7^
/И


М. А. КРУКОВСКІиД./
—	15 ‘
из
’г»мЦ
ПО РОДНОМУ
СѢВЕРУ.
Разсказы по родиновѣдѣнію.

Типографія Т-ва И. Д. Сытииа. Пятницкая тдица. свой догъ
МОСКВА. - 1914.
— 4 —
красный, пурпурный цвѣтъ. Надъ рѣкой носилась
разрѣженная, прозрачная мгла, смѣшанная съ ды-
момъ отъ костра, а кругомъ царствовала та сказочно-
мертвенная тишина, которую только и можно найти
въ торжественно-спокойной тайгѣ далекаго, мрачнаго
сѣвера. Стоя на берегу рѣки, я созерцалъ чарующую
картину просыпающагося сѣвернаго утра и не могъ
на нее насмотрѣться. На противоположномъ берегу
возвышались гигантскія деревья и угрюмо смотрѣ-
лись въ бѣлесоватую поверхность утренней воды;
въ глубинѣ межъ стволовъ еще виднѣлась непро-
свѣченная, жуткая темнота; а на этомъ берегу, на
полянкѣ, которую окружили мощныя ели и осины,
стоитъ маленькая избушка—зимовье, въ которой всю
свою жизнь прожилъ старый Архипъ. Ели накло-
няютъ надъ пей свои рогатыя, толстыя вѣтви, словно
принимаютъ ее подъ свое покровительство и защиту:
избушка, молъ, наша. Исполинскія деревья думаютъ,
что зимовье—это то же гнѣздо или берлога, устроен-
ная большимъ двуногимъ звѣремъ, называемымъ
Архипомъ, который умѣетъ разводить такой краси-
вый, издали согрѣвающій огонекъ. А костеренъ,
дѣйствительно, пылаетъ около самой избушки; отъ
него широкой полосой несется голубоватый дымокъ
и легко разстилается надъ дремотной рѣкой; у огня
сидитъ Архипъ и дѣлаетъ приготовленія къ чае-
питію.
— Скорѣе, дѣтка, скорѣй! — говоритъ онъ. —
Чтобы къ ночи вернуться назадъ, надо пораньше
выѣхать.
Въ этогь день намъ предстояла дальняя поѣздка.
Цѣлый мѣсяцъ прожилъ я у гостепріимнаго ста-
рика, не зная никакихъ заботь, позабывъ о всемъ
мірѣ -съ его суетой и тщетой. Цѣлые дни бродилъ я
по ближайшей тайгѣ и по берегамъ рѣкъ, собирая
интересовавшія меня растенія, мхи и лишаи. Архипъ
зналъ много цѣлебныхъ травъ, зналъ, когда какія
растенія начинаютъ здѣсь цвѣсти, па какихъ мѣстахъ
водятся, въ моихъ ботаническихъ изысканіяхъ быль
— 5 —
для меня неоцѣнимымъ помощникомъ. Мы жили съ
нимъ очень дружно, душа въ душу, онъ относился
ко мнѣ какъ къ ребенку и, несмотря на мои усы,
называлъ меня дѣткой. По утрамъ и вечерамъ мы
ловили себѣ на обѣдъ и ужинъ рыбу въ рѣкѣ; из-
..’шшекъ рыбы Архипъ вялилъ на солнцѣ, въ запись
на долгую зиму; изрѣдка онъ ходилъ на охоту;
этпмъ мы и питались. Но вотъ однажды Архипъ
сказалъ мнѣ:
— Дѣтка! Запасы вышли. Муки пѣтъ, соли пѣть...
Опять же, сала надо бы купить, мыла... спички на
исходѣ.
Оказалось, что у пасъ вышли самые необходимые
жизненные продукты. Приходилось ѣхать за ними
вверхъ по рѣкѣ въ далекое село, въ которомъ была
единственная на этотъ безлюдный край лавка.
Обсудивъ наше положеніе, мы рѣшили ѣхать не-
медленно.
— А только по рѣкѣ мы съ тобой не поѣдемъ,—
говорилъ Архипъ. — По рѣкѣ противъ воды будетъ
трудно: дня три промаемся. А поѣдемъ мы ближнимъ
путемъ. Есть тутъ невдалекѣ рѣчушка малая, въ
пашу рѣку влилась; вотъ по этой-то рѣчушкѣ мы и
поѣдемъ; и въѣдемъ мы въ <}зеро Травяное; пере-
ѣдемъ его поперекъ, а на томъ берегу начинается
тропа, которая и ведетъ прямо въ то село. Верстъ
дссяті. пѣшкомъ пройдемъ, купимъ товаръ, приве-
земъ его верхомъ на лошади къ нашей лодкѣ, и—
айда домой. Въ ночь дома будемъ. Эге! Ладно ль я
придумалъ, дѣтка?
— Ладно, дѣдушка! — поторопился согласиться я.
— А чтобы намъ не скучно было, — продолжалъ
старикъ,—возьмемъ съ собой сѣточку. Какъ въѣдемъ
въ озоро-то, сейчасъ начнется треста. Трава такая
со дна растетъ. Цѣлыя поля ея пойдутъ. Дичи въ
ней сколько,—помилуй, Господи! А кончится троста,
тутъ па краю ея и лови рыбку. Тутъ самый водъ ей
и есть. Закинемъ сѣточку, а сами уѣдемъ; а на обрат-
номъ путѣ, вечеркомъ, стало-быть, и вытащимъ...
— о —
Напившись чаю у костра, мы стащили въ лодку
сѣть и всо необходимое для дороги и тронулись въ
путь. Архипъ сидѣлъ на веслахъ, я шестплъ гдѣ
можно было, — лодка довольно быстро шла противъ
точенія. Это была обыкновенная лодка - душегубка,
такъ распространенная на озерахъ и рѣкахъ нашего
сѣвера. Большое осиновое корыто, въ которомъ сво-
бодно могутъ помѣститься три человѣка, по бокамъ
лодки широкіе, во всю длину ея, плавни, поддержи-
вающіе ѳо, чтобы она не качалась,—вотъ и вся лодка.
Самъ долбилъ ее, — разсказывалъ Архипъ. —
Долго выбиралъ осинину, выбралъ таки толстую,
крѣпкую... Два дня рубилъ, наконецъ повалилъ.
Вижу, съ комля чистая, крѣпкая, — слава Богу, ду-
маю: ладная будетъ ладейка. Отмѣрилъ я чурбанъ
въ пять аршинъ и давай снова рубить. Рубилъ-ру-
билъ, а какъ добрался до середины, —и топоръ бро-
силъ. Сердцевина вышла гнилая. Какая лодка бу-
детъ, если носъ у нея гнилой. Бросилъ я это дерево,
хоть и жалко было работы; нашелъ другое. Началъ
рубить,—съ комля пустая середка вышла. Помаялся
я. Только третье дерево удачное вышло, изъ него-то
вотъ и выдолбилъ эту ладейку. Кажинный день
ходилъ въ лѣсъ, цѣлое лѣто долбилъ, и все-таки
выдолбилъ.
— А что, дѣдушка, не утонемъ мы на ней тамъ,
въ озерѣ? — спросилъ я, когда въ одно время душе-
губка сильно накренилась.
— Что ты,- что ты, дѣтка! Господь съ тобой!—
всполошился старикъ. — Развѣ можно такія слова въ
путѣ говорить! Бѣду накликать можно... Чуръ пасъ
отъ всякаго лиха! Помилуй пасъ, Господи!..
Суевѣрный старикъ замолчалъ; моя неосторож-
ность привела его въ мрачное настроеніе. Никогда
не удавалось мнѣ своевременно уберечься отъ тГ.хъ
вопросовъ, которыхъ въ глазахъ суевѣрнаго сѣверя-
нина не слѣдуетъ задавать, чтобы не накликать
бѣды. Однажды, отправляясь съ Архипомъ на охоту,
я спросилъ его:
— 7
— А что. съ медвѣдемъ мы не встрѣтимся?
Старикъ такъ оторопѣлъ отъ такого вопроса, что
возвратился домой. Онъ былъ увѣренъ, что охота
все равно не будетъ удачна.
II теперь, глядя па неспокойное лицо старика, я
понялъ, что если бъ не крайняя нужда въ продук-
тахъ, онъ съ удовольствіемъ повернулъ бы назадъ.
Моя излишняя болтовня убила въ немъ вѣру въ
благополучный исходъ поѣздки; и я рѣшилъ во что
бы то пи стало успокоить добраго старика и отвлечь
его отъ дурныхъ мыслей.
— А что, дѣдушка, часто ты ѣздишь въ село?—
спросилъ я.
— Въ село рѣдко ѣзжу... не каждый годъ... а па
озерѣ часто бываю,—отвѣчалъ старикъ.—Рыбы тамъ
больше, чѣмъ въ рѣкѣ, и крупная такая попадается...
Опять же, дичи столько, что хоть руками бери.
Набьешь по осени гусей этихъ самыхъ, утокъ, чир-
ковъ столько, что па всю зиму хватитъ. Сидишь
себѣ въ зимовьѣ и ѣшь птицу, да еще пріѣзжихъ
угостишь.
— Что же ты коптишь ее?
— Нѣ... Но умѣю коптить я. А просто посолишь
въ кадкѣ, она и держится всю зиму.
— II рыбу также?
— Рыбу, которую не успѣлъ завялить, тоже по-
солишь.
— Копченая вкуснѣе, дѣдушка. Погоди: я тебя
научу коптить и рыбу и птицу. Ну, а если хлѣбъ
выйдетъ, соль тоже, огонь? Какъ тогда? Вѣдь надо
же ѣхать въ село.
— Да, лѣтомъ-то пикто не привезетъ. Хоть умри,
никто не узнаетъ. А зимой, какъ замерзнетъ рѣка,
такъ по пей, по открытой сапной дорогѣ и потянутся
обозы съ товаромъ. Обогрѣться ли надо пли отдох-
нуть—всякъ завернетъ въ зимовье: па то оно и есть.
Вотъ, тогда и запасайся всякимъ товаромъ. Шкурки
они берутъ у меня, бѣличьи, лисьи да медвѣжьи,
если есть, а за это, да за постой и угощеніе оста-
— 8 —
вятъ всякаго товара столько, что на круглый годъ
хватитъ.
— А какъ же теперь не хватпло-то?
— Да зима зимѣ розь. Въ прошлую зиму мало
обозовъ пріѣзжало, и запасы мои поэтому невелики
были. Опять же: живу я всегда одинъ, а тутъ съ
тобой вдвоемъ живемъ лѣто... а на двухъ больше
надо запасовъ. Одинъ я иной день и забуду поѣсть,
а вдвоемъ не забудешь.
— А не скучно тебѣ здѣсь жить одному?
— Чего скучно. Хорошо тутъ жить. Тихо, смирно,
пикто не замутитъ... Привыкъ я къ тайгѣ какъ къ
родной маткѣ, люблю я ее, и она меня любить.
Всякое добро даритъ она: и здоровье, и пищу, и
шкуру звѣря, и дрова... Поитъ, кормитъ и согрѣваетъ
меня. П рѣка-кормилица тутъ же; тоже благодѣтель-
ница моя. Пѣть, въ тайгѣ не скучно. Къ ней надо
привыкнуть какъ къ живому человѣку. А вѣрно твое
слово: сначала и я скучалъ.
— А ты давно ль живешь здѣсь, дѣдушка? Какъ
сюда попалъ-то?
— Лѣтъ тридцать, поди, живу здѣсь. И первый-
то въ лѣтнее время ты забрался сюда въ мою глушь.
А какъ я сюда, въ эту пустынь, попалъ, это я тебѣ
разскажу. Одинъ я, видишь ты, па свѣтѣ: одпнъ-
одипешепекъ. Пи отца, пи матери, пи родни... Был ь
только одинъ сродственникъ — купецъ въ городѣ; и
служилъ я У пего работникомъ. ІІ ѣздилъ онъ вотъ
по этой самой рѣкѣ зимнимъ путемъ далеко на пол-
ночь, въ глухія села; товары туда всякіе возилъ:
хлѣбъ, соль, порохъ, спички и всякую всячину;
обмѣнивалъ эти товары па звѣриныя шкуры, на вся-
кую пушнину, которую потомъ въ городахъ съ лих-
вой продавалъ. А я у него съ обозомъ ходилъ.
II всегда, какъ дойдемъ до этого мѣста, такъ хоть
умирай. Потому перегонъ большой: оть одного жилья
До другого верстъ, поди, сто будетъ; и люди и ло-
шади выбьются изъ силъ, окоченѣютъ, а притулиться,
отдохнуть негдѣ. А какъ подымется вьюга, такъ
— 9 —
просто и дѣться некуда. Проклинали мы всегда этотъ
перегонъ. Вотъ и случилась въ одну зцму такая
исторія. Шли мы съ обозомъ этимъ мѣстомъ уже
второй день. Морозь крѣпнетъ, всѣ застыли, лошади
едва плетутся, и насъ ноги но держатъ. Къ вечеру
поднялась вьюга, такая, что и но приведи Богъ. Въ
двухъ шагахъ не видать ничего. Дорогу замело, ло-
шади стали останавливаться. Остановился обозъ разъ,
другой, третій... „Что дѣлать?" спрашиваемъ хозяина.
Думалп-думали и рѣшили заночевать здѣсь, на рѣкѣ,
въ снѣгу. Авось, молъ, къ вечеру вьюга уймется.
Закрыли мы лошадей брезентами, привязали имъ
мѣшки съ овсомъ къ мордамъ, а сами тоже за-
брались подъ брезентъ, сидимъ тутъ же у лошади-
наго брюха, ни живы ни мертвы сидимъ. „Хоть бы
кто догадался построить зимовье на этомъ прокля-
томъ мѣстѣ", сказалъ хозяинъ. И такъ-то съ этихъ
словъ захотѣлось попасть въ теплое зимовье!..
Чайку бы горячаго испить, отогрѣть кости, поспать
да лошадкамъ дать отдыхъ... Только раздразнили
насъ эти самыя слова, потому: до зимовья далеко, а
холодъ такъ и донимаетъ, а вѣтеръ такъ и сви-
щетъ... Провели мы такъ всю ночь; ужъ пе знаю,
какъ и живы остались. Къ утру вьюга унялась. Уже
здорово ободняло. Повылѣзли мы изъ-подъ брезен-
товъ, а одинъ обозный какъ лежалъ, такъ и лежитъ;
и вставать не хочетъ. „Чего,— говоримъ, — лежишь!
Вставай!" А онъ все лежитъ. Начали толкать его, а
онъ уже и заледенѣлъ весь. Измаялся, стало-быть, за-
снулъ крѣпко и застылъ. Взвыли мы отъ такой бѣды,
взвалили мертвое тѣло на сани и поѣхали дальше.
Хозяинъ очень убивался. „Живъ не буду,—говоритъ,—
а построю па этомъ проклятомъ мѣстѣ зимовье". Съ
трудомъ выбились мы изъ снѣговъ, и только въ
слѣдующую ночь пришли въ то село, куда и сейчасъ
за провизіей ѣдемъ. Вотъ какое цѣло было, дѣтка!
Страшное дѣло! До сихъ поръ помню я эту страшную
ночь, сейчасъ вижу все какъ на ладони... А когда
послѣ Срѣтенья мы поѣхали въ обратную путь, хо-
— 10 —
зяинъ мнѣ и говорить: „Архипушка, не хочешь ли
ты быть зимовщикомъ?" Я было оторопѣлъ. Какой де
изъ меня зимовщикъ? Но знаю я этого дѣла... опять
же, пустынь кругомъ, дикое мѣсто, звѣря много, а
поблизости ни души человѣческой. „Ничего,—говорить
хозяинъ,—живутъ же зимовщики на божьемъ свѣтѣ, и
не гибнутъ. Тебѣ, — говорить, — ужо полсотни лѣтъ,
работать тебѣ трудно, съ обозами ходить тебѣ тоже
тяжело, а тутъ никакой тебѣ заботы не будетъ. Тихо,
спокойно. Примешь ты зимой обозъ,—всякій крещеный
н не крещеный спасибо тебѣ душевное, божеское ска-
жетъ, а сытъ ты будешь отъ меня на всю жизнь.
Такой зарокъ даю“. Подумалъ я день, думалъ дру-
гой, а потомъ и говорю: „Согласенъ, хозяинушко,
давай строить избу“. Расцѣловалъ онъ меня даже на
радости. 11 какъ пріѣхали мы къ этому мѣсту, сей-
часъ же—сколько насъ было народу.- давай рубить
лѣсъ. Извѣстію, лѣтомъ въ эти мѣста но пробраться,
надо было дѣло дѣлать сразу. Нарубили сколько надо
было лѣсу, натаскали его въ одно мѣсто, построили
крѣпкій шалашъ изъ хвои, и вся артель уѣхала.
Остались лишь двое: я, да еще одинъ работникъ. На
прощаньи хозяинъ оставилъ мнѣ» ружье, порохъ и
дробь и всякой провизіи до самаго лѣта.
— Живите здѣсь съ Богомъ, стройтесь; а построи-
тесь, пріѣзжайте па плоту внизъ по рѣкѣ» домой: буду
ждать васъ!—сказали хозяинъ и уѣхалъ. Сначала
страшновато и нелегко показалось намъ. Словно въ
дикую пустынь на край свѣта попали, а черезъ нѣ-
сколько дней свыклись. Начали рубить срубъ, заго-
товлять жердье да топливо, и не замѣтили, какъ
проходили дни. Ходили по тайіѣ за дичью, въ ша-
лашѣ своемъ разводили огонь, кипятили чай, варили
похлебку... такъ и прожили до весны. А какъ согнало
снѣгъ, мы принялись за постройку. Установили срубъ
какъ слѣдуетъ быть, обомшили его, полы и потолки
сдѣлали изъ жердья, крышу изъ. хвороста, а печку
склали изъ кирпича-сырца. И кирпичъ-то мы сами
изготовили изъ прибрежной глины. Плетенку изъ
— 11 —
хвороста, въ какой ты спишь, тоже сдѣлали, чтобы
было куда лошадей отъ непогоды укрыть. Только
окна и двери осталось сдѣлать, да не было подхо-
дящаго матеріала и инструмента. А какъ кончили
постройку зимовья, да сдѣлали всякое приготовленіе
на зиму, такъ сейчасъ же сшили плоть, и айда по
рѣкѣ внизъ. Черезъ три недѣли пріѣхали къ хозяину,
говоримъ: такъ и такъ, зимовье готово, милости про-
симъ, хозяинушко. Обрадовался хозяинъ, угостиль
насъ, гостинцевъ подарилъ изъ одежи. А какъ на-
стала зима, мы н поѣхали снова съ обозомъ. Цѣлый
возъ шелъ сзади со всякой заготовкой для меня.
Провизія всякая, одежа, порохъ, инструменты, сѣть
рыболовная,—всего захватили. Даже оконныя рамы и
двери готовыя везли съ собой. Воть пріѣхали мы,
обледенѣлые, сморенные, къ своему зимовью,— смо-
тримъ: стоитъ изба съ заколоченными окнами, какъ
и оставили ее, а кругомъ снѣгъ и снѣіъ. Вошли мы
въ зимовье, развели огонь,—дрова-то вѣдь у меня
были еще весной заготовлены, въ печку положены:
поднесъ спичку къ берестѣ, и задымило;—кое-какъ
приладили на скорую руку рамы да двери, и давай
хозяйничать. Коней укрыли подъ навѣсъ, а тамъ у
насъ полъ мхомъ былъ выстланъ: тепло животин-
камъ стоять-то. Нагрѣли кое-какъ избу, вскипятили
чай, сварили щи съ мясомъ и сѣли за ужинъ. И такъ-то
у всѣхъ па душѣ весело, тепло стало! Словно въ
родную избу влѣзли, словно у себя на полатяхъ си-
димъ!.. На другой день обозъ уѣхалъ дальше, а я
остался одинъ. Принялся я устраивать по-настоящему
свое жилье, закупорилъ всѣ дыры, приладилъ окна
и двери, и стало у меня въ избѣ тепло и свѣтло,
какъ въ раю. И когда черезъ мѣсяцъ обозъ обрат-
нымъ путемъ заѣхалъ въ мое зимовье, у меня уже
было настоящее, теплое жилье, и принялъ я ихъ какъ
дорогихъ гостей. Съ тѣхъ поръ живу я въ своемъ
жильѣ вотъ уже тридцать лѣтъ. Сначала скучно было,
особенно зимой. Волки пугали, медвѣдь нерѣдко под-
ходилъ... а потомъ ко всему привыкъ. Хозяинъ ѣздилъ
— 12 —
съ обозомъ изъ года въ годъ, привозилъ всякое до-
вольствіе, даже собаку и курочекъ привезъ... я ему
всю пушнину сдавалъ, какая у меня набиралась. За
напшми обозами стали останавливаться у меня и
другіе, и всѣ рады теплу и пріюту. Потомъ уморъ
мой хозяинъ,—царство ому небесное,—а все равно
обозы водятъ его сродственники; они и привозятъ
мнѣ всякую провизію. Да и другіе обозники тоже
харчатъ меня. Такъ вотъ, слава Богу, и живу.
Я съ интересомъ слушалъ разсказъ старика. Вотъ
какимъ образомъ, думалось мнѣ, устраиваются эти,
разсѣянныя но пустыннымъ пространствамъ сѣвера,
маленькія зимовья, эти этапы или станціи, служащія
для дѣла промышленности нашего далекаго сѣвера.
Перебираясь отъ зимовья къ зимовью, обозы доходятъ
до самыхъ глухихъ мѣстъ, несутъ туда дары циви-
лизаціи, а оттуда вывозятъ тѣ дорогіе мѣха, которые
мы видимъ выставленными въ ярко освѣщенныхъ
электричествомъ окнахъ столичныхъ магазиновъ.
Всякій проѣзжій, странствующій человѣки находитъ
въ жалкомъ, заброшенномъ зимовьѣ, какъ въ таежной
гостиницѣ, пріютъ и горячую пишу... Да, великое
дѣло дѣлалъ этотъ маленькій, невзрачный, добро-
душный старичокъ. Онъ песъ на свомъ посту нужную
для людей службу.
За разговорами мы и не замѣтили, какъ проплыли
по рѣкѣ верстъ болѣе пяти и приблизились къ устью
небольшой рѣчки. Оно было скрыто нависшими ку-
стами и вѣтвями лѣса, и подъ навѣсомъ ихъ мы
вплыли въ рѣчку. Она была не широка. Весла едва
не доставали береговъ, и надо было все время дер-
жаться средины. Теченіе было тихое, едва замѣтное,
а мой шестъ все время доставалъ дпо, такъ что лодка
просто мчалась. Подъ носомъ ея бурлила вода. Кра-
сива была эта невѣдомая, таежная рѣчка. Склоны
деревьевъ все время нависали надъ ней съ обоихъ
береговъ, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ вѣтки доставали
другъ друга, переплетались, смѣшивались и образо-
вали такой густой сводъ надъ нашими головами, что
— 13 —
не было видно ни клочка неба. Утреннее солнце на-
прасно старалось заглянуть въ этотъ глубокій ровъ;
оно играло гдѣ-то высоко на верхушкахъ и отдѣль-
ныхъ вѣткахъ деревьевъ, но дальше его не пускали
могучія стѣны лѣса. Внизу на рѣкѣ, по которой мча-
лась наша лодка, были полумракъ и прохлада. Впе-
реди видѣнъ быль узкій, полутемный проходъ, ко-
торый при крутыхъ изгибахъ рѣки кончался какимъ-
нибудь кустомъ. Казалось, тутъ рѣчкѣ и конецъ; по
это только казалось,—потому что, достигнувъ пред-
полагаемаго конца рѣки, мы видѣли крутой поворотъ
ея вправо пли влѣво, и передъ нами снова откры-
вался тотъ же узкій, полутемный проходъ. Извиваясь,
рѣчка заманивала пасъ все дальше и дальше, въ
какую-то невѣдомую глушь. Изрѣдка прибрежныя де-
ревья уступали мѣсто пышной травянистой поросли,
и много замѣтилъ я здѣсь интересныхъ для меня
растеній, выросшихъ въ особенныхъ условіяхъ вѣчной
прохлады п полутьмы. Я рѣшилъ непремѣнно побы-
вать здѣсь въ другой разъ.
Прошло часа два нашего плаванія по таинственной
рѣчкѣ, и я замѣтилъ, что тайга начинаетъ рѣдѣть.
Стѣна ея стала пропускать впереди сильный дневной
свѣтъ, деревья рѣдѣли и перемѣшивались съ кустар-
никомъ. Вскорѣ деревья совсѣмъ отошли отъ низкихъ
береговъ рѣки и стали вдали одиночками, а кустар-
никъ бархатистой каймой закруглилъ берега. Йотомъ
онъ перемѣшался съ высокой жесткой травой—тростни-
комъ, росшимъ тутъ же изъ воды, и чѣмъ дальше
мы ѣхали, тѣмъ его становилось больше и больше.
Въѣзжаемъ въ озеро, дѣтка,—сказал и Архипъ.
Послѣднія одиночныя деревья остались далеко
позади; вскорѣ исчезли и кусты: ихъ скрылъ тростникъ;
мы ѣхали межъ двухъ стѣнъ высокой тресты, изъ-за
которой ничего не было видно. Солнце залило по-
верхность рѣки, но сѣрые тростники были скучно-
безжизненны. Только съ одной стороны, откуда бро-
сало свои косые лучи утреннее солнце, на воду легла
и оживила ее узкая полоска тѣни. Пропіло еще пол-
— 14 —
часа, и эта скучно-однообразная картина уже начала
утомлять.
— Когда же будетъ озеро?—спросилъ я.
Да мы давно уже въ озерѣ,—отвѣтилъ Архипъ.
— Какъ! Это озеро!..—А я ожидалъ увидѣть широ-
кую поверхность воды, залитую солнцемъ, широкій
просторъ, котораго въ тайгѣ такъ долго не видалъ.
Я былъ разочарованъ.
— Этой самой тресты здѣсь видимо-невидимо,—
сказалъ старикъ.—Вдоль береговъ она тянется на
десятки верстъ, а чтобъ выбраться на средину озера,
тоже не-мало надо помучиться. Погоди, дѣтка, не
то еще будетъ.
Дѣйствительно, вскорѣ я увидѣлъ нѣчто необы-
чайное. Воображаемая рѣка, по которой мы плыли,
вдругъ начала суживаться, тростникъ подступалъ
съ обѣихъ сторонъ все ближе и ближе... Вотъ уже
весла задЬваюгь его; нѣкоторые стебли уже ломятся
подъ напоромъ весла и, падая, задѣваютъ меня...
Вдругъ рѣка совсѣмъ пропала. Передъ нами былъ
узкій малозамѣтный проходъ, который уходилъ куда-то
вглубь, словно тропинка въ непроходимомъ, дрему-
чемъ лѣсу.
— Вотъ этимъ тбропомъ мы и поѣдемъ,—сказал ъ
Архипъ.—Да только ухо тутъ надо востро держать,
потому что много тутъ такихъ тороповъ пойдетъ, и
вправо, и влѣво, и прямо.
— Да мы тутъ заблудимся!- воскликнулъ я, не-
обдуманъ свои слова.
— Что ты, что ты!.. Чуръ насъ, чуръ!.. Прости и
помилуй, Господи!.. Экое ты слово опять сказалъ,
дѣтка!—говорилъ встревоженный Архипъ,- -Ужъ лучше
бы молчать, чѣмъ не въ пору молвить. Садись-ка на
мое мѣсто, я сяду на твое, чтобы видѣть путь-то...
Я понялъ, что опять необдуманно проговорился и
и ввелъ старика въ суевѣрный страхъ; Архипъ даже
поблѣднѣлъ; но напряженное вниманіе, съ какимъ
онъ всматривался въ тресту, отвлекло его отъ суевѣр-
ныхъ мыслей.
15 —
„Чего онъ всматривается, что особенное видитъ
онъ въ этомъ однообразномъ тростникѣ?" думалось
мнѣ. Тщетно разглядывалъ я тростникъ, и ничего не
замѣчалъ: все одно и то же, все тотъ же узкій про-
ходъ въ мрачно-сѣромъ, неподвижномъ тростникѣ.
А старикъ, несомнѣнно, что-то видитъ и знаетъ. Вотъ
дорожка раздвоилась; куда плыть: налѣво или на-
право? Старикъ увѣренно повернулъ направо. Но вотъ
опять раздвоеніе,—и старикъ снова беретъ направо.
„Почему не налѣво?" думалось мнѣ. Вдругъ пашу до-
рожку пересѣкла другая. Попятно, казалось мнѣ, мы
должны ѣхать тѣмъ же прямымъ путемъ; но старикъ
повернулъ душегубку налѣво. Я окончательно сбился
съ толку и пересталъ соображать. Этотъ переплетен-
ный лабиринтъ узкихъ, едва замѣтныхъ проходовъ
былъ для меня совершенно непонятенъ; но я чувство-
валъ, что старикъ знаетъ, куда плыветъ и выберется
изъ этого лабиринта,—и я былъ спокоенъ.
Па одномъ изъ поворотовъ въ тростникѣ вдругъ
послышался отчаянный шумъ и крики птицъ. Быстро
оглянувшись, я увидѣлъ цѣлый выводокъ дикихъ
утокъ и моментально схватился за ружье.
— Не тронь,—остановилъ меня Архипъ.—Это вы-
водокъ. Молоды еще. Зачѣмъ бить Божьихъ птенчи-
ковъ-малолѣтокъ. Найдемъ крупную птицу: довольно
здѣсь этого добра. Осенью пострѣляемъ.
Дѣйствительно, чѣмъ дальше мы ѣхали, тѣмъ
птицы становилось больше. Видно было, что жить ей
здѣсь—одно раздолье. Я то и дѣло видѣлъ здѣсь
дикихъ гусей, утокъ и еще какихъ-то водяныхъ птицъ.
Онѣ близко подпускали насъ и затѣмъ съ оглуши-
тельнымъ крикомъ и гамомъ скрывались въ густомъ
тростникѣ. Таким ъ образомъ, тростникъ не была» та-
кимъ безжизненнымъ, какъ казалось: онъ былъ густо
населенъ птичьимъ царствомъ; а сколько рыбъ пла-
вало около его корней! Тамъ и сямъ носились шало-
вливыя стрекозы, а миріады комаровъ иной разъ
просто затемняли и безъ того затѣненную воду. Они
проносились въ безконечной пляскѣ, „толкли жито",
16 —
то надоѣдливо залѣзали въ уши, въ носъ, въ ротъ,
пили кровь на шеѣ и рукахъ. Да, въ мертвомъ
тростникѣ была своя жизнь.
— Скоро ли выѣдемъ въ озеро?—спросилъ я ста-
рика, предварительно обдумавъ свои слова,—не со-
держать ли они чего-нибудь такого, чего не въ пору
нельзя говорить.
— Скоро, дѣтка, скоро,—отвѣтилъ онъ.—Проѣдемъ
этимъ городомъ малость, потомъ свернемъ налѣво,
тамъ маленько правѣе,—и озеро.
Я почувствовалъ облегченіе. Наконецъ-то выбе-
ремся изъ этихъ скучныхъ рвовъ! Кусочекъ неба надъ
головой, тѣснящія стѣны тростника, подымающіяся
выше роста человѣческаго, закрывающія горизонтъ,—
все это наводило сильную скуку. Главное, я не могъ
работать здѣсь своимъ шестомъ и сидѣлъ въ полнѣй-
шемъ бездѣйствіи, которое всегда утомляетъ больше
всякой, самой тяжелой работы. И когда вдругъ со-
вершенно неожиданно, сдѣлавъ крутой поворотъ, лодка
изъ густого тростинка вышла въ открытое озеро, я
вскрикнулъ огь радости. Потому что было на что
посмотрѣть. Впереди разстилался широкій просторъ
воды, залитой солнцемъ; громадная масса воздуха и
свѣта наполнили, казалось, весь міръ; вдали едва
мелькалъ противоположный берегъ, а возлѣ насъ,
направо и налѣво стройными рядами уходили вдаль
и сливались съ горизонтомъ могучія ноля тростника.
Архипъ тоже повеселѣлъ и, глядя на меня, улыбался
блаженной, счастливой улыбкой.
— Вотъ мы и въ озерѣ,—говорилъ опъ.—Благо-
дать-то какая! Словно изъ лѣса на проѣзжую дорогу
выбрались. А теперь, дѣтка, скорѣе давай сѣточку
закинемъ, и потомъ—айда на тотъ берегъ.
Проплывъ немного вдоль тростниковъ, Архипъ вы-
бралъ заливчикъ, самый рыбный, какъ онъ увѣрялъ,
вторпулъ глубоко въ дно длинный шесть и повелъ
огь него сѣть. Другой копецъ сѣти опъ прикрѣпилъ ко
дну камнемъ, какъ якоремъ. Послѣ этого онъ перекре-
стился, сѣлъ на весла, взмахнулъ ими, и мы поплыли.
ХкоЛоЛ ец
Тростникъ обступилъ съ обѣихъ сторонъ.
— 18 —
Озеро било спокойно. На его холодно-зеркалыіой
поверхности не видно было пи одной морщинки, ни
рябинки. Сверху палило солнце, снизу вѣяло прохла-
дой водъ. Мертвенная тишина нарушалась лишь равно-
мѣрнымъ, однообразнымъ стукомъ веселъ о борта
лодки. Стукъ этотъ далеко разносился по водѣ и
отдавался гдѣ-то далеко-далеко едва уловимымъ эхомъ.
Лодка быстро неслась впередъ, перерѣзая озеро попе-
рекъ; противоположный берегъ вырисовывался впе-
реди все рѣзче и яснѣе. Старикъ неутомимо работал ъ
веслами.
— Дай-ка, дѣдушко, мнѣ весла: я погребу,—пред-
ложилъ я свою помощь. Старикъ согласился, и мы
перемѣстились. Я съ удовольствіемъ взмахнулъ веслами,
и лодка понеслась еще быстрѣе. Былъ я далеко не
плохимъ гребцомъ: когда-то мнѣ случалось много и
подолгу грести; по непривычка къ упорному физи-
ческому труду вскорѣ дала себя знать: спина начала
ныть, руки болѣлп, весла не повиновались, я усталъ.
Послѣ получасовой' работы я съ позоромъ отдалъ
весла старику, а онъ такъ же ровно и спокойно, какъ
прежде, какъ заведенная машина, началъ постуки-
вать веслами о борть.
— Не надо горячиться, дѣтка,—благодушно гово-
рилъ онъ.—Горячій конь всегда зарывается и раньше
устаетъ; а помаленьку, потихоньку—смотришь—ста-
рая кляча и вывезла возъ.
Былъ самый полдень, когда мы приблизились къ
берегу. Тростниковыхъ полей здѣсь почему-то не
было, лишь изрѣдка кое-гдѣ виднѣлись разрозненныя
кучки тресты, да неширокая полоса ея зеленѣла у
самаго берега. А дальше сразу же поднимался кудря-
вый кустарникъ и невдалекѣ уже виднѣлись деревья.
Старикъ причалилъ какъ разъ къ тому мѣсту, гдѣ
начиналась тропа. Лодку мы запрятали въ тростѣ, а
сами быстро пошли по тропинкѣ.
Послѣ долгаго сидѣнія въ лодкѣ ноги шли сами
собой, и мы не замѣтили, какъ прошли сначала ку-
старникъ, потомъ лѣсъ и вышли на открытое мѣсто.
— 19 —
Впереди показались сѣрыя крыши нѣсколькихъ избъ,
а межъ ними возвышалась убогая церковь древне-
русскаго стиля, печально рисуясь на сѣромъ фонѣ
унылаго сѣвернаго пейзажа. Наше появленіе въ селѣ
было для жителей цѣлымъ событіемъ. На пасъ смо-
трѣли какъ на выходцевъ съ того свѣта п закидали
вопросами. Чужой человѣкъ въ лѣтнее время въ глу-
хомъ селѣ, отдаленномъ отъ другихъ населенныхъ
мѣстъ непроходимыми лѣсами и болотами — рѣдкій
гость. Но разговаривать намъ было некогда. Архипъ
все время торопилъ.
Скорѣе, скорѣе, дѣтка,—говорилъ онъ,—не то
запоздаемъ. Надо до ночи выбраться изъ тросты.
Въ лавкѣ мы закупили всѣ нужныя вещи: муку,
соль, крупу и прочія мелочи; купили даже карты,
чтобы въ ненастную погоду играть въ дурачки, и
начали расплачиваться. Архипъ вынулъ изъ своей
дорожной, берестяной сумки двѣ лисьихъ шкурки и
подалъ ихъ торговцу.
— Стрѣляныя?—спросилъ торговецъ.
— Нѣ... Въ капканъ попались, — отвѣтилъ ста-
рикъ.
Торговецъ внимательно осмотрѣлъ мѣха и на-
значилъ цѣну. Оказалось, товаръ стоилъ дороже шку-
рокъ и я доплатилъ изъ своего кошелька. Потомъ
мы наняли лошадь, навьючили на нее товаръ и тѣмъ
же путемъ поѣхали къ озеру. Въ дорогѣ старикъ
далъ волю языку и, идя вслѣдъ за лошадью, все
время говорилъ съ проводникомъ. Мы узнали всѣ
таежпыя новости: за сто версть сгорѣло село, въ
другомъ мѣстѣ нашли убитаго купца, въ третьемъ-
важный чиновникъ проѣзжалъ; сѣна вдоволь нако-
сили, ожидаютъ хорошаго лова трески къ осени... Не-
богаты таежныя новости, а на всю дорогу хватило
ихъ. Пріѣхавъ къ озеру, мы перегрузили товаръ на
лодку, распростились съ проводником ъ и поѣхали къ
своему берегу.
Выло далеко за полдень. Озеро попрежнему было
спокойно, по лодка, нагруженная товаромъ, уже не
— 20 —
могла итти такъ быстро. Опа глубоко сидѣла въ
водѣ, почти касалась ея своими плавнями.
— Успѣемъ ли до темноты выбраться изъ трост-
ника?—спросилъ я.
— Богъ дастъ выберемся,—отвѣтилъ старикъ.—
Тамъ по рѣчкѣ легко будетъ ѣхать, хоть и ночью,
только тросту засвѣтло проѣхать. А глянь-ка, дѣтка,
туда!
Я обернулся посмотрѣть, па что указываетъ ста-
рикъ, и увидѣлъ вдалекѣ легкія, мутныя тучи.
Быть дождику,—сказалъ старикъ.—Только бъ
озеро не взыгралось: намаемся тогда вволю.
— Тучи еще далеко: успѣемъ переплыть озеро, а
въ тростѣ пе страшно,—успокоивалъ я старика, но
по лицу его видѣлъ, что онъ пе спокоенъ. И дѣйстви-
тельно, когда часъ спустя мы были на срединѣ озера,
оно уже начало морщиться и рябить. Тучи быстро
надвигались и со стороны ихъ уже тянулъ легкій вѣ-
терокъ, замедлявшій и безъ того медленный ходъ
нашей лодки. И чѣмъ ближе мы подъѣзжали къ бе-
регу, тѣмъ сильнѣе возрастало паше нетерпѣніе: бе-
регъ казался тутъ же недалеко, уже видна была
троста, казалось, еще десять минутъ, и мы достиг-
немъ тросты; по это только казалось. Проходило
полчаса, а берегъ приблизился очень немного. На
водѣ, разстояніе всегда кажется меньшимъ: пѣтъ пер-
' спективы, предметовъ, по которымъ можно было бы
сдѣлать сравненіе разстоянія; но слишкомъ ужъ долго
мы ѣхали, и это начинало раздражать.
А тучи между тѣмъ нагнали насъ, надвинулись
совсѣмъ близко и уже закрыли солнце. День по-
тускнѣлъ, краски пропали; поверхность воды сдѣла-
лась сѣрой, стальной и начала колыхаться.
— Не бойся, дѣтка, не бойся,—говорилъ старикъ,
видя мое раздраженіе.—Успѣемъ. Большой волны не
будетъ, а помочитъ насъ изрядно. Только бъ товаръ
не подмочило.
Товаръ былъ сложенъ у пасъ въ двухъ мѣшкахъ:
въ одномъ находилась мука, въ другомъ остальныя
— 21 —
мелочи. Я поспѣшилъ закрыть мѣшки своимъ пальто,
потому что первыя рѣдкія капли дождя уже упали
мнѣ на лицо и шею; самъ я закрылся своей резино-
вой накидкой, безъ которой далеко изъ дома не отлу-
чался.
Когда мы подъѣхали къ тростнику, уже лилъ мел-
кій, какъ сквозь сито, безпрерывный дождикъ. Но
намъ предстояла еще нелегкая работа — вытащить
подъ дождемъ сѣть. Подъѣхавъ къ тому копцу сѣти,
гдѣ было брошено въ воду грузило, Архипъ взялъ
шестъ и началъ имъ бить по водѣ налѣво и направо,
чтобы напугать рыбу и загнать возможно больше ея
въ сѣть; потомъ старикъ перекрестился и началъ
вынимать сѣть съ другого копца. Наступила торже-
ственная минута. Подъ неумолчнымъ дождикомъ
происходило чуть не священнодѣйствіе. Что Богъ
послалъ? Есть ли что въ сѣти или пустая! Въ такую
минуту лишнее слово не молвится и работа совер-
шается въ глубокомъ молчаніи. Но на первыхъ же
порахъ оказалось, что сѣть полна. Заметалась, заби-
лась рыба въ опутавшихъ ее нитяхъ, показался здо-
ровенный лещъ, и окунь, и щука, и треска. Я дер-
жалъ лодку па веслахъ, чтобы опа не наѣзжала на
сѣть, а старикъ спѣшно вытаскивалъ сѣть, ловко
вынималъ рыбу и бросалъ ее въ лодку, къ своимъ
ногамъ. Пустую сѣть онъ въ порядкѣ укладывалъ
на носу лодки. Дѣло быстро подвигалось впередъ,
когда вдругъ почти въ самомъ копцѣ въ сѣти что-то
страшно забилось. Лодку потащило впередъ, а ста-
рикъ съ большой силой потащилъ къ себѣ сѣть и
не могъ вытащить.
— Греби сильнѣй!., держи лодку крѣпко!..—крик-
нулъ мнѣ Архипъ. Онъ былъ страшно возбужденъ,
на лицѣ его былъ написанъ настоящій охотничій
азартъ.
Упираясь изо всѣхъ силъ веслами, я старался
удержать лодку, а Архипъ никакъ не могъ вытащить
звѣря, попавшагося въ сѣть. Несомнѣнно, тамъ была
очень крупная рыба, настолько сильная, что въ борьбѣ
— 2'2 —
съ ней надо было остерегаться. Можно было накре-
нить и потопить лодку, а опа и безъ того сидѣла
глубоко, нагруженная товаромъ, рыбой и мокрой
сѣтью; поэтому Архипъ былъ остороженъ. Видя, что
рыбу не вытащить, онъ рѣшилъ взять ее хитростью.
— Дай-ка палку, дѣтка, — торопливо сказалъ
опъ,—а самъ греби и греби. Поѣзжай вдоль тросты...
Помучаемъ ее малость...
Началось замучиванье рыбы. Я безпрерывно гребъ
п, какъ мнѣ казалось, ѣхалъ вдоль тросты: а рыба
неистово билась и тащила къ себѣ. Иной разъ она
бросалась въ стороны, и лодка паша не разъ была
въ опасности. Въ водѣ происходила глухая борьба.
Дождикъ спокойно лилъ и лилъ. Но мы его не
замѣчали. Мы позабыли все на свѣтѣ, схватившись
съ чудовищной рыбой. Кто побѣдитъ? Не разорвала
бы сѣти. Но Архипъ ловокъ: знаетъ, когда натянуть
сѣть, когда ослабить. Онъ держитъ сѣть обѣими ру-
ками, по въ одной изъ нихъ наготовѣ палка—короткій
багоръ. Наконецъ я почувствовалъ, что лодка у меня
подъ веслами идетъ легче: значить, рыба перестала
упираться, выбилась изъ силъ. Этого момента старикъ
только и ждалъ. Опъ сильно потянулъ къ себѣ сѣть,
и изъ нея высунулась па поверхность чудовищная го-
лова щуки. Я увидѣлъ громаднѣйшую, какъ у кроко-
дила, пасть, усѣянную острыми, большущими зубами;
круглые, какъ серебряные рубли, глаза смотрѣли на
свѣтъ съ какимъ-то холоднымъ, неподвижнымъ ужа-
сомъ... Миѣ стало даже жутко.
У щуки есть скверная привычка. Когда голова ея
окажется надъ поверхностью воды, щука раскрываетъ
пасть и, словно пораженная новой стихіей—воздухомъ
и свѣтомъ,—цѣпенѣетъ и перестаетъ биться. И только,
когда ее всю вытащатъ изъ воды, она начинаетъ
опять рваться и метаться. Рыбакамъ хорошо извѣстна
эта привычка, ею и воспользовался Архипъ. Держа
одной рукой сѣть, другой онъ замахнулся палкой и
ударилъ сю щуку по головѣ. Ударь былъ сильный
и оглушилъ рыбу настолько, что опа безжизненно
— 23 —
повисла въ сѣти. Тогда Архипъ безъ труда втащилъ
ее въ лодку.
Это была исполинская щука, болѣе пуда вѣсомъ.
Было надъ чѣмъ потрудиться.
— Вотъ такъ штучка.'.. Вотъ такъ удачу послалъ
Господь! — воскликнулъ счастливый старикъ.—Вѣдь
этакую рыбищу двѣ недѣли ѣсть будешь и не съѣшь.
И намаяла жъ, подлая! Сопрѣлъ весь... Э, дѣтка!..
Что же это мы, а? Вѣдь уже темнѣть стало! Живѣе,
не то бѣда!..
Дѣйствительно, были уже сумерки, озерная даль
потянулась мутной, дождливой пеленой, небо было
сѣро, а дождикъ все лилъ и лилъ. Въ вознѣ со щу-
кой мы потеряли драгоцѣнное время и опомнились
только теперь. Архипъ внимательно осмотрѣлъ трост-
стникъ, сѣлъ на весла и быстро поѣхалъ вдоль
стѣны подымавшихся стеблей.
Для моего глаза тростникъ представлялся вездѣ
одинаковымъ, и я не могъ понять, какимъ образомъ
старика» узнаетъ путь. Должно-быть, чутьемъ. Мы
проѣхали мимо нѣсколькихъ проходовъ-тропинокъ, и
всѣ они были одинаковы; отчего бы, думалось мнѣ,
не свернуть туда. Но старикъ миновалъ ихъ, и лишь
подъѣхавъ къ четвертому проходу, точь въ точь
такому же,- свернулъ въ него. Мы очутились въ
тростниковомъ лѣсу.
Сумерки сгустились. Въ проходѣ стало полутемно.
Архипъ напряженно всматривался впередъ и, прежде
чѣмъ свернуть и войти въ новый проходъ, внима-
тельно изслѣдовалъ его. Лодка шла медленно. Я по-
пробовалъ было шестить, но шестъ такъ глубоко
уходилъ въ вязкое дно, что приходилось съ силой
вытаскивать его, а это лишь задерживало лодку.
Я сидѣлъ безъ дѣла и скучалъ.
— Давно бы были на рѣчкѣ, если бъ не эта ры-
бина,—ворчалъ Архипъ.—А теперь вотъ—валандайся
тутъ въ трестѣ.
— Если бъ на бережку, чайку можно бы сварить,—
мечталъ я вслухъ.
— 24 —
— Только'бъ до берега добраться, тамъ сваримъ,—
отвѣчалъ старикъ.
Во весь день мы съѣли по куску холоднаго жаре-
наго тетерева, когда первый разъ переплывали озеро,
и теперь чувствовали голодъ. Но до берега было
далеко.
— Вишь, небо заволокло... Если бъ не тучи, просто
было бы ѣхать: звѣзды посвѣтили бы; а теперь до-
бирайся до берега какъ знаешь,—ворчалъ недоволь-
ный старикъ.
Въ тростникахъ становилось все темнѣе и темнѣе.
Наше положеніе было печальное. Надвигалась
ночь, до берега было далеко, а плыть на удачу
опасно. Неужели придется здѣсь ночевать! Удоволь-
ствіе маленькое. Дождикъ все время мороситъ, трост-
ники шелестятъ, кругомъ стѣны и стѣны, надъ
головой кусочекъ мутнаго неба, а внизу—вода и ти-
нистое дно; не знаешь, гдѣ и находишься: ни на бе-
регу ни на озерѣ, а въ какомъ-то необыкновенномъ
надводномъ лѣсу.
Лодка вдругъ остановилась.
— Чего сталъ?
— Ничего не вижу. Не понять, такъ ли ѣдемъ...
Не запутаться бы...
Я попробовалъ зажечь спичку и освѣтить путь:
она освѣтила небольшое пространство впереди и по-
гасла. Но и при этомъ свѣтѣ мы замѣтили справа
поворотъ. Послѣ нѣкотораго раздумья Архипъ напра-
вилъ лодку туда.
— Кажись, вѣрно поѣхали,—сказалъ онъ.
Но ѣхать было почти невозможно, потому что
лодка то и дѣло врѣзалась въ стѣпы тростника; въ
темнотѣ трудно было направить ее серединой про-
хода, весла то и дѣло путались въ тростЬ. Наконецъ
лодка такъ далеко врѣзалась въ тросту, что пришлось
остановиться.
— Тброігь узковатъ... будто не тотъ...—словно про
себя говорилъ старикъ.—Тотъ, нашъ, будто пошире
былъ. Гм... Воть такъ штука! А попробуемъ-ка еще.
— 25
Лодку поддали назадъ, выѣхали па средину то-
ропа и снопа поплыли впередъ. Архипъ гребъ, глядя
на небо, потому что только по верхушкамъ тросты,
видимымъ съ обѣихъ сторонъ, и можно было опредѣ-
лить середину прохода. Я сжегъ еще нѣсколько спи-
чекъ,—поворотовъ не было видно.
— Аль вѣрно ѣдемъ, аль нѣть—не понять!—раз-
суждалъ Архипъ.—Надо быть вѣрно. Скоро будетъ
поворотъ; смотри, дѣтка, свѣти.
Мы не теряли надежды достигнуть берега, гдѣ
могли бы развести костерь, напиться чаю и даже
переночевать; и согрѣваемые этой сладкой надеждой,
медленію, но упорно, подвигались впередъ. Прошло
еще добрыхъ четверть часа нашего тихаго плаванія
въ надводномъ лѣсу, когда вдругъ при одной изъ
вспышекъ спички старикъ неистово крикнулъ:
— Не тамъ ѣдемъ, не тамъ!
— Какъ! Почему? Торопъ псо тотъ же!
— Не тотъ, не тотъ! На нашемъ торопѣ не было
такого широкаго мѣста. Посвѣти еще.
Я посвѣтилъ. Дѣйствительно, передъ нами была
маленькая бухта, маленькое озерко въ озерѣ,—и сразу
намъ стало ясно, что мы ѣдемъ не той дорогой.
Господи, Исусѣ праведный! Куда мы заѣхали!
Вправо, влѣво, къ рѣкѣ ближе или къ озеру! Ничего
не понять!..—причиталъ старикъ; и по его дрожащему
голосу я понялъ, что опъ въ большомъ страхѣ.
Проѣхали мы еще немножко впередъ и окончательно
убѣдились, что ѣдемъ не такъ; повернули, поѣхали
назадъ и пріѣхали къ развѣтвленію. Проходъ раз-
двоился: одинъ пошелъ направо, другой налѣво. Когда
мы ѣхали оттуда, съ озера, то этого бокового прохода
не замѣтили; по по которому же изъ нихъ, по пра-
вому или лѣвому мы все время ѣхали оттуда? Ду-
мали, думали, рѣшили что по лѣвому и поѣхали.
Для насъ ясно было, что бродить по тростникамъ
наудачу нельзя; надо во что бы то ни стало возвра-
титься въ озеро, разыскать свой проходъ и попробо-
вать счастье сызнова. II вотъ мы поѣхали назадъ.
26 —
Но намъ только казалось, что назадъ. Проѣхавъ по
проходу нѣкоторое время, мы убѣдились, что это не
тотъ первый проходъ: здѣсь справа и слѣва пошли
частые повороты, а тамъ мы пе видѣли никакихъ
поворотовъ. Значить, мы сдѣлали новую ошибку,
взявъ влѣво. Нашъ проходъ былъ правый. II вотъ
мы снова повернули назадъ, по направленію къ бе-
регу, чтобы доѣхать до развѣтвленія, войти въ пра-
вый проходъ, а по немъ плыть въ озеро. Но какъ
было найти это первое развѣтвленіе? На этомъ торопѣ
было такъ много разныхъ поворотовъ и пересѣченій
и всѣ они такъ похожи были другъ на друга, что
ошибиться было легко. Послѣ долгихъ колебаній мы
выбрали одинъ изъ поворотовъ, показавшійся намъ
нашимъ прежнимъ путемъ, и поплыли къ озеру.
II снова сдѣлали ошибку. Проходъ оказался пе тоть.
Окончательно сбившись съ пути и потерявъ всякое
понятіе о направленіи, мы упали духомъ.
— Псу се праведный! — бормоталъ старикъ. — Что
дѣлать? Гдѣ мы?.. Сбились мы съ толку, дѣтка, запу-
тались...
Мы держали продолжительный совѣтъ и рѣшили
заночевать. Мои дорожные часы показывали время
близко къ полночи. До разсвѣта оставалось ждаті.
