Tags: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран  

ISBN: 5-902238-26-9

Similar

Новые аспекты в изучении Достоевского. Сборник научных трудов

Достоевский и мировая культура. Альманах № 24

Достоевский. Контекст творчества и времени: Сборник статей

Семиотика скандала

Text 
                    Герб Радван, к которому в XVI-XVIII вв.
принадлежал род Достоевских


ОБЩЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
ЛИТЕРАТУРНО-МЕМОРИАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ Ф.М.ДОСТОЕВСКОГО
В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ
ДОСТОЕВСКИЙ
И МИРОВАЯ КУЛЬТУРА
АЛЬМАНАХ No 21
«СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК»
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
2006


ББК 83.3(2Рос=Рус)
Д70
Двадцать первый выпуск альманаха «Достоевский и мировая куль­
тура» включает новые статьи известных ученых из России, Украины,
Белоруссии, Чехии и США, посвященные исследованию различных
аспектов духовного наследия Достоевского, параллелям между произ­
ведениями Достоевского и библейской Книгой Иова, а также творчест­
вом русских поэтов и прозаиков конца Х1Х-ХХ в., вопросам изучения
родословной писателя. Продолжена публикация материалов из праж­
ских архивов, связанных с деятельностью А. Л. Бема — крупнейшего
исследователя творчества Достоевского в русской эмиграции.
На обложке: Екатерининский канал. Вид на Вознесенский мост.
Фото В.Уржумцева, 2005 г.
Главный редактор
К. А. Степанан
Редакционный совет
H. Т. Ашимбаева, В. И. Богданова,
В. А. Викторович, В. Н. Захаров,
Т. А. Касаткина, Л. И. Сараскина,
Б. Н. Тихомиров, В. А.Туниманов,
Г. К. Щенников
Составители, ответственные редакторы номера
H. Т. Ашимбаева, Б. Н. Тихомиров
©Литературно-мемориальный музей
Ф.М. Достоевского в Санкт-Петербурге.
Составление, 2005
© Коллектив авторов, 2005
ISBN 5-902238-26-9
© В.В.Уржумцев. Оформление, 2005


СОДЕРЖАНИЕ
От редакторов..................................................................................................5
ХУДОЖНИК И МЫСЛИТЕЛЬ
Кунильский А. Е. (Петрозаводск)
ЯЗЫЧЕСКОЕ И ХРИСТИАНСКОЕ В РОМАНЕ «ИДИОТ»...................... 9
Тоичкина А. В. (Санкт-Петербург)
РОЛЬ ТРАГЕДИИ В РОМАНЕ ДОСТОЕВСКОГО «ИДИОТ»................ 21
Фокин П. Е. (Москва)
К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «ПОЭМЫ» ИВАНА КАРАМАЗОВА
«ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР»...................................................................... 32
Джексон Р.Л. (США)
ЛИЦО В ОКНЕ: ОСКВЕРНЕННАЯ И ОСКВЕРНЯЮЩАЯ
«ФИЗИОНОМИЯ» ФЕДОРА ПАВЛОВИЧА КАРАМАЗОВА................ 39
Сараскина Л. И. (Москва)
ПОЭТИЧЕСКИЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО
О РОССИИ И ЕВРОПЕ
Стихотворная строка как русская метафора западного мира....................50
ПАРАЛЛЕЛИ
Щенникова Л. П. (Екатеринбург)
ДОСТОЕВСКИЙ И РУССКИЙ ПОЭТИЧЕСКИЙ
НЕОРОМАНТИЗМ 1880-1890-х гг............................................................... 71
Котельников В. А. (Санкт-Петербург)
«РАСПАД АТОМА» ГЕОРГИЯ ИВАНОВА
И «ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ» ДОСТОЕВСКОГО..................................81
ДОКЛАДЫ
Юрьева О. Ю. (Иркутск)
БУНТ ПРОТИВ ТИРАНИИ И ТИРАНИЯ БУНТА
В РАССКАЗЕ ДОСТОЕВСКОГО «КРОТКАЯ»..........................................91
Ренанский А. Л. (Минск)
— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО,
MRS / MISS KWIC?
Анализ художественного текста
с помощью компьютерной базы данных.................................................... 103
СОВРЕМЕННИКИ И ПРОДОЛЖАТЕЛИ
Бубеникова М. (Чехия)
АЛЬФРЕД Л. БЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ............................ 121


ПРИГЛАШЕНИЕ К СПОРУ
Владимирцев В. П. (Иркутск)
ДОСТОЕВСКИЙ И ВАСИЛИЙ ТИМОФЕЕВИЧ ПЛАКСИН....... 141
Шраер М. (США)
ДОСТОЕВСКИЙ, ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС
И «БРАТЬЯ КА РА М А З ОВ Ы » ................................ 150
РАЗЫСКАНИЯ
Богданов Н.Н. (Москва), Роговой А. И. (Липовец)
РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ:
ВПОИСКАХ УТЕРЯННЫХ ЗВЕНЬЕВ......................... 175
Тихомиров Б. Н. (Санкт-Петербург)
РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ................................ 190
Богданов Н.Н.
ПОСЛЕСЛОВИЕ ПСИХИАТРА
К СТАТЬЕ «РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ».....................203
ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЕ ШТУДИИ
Ионина М. А. (Томск)
РАЗНЫЕ ПЕРЕВОДЫ КНИГИ ИОВА
И ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО 1870-1880гг.................211
ПУБЛИКАЦИИ
Магидова М. (Чехия)
КИСТОРИИ СОЗДАНИЯ
«СЛОВАРЯЛИЧНЫХ ИМЕН УДОСТОЕВСКОГО»..............225
Тихомиров Б.Н.
О ПРАКТИЧЕСКОЙ ЦЕННОСТИ ПРАЖСКОГО
«СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН УДОСТОЕВСКОГО»
Заметки по поводу публикации М. Магидовой.................... 246
ХРОНИКА / БИБЛИОГРАФИЯ
ВЛАДИМИРУ ПЕТРОВИЧУ ВЛАДИМИРЦЕВУ — 75............257
ПАМЯТИУШЕДШИХ
(Н. А. Натова + 18 января 2005. В. Л. Свительский + 11 марта 2005,
О. Н. Кузнецов + 2 июня 2005. И Ю. Улановская t 17 октября)....... 259
ПАМЯТИ ЛИДИИ АЛЕКСЕЕВНЫ СПИВАК.
внучатой племянницы Ф. М. Достоевского....................... 287
Библиография работ о Достоевском............................ 288
СВЕДЕНИЯ ОН АВТОРАХ.................................. 301


ОТ РЕДАКТОРОВ
Двадцать первый выпуск альманаха «Достоевский и мировая культу-
ра» сохраняет ставшую уже привычной дня читателей структуру. Альманах
состоит из разделов «Художник и мыслитель», «Параллели», «Доклады»,
«Современники и продолжатели», «Приглашение к спору», «Разыскания»,
«Текстологические штудии», «Публикации». Завершается альманах руб­
рикой «Хроника / Библиография». Среди авторов ведущие исследователи
творчества Достоевского из России, Украины, Белоруссии, Чехии, США.
Статьи, помещенные в разделе «Художник и мыслитель», посвящены
изучению генезиса, жанровой природы, философской проблематики ро­
манов Достоевского «Идиот» (статьи А. Е. Кунильского и А. В. Тоичкиной)
и «Братья Карамазовы» (статьи П.Е. Фокина и Р. Л. Джексона). Взгляды
Достоевского на «вечную» проблему «Россия и Европа» в соотношении
с идеями Карамзина, Пушкина, Чаадаева, Хомякова с научной основа­
тельностью и одновременно публицистически страстно рассматриваются
в статье Л. И. Сараскиной.
Проблемы исследования взаимосвязей творчества Достоевского с ли­
тературой разных эпох входят в один из больших разделов науки о писа­
теле. В альманахе этому аспекту изучения традиционно посвящен раздел
«Параллели». В настоящем выпуске анализируется преломление традиций
Достоевского в русском поэтическом неоромантизме 1880-1890-х гг. (ста­
тья Л. П. Щенниковой), а также соотношение «Распада атома» Георгия
Иванова и «Записок из подполья» (статья В. А. Котельникова).
В рубрике «Доклады» печатаются выступление О. Ю. Юрьевой о по­
вести «Кроткая» на конференции «Достоевский и современность», прохо­
дившей в доме-музее писателя в Старой Руссе, и методологически заост­
ренный доклад А. Л.Ренанского о проблемах анализа художественного
текста с помощью компьютерной базы данных, прочитанный на московском
конгрессе «Русская словесность в мировом культурном контексте».
В традиционном разделе «Приглашение к спору» помещены полеми­
ческие материалы, привлекающие внимание к дискуссионным проблемам
наследия Достоевского. Статьей американского исследователя М. Шраера
«Достоевский, еврейский вопрос и „Братья Карамазовы“» мы продолжаем
обсуждение острой проблемы, которой в предыдущем выпуске была по­
священа статья японского исследователя К. Накамуры «Достоевский и
еврейский вопрос».
В наступающем 2006 году будет отмечаться 500-летие рода Достоев­
ского. Эта дата побуждает ученых к активным исследованиям в области
генеалогии. В разделе «Разыскания» мы помещаем статью украинского


ОТ РЕДАКТОРОВ
архивиста А. И. Рогового и московского психиатра H. Н. Богданова «Родо­
словие Достоевских: в поисках утерянных звеньев», где впервые на основе
новонайденных документов названы имена предков писателя, живших в
XVIII в., изложены факты их биографий. Здесь же в статье «Ревность Дос­
тоевских» Б. Н. Тихомиров описывает сложные нравственно-психологи­
ческие коллизии, обусловленные генетическими особенностями характера
нескольких поколений мужчин этого рода.
В рубрике «Публикации» мы продолжаем знакомить читателей с ма­
териалами пражских архивов: здесь помещена статья чешской архивистки
М. Магидовой «К истории пражского „Словаря личных имен у Досто­
евского“», включающая фрагменты из переписки 1920-х гг. А. Л. Бема с
психиатром H. Е. Осиповым. В рубрике «Современники и продолжатели»
М. Бубеникова в публикации «Альфред Л. Бем — человек политический»
освещает практически неизвестные аспекты деятельности этого крупней­
шего достоеведа русской эмиграции 1920-1930-х гг.
Традиционный раздел «Хроника» посвящен памятным событиям в
жизни Российского и Международного Обществ Достоевского. Приветст­
венным словом отмечено 75-летие доктора филологических наук, профессо­
ра В. П. Владимирцева и помещена библиография его трудов. К великому
сожалению, в этом выпуске большой раздел «Хроники» посвящен нашим
друзьям и коллегам, ушедшим из жизни в 2005 году. Не стало Н. А. Нато-
вой, О. Н. Кузнецова, В. А. Свительского, И. Ю. Улановской. Мы помещаем
биографические сведения и воспоминания об этих замечательных людях,
значительная часть жизни каждого из которых была неразрывно связана
с изучением творчества Достоевского, организацией Международного и
Российского обществ писателя, с историей петербургского Музея Досто­
евского.
Как и в предыдущих выпусках, все цитаты из произведений Достоев­
ского, черновых материалов, писем и т. п. приводятся по Полному собра­
нию сочинений в 30 томах (Л.: Наука, 1972-1990). При цитатах указыва­
ются арабскими цифрами том и страница; для томов 28-30 — также номер
полутома. Текст, выделенный самим Достоевским или другим цитируе­
мым автором, дается курсивом; подчеркнутое в цитате автором статьи —
полужирным шрифтом. Написание в цитатах из Полного собрания сочи­
нений Достоевского сакральных имен (Бог, Богородица и др.) приводится
в соответствии с принципами, принятыми в предшествующих номерах
альманаха.
6


ХУДОЖНИК
И МЫСЛИТЕЛЬ


ЯЗЫЧЕСКОЕ И ХРИСТИАНСКОЕ
В РОМАНЕ «ИДИОТ»
A. E. Кунильский
Роман, в котором Достоевский собирался изобразить героя, ориенти­
рованного на Христа, где была бы представлена «теория практического
христианства» (9; 268), в последнее время нередко прочитывается совер­
шенно в другой системе координат. Так, Е. Курганов сочувственно ссыла­
ется на статью Л. В. Карасева «О символах Достоевского», который-де
«абсолютно оправданно отметил языческий дух романа „Идиот“»1 или
даже определил это произведение в целом как «языческий роман»12. На мой
взгляд, более правильный подход представлен в работе Г. Г. Ермиловой,
отметившей, что «приметы античного — дохристианского — мира <...>
устойчивы и ненавязчиво постоянны в романе», но они даны в соотноше­
нии с миром христианским3.
Действительно, Достоевский, показывая героя-христианина, вводит
его в мир, в котором ему, как когда-то первым христианам, противостоит
другая идеология, другая система ценностей, другой уклад жизни и т. д.
Несмотря на многие века существования христианства, этот мир не только
не освободился от язычества, но и активно его культивирует. До Достоев­
ского это же представление в символической форме замечательно выра­
зил любимый им Пушкин в стихотворении «В начале жизни школу
помню я...» (1830). Здесь герой вспоминает, как в юности он не внимал
«полным святыни словесам» и «понятному смыслу правдивых разгово­
ров» своей воспитательницы-христианки, а убегал в «чужой сад», чтобы
мечтать, праздно мыслить, испытывать «сладкий некий страх», проливать
1Курганов, Ефим. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот»: Опыт прочтения. СПб., 2001. С. 15;
Карасев Л. В. Онтологический взгляд на русскую литературу. М., 1995. С. 59.
2 Курганов, Ефим. Указ. соч. С. 82.
3 Ермилова Г.Г. Роман Ф.М. Достоевского «Идиот»: поэтика, контекст: Дис. ... д-р а фи-
лол. наук. Иваново, 1999. С. 159, 162.
© А. Е. Кунильский, 2005


A. E. КУНИЛЬСКИЙ
«слезы вдохновенья» и поклоняться статуям Аполлона и Афродиты —
«двух бесов», олицетворяющих гордость и сладострастие. Поклонение
этим идолам не сделало героя стихотворения счастливым: они бросали
тень на его душу, вызывая в ней холод, уныние и угрюмость.
Если в начале XIX в. античность присутствовала в русской культур­
ной жизни больше, так сказать, эстетически, то в сороковые и последую­
щие годы начинается мощная идейная экспансия язычества4. Это отмечал,
например, отличавшийся широким культурным кругозором и философ­
ской эрудицией архиепископ Никанор (Бровкович). В 1862 г. он писал:
«Мы переживаем время какого-то религиозного бездумья при обстоятель­
ствах грозных»5. «Многие положительно перестают даже креститься. <...>
Стыдятся <...>»6. По мнению архиепископа Никанора, итогом разрушения
веры стало распространение «философии Чернышевского-Писарева в
теории» и осуществление «выводов Добролюбова на практике»7; русская
интеллигенция, писатели отказываются от христианства и обращаются в
язычество: «<...> никого уже и ничего не опасаясь, тщеславятся и сами
себя величают прозвищем язычников и полуязычников»8, «Да, к несча-
стию возвращается язычество, и самими язычниками из христиан провоз­
глашается, что оно возвращается»9.
Языческий характер жизни русского общества ощущался не только
священнослужителями, но и мирянами. Так, А. И. Кошелев в 1852 г. писал:
«Много это время я думал и все более и более вижу необходимость разо­
рвать связи с язычеством, т. е. нашим обществом и нашим общественным
бытом, и крепче прилепиться к учению Христову и к образу жизни, с Ним
согласному. Все мы называемся христианами, а между тем в жизни, в
мыслях и в чувствах немногим чем ушли от язычников»1011.
Отношение Достоевского к античной культуре, естественно, претер­
певало изменения на протяжении его жизни. Как человека эстетически
чуткого его не могли не восхищать, например, произведения Гомера.11
Но в 1840 г. он рассматривает Гомера и как идеолога, ставя его в один ряд
с Христом: «Вот как я говорю: Гомер (баснословный человек, может быть
как Христос, воплощенный богом и к нам посланный) может быть парал­
лелью только Христу, а не Гете. <...> Ведь в „Илиаде“ Гомер дал всему
древнему миру организацию и духовной и земной жизни, совершенно в
такой же силе, как Христос новому» (28\; 69). В начале 1860-х гг. Досто­
4 Об этом см.: Степанян, Карен. Достоевский и язычество: (Какие пророчества Досто­
евского мы не услышали и почему?). М., 1992. С. 29-30 и след.
5 Никанор, архиепископ Херсонский и Одесский. Поучения, речи, воззвания и послания.
3-е изд. Одесса, 1890. T. I. С. 265.
6 Там же. С. 476.
7Там же. С. 51.
8Там же. С. 50.
9Там же. С. 317; ср. с. 154, 255, 283.
10 Цит. по. Киреевский И. В. Разум на пути к Истине. М., 2002. С. 489.
11 Об этом см.: Мальчукова Т. Г. Достоевский и Гомер: (к постановке проблемы) II Новые
аспекты в изучении Достоевского: Сборник научных трудов. Петрозаводск, 1994. С. 3-36.
10


