
Наконец Селерен не выдержал.
— Прощай...—пробормотал он, не глядя на Брассье.
— Прощай, Жорж...
Селерен шагнул в тень на улице Па-де-ла-Мюль и услышал, как заработал мотор «Ягуара».
Эпаленж, 11 октября 1971 г.


Содержание
ПЕРЕЕЗД. Роман. Перевод Л. Бондаренко
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ОДИЛЬ. Роман. Перевод JI. Бондаренко НЕВИНОВНЫЕ. Роман. Перевод Н. Снетковой


Сименон Ж.
С 37 Собрание сочинений в 30-ти томах. Т. 30. Переезд. Исчезновение Одиль. Невиновные. Романы:/ Пер. & фр. JI. Бондаренко, Н. Снетковой. Составление В. Е. Балахонова и Э. JT. Шрайбер. М.: ТОО «Копирайт», 1997.—352 с.
ISBN 5-7272-0076-8 (т. 30) ББК47
ЖОРЖ
СИМЕНОН
Собрание сочинений в тридцати томах Том 30
Редактор Т. Костина Технический редактор М. Столярова Корректор Я. Матякипа
ЛР № 063933 от 09.03.1995 г.
ЛР № 030484 от 26.01.1993 г.
Подписано в печать 03.09.97. Формат 84 х Юв'/зг- Бумага кн.-журн. Гарнитура
«Таймс». Печать высокая. Уел. печ. л. 18,48. Тираж 30000 экз. Заказ 3772.
ТОО «Издательство «Копирайт». 103009, Москва, Пушкинская пл., 23/8. Издание осуществлено при участии издательства «Истоки» Государственное ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени Московское предприятие «Первая Образцовая типография» Государственного комитета Российской Федерации по печати.
113054, Москва, Валовая, 28.