часа два. Конечно, намъ очень хотѣлось развести па
берегу огонекъ, попить горячаго чайку, по благора-
зуміе заставило насъ выжидать разсвѣта.
— Тутъ и днемъ вволю напутаешь, а ночью да-
леко ль до грѣха: влѣзешь въ такую гущу, что и не
вылѣзешь. Посидимъ, дѣтка, до свѣту, — говорилъ
Архипъ.
Мы въѣхали въ самую густоту тростника, чтобы
лодка надежнѣе держалась, и устроились на ночлегъ.
Ноги давно затекли, и такъ хотѣлось распрямить ихъ;
но не было мѣста. Я кое-какъ устроился, полулегка
на мѣшкѣ съ мукой, свернувшись колачикомъ, а ста-
рикъ такъ и остался сидѣть; ему негдѣ было даже
повернуться: въ ногахъ у него была рыба, а сзади,
на носу лодки, мокрая сѣть.
— Спи, дѣтка, усни,—говорилъ онъ;—ты намаялся
за день, а я посижу да посторожу... Мнѣ не впѳрвыо.
- А тебѣ, дѣдушка, развѣ уже случалось ноче-
вать здѣсь?
— Ночевать не случалось, а путался вволю. По-
томъ ужъ я ихъ распозналъ, а сначала, бывало, здо-
рово намаешься, пока войдешь въ озеро. Опять же,—
когда солнышко, легче найти дорогу: и по солнышку
видно и тѣнь тебѣ показываетъ путь; а въ сѣрый
день ничего не понять; и такъ собьешься съ толку,
что не знаешь, куда ѣдешь. Думается: ѣдетъ къ бе-
регу, а на дѣлѣ колесишь вдоль его. А вдоль хоть
недѣлю ѣзди — ничего не выѣздишь, потому что то-
ропы закругляются, поворачиваютъ. Бывало и такъ,
что ѣдешь отъ берега, а къ нему Же и пріѣдешь.
Только по примѣтам ъ на глазъ и можно ѣхать. А безъ
примѣтъ и сгибнуть можно.
— А развѣ были и такіе случаи?
— Какъ не были! Нехорошее дѣло было года три
назадъ. Два парня поѣхали сюда съ того берега
рыбу ловить. Извѣстно, рыба вся здѣсь, па этомъ
берегу, у тросты; дичь тоже. Вотъ начали они рыбку
ловить, а потомъ,—надо думать, -чайку имъ захотѣ-
лось; поѣдемъ къ бережку. Ладно. Закинули снова
сѣти, а сами въ тросту. Водки бутылка у нихъ съ
собой была: извѣстно, выпили малость. А въ троотѣ-то
и начало ихъ кружить. Сколь пи ѣхали, берега нѣтъ.
Измаялись совсѣмъ,—айда, говорятъ, назадъ въ озеро.
Поѣхали къ озеру, и его нѣтъ. Будто все озеро сразу
заросло тростой. Чего-чего не дѣлали они: и плакали,
и молились, и голосъ подавали,—ничего не помо-
гаетъ: нѣть тебѣ свѣту Божьяго, и только. Ночь по-
дошла. Провизію,* какая была, всю съѣли: завтра,
молъ, съ утра выѣдемъ въ озеро. А на завтра опять
начало ихъ кружить. И такъ кружило ихъ нѣсколько
дней. Хватились въ деревнѣ муленки, что парни про-
пали: неладное, стало-быть, случилось, и поѣхали на
попеки. Пріѣхали, нашли сѣти, вытащили: полныя
рыбы. Стало-быть, давно закинуты; а парнямъ сколь
— 28 —
пи подавали голосъ, ихъ нѣтъ и нѣтъ. Давай они
тогда обыскивать тресту. Поѣхали широкой цѣпью,
да перекликаются, чтобы и самимъ не сбиться-то.
Вотъ съ тѣхъ поръ-то тутъ всякихъ ходовъ и пере-
ходовъ втрое прибавилось. И чтобъ ты думалъ! Нашли
лодку за десять •верстъ огь сѣти; стоить почти у
самаго берега. Лежать въ ней оба парня. Одинъ-то
уже умеръ, съ перепугу или съ голодухи, а другой
едва живъ лежитъ и голоса не подаетъ. Ослабѣлъ.
Привезли ого въ деревню, отходили. Очухался.
А только съ тЬхъ поръ заговариваться бѣдняга сталь
по временамъ: иной разъ какую-то небылицу несетъ,
да про всякія ужасти бормочетъ. Вотъ онъ-то и раз-
сказалъ, какъ было дѣло, какая притча съ ними
приключилась.
— Они, должно-быть, перепились, или испугались,
поэтому п не могли выѣхать.
— Богъ ихъ знаетъ. Можетъ, и то и другое
было. Оторопь взяла, смутились. А главное, не надо
въ такомъ мѣстѣ и при такомъ дѣлѣ лишняго слова
молвить. Скажешь слово въ неурочный часъ, а оно
глядь и попало въ уши кому не слѣдуетъ. Вотъ и
ты, дѣтка, давечь лишнее слово ненарокомъ молвилъ;
можетъ, потому и спутались. Далъ бы Богъ хоть
завтра выѣхать-то по добру.
Для меня ясно было, что сбились мы не изъ-за
лишне сказаннаго, неурочнаго слова, а лишь благо-
даря темнотѣ; но я не сталь разувѣрять суевѣрнаго
старика: пусть себѣ думаетъ по-своему, спокойнѣе
ому будетъ и завтра вывезетъ изъ тросты, не раз-
дразнивъ водяныхъ и травяныхъ духовъ невѣріемъ
въ ихъ власть. Я закрылся своимъ плащомъ въ
твердой рѣшимости уснуть. Но образъ двухъ несчаст-
ныхъ парней, заблудившихся въ трестѣ, долго не
давалъ мнѣ спать, и я долго лежалъ съ открытыми
глазами.
Съ полночи дождикъ пересталъ. Только вѣтеръ,
легкій и свѣжій шелъ по верхушкамъ тростника и
шелестѣлъ ими. Лежа па своемъ кулѣ, я смотрѣлъ
— 29 —
вверхъ па клочокъ неба, по которому пробѣгали тучки,
и вслушивался въ шелестъ тресты. Удивительно свое-
образенъ этотъ шелестъ; въ немъ есть что-то особен-
ное. Немного онъ напоминаетъ шумъ сосны, когда
ее обдуваетъ вѣтеръ, пли шумъ волнующейся спѣлой
ржи; ио въ шелестѣ тростинка есть свой, немного
заглушенный отзвукъ, который можно объяснить лишь
присутствіемъ воды. Монотонно - скучный, сухой и
глубокій шумъ; тростники шумятъ и шумятъ, и по-
немногу начинаютъ убаюкивать. Я начал ъ задремы-
вать. Въ промежуткахъ, когда я просыпался, я ви-
дѣлъ непонятную для соннаго глаза, неестественную
обстановку: видѣлъ стѣны тростника, вверху кусо-
чекъ неба съ бѣгущими облачками... 11а носу сидитъ
и дремлетъ черная фигура старика, а тростники шу-
мятъ и шумятъ.
— Господи Псусе, праведный! — услышалъ я па
зарѣ голосъ старика. Дѣтка, гляпькось, гдѣ мы!
Я сразу вскочилъ и чуть пе опрокинулъ лодки,
такъ какъ забылъ, гдѣ сплю. II что же я увидѣлъ!
Впереди насъ, на разстояніи пяти шаговъ отъ лодки
сквозь тросту искрилось и алѣло залитое огненной
зарей озеро.
А мы были увѣрены, что находимся въ глубинѣ
тростниковъ, среди безконечныхъ ходовъ и пере-
ходовъ.
— Вотъ и правду я говорилъ, что не надо лиш-
нихъ словъ молвить,—сказалъ старикъ, объяснившій
это чудо дѣломъ нечистой силы.
Немедленно мы въѣхали въ озеро.
Свѣжій утренній воздухъ прогналъ весь сонь: я
чувствовалъ себя бодрымъ, хотя тѣло ныло отъ не-
удобства постели. ХотЬлось расправить члены, про-
бѣжаться. Надъ озеромъ кое-гдѣ носился легкій ту-
мань, а отъ тростниковъ валилъ паръ. Кое-гдѣ уже
толкли жито комары и гонялись стрекозы; въ трост-
никахъ начиналась жизнь. Изъ-за бѣлаго пара, ко-
торымъ дымились тростники, уже брызгали лучи ве-
селаго, свѣжаго утренняго солнца.
— 30 —
— А по закинуть ли намъ еще сѣточку?—спро-
силъ я старика.—Теперь вѣдь самый ловъ и есть.
— Нѣ... Полно, дѣтка,—отвѣтилъ онъ.—По надо
жадничать. нехорошо въ такомъ дѣлѣ. Вишь, лодка
глубоко сидитъ. Поѣдемъ на бережокъ.
Проѣхавъ вдоль тростниковъ, мы дошли до того
мѣста, гдѣ закидывали сѣть и отыскали свой про-
ходъ. Смѣло вошли мы въ тростники, и Архипъ увѣ-
ренно повелъ лодку по своему проходу7. Днемъ он ъ
хорошо зналъ его и сбиться не могъ.
— Вотъ, поди, знай, гдѣ вчера мы свернули съ
него, да угодили въ чащу? — говорилъ Архипъ.—
Должно-быть, здорово колесили, если снова въѣхали
въ озеро.
Вскорѣ и мнѣ показалось, что я узнаю нашъ на-
стоящій, вчерашній путь. Со вниманіемъ всматри-
вался я въ этп таинственные проходы, проложенные
неизвѣстно кѣмъ, и передъ моими глазами рисовалась
картина величественнаго явленія природы. Царство
тростника впервые представилось мнѣ такимъ же ве-
личественнымъ и грознымъ, какъ и царство тайги,
какъ лѣса и тундры. Оно подчиняетъ своимъ зако-
намъ, своему’ быту7 другихъ, но само непобѣдимо.
Можно срѣзать эту траву, можно сжечь ее, а она
вырастетъ со дна еще гуще, еще лучше. Вырвать ее
съ корнемъ невозможно: корни слишкомъ глубоко
сидятъ въ тинистомъ днѣ. Лишь, когда высохнетъ
озеро, когда перемѣнятся географическія условія, лишь
тогда царство тростника будетъ побѣждено.
Когда я смотрѣлъ па эти безчисленные проходы
и повороты, мнѣ вспомнились знаменитые лабиринты,
созданные уже не природой, а человѣческимъ умомъ.
Подъ старинными храмами въ Аахенѣ и Реймсѣ есть
такіе .лабиринты, въ которыхъ можно блуждать всю
жизнь, и не выйти изъ нихъ. Точно такъ же вспомни-
лись мнѣ безчисленные ходы и галлереи пещеръ,
въ которыхъ такъ легко заблудиться и погибнуть.
Тростники съ ихъ проходами представляли изъ себя
— 31
такой же естественный лабиринтъ: здѣсь все было
перепутано, перерѣзано, переплетено.
Нѣсколько разъ изъ-подъ пашей лодки срывались
и съ шумомъ уносились птицы; это напомнило намъ
о необходимости позаботиться объ обѣдѣ и вотъ, че-
тыре большія утки и одинъ гусь пожертвовали своей
жизнью ради пашей сытости.
Вскорѣ проходъ началъ расширяться; я понялъ,
что мы въѣхали въ рѣку. Потомъ потянулись съ
обѣихъ сторонъ кусты. Но выйти на берегъ намъ
долго не удавалось, потому что кусты росли въ водѣ,
берегъ былъ низменный, болотистый. И только, когда
началась тайга, мы причалили и выскочили на бе-
регъ. Съ какимъ удовольствіемъ я ступилъ на свою
родную стихію, какъ пріятію было распрямить онѣ-
мѣвшія ноги!.. Вскорѣ запылалъ яркій огонь костра,
а надъ нимъ, на вторнутомъ наклонно въ землю
шестѣ, висѣлъ и дымился чайникъ. Въ горячей золѣ
мы испекли одну изъ утокъ, и за всѣ паши ночныя
треволненія и неудачи вознаградили себя сытнымъ
завтракомъ съ чаемъ и отдыхомъ у горящаго костра,
огь котораго въ свѣжемъ воздухѣ разносится такой
вкусный дымокъ.
Черезъ два часа мы уже подъѣзжали къ зимовью.
Снова глянула на меня съ берега маленькая избушка,
защищенная вѣтками сосенъ и пихтъ, и какъ па ла-
дони предсталъ весь этотъ симпатичный, затерянный
на краю свѣта уголокъ, въ которомъ я долженъ был ь
прожить все лѣто до самой осени. На берегу пасъ
встрѣтила радостными лаемъ собака, сторожившая
зимовье; мы поспѣшили внести свои товары и рыбу
въ зимовье.
Мы были дома.
Прошло съ тѣхъ поръ нѣсколько лѣтъ. По и сейчасъ
изъ далёка мнѣ живо вспоминается убогое зимовье, въ
которомъ я когда-то провелъ цѣлое лѣто; какъ живой
стоитъ передо мной старый зимовщикъ Архипъ, крот-
— 32 —
кій, ласковый, гостепріимный; хорошій товарищъ въ
тайгѣ и въ игрѣ въ дурачки. Вспоминаются мнѣ и
тростниковыя поля, изъ дебрей которыхъ я могъ
выбраться лишь благодаря опытности стараго зимов-
щика,—и меня часто влечетъ туда, въ эти глухія,
закинутыя па край свѣта, полныя жизни и дикой
красоты лѣсныя дебри нашего далекаго сѣвера.
За дорогимъ зерномъ.
Не широка, но необыкновенно красива рѣка Нѣ-
мень, вливающаяся въ Онежское озеро съ восточной
его стороны. Въ устьѣ ея стоить большое село,
а на разстояніи полуверсты отъ пего рѣка течетъ
среди глухихъ, безлюдныхъ береговъ, высоко поды-
мающихся надъ ней закругленными холмами. Здѣсь
мертвая глушь, царство какой-то застывшей дремоты,
соннаго покоя. Деревья, спускаясь съ холмовъ къ
самой рѣкѣ, смотрятся въ ея застывшей поверхности
и сами млѣютъ подъ лучами іюльскаго солнца; осока,
окружающая кудрявой бахромой берега, не шелох-
нется и тоже дремлетъ; надъ рѣкой стоитъ голубо-
ватая марь. Изрѣдка лишь послышится па рѣкѣ лѣ-
нивый всплескъ какой-нибудь рыбы, разойдутся по
водѣ плавные круги, да тихо проплыветъ со своимъ
выводкомъ зоркая дикая утка, оставляя за собой
длинный слѣдъ-дорожку. Изрѣдка можно увидѣть на
рѣкѣ человѣка, бродящаго по мелкимъ мѣстамъ ея и
Но родному С1»»РУ	3
— 34 -
внимательно разглядывающаго чрезъ взбаламученную
воду песчаное дно. Это—искатель дорогого зерна-
жемчуга, который находится въ небольшихъ ракови-
нахъ-жемчужницахъ, живущихъ на днѣ этой рѣки.
Л въ другое время рѣка погружена въ мертвую
тишину.
Въ устьѣ этой рѣки стоитъ большое село. Видъ
его самый тоскливый, разоренный. Впереди села
стоятъ на водѣ бани, отъ которыхъ къ берегу ведутъ
длинные мостки, а на берегу рядъ низенькихъ, бѣд-
ныхъ, полуразвалившихся избъ. Возвышаются изрѣдка
межъ нихъ большія, двухъэтажныя хоромы деревен-
скихъ богачковъ,—это прежнія постройки, напомина-
ющія старо-русскіе терема. Колѣнчатыя крылечки, ви-
тыя колонны-подпорки, расписные, узорчатые ставни.
И дѣйствительно, когда-то здѣсь жили богатые люди.
До сихъ поръ они называютъ самихъ себя боярами,
и это названіе было даровано имъ, крестьянамъ,
лѣтъ триста назадъ. Когда-то па другой сторонѣ
озера жила въ обители инокиня Марѳа, впослѣдствіи
царица; крестьяне ловили въ своемъ заливѣ, очень
рыбномъ, вкусныхъ лососей и сиговъ и доставляли
свой уловъ чрезъ озеро инокинѣ. И когда опа впо-
слѣдствіи сдѣлалась царицей, то вспомнила своихъ
рыбаковъ, подарила имъ званіе бояръ и освободила
оть всякихъ податей и повинностей. Конечно, званіе
бояръ не сдѣлало крестьянъ настоящими боярами:
они такъ и остались землепашцами и рыболовами;
но своими льготами они пользовались до средины
прошлаго столѣтія, когда эти льготы были оть нихъ
отняты. Не неся никакихъ повинностей, бояре облѣ-
пились, спились и обнищали; и теперь мало тамъ
зажиточныхъ хозяевъ, а больше бѣдняковъ. Попреж-
нему величаютъ они другъ друга боярами: „Бояринъ
Кузьма, бояринъ Митюха... Ну, какъ поживаешь,
бояринъ?.." и т. д., но житье ихъ не то. Нѣкоторые
побогаче, имѣющіе сѣти, ловятъ рыбу въ своемъ за-
ливѣ и за безцѣнокъ продаютъ ее скупщикамъ, а ко-
торые побѣднѣе—кое-какъ обрабатываютъ пашню, на-
— 35 —
нимаются на промыслы, сплавные и рыбные, пли же
въ свободное огь работъ время лѣтомъ разыски-
ваютъ въ Нѣмени жемчугъ, который и продаютъ
тѣмъ же деревенскимъ торговцамъ-скупщпкамъ.
На краю села, гдѣ на перекресткѣ двухъ дорогъ
едва держался придорожный крестъ, прикрытый ма-
ленькой крышей, стояла избушка бобылкп Агаѳьи, по-
деревенски Агашки, жившей вмѣстѣ со своимъ сы-
помъ-подросткомъ Никиткой. Въ избушкѣ было очень
бѣдно, у вдовы по было земли, и жила она изо дня
въ день, перебиваясь съ грѣхомъ пополамъ. II когда
однажды лѣтомъ насталъ такой черный день, что и
ей, и сыну нечего было ѣсть, а ѣсть хотѣлось, опа
впѳрвые рѣшила отправить своего сына на Нѣмепь,
поискать дорогое зерно. Авось, что и найдетъ.
— Сходилъ бы ты, Нпкитушка, па Нѣмепь, по-
искалъ бы хоть разъ жемчуга, не нашелъ бы чего.
Никитка живо собрался. Смастерилъ себѣ сачокъ:
къ концу длинной палки прикрѣпилъ обручъ, къ ѵ
нему подшилъ тряпку отвислымъ мѣшкомъ,—сачокъ
и готовъ. Надѣлъ соломенную съ широкими полями
шляпу, которую самъ же плелъ, и ушелъ.
— Смотри, Нпкитушка, не утони! Не ходи на
глыбкія мѣста,—провожала его мать.
Сама она, взявъ лукошко, пошла въ отдаленный
лѣсъ собирать блицы *) и ягоды.
Никиткѣ давно хотѣлось самостоятельно поискать ч
жемчужницъ. Онъ часто видѣлъ, какъ искали ихъ и
находили другіе, но самъ не рѣшался. Поискалъ нѣ-
сколько разъ, купаясь на мелкихъ мѣстахъ, ничего
не нашелъ и бросилъ. Но съ нѣкоторыхъ поръ въ
голову Никитки глубоко запала неотступная мысль
разбогатѣть. А для чего ему было богатство? Чтобы
покормить себя и мать? Нѣтъ, объ этомъ онъ и не
думалъ: къ голоду давно опъ привыкъ. У него была
другая цѣль. Онъ сгоралъ отъ зависти къ своему
товарищу Гришухѣ, у котораго была красивая гар-
Ч Бдицы—грибы.
3
— 36 —
монь, на которой тотъ съ утра до вечера игралъ и
никому не давалъ ее даже въ руки. Гришуха был ь
такой же бѣдный парень, какъ и Никитка, и никто
но аваль, откуда у него взялась гармонь. Ужъ не
укралъ ли? Чтобы оправдать себя, Гришуха долженъ
былъ разсказать правду, какъ онъ досталъ гармонь.
Оказалось, онъ искалъ въ Нѣмени жемчугъ и на-
шелъ очень крупное зерно, такое, которое могло бы
прокормить его семью почти все лѣто: но онъ скрылъ
отъ родныхъ свою находку и тайкомъ продалъ ее
торговцу, который заплатилъ ему за нее въ пять разъ
меньше, чѣмъ она стоила. Гришуха и этому былъ
радъ и купилъ себѣ за полученныя деньги дрянную
гармошку. Досталось ему отъ родителей, когда они
узнали его продѣлку; отецъ такъ разсердился, что
запретилъ ему играть; игры его и слышать пе могъ,
и Гришуха уходилъ далеко въ поле, чтобы отвести
душу игрой. Но его примѣръ пе остался безъ подра-
жанія. Другой деревенскій парень, давно мечтавшій
о гармони, тоже рѣшилъ попытать счастье. Онъ хо-
дилъ на рѣку цѣлое лѣто, усердно разыскивалъ до-
рогое зерно и совсѣмъ отбился отъ работы. Попада-
лись ему все мелкія зерна. II долго помучился онъ,
прежде чѣмъ нашелъ хорошій жемчугъ, крупный
съ матовымъ нѣжнымъ отливомъ. Стоилъ онъ, дѣй-
ствительно, дорого; но когда парень отнесъ его купцу,
тотъ назначилъ за зерно такую небольшую цѣну, за-
которую хорошей гармошки купить было нельзя. Про-
мучился парень до самой осени, исходилъ всю рѣку,
нашелъ еще два крупныхъ зерна, и тогда лишь по-
лучилъ хорошую гармонь. Онъ чувствовалъ себя ге-
роемъ. Потому что такой большой гармони ни въ
селѣ пи въ отдаленныхъ окрестностяхъ ни у кого
не было. Она ревѣла такъ, что заглушала разговоръ.
И какъ не ревѣть ей было, когда она стоила столько
же, сколько стоить хорошая деревенская корова.
— Реве-то опа реве, только молока пе дае,—ска-
залъ сыну отецъ.—Ты бы лучше коровушку купилъ,
чѣмъ эту ревуху: коровушки нѣтъ, ѣсть нечего.
— 37 —
Старики были недовольны, по ничего пе могли
сдѣлать съ молодежью. Видѣлъ все это Никитка и
горѣлъ желаніемъ завести себѣ гармонь, потому что
въ душѣ онъ былъ музыкантъ. Когда онъ былъ
подпаскомъ и ходилъ со скотомъ по далекимъ лѣ-
самъ, онъ свилъ себѣ изъ бересты мудреную пасту-
шечыо трубу и такъ научился дудитъ па пей, такія
частыя колѣнца выигрывалъ, что бояре только диву
давались. А коровушки слушались только его игры,
и когда эту трубу бралъ самъ пастухъ и игралъ на
ней, онѣ. смотрѣли па него, какъ на врага. Но Ни-
киткѣ казалось, что на гармони играть красивѣе, по-
этому и хотѣлось купить ее. Идетъ онъ на ловлю
и мечтаетъ о гармони. Онъ найдетъ крупную-круп-
ную жемчужину, и пе одну пли двѣ, а нѣсколько;
матери не покажетъ ихъ, а продастъ купцу и купитъ
у него такую гармонь, которая будетъ ревѣть на всю
деревню и которой всѣ позавидуютъ. А если такой
гармони не найдется въ ихъ селѣ, онъ съѣздитъ чрезъ
озеро въ НІуньгу, и тамъ па ярмаркѣ, купить.
Пройдя съ полверсты, Никитка вошелъ во дворъ
большого, стариннаго мѣдноплавильнаго завода, рас-
положеннаго на самомъ берегу, покинутаго и забро-
шеннаго уже десятки лѣтъ. Здѣсь царило запустѣніе
и могильная тишина. Обширный дворъ заросъ высо-
кой травой, на крышахъ построекъ тоже выросла
трава, на прибрежныхъ деревьяхъ грачи свили свои
гнѣзда... Никитка не преминулъ пройти по крышѣ
одного изъ низкихъ, приземистыхъ бараковъ, запу-
стилъ камнемъ въ грачей, всполошилъ ихъ, нару-
шивъ могильную тишину этого уголка; заглянулъ въ
окна завода, посмотрѣлъ поднятый съ земли кусокъ
руды съ блестками мѣди и, выйдя изъ заводскаго
двора, почти побѣжалъ впередъ по высокому берегу,
гдѣ межъ деревьевъ шла едва протоптанная тро-
пинка. Рѣка въ этихъ мѣстахъ была глубока; надо
было пройти больше версты, прежде чѣмъ будетъ
мелкое мѣсто. Никитка видѣлъ, гдѣ крестьяне ловили
жемчужницъ, и шелъ прямо туда. 1! когда берега по-
— 38 —
ппзились, а на водѣ показалась рябь, онъ подошелъ
къ рѣкѣ. Завернувъ выше колѣнъ свои штанишки,
онъ вошелъ въ воду и началъ смотрѣть, держа на-
готовѣ свой сачокъ.
Вода была теплая и не очень быстрая; но, напи-
рая па ноги Никитки, она рябилась, и чрезъ эту рябь
трудно было разсмотрѣть дно. Надо было итти про-
тивъ теченія, чтобы не замутить воды, иначе чрезъ
рябь и муть ничего нельзя было разсмотрѣть. Мѣ-
шало немножко и солнышко, ударявшееся о поверх-
ность воды, которая огь этого блестѣла ярко-бѣлымъ,
металлическимъ блескомъ, рѣзавшимъ глаза. Но все
это пустяки. Никитку всего поглотилъ тотъ азартъ
искателя, который является у каждаго охотника пли
рыболова. Онъ ничего не слышитъ, ничего не видитъ,
кромѣ дна рѣки, на которомъ ищетъ знакомую ему
раковину, содержащую въ себѣ цѣлую гармонь, а не
то, можетъ-быть, и корову.
Тихо катится рѣка,—какъ будто и не катится, а
стоить; млѣютъ въ зноѣ іюньскаго солнца деревья,
затянутыя густою синеватой мглой; недвижно дре-
млетъ осока. А посреди рѣки бродитъ небольшая фи-
гурка Никитки, переходящаго отъ одного берега къ
другому и медленно подвигающагося впередъ. Онъ
согнулся, вытянулся впередъ и весь похожъ сталъ
на длинноногаго журавля, бродящаго по болоту и
высматривающаго лягушекъ. Надъ его головой тор-
читъ кверху неуклюжій сачокъ, а самъ онъ пристально
смотритъ въ воду.
Прошло не менѣе получаса, когда Никитка вдругъ
схватилъ свой сачокъ и, намѣтившись имъ, быстро
опустилъ его въ воду, впереди себя. Онъ замѣтилъ
на днѣ знакомую раковину; поддѣлъ ее сачкомъ и
осторожно вытащилъ наверхъ. Вода изъ сачка вытек-
ла, на днѣ его осталась неподвижная раковина. Ни-
китка, шлепая по водѣ, бѣжкомъ бросился къ берегу.
Но открыть раковину руками невозможно; онъ раз-
мозжилъ ее камнемъ, и тогда открылъ. Внутри опъ
увидѣлъ безформенное, розоватое тѣло, мускулистые
— 39 —
тяжи, прикрѣпленные къ внутреннимъ стѣнкамъ ство- ѵ
рокъ, и... больше ничего. Бѣдная раковина погибла.
Жемчужины въ ней не было, потому что далеко не
каждая жемчужница отлагаетъ въ себѣ драгоцѣнное
зерно.
Жемчугъ это болѣзненный наростъ, отложеніе,
внутри раковины, сбоку самаго моллюска. Состоитъ !
онъ изъ того же вещества, что и створки раковины,
т.-е. изъ перламутра, но онъ безцвѣтенъ и имѣетъ
чрезвычайно красивый, полупрозрачный, матово-сереб-
ристый блескъ. Впрочемъ, изрѣдка попадается и
цвѣтной жемчугъ: розовый, опаловый, желтый, чер-
ный. Формы онъ бываетъ разной: шаровидной, полу- .
кругло-снлюіценпой, овальной, угловатой, а величина
жемчуга зависитъ отъ времени и степени болѣзни
раковины, также и отъ условій, развивающихъ эту
болѣзнь: отъ воды и пищи. Чѣмъ крупнѣе жемчугъ
и чѣмъ правильнѣе его шаровидная форма, тѣмъ
онъ дороже. Величайшій изъ найденныхъ жемчуговъ
находится въ коронѣ персидскихъ шаховъ и стоитъ
милліонъ рублей, между тѣмъ величиной онъ по бо-
лѣе голубинаго яйца. Мелкій жемчугъ цѣнится не-
дорого и продается па вѣсъ, а крупный—поштучно.
Самый крупный жемчугъ добывается въ южныхъ
странахъ, въ Персидскомъ заливѣ, по побережью
Индійскаго океана, около Цейлона. Его достаютъ во-
долазы, ныряющіе на морское дно. Нерѣдко водолазъ
становится тамъ жертвой хищной акулы или рыбы-
пилы. Жемчужницы южныхъ странъ отлагаютъ очень
крупныя зерна. Въ нашихъ же странахъ, преимуще-
ственно на сѣверѣ Россіи, въ губерніяхъ Олонецкой
и Архангельской, водится особый видъ жемчужницы—
перловки; она отлагаетъ небольшія зерна, крупныя же
попадаются рѣдко, и то пе больше хорошей горошины
величиной. Но и такая горошипа уже цѣнится въ
25—50 рублей. Мелкій жемчугъ часто идетъ на укра-
шеніе головныхъ уборовъ—кокошниковъ, мѣстныхъ,
крестьянокъ-дѣвушекъ, или же продается скупщи-1
камъ, которыми являются обыкновенно мѣстные купцы.
- 40 -
Конечно, они, пользуясь бѣднотой и невѣжествомъ
крестьянъ, платятъ имъ за жемчугъ пустячныя суммы,
сами же продаютъ его по хорошей цѣнѣ. Промыселъ
добыванія жемчуга у насъ былъ не такъ давно очень
распространенъ по всему сѣверу, но теперь находится
въ упадкѣ, и занимаются имъ теперь отдѣльныя липа,
свободныя отъ хозяйственныхъ работъ. Добываніе его
является не промысломъ, а лишь незначительнымъ
подспорьемъ для хозяйства. Ищутъ раковинъ обыкно-
венно лѣтомъ, когда тепла вода: иногда до самой
осени, и употребляютъ для ловли самые первобытные
пріемы. Бродятъ по рѣкѣ, ловятъ сачками раковины,
а поймавъ ихъ, безжалостно разбиваютъ о камни,
чтобы вскрыть, потому что створки очень крѣпко
сомкнуты. Такой способъ добыванія называется хищ-
ническимъ, потому что ведетъ къ полному и безпо-
лезному истребленію перловокъ, обогащающихъ са-
мого же искателя.
Разбивъ пойманную раковину и не найдя въ ней
зерна, Никитка опечалился, по только па минуту.
Не давъ согрѣться остывшимъ ногамъ, онъ тотчасъ
же полѣзъ въ воду и снова началъ искать. И долго
онъ искалъ, пока пе нашелъ повой раковины. Вы-
несъ ее на берегъ, разбилъ,—и опять ничего. „Не
сразу вѣдь и найдешь,—подумалъ онъ.—Вотъ, Гри-
шуха цѣлое лѣто искалъ, а только три хорошихъ
зерна нашелъ". Отогрѣвшись на солнцѣ, Никитка
снова полѣзъ въ воду. Когда онъ поймалъ, спустя
долгое время, третью раковину, то разбивъ ее, уви-
дѣлъ сбоку створки, около тѣльца моллюска неболь-
шой шарикъ, мягко переламывавшій въ себѣ солнеч-
ные лучи. У Никитки захватило дыханіе, глаза за-
сіяли отъ восторга. Вотъ опа, гармонь! И онъ легко
вынулъ зернышко, почти не прикрѣпленное къ тѣлу.
Но въ это же мгновеніе надъ тихой рѣкой раздался
отчаянный крикъ его. Раковина была очевидно только
оглушена ударомъ о камень, по но убита; она рас-
крыла свои створки, когда мускулы ослабѣли, но
чуть дотронулись до ея больного мѣста, до жемчу-

— 42 —
жины, она моментально закрыла свои крышки и такъ
крѣпко зажала палецъ Никитки, что онъ взвылъ отъ
боли. Вытащить палецъ не было возможности: рако-
вина держалась, ухватившись за копецъ пальца. Ни-
китка не зналъ, какъ отъ нея отдѣлаться, и только
вылъ отъ боли. Дикій крикъ его нѣсколько мгнове-
ній разносился по рѣкѣ. Наконецъ онъ спохватился:
поднялъ палецъ съ раковиной вверхъ и со всего раз-
маха ударилъ его по камню. Разъ, другой, третій...
пока, наконецъ, раковина снова но замерла и не рас-
крыла своихъ створокъ. Тогда только Никитка осво-
бодилъ свой посинѣвшій палецъ и принялся его
сосать.
Неудача эта, однако, но обезкуражила мальчика.
Все-таки у него было зерно, красивое, круглое... Да-
дутъ ли только за него гармонь? Или плохую дадутъ,
дѣтскую?.. Нѣтъ, ужъ лучше поискать епіе. II снова
отправился онъ па поиски.
Солнце уже начинало садиться. Легла на воду
черная тѣнь отъ стѣны лѣса, и дна не стало видно.
Никитка тогда бросилъ свою работу, тѣмъ болѣе, что
очень проголодался. Но за это время онъ выловилъ
нѣсколько раковинъ, которыхъ пряталъ за пазуху,
чтобы потомъ всѣхъ сразу разбить на берегу. II онъ
сталъ разбивать ихъ,—па этотъ разъ, чтобы не по-
пасться впросакъ и по защемить пальцевъ — на
смерть. Въ нѣсколькихъ раковинахъ онъ ничего не
нашелъ, въ двухъ нашелъ нѣсколько мелкихъ зер-
нышекъ,—и то добыча. Но вотъ самая большая, да
и самая некрасивая раковина: излучистая, корявая,
уродливая. У ясъ въ этой-то, навѣрное, ничего пѣтъ.
Все-таки разбилъ онъ и ее, и вдругъ—въ глазахъ у
него помутилось: между створкой и тѣльцемъ деряса-
лась громадная, величиной почти съ орѣхъ, жемчу-
жина. Скользнуло по ея правильно круглой поверх-
ности заходящее солнце, окрасило ея безцвѣтный
Д матъ ярко-красивымъ огонькомъ, заиграла жемчужина
въ рукахъ мальчика, какъ огненный шарикъ. Вотъ
опа, настоящая гармонь-то!.. Отъ радости Никитка
— 43 —
едва не забылъ разбить остальныхъ раковинъ. Раз-
билъ, ничего не нашелъ, завернулъ найденныя зерна
въ листъ лопуха, сунулъ въ карманъ и со всѣхъ силъ
своихъ застывшихъ ногъ бросился домой. А когда
воздуха въ легкихъ не хватило, онъ остановился и
снопа посмотрѣлъ па свои сокровища. II опять взы-
грало въ немъ сердце.
Вдругъ до его чуткаго слуха донесся съ рѣки
какой-то звукъ. Моментально, какъ дикій звѣрекъ,
Никитка схватилъ съ земли первый попавшійся сухой
сукъ, поднялъ его вверхъ и притаился за большую
иву, стоявшую у самой воды. Звуки повторились.
Сомнѣній пе было: впереди плылъ выводокъ утятъ.
А можетъ и два. Вотъ, еслибъ удалось у бить утку!
Принесъ бы домой не только жемчугъ, по и ужинъ
матери и себѣ. II ждетъ—не шелохнется Никитка, и
затаилъ дыханіе, и почти сросся съ деревомъ. Зорко
смотрѣла утка по сторонамъ, нѣть ли гдѣ опасно-
сти, но ничего но увидѣла. Подзывая утятъ, чтобы
пе отставали, опа плыла ближе къ тому берегу, гдѣ
была устроена на нее коварная засада. II когда она
подошла совсѣмъ близко, сукъ, торчавшій до сихъ
поръ совсѣмъ неподвижно, вдругъ отдѣлился отъ де-
рева и стремительно полетѣлъ па воду. Утка едва
успѣла закричать благимъ матомъ дѣтямъ: спасайся,
молъ!—какъ что-то оглушительно шлепнулось тутъ
же возлѣ нея; по пе успѣлъ Никитка и оглянуться,
какъ на водѣ никого уже не было, и только на по-
верхности ея расходились широкіе круги, посреди ко-
торыхъ плавало его оружіе-су къ. Гдѣ-жъ утки? По-
палъ ли хоть въ одну? Утки исчезли. Онѣ всѣ ныр-
нули, и, лишь долго спустя, Никитка увидѣлъ весь
выводокъ уже далеко отъ себя, на изгибѣ рѣки. Всѣ
цѣлы.—Кривой былъ сукъ, потому и не попалъ,—
рѣшилъ Никитка и огорченный пошелъ дальше. Но
огорченіе было непродолжительно, потому что лежав-
шія въ карманѣ жемчужины веселили ого и горячили
фантазію.
— 44 —
Вѣдь онъ несъ въ своемъ карманѣ цѣлую гар-
монь! Такую, какой ни у кого нѣтъ и не будетъ.
То-то заиграетъ!.. Всѣ уши развѣсить и рты рази-
нутъ. Да что—гармонь! Цѣлая корова у него въ кар-
манѣ. Л что лучше: гармонь или коровушка?..
Сомнѣнія закрались въ Никиткину душу, до сихъ
поръ свѣтлую и спокойную. Въ самомъ дѣлѣ, что
лучше: корова или гармонь? Словъ пѣтъ: коровушку
хорошо бы купить. Молоко будетъ, зимой не станешь
сидѣть голоднымъ, и куда больше она гармони. Во.
какая большая! Матка тоже куда какъ будетъ рада.
Да и гармони жалко. Красивая она и реветъ-то какъ!
Всѣ завидовать будутъ, всѣ скажутъ про него:—вотъ
такъ Никитка! Такой маленькій, да такой ловкачъ!—
А что матка скажетъ? Плакать будетъ. Скажетъ:
— Реве-то опа, рѳве, да молока пе дае.—Л можетъ,
и прибьетъ. Вонъ, Гришуху отецъ прибилъ, да и пе
разъ. II въ домъ съ гармошкой не впускаетъ: играй,
молъ, въ полѣ. Вдругъ и его матка не впуститъ въ
избу или разобьетъ гармонь?.. А если коровушку ку-
пить, то-то обрадуется! Опять же: если гармонь по-
купать, надо скрыть жемчугъ, потомъ ѣхать въ
IПуншу продавать его, а какъ и па что туда поѣдешь?
Всю дорогу Никитка разсуждалъ о томъ, что ку-
пить ему: гармонь или коровушку; итакъ, по рѣшивъ
этого вопроса, пришелъ домой. Будь что будетъ:
пусть дѣло само собой пойдетъ. Но чуть онъ вошелъ
въ избу, какъ мать бросилась ему навстрѣчу.
— Никитушка, родненькій!.. Вѣдь ты цѣлый день
ничего пе ѣлъ! Измаялся. Поѣшь, родненькій! Вотъ
ягодки, блицъ я тутъ сварила съ лучкомъ и картош-
кой, хлѣбца достала... Кушай, дитятко.
Тутъ Никитка пе выдержалъ. Ну какъ обманывать
мать, которая такъ добра къ нему, заботлива! Опа
будетъ бѣдствовать изъ-за него, а онъ будетъ на
гармопп-ревухѣ играть. Совѣсть зазрила мальчика.
— А я, мамка, зернышко нашелъ,—выпалилъ онъ
сразу, и вся тяжесть съ сердца свалилась, какъ будто
тамъ лежала и тяжелѣла тысячепудовая гармонь.
— 45 —
— Да неужто! Что ты!.. Покажи, родненькій! А я
Думала ничего не нашелъ, потому такъ долго и
искалъ.
Потому и долго, что не одну нашелъ, а двѣ,
и даже нѣсколько.
Да что ты!.. Покажи.
Никитка живо вынулъ свернутый листъ лопуха и
положилъ на столъ свои сокровища. Тутъ было нѣ-
сколько мелкихъ зернышекъ, одно среднее, величиной
съ горошину, и самое крупное, величиной съ орѣхъ.
Мать всплеснула отъ удивленія руками.
— Ай-та, Никитушко!.. — причитала она.—Да я
чтой-то такой крупной отродясь не видывала! Чай,
много дадутъ.
— Я, мамка, хотѣлъ на это зерно купить себѣ
гармонь.
— Ермоонь!..
Лицо матарп сдѣлалось строгимъ и суровымъ.
— Да раздумалъ,—продолжалъ Никитка.— Лучше,
думаю, купить коровушку.
— Коровушку!.. Никптушка, родненькій!..
Опа бросилась ему на шею и принялась обнимать
и цѣловать его.
— Дадутъ ли столько, чтобъ на коровушку хва-
тило?
— Дадутъ, — увѣренно сказалъ Никитка.—А не
дадутъ, пойду еще найду. Тогда-то ужъ хватить.
А потомъ опять пойду- и еще найду, тогда и куплю
себѣ гармонь.
— Ну, купи себѣ ермонь, Никитушка, купи... И я
послушаю на радостяхъ, какъ ты будешь играть...
Только сначала коровушку.
— Вѣстимо, коровушку
На томъ сынъ съ матерью и поладили.
Не спалось въ эту ночь Агаѳьѣ. Ее обуревали
мечты о коровушкѣ. Какой опа шерсти будетъ, какого
роста, съ какпмъ норовомъ, сколько молока дастъ?..
Давно-давно была у пей коровушка, лѣтъ пятна-
дцать, поди, не ѣдала своего молочка ни маслица.
46 —
Только продать бы зернышки-то. Митричъ, поди, ло-
маться будетъ, за грошъ захочетъ купить ихъ. Пе
отнялъ бы еще отъ глупой бабы? И она рѣшила за-
ранѣе показать жемчужины сосѣдямъ и посовѣто-
ваться съ болію опытными людьми.
Па утро, благо былъ воскресный день, Агаѳья
побѣжала къ сосѣдкамъ и разблаговѣстила по всему
селу, что ея Пикитушка выискалъ въ рѣкѣ такой
крупный жемчугъ, такой крупный, какого никогда и
не видано было па свѣтѣ. Бояре сначала посмѣялись,
а потомъ заинтересовались. II впрямь, не нашелъ ли
мальчишка чего цѣпнаго? Собралось у избушки Агаѳьи
нѣсколько мужиковъ, и Агаѳья вынесла имъ свои
сокровища. Дѣйствительно, ни разу пе видывали
бояре такого крупнаго жемчуга. Попадались очень
рѣдко большіе, но такихъ никогда не было. Правиль-
ный, чистый. Многіе даже позавидовали, а все-таки
надавали Агаѳьѣ немало добрыхъ совѣтовъ.
— Небывалое зерно. Меньше полсотни не бери,
боярыня.
— Пе продешеви, Агашка.
— Счастье тебѣ привалило, бабочка.
— Если не даегь онъ тебѣ сколь слѣдуетъ, не
продавай: скоро скупщикъ пріѣдетъ, дастъ больше.
— А чѣмъ жить-то буду до тѣхъ поръ?
Потерпи, какъ терпѣла. Поможемъ.
Вскорѣ Агаѳья, захвативъ двухъ бояръ, пошла къ
Митричу. Онъ жилъ у самаго озера, въ большомъ
деревянномъ домѣ, похожемъ па казарму. По и этотъ
безвкусный домъ казался крестьянамъ чуть не двор-
цомъ, самымъ красивымъ, богатымъ и недоступнымъ.
Митричъ уже успѣлъ узнать о найденномъ жемчугѣ
и ждалъ, когда къ нему придутъ продавать его. Но,
когда они пришли, онъ прикинулся ничего не зна-
ющимъ и равнодушнымъ.
— А-а! Нашли жемчугъ? Ну, показывайте. Да
больно ужъ много пошло его ныньче, а спросъ на
него совсѣмъ-то плохой. Показывай, что ль.
Агаѳья показала.
— -17 —
При взглядѣ па крупный жемчугъ глаза Митрпча
загорѣлись яркимъ, хищнымъ огнемъ, но онъ сдер-
жала» себя п равнодушно началъ разсматривать мел-
кій жемчугъ.
— Ну, этому цѣна обпаковенная,—важно гово-
рилъ онъ, откладывая нѣсколько зернышекъ мелкаго
жемчуга. — Полтинникъ за все. Вотъ это зернышко,
вѣрно, что хорошее,—сказалъ онъ про среднюю жем-
чужину;—и фасонь есть и свѣтится здорово. Пожа-
луй, рубля три дамъ. А за эту орѣшину?.. Гм... Не-
зпаю, что и посулить. Никуда она негодная. И фа-
сону пѣть и свѣтъ не играетъ... Самый низкій сортъ.
Вотъ, велика Ѳедора, да дура. Ну, инъ ладно. Для
тебя ужъ, Агаѳьюшка, пять рублей дамъ.
Агаѳья обомлѣла.
Ей и впрямь показалось, что купецъ говоритъ
правду. На минуту она повѣрила, но потомъ сразу
смекнула, что Митрпчъ хочетъ падутъ ее. То же по-
думали и бояре.
— Нѣтъ, такъ я не отдамъ,—наотрѣзъ заявила она.
— Вольно дешевишь, Митрпчъ.
— Чего хулишь жемчугъ-то! Хорошее зерно вѣдь.
Съ роду пе видывалъ.
— Да много вы понимаете! А покупатель-то воз-
метъ ли у меня такую дрянь?
Тутъ Агаѳьѣ не вмоготу стало. Она напустилась
па купца, обозвала его мошенникомъ и міроѣдомъ,
вспомнила дѣдовъ и прадѣдовъ его и въ гнѣвѣ
вышла изъ хоромъ. За пей ушли и бояре.
— Эй, Агаѳья! — крикнулъ ей съ лѣстницы Ми-
трпчъ.— Пожалѣешь, слышь! Ладно, такъ и быть:
жалко мнѣ тебя: десять рублей дамъ.
— Провались ты со своей жалостью!—крикнула
Агаѳья, плюнула и ушла.
Не хотѣлось купцу подымать цѣпу на жемчугъ,
чтобы дешевле продавали ему; по когда ушла бо-
былка, онъ отъ жадности и досады ходилъ мрачнѣе
тучи и разругалъ весь домъ. Вѣдь такая добыча
ускользала отъ него. Невиданный жемчугъ. Ну, да
— 48 —
ладно, пусть потерпитъ. Т>сть захочетъ. Надбавлю
потомъ пять, хоть десять рублей,—жемчугъ будетъ
мой. А ужъ сотельную-то я за песо возьму.
Между тѣмъ событіе съ крупнымъ жемчугомъ
взбудоражило все село. Всѣ совѣтовали Агаѳьѣ не
продавать жемчуга Митрпчу задаромъ и подождать
пріѣзжаго скупщика, на что она и согласилась,—и
всѣ сгорали завистью къ ея счастью. Каждому хотѣ-
лось бы поправить свои дѣла такою находкой. Гри-
шухинъ отецъ, узнавъ, что Никитка отдалъ свой
жемчугъ матери на покупку коровы, напустился па
сына и снова избилъ его. Другіе были тоже взбудо-
ражены и недовольны.
— И чтой-то, братцы, за правило такое: въ обще-
ственной рѣкѣ одни ловятъ жемчугъ, покупаютъ ко-
ровъ и гармони, а другимъ ничего. Это разоренье.
— Вѣрно, вѣрно! Рѣка обчественная.
— Отпять жемчугъ и раздѣлить промежъ всѣхъ
бояръ.
— Чтобъ ермопіп купить?—спросилъ одинъ изъ
стариковъ.
— Не ермопіп. Хлѣба нѣтъ.
— Такъ ты самъ и поищи его, а на чужое ста-
раніе не зарься.
Завязывалась перебранка.
11 долго стоялъ въ воздухѣ шумъ боярскихъ го-
лосовъ. Наконецъ вопросъ былъ вырѣшенъ и коп-
ченъ. Рѣшили: никому не позволять по одиночкѣ
ходить за жемчугомъ, а ловить его всѣмъ міромъ
сразу. /V если кто пойдетъ одинъ, отъ того отбирать
найденное и дѣлить на всю артель.
— Да вѣдь, если кто найдетъ зернышко, такъ
это ему подмога будетъ въ хозяйствѣ, а на всю
артель если раздѣлить его, такъ одни гроши каждому
достанутся!—урезонивалъ бояръ одинъ изъ стариковъ.
— Все равно! Рѣка общественная, и добытокъ съ
нея надо дѣлить.
— Да за что же онъ старался на весь міръ-то?
49 —
— Не старайся. А если постарался, вотъ тебѣ
лишняя доля за старанье. А богатѣть за всѣхъ — не
правило.
Потомъ порѣшили бояре сразу же послѣ обѣда
идти всѣмъ міромъ на рѣку, благо день празднич-
ный, и поискать жемчуга. А что будетъ найдено, все
раздѣлить поровну. Богъ знаетъ: можетъ-быть, года
хорошіе пошли на жемчугъ, можеть-быть, разбога-
тѣемъ. И вотъ, пошла работа въ каждой избѣ. Всякъ
ладилъ сачокъ. И какъ только пообѣдали, всѣ гур-
томъ повалили на рѣку. Выбрали старшбго, раздѣ-
лилъ онъ всю рѣку на части, назначилъ, кому сколько
пройти, и пошла работа. Впервые Нѣмень увидѣла
въ водахъ своихъ столько народа. Мертвая тишина
огласилась криками, шумомъ. Утки въ ужасѣ бѣ-
жали. Бояре молодые, пожилые и старые, борода-
тые и безбородые брели по рѣкѣ и внимательно раз-
сматривали ея дно, отыскивая на немъ несмѣтныхъ
сокровищъ. Былъ средь нихъ и Никитка. Онъ дер-
жался въ сторонѣ и усердно выискивалъ раковины.
Вѣдь если кто найдетъ жемчугъ, и на его долю
попадетъ что-нибудь. Найденныя раковины ловцы
сдавали старшому, а онъ складывалъ ихъ въ одну
кучу.
Долго и старательно работали бояре, и раковинъ
было найдено немало. Никитка тоже нашелъ ихъ
нѣсколько. Одна изъ нихъ показалась ому подозри-
тельной: такая же корявая, излучистая и уродливая,
какъ и та, въ которой онъ нашелъ то крупное зерно.
„Дай,—думаетъ онъ,—спрячу ее въ карманъ. Авось,
па мое счастье, что-нибудь въ ней и есть. Только бъ
бояре не замѣтили". Искушеніе было велико, и Ни-
китка незамѣтно сунулъ раковину въ карманъ, чтобы
вскрыть ее дома.
Когда солнце начало низиться къ закату и вода
потемнѣла, утомленные бояре рѣшили кончить ра-
боту. Раковинъ была нарыта цѣлая куча. Разсѣ-
лись всѣ большимъ крутомъ' на травѣ и начали ихъ
разбивать. Только щелкъ раздавался кругомъ. Если
По р-одиому Сѣверу.	4
— 50 —
что находили, отдавали подъ счетъ старшому, пу-
стыя выбрасывали. Но немного было съ жемчугомъ;
больше было пустыхъ. Тѣмъ но менѣе, набралось
почти двѣ горсти жемчуга. Большинство ихъ была
мелочь; было нѣсколько горошинокъ средней вели-
чины и пи одного такого, какъ найденный Никиткой
жемчугъ. Все это добро бояре-крестьяне торжественно
потащили къ Митрпчу. Тотъ давно ужо ждалъ ихъ
и принялъ съ самой привѣтливой улыбкой.
Межъ бояръ протискался въ хоромы и Никитка.
По дорогѣ онъ отсталъ отъ артели, разбилъ въ
кустахъ найденную уродливую раковину и, дѣйстви-
тельно, нашелъ въ ней большую жемчужину. Она
была пе такъ велика, какъ первая, по все же крупнѣе
тѣхъ, какія нашли крестьяне. Первой его мыслью
было снести новую жемчужину матери. Пусть купитъ
корову, да избу починитъ, да поросеночка заведетъ...
Но потомъ онъ вспомнилъ про гармонь, на которой
онъ будетъ утѣшать слухъ матери. Вѣдь бояре вы-
брали все, что было въ рѣкѣ, больше, поди, не най-
дешь и останешься безъ гармони. А для коровушки
все равно хватить того зерна. Такъ не лучше ли
взять это зерно себѣ...
Съ такими мыслями брелъ онъ вслѣдъ артели и,
не зайдя къ матери, пошелъ къ Митрпчу, гдѣ и усѣлся
средь бояръ.	\
Прежде всего поставилъ купецъ міру вина.
Кушайте, добрые люди, на здоровье. По-сусѣдскп
вѣдь живемъ, рѣдко бываете въ гостяхъ. Чай устали,
бродивши по рѣкѣ.
Потомъ началъ онъ расцѣнивать жемчугъ. Раздѣ-
лилъ его на три разныя кучки, прикидывалъ па сче-
тахъ, высчитывалъ и, наконецъ, предложилъ міру за
всю кучу пятьдесятъ рублей.
Опѣшили бояре.
— Мало, Митрпчъ! Пожалѣй наши труды!
-— Никакъ нельзя. Не выходитъ больше. Вы ду-
маете онъ дорого стоитъ; а нынче онъ совсѣмъ пе
въ цѣпѣ.