ЯЗЫЧЕСКОЕ И ХРИСТИАНСКОЕ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
евский защищает эстетические ценности от утилитаристов и в споре с
Добролюбовым, развивая идеи стихотворения Пушкина «Поэт и толпа»,
доказывает благотворное влияние искусства на человека на примере созер­
цания статуи Аполлона Бельведерского (статья «Г-н -бов и вопрос об
искусстве» — 18; 77-78). А в 1880 г. его отношение к Аполлону Бельве-
дерскому уже совершенно иное. Говоря о принятии христианства Римской
империей, Достоевский пишет: «Произошло столкновение двух самых про­
тивоположных идей, которые могли только существовать на земле: чело-
векобог встретил Богочеловека, Аполлон Бельведерский Христа» (26; 169).
Роман «Идиот» создается Достоевским во время, находящееся между
этими двумя упоминаниями Аполлона Бельведерского — сначала как сим­
вола гармонии, а потом как человекобога, противостоящего Христу. Мне
кажется, это был ключевой момент в развитии культурологических и
религиозно-философских представлений писателя. Тогда происходило
критическое переосмысление идей Белинского, которого Достоевский
воспринимает как предшественника и учителя своих оппонентов из лагеря
нигилистов.
Мне уже приходилось писать о том, что одним из источников про­
никновения в роман «Идиот» «античного» элемента была, видимо, вторая
статья Белинского из цикла «Сочинения Александра Пушкина» (1843) и
разбираемые в ней стихотворения К. Н. Батюшкова «<Из греческой анто­
л о гии^ (1817)12. В этой статье Белинским дается описание ценностей
греческой (языческой) и средневековой (христианской) культур в сфере
эротических отношений. Судя по тону и замечаниям, которые делает автор,
ему гораздо ближе «греческое» понимание любви и жизни в целом. Эта
линия была продолжена в романе Чернышевского «Что делать?» (1863),
где жизни и любви учит Веру Павловну являющаяся ей языческая богиня.
В своем произведении Достоевский, напротив, стремится к актуали­
зации христианских ценностей в пору возрождения и распространения
языческого миропонимания и жизнеотношения. В романе «Идиот» пока­
зано, как гордость, эстетизм и любовная страсть несут с собой страшные
душевные раны и смерть.
Черты язычества явственно проступают в изображаемой Достоевским
петербургской жизни. Когда Мышкин попадает к Епанчиным, он оказыва­
ется в окружении юных граций. Численность сестер, их внешность, вза­
имные дружеские отношения, занятия (музыка, живопись; см.: 8; 16, 47,
игра в шахматы и в карты; см.: 8; 423), имя младшей сестры (Аглая) — все
это позволяет соотнести образы данных героинь с тремя сестрами грация­
ми (харитами) античной мифологии, которые «<...> были у греков боги­
нями грации, дружеских радостей и веселой праздничной жизни». Имена
граций — Эвфросина (праздничная радость), Аглая (праздничный блеск) и
Талия (цветущее счастье). «Хариты изображаются обыкновенно все три
12 См.: Кунильский А.Е. Статьи Белинского о Пушкине как один из источников романа
«Идиот» //Достоевский и мировая культура. СПб., 2003. No 19.
11


А. Е.КУ НИЛЬСКИЙ
вместе, так как у них преобладает идея товарищества; это стройные, цве­
тущие, девственные фигуры, с ласковым выражением лица. Их атрибуты;
музыкальные инструменты, мирты, розы, игральные кости»13. В Греции ха-
риты пользовались культовым почитанием. В семье Епанчиных «домаш­
ним идолом» (8; 16, 428), которому готовы приносить жертвы (см.: 8; 34),
является дочь и сестра с именем грации — Аглая. С харитами ее связывает,
очевидно, и ее необыкновенная стыдливость («<...> до какого сумасброд­
ства она до сих пор застенчива и стыдлива <.. .>» — 8; 390):
Стыдливость робкая, харит бесценный дар
(Пушкин, «Дориде», 1820)14.
Телесная красота сестер отличается поистине скульптурной пласти­
кой: «Все три девицы Епанчины были барышни здоровые, цветущие, рослые,
с удивительными плечами, с мощною грудью, с сильными, почти как у муж­
чин, руками, и, конечно, вследствие своей силы и здоровья, любили иногда
хорошо покушать, чего вовсе и не желали скрывать» (8; 32). В демонстра­
тивном нежелании ограничивать себя в еде несомненно присутствует эле­
мент вольнодумства: Достоевский приводит перечень блюд, обычно состав­
ляющих у сестер завтрак, и ничего не говорит о том, что в тот день, когда
их гостем стал Мышкин, утреннее меню было другим — не таким обиль­
ным и скоромным. А дело происходило 27 ноября — то есть в Рождест­
венский пост. Мышкина, который так завтракает вместе с ними, извиняет
хотя бы то, что он проделал долгий путь, сильно проголодался (см.: 8; 45, 47)
и находится в гостях, — а там, как известно, воля не своя.
Еще один персонаж, образ которого явно связан с мотивом антично­
го язычества, это Афанасий Иванович Тоцкий — сластолюбец и ценитель
всего изящного. Здесь Достоевский использует данное Белинским описа­
ние ценностей языческого сознания15. «Изящное наслаждение», которое
критик считал «сущностью романтизма по греческому воззрению», можно
рассматривать как девиз Тоцкого. Слово «изящный» неоднократно встре­
чается в его характеристике. О стиле его отношений с юной Настасьей
Филипповной говорится: «<...> и так прошло довольно долгое время, года
четыре, спокойно и счастливо, со вкусом и изящно» (8; 36). Символизирует
эти отношения огромная статуя Венеры в квартире Настасьи Филипповны
(см.: 8; 134), очевидно, подаренная Афанасием Ивановичем. Перемены,
впоследствии происшедшие с Настасьей Филипповной, Тоцкий воспри­
нимает неблагосклонно не только по житейским, практическим соображе­
ниям, но и по соображениям эстетическим. Его подопечная выбивается
из привычного для него стиля, и на языке Тоцкого это «какая-то душевная
и сердечная бурда» (8; 37), то есть что-то неприлично азиатское («бурда»
13 Реальный словарь классической древности Фр. Любкера. Поли. пер. с 6-го последне­
го нем. иэд. СПб.; М., 1888. С. 226.
14 Кстати, это стихотворение Белинский цитирует в третьей статье названного цикла
(см.: Белинский В. Г Собр. соч. М., 1981. Т. 6. С. 185).
5 Архиепископ Никанор писал о греках-язычниках: «У них идеалом блаженства были
наслаждения земной телесной жизни» (Указ. соч. С. 313).
12


ЯЗЫЧЕСКОЕ И ХРИСТИАНСКОЕ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
в переводе с татарского — это мутное смешанное питье16), «добровольное
любование своей тоской, одним словом, даже некоторый романтизм, не
достойный ни здравого смысла, ни благородного сердца Настасьи Филип­
повны» (8; 41).
Одинокая, чувствующая себя оскверненной, оскорбленная тем, что
ее делают предметом торга, Настасья Филипповна озлобляется на весь
мир и считает возможным вести себя по отношению к нему подчеркнуто
агрессивно. Хотя уголок для веры и добра все-таки остается в душе этой
«чрезвычайно русской женщины» (8; 104). Тоцкий стремится сделать из
нее жрицу изящного сладострастия, а Настасья Филипповна проявляет
странные, на его взгляд, вкусы (8; 114), общается с простыми людьми, лю­
бит каких-то «старичков, старушек и даже юродивых <...>» (8; 119). В осно­
ве ее отношения к жизни лежат традиционные христианские ценности, она
глубоко переживает (как это ни странно для современного человека и для
основоположника русского нигилизма Белинского17) утрату невинности,
потому-то и считает, что Мышкину нужна не она, а Аглая, которой пишет:
«Вы невинны, и в вашей невинности всё совершенство ваше» (8; 380). Себя
Настасья Филипповна видит безвозвратно погибшей: «Эта несчастная
женщина глубоко убеждена, что она самое павшее, самое порочное суще­
ство из всех на свете» (8; 361).
Очень значимыми оказываются имя, отчество и фамилия героини.
Имя Настасья-Анастасия в переводе с греческого означает «восстание»,
«воскресение» и указывает на переживаемый ею душевный процесс. Оно
могло иметь особый смысл для Достоевского, потому что в день его рож­
дения — 30 октября и накануне — 29 октября праздновалась память свя­
той мученицы Анастасии Солунской и преподобномученицы Анастасии
Римляныни, которые, скорее всего, представляли одно лицо18. В народе
последнюю именовали Анастасией овечницей19, и это могло подсказать
писателю, какую фамилию дать героине (ср.: Анастасия овечница // На­
стасья Барашкова).
Святая Анастасия, так же как Настасья Филипповна, в раннем детстве
осталась сиротой. «Достигнув двадцатилетнего возраста, Анастасия стала
чрезвычайно красивой, так что некоторые из знатных римских граждан,
прослышав о ее красоте, страстно желали взять ее в жены»20. Римский
военачальник посылает солдат в монастырь, где живет Анастасия, чтобы
они привели ее. Воспитательница Анастасии игуменья София учит ее нс
пытаться избежать смерти, а готовиться к принятию мученического венца:
6 Фасмер, Макс. Этимологический словарь русского языка. T. IV. С. 244.
17 То, что «средневековый романтизм» (христианство) дорожит невинностью женщины,
Белинский называет «грязно-чувственным понятием» (см.: Белинский В. Г. Собр. соч.
Т. 6. С. 132).
'3 Краткие жития святых на весь год / Изд. редакции журнала «Воскресное чтение» М..
1993. С. 230.
15 См.: Даль, Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1979. Т. 2.
С. 641 (статья «Овен»),
20 Жития святых, на русском языке изложенные по руководству Четьих-Миней св. Ди­
митрия Ростовского. 2-е изд. М,, 1904. Кн 2: Октябрь. С. 593.
13


Л. Е. КУНИЛ ьский
она должна «стоять за своего возлюбленного Жениха-Христа до крови» и
доказать, что она «истинная Его невеста»21. Военачальник пробует увеще­
вать Анастасию, сулит ей богатого и знатного жениха, предлагает покло­
ниться языческим богам и жить как все. Анастасия отказывается от этого,
принимает страшные мучения и умирает. Игуменья София причитает над
телом Анастасии: «<...> ты предстала пред своим Женихом в брачном
одеянии твоего непорочного девства, изукрасившись твоею кровью»22. И в
кондаке, посвященном этой святой, сказано: «мученичества кровьми Ана-
стасие венчавшися»23.
Настасья Филипповна также сознательно идет на смерть, прекрасно
зная, что ждет ее после свадьбы с Рогожиным. «Да потому-то и идет за
меня, что наверно за мной нож ожидает!» — говорит Рогожин (8; 179;
ср.: 32, 173, 176-177, 180, 380). Ее брачная одежда также окрашена кровью,
истинным ее женихом оказывается другой, а не тот, кому суждено было
стать лишь мучителем, осуществляющим процесс жертвоприношения.
Конечно, с точки зрения ортодоксального христианства навязчивое
желание быть убитой не может быть одобрено. «В желаниях своих Наста­
сья Филипповна всегда была неудержима и беспощадна <...>» (8; 121).
Мышкин с болью наблюдает за тем, что с ней происходит, будучи не
в силах помочь. Можно предположить, что намек на истолкование пове­
дения Настасьи Филипповны содержится в ее отчестве: оно напоминает о
самом фанатичном толке среди старообрядцев — «филипповщине»: у них
самоубийство во всех видах считалось верным средством спасения, ухода
из «царства антихристов» в «царство небесное»24. О напряженности рели­
гиозных (эсхатологических) настроений Настасьи Филипповны говорит
и тот факт, что она находится под сильным впечатлением от Апокалип­
сиса (8; 167)25.
В романе «Идиот» мы попадаем в атмосферу глубоких религиозных
переживаний, и то, что в целом ряде случаев они связаны с представле­
ниями, которые носят еретический характер, не лишает их интенсивности.
Примером может послужить Рогожин. Образ этого героя, как почти всегда
у Достоевского, неоднозначен. С самого начала он представлен как анти­
под христианина Мышкина. Насмешливость Рогожина («тонкие губы бес­
прерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую
21 Там же. С. 595.
22 Там же. С. 601.
23Там же. С. 602.
24 О желании Настасьи Филипповны покончить с собой в романе говорит и она сама, и
Рогожин (<«.. > тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а
теперь...» — 8; 144; «Да не было бы меня, она давно бы уж в воду кинулась» — 8; 180).
Очевидно, знает об этом и князь Мышкин, иначе как можно объяснить тот «ужас», который
испытывает он от общения с героиней и даже от воспоминания о ней (8; 289, 361).
25 Интересно отметить, что в XI или XII ве. в Византии был создан «Апокалипсис Ана­
стасии», в котором содержались «чувственно-детализированные картины ада и адских
мучений» (Афанасьева В. К. Ад // Мифы народов мира; Энциклопедия. М., 1991. Т. 1.
С. 37-38).
14


ЯЗЫЧЕСКОЕ И ХРИСТИАНСКОЕ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
улыбку» — 8; 5), исходящий от него холод (у Мышкина он вызывает «хо­
лод душевный» — 8; 192, у Ипполита — «холод в спине» — 8; 341) свя­
зывают его с дьяволом. Такие детали, как имя (Парфений — девственник),
количество сопровождающих его людей («человек десять или двена­
дцать», «две какие-то дамы» — 8; 95), позволяют говорить об антихри­
стовом пародировании, присущем образу данного персонажа. Вместе с
тем Рогожин проявляет глубокую заинтересованность вопросом веры
(«<...> Рогожин не одна только страстная душа; это все-таки боец: он хо­
чет силой воротить свою потерянную веру» — 8; 192), ему свойственна
старообрядческая неистовость (что подчеркивается его фамилией)26.
Нельзя сбрасывать со счетов и скопческое окружение Рогожина (много­
летнее соседство со скопцами, скопческие черты во внешности отца на
портрете — 8; 172, 173). Убийство жены во время первой брачной ночи27
в некоторой мере является аналогом усекновения плоти (а для скопцов это
путь в Царство Небесное, как для «филипповцев» самоубийство)28.
Князь Мышкин приходит в мир, где «все с ума спятили от гордости
и тщеславия» (8; 267). Эта характеристика принадлежит Лизавете Про­
кофьевне, и относится она к молодым нигилистам из «компании Бурдов-
ского». Но в известной мере она может быть приложима и к ее собственным
дочерям, гордость которых дважды подчеркивается в романе («<...> они
горды и цену себе понимают»; «это были девицы гордые и высокомер­
ные <...>» — 8; 16, 150). Гордость присуща Настасье Филипповне («Это
гордое лицо, ужасно гордое <...>»; «гордость и презрение, почти нена­
висть были в этом лице» — 8; 32, 68), Гане («не сдаюсь да гордость пока­
зываю» — 8; 103), его сестре Варе («Это была тоже довольно гордая жен­
щина <...>» — 8; 151); восхищается гордостью Ипполита их младший
брат Коля: «<...> ведь это гордо!» (8; 367).
Названные Лизаветой Прокофьевной качества — «гордость и тще­
славие», по христианским понятиям, очень опасны и принадлежат к вось­
ми главным греховным страстям, перечень которых составлен святыми
отцами еще в первые века христианства (это чревоугодие, блуд, сребро­
любие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость)29. Например, св. Иоанн
Кассиан Римлянин (IV-V вв.) писал о гордости: «Страсть эта, хотя в по­
26 «Вот на эту-то духовную близость и тяготение Рогожина к сектантству и старообряд­
честву и намекает фамилия Рогожин, которая ассоциируется у Достоевского с извест­
ным московским раскольничьим центром, сосредоточенным вокруг Рогожского клад­
бища и называемым „Рогожское согласие“» (Альтман М.С. Достоевский: По вехам
имен. Изд-во Саратовского ун-та, 1975. С. 71).
27 То, что Настасья Филипповна и Рогожин не обвенчаны, в данном случае не имеет
значения. «Одной плотью» становится мужчина и с женой (см.: Быт. 2: 24) и с блудни­
цей (см.: 1 Кор. 6: 16).
28 Скопцы рассматривали связь с полом как грех и понимали одно место в Евангелии
от Матфея как выражение свойственных христианству ценностных представлений
(«Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые
оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства
Небесного. Кто может вместить, да вместит» — Мф. 19: 12).
29 См.: Добротолюбие. В русском переводе, 2-е доп. иэд. М.. 1895. Т. 2.
15