— 51 —
— Да вѣдь это надо раздѣлить на все село, на
сотню хозяевъ. Каждому меньше рубля достанется.
— Ничего нельзя больше. Никакъ нельзя. Гм...
II радъ, да не выходитъ. По совѣсти говорю.
- Да ты прикинь па счетахъ еще разъ-то.
Опять началъ купецъ щелкать счетами.
— Ну, инь ладно. Такъ и быть. Для міра ужъ
не пожалѣю. Еще пятерку и мое угощенье.
— А каково угощенье-то будетъ?
— Ведро вина ставлю.
Почесали бояре затылки, да ничего не сдѣ-
лаешь. И домой надо идти: проголодались всѣ, и
винцомъ человѣкъ угоститъ... А можетъ, и впрямь
говоритъ, что больше пе стоптъ-то? Кто знаетъ ихъ
торговое дѣло. Ужъ не согласиться ли?
— Такъ какъ же, бояре, согласны, что ль?
— Да ужъ согласны.
— Согласны, согласны!..
Никитка стоялъ въ сторонѣ и жадными глазами
смотрѣлъ на эту торговлю. Для него все было ново.
Ужъ если за эту жемчужную сыпь купецъ даетъ
столько, то сколько же онъ долженъ дать за ту
жемчужину, которая лежитъ у него въ карманѣ? Но
опытный глазъ Митрпча давно замѣтилъ его, ку-
пецъ сразу понялъ, зачѣмъ этотъ мальчикъ пришелъ
къ нему.
Вынесъ купецъ деньги, распрощался съ боярами
и велѣлъ выдать имъ вина. Никитка пропустилъ
всѣхъ впередъ, остался въ комнатѣ и нерѣшительно
подошелъ къ Митричу. Тотъ пристально посмотрѣлъ
на него.
А Тебѣ чего, паренекъ?
—меня тоже зернышко есть.
— Ты тоже съ ними ловилъ?
— Ловилъ. Да они все мелочь нашли, а я — во
какой!
При этомъ Никитка показалъ свой жемчугъ.
Купецъ внимательно осмотрѣлъ его. Дѣйствительно,
жемчугъ былъ крупнѣе другихъ и правильнѣе.
4*
— 52 —
— Сколько жъ ты хочешь за пего?
— Сколько? Давай двадцать рублей.
. — Ого!.. Зачѣмъ же тебѣ столько денегъ?
— Гармонь хочу купить.
— Гармонь!.. Такъ двадцать рублей тебѣ нужно, да?
- Да.
— А знаешь ты, что это зерно ты отъ всей артели
утаилъ, а? Знаешь ты, что тебѣ будетъ, если они до-
вѣдаются?
Никитка покраснѣлъ какъ ракъ и замолчалъ. Онъ
только сейчасъ понялъ, что попалъ въ бѣду и не
зналъ, какъ изъ нея выпутаться. А межъ тѣмъ ку-
пецъ наступалъ па него.
— Такъ ты не знаешь? Плохо тебѣ будетъ, очень
плохо. Не получишь ты отъ меня ничего, а пока я
не сказалъ имъ про тебя, уходи по добру, по здо-
рову. Пошелъ!..
Сказавъ это, купецъ спряталъ жемчужину себѣ
въ карманъ, затѣмъ взялъ оторопѣвшаго Никитку за
ухо и вывелъ его за дверь.
Никитка выбѣжалъ ;ізъ купеческихъ хоромъ, какъ
сумасшедшій. Стыдъ и обида жгли его сердце и,
идя по темной улицѣ села, онъ горько плакалъ. Онъ
лишился дорогой жемчужины, цѣлой гармони, и ни-
чего не можетъ сдѣлать купцу, потому что если тотъ
скажетъ міру, что Никитка утаилъ артельную жемчу-
жину, то всѣ сочтутъ его воромъ. А ухо такъ и горитъ...
Долго бродилъ онъ по селу, не рѣшаясь войти въ
свою избу. А въ селѣ, между тѣмъ, было шумно. За-
свѣтились огни въ окнахъ, изъ теремовъ и избъ
доносилось веселое пѣніе, разговоры... Въ одной изъ
избъ ревѣла Гришухина гармонь, слышался топотъ
ногъ... Никиткѣ до смерти хотѣлось зайти туда, по-
смотрѣть, и онъ не рѣшался. Ему казалось, что всѣ
по его лицу узнаютъ о его продѣлкѣ, назовутъ его
воромъ, съ позоромъ выгонять... Поздно ночью вер-
нулся онъ къ матери и, разсказавъ ей, какъ на селѣ
бояре гуляютъ на деньги, полученныя за найденный
жемчугъ, залегъ спать.
— 53 —
А на селѣ еще долго продолжалось веселье. Да-
леко за полночь слышались крики, пѣніе, звуки гар-
мони. За однимъ ведромъ пошло другое, третье...
Успокоились искатели жемчуга лишь тогда, когда
извели всѣ полученныя деньги. Онѣ вернулись обратно
въ карманъ того же Митрича. Угомонилось село только
подъ самое утро.
— А не правду я сказывалъ, что не будетъ проку
отъ вашей ловли,—говорилъ на другой день крестья-
намъ одинъ изъ стариковъ.—Купца обогатили, деньги
прогуляли, а иному—вишь какая подмога была бъ.
Бояре ходили сумрачные, скучные, недовольные.
Живое воспоминаніе о нелѣпой затѣѣ было для нихъ
крайне непріятно.
— Да пу его къ лѣшему, этотъ жемчугъ! — ска-
залъ одинъ изъ бояръ. — Въ вѣкъ не пойду ло-
вить его.
— Провались онъ. Не паше это дѣло забавляться
имъ,—сказалъ другой.—Наше дѣло хлѣбопашество, а
пе жемчугъ.
— Пусть его ищетъ тотъ, у кого пѣтъ другой работы.
— Пусть ищетъ, кто хочетъ.
Такъ отказался міръ оть своихъ правъ па ловлю
жемчуга въ рѣкѣ и предоставилъ ее всякому жела-
ющему. Съ этихъ поръ все пошло по-старому.
Отъ всей этой затѣи поживился только одинъ
Митрпчъ. Но мысль о томъ, что самая лучшая жем-
чужина ускользнула отъ него и находится у глупой
бабы, какъ онъ называлъ Агаѳыо,—эта мысль не
давала ему покоя. Онъ нѣсколько разъ подсылалъ
къ ней своихъ молодцовъ, предлагалъ ей и пятна-
дцать п двадцать рублей, но Агаѳья не соглашалась.
На нее напало то упрямство, которое такъ часто встрѣ-
чается у крестьянъ: человѣкъ будетъ сидѣть хоть безъ
хлѣба, ѣсть пустыя щи, но со своимъ сокровищемъ
не разстанется. II сосѣди говорили ей:
— Не отдавай, Агашка! Онъ всѣхъ насъ обма-
нулъ на жемчугѣ и тебя обманетъ. Погоди пріѣзжаго
купца.
— 54 —
II Агаѳья отвѣчала посыльнымъ Митрича:
— Сказала не отдамъ, и не отдамъ. Не на таков-
скую напали. Все село обманули, а меня не обма-
нете. Я—баба дошлая. Тыщу рублей достану за свою
жемчужину.
Такъ посыльные пи съ чѣмъ и ушли.
Между тѣмъ Агаѳью разбирало нетерпѣніе: ско-
рѣе бы продать дорогое зернышко и купить коро-
вушку. Она все ждала пріѣзжаго торговца.
Но неожиданно вывелъ ее изъ затрудненія тотъ
же Никитка и самъ помогъ докончить имъ же нача-
тое дѣло.
Долго никто не заглядывалъ на опустошенную
рѣку. Что тамъ искать, если все выбрано. Не ходилъ
туда и Никитка; но, въ концѣ-концовъ, имъ одолѣло
раздумье. „Вѣдь рѣка длинна, больше ста верстъ,—
соображалъ онъ,—а крестьяне прошли по ней не больше
пяти верстъ. Дальше тоже должны быть раковины.
Вѣдь я счастливый, пойду попытаюсь".
И долго пе думая, Никитка взялъ свой сачокъ,
попрощался съ матерью и ушелъ.
— Ходи-ходи, Нпкитушко!—провожала его мать.—
Если найдешь чего, такъ можетъ къ зимѣ и избенку
поправимъ.
— Я счастливый, я найду! — самоувѣренно отвѣ-
тилъ Никитка.—51 знаю, какія раковины съ зерномъ,
какія пустыя.
Онъ дошелъ до того мѣста, гдѣ бояре кончили
ловлю, смѣло вошелъ въ воду и принялся за поиски.
II долго онъ искалъ, и все безполезно. Пошли глу-
бокія мѣста, вода доходила до груди, и дна не было
видно. Кое-какъ выбрался онъ на мелководье. Тутъ
какъ-то сразу ему повезло. Онъ нашелъ нѣсколько
раковинъ и сунулъ ихъ въ мѣшокъ, заранѣе запа-
сённый на этотъ случай. Потомъ опять погрузился
въ свою работу. II какъ не погрузиться. Никто не
мѣшаетъ, народа нѣтъ, кругомъ ни души... Тепло,
грѣетъ сверху солнце, застыла рѣка, осока не колы-
шется... Тишь и благодать.
— 55 —
Нашелъ Никитка еще нѣсколько раковинъ и рѣ-
шилъ выйти на берегъ, чтобы просмотрѣть свою до-
бычу, заодно—отогрѣть остывшія ноги. Вышелъ изъ
воды, сѣлъ на бережокъ, и давай разбивать рако-
вины о камни. Разбилъ одну, нашелъ небольшое зерно,
съ радостью спряталъ въ карманъ; разбилъ другую,
третью, четвертую... пустыя. Съ досадой отбросилъ
ихъ въ сторону. Принялся за новую.
— Стукъ!—послышался сухой ударъ о камень.
— Ты что жъ это дѣлаешь, а?—рявкнулъ вдругъ
надъ нимъ громкій, строгій голосъ.
Отъ неожиданности и испуга Никитка упалъ и
покатился по травѣ.
— Ты что дѣлаешь-то?—спросилъ снова голосъ.
Едва переводя духъ, Никитка взглянулъ въ сто-
рону голоса и... пуще оторопѣлъ. Передъ нимъ стоялъ
какой-то незнакомый мужчина, высокій, съ. черной
бородой, въ круглой фуражкѣ. Обутъ онъ былъ въ
длиннѣйшіе сапоги, голенища которыхъ доходили до
средины бедеръ. Тамъ они были затянуты ремешкомъ.
Но всего страшнѣе было то, что весь онъ былъ увѣ-
шанъ какимъ-то необыкновеннымъ орудіемъ, то ли
инструментами, то ли трубами. Съ боку на поясѣ
вистъ труба, съ другого тоже, да еще большущій
ножъ, а за спиной ружье, но ружье, а тоже что-то
въ родѣ трубы. Разбойникъ и только. Что дѣлать?
— Ты чего сробѣлъ-то?— спросилъ голосъ уже
болѣе ласково.—Не бойсь, я тебѣ худа но сдѣлаю.
Я хотѣлъ только побранить тебя, зачѣмъ портишь
раковины.
Никитка немного осмѣлился и поднялся съ земли.
Онъ рѣшилъ было, не лучше ль сразу броситься въ
воду, перебѣжать на тотч. берегъ и безъ оглядки
удрать домой; по вглядѣвшись въ лицо незнакомца,
онъ увидѣлъ, что оно вовсе не такое страшное, какъ
сразу показалось. Правда, черное, немножко загорѣ-
лое... Только зачѣмъ у него эти трубы въ родѣ пу-
шекъ и ружей? Ихъ страшновато.
— 56 —
Незнакомецъ, глядя на мальчика, улыбнулся, и все
лицо его сразу сдѣлалось такимъ пріятнымъ и доб-
рымъ, что страхъ у Никитки пропалъ. Онъ уже по-
нялъ, что бояться ему нечего.
— Дурачокъ ты, этакій!—говорилъ незнакомецъ.—
Я же пе хотѣлъ пугать тебя. Ну, садись и будемъ
говорить по-доброму. Скажи ты мнѣ, зачѣмъ ты раз-
биваешь эти раковины?
— Я, дяденька, жемчугъ искалъ.
— Вижу, что жемчугъ, а пе грибы. Да зачѣмъ
разбивать-то столь безжалостно, а?
— Да какъ же его вынуть оттуда?—отвѣтилъ
осмѣлившійся Никитка.—Вѣдь онъ въ середкѣ.
— Вѣдомо, что въ середкѣ. А развѣ ножомъ рас-
крыть-то нельзя?
Тутъ Никитка ужъ совсѣмъ расхрабрился. Онъ рѣ-
шилъ, что незнакомецъ ровно ничего въ добываніи
жемчуга не понимаетъ.
— Ножемъ никакъ нельзя, дяденька,—бойко отвѣ-
тилъ онъ.—Одна раковина такъ зажала мнѣ палецъ,
что во! Кричалъ, во какъ!
— Ахъ ты, дурашка! А ну-ка посмотри.
Сказавъ это, незнакомецъ схватился за широкую,
длинную трубу, висѣвшую у пояса и открылъ ее.
Никитка при видѣ трубы, казавшейся ему чѣмъ-то
въ родѣ пушки, о которой онъ только слышалъ, но ко-
торую никогда не видѣлъ, попятился назадъ и хотѣлъ
было задать стречка. Но каково же было его удивле-
ніе, когда незнакомецъ, засунувъ въ трубу руку, вы-
тащилъ оттуда раковину... Такую же, какихъ у Ни-
китки было наловлено нѣсколько штукъ. Потомъ онъ
снялъ съ пояса свой страшный ножъ.
— Вотъ сейчасъ и посмотримъ,—говорилъ онъ.—
Какъ звать-то тебя?
— Никиткой.
— Ну смотри, Никитка.
Незнакомецъ взялъ въ правую руку ножъ, въ лѣ-
вую раковину, точно собирался зарѣзать ее; по держа
раковину ребромъ, онъ быстро просунулъ ножъ межъ
— 57 —
створокъ, такъ же быстро повернулъ его, и раковина
открылась. Никитка смотрѣлъ на это изумленными
глазами.
— А теперь посмотри, что впутри-то.
Заглянулъ туда Никитка и увидѣлъ у створки
довольно крупную жемчужину. Незнакомецъ широко
раскрылъ створки и, держа ихъ пальцами одной руки,
другою легко вынулъ жемчужину.
Никитка только изумлялся.
— Да какъ же, дяденька, не защемитъ она паль-
цевъ-то? Мнѣ она во какъ зажала.
— Оттого и зажала, что ты маленько раскрылъ
ее. Тогда она силу имѣетъ и, правда твоя, больно
зажметъ. Хуже рака. А ты раскрой ее хорошенько,
до конца; опа и обезсилѣетъ. На, попробуй.
Но Никитка, однажды проученный, сразу вскрыть
раковину все-таки не рѣшился.
— Дурачокъ ты, Никитка. Ну, а знаешь, въ ка-
кой раковинѣ есть зерно, въ какой нѣтъ?
— Знаю, дяденька. Если она некрасивая, корявая
да извилистая, въ той завсегда есть.
— Вишь ты, знатокъ! А ну-ка подай сюда твои
раковины. Ну, узнай.
Посмотрѣлъ-посмотрѣлъ Никитка на свои рако-
вины и ничего не замѣтилъ. Всѣ были словно оди-
наковы и не было ни одной корявой. Но незнако-
мецъ, даже не разглядывая, началъ раскладывать
ихъ въ двѣ разныя стороны.
— Вотъ въ этой безпремѣнно есть зерно, хоть и
небольшое,— говорилъ онъ. — Въ этой нѣтъ, въ этой
тоже... А можетъ, и есть, да маленькое. Тоже, тоже...
А вотъ въ этой есть крупное и хорошее зерно.
Смотри.
Онъ вскрылъ ножомъ раковину, и дѣйствительно,
сбоку створки сидѣла довольно крупная и очень чи-
стая горошина жемчуга. Незнакомецъ отдалъ ее Ни-
киткѣ. Вскрылъ другія раковины, и тамъ оказалось
то, о чемъ онъ и говорилъ.
Никитка только удивлялся и таращилъ глаза.
— 58 —
— Да какъ ты узнаешь, дяденька?
— Это, братъ, штука не хитрая; разскажу послѣ.
А теперь ты возьми и выбрось всѣ осмотрѣнныя ра-
ковины въ рѣку.
— А зачѣмъ, дяденька? Вѣдь онѣ безъ зерна.
— Вотъ ты и не понимаешь, зачѣмъ я давеча
пугнулъ тебя. Пойми ты: если ты разбилъ раковину,
такъ тутъ ей и смерть; а если пустилъ назадъ жи-
вую, такъ она будетъ плодиться, а можетъ, если
теперь нѣтъ въ ней жемчуга, такъ потомъ будетъ.
Понимаешь? Вы сами себя наказываете. Вонъ на бе-
регу цѣлая куча мертвыхъ раковинъ нарыта; развѣ
это дѣло! Такъ нельзя ловить жемчугъ, какъ вы
ловите. Такъ вы черезъ пять-десять лѣтъ выведете
у себя всѣхъ жемчужницъ. И, бивши о камень, жем-
чугъ можно повредить.
Никиткѣ никогда и въ голову не приходило,
чтобъ заботиться о такой пустяковинѣ, какъ рако-
вина; но онъ смекнулъ, что незнакомецъ говоритъ
дѣло. Съ видомъ дикарька разглядывалъ онъ ловца
и удивлялся его умному, въ то же время доброму
лицу и его непонятнымъ, казавшимся странными,
инструментамъ.
— А что это такое? — осмѣлился спросить Ни-
китка, указывая на длиннѣйшую трубу.
— Это? Это, брать, инструментъ такой, которымъ
ищутъ жемчугъ. Полѣземъ-ка въ воду, я покажу тебѣ,
какъ пскать. Я въ этомъ мѣстѣ еще не искалъ.
— А ты часто ищешь, дяденька?
— Я то? Да всю жизнь только-то и дѣлаю. Дру-
гой работы у меня и нѣтъ. Этимъ я и живу.
Ловецъ вошелъ въ своихъ длинныхъ сапогахъ въ
воду, за нимъ прыгнулъ и Никитка. Тутъ онъ взялъ
свою трубу, раздвинулъ ее, отчего опа стала еще
длиннѣе, и погрузилъ однимъ концомъ глубоко въ
воду, а въ другой конецъ началъ смотрѣть. Разгля-
дывая такимъ образомъ дно, ловецъ чрезъ нѣсколько
минутъ быстро выхватилъ изъ-за спины сачокъ, тон-
кій. легкій, съ сѣткой, погрузилъ его въ воду и бы-
— 59 —
стро вытащилъ со дна раковину. Мгновенно поло-
жила онъ ее въ друіую трубу, висѣвшую сбоку,
которая раньше казалась Никиткѣ пушкой, и опять
началъ разглядывать дно. Никитка только смотрѣлъ
и диву давался. Что онъ тамъ видитъ въ трубѣ?
Прошло съ полчаса. Ловецъ нашелъ нѣсколько
раковинъ и всѣхъ ихъ спряталъ.
— Ну, теперь посмотри самъ,—сказалъ онъ Ни-
киткѣ, передавая ему длинную трубу.
Никитка уставился въ пее и началъ смотрѣть.
Сначала онъ ничего не видѣлъ.—Ужъ но обманы-
ваетъ ли этотъ дяденька,—мелькнуло у него въ го-
ловѣ. Но вскорѣ онъ началъ различать дно рѣки.
И какъ хорошо, ясно стало видно оно! И песчинки,
п травки, и камешки... Вдругъ Никитка увидѣлъ въ
трубѣ что-то похожее па раковину. Она и есть. Бы-
стро опустилъ онъ свой сачокъ, поддѣлъ имъ рако-
вину и вытащилъ ее на воздухъ. Онъ смѣялся отъ
удовольствія, а ловецъ благодушно улыбался.
— Ну, вотъ видишь!—сказалъ онъ.—Сквозь трубу
вѣдь лучше искать, да?
— Не въ примѣръ.
Потомъ они вышли на берегъ. Ловецъ высыпалъ
изъ трубы всѣ свои выловленныя раковины, вскрылъ
ихъ, вынулъ жемчугъ, гдѣ онъ былъ, а раковины
затѣмъ выпустилъ въ воду. Но было уже поздно, и
надо было прекратить ловлю. Никитка взялся прово-
дить ловца въ село.
— Слыхалъ я про ваше село пе разъ, и про жем-
чугъ вашъ тоже, а только теперь удалось дойти,—
говорилъ ловецъ, идя рядомъ съ Никиткой по напра-
вленію къ селу.
— А ты, дяденька, издалека?
— Не то чтобъ очень издалека, а верстъ ты-
сячи двѣ будетъ. Ты, поди, про тѣ мѣста и пе слы-
халъ. Есть въ Архангельской губерніи рѣка Пйнега,—
вотъ оттуда я родомъ. Въ этой рѣкѣ водится много
жемчуга. А сколько пи есть его, все-таки выводится.
Надо и ему покой дать; вотъ и пойдешь дальше.
— 60 —
Недалеко есть еще большая рѣка Мезень, въ ней
тоже есть жемчугъ.
— А какъ звать тебя, дяденька?
— Да зови хоть Демьяномъ. Сорокъ лѣтъ такъ
зовутъ. И надоѣло ужъ мнѣ, а все одинаково зовутъ.
А тебѣ твое имя не надоѣло?
Никиткѣ и невдомекъ было, какъ это можетъ
имя надоѣсть и онъ глупо засмѣялся.
— А ты вотъ что скажи мнѣ,—сказалъ Демьянъ.—
Давеча ты говорилъ, что у корявыхъ да некраси-
выхъ раковинъ всегда бываютъ зерна. Отчего ты
такъ думаешь?
— Оттого я думаю,—отвѣчалъ Никитка,—что въ
самой некрасивой нашелъ самое большое зерно.
— Очень большое?
— Съ орѣхъ.
— Ого! А гдѣ жъ оно?
— У матки.
— Отчего жъ пе у тятьки?
— Тятька давно померши.
— Отчего жъ она пе продаетъ?
— Купецъ мало даетъ, а бояре говорятъ—за него
можно цѣлую корову купить. Я для того и искалъ
его. Вотъ, матка и хочетъ везти жемчугъ въ ІНупьгу.
— Корову, говоришь, купить можно?.. Съ орѣхъ
величиной?.. Гм... — шепталъ ловецъ. — Надо бы по-
смотрѣть. Штука невиданная, рѣдкая. А переноче-
вать у васъ можно?
— Можно,—нерѣшительно отвѣтилъ Никитка. Онъ
самъ такъ довѣрился Демьяну, что готовъ былъ хоть
все время жить съ нимъ; по что скажетъ мать? По-
думавъ немного, онъ добавилъ:
— Я такъ думаю, мамка ничего не скажетъ.
— Ну, пойдемъ.
Въ разговорахъ незамѣтно прошло время. Никитка
успѣлъ обо всемъ разсказать Демьяну: о своей жизни,
полной нужды и нехватокъ, о боярахъ, о томъ, какъ
они міромъ ловили жемчугъ, продали добычу за без-
цѣнокъ, а деньги прогуляли... Сказалъ такъ же и о
— 61
своей завѣтной гармони, п о томъ, какъ отнялъ Ми-
тричъ у него крупное зерно.
— Самъ ты, братъ, виноватъ былъ тогда... Ну,
да ничего. Ужъ я безпремѣнно поговорю съ вашимъ
купцомъ, узнаетъ онъ меня,—говорилъ Демьянъ.
Вскорѣ они подошли къ селу. Тутъ Никитка свер-
нулъ налѣво, и вскорѣ оба они остановились у из-
бушки Агаѳьи.
Вдова привѣтливо встрѣтила прохожаго человѣка,
но въ душѣ съ недовѣріемъ. Чего ему надо? Самимъ
ѣсть нечего. Но гость сразу завоевалъ ея сердце.
— Нельзя ли переночевать, хозяюшка?
— Что жъ, можно. Только по какому дѣлу? Да
гдѣ переночевать-то?
— Все равно. Хоть въ сараѣ. Да вотъ, нельзя ли
мальчонка послать за ѣдой на постоялый? Вмѣстѣ и
поужинали бъ... рыбки, что ль, аль мясного.
Тутъ Агаѳья совсѣмъ разддбрилась, а когда узнала
отъ Никитки, что онъ ловецъ жемчуга, вполнѣ до-
вѣрилась гостю.
Впервые послѣ долгой голодовки Агаѳья съ сы-
номъ сытно поужинали, благодаря ловцу, накупив-
шему имъ всякой провизіи. Была на столѣ и селедка,
и кусокъ жирной баранины, и крендели, сухіе какъ
камень, какіе только и выпекаются въ окрестныхъ
куреняхъ. А хлѣба ѣшь въ волю. Богатый должно
быть человѣкъ, этотъ ловецъ.
Послѣ ужина гость сразу завелъ разговоръ о
жемчугѣ.
— Слыхалъ я про твой жемчугъ, хозяюшка,—
сказалъ онъ. — Говорятъ, больно крупный. У меня
много уже насбирало, и тоже буду продавать его,
только не у васъ. Проѣду въ Шульгу. Можетъ вмѣ-
стѣ поѣдемъ? Такъ вотъ, ты и покажи мнѣ свою
жемчужину.
Агаѳья замялась. Ею одолѣлъ страхъ. А вдругъ
ловецъ отниметъ ея сокровище. Но нѣтъ, не отни-
метъ. Хорошій онъ человѣкъ, поможетъ продать...
Надо показать. II она полѣзла въ сундукъ. Достала
— 62 —
оттуда узелокъ, вынула изъ тряпицы жемчужину и
положила на столъ. Гость просто ахнулъ.
— Всю жизнь ловлю жемчугъ, а ни разу не на-
ходилъ такого, — говорилъ онъ, разглядывая жемчу-
жину.— Большая, тяжелая... а правильная какая!., а
чистая!.. Ну, хозяюшка, счастье тебѣ привалило.
Много у меня въ карманѣ насбираннаго жемчуга, а
весь онъ не стоитъ твоего одного орѣха.
— Сколько жъ ты думаешь дадутъ? — спросила
она съ затаеннымъ дыханіемъ.
— Сколько?.. Меньше, чѣмъ за сто рублей ты и
думать не моги отдать. Не меньше.
— А Митрпчъ говорилъ: никуда не годится. Заку-
пилъ, только пять рублей посулилъ.
— Ахъ онъ разбойникъ! Я его проучу, какъ обма-
нывать. Вотъ что скажу я тебѣ: здѣсь тебѣ этого
зерна не продать, а собирайся, матка, въ Шуньгу.
Тамъ теперь какъ разъ ярмарка. 'Идемъ вмѣстѣ. Я
тебѣ это дѣло устрою, и будетъ у тебя корова во
хлѣву, да еще столько же денегъ останется.
Въ эту ночь Агаѳья совсѣмъ разстроилась. Лежа
на печи и крѣпко прижимая къ груди свою жемчу-
жину, опа все мечтала и мечтала, и всю ночь про-
вела безъ сна. А на утро ее поднялъ какой - то
стукъ на дворѣ. Смотритъ, гость колетъ дрова ей,
рубитъ хворостъ; печка топится, картошка въ котлѣ
варится... въ сѣняхъ самоваръ кипитъ во весь духъ...
Вотъ такъ человѣкъ! На всѣ руки мастеръ. Больно
понравился ей гость.
Пришелъ и Никитка съ кренделями.
Послѣ завтрака потолковали и рѣшили сразу ѣхать
въ Шуньгу. Не терпѣлось Агаѳьѣ. Да и гость можетъ
уйти, что опа сдѣлаетъ тамъ одна безъ него, кому
продастъ. Демьянъ одѣлъ свои длиннѣйшіе сапоги и
пошелъ въ село нанимать лодку, потому что про-
ѣхать въ Шуньгу можно было лишь на лодкѣ. Но
тщетно искалъ онъ лодку и гребцовъ, никто не со-
глашался ѣхать въ рабочую пору, въ такой далекій
путь. Едва-едва согласился ѣхать одинъ старикъ-ры-
— 63 —
бакъ, да и то въ воскресенье, а до воскресенья надо
было ждать три дня. Пришлось Агаѳьѣ терпѣть.
За эти дни ловецъ перезнакомился со всѣмъ се-
ломъ. Его привѣтливо встрѣчали, почтительно рас-
кланивались, жали руки. Онъ заходилъ къ боярамъ,
изрѣдка угощалъ ихъ и разсказывалъ о всемъ, что
видѣлъ на бѣломъ свѣтѣ. Онъ сумѣлъ понравиться
всѣмъ, словно околдовалъ все село. Да и какъ не
околдовать. Тутъ подсядетъ, побалагуритъ, тамъ
поможетъ сѣть починить, раннимъ утромъ, смотришь,
закидываетъ кому-нибудь сѣти, а вечеромъ выни-
маетъ ихъ, полныя рыбой. И знаетъ вѣдь гдѣ и
какъ закинуть. Кладъ, а но человѣкъ. Разсказалъ
онъ боярамъ, какъ надо искать жемчугъ и какъ рас-
познавать его форму, цвѣтъ, цѣну.
— Дѣло это хорошее, — говорилъ онъ.—Конечно,
мое ужъ ремесло такое, а вамъ не до жемчуга; но
если попадется жемчужина, зачѣмъ даромъ отдавать
купцу. Вонъ, вы отдали ему двѣ горсти за полсотни,
а онъ, поди, рублей двѣсти получилъ.
Раздумье взяло бояръ. Какая нечистая сила по-
могла имъ такъ продешевить свой жемчугъ! Баба
Агашка, та умнѣе ихъ всѣхъ. Па до отобрать отъ
Митрича жемчугъ... Или пускай платить по-совѣсти,
все, что слѣдуетъ...
Пришелъ назначенный день, сѣли Агаѳья съ Ни-
киткой, Демьянъ и рыбакъ-бояринъ въ лодку и отча-
лили. Въ этомъ мѣстѣ Онежское озеро пе широко;
но посреди его тянется длинная, каменистая коса,
чрезъ которую прорытъ каналъ для прям: го проѣзда.
Весело плыла лодка по спокойной водѣ, заливъ весь
сверкалъ, залитый солнцемъ. Гдѣ-то, около косы, отъ
горы пала на воду широкая, прозрачная тѣнь; въ
этой тѣни, видно издалека, плыветъ горделивый бѣ-
лый лебедь. И чѣмъ ближе подъѣзжаетъ лодка, тѣмъ
дальше уплываетъ отъ людей чудная птица. Разно-
сится по водѣ стукъ веселъ о борта лодки, летитъ
далеко и гдѣ-то въ голубой дали теряется. Красиво
Онежское озеро въ спокойный лѣтній день. Но когда
— 64 —
здѣсь разыграется буря, и жизни будешь не радъ,
оказавшись въ озерѣ. Все оно почернѣетъ тогда,
вздуется, начнетъ колыхаться и громоздить такія
горы, что и пароходу приходится плохо. Ревъ и
стопъ стоятъ тогда па озерѣ, старый дѣдъ Онего
сердитъ и шутить не любитъ.
Лодка благополучно миновала косу и уже за пол-
день причалила къ другому, противоположному бе-
регу, тамъ, гдѣ стоить большое торговое село Тол-
вуя съ пароходной пристанью. Здѣсь путешествен-
ники оставили рыбака дожидаться ихъ, сами же сѣли
на проходившій пароходъ, который дѣлаеть рейсы
по всему этому берегу озера, и въ тотъ же день
вечеромъ ужо были па пристани въ Шуньгѣ.
Шульга, знаменитѣйшее, старинное мѣсто въ Обо-
пежьѣ. Подъ общимъ именемъ Шульги называется
семь-восемь деревень, расположенныхъ другъ возлѣ
друга на высокомъ берегу; но имѣетъ значеніе именно
соло Шуньга, когда-то пострадавшее отъ сильнаго
пожара. Знаменито оно своей ярмаркой, па которую
съѣзжается народъ съ самыхъ отдаленныхъ мѣстъ
нашего сѣвера. Здѣсь совершаются крупные торговые
обороты, здѣсь можно купить и продать все, что
угодно. Съ далекаго Кольскаго полуострова, даже
отъ самаго Варангеръ-фіорда сюда везутъ моржовую
ворвань и норвежскій ромъ; лопари посылаютъ мѣха,
оленьи шкуры; поморы съ мурманскаго побережья
доставляютъ рыбу во всѣхъ видахъ, главнымъ обра-
зомъ, семгу и сельдь; ближайшіе корслы продаютъ
ружья своей работы. Отъ Сѣверной Двины сюда
идетъ пушнина, рыба, деготь, смола, а отдаленная
Вологодская губернія посылаетъ деревянныя издѣлія
и узорчатыя, вышивныя въ древне-русскомъ стилѣ
полотенца. Соловецкій монастырь посылаетъ свои то-
карныя работы, ложки, а остров ъ Валаамъ, самый чи-
стый французскій скипидаръ. Сосѣдка Финляндія посы-
лаетъ свои знаменитые кинжалы, различныя издѣлія
изъ стали, кожи, обувь, заграничный кофе, а изъ
Петербурга привозятъ сюда всѣ предметы роскоши,
— 65 —
начиная матеріями и кончая дѣтскими игрушками.
Въ Шуньгѣ же пріѣзжіе купцы скупаютъ и продаютъ
жемчугъ, добытый въ водахъ всего сѣвера. II еже-
годно продаютъ его не менѣе чѣм ъ на десятокъ ты-
сячъ рублей.
Оставивъ Агаѳью съ сыномъ па постояломъ дворѣ,
Демьянъ отправился разыскивать купцовъ. Никитка
весь былъ поглощенъ ярмаркой. Оть роду не видалъ
онъ такого множества народа, такой массы товаровъ.
Онъ смотрѣлъ, широко разинувъ ротъ. Глаза разбѣ-
гались. А люди и не замѣчали его, какъ будто его
и не было на свѣтѣ. И такимъ маленькимъ, такимъ
ничтожнымъ показался самъ себѣ Никитка, въ своей
широкополой, соломенной шляпѣ, въ неуклюжемъ
кафтанѣ, въ пестрядинныхъ штанишкахъ! И какихъ
только людей тутъ нѣть! Тутъ рослый норвежецъ
въ курткѣ и кожаной на мѣху шапкѣ, тамъ косогла-
зый, скуластый лопарь, дальше король съ малино-
вымъ цвѣтомъ лица, финнъ въ шляпѣ и курткѣ изъ
рыбьяго пузыря, скуластыя, угловатыя лица олон-
чапъ и вологжанъ, а среди всѣхъ бородатые русскіе
купцы. II какого только товара па свѣтѣ пѣтъ, Боже
ты мой! Всѣхъ пальцевъ на рукахъ и ногахъ нехва-
тить, чтобы сосчитать. Съ ума просто сойдешь. Но
Никитка и вправду чуть не сошелъ съ ума, когда
вдругъ, услышавъ звуки гармони, обернулся въ сто-
рону и увидѣлъ... цѣлую лавку гармонь. Да какихъ
еще! Большія, маленькія, красныя, синія, черныя...
Глаза разбѣжались. Подошелъ одинъ покупатель,
спросилъ самую большую гармонь, такую, что Ни-
киткѣ, поди, и не поднять; взялъ и заигралъ. II за-
ревѣла жъ опа! Какъ звѣрь. Гулъ по ярмаркѣ по-
шелъ. У Никитки дыханіе захватило и затуманились
слезами глаза. II ничего не видѣлъ онъ, не слышалъ,
кромѣ этой гармони, и слушалъ, слушалъ безъ копца.
— Ну, куда ты пропалъ! — вдругъ отрезвилъ его
голосъ Демьяна. — Ищу тебя по всей ярмаркѣ. Поте-
ряешься здѣсь, потомъ не найдешь своего двора.
Скорѣй идемъ!
По роляону Сѣверу.
5
— 66 —
Бѣдный Никитка спустился съ неба на землю.
Вскорѣ» всѣ трое вошли въ трактиръ.
За отдѣльнымъ столомъ сидѣло нѣсколько боро-
датыхъ, съ гладко причесанными волосами купцовъ.
Демьянъ подошелъ къ нимъ.
— Ну, показывай твой жемчугъ,-—съ важностью
сказалъ одинъ изъ нихъ.
- Вотъ смотрите, господа почтенные, — сказалъ
Демьянъ п показалъ имъ свой жемчугъ. Купцы на-
чали разсматривать.
— Чего хочешь-то?
— Сами знаете, чего стоить.
— Полсотни хочешь?
— Сотню хочу.
Начали торговаться. Одинъ купенъ перебивалъ у
другого, цѣну надбавляли и, наконецъ, согласились
заплатить Демьяну, сколько онъ просилъ.
— Ну, а теперь, господа почтенные, — сказалъ
онъ,—закройте глаза, чтобъ пе ослѣпнуть, да пошире
кошельки открывайте. Посмотрите, что такое есть у
этой тетеньки.
Лганья подала свою жемчужину.
Взглянули купцы и онѣмѣли.
— А-а-а!.. А-а-а!..—только и слышалось нѣсколько
минутъ. Они сразу поняли, что такая жемчужина
большая рѣдкость, и что дешево ее не купить, за то
продать можно потомъ очень дорого.
— Вотъ такъ жемчугъ!
— Невиданный.
— Сколько? Говори, извергъ, сколько?—нетерпѣ-
ливо спрашивалъ одинъ.
Полтораста рублей,—сказала» Демьянъ.
— Много. Вишь, сколько зеренъ продалъ за сто,
а за одну хочешь больше.
— Да вѣдь чѣмъ больше зерно, тѣмъ оно дороже,
сами знаете. А фасонъ, а цвѣтъ?..
— Сто получи.
— Я сто десять дамъ.
— Я сто двадцать...
— 07 —
Пошла опять торговля. У Агаѳьи руки дрожали
оть изумленія. Неужели у ней будетъ столько денегъ?
Да вѣдь это не одна, а цѣлыхъ три коровушки...
Куда ей столько. Она молчала и низко кланялась,
сама незная чему и почему.
Демьянъ не уступалъ, и вскорѣ купцы согласи-
лись. Одинъ изъ нихъ раскрылъ бумажникъ, вынулъ
оттуда сто пятьдесятъ рублей и подалъ ихъ Демьяну.
— Получай!
— Не мнѣ, вотъ тетенькѣ этой.
Взяла Агаѳья дрожащими руками деньги, но не
знала, что съ ними дѣлать, куда дѣть. Демьянъ по-
могъ ей спрятать.
— А у нея еще нѣсколько зернышекъ есть,—ока-
залъ Демьянъ.
— Показывай.
Агаѳья показала тотъ мелкій и средній жемчугъ,
который нашелъ Никитка въ первый и послѣдній
разъ; оцѣнили его въ десять рублей, заплатили, тѣмъ
дѣло и кончилось.
— Ну, хозяюшка,—говорилъ Агаѳьѣ Демьянъ, идя
рядомъ по улицѣ;—теперь ты богата. Смотри, зря не
трать денегъ: купи коровушку, не то двѣ, сдѣлай
все, что нужно, а здѣсь на ярмаркѣ надо купить и
тебѣ и Никиткѣ одежонки. Я тоже куплю себѣ. Те:
перь и я богатъ. Къ будущему лѣту мнѣ хватитъ.
Купила себѣ Агаѳья красный съ узорами сара-
фанъ, купила теплый, зимній платъ, крѣпкіе сапоги...
Никиткѣ купила новый картузъ, рубашку, крѣпкія
штаны и длинные сапоги. Посмотрѣла и коровушекъ;
хорошія, словъ нѣтъ; и не дорогія; да вѣдь чрезъ
озеро не перевезешь. Надо покупать па томъ берегу.
Но когда къ вечеру Агаѳья заглянула во внутрь
своего стариннаго кисета, то пришла въ ужасъ. Она
очень много извела денегъ. II сама не замѣтила.
Этакъ и коровы не купишь, подумала она и рѣшила
бѣжать съ ярмарки домой.
Несмотря на обновки, Никитка все-таки не былъ
удовлетворенъ. Ему чего-то недоставало; мысль его
— 68 —
все время неслась къ тому ларьку. гдѣ продавали
гармони. И когда къ вечеру всѣ трое вернулись на
постоялый дворъ, онъ тігхонько, нерѣшительно шеп-
нулъ матери на ухо:
— Мамонька, а какъ же гармонь?
— Ермонь?... Ай-та, Никитушка родненькій! Вотъ
грѣхъ-то! Какъ же я куплю-то тебѣ: вѣдь мы во
сколько денегъ извели.
Никитка замолчалъ, но не могъ сдержаться и
горько заплакалъ.
— Ничего, Никптушко, обтерпись маленько, — ла-
сково сказалъ Демьянъ.—Потерпи до будущаго годка,
тогда купимъ. Парень ты славный. Теперь надо
маткѣ поправиться, надо вамъ всю зиму прожить...
А потомъ мы съ тобой такую штуку учинимъ!.. Вотъ
увидишь. Ужо съ мамкой поговорю.
Никитка примирился со своей судьбой и попро-
щался съ мечТой о гармони.
На утро пароходъ увезъ всѣхъ трехъ обратно въ
Толвую.
— Вотъ что хочу я говорить тебѣ, Агаѳья,—
сказалъ Демьянъ, когда они сидѣли на палубѣ.—
Присмотрѣлся я къ твоему пареньку, и полюбился
онъ мнѣ. Отдай ты мнѣ его въ помощники.
— Что ты, что ты, Демьянушко!.. Какъ же такъ?—
всполошилась Агаѳья.
— Ты подумай. Я дѣло говорю, а не зря. Земли
у тебя пѣтъ, хозяйство пустячное, сама справишься...
а паренекъ безъ дѣла сидитъ. Съ пути сбиться мо-
жетъ. Вишь, гармонь да гармонь на умѣ. Надо же
и работать. А работу я ему дамъ легкую. Будетъ со
мной ходить да жемчугъ, какъ и я, искать. Что най-
детъ—его. Тебѣ будетъ подмога. Сдѣлаю изъ него
хорошаго ловца. А его я не обижу. Одному скучно,
слышь, бываетъ, а вдвоемъ веселѣе. До осени мы
съ нимъ поищемъ поблизости, къ зимѣ вернемся.
Самъ починю тебѣ избенку. Хочешь, перезимую у
васъ, платить тебѣ же буду за себя. А весной пой-
демъ съ Никиткой подальше.
— 69 —
— Да какъ же я съ нимъ разстапусь-то. Какъ
жить безъ Никитушкп буду?—причитала Агаѳья.
— Подумай, Агаѳьюшка, подумай. Неволить не
стану, а дѣло говорю; отъ души говорю, тебѣ же
добра хочу.
— Да спасибо, Демьянушко! Ты и такъ помогъ
мнѣ на всю жизнь. Вѣрно твое слово: ужо подумаю.
На другой день утромъ путешественники, пере-
ѣхавъ на лодкѣ озеро, пристали къ своему берегу.
Козыремъ прошлась Агаѳья по всему селу, въ но-
вомъ, красномъ съ узорами сарафанѣ, въ тепломъ
платѣ, въ сапогахъ, съ большимъ узломъ въ рукахъ.
За ней Никитка шелъ въ новомъ картузѣ, въ ру-
бахѣ, въ высокихъ сапогахъ, обутыхъ впервые въ
жизни; а Демьянъ шелъ сзади и былъ такъ же скро-
менъ, какъ и всегда. Но бѣдно и невзрачно показа-
лось Никиткѣ родное село послѣ великолѣпной Шуньги.
Грязно, тихо, неуютно...
Бояре отъ удивленія разинули рты.
Потомъ они гурьбой повалили къ Агаѳьѣ и на-
полнили всю ея избу. Диву дались бояре, узнавъ,
сколько дали купцы за жемчугъ, а Агаѳья по могла
наговориться, разсказывала о всѣхъ чудесахъ Шуньги,
о купцахъ, показывала покупки, угощала всѣхъ пря-
никами.
Съ быстротой молнія разнеслась по селу вѣсть о
событіи. Шутка дѣло! Бобылка трехъ коровъ можетъ
купить. Вотъ сколько платятъ за жемчугъ! А Ми-
тричъ платитъ гроши, дурачитъ всѣхъ, обманываетъ.
Какое онъ право имѣетъ? Весь міръ обманулъ...
Заволновались бояре, собрались гурбой, спорятъ,
кричатъ.
— Надо отнять отъ него жемчугъ, свезти въ
Шуньгу и продать!
— Отобрать!
— Или пусть доплатитъ по совѣсти.
— Пусть доплатитъ!
— Идемъ къ Мптрпчу!
— 70 —
Собрался у дома купца пародъ. Стало неспокойно.
Обступили они вышедшаго Митрича и начали требо-
вать деньги.
— Ты пять рублей Агашкѣ давалъ и хулилъ
жемчугъ, а за него настоящіе купцы полтораста дали.
— Ты объегорилъ насъ: подавай назадъ жемчугъ
или деньги!
— Жемчугъ въ цѣнѣ, а ты говоришь—нѣтъ па
него спроса!
— Иль плохо будетъ!..
Какъ пи бился Митрпчъ, какъ ни изворачивался,
стараясь обмануть бояръ, но на этотъ разъ ему не
повѣрили. Дѣло и вправду выходило плохое,—не
было бъ еще хуже. Видитъ, нѣтъ исхода; вынулъ
деньги и доплатилъ за жемчугъ столько, сколько на-
значили бояре, столько же, сколько заплатилъ и въ
первый разъ. Тогда они отпустили его.
— Чтобъ другой разъ ты по совѣсти покупалъ у
насъ!—говорили они.
— Чтобъ этого мошенства больше не было!
Съ купцомъ чуть не случился ударъ.
Но на этотъ разъ бояре денегъ не прогуляли. Они
долго думали, что сдѣлать съ ними и, наконецъ, рѣ-
шили купить дорогой певодъ, чтобы артелью ловить
рыбу и дѣлить межъ собой добытокъ.
Неспокойно прошелъ этотъ день и для Агаѳьи:
она сильно волновалась изъ-за коровушки. Гдѣ и ка-
кую купить? А Никитка не находилъ себѣ мѣста.
Тоска глодала его сердце, воспоминанія о путеше-
ствіи, о пароходѣ, ярмаркѣ, людяхъ, о гармоняхъ
отравили его обыкновенно спокойную жизнь. Лучше бъ
не ѣздить въ эту Шуньгу, лучше бъ не было этого
жемчуга!.. И когда смерклось, Никитка, влекомый ка-
кой-то невѣдомой силой, полѣзъ на чердакъ и до-
сталъ тамъ давно забытаго, заброшеннаго друга-прія-
теля своего, пастушечью трубу. Онъ вышелъ съ ней
на задворокъ, сѣлъ на камешекъ и вытянулъ изъ
дудки тоскливо - печальный, заунывный звукъ. За-
свѣтились звѣзды, окуталась земля тьмой, а Никитка
— 71
Лудилъ и дудилъ, выливая въ звукахъ всю тоску
своего истомленнаго сердца, и изрѣдка утиралъ ру-
кавомъ ослѣпленные слезами глаза. II ни одна гар-
монь въ мірѣ не могла въ эту минуту сравняться
съ его дудкой.
Тихо положилъ ему сзади на плечо кто-то руку.
Смотритъ,—Демьянъ.
— Не горюй, паренекъ,—говорить онъ.—Потерпи
только малость. Скоро мы пойдемъ съ тобой далеко-
далеко, увидишь новые села и города, куда красивѣе
Шупьги, увидишь новыя мѣста, новыхъ людей...
Только потерпи.
И Никитка понемногу успокоился.
Прошло нѣсколько дней, и въ хлѣву Агаѳьи стояла
гордость и слава ея: красивая, рыжая съ бѣлыми
пятнами, съ умными глазами корова. А сколько мо-
лока опа давала! II не переѣшь. Счастье было пол-
ное. А прошло еще нѣсколько дней, и виновникъ
этого счастья—Никитка, подъ безконечные вопли и
причитанія матери покинулъ родную избу и отпра-
вился вмѣстѣ съ Демьяномъ въ далекіе края за до-
рогимъ зерномъ.
В1Э пл-ѣну У ВОЛН“Ь.
Въ семьѣ дьячка Никифора происходили спѣшные
сборы въ дорогу. Самъ онъ укладывалъ на возъ
всякій домашній скарбъ, накопленный въ теченіе
многихъ лѣтъ, прожитыхъ на одномъ мѣстѣ; малень-
кая, толстая фигурка его въ длинномъ подрясникѣ
то и дѣло хлопотливо бѣгала изъ дома па дворъ и
обратно. Хозяйка его укладывала въ дорожную кор-
зину ѣду и самое необходимое для дороги, завязы-
вала узлы съ бѣльемъ, а двое дѣтей, мальчикъ и
дѣвочка, послѣдній разъ бѣгали по двору, прощаясь
со своимъ насиженнымъ гнѣздомъ.
Большая передряга случилась въ жизни дьячка:
перевели его изъ одного прихода на службу въ дру-
гой. Пришлось попрощаться съ роднымъ погостомъ.
Прощальными глазами смотрѣлъ онъ на свою цер-
ковь, возвышавшуюся на крутомъ берегу Онежскаго
озера, заросшую могучими елями и соснами, и вспо-
миналъ всю прежнюю жизнь. Перевели его въ другой
приходъ, па другой берегъ озера, а что ждетъ его
тамъ — неизвѣстно: лучшее пли худшее? И дьячокъ,
укладывая на возъ свои пожитки, нѣтъ-нѣтъ да и
задумается. Тяжелая дума мозолить голову, а глаза.
73 —
затуманенные непрошенными слезами, молча проща-
ются съ роднымъ погостомъ.
Возъ готовъ. Трогай!.. Здоровенный мужикъ взялъ
лошадь подъ уздцы и вывелъ его на улицу. Этотъ
возъ, наполненный дырявой мебелью и всякой рух-
лядью, долженъ былъ ѣхать берегомъ, обогнуть ши-
рокій уголъ озера и, сдѣлавъ верстъ болѣе двухсотъ,
на пятыя сутки прибыть на мѣсто; самъ же дьячокъ
рѣшилъ ѣхать съ семьей въ лодкѣ чрезъ озеро, пере-
рѣзая его поперекъ. Здѣсь было несравненно ближе.
Надо было верстъ тридцать проѣхать до островка,
который чернѣлъ вдали длинной косой, войти въ ка-
налъ, перерѣзающій косу, а тамъ рукой подать: верстъ
десять, не больше. Хорошіе гребцы въ день доѣзжали
туда! А развѣ дьячокъ Никифоръ плохой гребецъ!
Онъ изъѣздилъ всѣ ближайшіе зіводи, заливы, въ
которыхъ много лѣтъ ловилъ вкусную рыбку. II вотъ,
корзина съ провизіей и посудой и узлы съ бѣльемъ
уложены въ собственную лодку дьячка, усѣлась жена,
дѣти, впрыгнулъ и самъ дьячокъ.
Знакомые дьячка собрались па берегъ провожать
его въ путь-дорогу. Какіе у дьячка знакомые: всего
нѣсколько человѣкъ. II съ тѣми жалко разстаться.
Сидитъ Никифоръ въ лодкѣ, смотритъ въ послѣдній
разъ на свой погостъ, па друзей, съ которыми столько
разъ и ссорился и мирился, и горько плачетъ. Весла
не повинуются, лодка стоить на мѣстѣ.
— Никешка!.. да греби же ты скорѣе! — говоритъ
ему жена, у которой слезы тоже льются рѣкой.
— Шаничка!.. Не могу я... Больно мнѣ, жалко
своего мѣста... Сердце разрывается!.. — лепечетъ, гло-
тая слезы, дьячокъ.
Онъ хватается за весла и начинаетъ отчаянно
грести, стараясь не смотрѣть па берегъ. Нѣсколько
десятковъ могучихъ взмаховъ веслами отдѣлили лодку
отъ берега, который началъ отдаляться.
Скоро дьячокъ успокоился.
— Ничего, Шаничка, это такъ всплакнулось, —
оправдывался онъ. Заживемъ по-новому, по-хоро-
— 74
тему, вотъ увидишь. Заведемъ коровку, лошадку,
огородъ будемъ пахать... Все хорошо пойдетъ...
День былъ удушливо жаркій. Озерная даль затя-
нулась синеватой пеленой, словно дымомъ, первый
признакъ предстоящей непогоды. Но глаза дьячка не
видѣли ничего: послѣ прощальной выпивки они были
немного затуманены. Да далеко ль ѣхать-то. II лодка
быстро скользитъ по спокойной поверхности Онего,
и гулко разносится по водѣ стукъ веселъ о борта.
Въ лодкѣ царитъ молчаніе: всѣ находятся подъ
впечатлѣніемъ послѣдней минуты. Только дѣти
изрѣдка перекидываются словами.
— А глубоко здѣсь, тятя?—спросилъ мальчикъ.
— Глубоко. Саженъ тридцать будетъ! — неохотно
отвѣчалъ отецъ.
— Должно-быть, рыбы здѣсь много?
— Рыбы? Всякая рыба держится на своей глу-
бинѣ, а чѣмъ глубже, тѣмъ ея меньше. Дышать ей
трудно тамъ.
Дьячокъ впалъ въ уныніе. Онъ переживалъ по-
слѣднія минуты, щемившія его сердце тоской, а по
лицу его текли крупныя капли пота.
— А жемчужницъ много здѣсь?—опять спросилъ
мальчикъ.
— Да кто ихъ считалъ. Жемчужница держится
въ устьѣ рѣки, гдѣ быстрая вода. Тамъ и жемчугъ
самый лучшій попадается. А тутъ видишь: вода
стоячая.
— А можетъ-быть, онѣ и глубину тоже любятъ?
— Отстань, короста!—нетерпѣливо обрѣзалъ отецъ,
и всѣ замолчали.
Дьячку было не по себѣ. Оть дневной волокиты
и оть жары онъ сильно усталъ. Весла едва двига-
лись. Къ тому же, ему хотѣлось ѣсть. Тщетно обора-
чивался онъ посмотрѣть на косу — близко ли она:
коса была далеко. II дьячокъ молча гребъ, напрягая
силы.
Между тѣмъ началъ дуть легкій вѣтерокъ съ той
стороны, откуда двигались тучи, и спокойное лоно
— 75 —
водь поморщилось. Грести дьячку стало труднѣе. А
онъ сильно усталъ. Его тучное тѣло не привыкло къ
такой продолжительной греблѣ и изнывало въ тяже-
лой работѣ. II когда онъ выѣхалъ на средину озера,
гдѣ встрѣчныя волны, все время усиливаясь, задер-
живали лодку, онъ подумалъ про себя:
„Нѣтъ, здѣсь пе въ заводяхъ. Здѣсь надо грести
по-настоящему. А ну-ка, понатужимся!"
Но потуги его были слабы, руки плохо работали,
лодка подвигалась черепашьимъ шагомъ. Оглянув-
шись на косу, дьячокъ увидѣлъ, что она еще далеко.
..Ввѣкъ пе доѣдешь до нее,—подумалъ онъ,—хоть
домой возвращайся^.
Волна усиливалась.
Ближе къ берегу тучи сгустились и надвинулись
тяжелой массой. Дьячокъ испугался и работалъ
сколько было силъ. Но одеревенѣвшія руки плохо
повиновались, тучное тѣло обливалось пбтомъ и ныло.
Дьячиха все время подгоняла своего мужа.
— Греби ты скорѣе!—кричала она.—Смотри волна
какая пошла. Съ тобой до завтра пе доѣдешь.
Ворчанія жены дѣйствовали на дьячка еще хуже.
Въ довершеніе всего пошелъ дождикъ.
Дьячокъ выбивался изъ послѣднихъ силъ. „Смерть
пришла14, думалось ему. Онъ понялъ, что дѣло плохо,
и если не поторопится, то конецъ будетъ печаль-
ный. Но что могли сдѣлать утомленные мускулы!
Дьячиха грести не умѣла, дѣти тоже: просто ложись
и умирай. Но коса все ближе и ближе; уже виднѣ-
ются отдѣльные сучья деревьевъ, видны камни...
Было близко къ вечеру, когда выбившійся изъ
силъ дьячокъ причалилъ къ берегу. Онъ едва выта-
щилъ лодку на берегъ и завалился на песокъ. Туч-
ное тѣло его ныло, онъ страшно усталь.
Шаничка, дала бы ты хоть водочки!..—просилъ
онъ.—Духъ весь вонъ вышелъ изъ тѣла.
— Чего разлегся подъ дождемъ! — раздраженно
крикнула дьячиха.—Ступай, укрой дѣтей гдѣ-нибудь.
Поѣсть надо: голодны всѣ.
— 76 —
Дьячокъ нехотя всталъ и началъ искать мѣсто.
Вскорѣ онъ нашелъ хорошее мѣстечко на склонѣ
косы, межъ двухъ большихъ скалъ, надъ которыми
подымались и защищали ихъ сверху двѣ высокія,
развѣсистыя ели. Сквозь густыя вѣтки дождь почти
не проникалъ. Въ этой щели вся семья расположи-
лась на отдыхъ. Разостлали на полу старое одѣяло,
разложили закуски и принялись за ужинъ.
Всѣ были изнурены тяжелымъ днемъ и страшно
голодны. Дьячокъ любилъ много и сытно поѣсть и
накинулся на ѣду, какъ голодный волкъ. Подъ шумъ
дождика, подъ плескъ разгулявшихся волнъ раздава-
лось звучное чавканье четырехъ паръ челюстей. И
большая половина дорожной корзинки вскорѣ была
опустошена.
Изрѣдка дьячокъ бросалъ на озеро тревожные
взгляды, потому что уже смеркалось, волны возра-
стали и шумѣли все сильнѣе и грознѣе.
— А вѣдь придется заночевать здѣсь, Шаничка,—•
обратился онъ къ женѣ.
— Вѣдомо, придется. Не ѣхать же съ дѣтьми въ
такую волну да съ твоей силой. Поменьше бы ѣлъ
и пилъ, не былъ бы столь толстъ!—ворчала жена.
Дьячокъ чувствовалъ себя виноватымъ за свое
безсиліе и тучность; желая загладить свою вину, онъ
началъ успокоивать жену.
— Ничего, Шаничка,—говорилъ онъ,—разложимъ
тутъ постели да подушки, прикроемся хорошенько —
и переночуемъ, какъ Господь послалъ. А къ утру
буря уймется, переберемся черезъ косу на ту сторону,
и живо будемъ па мѣстѣ. Вѣдь тамъ пустяки. Вотъ
увидишь: завтра пойду къ воскресной обѣденкѣ съ
новымъ батюшкой... Эхъ, кабы чайку сейчасъ! Хо-
рошо бы.
Мысль о чаѣ, котораго всѣмъ хотѣлось испить, под-
няла дьячка па ноги. Онъ пошелъ собирать сухостой и
хворостъ. Дѣти пошли за нимъ. Осторожно ступая по
скользкимъ скаламъ, поросшимъ лишаями и верес-
комъ, дьячокъ взобрался на верхушку гребня, шед-
Сидитъ Никифоръ въ лодкѣ и горько плачетъ.
— 78 —
шаго вдоль всей косы, и взглянулъ на ту сторону
его, гдѣ разстилалось волновавшееся озеро. Въ суме-
речной дали онъ замѣтилъ едва мелькавшіе огоньки
того села, въ которое онъ ѣхалъ. Да, близко: верстъ
десять всего, а вотъ вѣдь близокъ локоть, да не
укусишь. А какъ хорошо было бы теперь очутиться
тамъ, въ теплой поповой избѣ, гдѣ и дождикъ пе
мочитъ и чаю пей сколько хочешь. Съ грустью спу-
стился дьячокъ съ гребня и началъ собирать по
склону его хворостъ.
Несмотря на сумерки, хворосту удалось собрать
достаточно для костра, но сколько мученій стоило
разжечь его. Подмокшій сухостой ни за что не хо-
тѣлъ разгорѣться, и дьячокъ сильно упарился, прежде
чѣмъ развелъ огонь. Вскорѣ вскипѣлъ чай въ само-
варѣ, всѣ принялись за чаепитіе. А потомъ разло-
жили постели и начали укладываться па ночлегъ.
Но дьячку спать не хотѣлось; онъ былъ сильно воз-
бужденъ событіями дня и. сидя на скалѣ, глядя на
бушующее озеро, на ближайшія волны котораго ко-
стерь бросалъ красные блики, предавался грустнымъ
размышленіямъ о своей горемычной судьбѣ.
Кругомъ царила ночь. Сверху шумѣли деревья, а
съ озера доносился монотонно ровный, докучливый
шумъ волнъ.
— Нпкешка, ложись спать! Чего тамъ засѣлъ на
каменьяхъ? — крикнула дьячиха, уже улегшаяся съ
дѣтьми въ постели. Но дьячокъ не шелохнулся. Онъ
думалъ думу.
— Онего, ты, Онего!—говорилъ онъ нараспѣвъ.
Сидѣлъ онъ, обхвативъ руками колѣни и покачивался
тѣломъ въ тактъ своимъ словамъ. — Родной нашъ,
Онего! Свирѣпый, угрюмый старикъ. Посѣдѣлъ ты
отъ старости, а до сихъ поръ не унялъ ты своего
строптиваго сердца. За что ты меня, яко Савла, го-
нишь. Что сдѣлалъ тебѣ маленькій дьякъ Никифоръ.
Всѣ обижаютъ дьячка: строжатъ батюшки, злятся,
свирѣпствуютъ прихожане, тѣснитъ родня,—всѣ про-
тивъ дьячка. А что сдѣлалъ я тебѣ? Что рыбку твою
— 79
я ловилъ? Такъ вѣдь не я одинъ ловилъ: и батюшка
ловитъ и прихожане, а за что на меня одного воз-
негодовалъ? Никто дьячка не пожалѣетъ, не защи-
тить, всякъ ущипнуть норовить. Бѣдный я дьякъ!
Ой, Опего, Онего! вразумись, успокойся, пожалѣй ты
меня, горе-горькаго дьячка...
Долго еще раздавался надъ озеромъ полутихій
напѣвъ дьячка; наконецъ шумъ волнъ и одиночество
утомили его, онъ залегъ спать.
Длилась безпросвѣтно-темная ночь надъ міромъ;
вѣтеръ усиливался, озеро разгуливалось и шумѣло.
И подъ этотъ шумъ, какъ подъ родной напѣвъ ко-
лыбельной пѣсни, такъ хорошо спалось людямъ,
укрывшимся межъ двухъ скалъ, защищенныхъ ста-
рыми вѣтвистыми елями.
 Дьячку приснился интересный сонь. Видитъ онъ,
что ловитъ вкусную рыбку въ заводи, отъ сиговъ и
лососей просто рвется сѣть. II пикто не мѣшаетъ
Дьячку, и солнышко такъ тепло грѣетъ. Вдругъ изъ
сѣти показывается громадная лохматая голова сѣдого
дѣда Онего. Глаза страшные, стекляные, въ бородѣ—
раки. Духъ захватило у дьячка. „Ты кто такой"?—кри-
читъ страшнымъ голосомъ старикъ.—„Я... я дьячокъ
Пикепіка...—лепечетъ дьячокъ.—Здравствуй, дѣдушко,
какъ твое здоровье!"—„А-а! ты еще о моемъ здо-
ровьѣ справляешься!—рычитъ старикъ.—Ты смѣешь
ловить мою рыбу здѣсь, несчастный дьякъ, точно
самъ попъ, точно баринъ какой... Такъ я же тебѣ!.."
II размахнулся старикъ своей исполинской рукой и
повелъ ею по водѣ. Поднялся громадный валъ, на-
висъ надъ лодкой дьячка и началъ обрушиваться.
Сыплется сверху дождь брызгъ, сыплется все ниже
и ниже, и вотъ-вотъ засыплетъ бѣднаго дьячка. Съ
сильно бьющимся сердцемъ дьячокъ проснулся.
Кругомъ стоял ъ невѣроятный шумъ. Стонъ и ревъ
оглашали воздухъ: озеро просто взбѣсилось. Вѣтеръ
вылъ на всѣ лады и бороздилъ мрачную поверхность
озера гигантскими валами. Эти валы, какъ гигантскія
чудовища, шли одни за другими стройными рядами,
80 —
то падали низко-низко, то подымались горами вверхъ
и, достигнувъ берега, съ бѣшенствомъ разбивались о
камни. II тамъ, гдѣ они сталкивались съ камнемъ,
подымались и летѣли вверхъ милліоны брызгъ.
Разыгралась одна изъ тѣхъ ужаснѣйшихъ бурь, кото-
рыми такъ любитъ играть Онежское озеро, когда па
него подуетъ сѣверо-восточный вѣтеръ.
Дьячокъ съ изумленіемъ смотрѣлъ на бушевавшую
стихію и долго не могъ прійти въ себя. Наконецъ
опъ понялъ, что это настоящая буря, какую онъ не
разъ видѣлъ на озерѣ. Но, взглянувъ на берегъ, гдѣ
съ вечера опъ привязалъ лодку, онъ вскрикнулъ отъ
ужаса:
— Шаничка-а-а!.. Шаня!.. Посмотри!..
Испуганная дьячиха проснулась и, когда посмо-
трѣла въ сторону лодки, то тоже онѣмѣла отъ ужаса.
Лодки не было.
Очевидно, за ночь громадные валы, которыхъ су-
пруги не ожидали, слизали лодку съ берега и унесли
ее въ озеро. Вся семья оказалась прикованной къ
острову.
Тщетно бѣгалъ дьячокъ по берегу и искалъ свою
лодку; ея не было. Положеніе вышло критическое.
Теперь если не стихнетъ буря, все равно придется
ждать, пока не проѣдетъ кто-нибудь этимъ мѣстомъ,
пли не покажутся въ заливѣ рыбаки. Дьячокъ прі-
унылъ и впервые понялъ, что положеніе очень
серьезно.
Проснулись дѣти и потребовали ѣды. Увы! на
днѣ корзины оставались однѣ объѣдки послѣ вче-
рашняго пиршества. Родители кое-какъ накормили
дѣтей, а сами удовольствовались пустымъ чаемъ.
Но дьячокъ чувствовалъ голодъ и впервые въ жизни
призадумался надъ тѣмъ, какъ бы поѣсть. Мрачный
ходилъ онъ по косѣ, прислушиваясь къ шуму волнъ
и свисту вѣтра, и не зналъ, что предпринять. Къ
полдню голодъ у дьячка до того разыгрался, что онъ
не въ состояніи былъ ходить.
— 81
— Шапичка! — плакался онъ. — Ъсть охота до-
смерти. Пѣтъ ли хоть корочки?
— Тебѣ сказано, нѣтъ ничего! Сама голодна, какъ
волчица,—отвѣтила дьячиха.
;Опять поставили самоваръ и напились пустого чая.
Голодный человѣкъ изобрѣтателенъ. Дьячокъ
вспомнилъ про ягоды. Должны же онѣ расти здѣсь,
межъ мховъ. Но была пора, когда земляника уже
кончилась, а брусника еіце не начиналась. Увы! на
пустынной косѣ не нашлось никакихъ ни ягодъ, ни
грибовъ. Тщетно дьячокъ ходилъ по гребню и его
склонамъ: кромѣ шишекъ, ничего не нашлось. Тогда
впервые ему пришла въ голову мысль дать знать о
себѣ на берегъ. Но какъ! Онъ рѣшилъ повѣсить свою
красную рубаху на одну изъ верхушекъ елей. Вы-
бравъ одну изъ самыхъ толстыхъ елей, онъ полѣзъ.
Но это былъ непосильный трудъ. Тучное тѣло давало
себя знать: дьячку никакъ не удавалось подтянуть
его даже до средины ели. Измучившись, онъ позвалъ
мальчика. Тотъ свободно взлѣзъ па самую верхушку
и прикрѣпилъ къ ней рукавами красную рубашку.
Дьячокъ обрадовался. „Теперь-то насъ замѣтятъ,—
думалъ онъ, — и пріѣДуть". Но что значитъ этотъ
красный лоскутъ! Даже въ ясную погоду его едва
ли замѣтили бы за десять верстъ, а въ ненастную
его пикто не могъ увидѣть. Потомъ дьячокъ рѣ-
шилъ развести на берегу громадный костеръ. Весь
остатокъ ’ дня провелъ онъ съ дѣтьми въ собираніи
валежника. Погода была благопріятная. Изрѣдка, •
сквозь разорванныя тучи блеснетъ солнце и тотчасъ же
скроется; изрѣдка прольется дождикъ и тотчасъ же
перестанетъ, а остальное время вѣтеръ дуетъ и сви-
щетъ на всѣ лады. Валежника набрали цѣлую гору
и, когда наступилъ вечеръ, зажгли костеръ. Вечеромъ
‘виднѣе. Можетъ-быть, этотъ костеръ и увидѣли съ
'берега, но кому придетъ въ голову, что это сигналъ
голоднаго дьячка и его семьи? Кому быть въ озерѣ
въ такое время?
По ролаоау Сіаору.
6
— 82 —
Къ вечеру дѣти запросили ѣсть и начали пла-
кать. Дьячокъ съ женой переживали неизъяснимыя
муки голода. Впервые въ жизни имъ, любящимъ хо-
рошо поѣсть, пришлось такъ долго голодать.
— ’Бсть хочу, ѣсть...—плакалъ мальчикъ.
Дѣвочка вторила ему
— Цыцъ вы, прожоры!—со злостью крикнулъ на
нихъ дьячокъ.'—Я самъ хочу ѣсть. Вы ѣли сегодня,
а я ничего. Молчать! Чтобъ духу вашего не было!
Дѣти съ тихимъ плачемъ замолчали. Вся семья
залегла спать, въ скрытой надеждѣ на слѣдующій
день найти выходъ изъ своего положенія. Во па
утро—все то же. Вѣтеръ свиститъ, озеро бушуетъ, и
въ довершеніе всего полилъ безпрерывный дождь,
такъ что нельзя развести костра. Дьячокъ почти
не вставалъ. Онъ лежалъ на постели и громко сто-
налъ. Съ большимъ трудомъ развели дѣти самоваръ.
Но это былъ послѣдній, потому что дождь промо-
чилъ насквозь не только шишки, которыми растопляли
самоваръ, но даже пробрался сквозь вѣтви елей и
залилъ постели. Тяжелый это былъ день. Безконечно
долго длился опъ: казалось, ому не будетъ копца.
Заглушая голодъ, всѣ лежали животами внизъ и тя-
жело стонали. Дѣти слегли послѣдними.
- Оііего, Опего! — причиталъ дьячокъ. — Что ты
сдѣлалъ со мной, горе-горькимъ дьячкомъ! Чего тебѣ
отъ меня надо? Лучше было утонуть, чѣмъ умирать
съ голоду. Ой-ей-ей!.. Успокойся же ты, йаконецъ,
злое озеро, нелюдимое. Ой-ей-ей!..
Озеро сжалилось надъ бѣднымъ дьячкомъ ко
сразу. Оно бѣсновалось ещо день и только къ концу
четвертаго дня начало успокоиваться. Понемногу вѣ-
теръ началъ стихать, къ вечеру подулъ противопо-
ложный вѣтерокъ, волны смѣшались и начали сгла-
живаться. II когда на пятое утро взошло солнце, то’
крутые валы ужо пе бѣгали по озеру, а только ши-
рокія волны, остатки бури, плескались другъ о друга,
сталкивались и разсыпались въ, мелкую зыбь. Вѣтеръ
стихъ, загорѣлось солнце, успокоился старый, сѣдсй
— 83 —
Оиего. Но что сталось съ людьми? На косѣ ихъ словно
нѣтъ. Не слышно ни голосовъ, ни стоновъ. Только
одна красная рубашка тряпкой виситъ па вершинѣ
одной изъ елей. Но подъ елью лежатъ четыре измо-
жденныхъ голодомъ, почти безжизненныхъ человѣка,
и никто не знаетъ объ ихъ печальной участи. Они не
могутъ ни встать, ни говорить и лежать въ какомъ-то
предсмертномъ забытьи.
Онего, Оиего! Что ты сдѣлалъ?
На шестыя сутки пріѣхалъ къ мѣсту своего на-
значенія возъ съ дырявой мебелью и пожитками
дьячка. Гдѣ дьячокъ съ семьей? Пять дней, какъ
уѣхалъ па новую службу озеромъ. Въ селѣ подня-
лась суматоха, пошли догадки и предположенія. Если
попалъ подъ бурю — погибъ бѣдняга. Но нѣкоторые
видѣли съ берега огонь на косѣ въ неурочное время,
и рѣшено было поискать его тамъ. Вдругъ одинъ
изъ деревенскихъ мальчугановъ крикнулъ:
— Смотрите, смотрите! Тамъ па ели что-то крас-
нѣется. Словно флагъ.
Всѣ глаза устремились па косу. Дѣйствительно,
на одной изъ елей что-то краснѣлось едва замѣтнымъ
пЯтномъ. Крестьяне бросились въ лодки и поплыли
къ косѣ.
Чѣмъ ближе подъѣзжали онп, тѣмъ рубашка обри-
совывалась ярче. Пѣть сомнѣнія: это сіпчіалъ. Лодки
причалили. По гдѣ же дьячокъ и его семья?
Послѣ долгихъ поисковъ семью дьячка нашли
межъ двухъ скалъ, скрытыхъ вѣтками елей. Всѣ ле-
жали вповалку на своихъ постеляхъ, и пикто изъ
нихъ пе откликнулся па зовъ. Они были въ безчув-
ственномъ состояніи. Осунувшіяся липа ихъ были
почти зелены, глазныя впадины глубоки. Невырази-
мыя страданія должны были пережчіть они за эти
пять дней. Тогда люди вынесли ихъ на берегъ и
начали приводить въ чувство.
Первымъ пришелъ въ сознаніе мальчикъ. Онъ
протяжно застоналъ и открылъ мутные глаза.
с*
— 84 —
— Живъ, живъ! — закричали обрадованные кре-
стьяне.
13 слѣдѣ за мальчикомъ открыла глаза и дѣвочка.
Дьячиху не скоро отходили и долго возились съ ней,
прежде чѣмъ она открыла глаза и попросила пить.
Но съ дьячкомъ Никифоромъ не было никакого сладу:
онъ ни за что не хотѣлъ просыпаться. Онъ былъ
очень тученъ, страдалъ отъ голода сильнѣе другихъ
и пе перенесъ страданій. Увы, онъ былъ мертвъ.
Сердитый, сѣдой старикъ Онего доканалъ горе-
мычнаго дьячка.
Груняха-почтальон-ь.
Небольшая сѣрая деревушка неприглядно раски-
нулась па берегу далекаго сѣвернаго озера, вблизи
большого почтоваго тракта. Сиротливо смотрѣли
въ озеро своими крошками-окнами высокія избы, пе
огороженныя плетнемъ, ничѣмъ не украшенныя, безъ
воротъ, безъ дворовъ. Даже деревья не ютились около
нихъ. Сейчасъ же за избами начинаются поля, убогія,
каменистыя, не прокармливающія своего пахаря. Един-
ственная улица деревни почти всегда пустынна: не
услышишь на ней ни веселаго разговора, ни удалой
пѣсни. /Кители деревни очень бѣдны и занимаются
промыслами: крестьяне уходятъ на далекіе сплавы
лѣса, на Сѣверную Двину и далѣе,— и лѣтомъ въ
деревнѣ не встрѣтишь мужчины; а зимой они уво-
дятъ въ далекія лѣса па звѣриный промыселъ; въ
деревнѣ остаются лишь женщины, дѣти и старики.
Посреди деревни, тамъ, гдѣ сушатся на берегу ры-
бацкія сѣти, стоитъ небольшая, ветхая часовенка, со
слюдяными пластинками въ окнахъ вмѣсто стеколъ,
а на самомъ краю деревни возвышается большое
зданіе съ вывѣской надъ дверью: „Волосное Пра-
вленіе".
— 86 —
Два раза въ недѣлю проскачетъ чрезъ деревню
,по тракту почтовая тройка, гремя колокольцами,
рѣдко-рѣдко проѣдетъ какой-нибудь чиновникъ, а въ
остальное время деревушка погружена въ глубокій,
мертвый сонъ.
Случилась въ волостномъ правленіи бѣда. Оно
обязано было два раза въ недѣлю отправлять полу-
ченную почту отъ себя въ сосѣднее волостное пра-
вленіе, за двадцать пять верстъ по глухому проселку;
обыкновенно для этого дѣла нанимали крестьянина,
который и исполнялъ обязанность почтальона. Прежній
почтальонъ — старикъ лежалъ больной, а другого
подходящаго человѣка не было. Послѣ долгаго раз-
думья начальство вспомнило, что есть въ деревнѣ
свободный человѣкъ, который радъ будетъ заработку,
это—бобылка Аграфена, жившая на другомъ концѣ
деревни. Немедленно снарядили за ней сотскаго.
Избушка Аграфены, или Груняхи, какъ звали ее
въ деревнѣ, стояла на самомъ откосѣ и, казалось,
такъ и хотѣла опрокинуться въ озеро, чтобы выку-
паться отъ своей сѣрости и старости въ чистой,
прозрачной водѣ. Но люди пе допускали ее до этого
купанья и подперли ее нѣсколькими длинными брев-
нами. Куда тебѣ, старая! Погоди валиться. II хотя-
нехотя избушка стояла и давала кровъ своей убогой
хозяйкѣ. Полъ былъ земляной, въ углу стояла кур-
ная печка безъ трубы, стѣны были черны отъ
дыма, а маленькое окошечко, глядѣвшее на озеро,
едва пропускало свѣтъ. Когда былъ живъ мужъ Гру-
няхи, солдатъ Ѳедотъ, хорошо жилось ей и въ этой
избѣ; была у нихъ и коровушка, и лошадка; но сол-
датъ давно умеръ, и ничего послѣ него но осталось,
кромѣ собаки Лыски и двухъ безпризорныхъ куръ,
которыя жили и кормились дома, а неслись у со-
сѣдей. А сама Груияха жила тѣмъ, что работала
у сосѣдей то въ полѣ, то въ домѣ, то занималась
шитьемъ, и за это съ грѣхомъ пополамъ получала
кусокъ хлѣба. А бывали и голодные деньки, когда
ѣсть ровно нечего было.
— 87 —
Когда вошелъ посланный сотскій, солдатка си-
дѣла за шитьемъ.
— Иди въ волостное, Груняха,—сказалъ сотскій.—
старшина требуетъ.
Груняха перетрусила.
— А чего имъ надо отъ меня? — отвѣтила она,
зная, что въ волостное по добру не позовутъ.—Не
пойду.
— Иди, коли говорятъ! Дѣло есть.
Не пойду. Никакого имъ дѣла нѣтъ до меня.
II у меня до нихъ.
— Глупая! Тамъ работу хотятъ тебѣ дать.
— Работа? Какая тамъ работа? У нихъ своя сто-
рожиха есть.
Тѣмъ не менѣе она задумалась.
— Работа, говоришь. Инъ-пойти, а? Пойду,
чтоль!..—колеблясь, говорила опа.
— Иди, иди, глупая. Не то силой потащу.
Они вышли на улицу. Груня пошагала въ во-
лостное своими крупными шагами, но вдругъ ее опять
разобрало сомнѣнье. Да какая тамъ работа можетъ
быть? Обманываютъ, подлецы.
— Да ты что: обманывать вздумалъ меня, что ли,
несъ желтый! — накинулась она на сотскаго, повер-
нувшись къ нему.—Заволокоте меня туда, а тамъ
разбирайся. Знаю я васъ.
— Иди, иди! Не кочевряжься!—понукалъ сотскій.
А обманешь—всѣ глаза тѣ выцарапаю.
Вскорѣ Груняха предстала предъ очи старшины и
низко поклонилась ему.
— Чего изволишь старшина-батюшко?
Вотъ что, Груняха,—сказалъ онъ.—Дѣло тебѣ
есть, работа.
— Отъ работы по отказываюсь, батюшко.
— Хочешь ты почту носить въ Ямозоро?
Чего пе хотѣть, батюшко.
— Видишь ты: Кондратъ старь и слабъ сталъ,
надо другого почтальона; а ты баба работящая,
крѣпкая...
— 88 —
— Вѣстимо, Кондрату супротивъ меня не устоять!
— Такъ вотъ, если желаешь, носи почту’ два раза
въ недѣлю, туда и назадъ; и за это жалованье тебѣ
будетъ три цѣлковыхъ въ мѣсяцъ. Ладно, что ль?
— Ужъ какъ не ладно, батюіпко! Спасибо, что
но забылй меня, вдову солдатскую...
Такъ нанялась Груняха въ почтальоны.
Домой она пе шла, а мчалась какъ буря. Отъ ра-
дости она не слышала ногъ подъ собой. Дома у нея
не спорилась работа: безъ толку суетилась она по
избѣ и долго не могла опомниться отъ свалившагося
съ неба счастья. Слава Богу! Теперь у пей будетъ
вѣрный кусокъ хлѣба... II Лыска сытъ будетъ, и под-
лыя куры, которыя несутъ яйца другимъ, а не ей...
А ужъ почту-то она доставитъ пе хуже стараго Кон-
драта.
Когда она чрезъ два дня пришла въ волостное,
чтобы приступить къ своей должности, старшина
серьезно сказалъ ей:
— Груняха, а знаешь ты, что такое почта»
— Почтва? Вѣстимо что, батюшко. Почтва, такъ
почтва и есть.
— Да знаешь ты, какой отвѣтъ за нее? Вѣдь это
дѣло серьезное... не рубашки мужикамъ шить. Почта,
это... это—во!., это — всякая корреспонденція, пони-
маешь. И казенная, и торговая, и мужицкая... опять
же, газеты да повѣстки... Это дѣло казенное, пони-
маешь. И чтобъ ни одного письма у тебя не про-
пало, ни-ни! Лучше сама пропадай, а почта должна
быть доставлена въ акуратѣ. Поняла, какое это дѣло?
— Поняла, батюшко,—отвѣтила солдатка, слушав-
шая старшину съ разинутымъ ртомъ.
— А теперь—валяй съ Богомъ. Отдай тамъ въ
волостномъ почту, а огь нихъ спроси ихнюю и волокп
сюда. Ну, съ Богомъ!
Взяла Груняха толстый-претолстый пакетъ, сплошь
набитый письмами да газетами, завернутый въ пла-
токъ; продѣла аго на копецъ палки, палку на плечо,
свистнула Лыску, и зашагала по дорогѣ своимъ ши-
— 89 —
рокимъ, размашистымъ шагомъ. И такъ-то весело ей
было идти лѣсной дорожкой, обросшей могучими де-
ревьями, теряющейся въ глубинѣ безконечнаго лѣса!
Высокая, крѣпкая, широкая въ костяхъ, она идетъ
но зная устали все впередъ и впередъ, а рядомъ,
высунувъ языкъ, плетется Лыско.
— Вотъ такъ службу Богъ далъ! — думаетъ Гру-
няха, шагая по дорогѣ. — Поправлю избенку, шубу
новую къ зимѣ сошью, валенцы справлю... А и тру-
да-то всего-навсего, что туда сходить, да обратно.
Опа живо отмахала двадцать пять верстъ, ни разу
не отдыхая, и аккуратно доставила почту. Въ во-
лостномъ встрѣтили ее дружелюбно, потому что жен-
щины-почтальоны на сѣверѣ далеко но рѣдки.
— А гдѣ Кондратъ?—спрашивали ее.—Ты всегда
будешь носить почту?
— И всегда буду; потому — меня нанялъ стар-
шина. А Кондратъ старъ и хилъ сталъ, невмоготу
ему это дѣло.
— Ты куда крѣпче его. Ну, носи, носи съ Богомъ.
Смотри, не теряй!
— Него терять! Почтва—дѣло большое. Чай, по-
нимаю.
Дали ей въ волостномъ свою почту, и Груняха,
немного отдохнувъ, понесла ее той же дорогой домой.
— Вишь ты, какая штука эта почтва!—разсуждаетъ
Груняха, идя по дорогѣ.—Наши ихнимъ пишутъ, а
ихніе нашимъ... чтобы знали люди, какія дѣла па
свѣтЬ творятся. А газеты прямо-таки изъ Питера
должцо-быть ходятъ, чтобы знали крещеные, что и
тамъ дѣлается. Мудреная штука, важная штука! Слышь,
Груняха: не маленькое твое дѣло, не одинъ крещеный
спасибо тебѣ скажетъ! Смотри, братъ, не токмо не
теряй, а береги пуще глаза. Потому,—большое это
дѣло, мірское дѣло!..
Разсуждая такъ про себя, Груня, хотя и слышитъ
грузъ па копцѣ палки, все-таки изрѣдка нѣтъ-нѣтъ
и посмотритъ на свою „почтву*. II случись лиходѣй
какой по дорогѣ, или звѣрь какой напади, она ско-
— 90 —
рѣе глаза выцарапаетъ имъ, ребра палкой перело-
маетъ, нежели разстанется со своей ношей.
Домой она пришла задолго до заката солнца, про-
шагавъ съ самаго утра пятьдесятъ верстъ. Удиви-
лись въ волостномъ раннему приходу ея, потому что
старый Кондратъ возвращался всегда лишь поздней
ночью.
— Ужъ дѣлать дѣло, такъ дѣлать. А валандаться
понапрасну нечего,—дѣловито отвѣтила Груняха.
— Смотри, Груняха!—сказалъ старшина.—Наста-
нетъ осень, да зима, пойдутъ короткіе дни, будешь и
ты возвращаться ночью.
— II буду. Что жъ тутъ за диво такое! Старый
Кондратъ ходилъ, а мнѣ, крѣпкой бабѣ, да еще съ
Лиской, и звѣрь нипочемъ. Такъ палкой отутюжу!..
А почтвы пи въ ікпсть не отдамъ.
И вѣрная своему слову, свято исполняя возложен-
ную на нее службу, Груняха ходила со своей „почтвой“
цѣлое лѣто. И когда наступили ненастные, осенніе
дни, когда съ сѣвернаго неба полились потоки дождей,
растворившихъ всѣ хляби, когда глухо стоналъ осы-
павшійся лѣсъ, она также добросовѣстно исполняла
свою обязанность. II зимой, когда стояли лютые,
сорокаградусные морозы и мели вьюги и мятели, а
въ околицѣ завывали голодные волки, она также
шагала своимъ размашистымъ шагомъ, съ почтой за
плечами, пебоясь пи людей, ни звѣрей, ни морозовъ
и мятелей, ни непроглядной темноты. И во всѣхъ
путешествіяхъ неизмѣннымъ другомъ и спутникомт
ея былъ здоровый, коренастый, короткоухій Лцско.
Прошло съ тѣхъ поръ два года. Груняха по-
прежнему ревностно исполняла свою обязанность. Съ
тѣхъ поръ она успѣла починить свою избенку, завела
себѣ пѣтушка, который заставилъ курочекъ не только
сидѣть и нестись дома, но еще вывести нѣсколькихъ
цыплятъ. Извѣстно, пѣтухъ—хозяинъ па дворѣ, какъ
кошка въ избѣ: по утрамъ онъ своимъ пѣніемъ да-
валъ знать хозяйкѣ, что время-де и на работу отпра-
вляться: время не ждетъ. II, накормивъ съ утра сво-
— 91
ихъ животныхъ, Груняха отправлялась на службу.
Вообще ей жилось хорошо. О прежней бѣдѣ она
какъ-то забыла и лишь изрѣдка, вспоминая безвре-
менно погибшаго своего мужа-солдата. впадала въ
тоску, а иной разъ и поплакивала. Эхъ, если бъ живъ
былъ солдатъ! Все было бы хорошо.
Службой ея всѣ были довольны и лучшаго
почтальона никто и не желалъ.
Наступила третья зима, такая сердитая и лютая,
какія нечасто бываютъ даже на далекомъ сѣверѣ.
Постоянныя вьюги нанесли столько снѣга, что имъ
занесло всю деревушку. Маленькая, низкая часовенка
была вся занесена сугробомъ, надъ которымъ едва
поднимался, словно изъ земли, маленькій крестъ ея;
у высокихъ избъ снѣгъ достиіъ до оконъ, а малень-
кія избушки были занесены до крышъ. II часто, воз-
вращаясь со своего похода темной ночью, Груняха
едва могла отрыть отъ снѣга дверь своей избушки,
а утромъ просыпалась въ полной темнотѣ, потому
что окошко сплошь было занесено сугробомъ. Было
ей работы разгребать снѣгъ, расчищать единственное
окно. Всѣ дороги были заметены, и только благо-
даря смѣтливой сѣверной лайкѣ, благодаря Лыско,
почтальонша находила путь. Часто опа приходила
совершенно изнуренная, выбившаяся изъ силъ, но пи
разу не отказывалась отъ доставки почты.
— Почтва—дѣло большое!.. Почтва не ждетъ!..—
разсуждала опа.—Изъ-за меня одной всѣ людишки
будутъ ждать, дѣла свои остановятъ, да проклинать
меня будутъ. Э, по поддавайся, Груняха! Потерпи.
Пе все же зимѣ лютовать, настанутъ и потеплѣе
деиьки. Ты что: старый Кондратъ, что ли? Ты—баба
крѣпкая, могутная...
— Чего киснуть? Иди, иди!..
По какъ ни была крѣпка опа, а послѣ одной
ходьбы по занесенной снѣгомъ дорогѣ сильно изпу-
рилаЛ» и, придя домой, сразу грохнулась спать. На
другой день она чувствовала недомоганіе, на третій—
— 92 —
тоже. А тамъ наступилъ опять очередной день: надо
нести почту. Такъ неужели же лежать на боку?
И если бъ вьюга была, иное дѣло: а день выдался
красивый; хоть и морозный, но солнечный. „Э, Гру-
няха, ходи, ходи!—разсуждала солдатка.—Полно ле-
жать-то. Ужъ не такъ тебѣ и номожется, сколь ты
оказываешь. Ну же, ступай!"
И хотя голова была тяжела, а въ тѣлѣ чувство-
валось недомоганіе, Груняха снарядилась въ путь,
заперла избу и свистнула Лыско. Тотъ покорно, какъ
всегда, пошелъ за ней.
— Куда тебѣ почту' сегодня нести,—говорили ей
въ волостномъ.—Вишь, морозъ, а дороги всѣ заме-
тены, проходу нѣтъ. Погодила бъ депекъ-другой.
Почта потерпитъ.
— Не потерпитъ она. Ждутъ ее тамъ, не дождутся.
Хоть и неможется, а пойду.
— Ты бы другого, мужика какого послала за себя,
если неможется,—совѣтовали ей.
— Другого! А если опъ почтву-то утеряетъ, что
будетъ? Да я ему тогда всѣ глаза выцарапаю, по-
тому—мой отвѣтъ будетъ. Скажутъ: если бы Груняха
не залѣпилась, цѣла была бы почтва. Нѣтъ, пойду сама.
Схвативъ узелокъ съ почтой, она быстро выбѣ-
жала изъ конторы и торопливо пошла по дорогѣ.
„И ничего-то страшнаго нѣтъ! Морозъ какъ морозъ.
Только, вотъ, солнце-то нынче какое-то больно крас-
ное, да мутное... Аль это въ глазахъ у меня...—раз-
суждала Груняха.—Га!.. Поясница даетъ себя знать.
Ничего,.одолѣю я тебя, подлую; не дамся. Далеко ль
пройти туда да назадъ? А приду домой, залягу на
всѣ три дня; напьюсь чаю съ перцемъ, натрусь ски-
пидаромъ,—и все какъ рукой сниметъ"
Такъ разсуждала Груняха, идя лѣсомъ по снѣжной
дорогѣ, да не такъ случилось. Почту она доставила
исправно, къ удивленію всѣхъ; но пройдя одинъ ко-
пецъ, сильно утомилась. Сугробы доняли ее.( Она
сидѣла въ ожиданіи обратной почты, отдыхала, и не
могла понять, что съ пей дѣлается. Въ глазахъ круги.
»
— 93 —
все двоится; къ поясницѣ и спинѣ словно кто сто пу-
довъ подвѣсилъ,—такъ тяжело.
„II что это со мной дѣлается?—думаетъ Гру-
няха.—Ужъ по заночевать ли здѣсь? Больно дорога
окаянная умаяла. Л почтва какъ? Нѣть, пойду. Дойду...
чаю иапыось съ перцемъ, скипидаромъ намажусь"...
Получивъ почту, она отправилась въ обратный
путь. Короткій зимній день приходилъ къ копцу.
Солнце кроваво-краснымъ шаромъ опустилось за чер-
ныя, рогатыя верхушки елей и стало темнѣть. Кру-
гомъ обступила Групяху темная масса лѣса и стала
давить ее своей нелюдимой тяжестью. По Груняхѣ
кажется, что все окрашено въ ярко-красный цвѣтъ,
что все такъ просто и ясно. Она идетъ, не замѣчая
темноты. И Господь съ пей, съ темнотой. Развѣ Гру-
няха, сотни разъ ходившая здѣсь, пе найдетъ дороги
. и въ темнотѣ? Съ завязанными глазами дойдетъ.
Только снѣгъ, воть, глубоковатъ: погъ изъ пего не
выдернешь. И не идетъ уже солдатка, а плетется, и
чѣмъ дальше, тѣмъ тише.
А между тѣмъ, не даромъ солнце было такое
красное да мутное. Съ заходомъ его поднялся вѣтеръ
и началъ мести вихри снѣга. Зашумѣли верхушки
деревьевъ, зарокоталъ глухо лѣсъ, какъ взбудоражен-
ное море. Внизу вьюга пе такъ была замѣтна, какъ
тамъ, наверху; затуманенные глаза солдатки долго
не обращали вниманія на эту вьюгу, пока, наконецъ,
снѣгъ пе замелъ послѣднихъ остатковъ слѣдовъ на
дорогѣ. Дальше птти было пе подъ силу, потому что
снѣгъ доходилъ почти до пояса. Наконецъ Груняха
остановилась.
— Вьюга поднялась, — рѣшила опа. — Вишь, не
впору. Верстъ десять только и осталось. О, Господи!
Да что жъ это со мной дѣлается!
Солдатка вдругъ почувствовала, что силы поки-
даютъ ее. Ноги подгибаются, а голова идетъ кру-
гомъ. А почта? Цѣла ль?.. II вдругъ вспомнивъ про
почту, она почувствовала, что ее на палкѣ нѣть.
Пустая палка лежала на плечѣ. Соскользнула ли почта
— 94 -
съ копца палки, пли встрѣчный сукъ ели незамѣтно
сорвалъ ее, по при видѣ такого несчастья, въ головѣ
солдатки сразу все прояснилось. Она пронзительно
вскрикнула, ею овладѣлъ дикій ужасъ. Эта женщина,
не боявшаяся ни морозовъ, ни вьюгъ, ни звѣрей, ни .
разу не трепетавшая въ темныхъ глубинахъ дрему-
чаго лѣса, обвѣяннаго сумасшедшими мятелями, те-
перь сама трепетала и сходила съ ума, потерявъ свою
драгоцѣнную ношу, свою почтву. Какой ужасъ!
Съ минуту она стояла словно вкопанная, затѣмъ
громкія рыданія, безпомощныя, почти дѣтскія, вырва-
лись изъ ея могучей груди.
— Почтва!.. Миленькая!.. Гдѣ ты!.. Куда дѣва-
лась! О, я горемычная солдатская вдова!.. Лысанько,
родненькій... кормилецъ... ищи!..
Умная собака сама изнемогала отъ холода и не-
погоды, но обнюхавъ пустой копецъ палки, протянутый
ей и, очевидно, понявъ все горе хозяйки, жалобно
взвизгнула и начала обнюхивать пройденную даль.
Уловила ли опа что-нибудь въ ней, неизвѣстно, но
тотчасъ повернула назадъ и, прыгая по глубокому
снѣгу, скрылась въ темнотѣ. Машинально повернула
за ней п Груняха. Страхъ придалъ ей силы, она
позабыла все па свѣтѣ: и усталость, и мѣсто, откуда
вышла, куда шла; только почта, одна почта была у
ней въ головѣ. II въ ночной темнотѣ, подъ вой
вьюги и шумъ лѣса человѣкъ и животное блуждали
среди сугробовъ и искали потерянную ношу. И долго
такъ длилось, и ничего нельзя было понять въ этомъ
темномъ хаосѣ: пи времени, ни мѣста. Наконецъ сол-
датка, неизвѣстно откуда почерпнувшая силы для
этихъ поисковъ, вѣроятно со дна своей души, услы-
шала невдалекѣ звонкій лай Лыска, заглушавшій
ревъ лѣса. Опа бросилась туда, превозмогая всѣ труд-
ности, и вскорѣ увидѣла, что Лыско стоитъ на одномъ
мѣстѣ, лаетъ и роетъ лапами снѣгъ. Нѣтъ сомнѣнія,
онъ нашелъ почту и подзываетъ хозяйку. II дѣйстви-
тельно, нагнувшись, Груняха нашла у ногъ собаки
свою милую почту.
— 95 —
— Лысанька, родненькій!., дорогой ты мой!..
Почтву нашелъ!., Миленькая!..
Собака, словно понимая радость хозяйки, съ виз-
гомъ уперлась ей въ грудь передними лапами и
лизнула ее по лицу горячимъ языкомъ. Потомъ она
дѣловито пошла впередъ, къ своей деревнѣ, вслѣдъ
поплелась и Груняха.
— Спасибо тебѣ, Господи! Почтва нашлась. Ахъ
ты, миленькая!.. Хороша была бъ я, вернувшись до-
мой безъ тебя. Сама себѣ глаза выцарапала бы. Ну,
нолѣзай за пазуху: отсюда я тебя ужъ не выпущу.
Эхъ, Груняха, Груняха!.. Безтолковая ты баба... слабая
ты баба!.. Старый Кондратъ загонялъ. Столько время
провела, да бѣды какой чуть не натворила, а!
Радость, обуявшая сердце солдатки, подняла ея
силы; опа долго шла, пока не достигла вновь того
мѣста, гдѣ схватилась своей почты. Здѣсь начина-
лись пепройдонные, свѣжіе сугробы и надо было
бороться со снѣгомъ. И какъ быстро поднялись у
ней эти силы, также быстро и упали. Изнуренное,
разбитое, больное тѣло отказывалось повиноваться.
Ноги не слушались, руки коченѣли, широко раскры-
тые глаза ничего не видѣли. Медленно подвигаясь
впередъ, она уже машинально, безъ всякаго сознанія
барахталась въ снѣгу, вылѣзала изъ сугробовъ, раз-
гребала ихъ руками.
— Да, многовато снѣжку нынче,—шептала она,—
многовато!.. Такъ пѣтъ же, дойдемъ! Попрошу про-
щенья у старшины, скажу: сугробы одолѣли, прости,
батюшко. Въ другой разъ буду аккуратнѣе... Ну, Лы-
санька, побѣжимъ скорѣе, побѣжимъ... Скоро попьемъ
чайку съ перцемъ, скипидаромъ натремся, закусимъ
да уснемъ.4 И всю хворость какъ рукой сниметъ.
Вѣдь я—баба крѣпкая, ой, крѣпкая!..
Ночь длилась, вьюга бѣсновалась, а несчастная
женщина, ослабѣвшая, полумертвая, потерявшая со-
знаніе, все еще копошилась въ сугробахъ, борясь съ
одолѣвавшей ее стихіей. Прошло много времени, а
опа все еще вѣрила, что выйдетъ изъ этой стихіи
.Ноги не слушались, рукп коченѣли.
— 97 —
побѣдительницей и доставитъ свою почту. Но борьба
свирѣпой стихіи съ больнымъ, обезсилѣвшимъ чело-
вѣкомъ была черезчуръ неравна. Это почувствовала
Груняха лишь тогда, когда замѣтила, что она давне
стоитъ на одномъ мѣс^ѣ и безсознательно разрываетъ
впереди снѣгъ одного изъ сугробовъ. Несомнѣнно,
всѣ силы изсякли. Лыско стоялъ рядомъ и визжалъ.
— Господи Боже ты мой! Что ясъ это со мной
дѣлается?—прошептала она.—И дура ясъ ты, Груняха,
какихъ свѣтъ не видалъ! Садись, отдохни, а тамъ
опять пойдешь... Старшина прдстить.
Ощупавъ на груди пакетъ съ драгоцѣнной почтой,
Груняха мутными глазами обвела кругомъ лѣсъ и
увидѣла, что онъ кончается. Оставалось перейти только
поле, а тамъ и деревня.
„Ну, вотъ мы и дома,— подумала она.— Чего
лучше. Говорила, дойдемъ, и дошли. А только ноги,
чтобъ ихъ!., тяжелы стали. И спипу-то разломило, и
въ глазонькахъ мерещится. Эхъ, дура ты, Груняха!
Садись, отдохни. Соберисъ съ силами и отмахай въ
одинъ духъ все поле. II въ самомъ дѣлѣ, чего себя
ломать-то! Эй, Лысаныса! Отдохнемъ, родненькій".
На краю лѣса, гдѣ межъ елей расли раскидистые,
кудрявые можжевелышкп, Груняха выбрала себѣ мѣ-
стечко, защищенное отъ вьюги и рѣшила тутъ при-
сѣсть. По она пе сѣла, а упала. II сразу такъ пріятно
стало ей, словно изъ ада она попала въ святой рай.
Страшная усталость покорила эту желѣзную жен-
щину, выога, снѣгъ и морозъ довершили свое дѣло.
Нѣжная истома разлилась по всему тѣлу, ей стало
такъ спокойно, такъ сладко, словно она сбросила
тысячепудовый грузъ; и въ этой мертвящей истомѣ
сами собой закрылись ея затуманенные, отяжелѣвшіе
глаза. Все равно открыты они, или закрыты,—ничего
пе видно. Но такъ ли? Нѣть. Глаза солдатки что-то
видятъ, хотя и закрыты, губы шепчутъ. Она видитъ
себя въ волостномъ,- подаетъ старшинѣ почту и бро-
сается ему въ ноги: „Прости, батюшко-старпшна, ради
Христа: запоздала", съ плачемъ, говоритъ она.—
По родному Сіиру.	7
— 98 —
Богъ тебя проститъ, а ты меня прости!—отвѣчаетъ
старшина, и таково ласково смотритъ на нее. — „Да
какъ ты, Груняха, выбралась изъ снѣга?1*—А кругомъ
старшины много-много народа, и всѣ-то смотрятъ на
нее добрыми, ясными очами ,п говорятъ: „Спасибо,
Груняха, почтву доставила, письма намъ принесла,
молодецъ Груняха!..** Потомъ всѣ словно пропали, и
сдѣлался изо всѣхъ нихъ одинъ человѣкъ, большой,
свѣтлый, съ такимъ печальнымъ лицомъ, что Гру-
няхѣ захотѣлось поплакать.— „Спасибо, Груняха, за
твое доброе дѣло,—говорить опъ тихимъ голосомъ, а
голосъ-то его такъ въ душу и проникъ**.—„А ты кто,
батюшко, будешь?—спрашиваетъ Груняха**.—„Я при-
шелъ поблагодарить тебя отъ всѣхъ людей, которымъ
ты служила; развѣ, ты не узнаешь меня?** „Ужъ но
Христосъ ли ты, батюшко?—шепчетъ Груняха, кото-
рой вспоминается образъ Христа. Но человѣкъ исче-
заетъ, а вмѣсто него появляется другой, въ рваной
шинели, безъ ноги, съ костылемъ подъ мышкой.—
„Ѳедотушко, родный!..—шепчетъ Груняха.—Ты ль это?
Поставь, Ѳедотушко, самоварчикъ живѣй, надо на-
питься чайку съ перцемъ, потому—измаялась я, но
лѣсамъ бродивши. Намажь мнѣ скипидаромъ это
мѣсто... болитъ. Лысанька! Подъ сюда, не лай! Вѣдь
это хозяинъ**...
Тщетно лаялъ Лыско въ лицо своей хозяйкѣ; она
не понимала его. Послѣднія проблески сознанія исчезли,
она погрузилась въ глубокій сонъ.
Ночь длилась, вьюга бѣсновалась, ели глухо шу-
мѣли, навѣвая на Групяху безпробудный, мертвящій
сопъ. Тщетно Лыско визжалъ, лаялъ и лизалъ лицо
своей хозяйки; опа не просыпалась. Потомъ онъ легъ
ей на колѣни, стараясь согрѣть ее своимъ тепломъ.
Онъ былъ неспокоенъ, встревоженъ. II когда на раз-
свѣтѣ онъ заглянулъ въ лицо Груняхи и лизнулъ
это лицо языкомъ, то почувствовалъ, что оно было
холодное какъ ледъ и твердое, твердое... Лыско съ
визгомъ вскочилъ и началъ бѣшено лаять, рыть
— 99 —
снѣгъ лапами. Все было напрасно. Тогда бѣдный
песъ опрометью бросился въ деревню. Онъ началъ
рваться въ дверь конторы и всѣхъ поднялъ на ноги.
При видѣ одинокой собаки, выходящей изъ себя и
лающей въ сторону лѣса, -всѣмъ стало ясно, что съ
почтальономъ стряслася бѣда. Не дождавшись съ ве-
чера Групяхи, въ конторѣ рѣшили, что она заноче-
вала въ сосѣднемъ волостномъ; но когда поутру при-
бѣжалъ одинъ Лыско, безъ хозяйки, всѣ поняли, что
съ ней что-то случилось. II, идя вслѣдъ за собакой,
- люди дошли до того мѣста, гдѣ около высокихъ, рога-
тыхъ елей расли кудрявые можжевельники. Лыско
остановился здѣсь и началъ неистово лаять. Здѣсь,
подъ кустами можжевельника, полузапесепная снѣ-
гомъ, съ улыбающимся лицомъ неподвижно лежала
замерзшая солдатка Груняха-почтальонъ.
Она свалилась, не дойдя версты до деревни.
Закоченѣвшей рукой она прижимала къ груди своей
драгоцѣнное сокровище—недоставленную почту.
НА БИРКАХЪ. •
I.
Пожаръ на барк-ѣ.