A. E. КУНИЛЬСКИЙ
рядке изображения борения со страстьми полагается последнею, но по на­
чалу и времени есть первая. Это самый свирепый и самый неукротимый
зверь <...>»30.
Однако в эпоху ревизии христианских ценностных представлений —
в «просвещенном» XVIII в. — прежние понятия об опасности страстей и,
в частности, гордости были опровергнуты, а сами страсти — оправданы.
Можно привести характерные замечания на эту тему Дидро и Вольтера,
очень популярных в Европе и России идеологов Просвещения. Дидро:
«Всегда и всюду ополчаются против страстей; на них возлагают ответст­
венность за все мучения человека, забывая, что они же являются источни­
ком всех его удовольствий <...> Но я не могу видеть без досады, что их
всегда рассматривают именно с дурной стороны <...> А между тем только
страсти и только великие страсти могут поднять душу до великих дел. Без
них конец всему возвышенному как в нравственной жизни, так и в твор­
честве»31. Вольтер, заявлявший: «Я — не христианин <...>», оправдывал
первую из страстей — гордость: «<...> гордыня — главное орудие, с по­
мощью которого было воздвигнуто прекрасное здание общества»32. Выше
уже говорилось, что Пушкин в стихотворении «В начале жизни школу
помню я...» указывал на гордость как на наиболее характерное именно
для языческого сознания качество. Обоснованию правомерности подоб­
ных качеств посвящен роман «Что делать?». Его автор Н. Г. Чернышев­
ский — сын священника и бывший семинарист — прекрасно знал христи­
анскую топику, но в своем произведении сознательно ее искажал. Так, он
пишет о «святой гордости»33, а в любимой героине подчеркивает то, что
«она очень горда»34.
В романе «Идиот» главным идеологом воинствующего неоязычества
является Ипполит Терентьев. Князь Мышкин простил Гане полученную
от него пощечину и потом в знак примирения поцеловался с ним (8; 101).
Со слов Коли Иволгина нам становится известно, что, узнав об этом,
Ипполит «<...> даже разозлился, говорит, что тот, кто прощает пощечину
и не вызовет на дуэль, тот подлец» (8; 112). Ипполит «смеялся» над по­
мощью, которую его семье оказывает Нина Александровна Иволгина: он
считал «низостью» то, что она помогает детям любовницы собственного
мужа (8; 113). «Ипполит ростовщичество оправдывает <...>» (Там же), то
есть берет под защиту то, что всегда осуждалось Церковью, но приветст­
вовалось либеральными экономистами35.
30 Там же. С. 81.
31 Дидро Д. Собр. соч. М,, 1935. Т. 1. С. 91.
32 Вольтер. Философские сочинения. М., 1988. С. 266.
33 Чернышевский Н. Г. Что делать? Гл. третья. XX.
34 Там же. Гл. четвертая. VI IX.
35 Церковь отрицательно относилась к ростовщичеству, основываясь на Евангелии:
«<...> взаймы давайте, не ожидая ничего <...> » (Лк. 6: 35). Лихоимцы (то есть те, кто
берет лихву — проценты) назывались в числе грешников, которые «Царства Божия не
наследуют» (1 Кор. 6 10). Свт. Тихон Задонский относил к мучителям тех, «которые
бедным людям дают взаим. но с них процент берут»: «Таковые беззакония, как содом-
16


ЯЗЫЧЕСКОЕ И ХРИСТИАНСКОЕ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
Взгляды Ипполита имеют принципиальную антихристианскую на­
правленность. По его мнению, из-за слов, сказанных Иисусом Христом,
пролилось столько крови, «что если б пролилась она вся разом, то люди бы
захлебнулись, наверно!» Из рассуждений Ипполита следует, что Христос
сказал «ужасную ложь» (8; 247). Христианская картина мира, христиан­
ские ценности его не устраивают, потому что его собственные представ­
ления укладываются в рамки распространившегося в XIX в. социального
дарвинизма: жизнь — это «беспрерывное поядение друг друга» (8; 344),
что само собой устраняет понятия греха, вины, совести: «<...> просить
прошения мне не у кого и не в чем <...>» (8; 342). И князя Мышкина
Ипполит ненавидит (8; 249, 322) именно как «ревностного христианина»
(8; 317; ср.: «христианские доказательства», «такие, как он, христиане» —
8; 342), то есть человека прямо противоположных взглядов и поведения.
Отношения с Ипполитом — пример того, как на всеобщую гордость
князь Мышкин отвечает по-христиански — смирением. В подготовитель­
ных материалах к роману Достоевский написал: «Смирение — величай­
шая сила» (9; 222), а в окончательном тексте Ипполит доносит до нас сло­
ва Мышкина: «Говорят, смирение есть страшная сила; надо справиться
об этом у князя, это его собственное выражение» (8; 329). Свт. Тихон За­
донский называл смирение «алфавитом христианского учения»36. Можно
сказать, что в романе «Идиот» и проговаривается эта азбука христианина.
В мир, где царит гордыня, приходит человек, начисто ее лишенный. Но как
раз это и сообщает князю способность сильно воздействовать на людей,
напоминать им, что все они — братья и сестры (см.: 8; 65, 157, 171, 264,
265, 303). Ощущение общности, родственности всех людей, соединяющей
их братской и сестринской связи заставляет сердце самого Мышкина
биться, и это, кажется, именно то, что Достоевский в подготовительных
материалах к роману определил как «любовь христианскую» (9; 220).
Закономерен вопрос: каковы же результаты деятельности Мышкина,
что ему удалось сделать, кому он помог? Распространенным стало обви­
нение его в том, что он не только никому не помог, но, напротив, усугубил
тяжесть положения других персонажей или даже спровоцировал своими
действиями их гибель37.
ские и гоморрские грехи, на небо вопиют» (Творения Иже во всех святых отца нашего
Тихона Задонского. T. IV: 1777-1779. Сокровище духовное. М., 1889 (репринт: 1994).
С. 360). Ростовщичество осуждалось и в народе (см. в словаре Даля: «Ростовщики на
том свете каленые пятаки голыми руками считают». — Т. 4. С. 77). С XVI в. на Западе
начинается кампания в защиту взимания процентов при займах. До 50-х гг. XIX в. в ев­
ропейских законодательствах существовала норма взимания процентов, однако посте­
пенно она была отменена. Этому способствовало распространение учения экономиче­
ского либерализма (Бентам и др.), в соответствии с которым нормирование процента
признавалось стеснением свободы и тормозом для развития экономики.
* Творения Иже во святых отца нашего Тихона Задонского. Сокровище духовное. С. 197-
198, 200-201.
37 См., например: Горичвва Т.М. О кенозисе русской литературы // Христианство и рус­
ская литература. СПб., 1994. [Сб. 1.] С. 62. Исупов К. Г. Возрождение Достоевского в
Г-
17
лЛJЛJА


А. Е.КУНИЛЬСКИЙ
На это можно ответить, что и Христа с древнейших времен упрекали
в «безрезультативности» Его действий*38. Все зависит от того, как пони­
мать смысл и направленность этих действий. Только люди наивные или
недобросовестные могут говорить о полной гармонизации жизни в земных
условиях, о возможности построения Царства Божия на земле. Чернышев­
ский в романе «Что делать?» показал, как «новые люди» решают все про­
блемы, перед ними возникающие, в том числе и проблему межличностных
отношений. Что же мешало Достоевскому написать произведение, где ге­
рою все удавалось бы и все противоречия разрешались просто? Но так мог
поступить только человек, который считал бы всю предшествующую
историю цепью непрерывных ошибок, а всех людей глупцами. Проблемы,
стоящие перед человечеством, неимоверно сложны, люди всегда пытались
и пытаются их решать, однако надеяться на скорый и радикальный успех
могут только утописты. Уже после появления на свет романа «Идиот»
Достоевский писал о том, что с давних времен «малая часть церкви» про­
должает дело Христа, но это «всё только лишь пробы, даже до наших
дней» (26; 169). В XX в. митрополит Сурожский Антоний еще раз напом­
нил об этой трудности дела христианина: «<...> мы должны быть очень
осторожны, когда думаем о христианской деятельности как о такой дея­
тельности, которая целесообразна, планомерна, успешна, которая обращена
к определенной цели и ее достигает, которая так проводится, что венча­
ется успехом»39. И еще: «Думать, что вы пройдете свой путь безошибоч­
но, просто неразумно. По-моему, святитель Тихон Задонский говорил, что
в Царство Небесное идут не от победы к победе, а от поражения к пора­
жению, только доходят те, которые после каждого поражения встают и
идут дальше»40. Мышкин после своего «поражения» подняться уже не
может, как боец, который сражался до конца и погиб. Он отдал себя лю­
дям всего и был растерзан в вихре страстей. Психиатр В. Чиж заметил:
«Сильнейший драматизм этого романа, по моему мнению, состоит в том,
что окружающие Мышкина, люди до известной степени образованные,
расположенные к нему и даже его любящие, и не подумали поберечь его
здоровье, а с чистым сердцем невежества мало-помалу довели его до не­
излечимого, тяжелого помешательства; никто из этих невольных убийц
потом нимало и не раскаивался; Kto больше любил Мышкина, тот больше
всех и повредил ему. Таким образом главное содержание романа — это
неумышленное систематическое убийство человека людьми, желавшими
своей жертве всего лучшего»41*. Как и в стихотворении Пушкина, покло-
русском религиозно-философском ренессансе // Христианство и русская литература.
СПб., 1996. Сб. 2 С. 326.
38 Например, Цельс (II в.) считал явление Бога в лице Иисуса «неприличным и беспо­
лезным» (см.: Ренан Э. Марк Аврелий и конец античного мира. М.: «ТЕРРА» —
«TERRA», 1991. С 196).
36Антоний, митр. Сурожский. Человек перед Богом. 2-е изд., доп. [Б. м.], 2001. С. 59.
40Там же. С. 76.
41 Чиж В. Достоевский как психопатолог// Русский вестник. 1864. Т. 171. Июнь. С. 829.
18


ЯЗЫЧЕСКОЕ И ХРИСТИАНСКОЕ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
нение идолам гордости и сладострастия приводит здесь к печальным ре­
зультатам.
Финал романа «Идиот» закономерен, идейно и художественно моти­
вирован.
Настасья Филипповна стала жертвой страстей — своих и чужих.
Описание ее мертвого тела (8; 503) является парафразой одного стихотво­
рения Батюшкова («Свершилось: Никагор и пламенный Эрот...», цикл
«<Из греческой антологии>»), коим восхищался Белинский, считая его
замечательным выражением языческого чувства изящного наслаждения.
Достоевский показывает конец истории, начало которой было положено
любителем всего изящного Тоцким.
Аглая Епанчина выбрала путь, соответствующий ее гордости и стра­
сти к аффектации. Она связала свою жизнь с человеком, представившимся
борцом за независимость Польши (8; 509). Это гораздо больше отвечает
умонастроению молодежи 60-х гг. (с ее культом борьбы, свободы, разру­
шения собственной страны), чем те христианские взгляды, выразителем
которых является Мышкин. У него ведь и гордости нет, и пистолет он за­
рядить не умеет (см.: 8; 294).
Ну, а Мышкин... Он последователен как никто и до конца верен
принятой на себя роли. Сто с лишним лет назад в газете «Новое время»
была высказана мысль очень простая и даже очевидная, но, наверное,
в силу этого неинтересная многим авторам, писавшим о романе «Идиот»:
«Вообразите себе христианина, поступающего сообразно с теми прин­
ципами, которые 2000 лет назад были завещаны миру Иисусом Хрис­
том. <...> Мышкин — христианин в самом идеальном смысле этого сло­
ва»42. О связи такого христианства с национальной духовной традицией
очень хорошо сказал А. Волынский: «Мышкин — это пророк нежного и
кроткого богопонимания, которое он проповедует в простых, народных
русских образах»43.
В справедливости этих слов убеждает сопоставление облика и поведе­
ния Мышкина с описанием русских святых в книге Г. П. Федотова. Со вре­
мен благоверных князей Бориса и Глеба особое значение на Руси приобрела
идея непротивления44, которая «сообщает характер вольного заклания на­
сильственной кончине <...> русская церковь не делала различия между
смертью за веру во Христа и смертью в последование Христу, с особым
почитанием относясь ко второму подвигу»45. Другая очень важная для
русского религиозного сознания черта — повышенное внимание к уничи­
v А. К. О романе Ф.М. Достоевского «Идиот» II Новое время. 1899. 17 декабря No 8552.
С. 2.
4J Волынский А. Борьба за идеализм: Критические статьи. СПб., 1900. С. 528-529.
44 Ср.: «Подвиг непротивления есть национальный русский подвиг, подлинное религи­
озное откровение новокрещеного русского народа» (Федотов Г.П. Святые Древней
Руси. М„ 1990. С. 49).
Там же. С. 50.
19


А. Е.КУНИЛЬСКИЙ
женному (кенотическому) образу Христа. «Этот образ отпечатлелся неиз­
гладимо в мирянской святости, которая составляет особое призвание рус­
ской церкви»46.
Создавая образ героя-христианина, Достоевский наделил его харак­
тером и судьбой, соответствующими национальным представлениям о свя­
тости. На всеобщие гордость и агрессивность «идиот» (мирянин с чертами
юродства) князь Мышкин отвечает кротостью и беззащитностью. Его жиз­
ненным итогом становится неизлечимая душевная болезнь — сниженный
(кенотический) вариант гибели. Но есть и художественный результат —
рождение образа, редкого по трагической красоте, нравственно-психоло­
гической убедительности и духовному воздействию на читателей.
46 Там же. С. 236.
20


А. В* Тоичкина
РОЛЬ ТРАГЕДИИ
В РОМАНЕ ДОСТОЕВСКОГО «ИДИОТ»
Одним из первых обратил внимание на трагедийное (в «античном
смысле») начало романов Достоевского Д. С. Мережковский (впервые —
в «Вечных спутниках», 1897).1 В книге «Л. Толстой и Достоевский»
(1900-1902) Мережковский, сопоставляя творчество двух романистов,
пишет: «Соответственно преобладанию героической борьбы, главные
произведения Достоевского, в сущности, вовсе не романы, не эпос, а тра­
гедии»12. Все события произведений Достоевского подчинены одному
главному трагическому действию, «в неудержимости трагического дейст­
вия чувствуется близость катастрофы»3. Обозначает Мережковский и ка-
тарсичность романа Достоевского, опять же в соотнесении с античным
понятием катарсиса. И все же взгляд Мережковского на взаимодействие
жанров античной трагедии и романа Достоевского достаточно формален.
Это наблюдение не становится у него принципом анализа природы худо­
жественного творчества Достоевского.
Вяч. Иванов, «сверхфилолог»4 — по определению Н. Бердяева, ставит
проблему роли и смысла античной трагедии в центр своего исследования
творчества Достоевского и истории культуры в целом. Его исследование
жанра романа Достоевского как «романа-трагедии» явилось попыткой
исследовать религиозную природу художественного произведения собст­
венно филологическими средствами, через анализ формы произведения.
Для самого Вяч. Иванова античная трагедия являлась духовным, ре­
лигиозным, эстетическим идеалом развития культуры. И творчество Дос­
тоевского, по своей внутренней природе, соотносимо и постигаемо имен­
но в связи с этим идеалом.
Свои взгляды на трагедийную природу романа Достоевского Вяч. Ива­
нов изложил в знаменитой статье «Достоевский и „роман-трагедия“» (пуб­
личная лекция и реферат на эту тему были написаны в 1911 г., к 30-летию
со дня смерти Достоевского).5 В 1916 г. статья о «романе-трагедии» и по­
следовавшая за ней статья «Экскурс: Основной миф в романе „Бесы“»
(1914) вошли в сборник работ Вяч. Иванова «Борозды и межи».6
1См.: Мережковский Д. Л. Толстой и Достоевский. Вечные спутники. М.. 1995. С. 454.
2Там же. С. 106.
3Там же. С. 109, 111.
4 Бердяев Н. А. Очарование отраженных культур. В. И. Иванов II Бердяев Н. А. О рус­
ских классиках. М„ 1993. С. 285.
5 Впервые опубл.: Русская мысль. 1911. No 4. С. 1-26.
6 Иванов Вяч. Борозды и межи: Опыты эстетические и критические. М.: Мусагет, 1916.
С. 3-60, 61-72.
© А. В. Тоичкина, 2005


А. В. ТОИЧКИНА
В 1932 г. указанные статьи в переработанном виде вошли в книгу
Вяч. Иванова «Достоевский. Трагедия — Миф — Мистика» (1932 — книга
вышла по-немецки, 1957 — по-английски).7
Выработанная Вяч. Ивановым концепция жанра «романа-трагедии»,
с моей точки зрения, позволяет рассмотреть и лучше уяснить своеобразие
роли трагедии в романе Достоевского «Идиот» на современном этапе его
изучения.
В статье 1911 г. главной оказывается проблема «внешнего» взаимо­
действия жанров романа и трагедии. Концепция трагедии в этой статье
присутствует в свернутом виде, больше внимания уделяется своеобразию
жанра романа.
В книге 1932 г. «Достоевский. Трагедия — Миф — Мистика», с одной
стороны, сохраняются принципы описания формы «романа-трагедии».
С другой — описание это целиком подчинено глобальной задаче исследо­
вания сакрального смысла жанра «верховной трагедии». Об этом свиде­
тельствует трехчастное деление книги и названия частей: «Трагедия —
Миф — Мистика». Все принципиальные понятия, необходимые Иванову,
увязываются в одно целое, призванное обозначить глубинный смысл жан­
ра трагедии. И главным понятием в определении «романа-трагедии» для
Вяч. Иванова теперь является трагедия во всей синтетической, сакральной
полноте описываемого жанра.8 В книге 1932 г. на первое место выходит
вопрос не о внешнем, а о внутреннем взаимодействии жанровых катего­
рий. В центре исследования Иванова находится «внутренняя трагедия»
как стержень эпического по форме художественного мира Достоевского.
Необходимо сделать отступление и сказать несколько слов о попу­
лярности античной трагедии в начале XX в. Трагедия, безусловно, зани­
мает особое место в эстетических исканиях деятелей серебряного века
(особое внимание уделяли ей И. Ф. Анненский, Вяч. Иванов, Ф.Ф. Зелин­
ский). Объяснить это можно поисками формы искусства, которая удовле­
творяла бы религиозно-эстетические запросы художников начала века.
Античная трагедия являлась той формой, которая в идеале соединяла в
себе религиозное и эстетическое начала. Этот синтез был очень важен
для Вяч. Иванова. Не случайно его не удовлетворила концепция Ницше
(«Рождение трагедии из духа музыки»). В своей статье «Ницше и Дионис»
Вяч. Иванов пишет: «Он [Ницше] понял дионисийское начало как эстети­
ческое и жизнь — как „эстетический феномен“. Но то начало, прежде
всего — начало религиозное, и радуги жизненного водопада, к которому
обращено лицо Ницше, суть преломления божественного Солнца»9.
Религиозное начало культуры, творчество как служение Богу, как
культ, как путь воссоединения отпавшего от Бога человечества были в
7Далее русский текст этой работы (е обратном переводе-реконструкции с немецкого)
цит. по иэд.: Иванов Вяч. Эссе, статьи, переводы. (Брюссель], 1985.
8 Об этом пишет С. Г. Бочаров; см.: Бочаров С. Г. Книга о Достоевском на пути Бахтина //
Бахтинский сборник. 5. М., 2004. С. 286.
9 Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 34.
22


РОЛЬ ТРАГЕДИИ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
центре эстетических исканий и критических дискуссий этого времени.
Напомню принципиально важную для нашей темы полемику вокруг книги
Н. А. Бердяева «Смысл творчества» (1916). С, Г. Бочаров пишет: «В центре
этой книги проблема — „творчество и искупление“, — понимаемая как
абсолютная антиномия двух разнонаправленных и взаимоисключающих
задач религиозной истории человечества, противопоставленных одна дру­
гой как положительная задача задаче отрицательной и задача будущего
задаче прошлого. Эта антиномия позволила говорить В. Розанову о „мани-
хейском“, а Вяч. Иванову о „футуристическом пафосе“ книги Бердяева»1011.
Для Вяч. Иванова вопрос о религиозном искуплении творчеством
был принципиальным. Разрешение этого вопроса является существенным
моментом в разработке концепции трагедии, связующей два типа культу­
ры, представленные античной трагедией и романом Достоевского.
Три части книги «Достоевский. Трагедия — Миф — Мистика» — это
три уровня (по восходящей) развития одного конфликта: столкновения
добра и зла, Бога и дьявола. В центре этой борьбы находится человек, в
частности герой Достоевского, — личность трагическая по сути.
Не претендуя на полное описание всех категорий и понятий, которые
составляют концепцию трагедии в книге Иванова, позволю себе обратить­
ся к некоторым из них, необходимым для исследования моей темы.
В первую очередь обращусь к понятию «катарсиса», которое, по
Иванову, принципиально связывает античную трагедию с романом-траге­
дией Достоевского. По Иванову, «катарсис» античной трагедии, впитан­
ный романом Достоевского, является залогом искупления творчеством.
В книге «Дионис и прадионисийство» (1921-1923) Вяч. Иванов дает опре­
деление катарсиса как некоего мистического содержания обрядового культа.
Катарсис — главное очистительное и разрешительное таинство, впервые
устанавливающее «между человеком и божеством единящую обоих связь,
переживаемую во внутреннем религиозном опыте энтузиастических очи­
щений»11.
Безусловно, рассматривая катарсис и трагедию, Вяч. Иванов синте­
зирует в духе эпохи эллинское и христианское начала. Для него, как и для
Ф.Ф. Зелинского, религия Диониса — «новый завет в эллинстве», непо­
средственно предшествующий христианству. С трактовкой понятия «ка­
тарсиса» связана мысль Иванова об искупительном смысле творчества
Достоевского.
Другим связующим для античной трагедии и романа Достоевского
моментом является «антиномическое действие». Преступление — главное
событие, главный двигатель действия (как в античной трагедии, так и у
Достоевского). С преступлением связана еще одна принципиальная про­
блема — вопрос о свободе выбора. Именно изучение преступления за­
ставляет Достоевского проникать в сверхэмпирическую природу свободы
10Бочаров С. Г. Указ. соч. С. 295-296.
11 Иванов, Вячеслав. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994. С. 290.
23


А. В. ТОИЧКИНА
воли: «В предмирном плане, где Бог и дьявол борются за судьбу твари, —
„и их поле брани сердце человека“ — incipit tragoedia [начинается траге­
дия, лат.]»1213. Условия внешней необходимости, по Вяч. Иванову, в рома­
нах Достоевского, как и в античной трагедии, предрешены метафизиче­
ским выбором души: «С Богом ли быть или без Бога».
Также необходимо коснуться и понятия мифа, сквозь призму которо­
го Иванов рассматривает трагедию в «Бесах», «Преступлении и наказа­
нии» и «Идиоте». Мифологическое прочтение становится во второй части
книги принципом анализа текстов художественных произведений.
Для Вяч. Иванова миф — это религиозная основа подлинной культу­
ры. И художественность Иванов определяет в соответствии с античными
требованиями чистоты прочитываемости мифа в тексте произведения.
Соответственно, поэтический замысел, художественная идея есть «по
преимуществу прозрение в сверх-реальное действие, скрытое под зыбью
внешних событий и единственно их осмысливающее <...>»>э.
«Преступление и наказание» и «Идиот», по Иванову, романы «анти­
тетические» по замыслу: «Люциферическому самоутверждению личности,
ищущей скупо сохранить и жадно умножить свое богатство, противопола­
гается великодушная самоотверженность души, не побоявшейся, по еван­
гельскому завету, расточить самое себя»1415.
Но насколько «Преступление и наказание» соответствует прочиты­
ваемому в нем мифу о «восстании мятежной гордыни человека <...> про­
тив исконных святынь законов матери-Земли» , настолько «Идиот» вхо­
дит во внутреннее противоречие с ивановской мифологемой: «Небесный
посланец, каково бы ни было его имя, должен освободить Душу Мира,
лежащую в цепях злых чар; расторгнуть цепи Андромеды, вывести из ада
Эвридику или Алкесту; разбудить Спящую Красавицу»16.
Вяч. Иванов отмечает, что образ князя Мышкина — образ положи­
тельный и по замыслу и по воплощению. Но при этом Иванов отмечает
«нисходящий» характер героя и видит причины его «падения на землю»
в любви к земле. Любовь Мышкина к земле (а именно этот аспект любви
воплощается в любви князя к Аглае) становится трагической причиной
гибели Настасьи Филипповны. Вяч. Иванов снимает ответственность за
события с Настасьи Филипповны. Образ героини — символический образ
«попавшей в плен материи и оскверненной чистоты», «сама „Вечная
Женственность“»17. Она «глубоко смиренна», и ее «надменность, расчетливо
вызывающее поведение, ее страсть самое себя мучить вымышленным бес­
стыдством»18— всего лишь «личина», «щит», «средства самозащиты».
12 Иванов. Вяч. Эссе, статьи, переводы. С. 13.
13 Там же. С. 37.
14 Там же. С. 48.
15 Там же. С. 51.
16 Там же. С. 63.
17 Там же.
18 Там же. С. 65.
24


РОЛЬ ТРАГЕДИИ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
Судьба ее трагическая: «Ее жертвенный путь ведет в заклейменный
проклятием дом Рогожина, как путь Кассандры вел в заклейменный про­
клятием покой Атридов, — под нож, к убиению, которое она заслуживает
и которое должно ее спасти»19.
Именно в этом — особенность роли Рогожина: «Жертвенный нож того,
чья любовь не есть сострадание, милосердно освобождает Настасью Фи­
липповну; и в роковую ночь, когда всё уже свершилось, он отдает ее, уже
больше земле не принадлежащую, своему другому, лучшему я, своему
духовному брату»20.
Вяч. Иванов чувствовал непрочитываемость романа сквозь призму
обозначенной им мифологемы. Отсюда вывод о художественном несо­
вершенстве романа: «На примере „Идиота“ мы видим, как подчас миф,
живая душа романа, раздирает конкретную оболочку его, вырываясь из его
рамок, не находя совершенного выражения во внешних формах описы­
ваемой жизни, так что читатель, переживающий события повести в катего­
риях этих форм, не сознает или лишь смутно сознает его присутствие»21.
Концепция Вяч. Иванова позволяет нам поставить ряд вопросов, ко­
торые существенны для современного этапа изучения романа «Идиот».
Прежде всего, это вопрос о роли и смысле трагедии в романе, то есть во­
прос о соотношении авторского замысла о «положительно прекрасном
человеке» и необходимой для воплощения этого замысла форме «внут­
ренней трагедии».
Во-вторых, это вопрос о мифологической основе романа «Идиот»
(о прочтении романа в контексте христианского мифа).
В третьих, это вопрос о возможности религиозно-эстетического ис­
купления в художественном мире «Идиота». (Вопрос об искуплении в
тексте романа оказывается непосредственно связан с авторской разработ­
кой темы воскресения.)
Оговорю сразу, что в моей статье не идет речь о сценичности формы
романа.22 Я анализирую трагедию как внутреннюю форму романа Досто­
евского. В центре исследования — заданные автором трагические харак­
теры главных героев (князя Мышкина и Настасьи Филипповны).
В статье «Существо трагедии» Вяч. Иванов писал: «Для истинного
трагизма необходимо, чтобы характер героя был трагическим по своей
природе; такой характер неизбежно сделает и положение трагическим»23.
9Тамже. С. 66.
20 Там же. С. 67.
21 Там же. С. 66.
22 Сошлюсь на статью Л. П. Гроссмана «Достоевский и театрализация романа», в кото­
рой автор справедливо указывает на несценичность формы романа Достоевского.
Гроссман основывается на словах самого Достоевского: «Есть какая-то тайна искусства,
по которой эпическая форма никогда не найдет себе соответствия в драматической.
Я даже верю, что для разных форм искусства существуют и соответственные им ряды
поэтических мыслей, так что одна мысль не может никогда быть выражена в другой, не
соответствующей ей форме» [29^ 225] II Гроссман Л. П. Цех пера. Эссеистика. М.,
2000. С. 325.
23 Иванов, Вячеслав. Дионис и прадионисийство. С. 295.
25


А, В. ТОИЧКИНА
«Трагическим24 по своей природе» в романе является характер На­
стасьи Филипповны. Ее характер и становится источником трагедийной
коллизии романа. Сама судьба ее, изложенная автором-повествователем
в первой части романа, становится трагической в силу характера героини.
В основании характера — внутренний конфликт: обостренное стремление
к целомудрию, совершенству, чистоте в ситуации поругания и бесчестия
героини (история с Тоцким).
Достоевский выстраивает сюжет истории с Тоцким таким образом,
чтобы убедить читателя в субъективной невиновности героини. По воле
рока Настасья Филипповна25осталась сиротой и попала в руки «закорене­
лого сластолюбца» Тоцкого. В рассказе повествователя о «мудреном и
хлопотливом „случае“ (как выражался сам Тоцкий)» (8; 35) с Настасьей
Филипповной жесткая ирония отделяет точку зрения повествователя от
излагаемого взгляда на события, принадлежащего Тоцкому.26*28Использование
слов и точки зрения Тоцкого позволяет повествователю на контрасте с его
собственным взглядом представить истинную картину событий. Отношение
повествователя глубоко сострадательно к героине, так же как в дальней­
шем отношение к ней князя Мышкина. Достоевскому важно обозначить
преступление Тоцкого во всем вопиющем его безобразии, как преступле­
ние против души человека. И ироническая подача событий как бы с точки
зрения Тоцкого позволяет это сделать в полной мере.
Сюжетная линия отношений князя — Настасьи Филипповны — Рого­
жина лежит в основании трагической коллизии романа. Кульминационной
для первой части является сцена званого вечера у Настасьи Филипповны.
Именно в этой сцене героиня совершает выбор, предопределяющий тра­
гическое разрешение ее судьбы в финале романа. И хотя кажется, что воз­
можность изменения ситуации сохраняется за героиней в течении всего
дальнейшего развития действия, принципиальным для художественного
мира «Идиота» остается первоначальный ее выбор.
Вопрос о свободе выбора трагического героя по-разному решался в
разных эстетических и философских концепциях. Вяч. Иванов излагает
свое, глубоко религиозное понимание свободы выбора (выбор души чело­
века: с Богом ли быть) практически вне анализа романных ситуаций героев.
Возникает вопрос: насколько применим этот подход к анализу судеб таких
героев, как Настасья Филипповна или князь Мышкин? Дает ли Достоев­
ский нам возможность судить его героев, их право на самоопределение с
таких позиций?
В сцене званого вечера Настасья Филипповна выбирает между кня­
зем, «о котором мечтала», и Рогожиным, за которым «нож». В последнее
24 Категория «трагического» употребляется мной в качестве трагедийной, то есть непо­
средственно восходящей к жанру трагедии.
26 См. запись в подготовительных материалах к роману: «Н<астасья> Ф<илипповна> -
беспорядок и красота (жертва судьбы)» (9; 280).
28 Не могу согласиться с Сарой Янг, которая пишет, что повествователь целиком ото­
ждествляет свою позицию с позицией Тоцкого; см.: Янг С. Настасья Филипповна: к во­
просу о принципах изображения героини в романе «Идиот» // Достоевский и мировая
культура. СПб . 2003. No 18. С. 45.
26