По пустыннымъ улицамъ города, слабо освѣщен-
нымъ мерцающими фонарями, медленно подвигалась
впередъ небольшая фигурка мальчика. Потоки без-
прерывнаго осенняго дождя обливали тусклыя стекла
фонарей, хлестали мальчика въ- лицо, а онъ все
шелъ и шелъ впередъ, безъ мысли, безъ цѣли,
лишь бы итти и не стоять на одномъ мѣстѣ. Его
пронизывалъ холодъ, онъ весь промокъ и старался
согрѣть руки, засунувъ ихъ въ рукава. На улицахъ
не было ни души: люди попрятались въ дома, ваньки
мирно дремали подъ кузовами своихъ экипажей; лишь
изрѣдка прогрохочутъ вдалекѣ дрожки по булыжной
— 101 —
мостовой, да порывы вѣтра и плескъ дождя пару-
шатъ тишину и наполнятъ пустоту ночи. И долго
бродила въ этой ночной пустотѣ одинокая, печальная
фигурка мальчика. По бокамъ улицъ высились чер-
ные силуэты громадныхъ скучныхъ домовъ, ворота
были негостепріимно закрыты, и некуда было укрыться
отъ потоковъ дождя, присѣсть для отдыха. II, подви-
гаясь медленно впередъ, мальчикъ приблизился къ
окраинѣ города. Впереди показалась широкая рѣка,
откуда съ такой силой вѣтеръ несъ дождевые по-
токи, а на берегу ея выросли чудовищные силуэты
громадныхъ, неуклюжихъ черныхъ барокъ.
Мальчику стало страшно.
Опъ давно промокъ и прозябъ, ноги подгибались
отъ усталости, а въ довершеніе всего — зловѣщая
рѣка и угрюмыя барки навѣяли на него жуткость.
И подъ шумъ и плескъ дождевыхъ капель, подъ
завыванье вѣтра на пустынномъ берегу раздалось
едва слышное, заглушенное рыданіе маленькаго ски-
тальца.
Вскорѣ барки преобразились Изъ низкихъ, призе-
мистыхъ, онѣ превратились въ высокихъ, словно
дома. Вглядѣвшись въ нихъ, мальчикъ увидѣлъ, что
это были барки, высоко нагруженныя сѣномъ. „Хо-
рошо бы теперь зарыться въ сѣно!“ подумалось ему.
Тепло, сухо, вѣтеръ не продуваетъ тамъ. Вонъ, на
одной баркѣ сѣно на половину разгружено. Но барки
стоятъ на водѣ, прикрѣпленныя къ берегу канатами,
и хода къ нимъ нѣтъ. Вдругъ до слуха мальчика
донесся глухой, продолжительный кашель. Мальчикъ
остановился. Кашель раздавался въ одной изъ барокъ,
исходилъ изнутри ея. Значитъ, тамъ есть люди. Но
гдѣ они, какъ попали туда. Мальчикъ стоялъ нѣ-
сколько минутъ въ недоумѣніи и вдругъ увидѣлъ
длинную, широкую доску, ведшую отъ берега къ
борту барки.. Онъ рѣшилъ птти туда. Будь, что бу-
детъ. Но пропадать же здѣсь, въ этой пустынѣ.
А, можетъ-быть, добрые люди сжалятся и пустятъ
переночевать. II онъ пошелъ по мокрой доекъ.
— 102 —
— Кхэ-кхэ-кхэ!.. О, Господи-Исусе!—послышалось
изъ сѣна, когда мальчикъ ступилъ на барку. Впе-
реди себя, въ стѣнѣ сѣна онъ увидѣлъ рогожу, за-
крывавшую входъ въ нѣдра сѣна; изъ-за этой ро-
гожи и раздавался кашель. Мальчикъ не рѣшился
приподнять рогожу- и далъ знать о себѣ тоже
кашлемъ.
— Кто тамъ?—послышалось изнутри.
— Пустите, дяденька, переночевать!.. — сквозь
слезы проговорилъ мальчикъ.
— Переночевать!.. Кхэ-кхэ-кхэ!.. А у меня постоя-
лый дворъ, что ли? Или гостиница? Кхэ-кхэ-кхэ!
Ну, показывайся, кто тамъ?
Тогда мальчикъ приподнялъ край рогожи.
Впереди зіяло черное отверстіе въ сѣпѣ, и ничего
въ немъ не было видно. Но человѣкъ, бывшій внутри,
хорошо видѣлъ маленькую фигурку, стоявшую у
входа, промокшую, дрожащую отъ холода, робкую и
нерѣшительную,—и очевидно, сразу понялъ въ чемъ
дѣло.
— Ну входи, входи! — говорилъ онъ добродушно
ворчливымъ голосомъ. — Не бойся. Закрывай скорѣе
дверь-то: простудишь мои хоромы. Да не бойся же,
говорятъ тебѣ. У меня украсть нечего, оть тебя тоже
нечего взять, стало-быть, мы квиты. Вишь, какъ
намокъ, прости Господи! Ну, скидавай свою бобровую
шубу, да зарывайся въ сѣно; живо!
Добродушный старческій голосъ ободрилъ маль-
чика. Онъ вошелъ въ сѣно, въ которомъ пе видно
было ни зги, и началъ сдѣвать свое намокшее платье.
Здѣсь было тепло, даже душно. Поднявъ руку вверхъ,
онъ нащупалъ низкій потолокъ изъ сѣна; слѣва
тоже,—а впереди рука пе достала сѣна: должио-быть,
эта дыра длинная. Гдѣ-то въ глубинѣ ея лежитъ
какой-то человѣкъ, должио-быть, старикъ, и гово-
рить; а лица не видно. По мальчику уже пе страшно:
онъ понимаетъ, что въ этой темной, непонятной
дырѣ, въ душистомъ сѣнѣ съ нимъ ничего пе сдѣ-
лается, и что лучше быть здѣсь, нежели подъ про-
103 —
ливнымъ дождемъ. Онъ ползкомъ приблизился къ
старику и началъ зарываться въ сѣно.
— О, Господи-Псусе! Мокрый весь и дрожитъ,
что листъ осенній. Хорошенько закрывайся! У меня,
братъ, подушекъ и перинъ не полагается; такая
ужъ гостиница, извини. Вишь, зубами ляскаетъ.
Стойка-сь, брать; а ты не куришь?
— Нѣтъ, дяденька.
— Чтобъ ни-ни, сохрани Богъ! И спичекъ жечь
тутъ нельзя; потому, чпкъ и готово. -Сразу все сго-
ритъ. Ну, а какъ звать-то тебя?
— Матюшкой.
— А-а! Хорошее имя. Люблю его. У меня внукъ
былъ, тоже Матюшкой звали. А меня звать Ѳедо-
ромъ. А днемъ посмотришь на меня, такъ испугаешься.
Ты думаешь, я—молодой? Э-ге! Седьмой десятокъ къ
копцу идетъ. Вотъ, какой я! II борода длинная—
предлинная... бѣлая вся. А па носу у меня большая
бородавка сидитъ. Вотъ, какой я!
— А ты кто такой, дѣдушко?—спросилъ Ма-
тюшка.—Тоже отъ непогоды забрался сюда'?
— Я-то? Ну, нѣть. Я, братъ, у себя дома. Это
моя изба. Сторожу я сѣно, вотъ и полагается мнѣ
эта фатера. Да видишь ты: разнемогся я. Второй
день пе выхожу, надо бы присматривать за хозяй-
скимъ добромъ; особливо ночью. Дрянь, братъ, дѣло,
кхэ-кхэ-кхэ!..
— Я, дѣдушко, сбѣгаю, посмотрю, — вдругъ вы
звался Матюшка и быстро вылѣзъ изъ сѣна.
— Ты-то? Куда тебѣ! Ничего еще не знаешь. Спи
ужъ. А завтра посмотримъ. Откуда ты взялся, скажи
ты мнѣ? Чего по ночамъ, да подъ дождемъ ша-
таешься? Ты изъ какого мѣста?
— Я изъ Архангельской губерніи.
— А-а! Сусѣди будемъ. Я—вологжанинъ. А какъ
попалъ-то сюда?
— Привезли сюда и отдали въ лавку, мальчи-
комъ прислуживать. А приказчикъ драться сталъ,—
сквозь слезы разсказывалъ Матюшка; — каждый день
- 104 —
деретъ и деретъ, куда ни попало бьетъ: и по головѣ,
и по рукамъ... Ни за что, ни про что. Говоритъ:
спасибо скажи, что учатъ тебя дѣлу. Терпѣлъ я,
терпѣлъ, и ие вытерпѣлъ. Силъ не стало, взялъ и
убѣжалъ. А въ городѣ заблудился и не зналъ, куда
дѣться, куда выйти. Двое сутокъ бродилъ.
— Господи-Исусе!—воскликнулъ старикъ.—И чего
только дѣлаютъ родители, посылаючи ребенка на
этакую каторгу! Знаю я эту пауку хорошо: самъ про-
ходилъ ее. Немало народу она сгубила. Мыслимое ли
дѣло—-изъ деревни парня прямо въ лавку посадить,
да еще къ этакому звѣрю. Душегубы! Кхэ-кхэ-кхэ!..
Ну ладно: не сокрушайся. Завтра подумаемъ, авось
и проживемъ какъ - нпбудь. Да ты говоришь: го-
лоденъ?
— Сегодня не ѣлъ, дѣдушко.
— Эхъ, бѣдняга. Ну, до утра потерпи. А тамъ
покушаемъ вмѣстѣ. Эки дѣла на свѣтѣ. Спи!
Въ сѣпѣ стало тихо. Изрѣдка лишь раздавался
і^тухой кашель старика. Снаружи завывалъ вѣтеръ,
да плескалась волна о борта барки, которая тихо
покачивалась. Согрѣвшійся въ тепломъ сѣнѣ, убаю-
киваемый покачиваньемъ барки, усталый Матюшка
крѣпко уснулъ.
Опъ спалъ долго.
На утро старикъ открылъ занавѣсъ, и свѣжій
воздухъ вмѣстѣ съ слабымъ свѣтомъ проникъ внутрь
комнаты въ сѣпѣ. При этомъ свѣтѣ старикъ впервые
увидѣлъ своего ночного гостя. Матюшка лежалъ,
весь зарывшись въ сѣнѣ, только голова была на-
верху. Прядки волосъ прилипли ко лбу, на лицѣ
игралъ румянецъ, мальчикъ сладко спалъ. Старикъ
залюбовался цмъ.
— Господи-Исусе, праведный, — шепталъ опъ. —
Такой крохотный, Красивый, а столько горя пре-
терпѣлъ! Не пущу я его, вотъ и все. Пусть пожи>
веть. Помощникъ мнѣ будетъ. Вмѣсто сына, али
внука оставлю...
Матюшка поздно проснулся.
Море огня подвигалось п нестерпимо палило.
— 106 —
Съ изумленіемъ разсматривалъ онъ свое новое
жилище. Въ одномъ углу стоял и простой сундукъ,
на немъ жестяной чайникъ, чашка, ложка; въ дру-
гомъ валялись лохмотья, служившіе постелью для
старика, а самъ онъ сидѣлъ, прислонившись къ сѣну,
и съ любовью смотрѣлъ па Матюшку. Впервые маль-
чикъ разсмотрѣлъ старика: у него былъ крупный
носъ, съ одного бока котораго сидѣла добродушнѣй-
шая бородавка, надъ глазами нависли длинныя брови,
а бѣлая, жидкая борода закрывала всю грудь. Сна-
чала Матюшкѣ стало страшно, но потомъ онъ раз-
веселился.
— Вотъ видишь, какой я страшный, — улыбаясь,
сказалъ старикъ. — Да ты пе бойся. Пока ты спалъ,
я тутъ думу надумалъ. Ты куда думаешь дѣ-
ваться?
— Но знаю, дѣдушко. Домой бы надо.
— А какъ до дому доѣдешь, дурашка ты?
— Не знаю.
—*То-то. И я не знаю. Объ этомъ надо не кое-
какъ подумать; да я ужъ подумалъ. Есть тутъ у
меня кумъ одинъ, барку свою держитъ; вотъ, какъ
весной онъ поѣдетъ въ путь, такъ и возьметъ тебя.
До Бѣла-озера довезетъ, а тамъ, братъ, самъ смек-
нешь, какъ дальше-то. До весны, стало-быть, надо
подождать, а пока она придетъ, проживешь зиму у
меня. Ладно, что-ль, удумалъ я? Кхэ-кхэ-кхэ!..
— Ладно, ладно, дѣдушко; спасибо!—воскликнулъ
обрадованный Матюшка.
— А жить ты у меня будешь тоже не безъ дѣла.
Видишь, я занемогъ. Вотъ, ты и помогай мнѣ. За
кипяткомъ сбѣгаешь въ чайную, или тамъ за хар-
чами. Опять же, ночью надо пробѣжаться, сѣпо
осмотрѣть, въ колотушку постукать..» Харчей на дво-
ихъ хватитъ: ѣшь вволю, хозяева пе жалѣютъ. А
время будетъ, укладывай дрова. Тугь рядомъ ихъ
продаютъ. Заплатятъ тебѣ за работу, вотъ па дорогу
и соберешь. Ладно, что-ль?
— 107 —
Матюшка былъ безконечно счастливъ. У него бу-
детъ теплый уголъ и пища, не придется ему въ
осенній и зимній холодъ мыкаться по улицамъ, ни-
щенствовать... чего же больше? Да и жизнь инте-
ресная. II онъ сдѣлался помощникомъ стараго
Ѳедора.
Прежде всего опъ осмотрѣлъ сѣнныя барки, ко-
торыя долженъ былъ стороипіть. Онѣ пришли изда-
лека: однѣ съ Поволжья, *другія изъ Лифляндіи,
третьи изъ Финляндіи. Днемъ онѣ показались ему
иными. Длиннымъ рядомъ, уходящимъ вдаль, стояли
онѣ на рѣкѣ, вблизи берега, прикрѣпленныя кана-
тами. Каждая барка была сама по себѣ невысока, по
нагружена сѣномъ была очень высоко. Чтобы сѣно
не разваливалось, оно съ боковъ было окружено пле-
тенкой пзъ хвороста: ото дна барки шли вверхѣ вы-
сокія жерди, переплетенныя прутьями.
„И куда столько сѣна запасено! — подумалъ Ма-
тюшка.—Нашей деревнѣ хватило бы на вѣкъ**.
Ему и на мысль не пришло, что сѣна здѣсь запа-
сено па всю зиму для столпцы, а развѣ для нея нужно
столько сѣна, сколько для деревни? Тамъ есть ко-
ровы, лошади, а здѣсь ничего ие видно, никакого
скота. II вотъ, онъ, маленькій бродяжка сдѣлался
сторожемъ всего этого добра, всего столичнаго сѣна.
А много ль труда сторожить его? Пустяки. Но такъ
или иначе, весь кормъ для скота столпцы былъ въ
рукахъ маленькаго Матюшки.
Кромѣ обязанностей сторожа, Матюшкѣ бцло много
и другого дѣла. Каждый день утромъ и вечеромъ
опъ ‘бѣгалъ въ чайнуіО заваривать чай, доставалъ
провизію, ѣлъ, пилъ и спалъ вмѣстѣ съ Ѳедоромъ, а
въ свободное время укладывалъ дрова на* возы, за
что ему, хотя и немного,’ платили; а ночью старикъ
часто будилъ его и посылалъ осмотрѣть сѣно и по-
стучать въ колотушку. Работа была нетрудная и
интересная, а старикъ такъ хорошо относился къ
нему, что Матюшка привязался къ нему всей своей
дѣтской душой.
— 108 —
А между тѣмъ старику становилось все хуже и
хуже. Изрѣдка лишь выходилъ онъ на свѣжій воз-
духъ, все время проводилъ въ порѣ, хрипло ды-
шалъ и тяжело кашлялъ. Незамѣтно прошла осень,
наступили холода, а старикъ не поправлялся. Однажды
онъ сказалъ Матюшкѣ:
— Сынокъ, плохо мпѣ стало. Пройди ты кѣ куму
Кузьмѣ, на его барку. Стоитъ она па томъ берегу,
по счету сороковая. Надпись на ней есть: барка, молъ,
Кузьмы Герасимова. Скажи ты ему, что дѣдъ Ѳе-
доръ плоха» больно сталъ, хочетъ видѣть его. Пусть
придетъ.
Матюшка безъ труда нашелъ указанную барку и
исполнилъ порученіе. На другой депь барочникъ
Кузьма пришелъ. Это былъ здоровый мужикъ съ
окладистой черной бородой. Онъ долго разгова-
ривалъ со старикомъ, и въ заключеніе старикъ
сказалъ:
— Вотъ что, кумъ. Видишь, вонъ мальчикъ.
Взялъ я его съ улицы, бродилъ онъ сиротой. По-
могъ онъ мпѣ, какъ родной сынъ, и славный маль-
чуганъ, старательный. Надо отправить его на родину.
Такъ ежели со мной случится что недоброе, довези
ты его до Архангельской губерніи. Онъ тебѣ помогой
не лишней будетъ па баркѣ.
— Ну что жъ, чего не довезти,—подумавъ, ска-
залъ Кузьма. — Ничего пестоющее дѣло. Ладно, ужъ
довезу. А если поможетъ мпѣ въ чемъ, такъ и сытъ
будетъ,, и заработаетъ кое-что.
— Вотъ видишь, сынокъ, — говорилъ старикъ
послѣ ухода кума;—дѣло сдѣлано; Весной сядешь на
барку, кумъ тебя и довезетъ. А ты старайся для
него. Охъ, жалко мнѣ, жадко! ‘Одинъ останусь
опять. Но надо тебѣ на родину, надо: ничего пе
подѣлаешь.
Какъ ни хорошо было Матюшкѣ у старика, однако
ого тянуло на родину. Часто вспоминалась ему мать,
которая съ плачемъ провожала его въ далекій путь,
— 109
и отецъ жалѣлъ его: только изъ-за денегъ и отпу-
стилъ. Живы ль, здоровы они! И рвалось сердце
Матюшки домой. А дни текли медленно, какъ одинъ,
такъ другой, и до весны было еще далеко.
Казалось, ничто не нарушитъ заведенной одно-
образной жизни. Но случилось неожиданное событіе,
которое совершенно перевернуло жизнь Матюшки.
Случилось оно въ одну темную ночь, когда старикъ
и Матюшка крѣпко спали въ сѣнѣ подъ свистъ
вьюги, несшей цѣлые вихри сухого, холоднаго снѣга.
Въ полночь Матюшка проснулся, чтобы осмотрѣть
барки, все ли въ порядкѣ, но едва онъ открылъ
глаза, какъ увидѣлъ сквозь рогожу, заслонявшую
входъ, ярко красный свѣтъ. Онъ бросился къ вы-
ходу и въ ужасѣ увидѣлъ, что всѣ барки съ сѣномъ
объяты яркимъ жгучимъ пламенемъ. Казалось, весь
міръ наполнился ярко-краснымъ свѣтомъ, словно вся
земля п рѣка загорѣлись и горятъ адскимъ огнемъ.
Матюшка въ ужасѣ бросился къ старику.
— Дѣдушко! — крикнулъ онъ, толкая старика. —
Пожаръ, пожаръ!.. Горимъ!..
Старикъ проснулся и въ изумленіи широко рас-
крылъ глаза. Онъ съ трудомъ приподнялся и тот-
часъ же грохнулся па сѣно. Оть ужаса онъ сразу
обезсилѣлъ.
— Горимъ!.. Горимъ!.. Сѣно наше горитъ!., ба-
тюшки, Исусо Праведный!..
Матюшка метался взадъ и впередъ, и не зналъ,
что дѣлать. Громадное пламя быстро приближалось
къ ихъ баркѣ. Становилось дымно и жарко. Какъ во
снѣ увидѣлъ Матюшка обозъ проѣхавшихъ пожар-
ныхъ, услышаль звонки, крики; въ струящемся воз-
духѣ двигались затянутыя дымомъ фигуры пожар-
ныхъ, отовсюду бѣжали люди... А огонь все ближе
и ближе. Матюшка бросился въ свою нору.
— Дѣдушко, выходи!—крикнулъ онъ отчаяннымъ
голосомъ.—Огонь, огонь!.. Сгоримъ!.. Вставая!.. Ско-
рѣе, скорѣе!..
— Огонь!.. О, Господи Исусе!..
— по —
Старикъ напрасно силился подняться и выползти
изъ норы. Руки и ноги отказывались служить. Онъ
уже нѣсколько дней не подымался со своей постели,
теперь же силы совсѣмъ покинули его. Матюшка
схватилъ его сзади подъ мышки и старался помочь
ему приподняться; но тщетно. А между тѣмъ огонь
все ярче и ярче освѣщаетъ нору, она наполняется
ѣдкимъ, удушливымъ дымомъ. Что дѣлать! Неужели
сгорѣть! Скоро нельзя будетъ вылѣзть: огонь захва-
титъ барку, и тогда бросайся въ воду.
Напрягая всѣ силы, Матюшка схватилъ старика
за нбги и потащилъ его къ выходу. Старикъ глухо
стоналъ и не дѣлалъ никакихъ усилій, чтобы по-
мочь мальчику. А между тѣмъ жаръ постепенно уси-
ливался, и изъ копца норы вдругъ повалилъ густой
дымъ. Матюшка бросился наружу и увидѣлъ, что
ихъ барка загорается.
— Кар-раулъ!.. Спасите!..—громко крикнулъ онъ.—
Но никто не услышалъ. Въ этомъ морѣ огня, въ
трескѣ и шипѣніи, въ дыму, маленькая фигурка не
была ни слышна, пи видна. Тогда Матюшка снова
бросился въ нору, схватилъ снова ноги старика и
потащилъ его къ выходу. Хоть бы па доску выта-
щить, а тамъ берегъ недалекъ. Ужасная опасность
удвоила его силы, и вскорѣ безпомощный, почти
безжизненный старикъ былъ вытащенъ на перекла-
дину.
— Эй, вы!.. Лѣшіе!—вдругъ раздался голосъ ря-
домъ.—Тутъ вы, аль гдѣ?.. Тутъ?.. Да вѣдь сгорите,
черти!.. Живѣе!..
То былъ кумъ Кузьма. На баркахъ увидали по-
жаръ, забили тревогу, и всѣ проснулись. Кузьма
бросился въ лодку и поѣхалъ спасать больного кума,
думая, что старый Ѳедоръ спить и сгоритъ живьемъ.
Опъ причалилъ лодку къ доскѣ и началъ помогать
Матюшкѣ.
— Держи лодку, ну... вотъ такъ. Да крѣпче!..
Кумъ, держись за меня... Слышишь!..
— 111 —
Старикъ молчалъ. Моро опія подвигалось и не-
стерпимо палило. Тогда Кузьма схватилъ старика въ
охапку и вмѣстѣ съ нимъ впрыгнулъ въ лодку. Она
едва но опрокинулась. Онъ быстро положилъ старика
на дно, самъ схватилъ весла, сильно оттолкнулся
отъ перекдадины, взмахнулъ веслами и въѣхалъ
въ рѣку.
Старикъ неподвижно лежалъ на днѣ лодки и тя-
жело стоналъ, Матюшка весь дрожалъ, несмотря на
то, что даже па рѣкѣ было тепло отъ пылавшаго
невдалекѣ сѣна. Онъ сидѣлъ па кормѣ и широко
раскрытыми глазами смотрѣлъ на грандіозный по-
жаръ. Тамъ, гдѣ рядами стояли, точно громадные
дома, ихъ барки съ сѣномъ, кипѣло море огня.
Огненные вихри кружились, сталкивались, сливались
въ одну общую массу, а оиа волнами хлестала на-
лѣво и направо и посылала къ небу милліоны сверкаю-
щихъ искръ. Было что-то ужасное въ этомъ огнен-
номъ хаосѣ. Трескъ, щумъ, ревъ и смятеніе напол-
няли воздухъ. Въ рѣкѣ, еще пе успѣвшей замерзнуть,
отразился весь пожаръ. Пустыя барки, стоявшія на
другомъ берегу, всегда черныя, угрюмыя, окрасились
въ красный цвѣтъ. Видны силуэты людей, въ испугѣ
вьются голуби, кричатъ проснувшіяся вороны... Огнен-
ныя брызги летятъ высоко вверхъ и падаютъ до-
ждемъ на студеную воду, и когда коснутся ея,
оъ шипѣньемъ погасаютъ. Весь міръ залитъ крас-
нымъ свѣтомъ, и все кажется необычайнымъ и вра-
ждебнымъ.
— Смотри, паренекъ, смотри!..—говорилъ Кузьма.—
Другой, разъ такой бѣды не увидишь. Я самъ впервые
вижу. Вотъ бѣда-то, вотъ горе!..
— А съ чего это онѣ загорѣлись, дяденька?—
спросилъ Матюшка.
— Съ чего? А кто ихъ знаетъ! Можетъ, какой
озорникъ нарочно подшутилъ, можетъ, кто цыгарку
близко бросилъ, а ее вѣтромъ донесло до сѣна да
раздуло, а можетъ, пароходъ близко проходилъ, вы-
— 112 —
бросилъ искру изъ трубы... Какъ знать! А ты, поди,
намаялся со старикомъ?
— Намаялся, дяденька. Три дня онъ не вставалъ,
подняться но могъ. Ужъ я тащилъ, тащилъ его, ду-
малъ—оба сгоримъ.
— Ну, молодецъ ты. Ужо потолкуемъ юбо всемъ.
Лодка пристала къ баркѣ.
Съ большимъ трудомъ втащили больного старика
наверхъ и внесли въ харчеву,* т.-е. маленькую из-
бушку, стоявшую на палубѣ барки, и уложили его
въ постель. А Матюшка еще долго сидѣлъ снаружи
и смотрѣлъ на пожаръ. Онъ видѣлъ, какъ одна за
другой загорались барки, видѣлъ, какъ сгорѣла ихъ
барка. Тамъ, въ норѣ остался сундукъ старика, овчин-
ная шуба, чайная посуда... все сгорѣло. Барки на
одномъ концѣ уже сгорѣли: тамъ было пусто. До-
ходя до воды, огонь прекращался. А 'на другомъ
концѣ .поди спѣшно рубили канаты, прикрѣплявшіе
барки къ берегу, и отводили уцѣлѣвшія изъ нихъ
далеко въ рѣку. Но такихъ барокъ удалось спасти
очень немного. Всѣ остальныя погибли.
Пожаръ длился всю ночь. Постепенно огонь на-
чалъ гаснуть. Послѣдній стогъ сѣна загорѣлся яркимъ
факеломъ, погорѣлъ, посвѣтилъ и началъ погасать.
Начали исчезать диковинныя краски на рѣкѣ п кро-
вавые блики на зданіяхъ; темная, ночь вступала въ
свои права и вскорѣ закутала міръ своей черной
пеленой. Барки на этомъ берегу снова превратились
въ угрюмыхъ, черныхъ чудовищъ, рѣка сдѣлалась
черной, непривѣтливой, и только ѣдкій запахъ гари,
да тлѣющіе слабыми огоньками вдали остоцы сѣн-
ныхъ барокъ, да неумолкшіе въ воздухѣ шумъ и
крики говорили о ‘ТОМЪ, что здѣсь только что про-
изошло необыкновенное событіе: пожаръ сѣнныхъ
барокъ на водѣ.
Матюшкѣ постлали на полати харчевы кафтанъ,
и онъ завалился спать. Тревожна была эта ночь; и
не менѣе тревожныя думы ползли въ голову Ма-
113 —
тюшки. Лежа на полати, опъ долго не спалъ, воро-
чался съ боку на бокъ, и все время думалъ:
— Что-то будетъ? Куда я дѣнусь? Что теперь со
мной станется?..
А межъ этихъ думъ вспыхивали яркія картины
грандіознаго пожара.
По рваному Сѣ:вру.
8
II.
Зимовка на барках-ь.
Старый Ѳедоръ долго не поправлялся. Событія
послѣдней ночи сильно повліяли на него и ухудшили
его здоровье. Онъ лежалъ и бредилъ пожаромъ, а
когда приходилъ въ сознаніе, то всегда просилъ по-
беречь Матюшку.
— Сбереги ты мнѣ, кумъ, мальчишку... Довези,
слышь, его до родины. Славный паренекъ, привязчи-
вый, работящій... Собьется онъ здѣсь съ пути пстпн-
пова.
— Успокойся, кумъ, — говорилъ Кузьма. — Маль-
чишка мпѣ самому нуженъ. Л весной но токмо, что
его, п тебя свезу на Двину, вотъ увидишь.
— А меня пошто?
— Да что тебѣ на старостп лѣтъ валандаться
тутъ’? Свезу тебя къ роднѣ, будешь тамъ полегоньку,
по-стариковски работать, смолу курить... Э, выздо-
равливай скорѣе, кумъ.
— Ладно ты удумалъ, ладно. Да не поправпться
мнѣ, пѣтъ. Чую, плохо будетъ.
— 115 —
Тѣмъ не менѣе, спустя нѣсколько дней, старикъ
началъ поправляться, а вскорѣ и на ноги всталъ.
Крѣпокъ былъ человѣкъ.
Наступили морозы. Рѣка стала, скованная льдомъ,
барки крѣпко-накрѣпко примерзли ко льду и уже не
качались, какъ прежде. Среди бѣлыхъ снѣговъ
онѣ казались еще чернѣе. Издали казалось, что барки
стоятъ пустыя, брошенныя на произволъ судьбы; на
самомъ дѣлѣ онѣ были заселены. Барочники сидѣли
въ своихъ теплыхъ харчсвахъ и выходили лишь из-
рѣдка. Барка Кузьмы была одна изъ лучшихъ; хар-
чева его была больше другихъ. Внутри это была не-
большая комната: сразу у входа стояла крохотная
плита для варки кушанья и для нагрѣванія; отъ
плиты къ передней стѣнѣ шли широкія пары-полки,
верхняя и нижняя. На каждой такой полкѣ свободно
могъ спать человѣкъ. Такія же пары шли вдоль про-
тивоположной стѣны, а впереди, у крошечнаго оконца
стояли столикъ и табуреты. Здѣсь было хотя и тѣсно,
но чисто и уютно. Правда, когда плита накалялась,
въ комнаткѣ было страшно душно, а къ утру ком-
ната настуживалась такъ, что изо рта валилъ паръ:
по жить здѣсь можно было великолѣпно.
Въ избушкѣ жило четыре человѣка: самъ бароч-
никъ Кузьма, съ женой Аксиньей, старикъ Ѳедоръ и
Матюшка. Всѣмъ было мѣсто. Кромѣ того, здѣсь жило
еще семейство: это была кошка съ четырьмя котя-
тами. Она жила подъ парами, въ корзинѣ и но цѣ-
лымъ днямъ не отходила отъ своихъ дѣтей: кормила
и лизала ихъ и спала съ ними, свернувшись въ
одинъ общій, пушистый бѣлый кружокъ.
„Это барочная кошка,—говорилъ Кузьма:—и ни
за что никому не отдамъ я ее. Въ одну зиму это было
дѣло, слышу—мяучить за дверью кошка, и таково
жалобно, просто спать нельзя стало. Всталъ, вышелъ,
смотрю: бѣленькій котеночекъ въ дверь просится. А
морозъ такой трещалъ, что и волку не по силамъ,
не токмо котенку. Дрожитъ, пищитъ. Жалко стало.
Впустилъ. Думаю, назавтра снесу на берегъ, къ до-
8*
— 116 —
мамъ: авось найдетъ хозяевъ. Накормили мы его, а
онъ сразу шмыгъ па верхнюю полоть, въ самый теп-
лый уголъ, свернулся и уснулѣ какъ убитый. Какъ
у себя дома. Наутро я проснулся отъ шума; будто
что-то неладное у насъ въ избѣ дѣлается, Открылъ
глаза, смотрю, а котенокъ-то напрь—ха-ха-ха! Пры-
гаетъ, валяется, играетъ... То спрячется, да сразу
какъ выпрыгнетъ, а спину горбомъ изогнетъ; то на
заднія лапы станетъ, а передними бахрому скате-
ретки достаетъ... Нашелъ гдѣ-то пробку и давай ее
катать. II таково-то онъ чудилъ съ этой пробкой, что
смѣхъ меня разобралъ. Разбудилъ я жену,—смотри,
говорю; жена тоже смѣется. И такъ-то намъ весело
стало, словно ребеночекъ какой завелся у пасъ. И не
понесъ я его на берегъ, какъ хотѣлъ, а оставилъ при
себѣ. Да и онъ но пошелъ отъ насъ. Выйдетъ на
берегъ, побѣгаетъ и опять въ харчеву просится.
Такъ и зажилъ у пасъ. Съ тЬхъ поръ прошло
четыре года, а кошка съ барки ни шагу. И чего-
чего только пе видала эта кошка за эти годы!
Иной человѣкъ за всю жизнь пе увидитъ того. Ви-
дала опа и градъ-столицу, и Ладогу широкую, и Вол-
ховъ, и Свирь. Видала Онежское озеро, Маріинскіе
каналы и шлюзы, ѣздила по Шекснѣ, по ВолгЬ-ма-
тушкѣ, видѣла п Рыбинскъ и Нижній. Въ Тихвинѣ
была, въ Вологдѣ... и по Двинѣ вплоть до Архан-
гельска ѣздила. Это, брать, кошка ученая. Барка
плыветъ, а она сидитъ себѣ на крышѣ харчевы да
посматриваетъ, какъ мелькаютъ берега, горы, лѣса и
долы. Да, это кошка знаменитая.
— И ни разу не уходила отъ васъ?—спросилъ
Матюшка.
— Ни разу. Всегда при насъ. А только однажды
согрѣшилъ я противъ нея, прости Господи. Однажды
уѣхала Аксинья надолго въ деревню, я одинъ оста-
вался па баркѣ. Извѣстно—зима, дѣлать нечего. Сижу,
скучаю, думаю: скоро ль вернется Аксинья; а тутъ
какъ на грѣхъ вышла мнѣ ѣзда: надо уѣхать дня на
три по торговому дѣлу. Вышелъ я съ пріятелемъ изъ
— 117 —
харчены, заперъ ее, попросилъ сосѣда-барочпика при-
смотрѣть за баркой, сѣли мы на машину и, какъ ни
въ чемъ небывало, поѣхали. Далеко я закатился тогда.
И вотъ вѣдь, поди ЯП. ты! О кошкѣ-то вспомнилъ
только па третій день. И какъ вспомнилъ, стало мнѣ
такъ больно, словно своего ребенка забылъ. Хожу
какъ сумасшедшій, не знаю, что почать. Ѣхать не-
льзя; думалъ-думалъ, рѣшилъ дать телеграмму сво-
ему пріятелю, одному приказчику. Не пожалѣлъ де-
негъ на телеграмму, вѣрно слово. Пишу ему: „На
баржѣ Машка заперта три дня, околѣетъ голодомъ".
Немного успокоился. А на другой день получилъ от-
вѣтную телеграмму: „Машка жива, буду кормить".
Тогда успокоился я совсѣмъ. Пріѣзжаю чрезъ недѣлю,
Машка и впрямь жива. Соскучилась, бѣдняга, трется
у ногъ, мяукаетъ, вертится. Взялъ я ее на руки, и
сказки ты ліа милость! Никогда этого не бывало: по-
цѣловалъ ее въ морду. Потомъ пошелъ къ своему
знакомому приказчику. Тотъ, какъ увидѣлъ меня,"'гакъ
и накинулся.—„Ты что жъ, кричитъ, дурачить меня
вздумалъ!"—„А что?"—спрашиваю.—„Да ты про Ка-
кую Машку телеграмму далъ, а?" — „Про свою",—от-
вѣчаю.—„Ахъ ты, обманщикъ, ахъ ты мошенникъ!"—.
—„Да чего ты ругаешься, скажи па милость, не понять
мнѣ?"—говорю. Опять онъ:—„Про какую ты Машку
писала.?" П—опять я: „Про свою".—„Да кто опа такая?"
спрашиваетъ. — „Извѣстно кошка", — отвѣтствую. —
„Такъ бы ты и написалъ, мошенникъ ты! А то—
Машка. Вѣдь это—человѣческое имя. Я получилъ теле-
граму — испугался: три дня, думаю, дѣвочка сидитъ
голодная, думаю — не умерла ли. Побѣжалъ, захва-
тилъ городового, собралъ пародъ; открыли окно, а
тамъ голодная кошка мяучитъ еле жибая. А!.. Про-
смѣяли они меня всѣ, потому—понятное дѣло, что
Машка—это кошка, а не дѣвочка. Ну, пе разбойникъ
ли ты, а?" Я говорю: „II въ мысляхъ не было тебя
обманывать, потому—кошка мнѣ больно дорога, а что
Машкой ее зовутъ, такъ это мнѣ и невдомекъ было
что ты не сдогадаешься".—„Ужъ ладно! говоритъ,
- 118 -
я самъ понялъ, что кошка дорога тебѣ, потому и
далъ тебѣ телеграмму: а потомъ и самъ, братъ,
смѣялся надъ своей дуростью. Вотъ такъ дѣвочка,
Машка! Ну, пойдемъ — говорить—обѣдать, что ль!“
Такъ вотъ, какая она, эта Машка въ моей жизни!—
закончилъ свой разсказъ словоохотливый Кузьма.
Всѣмъ стало весело. Хорошо было имѣть дѣло съ
такимъ интереснымъ разсказчикомъ въ длинные зим-
ніе вечера. Матюшка сразу полюбилъ Машку; ему
сразу захотѣлость подлѣзть подъ нижнюю полать,
посмотрѣть на нее, погладить; по опъ не рѣшался.
Люди вообще часто стыдятся своихъ хорошихъ
чувствъ. Но па слѣдующій день опъ не оставлялъ
Машку въ покоѣ и какъ только былъ свободенъ, тот-
часъ же подходилъ поласкать ее, а лас к т опа очень
" любила. И въ этихъ ласкахъ Матюшка скрасилъ свое
одиночество, потому что почувствовалъ, что онъ
кого-то любить, и кто-то понимаетъ и тоже лю-
битъ' его.	*
Но свободнаго времени у Матюшки было не такъ
много. Кузьма любилъ разсказывать о всякой вся-
чинѣ на досугѣ, а въ остальное время былъ хоро-
шимъ хозяиномъ. Въ первые же дни онъ сказалъ
ж Матюшкѣ:
— Вотъ что, паренекъ. Живи ты у меня хоть всю
зиму, а дѣло я тебѣ все-таки дамъ. Работать, братъ,
надо. Ты стерегъ сѣно, да?
— Стерегъ,—отвѣтилъ Матюшка.
— И не устерегъ. Сгорѣло оно. Ну, да не твся
вина въ томъ. А теперь ты будешь сторожить барку.
— Буду, дяденька,—съ радостью отвѣтилъ Ма-
тюшка.
— Будешь нѣсколько разъ въ ночь звонить въ
. било, чтобы воровъ пугать... будешь воду носить изъ
проруби, да прорубь прорубать, чтобъ не замерзла...
На берегъ будешь ходить за покупками?
— Буду, дяденька.
— Будешь сгребать снѣгъ съ барки.
— Хорошо, дяденька.
— 119 —
— И за это тебѣ отъ меня награжденіе будетъ:
а весной повезу па родину, понимаешь?
Матюшка съ удовольствіемъ исполнялъ возложен-
ныя на него работы. Раннимъ утромъ бѣжала онъ
расчищать прорубь, ставилъ самоваръ, разводилъ
плиту. Днемъ онъ сгребалъ снѣгъ деревянной ло-
патой съ крыши барки, бѣгалъ на берегъ за покуп-
ками. Аксинья стряпала, Кузьма ходилъ по дѣламъ
въ городъ, старикъ Ѳедоръ медленно поправлялся,
Машка возилась со своими котятами. Когда спускалась
ночь, Матюшка шелъ къ билу пугать воровъ. Это
была большая плоская чугунная доска, подвѣшенная
къ греби, т.-е. къ ручкѣ руля. Взявъ въ руки гро-
мадный гвоздь, Матюшка съ силой ударялъ имъ по
доскѣ. Раздавался рѣзкій, металлическій, частый
звонъ и далеко разносился по рѣкѣ. Потомъ, послѣ
сытнаго, горячаго ужина Матюшка заваливался спать
на одну изъ полатей и спалъ безмятежнымъ сномъ.
Нѣсколько разъ въ ночь онъ просыпался и, на-
скоро одѣвшись, бѣжалъ къ билу. И среди звѣздной,
зимней ночи, въ глубокой тишинѣ снова раздавался
и далеко разносился глубокій, частый звонъ била.
Дни проходили за днями. Матюшкой всѣ были до-
вольны, а онъ работалъ и терпѣливо ждалъ весны.
О предстоявшей поѣздкѣ Кузьма разсказывалъ по ве-
черамъ интереснѣйшія вещи, Матюшка жадно слу-
шалъ и учился.
— Какъ же мы па баркѣ проѣдемъ туда, дя-
денька?—спрашивалъ онъ Кузьму.—Развѣ Двина съ
этой рѣкой сливаются?
— Ничуть не бывало, — отвѣчалъ Кузьма. — Про-
ѣдемъ по Невѣ верстъ пятьдесятъ, тутъ ей и ко-
нецъ; а до Двины отъ этого мѣста верстъ, поди,
больше тысячи будетъ.
— Такъ какъ же па баркѣ-то посуху?
— Посуху? Ты думаешь: запряжемъ лошадей въ
барку и поѣдемъ въ ней, какъ въ каретѣ? Вотъ ты
и ошибся. А знаешь ты, что отсюда па этой баркѣ
— 120 -
куда хочешь, туда и въѣдешь. Во всѣ моря попасть,
весь міръ объѣхать можно.
Матюшка ничего не понималъ.
Вотъ я разскажу тебѣ, какъ мы попадемъ па
Двину. Поѣдемъ мы отсюда по Невѣ; вверхъ противъ
воды потащитъ пасъ пароходишко; въ концѣ Невы
начинается Ладожскій каналъ, тамъ пашу барку по-
тащатъ берегомъ лошади, понимаешь? Лошади идутъ
берегомъ и тянутъ на канатѣ» барку; такъ и плывемъ.
Изъ канала войдемъ мы въ рѣку Свирь, а пзъ нея
прямо въ Онежское озеро. Тутъ у села Вознесенья
начинается другой капалъ—Онежскій; по немъ мы
въѣдемъ въ рѣку Вытегру, а оттуда по Шекснѣ въ
Бѣлоозеро, знаешь, гдѣ много спѣтку ловится. От-
туда дальше по Шекснѣ мы не поѣдемъ, иначе по-
падемъ на Волгу, а возьмемъ правѣе и каналами
проѣдемъ въ озеро Кубенское; изъ этого озера начи-
нается рѣка Сухона. А какъ попали мы на Сухону,
значитъ — мы уже въ Сѣверной Двинѣ, потому что
Двина составляется пзъ двухъ рѣкъ: Сухоны и Юга;
потомъ уже, когда эти двѣ» рѣки сольются вмѣстѣ,
они текутъ подъ именемъ Двины. Понялъ?
Матюшка, конечно, не все понялъ, по и то, что
успѣлъ запомнить, казалось ему очень заманчивымъ
и интереснымъ.
— По Двинѣ ты доплывешь до Бѣлаго моря, а
оттуда поѣзжай на всѣ четыре стороны,—продолжалъ
Кузьма.—Если отсюда ѣхать по Невѣ направо, въѣдешь
въ Балтійское море; изъ него тоже попадешь во всѣ
заморскія страны. Хочешь ты на Каспій пробраться,
поѣзжай на Волгу по Шекснѣ, какъ я говорилъ; мо-
жешь проѣхать туда и другимъ путемъ: изъ Ладоги
по Волхову до озера Ильменя, изъ него въ рѣку
Мету, пзъ ней въ Тверцу; а Творца впадаетъ въ
Волгу у самой Твери. И еще есть путь туда. Поѣз-
жай ты съ товаромъ въ Тихвинъ; это значитъ—изъ
Ладожскаго канала по рѣкѣ» Сяси да по Тихвинкѣ» и
доѣдешь до Тихвина; а оттуда, если тебѣ надо ѣхать
за товаромъ на Волгу, поѣзжай ты дальше по каналу
Раздавался рѣзкій металлическій звоиъ.
122 —
въ рѣку Чагодошу; опа впадаетъ въ Мологу, а Мо-
лока опять-таки въ Волгу влилась. Видишь ты, бра-
тецъ моП, всѣ пути открыты. Поѣзжай па этой баркѣ
куда хочешь, всюду доѣдешь водой.
Матюшка удивлялся тому, какъ много зналъ Кузьма
и какъ много ѣздилъ. Самому ему очень захотѣлось
поѣздить такъ, и онъ началъ мечтать о лѣтней по-
ѣздкѣ. Рѣки, озера, каналы, лошадиная тяга, паро-
ходы, города и се.'іа—все это ему мерещилось даже
во снѣ. Долгая зима показалась ему тягостной, онъ
все чаще и чаще мечталъ: скорѣе бы пришла весна,
раскрыла бы рѣку отъ льда и унесла ихъ барку. По
дѣла своего онъ пе упускалъ, и за работой незамѣтно
проходили день за днемъ. Попрежнему расчищалъ
онъ прорубь, работалъ по хозяйству, а по ночамъ
билъ въ било.
Однажды Матюшка замѣтилъ на свѣжемъ снѣгу
чьи-то чужіе слѣды. Они шли отъ берега и конча-
лись тутъ же у барки, у ея носа, изъ котораго шелъ
толстый канатъ, которымъ барка была прикрѣплена
ко дну. Хода здѣсь никакого не было, потому что
ходъ съ барки Кузьмы велъ па сосѣднюю барку по
перекладинѣ; съ этой барки на другую, третью, п
только пройдя пять барокъ можно было выйти на
берегъ. „Кому бы здѣсь ходить? Можетъ-быть кто
поджечь барку хочетъ?" подумалъ Матюшка. Онъ
недоумѣвалъ и началъ съ тѣхъ поръ внимательно
сторожить. II вотъ однажды поздно вечеромъ, прежде
чѣмъ ударить въ свое било, Матюшка обходилъ свою
барку и вдругъ увидѣлъ на бѣломъ снѣгу какую-то
черную фигуру, приближавшуюся къ баркѣ. Матюшка
присѣлъ и тихо поползъ къ кормѣ. Приподнявъ
голову, онъ увидѣлъ, что къ баркѣ подходитъ
какой-то мальчикъ. Онъ шелъ крадучись, стараясь
быть незамѣчепнымъ, и когда приблизился къ канату’,
то быстро схватился за него и какъ кошка началъ
взбираться вверхъ. Канатъ этоть былъ прикрѣпленъ
другимъ концомъ внутри барки къ одной изъ пере-
кладинъ и шелъ чрезъ небольшое окошко къ носу
— 123 —
барки. Достигнувъ окна, мальчикъ схватился за ка-
пать руками и начатъ подтягиваться вверхъ
— Ты куда?—грозно спросилъ Матюшка.
Мальчикъ оторопѣлъ и хотѣлъ было броситься
внизъ; но взглянувъ вверхъ, онъ увидѣлъ такого же
мальчика, какъ и опи, и, повидимому, пересталъ тру-
сить.
— Я ничего... Мнѣ ничего не надо,— говорил и
онъ дрожащимъ голосомъ.—Мнѣ только переночевать...
Пусти, братъ!..
— У тебя пѣть другого мѣста для ночлега,
что ль?
— Нѣтъ. Совсѣмъ нѣть. Холодно. Никого у меня
пѣтъ.. И ѣсть охота. Пусти
— Это ты все ходилъ сюда, что ль?
— Я...
Но въ эту минуту затекшія руки мальчика не вы-
держали, онъ оборвался и упалъ на снѣгъ.
— Ушибся, что ль?—освѣдомился Матюшка.
— Нѣтъ. А только пусти, братъ, Христа ради.
— Да какъ я тебя пущу? Хозяинъ-то что ска-
жетъ.
— Ты ему пе говори, оГьъ и знать не будетъ?
— А вдругъ ты -тамъ напроказишь или подо-
жжешь?
— Нѣтъ. Ей-Богу, нѣть. Мнѣ только переноче-
вать.
Матюшка; лежа на палубѣ и глядя внизъ, заду-
мался. Стоялъ трескучій морозъ; мальчикъ дрожалъ
отъ холода и пряталъ руки въ рукава... Вспомнилъ
Матюшка себя въ холодную ночь, когда его пріютилъ
больной старики въ своей норѣ, и жалко ему стало
пришедшаго Но что дѣлать?
— А ты кто такой?—спросилъ они.
— Я?.. Нищій я... попрошайка.
— Л зовутъ тебя “какъ?
— Ванькой меня зовутъ. Пусть
— Такъ ты не напроказишь? ,
— Нѣть. Вотъ тебѣ крестъ, пѣтъ. •
— 124 —
— Ну, ладно!—подумалъ, соглшйілся Матюшка.—
Полѣзай. Да смотри, чтобъ у меня было смирно, не
то я тебя... въ бараній рогъ согну!—вспомнилъ онъ
угрозу, слышанную отъ взрослыхъ.
Мальчикъ быстро схватился за канатъ и поднялся
къ окошку. Па мгновеніе онъ задержался.
— Спасибо тебѣ, не бойся. Худого ничего не бу-
детъ... А нѣтъ ли у тебя хлѣбца кусочка? Ъсть
охота. Просилъ-просилъ, ничего не подали, черти.
— Ладно. Вотъ позвоню, тогда принесу. Въ окно
брошу. Ну, полѣзай скорѣе, что ль!
Мальчикъ быстро скрылся въ чревѣ громадной
барки.
Матюшка началъ усердно бить въ-било, а потомъ
съ неспокойной душой вошелъ въ хррчеву.
— Ужъ больно ты стараешься,—сказалъ Кузьма.—
Смотри, братъ, не простудись.
— Нѣтъ. Вотъ, обогрѣюсь малость да пойду снѣгъ
подгрести. Больно много навалилось.
— Можно и завтра.
— Завтра тяжелѣй будетъ, лучше сегодня,—ска-
залъ Матюшка и, взявъ съ полки ломоть хлѣба, на-
чадз> его жевать. Незамѣтно оръ положилъ ломоть
въ карманъ и вскорѣ вышелъ наружу. Онъ подбѣ-
жалъ къ носу барки, нагнулся надъ окномъ и тихо,
но внятно сказалъ:
— Лови!
— Кидай!—послышалось изъ чрева барки.
Ломоть хлѣба исчезъ въ окнѣ.
— Смотри мнѣ, чтобъ смирно было! — еіце разъ
погрозилъ Матюшка и пошелъ сметать снѣгъ.
— Матюшка! Иди же ты ужинать! — крикнула
Аксинья, открывъ дверь.
Матюшка бросилъ метлу, вошелъ въ харчеву и
началъ раздѣваться.
— Неохота мнѣ ужинать-то, хозяюшка,—сказалъ
онъ. — Хлѣбца поѣлъ да усталъ малость. Лучше
утромъ поѣмъ.
— 125 —
— Пу, какъ хочешь. Тйоя доля но пропадетъ.
Завтра поѣшь,—отвѣтила хозяйка.
Матюшка взлѣзъ на полати и хотѣлъ уснуть. Но
ему по спалось. Мысль, что тамъ внизу, подъ ними
есть чужой человѣкъ, пе давала ему покоя. Что оиъ
тамъ дѣлаетъ? Спитъ или сидитъ. Холодно тамъ.
Не напроказить ли хочетъ? Эти вопросы мучили его,
все время онъ ворочался съ боку на бокъ. Въ эту
ночь онъ чаще, чѣмъ когда-нибудь, выбѣгалъ наруясу
и осматривалъ кругомъ барку. Ничего. Тихо, мирно,
и огня нѣтъ. Стало-быть, пожара не будетъ. Потомъ,
отзвонивъ на билѣ, онъ возвращался въ харчеву на
свою полатъ.
Раннимъ утромъ, когда всѣ еще спали, Матюшка
взялъ топор ъ и вышелъ чистить прорубь. Но онъ по-
шелъ не къ проруби, а къ канату. Схватившись за
него руками, онъ началъ взбираться вверхъ; но это
ему никакъ пе удавалось. Онъ не могъ удержаться
наверху каната, какъ тотъ ночной попрошайка, и
постоянно подворачивался подъ канатъ.
„Ловокъ же, чортъ! — подумалъ Матюшка. — До-
брому человѣку тугъ нп за что пе взлѣзть. Ладно жъ:
попрубуемъ еще.
Онъ могъ бы достигнуть окошка, спустившись съ
носа барки, но ему захотѣлось по веревкѣ; и послѣ
нѣсколькихъ усилій онъ подтянулся до самаго окна;
съ большимъ трудомъ перевернулся на канатѣ, сѣвъ
на него верхомъ, ухватился за окно и впрыгнулъ въ
барку.
Внутри барки было полутемно и жутко. Изъ про-
тивоположнаго окошка едва брезжилъ утренній свѣтъ.
Тихо ступая черезъ перекладины, Матюшка подви-
гался впередъ и высматривалъ, гдѣ спить его ноч-
ной гость. Казалось, никого іпГ было. Въ самомъ да-
лекомъ углу Матюшка замѣтилъ сваленные въ кучу
пустые мѣшки и рогожные кули. „Должно-быть
здѣсь*, подумалъ онъ. Но и тутъ, казалось, "никого
но было. II если бъ по рваный сапогъ, торчавшій изъ-
подъ рогожи, Матюшка и не догадался бы, что въ
— 126 —
въ этой кучѣ спить человѣкъ. „А почему бы и по
спать? — смекнулъ Матюшка, — вѣдь "Спалъ же я въ
сѣнѣ". II опъ началъ потихоньку разрывать мѣшки.
Вскорѣ опъ открылъ своего гостя.
— Вставай! — говорилъ онъ.—Пора. Скоро прос-
нутся всѣ, увидятъ... Вставай!
Ванька въ испугѣ открылъ глаза и вскочилъ. Но
тихій участливый голосъ Матюшкп успокоилъ его.
— Тебѣ что: холодно было спать, а?