РОЛЬ ТРАГЕДИИ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
время исследователи довольно много писали о том, что ситуация выбора
здесь по сути иллюзорна. За Рогожиным — гибель. Но и с князем Наста­
сья Филипповна остаться не может. И дело не только и не столько в князе.
Причина в характере внутреннего конфликта, воплощенного в образе ге­
роини. Настасья Филипповна не может простить себе свою вину. Чувство
неискупленной вины при жажде совершенства и чистоты убивает ее из­
нутри. Именно поэтому с чистым и невинным Мышкиным она остаться не
может.27 Для нее он страшнее Рогожина, ибо присутствие князя в макси­
мальной степени усиливает душевный надрыв героини. При субъективной
невиновности она не может снять с себя объективной вины (не случайно
она является князю в снах «преступницей»). Характер внутреннего кон­
фликта, заданный автором, таков, что разрешение его возможно только
ценой жизни героини.28
При этом авторская модальность трагического по существу образа
героини требует от читателя не суда и осуждения, а сострадания. Достоев­
ский не дает нам права осуждать «без вины виноватую» героиню, которая
и так карает себя сама сверх всякой меры. Не случайно в античной траге­
дии (в частности, у Софокла) хор, как правило, не осуждал героя, а сострадал
ему, сокрушаясь о переменчивости судьбы человека. Зритель трагедии
должен был ощутить свою причастность к судьбе несчастного, почувство­
вать себя на месте героя, ужаснуться вместе с ним непознанности своих
грехов, которые в любой момент могут стать источником страшных бед.
К состраданию и сопереживанию призывали все античные трагики.
К состраданию и сопереживанию призывает в «Идиоте» и Достоевский.
На Голгофу сострадания он посылает своего «положительно прекрасного»
Мышкина. Вместе с тем, если о характере Настасьи Филипповны можно
говорить как о трагическом по природе, по авторскому замыслу, то харак­
тер князя Мышкина требует иного определения272829. Связано это со сложно­
стью художественной идеи, воплощенной в образе князя.
Князь Мышкин — самый интимно личный герой Достоевского. Нина
Перлина обратила внимание, что Достоевский впервые «заговорил» о своих
переживаниях перед смертной казнью именно в романе «Идиот», именно
устами князя Мышкина30. Переживания князя перед припадками — это ведь
тоже личные переживания Достоевского. Более того, в герое Достоевский
воплощает исповедуемый им идеал человека («в сердце у меня <...> си­
дит» — 28г; 241)31.
27 Напомню, что в «Преступлении и наказании» Раскольников идет к Соне, которая
«тоже переступила». Только она может помочь Раскольникову, и только ей он может
признаться в своем преступлении.
" И героине в романе дано знание-предвиденье своей трагической участи (см. ее
письма Аглае в третьей части).
28 Напомню мысль Л. В. Пумпянского, который не считал князя Мышкина трагическим
героем; см.: Пумпянский Л. В. Классическая традиция. Собрание трудов по истории
русской литературы. М„ 2000. С. 528-529.
“ Перлина Н. Достоевский о смертной казни II Достоевский и мировая культура. No 18.
С. 74.
31 «Может быть, в сердце у меня и не слабо сидит, но ужасно труден» (из письма
А. Н. Майкову от 31 декабря 1867 /1 2 января 1868 г. из Женевы - 28г; 241).
27


А. В. ТОИЧКИНА
Автор всегда и везде в романе стоит за спиной своего героя, создавая
(по выражению А. Бема) «атмосферу особого доверия»32 к Мышкину. Судя
по подготовительным материалам к роману и последовательно проводи­
мой в тексте авторской позиции, отношение Достоевского к герою было
неизменно на протяжении всего периода создания романа, да и по завер­
шению его.33 И тем острее встает вопрос о соотношении замысла и во­
площения, положительного по существу героя и трагической коллизии, в
которой он играет главную роль. 4
В поисках ответа на заданный вопрос представляется существенным
рассмотреть, как воплощается трагическое начало в образе героя. В пер­
вую очередь хотелось бы обозначить глубину внутреннего конфликта, ко­
торая открывается в «прозрениях» князя Мышкина.35 Я имею в виду «про­
зрения» героя, связанные с его возобновляющимися (во второй части
романа) припадками; его прозрение трагической вины Настасьи Филип­
повны и своей собственной гибели.
«Прозрения» князя трагичны по существу и свидетельствуют о его
глубоко трагическом положении в мире романа. Ибо трагический герой
всегда находится в конфликте с объективной истиной, с Богом (об этом
конфликте как сущности преступления трагического героя пишет
Вяч. Иванов). И прозрения князя являются моментами столкновения его
субъективной правды с объективной истиной.36 Так, моменты субъектив­
но переживаемого «высшего синтеза жизни» противостоят реальной кар­
тине падучей, когда «страшный, невообразимый и ни на что не похожий
вопль вырывается из груди» (8; 195).
В главе 5-й второй части, в контексте которой даются размышления
героя о припадках, субъективная вера героя в торжество добра в человеке
входит в трагический конфликт с реальностью — «сегодняшним» образом
Рогожина, который, как и предчувствует князь, собирается его убить.
Сюжетом главы и становится развитие внутреннего конфликта в душе
князя, столкновение субъективного знания-веры с объективной истиной.
Конфликт этот решается на нескольких уровнях. Размышление о ми­
нуте перед припадком, о мгновении «высшего синтеза жизни», за который
«можно отдать всю жизнь» (8; 188), выводит к вопросу о мистической
природе болезни героя (а вместе с ним и автора). Приведу цитату, в кото­
32 Бем А. Перед лицом смерти // [Бем А. Л.] О Dostoevském. Praha. 1972. С. 151.
33 В письме С. А. Ивановой от 25 января / 6 февраля 1869 г. из Флоренции Достоевский
писал: «<...> романом я не доволен; он не выразил и 10-й доли того, что я хотел выра­
зить, хотя все-таки я от него не отрицаюсь и люблю мою неудавшуюся мысль до сих
пор» (29ь 10).
34 Еще Аристотель указывал, что в трагедии «не следует изображать на сцене переход
от счастья к несчастью людей хороших, так как это не страшно и не жалко, а возму­
тительно» (Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. Минск, 1998.
С. 1081-1082).
35 Напомню запись в подготовительных материалах: «Россия действовала на него по­
степенно. Прозрения его» (9; 242).
36 О глубочайшей двойственности романа и образа князя Мышкина пишет Д. С. Ме­
режковский; см.: МережковскийД. С. Указ. соч. С. 269-270.
28


РОЛЬ ТРАГЕДИИ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
рой явственно прочитывается противоречие между субъективной правдой
героя и объективной истиной. Противоречие это дается (как и все раз­
мышление князя о припадке) в форме несобственно-прямой речи героя,
которая усиливает объективность переживаемого героем: «Впрочем, за
диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный
мрак, идиотизм стояли перед ним ярким последствием этих „высочайших
минут“. Серьезно, разумеется, он не стал бы спорить. В выводе, то есть в
его оценке этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действи­
тельность ощущения все-таки смущала его. Что же в самом деле делать с
действительностью?» (8; 188-189).
В мире романа «Идиот» реальность распадается на две действитель­
ности, на две правды, на две истины.37 И глубина этой трагической двой­
ственности задана позицией автора. Автор максимально объективирует
субъективную правду героя. В этом специфика трагического конфликта в
«Идиоте». И в этом причина невозможности дать интерпретацию романа
в системе координат одной истины. Так, если мы идем вслед за автором,
который стоит за субъективной правдой героя, то входим в противоречие
с объективной истиной мира романа. Если стоим на позиции объективной
истины и осуждаем героя, то входим в противоречие не только с субъектив­
ной правдой героя, но и с автором романа, с его позицией в произведении.
Подтверждение мысли о трагическом взаимодействии двух реальностей
в романе можно обнаружить и в «прозрениях» князя Мышкина о трагиче­
ской вине Настасьи Филипповны и связанной с героиней своей собствен­
ной трагической участи. «Прозрения» настигают героя в его предчувствиях,
страхах и снах. В контексте третьей — четвертой частей сон и явь отчасти
смешиваются и как бы меняются местами. Объективная истина против
воли героя входит в его сознание через сны.38 А реальные факты, подтвер­
ждающие действительность «прозрений», кажутся герою сном. Напомню
сон князя на зеленой скамейке перед свиданием с Аглаей (Настасья Фи­
липповна снится князю в образе «страшной преступницы», а князь и во сне
не может признать ее вины — см.: 8; 352). Подобный же «тяжелый сон»
снится князю перед чтением писем Настасьи Филипповны Аглае. А потом
уже и сами письма воспринимаются героем, как кошмарный сон («Эти
письма тоже походили на сон» — 8; 377-378).
Эта «взаимозаменяемость» сна и яви связана с субъективным непри­
ятием героем реальной действительности. Вера князя в человека, которая
составляет стержень образа героя, разрушается от столкновения с объек­
тивной реальностью жизни. Вместе с верой разрушается и личность князя.
Страх Мышкина перед Настасьей Филипповной и связан с его предчувст­
вием собственной гибели. В ее «лице» он читает свой приговор. Образ На­
37 Напомню мысль Т. Касаткиной: «Роман „Идиот“ был попыткой Достоевского остаться
со „Христом вне истины“» (Касаткина Т. «Христос вне истины» в творчестве Достоев­
ского //Достоевский и мировая культура СПб., 1998. Ns 11. С. 113.
38 О роли сновидений в жизни героев Достоевского пишет М. Вудфорт; см: Вудфорт М.
Сновидения в мире Достоевского (на материале первого тома писателя) // Достоевский
и мировая культура. М., 1999. Ne12. С. 135-144
29


А. В. ТОИЧКИНА
стасьи Филипповны, ее трагическая судьба, являются утверждением объ­
ективной истины в романе за счет субъективной, утверждаемой образом
героя.39 В этом — разрешение трагического конфликта, завершенность
формы внутренней трагедии в романе. Вместе с тем необходимо помнить,
что трагедия по своему существу никогда не отрицает явления целиком,
всегда работает на утверждение положительного начала.
Необходимо обозначить еще один вопрос. Д. С. Мережковский писал
о неискупленности князя Мышкина40, а значит, о неискупительном харак­
тере трагедии в «Идиоте». Для Вяч. Иванова античная трагедия (следова­
тельно, и трагедия у Достоевского) воплощает путь религиозно-эстети­
ческого искупления героя. Безусловно, для искусства нового времени вне
христианского мифа (под мифом, повторю, вслед за Вяч. Ивановым я по­
нимаю религиозную основу искусства) искупления быть не может. И опре­
деление Г. П. Федотовым жанра «христианской трагедии»41 связано именно с
таинством искупления: «„Если Христос не воскрес, суетна вера ваша“.
В конце концов, христианство ведь благая весть — о спасении, а не о ги­
бели. Там, где утверясдается крест без воскресения, мрак без надежды, там
уже нет христианства. Есть трагедия, родившаяся на почве христианства,
но не христианская трагедия»42.
В «Идиоте» вопрос об искупительном значении трагедии может быть
решен только в контексте рассмотрения темы воскресения в романе. Тема
эта задана авторским соотнесением образа князя Мышкина с образом
Христа43, а также именем героини, что неоднократно отмечалось исследо­
вателями: Анастасия означает «воскресшая». В пародийном варианте тема
воскресения возникает в рассказе генерала Иволгина о воскресении рядо­
вого Колпакова44. Но ни в судьбах главных героев, ни на уровне основной
коллизии, ни в библейских цитатах (так, введение в роман текстов Апока­
липсиса обусловлено темой смерти, а не воскресения, как в «Преступле­
нии и наказании») тема воскресения не реализована. В идейном центре
романа (об этом тоже много написано в последнее время) — «Мертвый
Христос» Г. Гольбейна, от которого, по словам князя, «вера пропасть мо­
жет» (рассуждение Ипполита комментирует смысл этих слов князя45).
39 М. Вудфорт пишет: «Смерть в образе сна появится в конце „Идиота“: Настасья Фи­
липповна, убитая Рогожиным, спит в постели „совершенно неподвижным сном“, так что
не слышно „ни малейшего шелеста, ни малейшего дыхания* (8: 503)» И Там же. С. 138.
40 Мережковский Д. С. Указ. соч. С. 270.
41 См.. Федотов Г. П. Христианская трагедия II Федотов Г. П. Новый град. Сборник
статей. Нью-Йорк, 1952. С. 222-242.
42 Там же. С. 238.
43 Об этом много написано в последнее время; см. работы И. Кирилловой, Т. Касатки­
ной, Б. Тихомирова.
44 Об этом пишет, к примеру, О. Меерсон; см: Меерсон О. Христос или «Княэь-Христос»?
Свидетельство генерала Иволгина II Роман Ф. М. Достоевского «Идиот»: современное
состояние изучения. М., 2001. С. 42-60.
45 Это отмечает Л. Левина; см.: Левина Л. Некающаяся Магдалина, или Почему князь
Мышкин не мог спасти Настасью Филипповну» II Достоевский в конце XX века. М., 1996.
С. 365.
30


РОЛЬ ТРАГЕДИИ В РОМАНЕ «ИДИОТ»
В художественном мире «Идиота» нет свидетельства о воскресении
Христовом (как в «Преступлении и наказании» или «Братьях Карамазо­
вых»), нет веры в воскресение, и не столько на уровне героев, сколько на
уровне автора. Истоком трагедии в «Идиоте» является, с моей точки зре­
ния, драматический путь к вере самого Достоевского. О трудности этого
пути, о мучительной болезни неверия он сам свидетельствовал неодно­
кратно. Напомню в этой связи два известных признания писателя: письмо
Н. Д. Фонвизиной 1854 г.46 и не менее известную запись из тетради 1880—
1881 («стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую,
а через большое горнило сомнений моя осанна прошла» — 27; 86).
В «горниле сомнений» и в драматических метаниях между верой и неве­
рием (напомню мысль С. Булгакова о том, что «любовь ко Христу в Дос­
тоевском <...> тверже и несомненнее даже, чем сама вера в Него»47) нахо­
дятся и истоки трагедии романа «Идиот».
Необходимо отметить еще и следующий момент. Прочтение романа,
в частности образа князя Мышкина, в соотнесении с образом Христа (столь
актуальное в последнее время и заданное, казалось бы, самим автором)
приводит интерпретаторов к отрицанию положительного смысла образа
героя. Судя же по всему, сам Достоевский ставил своей эстетической задачей
не эксперимент, не испытание своей «старинной и любимой» идеи, в по­
ложительном смысле которой он не сомневался, а утверждение этой идеи.
Эстетическая задача писателя состояла в поиске художественной
формы, которая позволила бы утвердить положительный смысл идеи аде­
кватно авторскому замыслу. Форма внутренней трагедии как раз и позво­
лила Достоевскому утвердить свой идеал «положительно прекрасного
человека». Ибо трагедия, с одной стороны, работает на утверждение по­
ложительного начала, а с другой — защищает героев от суда над ними
читателя. Трагедия взывает к состраданию и сопереживанию, а не осужде­
нию. Именно эта модальность трагедии нужна была Достоевскому, чтобы
защитить не только своего героя, но и себя, свое, глубоко личное понима­
ние идеала «положительно прекрасного человека».
Вяч. Иванов точно обозначил характер внутренней формы романа
Достоевского. Не случайно его работы имели такое значение для даль­
нейшего изучения творчества Достоевского и развития теории литературы
(в частности, для открытий Бахтина). Вместе с тем, определение трагедии
разрабатывалось Ивановым в категориях религиозной философии сереб­
ряного века, в рамках теории символистов. В этом историчность его кон­
цепции, которая и сохраняется, и преодолевается в мистических прозре­
ниях поэта, философа, мыслителя.
46 «Я скажу Вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и
даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне
теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов
противных» (26i;176).
Булгаков С. Н. Русская трагедия II О Достоевском: Творчество Достоевского в рус­
ской мысли 1881-1931 годов. М., 1990. С. 195.
31