— Нѣть; тепло. Даже потъ прошибъ
Ві/ то же время, вынырнувъ изъ своей берлоги
на свѣжій воздухъ, опъ началъ дрожать. Матюшка
съ жалостью смотрѣлъ па него.
Ванька былъ весь въ рубищахъ, легкое пальтишко
едва прикрывало его тѣло, рваная шапчонка, рваные
сапоги... „Вотъ нищета-то!“ подумалъ Матюшка. Онъ
вынулъ изъ-за пазухи принесенный ломоть ситнаго,
кусокъ холоднаго, отварнаго мяса и одну луковицу
и протянулъ все это Ванькѣ.
— На, бери!—сказалъ онъ.—Да скорѣй уходи. Въ
дорогѣ съѣшь. Иди, братъ, скорѣй.
— Спасибо! — сказалъ Ванька и направился къ
выходу.
— Придешь, что ль, опять?
— Приду. Впустишь?
— Ладно. Только незамѣтно.
Послѣ этого Матюшка, какъ пи въ чемъ пе бы-
вало, пошелъ расчищать прорубь, разогрѣвать само-
варъ и сметать съ палубы снѣгъ.
Никто не узналъ ночной тайны Матюшкп.
Самъ онъ нѣсколько дней подрядъ былъ неспо-
коенъ и озабоченъ. А вдругъ откроется? Что тогда
будетъ? Всѣ разсердятся. Но понемногу онъ привыкъ
къ своей тайнѣ и пересталъ бояться. II развѣ что-
нибудь дурное дѣлалъ опъ? Вѣдь принялъ же его
къ себѣ старый Ѳедоръ; отчего бы и ему не принять
такого же сироту? „Меня дѣдъ кормилъ, и я кормлю
Ваньку своимъ завтракомъ, — думалъ Матюшка. —
Нѣтъ, не худое это дѣло. Пусть до весны дожи-
127 —
вегъ, а тамъ мы уѣдемъ. Тепло ему будетъ и въ
паркѣ".
На этомъ опъ и успокоился.
Стояли лютые крещенскіе морозы, и Матюшка радъ
былъ за своего новаго знакомца. Тепло ему тамъ, и
сытъ хоть малость. И часто, когда Ванька приходилъ
на ночлегъ, Матюшка ужо поджидалъ его и переда-
валъ ему какую-нибудь закуску. Они перекидывались
нѣсколькими словами и разставались. Матюшка ближе
узналъ Ваньку и убѣдился, что это былъ хорошій,
смышленый мальчикъ. И тѣмъ больше жалѣлъ его.
Опъ полюбилъ его какъ брата.
Глубокія зимнія ночи скрывали сокровенную тайну
Матюшки и, казалось, пикто не узнаетъ ее. По крайней
мѣрѣ, такъ думалось ему. Но онъ ошибся. Его тайна
обнаружилась. Однажды старый Ѳедоръ, обезпокоен-
ный долгимъ отсутствіемъ Матюшки, выглянулъ на
палубу и но замѣтилъ своего пріемыша. Снѣга былъ
сметенъ. Куда же дѣвался Матюшка? Старикъ посто-
ялъ нѣсколько минуть, высматривая мальчика, и
вдругъ услышалъ голосъ на кормѣ. Взглянувъ туда,
онъ увидѣлъ Матюшку, лежащаго па палубѣ; опъ съ
кѣмъ-то, очевидно, снизу разговаривалъ. Старикъ за-
подозрилъ что-то неладное. Простоялъ онъ еще нѣ-
сколько минуть, и лишь когда Матюшка началъ под-
ниматься, быстро юркнулъ въ харчсву. Ничего не по-
дозрѣвая, Матюшка вернулся домой.
— Что такъ долго, дѣтка, сидѣлъ па холоду?—
спросилъ старикъ.
— Снѣгу уйму навалило.., И Ночь хороша... Па
звѣзды смотрѣлъ...—отвѣтилъ Матюшка.
Старикъ промолчалъ. По подозрѣнія его усилились,
и онъ рѣшилъ прослѣдить своего пріемыша. Онъ ни-
чего не говорилъ и лишь смотрѣлъ. И вотъ чрезъ
нѣсколько дней онъ опять увидѣлъ Матюшку, лежа-
щимъ на кормѣ и съ кѣмъ-то разговаривающимъ.
Старикъ услышалъ даже слова: „Па, лови!" Тяжелое
чувство одолѣло старикомъ. „Неужели мальчишка из-
балованъ?—думалъ онъ;—неужели что-нибудь недо-
— 128 —
брое затѣялъ? Ой, недоброе, недоброе". II старикъ
рѣшилъ его допросить.
На другой день, когда Кузьма съ женой ушли на
берегъ, Ѳедоръ строго спросилъ мальчика:
— Матвѣй! Ты что это такое надумалъ?
— Я?., я... Ничего, дѣдушко,—проговорилъ оторо-
пѣвшій Матюшка.
— Врешь. Ты что-то надумалъ. Проказничать, а?
Матюшка молчалъ. Онъ понялъ, что дѣдъ знаетъ
его тайну.
— Говори, что ты дѣлаешь! А-а-а!.. Такъ за хлѣбъ-
соль, да за ласку платятъ, а!.. Говори, свиненокъ!
Матюшка ни разу не видалъ старика такимъ сер-
дитымъ. Онъ расплакался навзрыдъ и бросился ста-
рику на шею.
— Я ничего, ничего дурного, дѣдушко милый...
родненькій?.. Я только сироту пріютилъ... Онъ па мо-
розѣ околѣлъ бы, онъ нищій...
— Кто такой онъ, говори!.. Ну!
II Матюшка подробно разсказалъ всю исторію съ
Ванькой.
Чистосердечный разсказъ его растрогалъ старика.
— Ну, ладно, что не такъ ужъ худо, какъ я ду-
малъ,—сказалъ Ѳедоръ.—А вотъ видишь, дѣтка, какъ
нехорошо скрывать, хоть и доброе оно дѣло. Ты ду-
маешь: я тебя пріютилъ и накормилъ, такъ и ты мо-
жешь! Нѣтъ, дѣтка. Тамъ я самъ себѣ былъ хозяинъ,
а ты себѣ не хозяинъ. Надъ тобой есть другой, чу-
жимъ добромъ не распоряжайся. Ну, что я теперь
скажу Кузьмѣ.
'— Дѣдушко, родненькій, поговори хозяину-то, чтобъ
онъ простилъ. И чтобъ не выгонялъ онъ Ваньку до
весны. Онъ дурного ничего не дѣлаетъ. Поговори,
родненькій!..
— Ну, ладно. Кузьма—человѣкъ понимающій, до-
брый. Да, смотри, чтобъ впередъ ничего не скрывать!
Когда Матюшку услали къ вечеру на береіъ, ста-
рикъ остался съ хозяевами и разсказалъ имъ всю
тайну Матюшки. Кузьма но зналъ, что и дѣлать: сер-
129 —
дпться пли веселиться, и все время приговаривалъ:
„Ахъ мальчишка! Ахъ, скверный мальчишка!
— Да ты, кумъ, пе сердись на него, вѣдь онъ не
по разуму, а по дѣтской душѣ. Простить его надо.
— Конечно, надо. А только и усовѣстить надо.
Потому, по глупости можетъ что и дурное сотворить.
Ахъ, мальчишка этакій! Да пойми ты, кумъ: самъ я
сдѣлалъ бы тоже, что и онъ. Хорошо онъ сдѣлалъ,
по совѣсти. По зачѣмъ опъ скрылъ это оть насъ,
вотъ что обидно! Ну, да ладно. Завтра я его усовѣщу,
а теперь—молчокъ.
Когда пришелъ Матюшка, опъ ничего но замѣтилъ
па лицахъ хозяевъ, какъ будто о немъ и разговора
не было. Всѣ были привѣтливы попрежнему. „Не
успѣлъ дѣдъ разсказать**—подумалось ему. И съ этой
мыслью онъ легъ спать. Но рано утромъ его разбу-
дилъ самъ Кузьма.
— Одѣвайся-ка, паренекъ; пойдемъ, помоги мпѣ.
Матюшка, ничего не подозрѣвая, я;иво одѣлся.
Они вышли па палубу. Кузьма подошелъ къ люку,
который былъ закрыть сверху досками, и началъ
ихъ разрывать. Матюшка началъ чувствовать, что
дѣло плохо, по молчалъ и помогалъ въ работѣ.
— Надо посмотрѣть, сколько бочекъ масла можно
помѣстить въ барку,—говорилъ Кузьма.—Ну-ка, пой-
демъ.
По лѣстницѣ, которою служила -доска съ набитыми
на пей дощечками въ видѣ перекладинъ, они спусти-
лись внутрь. Кузьма направился прямо къ мѣшкамъ
и рогожамъ, и началъ неспѣша разрывать ихъ. Ма-
тюшка, блѣдный, стоялъ ни живъ, ни мертвъ. Вскорѣ
изъ-подъ рогожъ показалась фигурка несчастнаго
Ваньки. Опъ проснулся, въ страхѣ вскочилъ и хо-
тѣлъ было бѣжать; но Кузьма схватилъ его за руку.
— Постой! Успѣешь. Не бойся.—Такъ-то ты сте-
режешь мою барку?—спросилъ онъ Матюшку.
Матюшка молчалъ. По его блѣдному лицу ручьемъ
текли слезы. Кузьмѣ стало жалко мальчика.
По роджеѵу Сіаору.
9
— 130 —
— Вогь видишь, — сказалъ опъ ласково, — какъ
нехорошо скрывать? И доброе дѣло ты сдѣлалъ, а
вышло нехорошо. А если бъ сказалъ мнѣ, я бы по-
зволилъ ему ночевать. II не бѣгалъ бы опъ сюда
украдкой, раньте приходилъ бы и больше бы спалъ.
Ты думаешь: я такой дурной человѣкъ, что прогоню
этого малыша? Напрасно такъ думалъ. Я не хуже
тебя, я то же самое сдѣлалъ бы... Ну, ладно. Успо-
койся. Больше не буду говорить.
II онъ ласково похлопалъ Матюшку по плечу.
— Дяденька... простите... больше не буду., рыдалъ
Матюшка.
— Ладно, ладно. Ступайте оба наверхъ.
Изумленный Ванька послушно полѣзъ наверхъ,
за нимъ остальные. Всѣ трое вошли въ харчеву.
Тамъ уже всѣ проснулись.
— Вотъ нашъ ночлежка-то! Посмотрите,—сказалъ
Кузьма и выдвинулъ Ваньку впередъ. Его начали
разспрашивать. Оборванный видъ его, несчастное,
исхудалое лицо вызвали у всѣхъ жалость къ нему;
ему дали чаю п большой кусокъ ситнаго. Онъ жадно
ѣлъ и не вѣрилъ своему счастью.
— Вотъ что скажу я тебѣ,—говорилъ ему Кузьма.—
Въ харчевѣ у меня нѣтъ мѣста тебѣ для ночлега,
потому—тѣсно; и не знаемъ еще тебя мы по-хоро-
шему; а въ баркѣ ночуй сколько угодно. Только ходи
честнымъ путемъ, прямо на барку', какъ всѣ мы хо-
димъ, а отсюда чрезъ люкъ внутрь. А по веревкѣ
чрезъ окно, чтобъ мнѣ ни шагу. Матюшка, сейчасъ
же заколоти то окошко. Пріятелей своихъ ты тоже
не води, и огня но смѣй жечь. Слышишь!
— Слышу. Спасибо, дяденька!
— Можешь приходить раньше и спать подольше,
сколько тебѣ надо... А если когда голодуха застанетъ—
приходи: можетъ, что и найдется у насъ поѣсть,
понялъ?
— Понялъ, дяденька... Спасибо.
— А работать ты хочешь?—неожиданно спросилъ
Кузьма.
— 131 —
— Хочу, дяденька.
— Такъ вотъ тебѣ мой сказъ. Если не будешь
баловать, весной дамъ тебѣ работу... вмѣстѣ съ Ма-
тюшкой будешь работать... II еще заплачу.
Ванька былъ безконечно радъ. А съ нимъ и Ма-
тюшка.
Съ тЬхъ поръ Ванька уже не украдкой, какъ
прежде, а открыто приходилъ па барку, и ие въ
глухую полночь, а въ сумерки. Когда онъ былъ голо-
денъ, то заходилъ въ харчеву и просилъ поѣсть,
а чай онъ пилъ каждое утро. Кузьма отдалъ ему
свои старые, поношенные сапоги; они были хоть и
велики непомѣрно, но въ нихъ было теплѣе. Это
былъ хорошій, честный мальчикъ, открытый и про-
стой—и всѣ его полюбили.
Прошло два мѣсяца спокойной, тихой жизни на
баркѣ и наступила весна. Снѣгъ почернѣлъ, на льду
показались полыньи. Солнышко сильно припекало и
часто выгоняло стараго Ѳедора изъ харчевы на па-
лубу погрѣть старыя кости. Здѣсь къ нему подсажи-
вались Матюшка и Вапька, и безконечные разговоры
шли здѣсь о предстоявшемъ путешествіи.
— Ну, теперь, молодчики, пора и за дѣло,—ска-
залъ какъ-то Кузьма.—Весна сильно забрала, ледъ
скоро тронется. Перво наперво обрубите вы ледъ во-
кругъ барки, чтобы ее не унесло льдомъ, а потомъ
будемъ чинить ее.
Дѣйствительно, пора была приняться за работу.
Па сосѣднихъ баркахъ уже слышался безпрерывный
стукъ молотковъ. Кузьма выдалъ каждому мальчику
по желѣзному лому и велѣлъ долбить имъ ледъ.
— Смотри, по утопите лома, а то пропадетъ
Держи крѣпко,—говорилъ оиъ.
Ломы дѣйствительно были тяжелы, по мальчики
весело принялись за работу’. Нашлось дѣло и старому
Ѳедору: оиъ началъ конопатить барку, безъ чего ни
одна барка въ далекое плаваніе съ грузомъ не пой-
детъ. А самъ Кузьма, набивъ карманы гвоздями, по-
хаживалъ вокругъ барки и заколачивалъ каждую
9*
- 132 —
щель. Когда чрезъ нѣсколько дней мальчики кончили
свою работу, они начали помогать старшимъ, въ осо-
бенности Ѳедору, который работалъ медленно. По-
чинка барки продолжалась больше мѣсяца. За это
время прошелъ ледъ, вода въ рѣкѣ спала; все гово-
рило о томъ, что скоро въ дорогу.
— Ну, барочка наша готова,—сказалъ Кузьма.—
Что новешенькая. Теперь съ Богомъ и въ дорожку.
Скоро ѣдемъ.
Дѣйствительно, чрезъ два дня раннимъ утромъ
къ баркѣ подошелъ буксирный пароходикъ. Привя-
зали къ нему па длинномъ канатѣ барку, отвязали
ее оть берега, пароходъ запыхтѣлъ, засвисталъ—и
барка тронулась. Она выплыла на средину рѣки и
плавію двинулась впередъ. Пароходикъ подвезъ ее
къ олной изъ биржевыхъ пристаней и тутъ-то нача-
лась горячая работа—нагрузка барки товаромъ.
Откуда-то пзъ темныхъ погребовъ рабочіе выка-
тывали наружу большія, тяжелыя бочки, катили ихъ
по мостку на палубу барки, а здѣсь другіе рабочіе
принимали бочки и спускали ихъ внутрь барки, гдѣ
и укладывали рядкомъ. Работа кипѣла съ утра до
вечера, и чрезъ нѣсколько дней барка была нагру-
жена. Она сильно осѣла, по течи нигдѣ пе дала.
Кузьма заканчивалъ свои дѣла въ городѣ: надо было
спѣшить, чтобы очистить мЬсто для другихъ, ждав-
шихъ очереди, барокъ. Матюшка съ нетерпѣніемъ
ждалъ, когда, наконецъ, вырвется изъ этого шумнаго
города и увидитъ поля и лѣса. А Ванька... Онъ си-
дѣлъ на палубѣ скучный и печальный какъ могила.
— Ну, завтра утречкомъ двигаемся въ далекій
путь,—сказалъ Кузьма Ѳедору, который вмѣстѣ съ
мальчиками сидѣлъ па палубѣ и грѣлъ на солнцѣ
свои кости.
Ванька вдругъ всталъ и подошелъ къ Кузьмѣ.
— Ля, дяденька, какъ же?., задыхаясь спросилъ
опъ.—Меня возьмете?
— Тебя?.. Вотъ такъ штука!—А ты развѣ хочешь?
— Хочу, хочу, дяденька.
— 133 —
— Да зачѣмъ тебѣ?.. Куда тебѣ? Вѣдь у тебя
родни тамъ нѣтъ.
— У меня нигдѣ нѣтъ ея.
— Да что ты будешь дѣлать на баркѣ-то? Работы
вѣдь на всѣхъ не хватитъ.
— Буду все дѣлать... Возьмите, дяденька!—воскли-.
кнулъ Ванька и расплакался
— Вотъ такъ штука!
— Все равно, гдѣ побираться, здѣсь или тамъ...
Я здѣсь пропаду...—хныкалъ Ванька. '
— Возьмите, дяденька,—подхватилъ Матюшка.—
Хорошо будетъ.
— II въ самъ дѣлѣ, кумъ, не взять ли маль-
чишку, а?—сказалъ Ѳедоръ.—Не убудетъ намъ, а?
Возьми, что ль?
— Да что вы всѣ па меня напали, точно сгово-
рились,—весело воскликнулъ Кузьма.—Ну, что жъ:
взять, такъ взять! Поѣзжай ужъ, разбойникъ.
Ванька подскочилъ отъ радости; не меньше его
обрадовались Матюшка и Ѳедоръ.
— Ѣдемъ всѣ, — подтвердилъ Кузьма. — Вмѣстѣ
горевали зиму, вмѣстѣ поѣдемъ и на дачу. Ну, го-
товьтесь: завтра въ путь.
На утро буксирный пароходъ вывелъ барку изъ
ряда другихъ и, весело пыхтя, повезъ ее вверхъ по
Невѣ.
ш.
По р-ѣкалѵь и каналамъ.
На палубѣ барки сидѣли всѣ обитатели ея и про-
щались съ городомъ, въ которомъ провели тяжелую,
долгую зиму. Имъ предстоялъ далекій путь: все лѣто
надо было ѣхать и ѣхать. Матюшка смотрѣлъ на
городъ и удивлялся: онъ не представлялъ его себѣ
такимъ большимъ. Далеко въ воздушной синевѣ мая-
чатъ купола церквей, фабричныя трубы, высокія
зданія; па рѣкѣ видны мосты. Навстрѣчу летятъ
быстрые пароходы, то пассажирскіе, то буксирные,
иные обгоняютъ барку, на рѣкѣ кипитъ жизнь, — а
барка тихо и плавно плыветъ противъ теченія. Справа
и слѣва мелькаютъ зданія; потомъ зачастили высокія
фабричныя трубы. — Когда же будетъ копецъ этому
городу, — думаетъ Матюшка, — когда мы будемъ на
волѣ, гдѣ нѣтъ ни зданій ни трубъ, гдѣ будетъ
лѣсъ, трава...
— Дяденька, — спросилъ онъ Кузьму,— а зачѣмъ
здѣсь столько этихъ трубъ?
— А затѣмъ, — отвѣтилъ Кузьма, — что здѣсь са-
мое главное фабричное мѣсто. Много пароду, не одна
сотня тысячъ парода работаетъ здѣсь, бѣдный это
— 135 —
людъ, плохо живетъ, вѣчно въ нуждѣ, въ копоти,
въ огнѣ... Наше, брать, съ тобой дѣло куда вольгот-
нѣе. Небось, всѣ они захотѣли бы проѣхать все лѣто
на баркѣ.
— А милостыню они всегда дадутъ, — сказалъ
вдругъ Ванька. — Попросишь иного богатаго барина,
ему лѣнь руки изъ кармана вытащить; а здѣшній
рабочій—если у него есть послѣдняя копейка,—всегда
отдастъ.
— Да, ищи помощи не у богатаго, а у своего
брата,—сказалъ старый Федоръ.—Свой брать всегда
пріютить и накормитъ, потому—понимаеть.
Въ разговорахъ незамѣтно проходило время.
Аксинья между тѣмъ состряпала обѣдъ. Съ утра ни-
кто ничего не ѣлъ. Вынесли на палубу табуреты,
положили на нихъ доски, постлали скатерть, разло-
жили ложки. Аксинья поставила большую чашку го-
рячихъ щей и всѣ принялись хлѣбать изъ одной
чашки. Не изысканъ былъ обѣдъ этихъ людей: щи
со свининой, да гречневая каша,—а между тѣмъ всѣ
были довольны. И многіе изъ тѣхъ людей, которые
копошились на берегу, въ дыму, въ чаду раскален-
ныхъ фабричныхъ печей, были бы счастливы имѣть
такой обѣдъ на крышѣ барки. Многіе смотрѣли съ
берега на тихо плывшую барку, на кучку людей,
мирно обѣдавшихъ па ней, и въ душѣ завидовали.
Многимъ хотѣлось па волю, подальше отъ этого скуч-
наго, душнаго города.
Фабричныя трубы начали рѣдѣть. Къ вечеру онѣ
совсѣмъ исчезли, остались позади; миновали и дач-
ные домики, и, наконецъ, открылись давно желанные
поля и лѣса. Громадный, мрачный городъ остался
далеко позади, всѣ вздохнули свободной душой. На
Матюшку словно пахнуло свѣжей зеленью родныхъ
полей, а Ванька — петербургскій нищенка—впервые
увидѣлъ настоящую, неподдѣльную природу и смо-
трѣлъ на нее изумленными глазами.
Въ сумерки барку нагналъ небольшой пароходъ.
Онъ былъ переполненъ пассажирами. Но пассажиры
— 130 —
эти были особенные. Все это былъ бѣдный, оборван-
ный людъ. Рваныя шапки, грязныя пиджачишки, а
лица у всѣхъ испитыя, помятыя. Межъ нихъ сидѣли
солдаты съ ружьями въ рукахъ. Матюшкѣ показалось,
что это везутъ арестантовъ.
— Это, братецъ ты мой, бродяжекъ изъ Питера
вывозятъ, — сказалъ Кузьма. — Иной путается безъ
дѣла, не находитъ работы, иной сопьется съ горя,
начнетъ проказить, — вотъ, переловятъ ихъ и выво-
зятъ. Счастье вамъ обоимъ, что попали ко мнѣ на
барку; могли бы и васъ переловить,—добавилъ Кузьма.
Мальчикамъ стало страшно.
— А куда ихъ везутъ? — спросилъ Матюшка.—
Что съ ними сдѣлаютъ?
— Довезутъ до Шлиссельбурга, а тамъ по этапу
отправятъ на родину. Вотъ поѣдемъ по каналу, уви-
дишь, сколько ихъ тамъ бродитъ.
— Больше, чѣмъ ѣдетъ на пароходѣ?
— Чудачекъ ты! Каждый день ихъ вывозятъ
столько изъ Петербурга; вотъ и смекни, сколько ихъ
тамъ. Одни идутъ дальше по каналу, другіе бредутъ
назадъ въ Питеръ. А въ Питерѣ ихъ опять поймаютъ,
опять посадятъ на пароходъ и повезутъ на родину.
Такъ они и ѣздятъ. Пхъ тамъ называютъ Спиридо-
нами—Поворотами, и сами они такъ называютъ себя.
Л иные остаются на родинѣ.
— Я бы ни за что не побѣжалъ съ родины снова
въ Питеръ,—сказалъ Матюшка
— Чего тебѣ бѣжать? Дай Богъ доѣхать, а тамъ
сиди дома, да грызи пироги съ морковкой.
Родные пироги съ морковкой! Да вѣдь изъ-за
нихъ стоитъ ѣхать па край свѣта. Поѣвшему, сытому
Матюшкѣ при этомъ воспоминаніи стало такъ вкусно,
сладко во рту!
— Л еще у насъ рыбники ѣдятъ, дяденька,—ска-
залъ онъ.
— Это рыба-то, запеченная въ тѣстѣ; да, это то же
вкусная штука, А квасокъ деревенскій, а?
— А морошка — ягода!..
— 137 —
Весело проходило время. Черезъ день барка оста-
новилась у Шлиссельбурга. Впереди широко разли-
валась рѣка, переходя дальше въ широчайшее озеро
Ладожское. Направо стоялъ небольшой скучный го-
родъ и немного дальше изъ воды поднимались гроз-
ныя, зловѣщія стѣны Шлиссельбургской крѣпости.
— Это, братецъ ты мой, крѣпость, — отвѣтилъ
Кузьма па вопросъ Матюшки.—Только опа теперь пе
крѣпость, а тюрьма. Преступниковъ сажаютъ здѣсь.
Страшное мѣсто. А мы поплывемъ межъ этой крѣ-
постью и городомъ и въѣдемъ въ каналъ. Вотъ уви-
дишь.
Дѣйствительно, вскорѣ пароходъ свернулъ вправо;
обогнувъ городъ, онъ въѣхалъ въ каналъ п остано-
вился вблизи другихъ барокъ. Было уже темно.
Здѣсь и заночевали. А на утро Матюшка увидѣлъ
небывалую картину. На берегу кипѣла жизнь, суетился
торговый людъ. Каналъ широкой рѣкой уходилъ въ
даль, а по обѣимъ сторонамъ его то и дѣло двига-
лись суда: пароходы, баржи, соймы. Но что это? Вонъ,
барку везутъ лошади. Значитъ, дальше ѣхать ло-
шадьми.
Кузьма побывалъ на берегу и подрядилъ лошадей.
Вскорѣ ихъ приведя. Это были простыя крестьянскія
лошадки, четыре пары. Онѣ были запряжены лишь
въ хомуты и черезсѣдельники. Провели къ баркѣ но-
вый канатъ, прикрѣпили его кверху барки, а въ дру-
гой конецъ съ лямками впрягли лошадей. Двое пар-
ней сѣли верхами, съ длиннымъ кнутомъ въ рукахъ.
— Э-эй! Трога-а-ай!.. —протяжно крикнулъ вожа-
тый и громко щелкнулъ бичомъ.
— Э-эй! Пошли-и!—подтянулъ другой.
Лошадки напрягаются, шпатъ натягивается и барка
медленно двигается. Потомъ все шибче и шибче.
Кузьма стоитъ на рулѣ и правитъ имъ, чтобы барка
не уперлась въ берегъ; далеко по берегу бодро идутъ
лошадки, доносится неистовый крикъ вожатыхъ, по-
нукающихъ лошадей.
— Эй-эй-эй!..
138 —
— Дяденька, а мнѣ можно править рулемъ? —
спрашиваетъ Матюшка.
— Тебѣ? Отчего нельзя. Вотъ когда надо сильно
удержать барку гдѣ-нибудь на рѣкѣ по теченію, ну,
тамъ у тебя не хватитъ силъ, а тутъ дѣло простое.
Держи руль вправо, и барка пойдетъ отъ берега. А
мы прихптримся такъ, чтобы пе торчать на рулѣ.
Прі; неси-ка веревку.
Матюшка принесъ. Кузьма поставилъ руль такъ,
чтобы онъ отбивалъ барку отъ берега, а чтобы не
держать его, привязалъ ручку его къ палубѣ.
— Посматривай изрѣдка, чтобы было въ порядкѣ,
а торчать тутъ все время нечего,—сказалъ Кузьма.—
А теперь надо спуститься внизъ и посмотрѣть, все ли
въ порядкѣ. Видишь, грузу много, вода можетъ про-
сочиться.
Спустились внизъ, и дѣйствительно нашли не-
много воды.
— Выкачивай ее,— сказалъ Кузьма. — Лошадямъ
будетъ легче, барка легче пойдетъ.
Оба мальчика бросились па палубу. Здѣсь съ
одного боку ея стоялъ небольшой насосъ. Мальчики
налегли па рукоятку и начали качать. Вскорѣ изъ
барки чрезъ боковое отверстіе полилась небольшими
струйками вода.
— Вишь ты, взялись за дѣло!—говорилъ Кузьма.—
Ну-ну, пе такъ ужъ шибко. Отдыхайте помаленьку,
не то скоро устанете.
Съ мальчиковъ давно уже лилъ градомъ потъ.
Передохнувъ, они снова принялись за работу, и такъ
съ передышкой проработали до обѣда. Воды въ баркѣ
стало совсѣмъ немного. И какимъ вкуснымъ пока-
зался имъ обѣдъ послѣ такой работы! Кузьма съѣз-
дилъ на лодкѣ за вожатыми и всѣ усѣлись на па-
лубѣ за вкусный обѣдъ. Запахъ душистой гречневой
каши— любимой пищи барочниковъ, разносился въ
стоячемъ воздухѣ; слѣва ширилось безконечное Ла-
дожское озеро, переливавшееся легкой рябью, а съ
— 139 —
неба лили мягкіе, теплые лучи. Вблизи воды всегда
бываетъ не такъ жарко.
А потомъ, послѣ часоваго отдыха около своихъ
лошадей, мирно жевавшихъ овесъ, вожатые сѣли
верхами и снова раздался ихъ крикъ:
— Эй-эй-й!
Барка опять поплыла.
— А почему эта рѣка называется каналомъ? —
спросилъ Матюшка у Кузьмы, когда вся семья сидѣла
послѣ обѣда на палубѣ. — Почему она такая ровная,
безъ загибовъ?
— Потому она и пе рѣка, что прорыта, — отвѣ-
тилъ Кузьма.—Рѣка сама себѣ прокладываетъ ходъ,
выбираетъ себѣ болѣе удобное мѣсто, потому и изви-
линъ много; а капалъ прорытъ людьми. И вода въ
немъ совсѣмъ тихая. Каналъ прорывается для того,
чтобы соединить какія-нибудь воды, папр., воды Невы
и Волхова, понялъ? Вонъ съ той стороны каналъ
называется императора Александра П, а спрага —
Петра Перваго. По тому каналу ходятъ только плоты,
а по этому барки и пароходы.
— А глубокъ этотъ каналъ?
— Ну, но то, чтобъ очень глубокъ. Большіе па-
роходы здѣсь но могутъ ходить; здѣсь ходятъ осо-
бые пароходы, плоскодонные, называются трешкоты.
— А зачѣмъ, дяденька, было рыть эти каналы,
если по озеру можно ѣхать? Оно вѣдь совсѣмъ не-
далеко.
— По озеру? Мы все время поѣдемъ вдоль озера;
а все-таки по озеру нельзя. Вопъ финляндскія парус-
ныя барки, тѣ ходятъ, потому—на парусахъ; а намъ
надо было бы ѣхать на буксирѣ. Это куда дороже.
А если разыграется буря на озерѣ, то прощай и бук-
сиръ, и барка, и товаръ. II самъ потонешь. Тамъ,
брать, такія бури бываютъ, что большіе морскіе па-
роходы—и тѣ иной разъ не рѣшаются плавать. Стоятъ
себѣ па якорѣ и ждутъ, пока перестанетъ буря.
Однажды я ѣхалъ, такъ цѣлыхъ три дня просидѣлъ
па пароходѣ. Намаялись мы вволю, все съѣли, что
— 140 —
только на палубѣ было, начали голодать. На четвер-
тыя сутки рѣшились ѣхать и едва живы доѣхали до
Свири. Вотъ, какія тамъ бури бываютъ, особливо
осенью. И сколько тамъ несчастій было. Однажды
весь пароходъ разбился. А тутъ въ каналѣ, хоть и
дальше ѣхать, за то тихо, спокойно. И лошадиная
тяга, а пе буксирная.
Матюшка смотрѣлъ на ширившееся вдали озеро,
такое спокойное, ласковое, и не могъ себѣ предста-
вить тѣхъ бѣшеныхъ бурь, которыя на немъ иногда
разыгрываются. Вдали онъ замѣтилъ на небосклонѣ
длинную черную полосу, то былъ дымъ парохода,
перерѣзавшаго озеро поперекъ. Въ тихомъ воздухѣ
дымъ медленно расплывался и тянулся полосой
вслѣдъ за пароходомъ на десятки верстъ. Какая тор-
жественная тишина и благодать!
Смеркалось, когда барка остановилась па ночлегъ.
— Нынче будемъ ужинать на берегу, — сказалъ
Кузьма, — потому — въ харчевѣ больно жарко будетъ
ночевать, а па палубѣ спать будетъ холодно. Да и
люблю я посидѣть у костра.
Сошли всѣ па берегъ, свезли туда дрова, по-
суду, и вотъ запылалъ вскорѣ костеръ. По обѣимъ
сторонамъ его вбили по колу съ рогаткой наверху,
на рогатки положили перекладину, а къ пей повѣ-
сили надъ огнемъ котелъ, и началась варка. Неза-
мѣтно спустилась ночь, и яркіе блики отъ костра
пали на воду.
— Что пи говори, а тутъ веселѣе, чѣмъ въ сто-
лицѣ,— говорилъ Кузьма. — Тамъ что въ тюрьмѣ, а
тутъ у себя на волѣ.
— Хорошо тутъ, Исусе праведный,—поддакнулъ
Федоръ. — Словно въ рай попалъ. Давно, давно не
былъ я на волѣ, въ деревнѣ.
Вспомнилъ деревню и Матюшка. Когда-то и онъ
сидѣлъ тамъ у костра съ мальчиками, пекъ въ го-
рячей золѣ картошку. И также пріятно разносился
дымокъ, такія же черныя тѣни ложились на ярко-
красный коверъ травы.
— 141 —
Сварились щи. Барочники дружно принялись за
ужинъ. Они ѣли молча, не спѣша. Только чавканье
челюстей раздавалось въ ночной тишинѣ. Рядомъ
лошади пощипывали молодую траву. II вдругъ изъ
ночной темноты послышался сдержанный кашель.
Кто-то очевидно подходилъ
— Кто тамъ? — крикнулъ Кузьма.
Всѣ насторожились.
— Но бойтесь, добрые люди! Свой человѣкъ,
странникъ. Хлѣбъ да соль вашей милости.
Изъ мрака вышла маленькая, толстая фигура мо-
наха и приблизилась къ огню. Въ монашеской одеждѣ,
съ длиннымъ посохомъ въ рукахъ, онъ казался въ
освѣщеніи ростра страннымъ выходцемъ съ того
свѣта; но въ его толстомъ, некрасивомъ лицѣ не
было ничего враждебнаго.
— Благословите погрѣться.
— Милости просимъ, — отвѣтилъ Кузьма. — Какъ
очутился-то здѣсь?
— Увидѣлъ свѣтъ вдалекѣ, думаю: добрые люди
грѣются, и азъ, рабъ Божій, согрѣюсь у ихъ тепла.
— А по какимъ дѣламъ ходпшь темной ночью
глухими мѣстами?
— По доброму дѣлу хожу, воровъ ищу. Украли
во святой обители, что Александро-Свирскою име-
нуется, мерина чалаго. Братія послала искать ме-
рина, вогь, хожу и ищу
— Да какъ же найтп-то его?
— Слухомъ земля полнится. Указаніе было па
здѣшнія мѣста. А, можетъ, и дальше Господь по-
шлетъ.
Говоря это, странникъ вынулъ изъ своей дорож-
ной сумки сушеную рыбу, кусокъ хлѣба и началъ
закусывать.
— Благовоніе - то, благовоніе отъ трапезы вашей
разносится,—умильно говорилъ онъ.—Видно, Господь
благословилъ вашу скромную трапезу.
— Если вкусно, поѣшь,—предложилъ Кузьма.
— 142 —
Монахъ не заставилъ себя долго ждать и при-
нялся усердно хлебать щи. Ему такъ хотѣлось по-
ѣсть горячаго.
— Да вѣдь они съ мясомъ! — вдругъ сказалъ
Федоръ.
— Въ пути сущему и мясное подобаетъ, — отвѣ-
тилъ странникъ. — Я сотворилъ надъ ними святую
молитву, онѣ стали какъ бы постнѣе.
...Когда я билъ свободный мальчикъ,
Не звалъ я горя, ни заботъ!..
Вдругъ донеслось изъ темноты громкое пѣніе.
— Эге! Должно быть господинъ Спиридонъ—По-
воротъ подходить на нашъ огонь, — сказалъ
Кузьма.
— О, Господи! Грѣшники нераскаянные! —набожно
вздохнулъ монахъ.
Изъ темноты выплыла фигура молодого парня.
Онъ шелъ, засунувъ руки въ карманы брюкъ, босой,
оборванный; безусое, круглое лицо его было помятое,
испитое.
— Здравія желаю господамъ почтеннымъ, купцамъ
смиреннымъ!—громко воскликнулъ бродяжка.
— Чего тебѣ надо, милый человѣкъ? — спросилъ
Кузьма.
— Ни золота, ни серебра, а водки съ полведра,
да кусочекъ хлѣбца на закуску, вотъ и сытъ буду.
Позвольте погрѣться.
— Что жъ, грѣйся. Огня пе жалко.
— Па тебѣ Боже, что мнѣ негоже. Ну, спасибо и
на томъ. А поѣсть и впрямь охота, дяденька.
— Поѣшь, поѣшь, чѣмъ Богъ послалъ,— сказалъ
Кузьма и отдалъ ему остатки щей.
Бродяга жадно набросился на нихъ.
— Откуда—куда шествуешь? — спросилъ монахъ.
— Иду' съ родины, святой человѣкъ, и прямо въ
градъ столицу. Поклонъ отъ тебя ей снести хочу.
— Не надо. А зачѣмъ идешь-то туда?
143 —
— А что дѣлать-то здѣсь? Мнѣ здѣсь мѣста нѣть.
Надо же дѣваться куда-нибудь. Безъ меня тамъ давно
соскучились.
— Вѣстимо. А давно идешь?
— Двѣ недѣли. Да вотъ бѣда-то: исхарчплся да
оборвался. Медвѣжью шубу оставилъ въ Питерѣ на
сгубу, лакированные ботинки лежатъ въ починкѣ, за
бархатный пиджакъ отдалъ ровно пятакъ, а плисо-
выя брюки ношу просто отъ скуки. Хоть рваные, да
свои.
Балагурство бродяжки забавляло барочниковъ.
Матюшка впервые увидѣлъ близко такихъ людей, о
которыхъ ему всегда говорили самыя страшныя вещи.
Ничего страшнаго. Человѣкъ, какъ человѣкъ. Очень
оборванъ, босой, нищій, и все время смѣется.
— А не видалъ ли ты, гдѣ, милый человѣкъ,
мерина чалаго?—спросилъ монахъ.
— Мерина чалаго? Много ихъ видалъ по бѣлу
свѣту бродивши.
— /Іа пе про всякаго мерина я тебя вопрошаю,
а про того, который во святой обители былъ украденъ.
— А развѣ у него па лбу написано было, что
онъ изъ святой обители?.. Вотъ по тебѣ видно, что
ты оттуда, а скотину какъ узнать? Тавро на немъ
есть, что ли?
— Вотъ то-то и оно-то, что тавро есть: на пра-
вой лыткѣ выжжено.
— Поди ты, дуракъ я какой! — воскликнулъ на-
смѣшливо бродяжка. — Много видѣлъ мериновъ ча-
лыхъ, а пи одному на лытку не посмотрѣлъ. Инъ,
быть по твоему: какъ только увижу чалаго мерина
съ тавромъ на лыткѣ, сразу прибѣгу сказать тебѣ,
святой человѣкъ!
— О, Господи!—вздохнулъ монахъ.— И все-то вы
шутите, грѣшники нераскаянные. Сами никакой бѣды
не знаете, и чужой пе понимаете. Грѣхъ вамъ, грѣхъ.
Но бродяжка но унимался, и долго раздавалось
у костра его балагурство. Потомъ барочники поѣхали
на барку, на ночлегъ. Кузьма отпустилъ возчиковъ
— 144 —
съ тѣмъ, чтобы на утро были свѣжія лошади. Монахъ
и бродяжка расположились ночевать у костра. Ко-
стеръ горѣлъ всю ночь.
Утромъ монахъ заварилъ чай въ своемъ котелкѣ,
досталъ сахаръ и сушеную рыбу изъ своей сумки и
угостилъ ими бродяжку. И когда барочники просну-
лись, то странныхъ людей уже не было. Пріѣхали
новые возчики, и на свѣжей смѣнѣ лошадей барка
поѣхала дальше.
Къ полдню барку нагналъ трешкотъ. Это былъ
плоскій, широкій пароходъ, со множествомъ оконъ,
похожій і:д домъ; опъ былъ переполненъ пассажирами.
Навстрѣчу, по другой сторонѣ канала, то и дѣло
проходили барки, нагруженныя разнымъ товаромъ.
Изъ далекой глуши они везли товары въ Петербургъ.
— А что такое везутъ онѣ, дяденька? — спраши-
валъ Матюшка.
— Мало ль чего! Рыбу живую везутъ, лѣсъ, ски-
пидаръ, смолу, деготь, мыло, руду, камень... Везутъ
все, чего нѣть въ Петербургѣ. А изъ Петербурга по-
везутъ то, чего нѣтъ въ провинціи, какъ, напримѣръ,
мы—лампадное масло.
— А куда мы столько веземъ его? Много ли для
лампадки масла надо?—допытывался Матюшка.
— Чудачекъ ты,—смѣясь отвѣтилъ Кузьма.—Для
одной лампадки масла немного надо, да лампадокъ-то
много. Вѣдь наше масло по всѣму сѣверу разольется,
и вплоть до Соловецкаго монастыря дойдетъ. А вся-
кому надо. Вотъ сейчасъ на Свири у монастыря мы
сгрузимъ десять бочекъ: тамъ уже будутъ ждать на-
шего пріѣзда; въ селѣ Вознесеньи на Онежскомъ
озерѣ бочекъ, поди, полсотни возьмутъ, въ Вытегрѣ
тоже; а остатокъ въ Вологдѣ оставимъ. Купцы поку-
паютъ у пасъ бочками, а продаютъ пудами да фун-
тами, такъ маслице-то наше и разольется по всему
народу, понялъ!
Матюшка понемногу началъ представлять себѣ
эту громадную торговлю, производившуюся воднымъ
путемъ между далекими сѣверными странами и сто-
— 145 —
лицей. По этимъ каналамъ, какъ по жиламъ, текла
кровь въ сердце страны, этой кровью страна и жила.
И представилось ему, что работая па баркѣ, и онъ
дѣлаетъ пе маленькое дѣло. Ужъ куда лучше, чѣмъ
сидѣть въ лавочкѣ, да обвѣшивать покупателя.
Изрѣдка на берегу встрѣчались деревушки и села.
Какими крошечными казались онѣ въ сравненіи со
столицей! Но зато, какъ дороги были онѣ для сердца
Матюшки. А Ванька, впервые видѣвшій деревни,
удивлялся новому зрѣлищу. Неужели въ такихъ ма-
ленькихъ, сѣрыхъ избушкахъ живутъ люди! Нищіе
они, что ли!
Тихо подвіп'ается барка впередъ; остановится лишь
у какого-нибудь села, гдѣ надо смѣнить лошадей да
закупить провизію, а ночлегъ въ любомъ мѣстѣ, гдѣ
застала ночь. Черезъ нѣсколько дней барка достигла
того мѣста, гдѣ Волховъ, широко разливаясь, впа-
даетъ въ Ладожское озеро. Здѣсь стоить небольшой
городокъ Новая Ладога, невзрачный, зато очень бой-
кій по торговлѣ. На набережной видны гостиницы,
постоялые дворы, дальше лавки, а на каналѣ без-
конечное множество судовъ разныхъ видовъ и вели-
чинъ, и плотовъ. Новая Ладога является централь-
нымъ мѣстомъ для остановки судовъ, идущихъ съ
четырехъ сторонъ: изъ Петербурга по каналу Алек-
сандра II, по Ладожскому съ сѣверо-западнаго по-
бережья его, съ Волги по Маріинской системѣ черезъ
Онежское озеро, Свирь и Свирскій капалъ, и по Вол-
хову съ Вышневолоцкой системой каналовъ. Кромѣ
того, по р. Сяси, впадающей выше Волхова, системѣ
Тихвинской. Всѣ эти суда, достигнувъ Новой Ладоги,
останавливаются здѣсь иногда для перегрузки, а
прежде всего для того, чтобы переправиться черезъ
Волховъ. А переправа эта далеко нелегка, потому
что Волховъ здѣсь очень широкъ и глубокъ.
Послѣ остановки своей барки, Кузьма со старымъ
Федоромъ сошелъ на берегъ за припасами. Вскорѣ
Федоръ вернулся и привезъ па лодкѣ нѣсколько
По розному Сіаеру	10
— 146 —
большихъ пуковъ тростника. Мальчики подняли ихъ
наверхъ.
— Для чего это, дѣдушка? — спросилъ Матюшка.
— Для работы, — отвѣчалъ Федоръ. — Пе все жъ
сидѣть безъ дѣла. Буду корзины плести, и васъ
научу. Вотъ увидите. Этотъ тростникъ растетъ па
самомъ Бѣломъ озерѣ и далеко оиъ расходится. Ви-
дали деревянныя стулья съ плетенымъ сидѣньемъ?
Вотъ изъ этой травы сдѣланы
Барокъ накопилось очень много. Въ ожиданіи
очереди для переправы черезъ Волховъ Кузьма отпу-
стилъ мальчиковъ па берегъ. Въ сравненіи съ Пе-
тербургомъ городокъ показался мальчикамъ ничтож-
нымъ и маленькимъ. Ужъ лучше жить въ деревнѣ,
чѣмъ въ такомъ-то городу,—рѣшилъ Матюшка. Тѣмъ
не менѣе мальчики бродили по городу нѣсколько ча-
совъ, накупили себѣ гостинцевъ, которыми все время
и угощались, и къ вечеру вернулись на барку. А на
утро къ баркѣ подплыла большая, остроносая лодка.
Въ ней сидѣло нѣсколько крестьянъ. Они взяли въ
лодку капать, прикрѣпленный однимъ концомъ къ
баркѣ, и повезли его по Волхову. Началась переправа.
На разстояніи нѣсколькихъ саженъ другъ отъ
друга на рѣкѣ находятся плавающіе буйки. Они идутъ
по прямой линіи къ противоположному берегу и ка-
ждый прикрѣпленъ ко дну крѣпкимъ якоремъ. Лодка
поплыла къ правому буйку и, по мѣрѣ приближенія
къ нему, разматывала канатъ. Достигнувъ буйка,
лодка остановилась. Гребцы продѣли канатъ черезъ
кольцо, находящееся наверху буйка и начали тянуть
капать. Барка медленно начала отдѣляться оть бе-
рега и приближаться къ буйку. Когда оиа подошла
къ нему совсѣмъ близко, крестьяне закрѣпили ее
другимъ канатомъ, а прежній опять потащили къ
слѣдующему буйку. Когда они укрѣпили тамъ ка-
натъ, Кузьма на своей лодкѣ отцѣпилъ удерживавшій
барку канатъ и она поплыла къ слѣдующему буйку.
Тамъ ее опять задержали. Такъ переходя отъ буйка
къ буйку, барка переплыла весь Волховъ и, дости-
147 —
гнувъ другого берега, вошла въ Свирскій каналъ,
который начинается тутъ же. Полдня ушло на эту
переправу. За переправу барки Кузьма заплатилъ
три рубля, это—обыкновенный заработокъ мѣстныхъ
крестьянъ. Иногда эту работу пополняютъ буксирные
пароходы, и это возбуждаетъ большое неудовольствіе
мѣстныхъ крестьянъ, лишающихся своего пскоппагс
заработка.
Свирскій каналъ ведетъ прямо въ рѣку Свирь и
также идетъ вдоль берега Ладожскаго озера. Сразу же
впрягли лошадей въ барку, натянулся канатъ и при
крикахъ вожатыхъ: эй-эй-эй! барка поплыла дальше.
Къ вечеру подулъ съ сѣвера холодный вѣтеръ.
Небо обложилось тучами. Лошадямъ стало тяжелѣе
тащить барку противъ вѣтра. На Ладожскомъ озерѣ
показались бѣлые барашки на верхушкахъ волнъ;
оттуда доносился глухой шумъ.
— Быть непогодѣ, — сказалъ Кузьма, глядя на
помутнѣвшее небо.—Если за ночь вѣтеръ не перемѣ-
нится, разыграется на морѣ буря, и плохо будетъ
пароходамъ. И намъ будетъ убыточно, потому что
не такъ скоро поплывемъ противъ вѣтра. Вишь,
море то разыгрывается.
— Да, вѣдь это озеро, а не море, дяденька,—-по-
правилъ Матюшка.
— Вѣстимо — озеро. Да здѣшніе - то прибрежные
жители всѣ называютъ его моремъ. Потому — ужъ
очень велико оно. Въ длину оно 180 верстъ, а въ
ширину 120; а бури здѣсь бываютъ но хуже мор-
скихъ. Вотъ поэтому и называютъ это озеро—моремъ,
«Люди и боятся его, и любятъ его, потому кормитъ
оно все прибрежное населеніе. Рыбы въ немъ всякой
много, даже тюлень водится. На другой сторонѣ от-
сюда есть большіе острова, а па нихъ монастыри
стоятъ, Валаамскій, Коневсцкій. Вотъ, брать, каково
это озеро!—
Какъ сказалъ Кузьма, такъ и случилось. Къ ночи
дѣйствительно разыгралась на озерѣ буря. Къ концу
дня еще можно было видѣть издали громаднѣйшіе
іо*
— 148 —
ваты, словпо холмы, подымавшіеся кверху и двигав-
шіеся одинъ за другимъ, слышны были удары волнъ
о берегъ; но дождливые сумерки закутали неясной
пеленой весь Божій міръ, и только шумъ бури да
вой вѣтра раздавались въ спустившейся ненастной
ночи. Барка заночевала
Всю ночь ревѣла и бѣсновалась буря. Въ харчевѣ
было шумно. Даже въ каналѣ барка покачивалась.
„А что-то дѣлается на срединѣ озера въ такую пору,—
говорилъ Кузьма. — Но дай Богъ, если тамъ судно
есть!" Настало ненастное, дождливое утро. Па озерѣ
творилось нѣчто ужасное. Валы, въ нѣсколько саженъ
высотой, подымались вверхъ, какъ исполинскія чудо-
вища, и сразу падали внизъ, въ пропасти, а вмѣсто
нихъ появлялись новые, такіе же мощные, такіе же
дикіе. Шумъ и ревъ не прекращались. Несмотря на
погоду, барка поплыла дальше и вскорѣ достигла
устья рѣки Сяси, впадающей въ то же Ладожское
озеро.
— Вотъ видишь эту рѣку, — говорилъ Матюшкѣ
Кузьма; — поѣдешь по ней — въ недѣлю будешь на
Волгѣ. Потому что въ нее впадаетъ рѣка Тихвинка;
поѣдешь ты по этимъ двумъ рѣкамъ конной тягой,
а изъ Тихвинки проведенъ Тихвинскій каналъ къ
верховью рѣки Чагодощи. А какъ въѣхалъ ты въ
эту рѣку, тутъ ужъ не нужно тебѣ никакой тяги,
потому что поплывешь по теченію. Становись на руль
и правь: теченіе само понесетъ барку. Изъ Чагодощи
ты въѣдешь въ Мологу, а Молота влилась въ Волгу.
Вотъ, если на будущій годъ опять очутишься въ
Петербургѣ, приходи: поѣдемъ этимъ путемъ.
А нынче намъ дорога дальняя... къ самой Сѣверной
Двинѣ.
Уныло плелись лошади по скользкому берегу,
медленно плыла противъ вѣтра барка. И только поздно
вечеромъ добрались до устья рѣки Свири, впадающей
въ Ладожское озеро. Ладожскіе каналы остались по-
зади. Буря начала стихать, но въ темнотѣ нельзя
было ничего разобрать: гдѣ, на какомъ мѣстѣ оста-
— 149 —
повились. И только, когда настало утро, тихое, спо-
койное, солнечное, Матюшка увидѣлъ широко разлив-
шееся устье рѣки, а на берегу небольшое селеніе.
Дождь, лившій сутки, переполнилъ рѣки и ручьи;
они нанесли въ озеро массу воды; такъ какъ еще и
весенняя вода пе успѣла совсѣмъ уйти, то избытокъ
воды затопилъ пе только ближайшіе берега, но и все
селеніе. Жалкіе домики стояли наполовину погру-
женные въ воду, кой-гдѣ были заколочены окна,
жители ходили по мосткамъ. Старинное русское се-
леніе Сермаксъ, стоящее въ устьѣ Свири, носило
унылый, печальный видь. Оно имѣетъ очень важное
торговое значеніе, какъ сстановочная станція для
барокъ, пароходовъ и трешкотовъ, но видъ селенія,
построеннаго па низкомъ берегу, очень жалкій.
На другой день буксирный пароходикъ прицѣ-
пился къ баркѣ и на канатѣ потащилъ ее противъ
теченія по Свири. • Потянулись низкіе покосные
берега, кой-гдѣ затопленыя деревни. Потомъ берега
начали возвышаться. У небольшаго городка Лодейнаго
Поля, основаннаго Петромъ I, который построилъ
здѣсь верфи для постройки судовъ, давно уже пе
существующія, высоко поднимаются кверху песчаные
берега, поросшіе жидкими соснами. Одинъ берегъ
песчаный, другой—лѣсистый, и лѣсъ этотъ уходитъ,
кажется, на сотни верстъ. Па берегу у Лодейнаго
Поля стоитъ деревянная на козлахъ пристань; здѣсь
останавливаются большіе ладожскіе пароходы. Они
приходятъ сюда два—три раза въ недѣлю и вносятъ
оживленіе въ убогую жизнь захолустнаго города.
Передъ приходомъ парохода жители выходятъ къ
пристани и ждутъ, когда, наконецъ, послышится от-
даленный ревъ парохода и замаячитъ въ темнотѣ
его фонарь. Но барка прошла мимо этой пристани, и
спустя нѣсколько верстъ остановилась у пристани
Александро - Свпрскаго монастыря. Здѣсь барку уже
поджидали монахи. Кузьма выдалъ имъ десять бо-
чекъ масла, получилъ деньги, и послѣ небольшого
отдыха барка поплыла дальше.
150 —
Рѣка Свирь вытекаетъ пзъ Онежскаго озера и
впадаетъ въ Ладожское. Длина ея не болѣе двухсотъ
.верстъ. Онежское озеро, принимая въ себя множество
рѣкъ и ручьевъ, избытокъ своихъ водъ выливаетъ
черезъ Свирь въ Ладожское озеро, а то въ свою оче-
редь черезъ Неву выливаетъ избытокъ своихъ водъ
въ море. Такимъ образомъ, Нева является есте-
ственнымъ продолженіемъ Свири, истокомъ всѣхъ
водъ сѣверо-восточнаго бассейна. По Свирь значи-
тельно шире Невы и теченіе ея быстрѣе. Кой-гдѣ ее
оъуживаютъ горы, поросшія лѣсомъ,—въ такихъ мѣ-
стахъ Свирь очень красива; кой-гдѣ па ней встрѣ-
чаются большіе пороги, и во время засухи большіе
пароходы проходятъ эти мѣста съ большимъ тру-
домъ. Навстрѣчу плывутъ плоты и барки, сзади
обгоняютъ пароходы, мелькаютъ берега, то низмен-
ные, то возвышенные, лѣсистые, впдпѣются села,
старинныя церкви и часовни, а барка, борясь съ те-
ченіемъ, медленно подвигается все впередъ и впередъ.
На палубѣ сидитъ Федоръ и, грѣя на солнцѣ, свои
старыя кости, плететъ корзины одну за другой. Ма-
тюшка и Ванька присматриваются къ его искусству,
учатся, и уже умѣютъ сдѣлать остовъ корзины, —
самое главное. Трудное еще дѣло — заплетать концы
прутьевъ такъ, чтобы ихъ не было видно, по вѣдь
времени для обученья этому у нихъ много. По дѣдъ
умѣетъ плести не только корзины: онъ плететъ, и
лукошки, и ранцы, и сѣялки.—Учись,—говоритъ опъ
Ванькѣ,—будетъ тебѣ заработокъ на всю жизнь и
бросишь свою нищенскую долю.—II Ванька, а за нимъ
и Матюшка усердно учатся новому дѣлу. А на крышѣ
харчевы сидитъ бѣлая Машка и любуется берегами
и широкимъ просторомъ водъ.
Черезъ нѣсколько дней барка достигла села Воз-
несенья, расположеннаго у самаго истока Свири, на
Онежскомъ озерѣ. Громадное село, значительно пре-
восходящее маленькіе уѣздные городки этого края,
спускается съ горы къ озеру; масса домовъ, масса
лавокъ, внизу пароходная пристань и множество все-
151 —
возможныхъ судовъ. По своей торговлѣ с. Вознесенье
занимаетъ во всемъ краѣ первое мѣсто. Изъ разныхъ
мѣстъ сюда стекаются товары и расходятся во всѣ
стороны. И если нуженъ какой-нибудь товаръ для
губернскаго города Петрозаводска или для отдален-
наго городка Повѣпца на сѣверѣ Онежскаго озера,
то за товаромъ обращаются къ Вознесенскимъ купцамъ.
Поэтому и Кузьма продалъ здѣсь нѣсколько десят-
ковъ бочекъ своего масла, а Федоръ, все что успѣлъ
наплести за недѣлю, продалъ торговцамъ и заку-
пилъ новую партію тросты.
Отъ самаго Вознесенья начинается новый каналъ,
Онежскій. Онъ идетъ вдоль всего южнаго берега
Онежскаго озера и кончается на р. Вытегрѣ, соеди-
няя, такимъ образомъ, эту отдаленную рѣку со
Свирью. Простоявъ болѣе сутокъ, барка вошла въ
каналъ и посредствомъ конной тяги поплыла дальше.
На Онежскомъ озерѣ бываютъ бури похуже ла-
дожскихъ, но озеро въ тихую спокойную погоду
было спокойно и играло на солнцѣ всѣми перели-
вами перламутра. Съ верха барки, плывшей по ка-
налу, все время видна была необъятная, искрящаяся
озерная даль.
— Это озеро то же не малое, дяденька?—спросилъ
Матюшка.
— Конечно, не малое, — отвѣтилъ Кузьма. — Въ
длину оно будетъ не больше Ладожскаго, зато по-
уже. Самое широкое мѣсто здѣсь верстъ, поди, сто,
зато берега такіе извилистые, въ особенности па
сѣверѣ, поближе къ кореламъ, что рѣдко гдѣ и найти
столько заливовъ и губъ. Тамъ что ни верста, то
губа. А рыбы въ озерѣ больше, чѣмъ въ Ладожскомъ.
Ужъ супротивъ Онежскаго сига да лосося пикто не
устоитъ. Съ корельской стороны озера, стало-быть, съ
западной, идутъ вдоль озера горы; много тамъ вся-
кихъ камней и металловъ, и мраморъ есть, и желѣз-
ныя, и мѣдныя руды; а съ восточной стороны — не-
видимая силища лѣсовъ. Медвѣдь въ этихъ лѣсахъ
самъ хозяинъ съ медвѣдицей. Деревни тамъ рѣдки
Двойныя ворота шлюза выступали острымъ угломъ впередъ.
— 153 —
На лѣвомъ берегу живутъ корелы и русскіе, а на
правомъ только русскіе.
— А что за народъ—корелы, дяденька?
— Корелы? Ничего народъ. Хорошія. Корела отъ
русскаго иной разъ и не отличишь, потому—схожи
очень. Православные они то же. Только, вишь, они—
финскаго племени, а мы — славянскаго. Ничего, жи-
вутъ дружно съ русскими, трудолюбивы, трезвы, а
честны страсть какъ. Ничего у тебя никогда не
украдетъ.
— А города у этого озера тоже стоятъ, дяденька?
— Какъ же. На лѣвомъ береіу будетъ тебѣ гу-
бернскій городъ Петрозаводскъ, — Петръ I основалъ
его. А губернія-то вся называется Олонецкой, отъ
маленькаго городка Олонца, гдѣ Петръ 1 лилъ пушки.
Этотъ городокъ будетъ лѣвѣе, вглубь Кореліи. На
самомъ сѣверномъ концѣ озера стоитъ городъ Повѣ-
нецъ—„всему міру конецъ"; на правомъ берегу Пу-
дожъ—глухой городъ, и ниже Вытегра, куда мы плы-
вемъ; а сколько селъ и деревень по берегамъ озера
разбросано—и но перечесть,
Кузьма многое зналъ, такъ какъ много ѣздилъ
по бѣлу свѣту. Въ разговорахъ незамѣтно проходитъ
время, барка спокойно подвигалась впередъ и въ три
дня проплыла весь каналъ. Опъ кончился у рѣки
Вытегры, вт> томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ па ней стоитъ
древнерусскій городъ Вытегра. Здѣсь барка должна
была выгрузить больше половины своего груза. Эта
разгрузка заняла немало времени. Пока рабочіе вы-
катывали бочки на берегъ, мальчики пошли бродить
по городу. Этотъ городъ былъ совсѣмъ не похожи
па прежніе, которые оиъ видѣлъ. Нѣсколько церквей
старинной русской архитектуры украшали городъ.
Вспомнилась Матюшкѣ и его церковка въ родномъ
селѣ па Двинѣ, небольшая, деревянная, съ плоской
шатровой крышей и восьмигранной башней... Для
Ваньки же, петербургскаго уроженца, здѣсь все было
ново. Мальчики побывали на базарѣ, гдѣ кишмя ки-
шѣлъ народъ и шла торговля всякой всячиной; сколько
154
въ этихъ лавчонкахъ было нарыто всякаго добра! Здѣсь
было все нужное для крестьянства: и желѣзныя издѣ-
лія, и деревянныя, и лыковыя... Матюшка увидѣлъ
здѣсь то, что было дорого его сердцу, что напоминало
ему его родную деревню. Нѣсколько минуть стоялъ
онъ передъ коровьимъ боталомъ (колокольчикъ) и
вспоминалъ его печальный, металлическій звукъ, раз-
дающійся въ ночномъ пастбищѣ. Жива ль ихъ Ры-
жоха, которая носила на шеѣ такое ботало? А вотъ
лыковый кошель для сѣна... берестяной ранецъ...
лапти... Что это надѣто па головѣ у этой бабы? Да
вѣдь это узорный кокошникъ съ шитьемъ, такой же,
какой носятъ въ его деревнѣ... Матюшка уже начи-
налъ чувствовать себя на своей родинѣ, хотя до ро-
дины было еще далеко, очень далеко.
Черезъ два дня барка кончила разгрузку. Она
облегчилась болѣе чѣмъ на половину и поплыла
дальше вверхъ по Вытегрѣ. И хотя теченіе было
здѣсь сильное, и пороговъ было въ изобиліи, тѣмъ
не мепѣе лошадки уже не съ такимъ трудомъ та-
щили ее. Воды въ барку насачпвалось меньше.
Рѣка Вытегра вытекаетъ изъ озера Маткозера и,
пройдя 110 верстъ, впадаетъ въ Онежское озеро; но
судоходна опа лишь на 75 в. На послѣдней верстѣ
отъ пея ведетъ капалъ Маріинскій, соединяющій ее
съ рѣчкой Ковжей. Такъ какъ Вытегра очень мелко-
водна, то па всемъ судоходномъ пространствѣ ея
устроены шлюзы, задерживающіе и собирающіе воды.
Такихъ шлюзовъ па пей около тридцати. Матюшка
удивился, увидавъ впервые, что они подъѣхали къ
какимъ-то воротамъ. Казалось, тутъ и пути копецъ.
Двойныя ворота выступали острымъ угломъ впередъ
и были наглухо заперты. Поверху воротъ какъ по
мосту' проходили люди. А дальше по рѣкѣ виднѣются
опять такія же ворота.
— Это шлюзъ,—объяснилъ Кузьма.— Опъ запираетъ
воду, чтобы можно было проѣхать по мелкому мѣсту
дальше. Видишь, впереди такія же ворота: ихъ от-
кроютъ и напустятъ намъ воды въ этотъ прогалокъ;
155 —
потомъ откроютъ первыя ворота, когда воды будетъ
довольно, и впустятъ насъ; такъ мы и проѣдемъ.
А дальше пойдутъ такіе же шлюзы. Вотъ тутъ-то
задержка и есть.
Подоспѣли сзади еще двѣ барки и тогда ворота
шлюза открыли. Открываютъ ихъ большими вбротамп-
лебедками, находящимися па берегу.
Шлюзъ представляетъ изъ себя плотину, посреди
которой устроены двустворчатыя ворота. Они плотно
заперты. Въ верхней половинѣ каждой створки на-
ходится по окошку, плотно задвинутому желѣзной
заслонкой. Когда требуется выпустить или впустить
воду, заслонки эти подымаютъ винтомъ вверхъ и въ
открытыя окна вливается вода. Когда резервуаръ
достаточно наполненъ водой, открываютъ ворота для
прохода барки. Отъ каждой створки идетъ къ берегу
желѣзная цѣпь; ее тянутъ большимъ желѣзнымъ во-
ротомъ, находящимся на берегу. Ворота скрипятъ,
тяжело открываются подъ давленіемъ воды, а закры-
ваются они особыми рычагаьпі, деревянными или
желѣзными, прикрѣпленными къ каждой створкѣ ря-
домъ съ цѣпью. Благодаря такому устройству воротъ,
воду можно держать всегда на необходимой высотѣ.
Открылся шлюзъ, и барка плавно пронеслась
дальше. Шлюзъ сейчасъ же заперли. Зато открыли
окошки во второмъ шлюзѣ и вода полилась въ
резервуаръ; когда онъ наполнился, открыли ворота,
и барка пошла дальше. И такъ; перебираясь отъ
шлюза къ шлюзу, барка прошла всю Вытегру и
добралась до Маріинскаго канала. Прежде этотъ путь
велъ окольнымъ путемъ па озеро Маткозеро, но по-
томъ былъ сокращенъ этимъ каналомъ. Длиною онъ
въ 8 верстъ, и въ началѣ и копцѣ стоятъ шлюзы.
По каналу ходятъ даже пароходы. Каналъ этотъ —
главная соединительная сѣть бассейновъ Волги и
Ладожскаго озера. Минуя послѣдній шлюзъ, барка
вошла въ р. Ковжу. Тутъ уже надо было ѣхать по
теченію, поэтому конная тяга кончилась. Кузьма
сталь на оуль, а мальчики и Ѳедоръ, гдѣ надо было.
— 156 -
подпирались шестами. Но и по Ковжѣ, хотя она про-
текаетъ на разстояніи 100 верстъ, построенъ рядъ
шлюзовъ, чрезъ которые надо было пройти.
— Скоро увидимъ Бѣлое озеро,—сказа ль какъ-то
Кузьма.— А тамъ уже недалеко до Вологды.
Ковжа впала въ Бѣлоозеро. Но по озеру плыть
баркамъ нельзя, такъ какъ оно очень бурно. На немъ
всегда гуляютъ сѣверные вѣтры, а берега мелки.
Поэтому вдоль всего южнаго берега его проведенъ
каналъ, называемый Бѣлозерскимъ. Изъ Ковжи барка
вошла прямо въ каналъ, и опять запрягли въ нее
лошадей, опять вожатые понукаютъ своихъ лошадокъ
крикомъ эй-эй!. Слѣва ширилось и искрилось все
время Бѣлоозеро, знаменитое своей рыбой, преиму-
щественно снѣтками.
— Противъ бѣлозерскаго снѣтка равнаго нѣть,—
говорилъ Кузьма.—Онъ совсѣмъ бѣлый, нѣжный и
вкусный. Далеко опъ расходится по Россіи. Жаль
теперь не пора, иначе взялъ бы я нѣсколько бочекъ
его. II другой рыбы тутъ много. Много добра при-
носитъ это озеро людямъ. Морскую траву отправля-
ютъ отсюда на баркахъ во всѣ стороны. Извѣстные
плетельщики пзъ Боровичей, которые возятъ свою
мебель и корзины даже въ столпцы, отсюда полу-
чаютъ эту траву.
Бѣлоозеро имѣетъ въ окружности почти 100
верстъ. Оно окружено плоскими, почти низменными
берегами, большей’частью луговыми. Нѣтъ въ немъ
красоты Онежскаго озера: оно уныло и однообразно-
тоскливо. Много па немъ мелей и подводныхъ кам-
ней, затрудняющихъ судоходство. Въ него вливаются
рѣки Ковжа и Кема, а вытекаетъ Шексна. На Бѣло-
зерскомъ каналѣ стоитъ старинный русскій городъ
Бѣлозерскъ, уѣздный городъ Новгородской губ. Те-
перь это центръ для торговли какъ бѣлозерскими
товарами, такъ и привозными.
Изъ канала барка вышла прямо въ верховья р.
Шексны. А Шексна уже притокъ Волги. Какъ неда-
леко Волга! Недѣльку проплыть и уже въ Рыбинскѣ.
— 157 —
А тамъ по Волгѣ плыви вплоть до самаго Каспійскаго
моря. Такимъ образомъ, эти рѣки, рѣчки и каналы со-
единяютъ два громадныхъ водныхъ пространства: Бал-
тійское море и Каспійское. Но путь барки былъ иной: ей
надо было взять лѣвѣе и добраться до Сухоны, при-
тока Двины. И вотъ барка понеслась по теченію Шексны.
Шексна имѣетъ въ длину 400 верстъ. Вначалѣ
она мелководна, потомъ идутъ пороги, но судоход-
ство на пей безпрерывное. При впаденіи ея въ Волгу
стоитъ городъ Рыбинскъ, куда направляются товары
со всѣхъ сторонъ. Поэтому Шексна имѣетъ громад-
ное значеніе въ торгово-промышленной жизни госу-
дарства. Проплывъ около полусотни верстъ, барка
вдругъ свернула влѣво, въ капалъ, по которому
должна была достигнуть озера Кубанскаго, изъ кото-
раго беретъ начало рѣка Сухона. Каналъ этотъ былъ
началомъ другихъ каналовъ, извѣстныхъ подъ об-
щимъ названіемъ системы принца Виртембергскаго.
— И сколько тутъ этихъ рѣкъ и каналовъ, —
разсуждалъ Матюшка,—ввѣкъ не запомнишь.
— А я помню и знаю всѣ, какъ свои пять паль-
цевъ,—сказалъ Кузьма.—Смотри, братъ, учись и за-
поминай: пригодится, если захочешь быть барочни-
комъ. Вотъ этотъ каналъ называется Токорскимъ,
дальше идетъ озеро Сиверское, потомъ Бабье, Заулон-
ское, Кпшемское, р. Иткла, Благовѣщенское озеро, р.
Порозовица и, наконецъ, оз. Кубанское. И все это
соединено каналами, которые и называются однимъ
именемъ: система герцога Виртембергскаго.—Матюшка
смотрѣлъ, и учился, и старался запомнить. По новаго
здѣсь ничего не было. Каналы были очень недлинные,
не болѣе 5—10 верстъ, озера тоже,—въ день барка
проходила бы по нѣскольку такихъ каналовъ, если бъ
пе постоянные шлюзы, преграждавшіе ей путь Но
несказанно удивляло Матюшку то, что каналы каза-
лись выше окружавшей земли. Все время онъ
смотрѣлъ па поля какъ будто сверху. Земля, выры-
тая изъ каналовъ, составила искусственные, высокіе
берега его, вода въ каналѣ поднялась до самаго края
158 —
этихъ береговъ, почему и весь уровень воды въ ка-
налѣ былъ выше земли.
Пробираясь чрезъ шлюзы и плотины, барка
медленно подвигалась впередъ лошадиной тягой и,
наконецъ, вошла въ быструю и извилистую рѣку
Порозовицу, по теченію которой и достигла озера
Кубепскаго. Каналы кончились. Это озеро длиной бо-
лѣе 60 верстъ, очень бурное, и суда проходятъ
ближе къ берегу; но здѣсь конная тяга прекращается
п барка перерѣзаетъ озеро подтягиваньемъ посред-
ствомъ каната отъ одного буя къ другому. Ширина
озера пе болѣе 10 верстъ.
— Это озеро знаменитое, — говорилъ Кузьма. —
Есть на немъ острова, а па одномъ изъ нихъ стоитъ
церковь. Преданіе такое есть, будто построили цер-
ковь во имя одного святителя на одномъ островкѣ,
а она за ночь взяла и перенеслась сама на другой,
сосѣдній. Опять перенесли ее па прежнее мѣсто, и
опять она очутилась на другомъ островкѣ. Бплись-
бились люди, сколько ни переносили церковь—ничего
не помогаетъ. Наконецъ оставили ее въ покоѣ, а па
томъ мѣстѣ выстроили новую часовню въ честь дру-
гого святителя. Такъ съ тѣхъ поръ этп два островка
и называются: „Двумя Святителями". На одномъ изъ
острововъ стоитъ Спасо-Каменный монастырь, а близъ
его есть такіе чудесные камни, какихъ я нигдѣ и не
видалъ. Говорятъ они отъ древности остались, вродѣ
столовъ какихъ, или могилъ. Чудное это озеро.
Перерѣзавъ озеро поперекъ, по самому краю его,
барка вошла, наконецъ, въ рѣку Сухону, притокъ
Двины. По этой рѣкѣ можно было бы уѣхать прямо
въ Бѣлое море, но Кузьмѣ надо было сдать свой
товаръ въ Вологду; поэтому, проѣхавъ нѣсколько
верстъ, барка свернула въ притокъ Сухоны рѣку
Вологду и остановилась у самаго города.
Пока Кузьма возился съ продажей своего товара
и разгрузкой барки, мальчики безпечно бродили по
городу п, зная, что скоро придется разставаться съ
баркой, бесѣдовали о своей будущей судьбѣ.
— 159 -
— Вотъ, ты поѣдешь домой, тебѣ отсюда близко; а
со мной что станется, куда я дѣнусь?—говорилъ Ванька.
— Л пойдемъ вмѣстѣ съ Федоромъ, — рѣшилъ
Матюшка.
— Да возьметъ ли онъ?»
— Возьметъ! Чего пе взять. Ему одному скучно
будетъ.
— Надо попросить. А съ тобой нельзя идти?
— Со мной? Въ деревню? Я и самъ пе знаю какъ
меня встрѣтятъ тамъ, — съ грустью отвѣтилъ Ма-
тюшка.—Если бъ я былъ хозяинъ—иное дѣло.
Ванька печально поникъ головой.
— Л можетъ быть дядя Кузьма возьметъ съ со-
бой,—сказалъ онъ.
— Можетъ и возьметъ. А жалко. Тогда ужъ, брать,
больше не увидимся.
Печальны были мысли обоихъ мальчиковъ. Имъ
предстояла разлука, они же такъ подружились * и
сошлись. Матюшка любилъ Ваньку, какъ спасеннаго
имъ ребенка, а Ванька его какъ спасителя, какъ хо-
рошею друга, товарища. Но когда онъ сказалъ о
своей бѣдѣ Ѳедору, тотъ задумался, а потомъ сказалъ:
— Ну, что жъ, дѣтка. Пойдемъ со мной, коли
некуда дѣваться. Будешь мпѣ вмѣсто сыпка па ста-
рости лѣтъ. Найдется пріютъ и дѣло, не бросать же
тебя па нищую долю. Такъ и быть, если Кузьма не
захочетъ взять тебя къ себѣ, я возьму.
На атомъ и рѣшили.
А черезъ нѣсколько дней рѣшено было ѣхать за
новымъ товаромъ на Сухону.
IV.
На плотахъ.
Путешествіе по каналамъ было закончено. Барка
благополучно доставила товаръ до мѣста назначенія.
Кузьма получилъ свой заработокъ и щедро наградилъ
всѣхъ товарищей по путешествію. Нѣсколько дней
барочники отдыхали и приводили въ порядокъ барку,
приготовляя ее для дальнѣйшаго путешествія.
— Теперь поѣдемъ на Сухону, за новымъ това-
ромъ, за дегтемъ, скипидаромъ, смолой, — сказалъ
Кузьма.
— А куда его дѣвать станете, дяденька? — спро-
силъ Матюшка.—Опять въ Петербургъ?
— Можно и въ Петербургъ. Да еще рано. Самая
середина лѣта. Успѣю съѣздить на Волгу. Тамъ у
меня хорошій покупатель есть. Продамъ скипидаръ
тамъ, а нагружусь мукой да хлѣбомъ, и ужъ поздней
осенью пріѣду въ Петербургъ.
— А какой дорогой, дяденька?
— Да все той же. Чрезъ озеро Кубепское въѣду
въ Шексну, по ней до Волги. По теченію будетъ.
А оттуда можно и чрезъ Тихвинъ ѣхать, а лучше
будетъ опять по Шекснѣ, потому что только по ней
— 161 -
одной придется идти противъ теченія, а тамъ все по
теченію. Только по каналамъ потащатъ лошадки, а
по Свири да- по Невѣ вода сама понесетъ. Ну, завтра
въ путь.
На утро барка отцѣпилась огь берега и поплыла
по теченію вдоль р. Вологды. Кузьма сталъ на руль,
мальчики и Ѳедоръ отталкивались длинными шестами.
Прощай Вологда, старинный русскій городъ! Быстро
скользитъ по водѣ пустая барка, и чѣмъ дальніе,
тѣмъ скорѣе. А какъ вышли на Сухону, тутъ ужъ
большая вода. Тутъ только посматривай, чтобы пе
попасть на камни. Но Кузьма знаетъ всѣ опасныя
мѣста и всѣ условные знаки — буи, указывающіе
путь. Онъ стоитъ на высокомъ помостѣ, зорко смо-
тритъ впередъ и правитъ рулемъ. Барка несется,
какъ птица.
— А что будетъ, дяденька, если барка наскочитъ
на пороги?
— А то и будетъ, что можетъ разбиться. А если
на мель сядетъ, тогда созывай пародъ, чтобы спих-
нуть ее, или жди пйводка, чтобы поднялъ ее. Да
здЬсь ничего, воды много. Вотъ по Творцѣ плохо
ѣздить: тамъ мелей много. Наплачешься. Одно лѣто
сидѣлъ тамъ на мели. А тутъ-то съ Божьей по-
мощью проѣдемъ.
— А зачѣмъ эти буи тутъ стоятъ?
— Буи показываютъ дорогу. Бѣлый буй — глубо-
кое мѣсто, красный — камень или мель, стало-быть,
остерегайся. Па водѣ, небось, тоже свой порядокъ
есть.
Скоро Матюшка понялъ всѣ условные знаки, и
такъ какъ былъ крѣпкій мальчикъ, то могъ по вре-
менамъ замѣнять Кузьму на рулѣ. II когда Кузьма
обѣдалъ, Матюшка правилъ рулемъ. Но зоркій глазъ
Кузьмы но покидалъ рѣки и часто барочникъ кри-
чалъ снизу своему рулевому:
— Руль направо!.. Лѣвѣе!.. Прямо!..
Днемъ барка безостановочно шла, а па ночь оста-
навливалась. Для этого Кузьма заранѣе, задолго до
По родаоку Сіо.ру.	И
162 —
заката выбиралъ подходящее для ночлега тихое
мѣсто, потому что остановить барку на быстрой водѣ
было не такъ легко. На третій день барка, миновавъ
одно большое селеніе, остановилась у берега, на ко-
торомъ среди лѣса возвышались какія-то неуклюжія
строенія. Это и былъ скипидарный заводъ.
— Ну, братцы, помогайте послѣдній разокъ,—
сказалъ Кузьма.—Дальше не поѣдемъ.
— Отсюда-то и мнѣ недалеко до моей родни,—
сказалъ Ѳедоръ.
— Ты-то дойдешь. А вотъ Матюшку надо будетъ
отправить на плотахъ, что ли? Эхъ, и трудно-жъ
мнѣ будетъ безъ васъ. Придется работника нанимать,
не то и двухъ.
Началась нагрузка барки. Тяжелыя бочки, напол-
ненныя скипидаромъ, дегтемъ, смолой, рабочіе вка-
тывали по мосткамъ въ барку и устанавливали па
днѣ. II когда было принято опредѣленное количество
• груза, барка собралась въ обратный путь. Буксирный
пароходъ стоялъ и пыхтѣлъ, готовый ежеминутно
везти тяжелую барку противъ воды.
Кузьма снялъ шапку.
— Ну, братцы, прощайте!—сказалъ онъ.—Спасибо
вамъ за дружбу да за помогу!.. По христіански жили,
по добру и разстаемся... Но поминайте лихомъ.
Въ голосѣ его звучали слезы.
Всѣ земно поклонились ему и хозяйкѣ.
— Спасибо тебѣ, Матвѣй, за службу. Былъ ты
хорошимъ паренькомъ. Сдѣлалъ я тебѣ что могъ:
довезъ до этого мѣста, а отсюда прямая дорога; до-
ѣдешь па плотахъ. Дядя Ѳедоръ покажетъ. Жалко,
братъ, мпѣ тебя... полюбилъ я тебя...
Матюшка горько плакалъ.
— Л скажу я тебѣ вотъ что, Матвѣй. Если захо-
чешь когда опять ѣхать со мной, напиши мнѣ письмо.
Пришлю я тебѣ денегъ на дорогу и указаніе всякое
дамъ, а-ты пріѣзжай. Сдѣлаю тебя хорошимъ бароч-
никомъ. Ладно, что ль?
— 163 —
— Ладно, дяденька, ладно... Спасибо!.. — ревѣлъ
Матюшка.
— И тебѣ, дядя Ѳедоръ, спасибо. Пиши коли
гжели что надо будетъ. Ну, будь здоровъ.
Они расцѣловались.
— Спасибо тебѣ, кумъ, приберегъ ты меня, въ
вѣкъ пе забуду,—говорилъ Ѳедоръ.
— Ну, а ты, малышъ? — обратился Кузьма къ
Ванькѣ.—Идешь что ли, съ дѣдомъ.
Ванька стоялъ въ сторонѣ ни жпвъ ни мертвъ,
блѣдный, испуганный.
— Ну, чего струхнулъ? Прощай, что лт»!
Ванька громйо зарыдалъ.
— Да ты,что: съ ними пойдешь, аль па баркѣ»
хочешь,—допытывался Кузьма.—Ужъ если хочешь—
возьму, такъ и быть. Поѣдешь обратно въ Петер-
бургъ, на баркѣ проживешь. А не хочешь—неволить
пе буду: иди съ ними.
Бѣдняжка не зналъ на что рѣшиться: оставаться
на баркѣ пли итти съ Ѳедоромъ. Ему больно было
разстаться съ Матюшкой, тоска щемила сердце. Онъ
молчалъ и пеудоумѣвающе переводилъ глаза съ хо-
зяевъ па своихъ товарищей.
— И то сказать, касатикъ,—вмѣшался Ѳедоръ,—
на баркѣ лучше тебѣ будетъ. Кузьма тебя не оби-
дитъ, будешь помогать ему; научился ты плести
корзины, зимой тебѣ заработокъ въ Питерѣ будетъ...
къ дѣлу пристройся... А здѣсь у меня что тебѣ,
сиротинушкѣ, дѣлать? Поѣзжай ужъ съ хозяиномъ,
поѣзжай!
— Ну, ѣдешь, что ль? — ласково ободрилъ его
Кузьма.
•— Поѣду, дяденька... Спасибо!.. Прощай, Матюшка,
а-а!..—ревѣлт. Ванька.
Друзья расцѣловались.
Потомъ Ѳедоръ и Кузьма поклонились другъ другу
въ ноги, Матюшка тоже бухнулъ въ ноги, послѣ этого
остававшіеся сошли па берегъ. Кузьма махнулъ рукой
по направленію парохода, тотъ запыхтѣлъ, свистнулъ..
и*
164 —
Канатъ началъ натягиваться... Барка незамѣтно
стала отдѣляться отъ берега.
— Не забывай, Матвѣй, что я тебѣ сказалъ,—
крикнулъ съ барки Кузьма. — Пріѣзжай, если охота
будетъ... Непремѣнно... Прощайте!
Ѳедоръ и Матюшка стояли па берегу, снявъ шапки.
Матюшка съ глубокой грустью смотрѣлъ на удаляв-
шуюся барку. Ему казалось, что это удаляется его
родной домъ, въ которомъ онъ такъ долго жилъ съ
хорошими родными людьми. Прощай, Кузьма, про-
щай, Ванька, прощай милая, родная, неуклюжая
барка!.. II по лицу его текли крупныя слезы.
— Одни мы съ тобой остались, родной, одни...—
шепчетъ старый Ѳедоръ и ласково гладить своей
мозолистой рукой волнистые волосы Матюшки.
По узкой лѣсной тропинкѣ, извивающейся вдоль
берега Сухоны, идутъ два человѣка: старый и малый.
Въ рукахъ посошки, за плечами—берестяныя котомки.
Идутъ не спѣша.
— Просто диву дашься, — говорить старый Ѳе-
доръ. — Давно былъ я здѣсь, лѣтъ, поди, десять
прошло, а вѣдь кажинный загибъ, кажинное дерево
помню. И пріятно таково па душѣ. Родное мѣсто,
потому.
— А долго, дѣдушко, намъ птти? — спрашивалъ
Матюшка.
— Не. Завтра къ ночи будемъ па мѣстѣ.
Къ полудню путники выбрали мѣстечко па берегу
и расположились обѣдать. Котомки ихъ были на-
полнены всякой ѣдой: объ этомъ постаралась Аксинья.
Матюшка развелъ костеръ, старикъ повѣсилъ чайникъ
съ водой надъ огнемъ, для чего вбилъ въ землю
колъ съ большимъ сукомъ наверху, — оба отдыхали.
Грѣетъ солнышко, грѣетъ костеръ, въ лѣсу тихо-
тихо, а Сухона шумитъ и шумитъ. Въ души пугни-
— 105 -
ковъ закрадываются миръ и довольство, и такое
благоволеніе, словно они не на землѣ, а въ святомъ
раю. И далеки ихъ чистыя мысли, отъ того испако-
щеннаго людьми мѣста, которое называется Петер-
бургомъ, гдѣ люди тѣснятъ, давятъ другъ друга,
'жмутся, бѣсятся, дышатъ отравленнымъ воздухамъ
и гнилью. И далеки затуманенные чадомъ головы
столичныхъ жителей, очень далеки отъ этого рая,
въ которомъ среди благоволенія и величія природы
находятся эти два путника—старый и малый.
Подкрѣпивъ свои силы и напившись чаю, пут-
ники отправились дальше. Чего имъ спѣшить. Никто
не гонитъ. Кругомъ такъ хорошо. Идутъ — перегова-
риваются, улыбаются лѣсу, точно дѣти. Сколько вре-
мени не видали они пи этихъ родныхъ лѣсовъ, ни
травъ и цвѣтовъ, ни мотыльковъ рѣзвыхъ, пи пѣ-
сепъ родныхъ птицъ не слышали! Все ново, все
дорого сердцу, уставшему въ чаду городской суеты.
Л когда солнышко начало клонить къ закату и въ
лѣсу стало полутемно, они опять выбрали удобное
мѣсто на берегу и расположились па ночлегъ. Ма-
тюшка натаскалъ цѣлую гору хвороста, чтобы хва-
тило огня па всю ночь. Путники поужинали, напи-
лись горячаго чаю и улеглись у костра, одинъ съ
одной стороны, другой — съ другой. Прохлада іюнь-
ской ночи и сырость, вѣявшая отъ рѣки, смягчались
тепломъ костра; по только неуловимый, заглушенный
шумъ горѣвшаго костра, да тихій говоръ рѣки на-
рушали могильную тишину, царствовавшую въ лѣсу.
Эта тишина навѣяла на Матюшку думы о чемъ-то
большомъ, необъятномъ и таинственномъ, погружен-
номъ въ тьму, окружавшемъ ихъ. Ему было пе то
жутко, пе то непріятно.
— А что, дѣдушко,—спросила, онъ,—медвѣдя въ
этихъ лѣсахъ много?
— Что ты, дитятко! Какъ ты назвалъ-то его. Въ
такое время про него говорятъ просто: „Звѣрь".
Потому — время и мѣсто глухое; не накликать Сы
166 —
бѣды. Звѣрь-то здѣсь водится, да ты его не бойся:
на огонь не подойдетъ.
— А если огонь •погаснетъ?
— Не надо, чтобъ погасъ. Будемъ сторожить, то
ты, то я. Очень дѣло большое. Давно слышалъ я
отъ стариковъ одно сказаніе. У древнихъ людей,
которые жили давно-давно, было такое дѣло. Не
было у нихъ ни спичекъ ни кремня съ огнивомъ,
чтобы добывать огонь, а добывали они его просто
съ неба; ударитъ молонья съ неба, зажжетъ дерево,—
вотъ они и возьмутъ этого небеснаго огоньку, и за-
ведутъ у себя. Такъ и жгутъ изо дня въ день, изъ
года въ годъ, чтобъ не погасъ. А чтобъ не пога-
салъ—сторожъ приставленъ былъ къ костру. И если
упустить огонь — смерть ему. Потому что вся семья,
все колѣно останутся и на зиму, и на лѣто безъ огня,
и всѣ погибнутъ. Жди, когда другой разъ молонья
ударитъ у тебя подъ носомъ въ дерево. Сосѣдей
нѣть, добыть огня нечѣмъ—живи какъ хочешь безъ
огня. Вотъ потому такъ строго и наказывали того,
кто упуститъ огонь. Приставили одного разъ сторо-
жить огонь, а онъ возьми да и усни. Не превозмогъ
спа. Огопь-то и погасъ. Убили люди его, когда про-
снулись безъ огня. А потомъ и сами всѣ сгибли.
Вотъ что значитъ огонь.
— Я буду сторожить, дѣдушко, — сказалъ Ма-
тюшка.—А блпзко-то звѣрь не подойдетъ?
— Не. Боится опъ огня. Если опъ попробовалъ
мясного, нападетъ на тебя въ лѣсу,, а если не по-
пробовалъ — пройдетъ мимо и не тронетъ. Звѣрь,
братъ, трусъ. Ты, какъ увидишь его невзначай,
только хлопни хорошенько въ ладоши, да сразу
крикни; онъ такъ испугается, что во всю прыть по-
бѣжитъ по лѣсамъ. Будетъ бѣгать, бѣгать, случится
съ нимъ болѣзнь, — такъ опъ и околѣетъ отъ этой
болѣзни.
— А страшный опъ?
— Чего говорить. Морда да лапища здоровыя.
А только, если ты пе испугался, взять его можпо4 по-
— 167 —
тому — чудной звѣрь. Однажды было дѣло у меня,
давно - давно. Ходилъ я по лѣсу въ этихъ краяхъ.
А былъ у меня за поясомъ только топоръ. И угораз-
дило меня прямо на него выйти; ну, просто съ глазу
на глазъ встрѣтились. Оторопѣлъ я, и пе успѣлъ я
даже топора изъ-за пояса выхватить, какъ сталъ онъ
па заднія лапы и облапилъ меня. А зубами такъ въ
лицо и лѣзетъ. Что жъ, думаю, бороться, такъ бо-
роться! Обхватилъ и я его руками, да давай мы
другъ друга раскачивать. А лицо-то я, чтобъ онъ пе
грызъ мнѣ его, на шею ему спряталъ: зубами ему и
не достать. Извѣстно, звѣрь-то сильнѣе меня, и плохо
мнѣ было бъ, да догадался я стать ему на ноги са-
погами. На обѣ лапы сталъ. Какъ зарычитъ онъ!
Переминаться, вишь, нельзя ему, стоять неудобно.
Бросилъ онъ меня, а самъ упалъ на спину и таково
жалобно рычитъ. Не по правилу, молъ, борешься, на
ноги мнѣ сталъ. Это де не честно такъ поступать.
Ну, конечно,—жизнь-то мнѣ дороже твоихъ правилъ,
да и ты не по правилу меня облапилъ, — подумалъ
я; — взялъ топоръ, и пока онъ въ амбиціи валялся
на спинѣ, зарубилъ его.
Матюшка съ глубокимъ интересомъ слушалъ ста-
рика. Но было уже поздно, и вскорѣ, старикъ улегся
спать. Матюшка остался на стражѣ. Онъ лежалъ на
спинѣ и смотрѣлъ на небо, усѣянное слабо мерца-
ющими звѣздами. Короткая сѣверная ночь была
свѣтла и прозрачна. Рогатыя сучья и верхушки елей
уродливо чернѣли па свѣтло-голубомъ небѣ, а небо
было такъ бездонно глубоко, что въ немъ тонулъ
глазъ и не на чемъ было тамъ остановиться. И глядя
на этотъ небесный просторъ, Матюшка вспомнилъ
просторъ земной, вспомнилъ онъ все пройденное
пространство, а землѣ все копца-краю пѣтъ. Далеко,
далеко гдѣ-то, что большая каменная тюрьма, стоить
Петербургъ; гдѣ-то ширятся Ладожское и Онежское
озера, протекають рѣки, стоятъ озера и каналы,
многочисленные села, деревни, горбда. А что дальше?
Нѣтъ копца-краю землѣ. И вездѣ-то по Божьему
— 168 —
міру разсыпаны люди, живутъ, двигаются, рабо-
таютъ, другъ дружкѣ помогаютъ... Хорошо устроено
на свѣтѣ.
Короткая бѣлая ночь приходила къ копцу, когда
утомленный Матюшка разбудилъ старика сторожить
огонь и самъ затѣмъ уснулъ. А когда проснулся,
солнце стояло уже высоко, Ѳедоръ сидѣлъ у костра
и кипятилъ чай.
Весь этотъ день путники безустанно шли, сдѣлавъ
лишь одинъ привалъ для обѣда, и къ вечеру начали
приближаться къ мѣсту назначенія
— Скоро будетъ деревня,—сказалъ старикъ.—Да
мы туда сразу не пойдемъ, а посмотримъ раньше
печь, — она тутъ на пути будетъ, — пѣтъ ли тутъ
моего зятька. Вмѣстѣ съ нимъ и пойдемъ въ избу.
Какъ ни смотрѣлъ Матюшка, но деревни не было
и слѣдовъ. Зато впереди, за стволами жидкаго лѣса,
освѣщеннаго косыми лучами заката, онъ увидѣлъ
необычайную постройку, какую ему никогда не при-
ходилось видѣть. На видъ она казалась высокой
кучей камней, и только одно окно сбоку, черное, безъ
стеколъ, напоминало какую - то диковинную избу.
Вѣрнѣе всего—это была большая печь, закругленная
сверху, сложенная изъ камня. Вмѣсто крыши надъ
печыо возвышался покатый навѣсъ изъ досокъ, под-
держиваемый четырьмя столбами. Надъ печью но-
сился дымъ. Это была смолокурня, одна изъ тЬхъ,
въ которыхъ крестьяне на сѣверѣ выгоняютъ деготь,
смолу, скипидаръ.
— Слава Богу, печка курится,—сказалъ Ѳедоръ,—
хозяинъ, знать, здѣсь. Эй, кто тамъ!
На зовъ вышелъ изъ-за печки крестьянинъ, въ
рубахѣ, безъ шапки, закоптѣлый, всклокоченный.
Онъ прикрылъ глаза рукой, защищая ихъ ось лучей
заката, и началъ всматриваться въ подходившихъ
людей.
— Гэ! Кого надо!—отозвался опъ.
— Ты ль это, дорогой зятюшко?
— Царица небесная! Ты ль это, тестюшко?
...Грѣетъ солнышко, грѣетъ костеръ, къ лѣсу тпхо-тпхо.
— 170 —
Встрѣча была очень радостная. Смолокуръ суе-
тился, всплескивалъ отъ удивленія руками и не
зналъ, какъ и встрѣтить гостей. Потомъ, пока печь
догорала, они успокоились, сѣли рядкомъ и начали
бесѣдовать. Матюшка стоялъ въ сторонѣ.
— Вотъ такъ праздникъ удался мнѣ ныньче,—
говорилъ смолокуръ. — Ну, а этотъ мальчишка
откуда?
— Съ нимъ иду. Прямо пзъ Питера съ нимъ
пріѣхалъ. Матюшкой звать его, и былъ онъ мнѣ за
сына родного... Изъ огня вытащилъ...
И Ѳедоръ началъ разсказывать, какъ Матюшка
вытащилъ его изъ горящей барки. Смолокуръ слу-
шалъ со вниманіемъ, поглядывая па Матюшку, и
когда Ѳедоръ кончилъ свой разсказъ, то спросилъ:
— Что жъ ты думаешь дѣлать съ нимъ?
— Что дѣлать? Извѣстно на родину надо отпра-
вить. На плотахъ, думаю. Чай, поплывутъ мимо.
— Вѣстимо, поплывутъ. Ладно, устроимъ. А те-
перь пойдемъ въ деревню.
Онъ закрылъ свою печь и всѣ отправились въ
деревню, которая отсюда была недалеко.
Гостей приняли очень радушно. II все, что
нашлось въ крестьянскомъ хозяйствѣ, все появилось
на столѣ для ихъ угощенія. Полились безконечные.
разговоры и разсказы, и далеко за полночь горѣлі
огонь въ окнахъ избы радушнаго смолокура.
Въ ожиданіи плотовъ Матюшка прожилъ въ этоГ.
деревнѣ нѣсколько дней. За это время онъ много
разъ былъ у смолокура, присматривался къ его ра-
ботѣ и даже помогалъ ему. Работа была не хитрая:
самое тяжелое въ этой работѣ было добываніе боль-
шихъ деревьевъ и перетаскиваніе ихъ къ печкѣ. Въ
лѣсу много было поваленныхъ деревьевъ, но надо
было обрубить корни и перетащить ихъ; такихъ ко-
реньевъ около печи были навалены цѣлыя кучи.
Внутри смолокурня устроена очень нехитро: въ
углу стоитъ небольшая печка, въ которой выжигаютъ
коренья; жгутъ ихъ не огнемъ, а такъ, чтобы они
171
лишь тлѣли. Излишекъ дыма выходитъ въ окошко.
Внизу почки находится жолобъ, который въ наклон-
номъ напрарлшіи идетъ наружу: служить онъ для
стока дегтя. Снаружи у конца жолоба стоитъ бадья,
въ которую деготь и стекаетъ. Деготь, какъ и смола,
получается путемъ сухой перегонки дерева: отъ силь-
ной температуры и замкнутаго огня дерево превра-
щается въ разные продукты, какъ деготь, смола,
скипидаръ, даже газъ; въ обыкновенныхъ крестьян-
скихъ смолокурняхъ производится лишь сидка дегтя,
остальныя части дерева улетучиваются; но на Сѣверѣ
есть настоящіе заводы, въ которыхъ перегонка дерева
производится путемъ машинъ, и тамъ ни одна часть
дерева пе пропадаетъ, продукты несравненно чище
и вырабатываются всѣ за разъ: и скипидаръ, и де-
готь, и гарпіусъ. Лучшій деготь получается изъ хо-
рошихъ березовыхъ корней.
Сидка дегтя составляетъ па Сѣверѣ очень обшир-
ный промыселъ, такъ какъ тамъ много лѣсовъ. На-
копленный 'въ бочкахъ деготь крестьяне продаютъ
скупщикамъ, а тѣ на баркахъ отправляютъ его во
всѣ стороны: и на Волгу, и въ Архангельскъ, и даже
въ Петербургъ.
Смолокуръ былъ радъ такому помощнику, какъ
Матюшка, который и кореньевъ нарубитъ и ната-
скаетъ, и за печкой присмотритъ, и за бочкой; по-
этому онъ очень жалѣлъ, когда вдругъ чрезъ нѣ-
сколько дней къ деревнѣ подъѣхали плоты и оста-
новились на ночлегъ. На утро Матюшкѣ надо было
ѣхать. Старый Ѳедоръ просилъ сплавщиковъ довезти
Матюшку до его деревни, они безпрекословно согла-
сились.
— Отчего не довезти, — говорили они. — Кони у
насъ даровые, вода донесетъ, а мѣста на плотахъ
хватить.
Хозяйка напекла ему рыбниковъ и лепешекъ, и
дала ему провизіи на цѣлую недѣлю; но у Матюшки
были свои деньги, онъ могъ купите себѣ ѣду по
дороіѣ И вотъ, раннимъ утромъ ''Матюшка распро-
172 —
щался съ смолокуромъ и съ Ѳедоромъ. Старикъ про-
вожалъ его какъ родного сына.
— Жаль мнѣ тебя, дитятко, — говорилъ онъ; —
сроднился я съ тобой. Да дѣлать нечего: у тебя свои
родители есть, поѣзжай. Да не забывай, слышь, меня,
стараго.
Матюшка со слезами на глазахъ поклонился ему
до земли и поблагодарилъ за все хорошее, что сдѣ-
лалъ ему этотъ простой, добрый дѣдъ. Онъ впрыг-
нулъ на плотъ и вскорѣ плоты понеслись впередъ.
А йа берегу долго стоялъ Ѳедоръ и провожалъ гла-
зами свое дитятко, до тѣхъ поръ, пока плоты на
одномъ изгибѣ пе скрылись изъ глазъ.
Плотовъ было нѣсколько штукъ. Рядъ бревенъ
внизу, рядъ сверху, положенный поперекъ, соста-
вляетъ плотъ. Бревна связаны прутьями, чтобы не
расплывались. Осадка такого плота почти аршинъ.
Пять-семь такихъ плотовъ, прикрѣпленныхъ одинъ
за другимъ, составляютъ гонку. Такихъ гонокъ было
пять штукъ. Впереди гонки стоитъ большая гребь,
или потеска: это—бревно, положенное серединой на
прочную рогатку — козелъ. Оно служитъ весломъ, и
для этого съ одного копца обтесано. Такая же гребь
стоитъ и сзади гонки: первою даютъ направленіе всей
гонкѣ, второю—выравниваютъ хвостъ ея. Но такъ какъ
иной разъ середина плота выгибается въ сторону, то
нѣсколько человѣкъ рабочихъ съ длиннѣйшими ше-
стами въ рукахъ выравниваютъ ее, упираясь ими
въ дно. На одномъ изъ плотовъ посреди гонки
стоитъ харчева.
Народа на плотахъ было порядочно: главный при-
казчикъ и нѣсколько рабочихъ. Матюшка вскорѣ по-
знакомился съ хозяиномъ, разсказал ъ ему о своихъ
приключеніяхъ и понравился ему. Л сплавщики и
рады новому человѣку, хоть этотъ человѣкъ всего
на всего мальчикъ. Но зато этотъ мальчикъ побы-
валъ въ Питерѣ, гдѣ они никогда не бывали, и мо-
жетъ разсказать этимъ людямъ очень много инте-
ресныхъ вещей.
— 173 —
— Вижу, братъ, ты много гдѣ бывалъ и многое
видѣлъ,—говорилъ приказчикъ.—А топоръ присмд-
трись къ нашему дѣлу: въ жизни все пригодится.
Ъдетъ Матюшка па плотахъ, по цѣлымъ часамъ
лежитъ на бревнахъ и отдыхаетъ. Ходить некуда,
дѣлать нечего. По цѣлымъ часамъ смотритъ онъ на
красавицу Сухону, закругленными изгибами извива*
кину іося то влѣво, то вправо, то идущую прямо стрѣ-
лой. Берега поросли дремучими лѣсами и большей
частью возвышенные, а кой-гдѣ есть п камень. Прой-
детъ пароходъ навстрѣчу, идущій отъ самаго Архан-
гельска, па палубѣ видны пассажиры; стоятъ теплые
дни, и на водѣ яснѣе и теплѣе, чѣмъ въ самой свѣт-
лой избѣ. А сколько воздуха!
— Ты какъ думаешь, куда плотъ уткнется, если
дать ему прямо ѣхать?—спрашиваетъ приказчикъ у
подручнаго. Оба они сидятъ рядышкомъ па бревнѣ
и лѣниво грѣются па солнцѣ.
— Думаю, что вонъ къ тому выступу,—отвѣчаетъ
подручный, указывая рукой на чернѣющійся вдали
выступъ берега.
— Апъ, нѣтъ. Онъ упрется дальше, вонъ, гдѣ
кустикъ. Первый, второй, третій... видишь! Вонъ у
четвертаго упрется, если пе повернемъ.
— Апъ, нѣтъ. Близъ уступа.
— Апъ, у куста.
— Давай объ закладъ.
— Давай. Десять щелчковъ въ лобъ тому, кто
проиграетъ.
Послѣ такого пари сплавщики оставили плотъ въ
покоѣ и онъ, никѣмъ по управляемый, мчался по
волѣ точенія. Рабочіе съ интересомъ слѣдили, кто
выиграетъ пари. Прошло томительныхъ полчаса. Но
вотъ гонка спокойно вошла въ мѣсто, стѣсненное
выступомъ, не задѣла его даже хвостомъ, проскочила
въ широкое плесо и направилась прямо къ намѣчен-
ному кусту. Приказчикъ выигралъ.
— Не говорилъ я тебѣ, а?—хвастался онъ.—Ви-
дишь, тутъ тѣсное мѣсто, волна бьетъ объ уступъ и
— 174
относить гонку на средину. А дальше по плесу она
црямо п подошла къ кусту, потому что теченіе, уда-
рившись <Яъ уступа, идетъ къ другому берегу, къ
кусту; вотъ и моя правда. Эхъ ты! Поѣздилъ бы ты
какъ я, лѣтъ двадцать, зналъ бы здѣсь всякій уступъ,
всякій камешекъ. Ну, держи лобъ.
При дружномъ смѣхѣ рабочихъ подручный под-
ставилъ лобъ и получилъ проигранныхъ десять
щелчковъ. Сплавщики веселились, какъ маленкіо ша-
луны. На водѣ развлеченій мало.
— Гребь направо!—крикнулъ хозяинъ.
— Задняя гребь начала отворачивалъ гонку къ
фарватеру.
— Выгибай середину! Шести справа!
Дюжій рабочій закинулъ шестъ и началъ выравни-
вать гонку.
— II опять ты, Митюха, не такъ дѣлаешь!—крик-
нулъ хозяинъ. — Тебѣ говорятъ: не подпускай шестъ
подъ плотъ: или шестъ у тебя вырветъ изъ рукъ,
или самъ за нимъ въ воду полетишь. Закидывай
шесть впередъ.
Но новичекъ Митюха никакъ по могъ справиться
съ шестомъ. Тогда хозяинъ взялъ у него шестъ и
началъ показывать, какъ шестить. Онъ бросилъ шесть
далеко впередъ, вѣрнѣе вонзилъ его въ воду далеко
отъ плота и затѣмъ, напирая на него все время,
шелъ вдоль плота; потомъ онъ легко выдернулъ его
со дна и снова бросилъ въ воду. Въ три такихъ
броска онъ сразу выровнялъ всю гонку.
— А глубоко здѣсь, дяденька? — спросилъ Ма-
тюшка.
— Видишь по шесту: Глубины довольно. Плывемъ
на аршинѣ, стало-быть дна не зацѣпимъ. А скоро
будетъ мелкое мѣсто, тамъ держи ухо востро. Да
ничего, нынѣ пйводокъ, пройдемъ.