П. Е. Фокин
К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ПОЭМЫ
ИВАНА КАРАМАЗОВА «ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР»
«„Великий Инквизитор“ оригинальностью замысла и блеском худо­
жественного выполнения так поражает наше воображение, что на первый
взгляд кажется, будто это произведение зародилось в творческом горниле
Достоевского совершенно самопроизвольно, помимо внешних литератур­
ных влияний. Однако оригинальность философской мысли и мастерство ее
художественного выполнения не будут нисколько умалены, а, наоборот,
ещё более выиграют в нашей оценке от указаний некоторых параллелей
историко-литературного и философского характера», — писал в 1929 году
И. И. Лапшин.1 Этот тезис, справедливый в отношении к Достоевскому,
столь же справедлив и в отношении к другому автору «поэмы» — Ивану
Карамазову. Но если о творческой истории главы «Великий инквизитор»
из романа «Братья Карамазовы» существует целая литература12, то «писа­
тельская лаборатория» Ивана до последнего времени не привлекала к себе
пристального внимания исследователей. Лишь недавно в статье Л. И. Са-
раскиной «Поэма о Великом инквизиторе как литературно-философская
импровизация на заданную тему»3 был предложен основательный анализ
творческого процесса Ивана Карамазова, восстановлен его путь литерато­
ра, определена специфика жанра «поэмы».
Среди наиболее принципиальных наблюдений Сараскиной следует
выделить особо мысль об активной созидательной роли слушателей «по-
эмы»-импровизации, в частности Алеши Карамазова. Алеша «становится
соавтором „Поэмы“ и дальнейшее её течение без него невозможно», —
пишет исследовательница.4 Действительно, без Алеши «поэмы» просто бы
1 Лапшин И. И. Как сложилась легенда о великом инквизиторе // О Достоевском. Твор­
чество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов. М., 1990. С. 374.
2 См., например: Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М.Достоевского.
СПб., 1893; Лапшин И. И. Как сложилась легенда о великом инквизиторе II О Достоев­
ском. Сб. статей / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1929; Гооссман Л. П. Достоевский-худож-
ник // Творчество Ф.М.Достоевского. М., 1959; Бенин Ф.И. Достоевский и воинствую­
щий католицизм 1860-1870-х годов (К генезису «Легенды о великом инквизиторе») //
Русская литература. 1967. No 1; Туниманов В. А. О литературных и исторических «про­
тотипах» Великого инквизитора II Ученые записки Чечено-Ингушского пед. института.
Серия филологическая. 1968. Вып. 15. No 27; Фридлендер Г.М., Кийко Е.И. Коммента­
рий к роману «Братья Карамазовы» //Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. Л., 1976. Т. 15;
Багно В.Е. К источникам поэмы «Великий инквизитор» // Достоевский. Материалы и
исследования. Л., 1985. Т. 6; Сузи В.Н. Тютчевское в поэме Ивана Карамазова «Вели­
кий инквизитор» // Новые аспекты в изучении Достоевского. Петрозаводск, 1994.
3 Сараскина Л. И. Поэма о Великом инквизиторе как литературно-философская импро­
визация на заданную тему // Достоевский в конце XX века. М., 1996. С. 270-288.
4 Там же. С. 286.
© П. Е. Фокин, 2005


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ПОЭМЫ «ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР»
не существовало. Вся она — от первого до последнего слова — сочинена-
исполнена только для него. Но одного только участия-присутствия Алеши
для возникновения «поэмы» тоже мало. Круг «соавторов» Ивана значи­
тельно шире.
Примечательна реакция Ивана на братский поцелуй Алеши в финале
их встречи. «Литературное воровство! — вскричал Иван, переходя вдруг в
какой-то восторг, — это ты украл из моей поэмы! Спасибо, однако. Вста­
вай, Алеша, идем, пора и мне и тебе» (14; 240). Сперва «восторг», потом,
без перехода, учтиво-холодное: «Спасибо, однако» — и резкое заверше­
ние, буквально обрыв встречи: «Вставай, Алеша, идем». И причем здесь
«литературное воровство»? Алёша мыслит и поступает совсем в иной сис­
теме координат. В конце концов, если уж на то пошло, то в данном случае
следовало бы говорить о цитате, а не о «литературном воровстве». Можно
предположить, что Иван пытается таким грубым способом скрыть свое
смущение, которое конечно же охватило его после открыто христоподоб-
ного поступка брата. Этот психологический нюанс, безусловно, присутст­
вует в реплике Ивана, но движет им и вполне профессиональный инстинкт
литератора, оказавшегося вдруг под угрозой разоблачения. И есть из-за
чего волноваться: именно финальный поцелуй Пленника делает поэму ге­
ниальной. Иван это очень понимает. Этот поцелуй противоречит всему
мировоззрению автора поэмы, каким оно представлено в романе, он глу­
боко чужд Ивану-идеологу, но безмерно дорог Ивану-художнику. Поцелуй
Пленника является главной загадкой творческой истории поэмы Ивана, и
он готов на всё, чтобы ее сохранить. Но обвиняя Алешу в «литературном
воровстве», Иван выдает себя с головой, и потому, спохватившись, спе­
шит оборвать встречу.
Однако внимательный читатель не упустит из виду, что Алешу уже
однажды обвинили в «литературном воровстве». Случилось это накануне
встречи двух братьев, после знаменитого скандала в келье старца Зосимы.
«Семинарист-карьерист» Ракитин, отвечая на слова Алеши о брате Иване:
«Ум его в плену. В нём мысль великая и неразрешённая. Он из тех, которым
не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить», — замечает: «Лите­
ратурное воровство, Алёшка. Ты старца своего перефразировал <...>» (14;
76). Думается, в этом неслучайном совпадении есть подсказка, дающая
указание и на источник «литературного воровства» Ивана. Он тоже, в не­
котором роде, «старца перефразировал».
Задуманная «с год назад» (14; 224), «поэма» о великом инквизиторе
ожила и начала воплощаться в текст не в скотопригоньевском трактире
«Столичный город», где встретились братья Карамазовы, а в келье старца
Зосимы. Появление в ней представителей семейства Карамазовых, как
известно, было вызвано идеей примирения Федора Павловича и Дмитрия
Федоровича, однако по стечению обстоятельств в первые минуты «неумест­
ного собрания» центром внимания оказался Иван. В ожидании опаздываю­
щего Мити собравшиеся принимаются обсуждать статью Ивана о церковном
33


П. Е. ФОКИН
суде и, как указала Сараскина5, его «поэму» «Геологический переворот».
Иван, приехавший в монастырь любопытства ради и приготовившийся
было к роли активного наблюдателя и свидетеля, вдруг оказывается втя­
нутым в очень энергичный диалог весьма заинтересованных собеседни­
ков. Он мобилизует свои интеллектуальные и творческие силы, готовясь
ответить любому оппоненту и развернуть перед ним всю систему аргу­
ментации. Каждое слово и жест спорящих Иван воспринимает с обострен­
ным вниманием. И тогда его чуткий к образности и символизму ум не
мог пропустить реплику отца Паисия, уподобившего авторитарную власть
«третьему диаволову искушению» (14; 62). Это почти цитата из монолога
Великого инквизитора.
С еще большим оживлением должен был откликнуться Иван на исто­
рию, рассказанную Миусовым о его встрече в Париже с начальником по­
лицейского сыска. «Опуская главную суть разговора, — вспоминает Миу-
сов, — приведу лишь одно любопытнейшее замечание, которое у этого
господчика вдруг вырвалось: „Мы, — сказал он, — собственно этих всех
социалистов-анархистов, безбожников и революционеров — не очень-то и
опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть из них,
хотя и немного, несколько особенных людей: это в Бога верующие и хри­
стиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всего опаса­
емся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее социалиста-
безбожника“. Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас, господа,
они мне как-то вдруг припомнились...» (14; 62). Нетрудно увидеть связь
между «социалистами-христианами», о которых говорит Миусов, и Вели­
ким инквизитором.
О связи социализма с католическим христианством Достоевский пи­
сал в статье «Три идеи» в январском 1877 г. «Дневнике писателя»: «Самый
теперешний социализм французский, — по-видимому, горячий и роковой
протест против идеи католической всех измученных и задушенных ею
людей и наций <...> есть не что иное, как лишь вернейшее и неуклонное
продолжение католической идеи, самое полное и окончательное заверше­
ние ее, роковое ее последствие, выработавшееся веками. Ибо социализм
французский есть не что иное, как насильственное единение человечества, —
идея, еще от древнего Рима идущая и потому всецело в католичестве со­
хранившаяся. Таким образом, идея освобождения духа человеческого от
католичества облеклась тут именно в самые тесные формы католические,
заимствованные в самом сердце духа его, в букве его, в материализме его,
в деспотизме его, в нравственности его» (25; 7). В такой интерпретации
наличие среди социалистов христиан возможно и допустимо, как среди
католиков наличие социалистов. Великий инквизитор в «поэме» Ивана как
раз и есть такой католик-социалист и даже шире — христианин-социалист.
Он продолжает мыслить в рамках христианского мифа, но при этом счи­
тает себя вправе его исправлять, подменяя божественные законы земными
установлениями.
5 Сараскина Л. И. Указ. соч. С. 278-279.
34


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ПОЭМЫ «ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР»
Встреча в келье старца Зосимы была очень странной по своей струк­
туре: она началась как спор на религиозно-философскую тему и перерос­
ла в семейную склоку, конец которой положил неожиданный, поразивший
всех жест старца Зосимы: «Старец шагнул по направлению к Дмитрию
Федоровичу и, дойдя до него вплоть, опустился перед ним на колени.
Алеша подумал было, что он упал от бессилия, но это было не то. Став на
колени, старец поклонился Дмитрию Федоровичу в ноги полным, отчет­
ливым, сознательным поклоном и даже лбом своим коснулся земли» (14; 69).
Этот поклон сразу придал встрече иной масштаб, выведя ее за пределы
мирской суеты, напомнив присутствующим об иной, высшей системе ценно­
стей. «Дмитрий Федорович стоял несколько мгновений как поражённый:
ему поклон в ноги — что такое? Наконец вдруг вскрикнул: „О Боже!“ —
и, закрыв руками лицо, бросился вон из комнаты» (14; 69-70). По своей
мистической сути, семантической полноте и метафорической ясности по­
клон старца Зосимы соприроден поцелую Пленника в девяностолетние уста
Великого инквизитора, а вся композиция сцены вполне соотносима с фи­
налом Ивановой «поэмы». Парадоксальным образом, как это возможно
только у Достоевского, «соавтором» Ивана оказывается его главный ду­
ховный оппонент.
Но это еще не всё. В «соавторы» Ивану Достоевский подключает и
его сумасбродного родителя, Федора Павловича. Именно он оказывается
своеобразным посредником между жестом старца Зосимы и его отражением
в «поэме» Ивана. Федор Павлович первым из участников встречи отреа­
гировал на поклон старца, указав на его символическое содержание, прав­
да выразил это, как всегда, с шутовской интонацией, хотя и не без некото­
рого испуга. «Это что же он в ноги-то, это эмблема какая-нибудь?» —
вопрошает он у покидающих скит гостей (14; 70). В тот момент ему никто
не ответил, но очень скоро сам Федор Павлович даст объяснение, в кото­
ром и установит синонимическую связь между поклоном и поцелуем,
правда, вложит в сами эти жесты содержание, далекое от истинного. Бук­
вально ворвавшись в трапезную игумена, Федор Павлович поведет себя
как заправский хулиган. Мудрый игумен ответит ему смиренной кротостью
и поясным поклоном. Оставить во второй раз «эмблему» без комментариев
Федор Павлович не мог: «Те-те-те! Ханжество и старые фразы! Старые
фразы и старые жесты! Старая ложь и казёнщина земных поклонов! Знаем
мы эти поклоны! „Поцелуй в губы и кинжал в сердце“, как в „Разбойни­
ках“ Шиллера. Не люблю, отцы, фальши, а хочу истины!» (14; 83). При всей
своей стилистической несовместимости эти слова вполне могли бы быть
использованы в качестве эпиграфа к монологу Великого инквизитора.
Участие Федора Павловича наряду со старцем Зосимой в создании
главного эпизода «поэмы» значительно расширяет его семантику. В мире
Достоевского «противоречия вместе живут» (14; 100), в их столкновении
рождается истина. Поклон старца Зосимы — своеобразный тезис. Шутовство
и бесчинство Федора Павловича — антитезис. Поцелуй Пленника в «поэме»
Ивана — синтез, чреватый многообразными смысловыми возможностями,
35


П. Е. ФОКИН
утверждающий и вопрошающий одновременно: «Поцелуй горит на его
сердце, но старик остается в прежней идее» (14; 239). Или, по словам
Зосимы, «идея эта ещё не решена в вашем сердце и мучает его».
Свою «поэму» Иван адресовал Алеше, но направлена она была про­
тив старца Зосимы. Вспомним, как измученный «коллекцией фактиков»,
Алеша спрашивает брата: «Для чего ты меня испытуешь? <...> скажешь ли
мне наконец?» — и Иван отвечает: «Конечно, скажу, к тому и вел, чтобы
сказать. Ты мне дорог, я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зоси-
ме» (14; 222). Эту задачу Иван постоянно держит в своем уме. Он пре­
красно понимает, что смутить Алешу, не имеющего ни жизненного, ни
тем более личного мистического опыта, ему ничего не стоит. Да ведь и
вырвал же он из уст Алеши знаменитое «Расстрелять!» и отказ возвести
здание мировой гармонии на крови и слезах одного единственного заму­
ченного младенца. И, кстати, без особого усилия. Но Алеша, пока еще сам
лично слабый, имеет мощную поддержку в лице старца, авторитет которо­
го для него бесспорен. Притом Алеша верит не столько словам, сколько
человеку, который их произносит. Он искренне любит своего наставника,
и Иван, видя это, предпринимает попытку разрушить силу человеческого
обаяния старца.
По замыслу Ивана, его «поэма» должна разоблачить в глазах Алеши
фальшь церковного авторитета. В образе Великого инквизитора он пред­
намеренно искажает лик старца Зосимы. Великий инквизитор несколько
старше Зосимы. Для художественности Иван взвинчивает возраст инкви­
зитора аж до девяноста лет. Зосиме в романе только 65, но из-за болезни
он, по описанию повествователя, выглядел «гораздо старше, по крайней
мере лет на десять» (14; 37). Самой привлекательной чертой старца были
его глаза, «небольшие, из светлых, быстрые и блестящие, вроде как бы две
блестящие точки» (14; 37). Эти глаза Иван, по-видимому, хорошо запом­
нил, их блеск ввел он в качестве главной портретной черты в образ инкви­
зитора: «Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, — описы­
вает своего героя Иван, — с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из
которых еще светится, как огненная искорка, блеск» (14; 227). Обозначив
сходство, Иван тут же придает негативную семантику этой важной дета­
ли: «<...> Взгляд его сверкает зловещим огнем» (14; 227).
Портретное сходство Иван закрепляет ситуативным и лексическим.
В сцене благословения инквизитором народа Иван буквально называет его
«старцем инквизитором» (14; 227). И хотя в этом случае слово «старец»
обозначает только лишь возраст, оно не может не провоцировать возник­
новения в сознании Алеши и другого, церковного своего значения. Примеча­
тельно, что дальше Иван будет называть инквизитора только «старик».
Возможно, «старец инквизитор» — всего только оговорка, но оговорка,
выдающая подлинные мысли Ивана, и весьма вероятно, что это умышлен­
ная оговорка. Тем более, что тема старца Зосимы в образе великого
инквизитора тут же усилена еще одним ситуативным сходством. Отвечая
Алеше на вопрос: «...что это такое? <...> Прямо ли безбрежная фантазия
36