Дѣствительпо, вскорѣ подъѣхали къ мелкому мѣсту,
отмѣченному буйками. Хозяинъ самъ взялся за по-
теску.
— Заваливай задъ!—громко крикнулъ онъ.
175 —
Команда его пронеслась надъ всѣми гонками.
Плоты выстраивались, хвосты, или зады, выравнива-
лись въ одну линію съ передками и мчались одинъ
за другимъ. Выровнявъ плоты и направивъ ихъ, хо-
зяинъ бросилъ потеску и сѣлъ. Съ заднихъ гонокъ
внимательно слѣдили за нимъ и также бросили
потескн.
— Плотъ самъ себѣ ищетъ ходъ; самъ не на-
пихнешь, на мель пе сядетъ,—говорилъ хозяинъ.—
Только держи его въ порядкѣ, самъ проскочитъ.
Мель прошли благополучно.
Миновавъ опасное мѣсто, сплавщики успокаи-
ваются, и лишь рѣдко кто плеснетъ потеской пли
шестомъ. Кто грѣется на солнцѣ, развалившись на
бревнахъ, кто играетъ въ карты, а иной моетъ свое
бѣлье. Въ полдень они закусываютъ и пьютъ чай.
Для варки чая существуетъ па одномъ пзъ плотовъ
большая плоская каменная плита: на ней-то и раз-
водить огонь. Въ дождливую погоду свободные рабо-
чіе прячутся въ харчеву. Къ ночи плоть пристаеть
къ берегу.
Опытнымъ сплавщикамъ большей частью извѣстны
всѣ мѣста для остановокъ, по иной разъ, если слу-
чится задержка въ пути, приходится выбирать это
мѣсто наудачу и бываетъ, пе сразу найдешь его.
Плоскіе берега пе годятся, очень крутые или каме-
нистые—тоже. Поэтому сплавщикъ, смотря по погодѣ,
заранѣе намѣчаетъ мѣсто стоянки. Первымъ дѣломъ
онъ изслѣдуетъ вѣтеръ. Опъ привязываетъ къ концу
шеста платою, и высоко подымаетъ вверхъ шестъ;
платокъ указываетъ направленіе вѣтра, и если оно
прямо встрѣчное—значить, плоть пе такъ скоро пой-
детъ п запоздаетъ къ намѣченной стоянкѣ. Надо
выбирать новое мѣсто. По оно должно быть та-
кимъ, чтобы можно было остановить плоты, а оста-
новить ихъ очень трудно. Дѣлается это такъ. Къ
берегу подгоняется хвостъ барки, тогда какъ передъ
ого далеко отъ берега; съ плота спрыгпваеть рабо-
чій. Въ рукахъ у него крѣпкая веревка, привязанная
176 —
къ послѣднему плоту, и заостренный деревянный
колъ-сошка. Къ сошкѣ привязанъ другой^ конецъ ве-
ревки. Идя рядомъ съ плотомъ, рабочій изо всѣхъ
силъ упираетъ колъ въ землю; веревка натягивается;
но такъ какъ плотъ плыветъ далѣе, то вырываетъ
сошку изъ земли. Рабочій старается прижать колъ къ
землѣ и держать его какъ соху, т.-е. наклонно, верх-
нимъ концомъ къ себѣ; плоть натягиваетъ веревку,
а колъ роетъ землю. Получается цѣлая борозда. По
постепенно ходъ гонки замедляется; передъ прибли-
жается къ берегу и, наконецъ, гонка совсѣмъ стала.
Тогда рабочій глубоко вбиваетъ въ землю свою
сошку. То же продѣлываютъ и остальныя гонки. По
нерѣдко бываетъ, что плотъ вырываетъ сошку изъ
рукъ сплавщика, а самого его валитъ па землю;
отъ ушибовъ пе отдѣлается только опытный ра-
бочій.
На берегу сплавщики разводятъ костры и варятъ
себѣ горячій ужинъ и чай.
Плаваніе на плотахъ, жизнь сплавщиковъ—были
для Матюшки полны интереса. Правда, па баркѣ куда
спокойнѣе: не надо прыгать по бревнамъ, подъ но-
гами не бурлитъ вода и есть гдѣ укрыться отъ не-
погоды; но на баркѣ нѣть столько народа, не услы-
шишь тѣхъ пѣсенъ, которыя такъ любятъ пѣть сплав-
щики, и не такъ скоро ѣдешь.
Чрезъ нѣсколько дней плаванія плоты достигли
того мѣста, гдѣ Сухона сливается съ рѣкою Югъ,
текущею съ востока. Здѣсь стоитъ древній русскій
городъ Великій Устюгъ. Проѣхали очень узкое мѣсто,
стѣсненное высокими скалами, достигающими ста са-
женей въ высоту, почти отвѣсными, и вышли въ ши-
рокое плесо. Двѣ рѣки Сухона и Югъ, слившись во-
едино, образуютъ Сѣверную Двину, и подъ этимъ
именемъ плывутъ до самаго Бѣлаго моря.
Послѣ выхода изъ стѣсненной Сухоны въ Двину
сплавщики воскресли духомъ и пріободрились. Па
всѣхъ сразу пахнуло широкой, большой, рѣкой. На
этомъ просторѣ водъ хотѣлось пѣть, кричать и весе-
литься. II на гонкахъ раздались пѣбни. Хозяинъ съ
Подручнымъ, сидя на переднемъ плоту, затянули
нѣсню, извѣстную всѣмъ сплавщикамъ:
1 ; 4	- . ІЙ •	«	• •	*	।
Воспой, воспой, жавроночекъ,
Весной сидючи на проталинѣ,
На проталинѣ, на крутой горѣ.
Ты подай голосъ черезъ темный лѣсъ,
Черезъ темный лѣсъ въ Москву каменну,
Въ Москву каменну, крѣпость крѣпкую.
Въ этой крѣпости сидѣлъ молодецъ.
Онъ Не годъ сидѣлъ и не два года, .
Онъ сидѣлъ молодецъ ровно тридцать лѣтъ.
Сталъ письма писать своей родинѣ,
Своей родинѣ, отцу съ матерью.
Отецъ съ матерью не призналися,
Отъ меня жъ они отказалися.
. У насъ такихъ людей и въ роду-то нѣтъ,
Ни въ роду, ни въ племени.
• Гулко разносится по простору водъ протяжно-уны-
лая, какъ и сама рѣка, пѣсня и теряется гдѣ-то въ
широкомъ, необъятномъ : воздушномъ пространствѣ,
наполнившемъ міръ. Мастера пѣть сплавщики, и, какъ
запоютъ въ: два-три голоса, просто душа' хочетъ
вмѣстѣ съ пѣсней летѣть по лону водъ. Плещетъ
волна о бревна, ныряютъ въ воздухѣ бѣлыя чайки,
плывутъ гонки и несутся по широкому простору водз,
уныло-протяжныя, гулкія пѣсни, а Матюшка все ѣдетъ
и ѣдетъ, и съ каждымъ днемъ все ближе и ближе
подъѣзжаетъ къ родинѣ.
Широка и глубока Сѣверная Двина, и чѣмъ
дальше, тѣмз> шире. Приближаясь къ морю, гдѣ въ
устьѣ ея стоить г. Архангельскъ, она расширяется
болѣе чѣмъ на версту. А длина ея отъ сліянія Сухоны
съ Югомъ до моря болѣе 1670 верстъ. Она протекаетъ
по .широкой равнинѣ, поросшей, вѣковыми лѣсами.
Берега ея высоки, иногда холмисты и состоятъ изъ
пластовъ известняка и песчаника. И когда взберешься
По рох»'иу Сіаеру.	Ы
— 176 —
на одинъ изъ холмовъ и взглянешь внизъ чрезъ
острыя верхушки елей и пихтъ, предъ тобой откры-
вается роскошнѣйшій видъ: внизу длинной блестящей
лептой стелется широкая рѣка, уходящая въ необо-
зримую даль, а противоположный берегъ, затянутый
мглистой синевой, едва понятенъ для глаза. Тамъ
все слилось. На закатѣ и восходѣ солнца рѣка играетъ
густокраспыми красками и отражаетъ берега въ чер-
ныхъ, какъ чернила, тѣняхъ. Спокойная поверхность
Двины лишь изрѣдка потянется рябыо. Но въ ненастье
рѣка принимаетъ угрюмо-дикій, недружелюбный видъ,
а все пространство затягивается безпросвѣтно - сѣрой,
сырою мглой.
Однажды сплавщиковъ застала па рѣкѣ непогода.
Откуда-то съ сѣверо-востока наползло много тучъ,
некрасивыхъ, свинцово-сѣрыхъ, тяжелыхъ,—опѣ обло-
жили все небо. Полилъ крупный дождь. Капли его
гулко стучали по водѣ и рябили ея поверхность, вода
плескалась о края плотовъ, въ воздухѣ стоялъ не-
вѣроятный, глухой, какъ могила, шумъ. Рѣка закры-
лась непроницаемо-сѣрой пеленой, плоты плыдр па-*
удачу. Сплавщики закутались кто во что могъ, а
лишній народъ спрятался въ харчеву. Въ ней было
ещё шумнѣе. Къ полдню небо расчистилось, но зато
къ вечеру откуда-то начала надвигаться громадная,
какъ міръ, зловѣщая, какъ стихія, уродливая, какъ
чудовищный драконъ, черная туча.
— Бѣда!—сказалъ хозяинъ.—Быть грозѣ. Надо
бы пристать къ берегу.
Но время для остановокъ было еще равнѣе, а
каменистые берега были почти отвѣсны. Волей не-
волей пришлось плыть. И вотъ туча надвинулась
надъ головой, закрыла все небо, заслонила свѣтъ и
начала посылать уларъ за ударомъ. Въ потемнѣв’-
шемъ воздухЬ ярко блистали ослѣпительныя молніи,
освѣщая на мгновеніе рѣку, съ гЬмъ, чтобы снова
погрузить ее въ темцрту; и въ этой темнотѣ ревѣли
продолжительные, грозные раскаты грома. Что тутъ
дѣлалось—трудно было попять. На рѣкѣ стояла пспре*
170 -
рывная канонада, и казалось: и воздухъ, и вода, и
плоты содрогаются и трепещутъ при каждомъ ударѣ.
Матюшка сидѣлъ въ харчевѣ ни живъ ни мертвъ.
Хозяинъ въ накидкѣ изъ рыбьихъ пузырей стоялъ
на переднемъ плоту и при блескѣ молніи пристально
разсматривалъ свою флотилію.
— Эй!... Заваливай хвостъ!.. — громко крикнулъ
онъ въ одинъ изъ промежутковъ между раскатами
грома.—Ровняй средину!..
Задняя потеска начала усиленно загребать воду,
а Митюха длиннѣйшимъ шестомъ старался достать
дно, чтобы выровнять середину. Но въ эту минуту'
случйлось событіе, едва пе'стоившее жизни для не-
опытнаго Митюхи. Не умѣя справиться съ длиннымъ
шестомъ, онъ забросилъ его не какъ слѣдовало: не-
много впередъ и въ бокъ, а очень близко къ плоту’.
Онъ досталъ дно; но не успѣлъ онъ хорошенько
приналечь на шестъ, чтобы отпихнуться, какъ плотъ
набѣжалъ на шестъ и началъ вырывать его изъ рукъ.
Стоя на самомъ краю плота, Митюха употреблялъ
невѣроятныя усилія, чтобы освободить шестъ; опыт-
ный сплавщикъ пожертвовалъ бы шестомъ и бросилъ
бы его, но Митюха былъ не таковъ: ему ни за что
не хотѣлось осрамиться, онъ рѣшилъ бороться съ
рѣкой. А между тѣмъ сосѣдній плотъ, выгибаясь,
толкнулъ плоть Митюхи, и не успѣлъ парень опо-
мниться, выпустить изъ рукъ тестъ, какъ, потерявъ
равновѣсіе, полетѣлъ въ вода,’. При свѣтѣ молніи
сплавщики увидѣли только мелькнувшія въ воздухѣ
ноги Митюхи. Хозяинъ бросился въ харчеву, вызвалъ
народъ, самъ схватилъ шестъ, всѣ принялись за
работу.
— Коли воду!.. Выгибай гойку!..—кричалъ онъ.—
Попадетъ подъ плотъ—пропалъ.
Дѣйствительно, если бъ Митюха попалъ подъ
плоть, несомнѣнно погибъ бы... Пли захлебнулся бы,
или напоролся бъ на острые концы прутьевъ, скрѣ-
пляющихъ бревна. Но, къ счастью, онъ вынырнулъ въ
нѣсколькихъ саженяхъ отъ плота и опять же при
12*
— 180 —
свѣтѣ молніи сплавщики увидѣли его барахтавшееся
въ водѣ тѣло. Ему немедленно протянули шестъ, за
который онъ и ухватился; шестомъ вытащили его па
плотъ.
— Лхъ ты, разбойникъ!.. Ахъ ты, свиненокъ!—
бранился хозяинъ.—Что ты натворилъ, а!
Но Митюхѣ было не до того. Онъ ничего пе
видѣлъ и пе слышалъ. Съ него ручьемъ текла вода.
Во время купанья ему сорвало шапку, и теперь воду
заливала ему глаза, уши, наполняла ротъ. Опъ фыр-
калъ, какъ тюлень.
— Въ деревнѣ тебѣ сидѣть бы, да па печи ле-
жать, а пе на сплавъ идти!—причалъ хозяинъ подъ
раскатъ грома. — Говорепо тебѣ было: коли воду
дальше огь плота...
Но кричать некогда было, потому что вся гонка
выбилась изъ строя и надо было выправить ее, иначе
она могла разбиться о берегъ. Всѣ принялись за ра-
боту, и только когда гонка снова выровнялась и
пошла настоящимъ путемъ, сплавщики, несмотря па
бурю, принялись смѣяться надъ злоключеніемъ Ми-
тюхи, сидѣвшаго въ большомъ уныніи па одномъ
пзъ бревенъ и дрожавшаго нервной дрожью.
— Что? Очухался? Аль пѣтъ? Тепла ль вода-то
была? Эхъ ты, плаватель!..
Досталось бѣдному Митюхѣ отъ жестокихъ насмѣ-
шекъ товарищей.
Между тѣмъ грозовая туча прошла. Пролился для
заключенія крупный дождь, шедшій вслѣдъ грозѣ,
прояснилось небо и рѣка начала успокаиваться. По
надвигались уже сумерки, пора была причалить на
ночлегъ. Къ счастью, открылся пологій берегъ, и
гонка одна за другой начали приставать. Тяжело
было остановить ихъ: промоченная насквозь земля не
задерживала сошки, ноги сплавщиковъ вязли въ мяг-
кой глинѣ. Наконецъ-то остановили. Тяжелъ былъ
этотъ день вообще. Промокшіе сплавщики долго би-
лись, чтобъ разжечь костеръ изъ сырого хвороста,
и нескоро сварился долго жданный и вполнф зара-
— 181
ботапный ужинъ. Они долго сушили у костра свои
одежды и грѣли иззябшее за день тѣло. Жизнь и
трудъ ихъ, такіе пріятные, заманчивые въ хорошую
солнечную погоду, въ ненастье превращаются въ ка-
торгу.
Шли дни за днями, а гонки все плыли. Онѣ ми-
новали справа притокъ Сѣверной Двины большую рѣку
Вычегду, протекающую по зырянскому краю; потомъ
слѣва остался другой большой притокъ—рѣка Вага;
и постепенно начали приближаться къ тому мѣсту,
гдѣ Матюшкѣ надо было слѣзать.
— Ну, паренекъ,—говорилъ хозяинъ,—завтра бу-
дешь дома. Конецъ твоей волокитѣ.
Съ замирающимъ сердцемъ смотрѣлъ Матюшка на
приближающіяся родныя мѣста. Вотъ миновало зна-
комое село, вонъ уже возвышается тотъ холмъ, ко-
торый виденъ со всѣхъ сторонъ за десятки верстъ,
а тамъ за нимъ, скрытая лѣсами, стоитъ па берегу
широкой заводи его родная деревушка. Что-то дѣла-
ютъ родители? Какъ его примутъ? И въ груди Ма-
тюшки сердце стучитъ молоткомъ.
Миновавъ къ вечеру холмъ, гонки вошли въ за-
водь и остановились на ночлегъ. Матюшка послѣ
долгой отлучки снова увидѣлъ свою деревню. Такая
же старенькая, сѣрая, какъ и была, стыдливо пря-
чется опа среди жидкихъ деревьевъ. Вотъ изба дяди
Семена, тамъ Грпшухипа, а дальше... дальше стоить
почти вросшая окнами въ землю его родная изба,
осѣненная все той же исполинской елью. Матюшка
спрыгнулъ па берегь, на которомъ онъ провелъ все
свое дѣтство.
Приказчикъ дружелюбно попрощался съ нимъ, по-
гладилъ его по головѣ и обѣщалъ зайти къ его
отцу; отъ денегь за проѣздъ онъ отказался. Матюшка
дружески простился со сплавщиками и неторопливо
зашагалъ къ своей избѣ. Ему было и’ жутко и стыдно.
II такъ хотѣлось, чтобы пикто пе увидѣлъ его, пе
призналъ. Но народа па улицѣ не было; онъ неза-
мѣченнымъ подошелъ къ своей избѣ, въ окнахъ ко-
— 182 -
торой уж^ засвѣтился огонь. Нерѣшительной рукой
открылъ онъ дверь и остановился на порогѣ. Его
семья сидѣла за ужиномъ. Па скрипъ двери всѣ обер-
нулись и увидѣли па порогѣ нерѣшительную, испу-
ганную фигурку Матюшки. Всѣ вскочили.
— Матюшка?—спросплъ изумленный отецъ.
— Матюшенька!.. Родненькій.'.. Сынокъ ненагляд-
ный!—вскричала мать.
Матюшка съ плачемъ бросился имъ въ ноги.
— Тятенька... маменька... простите!—голосилъ онъ.
— Чего простить?.. Что простить?—спрашивалъ
отецъ.
— Убѣжалъ я, убѣжалъ...—рыдалъ Матюшка.
— Хорошо, Матюшенька мой, хорошо сдѣлалъ,
ненаглядный... Стосковалась моя душа по тебѣ,—при-
читала мать, обнимая и цѣлуя его.
— Убѣжалъ такъ и ладно; что жъ тутъ дурного,—
отвѣтилъ отецъ.—Слышали мы отъ земляка, какъ
тебѣ жилось тамъ, и... жалѣли... Ну, молодчина!..
Успокойся... Да гдѣ ты пропадалъ, какъ добрался
сюда? Мы уже думали, ты пропалъ въ этомъ Питерѣ.
Долго не могъ ускоиться Матюшка и, переходя
то къ отцу, то къ матери, которая все время ласкала
его, проливалъ неудержимыя слезы. Но то были слезы
счастья. А потомъ, успокоившись, началъ разсказы-
вать имъ свою грустную исторію и свои приключенія.
И почти до самаго утра свѣтился огонекъ въ окнахъ
его родной избы, гдѣ родные Матюшки слушали длин-
ную повѣсть его маленькой жизни.
Прошелъ годъ, Матюшка подросъ и окрѣпъ.
Помня предложеніе барочника Кузьмы, онъ написалъ
ему письмо. Зная Кузьму, какъ рѣдко хорошаго че-
ловѣка, оиъ не 'побоялся служить у него и нроспл ъ
принять его па службу. Кузьма отвѣтилъ письмомъ.
„Пріѣзжай скорѣе, Матвѣй,—писалъ опь,—буду радъ
тебѣ и положа’ жалованье, какое могу, а на дорогу
— 183
деньги посылаю". Со свободной душой, не какъ про-
данный въ неволю рабъ, а по своей волѣ Матюшка
простился со своей семьей, покинулъ родную де-
ревню и отправился на работу. Онъ разыскалъ Кузьму,
который былъ радъ ему, и нанялся у него на преж-
нюю работу. И, какъ Кузьма и напророчилъ когда-то.
изъ Матюшкп вышелъ впослѣдствіи хорошій, опытный
барочникъ, изъѣздившій всѣ рѣки, озера и каналы,
повидавшій людей и свѣтъ, побывавшій въ разныхъ
мѣстахъ, начиная отъ Бѣлаго и Балтійскаго морей
вплоть до отдаленнаго свирѣпаго Каспія.
•На маякѣ.
Старый Іонасъ умиралъ.
Онъ лежалъ на своей чистой соломенной постели,
въ своей крохотной комнаткѣ, освѣщенной всего лишь
однимъ маленькимъ окошкомъ. Надъ комнаткой по-
дымалась высокая башня, къ самому верху которой
вела крутая, винтообразная лѣстница. На верхушкѣ
башни спускалось съ перекладинъ нѣсколько боль-
шихъ керосиновыхъ лампъ, а кругомъ ихъ шла сте-
кляная рѣшетка; это былъ маякъ. Онъ стоялъ на
высокой голой скалѣ, среди пустынныхъ водъ и но
ночамъ освѣщалъ проходившимъ судамъ путь.
Только одна живая душа была на маякѣ: это сто-
рожъ, старый Іонасъ. Много лѣтъ стоялъ онъ на
этомъ посту и исправно несъ свою службу, а теперь
занемогъ, лежитъ при смерти, и никто па берегу
не знаетъ о его тяжеломъ положеніи. Люди съ
берега видятъ огонь па маякѣ, зажженный рукой
185 -
больного старика, и думаютъ: „Живъ нашъ Іонасъ!
Такой старый и такой крѣпкій. Онъ еще сто лѣтъ
проживетъ". Но они ошибались.
Родная деревушка Іонаса стояла на самомъ берегу
залива. Она ютилась межъ высокихъ закругленныхъ
скал ь, окружавшихъ се, съ которыхъ она казалась
приросшей къ землѣ своими низкими, черными кры-
шами. Нѣсколько сосенъ, стоявшихъ вразбродъ на
самомъ берегу, хотѣли, казалось, защитить деревушку
отъ холодныхъ морскихъ вѣтровъ; но кто дѣлаетъ
добро другимъ, тотъ иной разъ самъ страдаетъ не
меньше, и сосны пострадали больше, нежели дере-
вушка, которую онѣ защищали: верхушки ихъ согну-
лись отъ напора морскихъ вѣтровъ и смотрѣли но
въ чистое небо, а на деревушку.
На берегу около сосенъ чернѣлись остроконечныя
финскія лодки, — деревушка была сплошь населена
простыми рыбаками-финнами, отважными моряками,
проведшими всю жизнь на морѣ.
Іонасъ родился и выросъ въ этой деревушкѣ. Онъ
былъ тоже морякъ, и среди всего прибрежнаго насе-
ленія славился какъ самый неустрашимый, отважный
плаватель, пе разъ спасавшій людей, застигнутыхъ
бурей въ морѣ. II когда на морѣ вдругъ подымались
бѣшеные валы, со стопомъ и ревомъ разбивавшіеся
о прибрежныя скалы, когда маленькимъ рыбачьимъ
лодкамъ, оставшимся въ морѣ грозила неминуемая
гибель, Іонасъ сталкивалъ на воду свой крѣпкій бо-
тикъ и въ обществѣ нѣсколькихъ такихъ же отваж-
ныхъ, какъ и онъ, рыбаковъ, смѣло пускался въ бур-
ное море на спасеніе обреченныхъ па смерть. За это
Іонаса всѣ любили и уважали.—„Вотъ идетъ нашъ
Іонасъ, вотъ наша гордость и защита! — говорили
люди. Рыбаки, старые и молодые, богатые и бѣдные,
дружелюбно пожимали Іоиасу руку при встрѣчѣ, а
матери говорили своимъ дѣтямъ: „будьте такими же
неустрашимыми и храбрыми, какъ Іонасъ". И не одинъ
мальчикъ въ разсказахъ о разныхъ подвигахъ гово-
рилъ своимъ сверстникамъ: „когда я буду большой,
— 186 —
я буду такой же храбрый, какъ Іонасъ";—и всякъ
изъ нихъ съ ранняго дѣтства привыкъ къ своему
родному, бурному морю.
Давно это было.
Съ тѣхъ поръ юный, храбрый Іонасъ успѣлъ со-
стариться и въ своей сторожевой избушкѣ подъ мая-
комъ иногда лишь вспоминалъ о своемъ быломъ, какъ
о далекомъ, туманномъ снѣ.
Случилось однажды событіе, которое перемѣнило
жизнь Іонаса и изъ отважнаго рыбака превратило его
въ маячнаго сторожа. Разыгралась однажды на морѣ
страшная буря. Громадные валы поднялись на немъ,
какъ живыя чудовища, погнались другъ за другомъ
и взбудоражили все широкое море. Нападая на скалы,
валы разбивались о камень, со страшнымъ грохо-
томъ отскакивали назадъ и сталкивались съ другими,
набѣгавшими сзади, а тѣ бѣжали сюда для того,
чтобы разбиться, отскочить, и разсыпаться милліо-
нами брызгъ. Море бѣсновалось; вода вела битву съ
камнями и отъ этой битвы великихъ стихій стоялъ
невѣроятный ревъ и шумъ. Рыбаки, предвидя бурю,
заблаговременно вернулись па берегъ. Начали счи-
тать, всѣ ли вернулись, и оказалось, что три рыбака
остались въ морѣ. Очевидно, они не могли справиться
съ бурей, и изнемогали въ борьбѣ съ ней. Въ морѣ
ничего пе было видно; привычный, зоркій глазъ ры-
баковъ не замѣтилъ межъ высокихъ валовъ ни одной
чернѣющей лодки, но на горизонтѣ, въ шхерахъ по-
казалось большое парусное судно: оно, очевидно, но
могло справиться съ разгулявшейся бурей и неслось
прямо па камни. Съ судна подавали сигналы о спа-
сеніи отъ неминуемой гибели, но что могли сдѣлать
рыбаки! Идти на спасете, значило самимъ идти на
вѣрную смерть. Тогда Іонасъ молча подошелъ къ
своему боту и началъ спускать его.
— Кто со мной?—громко спросилъ онъ.
Всѣ стояли въ нерѣшительности и молчаніи.
— Никто пе хочетъ? Такъ я одинъ поѣду!—ска-
залъ Іонасъ.
187
Рыбаки обступили сго.
— Іонасъ, Іонасъ! Что ты дѣлаешь?: — кричали
они.—Пожалѣй себя и насъ: всѣ мы погибнемъ тамъ.
Ндмъ пе страшна буря, но у насъ есть жены и дѣти;
ои і останутся сиротами. Не ѣзди, остановись!
Но Іонасъ вспрыгнулъ въ свой ботикъ и взялся
за руль. Тогда изъ толпы вышли два молодыхъ ры-
бака и тоже впрыгнули въ ботъ. Валы подхватили
суденышко, какъ скурлупу, и унесли въ море.
Не безъ труда нашелъ Іонасъ среди свирѣпыхъ
в злнъ запоздавшихъ рыбаковъ. Лодки ихъ были полны
водой, они уже выбились изъ силъ и неминуемо
должны были погибнуть; Іонасъ пересадилъ ихъ па
свой крѣпкій, устойчивый ботъ. - Несомнѣнно, онъ
также благополучно доставилъ бы ихъ на берегъ и
прославился бы еще больше, какъ неустрашимѣйшій
въ мірѣ пловецъ; по въ это время онъ увидѣлъ,
что невдалекѣ судно, плывшее въ шхерахъ, удари-
лось о скалу, выступавшую пзъ воды, и стало то-
нуть. Люди кричали о помощи, бросались въ воду и
на глазахъ тонули. Неужели не помочь имъ! Не ду-
мая о грозившей ему самому опасности, Іонасъ на-
правилъ туда свой богь. Въ широкихъ изгибахъ межъ
валовъ вскорѣ показались боровшіеся съ волнами
люди; опп барахтались въ водѣ, напрягая силы, то
показывались на поверхности, то снова исчезали;
рыбаки начали ловить ихъ баграми и вытаскивать
на ботъ. Бѣшеная работа, борьба людей со свирѣпой
стихіей кипѣла здѣсь. Богь быстро наполнялся спа-
сенными, головы все рѣже и рѣже показывались на
поверхности воды, наконецъ ихъ совсѣмъ пе стало.
— Сколько васъ было па суднѣ?—спросилъ Іонасъ.
— Двадцать человѣкъ.
— А сколько здѣсь?
— Пятнадцать.
Очевидно, пять человѣкъ утонуло, и рыбаки рѣ-
шили повернуть къ берегу’, тѣмъ бо.тЬе, что близки
были камни. Іонасъ повернулъ свой руль. По въ это
время случилось страшное несчастье. То подымаясь
— 188 —
на самыя верхушки пѣнистыхъ валовъ, то опускаясь
въ широкія низины межъ нихъ, ботикъ быстро мчался
назадъ, къ берегу; вдругъ, спустившись съ одного
высокаго вала, онъ изо всей силы ударился бокомъ о
подводный камень; раздался страшный трескъ: крѣп-
кій ботикъ сразу былъ расколотъ. Съ другого бока
сразу набѣжалъ слѣдующій валъ, снова ударилъ о
камень ботикъ и опрокинулъ его. Всѣ попадали въ
воду. И всѣ погибли.
Черезъ день море выбросило па берегъ тѣла моря-
ковъ. Межъ ними нашли и храбраго Іонаса, но онъ
былъ еще живъ. Ухватившись за край своего разби-
таго ботика, онъ долго боролся съ моремъ, пока оно
не выбросило его вмѣстѣ съ остатками ботика на
берегъ; здѣсь его и нашли, выбившагося изъ силъ,
полумертваго. Деревушка огласилась плачемъ и при-
читаніями: пятеро здоровыхъ, полныхъ силъ рыба-
ковъ, погибло. Послѣ нихъ остались жены и дѣти:
кто будетъ любить ихъ, кормить! А кто виноватъ?
Если бъ не Іонасъ, они были бы живы, по крайней
мѣрѣ, не всѣ бы погибли. Да, это Іонасъ виноватъ, это
онъ бросился спасать чужихъ людей, пожертвовавъ
своими; оиъ направилъ ботикъ па скалы. И все свое
горе несчастные начали изливать на ни въ чемъ не-
повинномъ Іопасѣ, и вмѣсто прежняго восхваленія
начали бранить и проклинать его.
— Вотъ идетъ Іонасъ, нашъ губитель,—говорили
они, показывая на него пальцами.—Онъ хотѣлъ по-
тѣшить свою удаль, хотѣлъ показать намъ свою храб-
рость, и загубилъ для этого пять человѣкъ. Дѣти,
бѣгите отъ него, онъ убійца вашихъ отцовъ. Онъ
самъ спасся, а всѣхъ утопилъ.
Іонасъ переживалъ невыразимыя душевныя му-
ченія. Совѣсть говорила ему, что оиъ былъ правъ,
спасая и своихъ и чужихъ, и что пе для удали онъ
жертвовалъ своею жизнью, а для спасенія другихъ;
но проклятія людей приводили его въ сомнѣнія. Мо-
жетъ-быть, онъ и въ самомъ дѣлѣ неправъ. Не безъ
причины же люди бранятъ сго. II онъ пересталъ
189 —
выходить па улицу, цѣлые дни просиживалъ въ своей
избѣ и все время мучился. И видя это, люди го-
ворили:
- Его мучаетъ совѣсть, опъ боится смотрѣть лю-
дямъ въ глаза; мы правду говорили: это его вина.
Одна молодая женщина, увидѣвъ на берегу .тѣло
своего мужа, выкинутаго моремъ, съ горя сршла съ
ума. Опа цѣлые дни бродила по деревнѣ, оглашая
воздухъ криками, и вездѣ искала своего мужа. Каждое
утро и вечерь она подходила къ окну Іонаса, садилась
на скамейку и тихимъ шопотомъ говорила:
— Іонасъ, куда ты дѣвалъ моего Анти? Отдай
мнѣ его скорѣе. Ты его куда-то увезъ, онъ пе ѣсть
тамъ, пе пьетъ, и холодно ему тамъ. 51 такъ давно
не слышала его пѣсепъ; развѣ умѣетъ кто другой
пѣть такъ, какъ пѣлъ онъ? Онъ всегда пѣлъ. Я со-
скучилась безъ его пѣсепъ; маленькій Якки плачетъ,
зоветъ отца... Отдай же мнѣ его скорѣе.
Іонасъ терзался въ душѣ и не зналъ, что отвѣ-
тить сумасшедшей.
— Успокойся, Христа,'—говорилъ онъ ей; — твой
Анти поѣхалъ далеко-далеко, на большомъ, краси-
вомъ кораблѣ и скоро-скоро вернется. Опъ привезетъ
тебѣ новое, нарядное платье, а для Якки много хо-
рошенькихъ игрушекъ.
— Новое платье привезетъ мнѣ?.. Это хорошо.
Видишь, какое мое некрасивое, рваное... О, я знаю:
опъ меня очень любить! Скоро пріѣдетъ, говоришь?
— Да, скоро, очень скоро.
— Я такъ и думала. И будетъ снова пѣть мнѣ
свои пѣсни. Спасибо тебѣ, Іонасъ. Верни же его ско-
рѣе: ты такой сильный, большой... ты все можешь
сдѣлать. Такъ я буду ждать.
II несчастная женщина уходила, тихо разговари-
вая на ходу сама съ собой. А къ вечеру опа явля-
лась къ Іонасу съ тѣми же разговорами.
Заскучалъ, затосковалъ съ тѣхъ поръ Іонасъ. Онъ
пе рѣшался уже показываться на улицѣ, и когда
море выходило изъ себя и неистовствовало, онъ пзъ
— 190 —
своей избы слушалъ его призывный шумъ. Только
одна сумасшедшая Христи сидѣла тогда на берегу и
дикимъ завываньемъ вторила стонамъ бушевавшаго
моря. II къ чему было Іонасу выходить на море?
Люди бранили его за помощь, ботикъ его былъ раз-
бить. По съ той поры, какъ Іонасъ заперся въ своемъ
домѣ, несчастія съ рыбаками въ морѣ стали болѣе
часты, а въ одну изъ бурь въ шхерахъ разбилось
еще одно большое судно и погибло много народа.
Тогда рѣщили построить въ шхерахъ маякъ. Для
него выбрали именно ту скалу, о которую всегда
разбивались корабли. Закипѣла на голой скалѣ ра-
бота, и къ осени на пей выросъ высокій каменный
маякъ. II когда засвѣтили па верхушкѣ его нѣсколько
большихъ керосиновыхъ лампъ, то далеко въ морѣ
рыбаки увидѣли привѣтливый огонекъ, предостере-
гающій ихъ о близости предательскихъ скалъ: маякъ
сталъ показывать проходящимъ судамъ путь.
Но кому быть сторожемъ маяка? Объ этомъ ры-
бакамъ долго думать не пришлось, потому что, когда
былъ копченъ маякъ, Іонасъ пришелъ къ нимъ и
сказалъ:
— Братья, пустите меня па маякъ! Если я про-
винился когда-то передъ вами, то дайте мнѣ за-
служить мою вину. Буду служить вамъ до самой
смерти.
— Іонасъ, ты такой молодой и сильный',—гово-
рили рыбаки;—ты еще можешь работать, а не сидѣть
безъ дѣла на маякѣ; одумайся.
Но Іонасъ пе уступалъ, и рыбаки согласились.
Пересилился Іонасъ въ избушку подъ маякомъ и
зажилъ тихой, уединенной жизнью среди простора
волнъ ігзавываній вѣтра. Разъ въ недѣлю опъ ѣздилъ
на берегъ за припасами, а остальное время занимался
на своемъ маякѣ: заправлялъ лампы, чистилъ отекла,
а когда эта работа была сдѣлана, закидывалъ близь
скалъ свои сѣти и ловилъ рыбу. Вечеромъ опъ зажи-
галъ на верхушкѣ ^іаяка огонь и часто выходилъ на
бзрегъ посмотрѣть, что дѣлается на морѣ.
191
Когда море было спокойно, въ избушкѣ Іонаса
было тихо, какъ въ могилѣ; Іонасъ сидѣлъ всю ночь
и вслухъ читалъ библію; его ровный голосъ нарушалъ
эту тишину. Когда же па морѣ разыгрывалась буря,
избушка наполнялась невѣроятнымъ шумомъ: волны
съ бѣшенствомъ разбивались о скалу, она вся дрс-
ясала и весь маякъ, казалось, готовъ былъ обру-
шиться и раздавить своей тяжестью и избушку, и
жившаго въ ней человѣка. Тогда Іонасъ проводилъ
все время на берегу, внимательно всматриваясь въ
море: не случилось ли съ судами несчастья, по надо
ли кому помочь. И онъ многимъ помогалъ. Его ма-
ленькая избушка часто служила пристанищемъ для
запоздавшихъ въ морѣ рыбаковъ, и на берегу ужо
знали, что если кто пе вернулся съ ловли, то это
значило, что онъ не погибъ, а пережидаетъ бурю на
маякѣ. Весной и осенью Іонасу не мало было хло-
потъ съ перелетными птицами: онѣ неудержимо не-
слись на свѣтъ маяка и изо всей силы ударялись
о толстыя стекла его; оглушенныя, опѣ падали па
землю, гдѣ и убивались насмерть. И каждое утро на
рѣшеткѣ, окружавшей верхушку маяка, и на землѣ
ІЪнасъ находилъ множество безжизненныхъ птичьихъ
тѣлъ.
Однажды, побывавъ па берегу, Іонасъ встрѣтилъ
сумасшедшую Христи. Опа сидѣла на камнѣ у самаго
моря и подвывала шуму волнъ. Со времени смерти
мужа она обнищала и ходила въ лохмотьяхъ. Лицо
ея сильно похудѣло, черты обострились, глаза ввали-
лись. Рядомъ съ пей сидѣлъ семилѣтій й мальчикъ
Якки.
— Іонасъ, куда ты дѣвалъ моего Анти?—спра-
шивала сумасшедшая.—Куда ты увезъ его? Ему хо-
чется “ѣсть.
Бѣдной женщинѣ самой хотѣлось ѣсть, опа же
заботилась о сытости погибшаго мужа.
— Твой Анти теперь скоро пріѣдетъ.—отвѣчалъ
Іонасъ;—онъ ѣдетъ на большомъ кораблѣ и везетъ
тебѣ новое платье.
...Въ топъ потамъ раадапалпсг. аавивапія сумасшедшей.
193 —
— Ахъ какой опъ хорошій! Посмотри, Іонасъ, ка-
кое у меня рваное платье! Анти знаетъ это, поэтому
и купилъ для своей Христи новый нарядъ. Такъ ты
говоришь, скоро пріѣдетъ?
— Скоро, скоро!
— Въ такомъ случаѣ я посижу здѣсь, посмотрю.
Я хочу его встрѣтить.
Встрѣча съ сумасшедшей вызвала тяжелое чувство
въ душѣ Іопаса. Нѣсколько дней бродилъ опъ, погру-
женный въ глубокое раздумье, наконецъ рѣшилъ по-
мочь ей. „Я сдѣлалъ ее несчастной, я же долженъ и
спасти ее“, думалъ онъ и рѣшилъ перевезти ее съ
сыномъ къ себѣ на маякъ. Опъ сѣлъ въ лодку и
поѣхалъ па берегъ.
— Христи,—сказалъ опъ сумасшедшей,—зачѣмъ
ты сидишь здѣсь, такъ далеко отъ моря. Отсюда ты
нескоро увидишь тотъ корабль, на которомъ пріѣдетъ
Анти. Поѣдемъ туда, на маякъ, ко мнѣ: оттуда бу-
детъ виднѣе.
— Тамъ, гдѣ огонекъ свѣтится, да?
— Да. да. Анти увидитъ издали огонекъ и вы-
садится на скалу: тамъ ты сразу и встрѣтишься
съ нимъ. Твой Якки пусть тоже ѣдетъ встрѣчать
отца.
Сумасшедшая съ радостью согласилась, и Іонасъ
перевезъ ее съ сыномъ на маякъ. Съ той поры на
маякѣ начало раздаваться въ тонъ волнамъ завы-
ваніе сумасшедшей и слышенъ былъ беззаботный ле-
петъ маленькаго Якки, который весело бѣгалъ по
скалѣ и маяку, пли помогалъ Іонасу въ его работѣ.
А Іонасъ попрежнему ловилъ рыбу и снаряжалъ свой
маякъ. Заботъ ему прибавилось, потому что надо
было накормить двухъ лишнихъ человѣкъ, а Христи
ничего не могла дѣлать, все время лишь сидѣла
на берегу и смотрѣла въ море. Теперь оиа была сыта,
и маленькій Якки тоже, но успокоиться пе могла и
все ждала своего Анти. Она приводила Іопаса въ
отчаяніе.
По родплму Сѣверу
13
194 —
— Ты хорошо сдѣлалъ, Іонасъ, что взялъ не-
счастныхъ сиротъ къ себѣ,—говорили рыбаки. -Безъ
тебя бы они погибли.
Однажды Іонасъ купилъ на берегу и привезъ для
Христи новое, яркое платье. Христа удивленными
глазами смотрѣла то на подарокъ, то па Іонаса.
— Христи, развѣ ты не узнаешь меня?—сказалъ
онъ.—Вѣдь я твой Анти, я пріѣхалъ и привезъ тебѣ
новое платье.
Христи дико закричала, но потомъ внимательно
начала разсматривать Іонаса.
— Нѣтъ, ты но Анти!—сказала она въ раздумі й.
У него были такіе синіе глаза, какъ море синее и
глубокое, п какъ море въ солнечную погоду, такъ и
лицо его всегда смѣялось. И такъ же онъ кипѣлъ,
какъ море кипитъ... Ты—Іонасъ! Ты пашъ добрый,
славный Іонасъ, который такъ неустрашимо спасаетъ
рыбаковъ н дѣлаетъ всѣмъ добро.
— Увѣряю тебя—я Лити!—говорилъ Іонасъ.—Въ
чужихъ странахъ я выросъ и перемѣнился; я пріѣхалъ
къ тебѣ, а Іонасъ уѣхалъ далеко, и нескоро пріѣдетъ.
И ты не хочешь встрѣтить и признать меня?
Христи расплакалась. Но какъ ни уговаривалъ ее
Іонасъ, опа ему но повѣрила.
— Ты пе Анти, ты не умѣешь пѣть тѣхъ пѣсенъ,
которыя пѣлъ опъ. Знаешь ты эту пѣсенку?—сказала
сумасшедшая и начала пѣть:
Небеса падь головою,
Сине море подо мною,
Я же грустный между ними,
Между ними голубыми,
Думы сердца посвящаю
Своему родному краю...
— Ага, ты вотъ и не знаешь.
„Ты волна снесп отчизнѣ поцѣлуй мой вмѣсто
жизни". Нѣть, ты не Анти.
Спасти больную не было возможности.
— 195 —
Однажды въ бурную погоду Іонасъ, сидя въ своей
избушкѣ, услышалъ дикій крикъ сумасшедшей, заглу-
шившій бурю.
— Анти!.. Анти!..—кричала она.
Іонасъ выскочилъ па берегъ. Христи стояла на
скалѣ, указывая рукой вдаль и дико кричала. Въ
шхерахъ видно было большое судно. Оно кружилось
межъ скал ь, очевидно, потерявъ возможность бороться,
и неминуемо должно было погибнуть. Люди садились
въ лодки и направлялись къ маяку. Іонасъ быстро
вскочилъ въ свою лодку и поѣхалъ навстрѣчу по-
терпѣвшимъ крушеніе, чтобы провести ихъ межъ скалъ,
а Христи спустилась съ крутой скалы къ самой водѣ
и жадными глазами смотрѣла на корабль. Она ничего
не видѣла вблизи, пе слышала, и только кричала:
„ Анти пріѣхалъ, Анти!..“ И пе видѣла опа, какъ кло-
котали волны у самыхъ ногъ ея, не чувствовала
холода воды. А между тѣмъ набѣжалъ могучій валъ,
высокій, страшный... какъ перышко слизалъ несчаст-
ную Христи со скалы и унесъ ее въ море. Христи
погибла на глазахъ маленькаго Якки.
Велико было горе Іонаса. Онъ любилъ сумасшед-
шую Христи, какъ родную. Но еще большее горе ожи-
дало его впереди. Маленькій Якки съ годами подросъ
и превратился въ крѣпкаго, бойкаго мальчугана. Онъ
уже во всемъ помогалъ Іопасу: ловилъ рыбу, сушилъ
ее на скалѣ и часто самъ ѣздилъ на берегъ за про-
визіей. Маленькіе рыбаки быстро привыкаютъ къ род-
ному морю. Въ одно туманное утро Якки сѣлъ въ
лодку и поплылъ къ берегу. Онъ увѣренъ былъ, что
найдетъ дорогу и среди тумановъ; вѣдь такъ просто:
ѣхать все прямо и прямо, потомъ немножко обогнуть
скалы, а тамъ опять прямо; по въ этихъ туманахъ
моги, запутаться пе только мальчикъ, а даже опыт-
ный морякъ. И когда Якки очутился въ открытомъ
морѣ, туманы окружили его со всѣхъ сторонъ. Справа,
слѣва ползли они и закрывали видъ, даже всю воду.
А море колыхалось большими взмахами волнъ, кото-
рыя то поднимали лодку вверхъ, то опускали. Волна
13*
— 196 —
не была страшна для Якки, но туманы испугали его,
и онъ заплакалъ. Куда онъ ѣдетъ: впередъ, назадъ
или въ стороны—ничего не видно; а можетъ-быть,
лодка давно повернула и теперь опъ плыветъ за
маякомъ, въ далекое море. II среди густой массы
тумана, среди плеска широкихъ волнъ одиноко раз-
давался горькій, бѣзутѣшный плачъ ребенка. Потомъ
Якки попробовалъ кричать; крикъ его остался безъ
отвѣта, заглушенный массой тумана и шумомъ волнь.
Якки не зналъ, что дѣлать. Силы его истощались;
волна уже начинала закачивать ого, а берега все не
было. II долго такъ качался въ туманномъ морѣ
маленькій Якки. Весла его уже не работали, самъ
опъ безъ чувствъ лежалъ на днѣ лодки, а лодка,
какъ гробъ, неслась по волѣ неутомимыхъ волнь.
Онѣ вынесли ее далеко въ шхеры. Потомъ лодка
ударилась объ одну изъ прибрежныхъ скалъ, Якки
вывалился въ воду, и черезъ нѣсколько дней его
маленькое тѣльце нашли выброшеннымъ на берегъ.
Море отняло у Іонаса еще одну привязанность,
отняло хорошенькаго, бойкаго мальчика, котораго
онъ любилъ какъ сына, и съ тѣхъ поръ Іонасъ остался
на маякѣ одинъ.
Прошло много лѣтъ.
Море попрежнему вело неустанную борьбу со ска-
лами и съ той же юношеской силой громоздило ги-
гантскіе валы, но маякъ все свѣтилъ и свѣтилъ,
указывая людямъ путь, предостерегая отъ опасности.
Маякъ честію служилъ людямъ, и пе было такой
ночи, въ которую онъ не свѣтилъ бы. А между тѣмъ
сторожъ его Іонасъ, когда-то сильный и крѣпкій,
превратился уже въ дряхлаго старика. Лицо его покры-
лось густыми морщинами, волосы побѣлѣли, какъ
снѣгъ, а фигура, когда-то стройная, согнулась. Съ
трудомъ взлѣзалъ старикъ каждый разъ по винтовой
лѣстницѣ на вышку, зажигалъ огни и заправлялъ
лампы. Онъ уже не выходилъ въ море навстрѣчу
запоздавшимъ рыбакамъ, не ѣздилъ па берегъ за
провизіей, потому что провизію разъ въ недѣлю прц.
197 —
возили ему рыбаки; изрѣдка лишь онъ закидывалъ
свою сѣть, и то въ небольшую волну, а остальное
время, управившись со своимъ незамысловатымъ хо-
зяйствомъ, цѣлые часы просиживалъ за чтеніемъ
библіи.
— Старъ сталъ нашъ славный Іонасъ,—говорили
рыбаки, привезя однажды ему провизію.—Трудно ему
одному, надо дать ему помощника.
А старику на самомъ дѣлѣ было нелегко. Съ тру-
домъ поднимался опъ на вышку, напрягая усилія
втаскива ть наверхъ тяжелую жестянку съ кероси-
номъ. Силы измѣняли ему, и, неожиданно для себя
онъ почувствовалъ въ одинъ вечеръ, что больше не
можетъ взлѣзать на вышку. Насилу зажегъ опъ лампы,
насилу спустился внизъ и долго не могъ отдышаться.
За стѣнами ревѣла и бѣсновалась буря, а старикъ
лежалъ на своей постели и думалъ:
„Хорошо, что я зажегъ фонари. Въ эту ночь про-
ходящимъ судамъ будетъ плохо".
Его страшно клонило ко сну; все тѣло ныло
и болѣло, а въ глазахъ ходили красные круги; по
Іонасъ ни разу за много лѣтъ не засыпалъ ночью,
бодрствуя на своемъ посту, а теперь, чтобы преодо-
лѣть сонъ, всталъ и развернулъ свою библію, такую
же старую, какъ и онъ. II среди завываній бури по-
слышался его ровный, старческій речитативъ:
... „II кто не подымаетъ креста своего, а хочетъ
слѣдовать за Мной, тотъ не достоинъ Меня".
... „Сберегшій душу свою, потеряетъ ее, а поте-
рявшій душу ради Меня, сбережетъ ее"...
На разсвѣтъ старикъ погасилъ фонари, и, хотя
буря не только не унялась, но разыгралась еще силь-
нѣе, Іонасъ залегъ въ свою постель, потому что былъ
совершенно боленъ. У него открылась горячка. Лежа
на постели, онъ бредилъ весь день, и отрывочныя,
безсвязныя слова раздавались подъ стоны моря. Оди-
нокій, забытый, обезсиленный старикъ умиралъ, и ві>
предсмертномъ бреду ему чудились всякія видѣнія.
Комнатка его, въ которой онъ прожилъ нѣсколько десят-
— 198 —
к )въ лѣтъ, вдругъ озарилась какимъ-то ярко-красп дмъ,
шумнымъ свѣтомъ и изъ этого свѣта внезапно пока-
зался маленькій Якки. Онъ улыбался старику Іонасу
и куда-то звалъ его рукой.—Иди ко мнѣ, мой доро-
гой мальчикъ,— проговорилъ Іонасъ; по Якки быстро
исчезъ, а изъ краснаго свѣта выплыла несчастная
Христи, въ яркокрасномъ, нарядномъ платьѣ, кото-
рое почти сливалось со свѣтомъ. Она подошла къ
самой поете іи старика.
—- Іонасъ! Дорогой нашъ, славный Іонасъ, почтен-
ный, честный рыбакъ! Что же ты такъ заспался?
Посмотри, въ морѣ показался корабль, большой, кра-
сивый корабль. На немъ ѣдетъ мой Лити. Но ты пе
зажегъ маяка: корабль можетъ разбиться и я опять
не увижу своего ненагляднаго Анти, пе услышу
его пѣсенъ. Вставай же, лѣнтяй, зажги скорѣе
фонарь.
Къ Іонасу вдругъ вернулось сознаніе, онъ открылъ
глаза. Было темно, и никого въ комнаткѣ не было.
Но Боже! Что сдѣлалъ онъ, стороясъ маяка, при-
ставленный сюда для того, чтобы служить людямъ!
Онъ но зажегъ огней, а вмѣсто того спалъ, какъ
нерадивый работникъ. Въ ужасѣ умирающій старикъ
поднялся со своей постели и полѣзъ на вышку. Вскорѣ
засвѣтились фонари и бросили свои лучи далеко въ
бушующее море. Какъ сильно реветъ сегодня буря!
Не дай Богъ никому очутиться въ такую погоду въ
открытомъ морѣ. Старикъ внимательно посмотрѣли
въ морскую даль, но его затуманенный глазъ ничего
пе замѣтилъ въ ней. А между тѣмъ, тамъ, мескъ скалъ,
боролось съ волнами погибавшее судно. Люди броса-
лись въ лодки и плыли къ маяку, на ко соромъ уж •
горѣлъ привѣтливый огонь. Есть гдѣ спастись, знаешь
куда плыть. II одна за другой лодки пристаютъ къ
скалѣ, на которой стоитъ маякъ.
Но гдѣ же это сторолгь! Почему не встрѣчаетъ
онъ ихъ, погибающихъ? Что это за нерадивость
и лѣнь!
Моряки вошли въ избушку.
— 190 —
— Эй ты, негодяй! Какое ты имѣешь право спать?
Люди тонутъ, а ты спишь, лежебока! Вставай!
Но старый Іонасъ неподвижно лежалъ на своей
постели. Опъ былъ мертвъ.
Онъ умеръ на своемъ посту, честно исполняя до
самой смерти свой долгъ.
II когда моряки увидѣли трупъ стараго сторожа,
который передъ самой смертью зажегъ для нихъ
спасительный маякъ, они молча сняли шапки и на-
божно скрестили на груди свои мозолистыя руки.
Вѣчный покой тебѣ, старый Іонасъ.
ОГЛАВЛЕНІЕ.
Стр.
Въ тростникахъ.............................................. 3
За дорогимъ зерномъ ....................................... 33
Въ плѣну у волнъ.........................................   72
Групяха-почтальомъ........................................ ЯГ>
На баркахъ. .............................................  100
I. Пожаръ па баркѣ..................................   —
П. Зимовка на баркахъ.................................1Н
III. По рѣкамъ и каналамъ.............................131
IV*. На плотахъ................................      1*э0
Па маякѣ...................................................1Н4