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ПОЭМЫ «ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР»
или какая-нибудь ошибка старика, какое-нибудь невозможное qui pro
quo?» (14; 228), Иван отвечает: «Хочешь qui pro quo, то пусть так и будет» —
и тут же предлагает Алеше подсказанную латинской формулой подмену
(воистину Алеша становится «соавтором» Ивана): «Оно правда <...> ста­
рику девяносто лет, и он давно мог сойти с ума на своей идее. <...> Это
мог быть, наконец, просто бред, видение девяностолетнего старика перед
смертью» (14; 228). До реплики Алеши ни о каком бреде умирающего
старика и речи не было. Более того, инквизитор был представлен во всей
своей силе и могуществе. Умирает же в эти часы другой, вполне реальный
старик — старец Зосима. То, что Иван об этом всё время помнил, под­
тверждает прощальная фраза Ивана в конце встречи: «Ну иди теперь к
твоему Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя, так еще, пожа­
луй, на меня рассердишься, что я тебя задержал» (14; 241). Кстати, и это
латинское именование, которое использует Иван применительно к старцу
Зосиме, очевидно, преследует ту же цель — заставить Алешу отождест­
вить между собой двух стариков.
Возможно, мысль представить Зосиму в образе Великого инквизито­
ра, была подсказана репликой отца Паисия в ответ на рассказ Миусова о
социалистах-христианах: «То есть вы их (слова парижского начальника
сыска. — П. Ф.) прикладываете к нам и в нас видите социалистов? — пря­
мо и без обиняков спросил отец Паисий» (14; 62). Возможно, на эту мысль
подтолкнули и некоторые предметы интерьера кельи, в частности неожи­
данный и потому, должно быть, привлекающий особое внимание «католи­
ческий крест из слоновой кости с обнимающею его Mater dolorosa и не­
сколько заграничных гравюр с великих итальянских художников прошлых
столетий» (14; 37). Так или иначе, но посещение монастыря, личное зна­
комство со старцем, его пророческие слова и жесты, исключительная пси­
хологическая напряжённость встречи и ее драматическая развязка оказа­
лись бесценным источником «поэмы» Ивана Карамазова.
«Поэма»-импровизация откликается не только на слушателя, но и на
всю ситуацию, окружающую ее создателя. Обладающий бесспорным ху­
дожественным талантом, Иван умело использует тот богатый материал,
который предоставляет ему «живая жизнь». Будучи автором тенденциоз­
ным, он подвергает смелой обработке те черты, жесты, ситуации и детали,
которые оказываются в поле его творческого сознания. Попав в контекст
идейных спекуляций Ивана, они порой меняют свою семантику, изменяясь
согласно поставленному заданию. В то же время почти всегда сохраняется
и их первоначальное значение, что в конечном итоге расшатывает однознач­
ность и прямолинейность замысла. «Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не
хула... как ты хотел того», — совершенно справедливо восклицает Алеша.
Поцелуй Пленника в девяностолетние уста Великого инквизитора,
воспринимаемый нами как знак высшего милосердия и пасхального обе­
тования жизни вечной, вовсе не так однозначен для самого создателя «по­
эмы». Помнит же Иван и другой, карамазовско-шиллеровский, смысл этого
жеста: «Поцелуй в губы и кинжал в сердце». В системе Великого инквизи­
37


П. Е. ФОКИН
тора — это и может быть только поцелуй Иуды, предателя и отступника:
«Ибо если был кто всех более заслужил костер, то это Ты» (14; 237). Алеша,
отсутствовавший за обедом у игумена и не слышавший шиллеровской ци­
таты из уст Федора Павловича, все-таки как-то догадывается о некой се­
мантической зыбкости финала Ивановой «поэмы», особенно когда Иван с
грустью произносит: «От формулы „все позволено“ я не отрекусь, ну и
что же, за это ты от меня отречешься, да, да?» (14; 240). Не желая согла­
шаться с братом, что «это же вздор <...>, ведь это только бестолковая поэма
бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал» (14; 239),
Алеша сам расставляет окончательные акценты. «Алеша встал, подошёл к
нему и молча тихо поцеловал его в губы» (14; 240). Поцелуй Алеши, этого
«херувима» и «ангела», однозначен, в нем нет и тени сомнительного смысла.
Алеша в этой сцене уже не слушатель и даже не «соавтор», он сам стано­
вится творцом. Алешиным поцелуем достигается полнота «поэмы», но с
этого момента перед нами уже другая «поэма». «Поэма», в которой свет
истины побеждает «темные стогна града» и возвещает миру пробуждение
пасхального утра. Его свет проникает и в душу Ивана: «Вот что, Алеша, —
проговорил Иван твердым голосом, — если в самом деле хватит меня на
клейкие листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно
мне того, что ты тут где-то есть, и жить еще не расхочу <.„>» (14; 240).
Иван ошибается, если не хитрит, называя Алешин поцелуй «литера­
турным воровством». Алеша ничего не украл, он только вновь «перефра­
зировал своего старца». И «перефразировал» не головой, как брат Иван, а —
сердцем. Давешний земной поклон Зосимы в ноги Дмитрию Федоровичу
поразил его не меньше других, теперь же ему открылся смысл символиче­
ского жеста его наставника и он уверенно повторил его, придав соответст­
вующую ситуации форму. Поцелуй Пленника в «поэме» Ивана и поцелуй
Алеши имеют один «прототип» — поклон Зосимы. Так Достоевский ху­
дожественно зафиксировал духовную иерархию героев-идеологов своего
последнего великого романа.
38


Р.Л. Джексон
ЛИЦО В ОКНЕ: ОСКВЕРНЁННАЯ
И ОСКВЕРНЯЮЩАЯ «ФИЗИОНОМИЯ»
ФЕДОРА ПАВЛОВИЧА КАРАМАЗОВА
В написанной почти 25 лет назад работе «Вынесение приговора Фе­
дору Карамазову» я уделял особенное внимание теме осквернения, обез­
ображивания, достигающей кульминации в главе «За коньячком».1Федор
Павлович в присутствии Алеши и Ивана вспоминает, как плевал на образ
Богородицы перед своей женой, Софьей Ивановной, и говорил ей: «Смот­
ри же, ты его за чудотворный считаешь, а я вот сейчас на него при тебе
плюну, и мне ничего за это не будет!..» (14; 126). В главе «За коньячком»,
как и ранее в романе, тема эстетическо-рели^иозного осквернения связы­
вается с темой осквернения сексуального, но теперь последствия оказыва­
ются для Федора Павловича катастрофическими.12
Осквернение, или преступление, неизбежно влечет за собой отмще­
ние, или наказание. В главе «Сладострастники», которая непосредственно
следует за главой «За коньячком», перед нами — генеральная репетиция
перед преступлением. Конечно, когда преступление совершится, герои
романа будут играть другие роли. Случай, шанс, выбор — сознательный
или бессознательный — становятся частью развязки; здесь нет ничего
предопределенного, чему фатально суждено быть; но приговор приво­
дится в исполнение. Убийство вовсе не должно было произойти, но оно
произошло, и произошедшее несет в себе ощущение трагической неиз­
бежности. Как сказано в «Орестее» Эсхила, «не разрешают боги / высоко­
мерно топтать святыни». Говоря словами прокурора, который имеет в
виду первобытный, дохристианский порядок вещей, «он получил свою
мзду» (15; 126).
Однако трагедия в «Братьях Карамазовых», развертывающаяся перед
нами словно эпическое полотно, открывает иной род знания, иную перспек­
тиву, отличные от тех, что отражены в словах прокурора. И несмотря на то
что по сути своей Федор Павлович всё же человек, его личная судьба —
оказаться в ловушке первобытного зла осквернения и неизбежного отмще­
ния, порождаемого этим злом. У Дмитрия, Ивана и Алеши и, возможно, с
другой стороны, у Смердякова, каковы бы ни были характер и степень их
1 См. статью «Вынесение приговора Федору Карамазову» в книге: Джексон, Роберт Луис.
Искусство Достоевского. Бреды и ноктюрны. М., 1995. С. 233-243.
2 «То defile»: to «trample», «make impure», «befoul», «soil», «contaminate», «debase»,
«dishonor», «sully», а в сексуальной сфере — «to deflower», «ravish», «deprive of virgin­
ity». Понятие осквернения передается в русском языке словами «загрязнить», «осквер­
нить», во французском — словом «souiller», а в немецком — словом «besudeln», а также
другими словами, выражающими идею осквернения в этих языках.
О Р. Л. Джексон, 2005


Р. Л. ДЖЕКСОН
причастности к смерти отца, осквернение в той или иной мере вызывает
отвращение.
Тема сексуального осквернения появляется на самых первых страни­
цах романа, особенно в двух главах, посвященных соответственно второму
браку Федора Павловича и его третьему сыну Алеше. Эта тема присутст­
вует в отношениях Федора Павловича с Софьей Ивановной, матерью Ивана
и Алеши; она скрывается на заднем плане в монастырских сиенах и выры­
вается на передний план в столкновении между Федором Павловичем и
Дмитрием в главе «Зачем живет такой человек». Тема сексуального осквер­
нения достигает буквальной кульминации в изнасиловании Федором Пав­
ловичем Лизаветы Смердящей и кульминации фигуральной в осквернении
женщин, матери Ивана и Алеши и иконы Божьей Матери, в главе «За
коньячком».
Поль Рикер пишет о вековом «сообщничестве осквернения и сексу­
альности» («entre sexualité et souillure une complicité indissoluble parait s’être
nouée dans un temps immémorial»)3. Поразительно, как осознание осквернения
у Федора Павловича выражается в том, что Рикер называет «первобытным
ужасом» («la crainte primitive») или «этическим страхом» («la terriur
éthique»). Описывая осквернение (la souillure) в архаической системе верова­
ний как «деяние, порождающее зло (un acte développant un mal), нечистоту,
как зыбкое <...>, псевдоматериальное нечто, что заражает, словно некая
грязь (comme une saleté), которое наносит вред своими невидимыми свойст­
вами и тем не менее действует как некая сила в поле нашего нераздельного
психическо-телесного существования»4, Рикер отмечает: с объективной
точки зрения «заражение происходит при контакте. Но это заразное сопри­
косновение переживается субъективно, в конкретном чувстве, принадлежа­
щем сфере Ужаса» («de l’ordre de la Crainte» — Рикер пишет слово Ужас с
большой буквы).56«Этот Ужас происходит из первобытной связи отмще­
ния с осквернением» («L’origine de cette crainte c’est la liason primordiale de
la vengeance — la souillure») .
Достоевский открывает в Федоре Павловиче именно этот ужас. Мы
помним, что в некоторых «вещах жизни», имеющих отношение к его сла­
бому характеру, он многое знал и многого боялся. Иногда среди полного
разврата, пишет рассказчик, «Федор Павлович вдруг ощущал в себе иной
раз, пьяными моментами, духовный страх и нравственное сотрясение,
почти, так сказать, даже физически отзывавшееся в душе его. „Душа у меня
точно в горле трепещется в эти разы“, — говаривал он иногда». Ему был
нужен кто-нибудь, кто не упрекал бы его и ничем ему не угрожал, «а в слу­
чае нужды так бы и защитил его, — от кого? От кого-то неизвестного, но
3 См.: Paul Ricoeur, The Symbolism of Evil. Translate from the French by Emerson Bucha­
nan. (Beacon Presse: New York, 1967), 26. Первоначально этот текст был опубликован
как часть более обширного труда: Philosophie de la volonté. Finitude et culpabilité. II. La
Symbolique du mal (Aubier, Paris: 1960).
4 Paul Ricoeur, 25-26.
5 Ibid., 29-30.
6 Ibid., 30.
40


ЛИЦО В ОКНЕ: «ФИЗИОНОМИЯ» ФЕДОРА КАРАМАЗОВА
страшного и опасного» (14; 86, 87). В восприятии Достоевского «опасные»
враги Федора Павловича появляются из глубин его сексуальной развра­
щенности; они существуют еще до появления его сыновей, а позже обре­
тают объективное воплощение в угрозах Ивана, Дмитрия и Смердякова.
«Ужас» («la crainte»), пишет Рикер (и его слова актуальны для нашего
анализа Федора Павловича), «уже есть ужас этический (la crainte éthique),
а не просто физический страх, это ужас перед опасностью (crainte d’un
danger), которая сама по себе является этической и которая, на более вы­
соком уровне осознания зла, станет опасностью потерять способность лю­
бить, опасностью превратиться в мертвеца в мире завершений» («le danger
d ’être un mort dans la cité des fins»). Именно хорошее отношение Федора
Павловича к Алеше потенциально ведет к устранению этой опасности.
Можно было бы ожидать, что раннее появление «целомудренного и
чистого» Алеши в «вертепе грязного разврата» Федора Павловича (14; 18)
еще усилит напряженность между осквернением и чистотой, образом и без­
образием на первых страницах романа и полностью подорвет отношения
между Алешей и его отцом. Однако происходит обратное: потенциальная
напряженность быстро превращается в дружеские отношения, которые вы­
водят на первый план как чистоту этической натуры Алеши, так и неожи­
данные глубины восприимчивости, которые, на первый взгляд, невозмож­
но было найти в безнадёжно развращенном характере Федора Павловича.
Однако Достоевский представляет этот новый взгляд на Федора Павло­
вича всего несколько мгновений спустя после того, как рассказчик сооб­
щил нам то, что, казалось бы, должно полностью разрушить даже самый бла­
госклонный взгляд на Федора Павловича, не говоря уже о надежде на его
спасение. Мы имеем в виду то, что рассказчик называет «физиономией» Фе­
дора Павловича:
«Я уже говорил, что он очень обрюзг. Физиономия его представляла
к тому времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и
сущности всей прожитой им жизни. Кроме длинных и мясистых мешоч­
ков под маленькими его глазами, вечно наглыми, подозрительными и на­
смешливыми, кроме множества глубоких морщинок на его маленьком, но
жирненьком личике, к острому подбородку его подвешивался еще боль­
шой кадык, мясистый и продолговатый, как кошелек, что придавало ему
какой-то отвратительно сладострастный вид. Прибавьте к тому плотояд­
ный, длинный рот, с пухлыми губами из-под которых виднелись малень­
кие обломки черных, почти истлевших зубов. Он брызгался слюной каж­
дый раз, когда начинал говорить» (14; 22).
Вековое «сообщничество осквернения и сексуальности» явно видно в
физиономии Федора Павловича, как и в его жизни в целом. Рассказчик гово­
рит об «отвратительно сладострастном виде» Федора Павловича. И дейст­
вительно, трудно не увидеть сексуализированный характер этой осквер­
ненной и оскверняющей физиономии. Его черты кажутся похожими на7
7 Ibid.
41


Р. Л. ДЖЕКСОН
сексуальные органы, превратившиеся в черты лица. Более того, эта физио­
номия нагло и бесстыдно скалится и насмехается над читателем. Похотли­
вый рот Федора Павловича, почерневший и гнилой, плюется на собесед­
ников. «Он брызгался слюной каждый раз, когда начинал говорить».
Словно бы само человеческое начало в человеке стало растленным.
Как знаменитый портрет ростовщика в гоголевском «Портрете», фи­
зиономия Федора Павловича становится в мире Карамазовых силой зла.
Появившись в повествовании в самом начале романа, сама по себе физионо­
мия резко ставит перед читателем центральные нравственно-философские
и эстетические вопросы, которые в главе «Бунт» сформулирует Иван:
возможно ли любить ближнего своего, особенно если он рядом? И самое
главное: почему невозможно (как думает Иван) любить ближнего своего —
из-за его «дурных качеств» или из-за его «натуры»? («Вопрос ведь в том,
от дурных ли качеств людей это происходит, или уж оттого, что такова их
натура» — 14; 216). Иван, как мы знаем, склоняется к той точке зрения,
что любить человека мешает его натура.
Из всех братьев именно Дмитрий наиболее непосредственно и пылко
реагирует на нечистую физиономию Федора Павловича. Мы не касаемся
бессознательной реакции Смердякова на своего отца. Его навязчивую,
чрезмерную чистоплотность можно толковать как непроизвольную реак­
цию на «нечистое» присутствие Федора Павловича. Такая реакция, сопро­
вождаемая бессознательным отвращением к самому себе, неудивительна:
в конце концов, Смердяков есть результат наивысшего акта сексуального
осквернения со стороны Федора Павловича — изнасилования Лизаветы
Смердящей.
Однако именно Дмитрий открыто провозглашает свою точку зрения:
«Ненавижу я его кадык^ его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. Лич­
ное омерзение чувствую; Вот этого боюсь, вот и не удержусь...» (14; 355).
«Мне не нравилась его наружность, что-то бесчестное, похвальба и по­
прание всякой святыни, насмешка и безверие, гадко, гадко!» — говорит он
на предварительном слушании ( 14; 416-417).
Дмитрий точно понимает сексуальное основание скверны, распро­
страняемой его отцом. «Не смейте марать благороднейшую девицу» (14;
67), — кричит он отцу в главе «Зачем живет такой человек». «Нет, скажи­
те мне, можно ли еще позволить ему бесчестить собою землю?» Дмитрий
повторяет слова Миусова, который ранее заявил Федору Павловичу: «Вы
буквально мараете все, к чему ни прикоснетесь» (14; 42).
«Попрание», «марать», «бесчестить». Представление о том, что Федор
Павлович бесчестит землю, придает архаичной теме сексуального осквер­
нения мифологическое измерение, одновременно предлагая параллель к
евангельскому тексту, вынесенному в эпиграф романа: пшеничное зерно
умирает в земле, но порождает новую жизнь: «Истинно, истинно говорю
вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно;
а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12: 24).
42


ЛИЦО В ОКНЕ: «ФИЗИОНОМИЯ» ФЕДОРА КАРАМАЗОВА
Для реакции Ивана на физиономию Федора Павловича, как и для
всего, что связано с его отношениями к отцу, характерны уклончивость и
увиливания. Он не реагирует непосредственно на то, что можно назвать
безобразием, на уродство. Но ярко нарисованная им картина того, как
Иоанн Милостивый обнимает человека, страдающего от какой-то ужасной
болезни, и дышит в «гноящийся и зловонный» рот его (14; 215), — картина,
являющаяся центром нравственно-философских рассуждений Ивана о
любви к ближнему своему, — представляет собой аналог физиономии
его отца и поднимаемым ею этико-эстетическим вопросам. «Гноящийся
и зловонный» рот прохожего и отвратительный мерзкий рот Федора Пав­
ловича — образы одного порядка. Читатель уже познакомился с физионо­
мией Федора Павловича и посмотрел на нее с отвращением. Рот занимает
центральное место в мысли Ивана: это стержень поцелуя любви. Иван, пре­
исполненный злости, вынуждает Алешу (и читателя) словно бы одновре­
менно целовать рот Федора Павловича и размышлять на тему любви к
ближнему!
«Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть лишь
покажет лицо свое — пропала любовь» (14; 215), — произносит Иван знаме­
нитые слова. Главное здесь — внимание к «лицу». Как мы знаем, Зосима и
Алеша целиком и полностью осознают, как часто эстетика мешает высшей
любви. «Деятельная любовь <...> есть дело жестокое и устрашающее», —
замечается Зосима спустя несколько страниц после появления преслову­
той физиономии Федора Павловича (14; 54). «Лицо человека часто мно­
гим еще неопытным в любви людям мешает любить», — отвечает Ивану
Алеша, повторяя слова Зосимы (14; 216). Лицо человека, человека, соз­
данного по образу и подобию Божию, может быть отвратительным; оно
может выдавать развращенную жизнь; но Зосима и Алеша настаивают на
том, что лицо никогда не показывает собой всего Человека.
Достоевский говорит об этом в самом начале романа: его рассказчик
упоминает «физиономию» Федора Павловича: «физиономия» — это именно
«лицо», внешность. То, что Достоевский выбирает слово «физиономия»,
имеет дополнительное значение. Греческий корень слова физиономия —
«physiognomon» — «судить о характере по чертам лица». Слово происходит
от слова «physis» — «природа», «сложение», «внешность» + «gnomon» —
«толковать». Искусство физиогномики — это обычно умение узнавать,
открывать, судить о темпераменте и характере по внешности, по чертам
лица человека.
Однако Достоевский настаивает, что мы не можем полностью узнать,
истолковать, вынести суждение о человеке на основе поверхностного взгляда
или поверхностного изображения лица или черт лица. Узнавать эстетиче­
ски — значит узнавать духовно; узнавать духовно — значит всмотреться
во все существо человека. Физиогномическая характеристика, даваемая
рассказчиком Федору Павловичу, с точки зрения поэтики Достоевского,
поэтики прозревания, оказывается ограниченной и неполной. Хотя в физи­
огномическом прочтении лица Федора Павловича содержится большая доля
43


Р. Л. ДЖЕКСОН
правды, это еще не вся истина. Однако ограниченным и неполным оказыва­
ется не так называемое искусство физиогномики, но (по крайней мере в
данном примере) сам физиогномист-рассказчик. Он не всевидящ. Досто­
евский ограничивает поле зрения рассказчика с вполне понятной целью:
физиономия Федора Павловича приводит в движение диалектику зла в
романе.
Однако последующее «физиогномическое» толкование Смердякова,
предложенное рассказчиком (см.: 14; 116-117), говорит о том, что он
может удачно прочитывать лицо или телесный облик человека. Говоря о
привычке Смердякова иногда застывать в доме, или во дворе, или на ули­
це, а потом погружаться в размышления иногда на добрых десять минут,
рассказчик замечает: «физиономист, вглядевшись в него, сказал бы, что
тут ни думы, ни мысли нет, а так, какое-то созерцание» (14; 116). Ключе­
вое слово здесь: «вглядеться» — глубоко, напряженно всмотреться во
что-то. Д.Н. Ушаков в «Толковом словаре русского языка» дает превос­
ходный — с точки зрения поэтики Достоевского---- и поучительный пример
использования этого слова: «Мы вгляделись в его лицо и уже не замечали
его безобразий». Касательно Смердякова, «физиогномическое» прочтение
его характера рассказчиком, несомненно, мудрее. Однако это чужая муд­
рость: он не дает собственного анализа странной привычки Смердякова к
созерцанию, но рисует ее аналогичной привычке «созерцателя» со знаме­
нитой картины И. Н. Крамского «Созерцатель» (1878).8 «Физиономист»
(«физиономист <...> сказал бы»), по сути дела, оказывается известным
русским художником. Рассказчик передает читателю мысли, вызванные
изображением типа созерцателя у Крамского.9 В конце своего рассужде­
ния рассказчик утверждает, что «одним из таких созерцателей», изобра­
женных Крамским, «был наверно и Смердяков» (14; 117). Не рассказчик,
но художник-созерцатель Крамской первым вгляделся в характер таких
созерцателей, как Смердяков, и увидел, что они сложны и многомерны.10
Итак, оказалось, что как художник или портретист, рассказчик куда
хуже Крамского. Он — из тех скверных художников, от которых остерегал
великий учитель Достоевского, Фридрих Шиллер, противопоставляя живо­
писные и поэтические жанры. Художник, утверждает Шиллер в «Gedanken
8 Поскольку рассказчик по сути полагается в физиогномическом толковании Смердяко­
ва на Крамского, Достоевский, в числе прочего, избегает непоследовательности в двух
физиогномических толкованиях своего повествователя.
9 Как пишет Джеймс Л. Райс, сам Достоевский мог услышать где-либо подобный разбор
картины Крамского и включить его в свой текст. Анализ отношения Достоевского к кар­
тине Крамского «Созерцатель» см. в книге: Rice J. Dostoevsky and the Heating Art:
An Essay in Literary and Medical History (Ardis Publishers, Ann Arbor, Michigan: 1985),
252-259.
10 См. статьи, оспаривающие всецело отрицательное или одномерное восприятие Смер­
дякова: Lee D. Johnson's „Struggle for Theosis: Smerdyakov as Would-Be-Satnt“ (pp. 7 4 -
89) и Vladimir Golstein's „Accidental Families and Surrogate Fathers: Richard, Grigory and
Smerdyakov" (pp. 90-106) in: A New World on The Brothers Karamazov. Edited by Robert
Luis Jackson. With an introductory essay by Robin Feuer Miller and a concluding one by
William Mills Todd III (Northwestern University Press, Evanston, Illinois: 2004).
44


ЛИЦО В ОКНЕ: «ФИЗИОНОМИЯ» ФЕДОРА КАРАМАЗОВА
über den Gebrauch des Gemeinen und Niedrigen in der Kunst», не должен
бояться показывать нам своих героев с презренной внешностью, если он
уверен, что сможет выразить их внутреннее слово: «Но то, что позволено
поэту, не всегда дозволено художнику. Первый просто представляет свой
предмет воображению, второй, напротив, представляет свой предмет
чувствам. Поэтому не только впечатление от картины ярче, чем от стихо­
творения, но и художник, если он использует только свои естественные
знаки, не может сделать внутренний дух (das Innere) столь же видимым,
сколь видимым может его сделать поэт со своими произвольными знака­
ми, и, таким образом только внутренний дух может примирить нас с
внешней оболочкой»11.
Достоевский иллюстрирует идею Шиллера, когда рассказчик дает чита­
телю, по сути дела, натуралистический портрет Федора Павловича. С другой
стороны, сам Достоевский предстает в «Братьях Карамазовых» прежде
всего поэтом, который не боится показывать нам героев с «презренной
внешностью» (в данном случае Федора Павловича), потому что он вполне
способен показать их «внутреннее слово». Благодаря его владению «внут­
ренним духом», он примиряет нас с «внешностью». Разумеется, здесь
Достоевский — и поэт, и художник.
Поэтика прозревания Достоевского прочно покоится как на основа­
нии религиозного мировоззрения, так и на принципах эстетики Шиллера.
«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию со­
творил его...» (Быт. 1 :27), — вспоминает библейский текст Зосима (см.:
14; 270). «Образ» (не только образ как вид, но и образ как икона) — это ось
красоты в русском языке. Строго говоря, безобразный образ — это «про­
тиворечие в определении» как в русском языке, так и в высшем эстетико­
религиозном мировоззрении Достоевского. «Образ» человека, его вид, его
подобие Богу могут быть запятнаны, как на старой иконе, но священный
образ сохраняет свою связь с божественным. Алеша просто выражает эту
мысль, когда говорит Федору Павловичу: «Не злой вы человек, а исковер­
канный» (14; 158).
В Послании к Римлянам апостол Павел отрицает понятие абсолют­
ной нечистоты: «Я знаю и уверен в Господе Иисусе, что нет ничего в себе
самом нечистого». Далее Павел признает относительность человеческого
суждения, провозглашая, что «только почитающему что-либо нечистым,
тому нечисто» (Рим. 14: 14).
Иван, Дмитрий и Алеша, как и читатели «Братьев Карамазовых»,
оказываются среди большинства, для которого нечистота нечиста, грязь
грязна, а дурной запах — это дурной запах. Люди не видят страданий дру­
гих, утверждает Иван, потому что другой человек «дурно пахнет» или у
него «глупое лицо» (14; 216). Однако Иван склоняется к той точке зрения,
что вид и запах человека могут выдать другим его характер. На мгнове­
ние, как мы знаем, даже веру Алеши поколеблет дурной запах, «тлетвор­
ный дух».11
11 Shillers Werke. Nationalausgabe, 56 vols. (Weimar, 1943-2001). Vol. 8:436, 437. Пере­
вод с немец, автора статьи.
45


Р. Л. ДЖЕКСОН
Дмитрий столь же восприимчив к лицам и внешности, как и Иван.
Но, несмотря на бурную реакцию Дмитрия на лицо отца, ничто в его отно­
шении к отцу или к людям в целом не говорит о том, что для него поверх­
ностное впечатление от лица человека свидетельствует обо всей натуре
человека. Он боится влияния «наружности» Федора Павловича — его
внешнего вида. «Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет своим лицом в
ту самую минуту» (14; 355).
Достоевский выделяет слова «своим лицом в ту самую минуту».
Акцент на этих словах — акцент Дмитрия, не будем об этом забывать, —
оказывается решающим для понимания того, почему он, Дмитрий, мог
убить своего отца. Но те же самые выделенные слова оказываются столь
же решающими для понимания того, почему он не мог убить своего отца.
И ставя акцент на словах «лицо» и «наружность» и на мимолетном эффек­
те, который «в ту самую минуту» возникает при виде Федора Павловича,
Дмитрий косвенно проводит различие между внешними чертами и сущно­
стью человека.
Дмитрия у окна можно сравнить с Зосимой после того, как тот уда­
рил денщика. Он вспоминает, что после своего «преступления» — это
слово Зосимы — подумал, что его денщик — «человек, такой же, как я,
образ и подобие Божие» (14; 270). Дмитрий, конечно же, не произносит
таких слов, стоя под окном и глядя на отца; он даже отдаленно не вспоми­
нает Библию (Быт. 1: 26). Однако он человек, который в те несколько
дней, что предшествуют убийству Федора Павловича, словно одержимый,
размышлял о нравственных и эстетических вопросах; можно сказать, что
он человек, который перестрадал эти вопросы, и эти мучительные вопро­
сы, которые он откровенно и честно обдумывал, заложили основы ответа,
который он даст, стоя у окна и глядя на отца.
Внешность Федора Павловича, — а описанная рассказчиком «физио­
номия» не оставляет сомнений в его чертах, — вызывает у Дмитрия отвра­
щение. Эта «наружность», говорит он на первом предварительном слуша­
нии, «попирала все святыни», воплощала собой «насмешку», «неверие».
«Но теперь, когда уж он умер», говорит Дмитрий, «я думаю иначе. <...>
Я жалею, что так его ненавидел. <...> Не то чтобы раскаяние. <...> Сам-то
я нехорош <...> сам-то я не очень красив, а потом права не имел и его счи­
тать отвратительным, вот что!» (14; 417).
На высшем уровне этико-религиозного восприятия Зосима видит в
своем денщике человека, созданного по образу и подобию Божию. Дмитрий
видит собственное отражение в нравственной развращенности и уродстве
Федора Павловича: это первый шаг Дмитрия к более глубокому осозна­
нию самого себя и другого. Значимо то, что он использует слово «красив»:
оно снова отмечает его обостренное осознание (в духе поэта-философа
Фридриха Шиллера, которого он с удовольствием цитирует) нравствен­
ных и эстетических вопросов. Это осознание становится частью бессозна­
тельного решения Дмитрия не убивать своего отца.
Глубинное духовно-религиозное сознание Дмитрия становится оче­
видным на третьем предварительном дознании: «По-моему, господа, по-
46


ЛИЦО В ОКНЕ: «ФИЗИОНОМИЯ» ФЕДОРА КАРАМАЗОВА
моему, вот как было, — тихо заговорил он, — слезы ли чьи, мать ли моя
умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение — не знаю,
но черт был побежден» (14; 425-426). Поэтому Дмитрий считает свои
действия, или свое бездействие под окном, кульминацией того, что он ра­
нее называл внутренней борьбой в нем между дьяволом и Богом.
«Бог <...> сторожил меня тогда» (14; 355), — скажет позже Дмитрий,
объясняя, почему он не убил своего отца. «Сторожить» — это «стеречь,
охранять чью-либо безопасность», а также «следить за кем-то». Дмитрий
следил за Грушенькой, а Бог, как считает Дмитрий, охранял его безопас­
ность. Однако в христианской вселенной Достоевского Бог не стережет
нас и не определяет наши действия, но Бог дает нам свободу стеречь самих
себя и спасать себя. Именно это и делает Дмитрий на протяжении романа.
Он провел два дня до убийства отца, — как говорит нам рассказчик, —
«буквально мечась во все стороны, борясь со своею судьбой и спасая себя,
как он сам потом выразился» (14; 329). В столкновении с отцом у окна он
спасает себя. Можно сказать, что не Бог, но остаточное осознание нравст­
венно-духовного идеала у Дмитрия спасает его.
Здесь весьма уместны программные стихи (его собственные), которые
Дмитрий читает в главе «Исповедь горячего сердца. В стихах» (14; 96).
Эти строки он снова повторяет в главе «Внезапное решение» (14; 366) не­
посредственно после столкновения с отцом у окна: «Слава Вышнему на
свете, Слава Вышнему во мне!..»12 Многоточие Достоевского указывает
на особое значение слов «во мне». Наконец, Дмитрий глубоко осознает
всю картину. Тот Дмитрий, который провозглашает «Богу известно мое
сердце <...> Он всю эту картину видит» (14; 112), оказывается способен
постичь всю человечность других людей.13
То, что произошло с Дмитрием под окном, действительно, было про­
исшествием — или, заимствуя мысль и выражение немецкого писателя
Адельберта фон Шамиссо из его повести «Необычайная история Петера
Шлемиля» («Peter Schlemihl’s Wundersame Geschihte» [1814]), — «ein Ereignis
an die Stelle einer Tat» (событием вместо поступка).14 Петер Шлемиль у
Шамиссо во многом отличается от Дмитрия у Достоевского. Но все же
сравнение того, как каждый из этих персонажей относится к случившему
с ним «событию», подчеркивает особый характер происшествия с Дмит­
рием и то, как он к нему относится. Здесь есть некоторое сходство с Шле-
милем, но также и разительные различия.15
12 В примечаниях ПСС В.Е.Ветловская высказала предположение (см.: 15; 541), что
слова Дмитрия — аллюзия на библейский текст (Лк. 2: 13-14): «И внезапно явилось с
Ангелом многочисленное воинство небесное, славящее Бога и взывающее: слава в
вышних Богу, и на земле мир, и в человеках благоволение».
13 Анализ содержания понятия «вся картина» см. в моей статье: Alyosha’s Speech at
the Stone: ‘The Whole picture’ in: A New World on The Brothers Karamazov., 234-253.
14 Cm .: Adelbert von Chamisso, Peter Schlemihl's Wundersame Geschichte. Vorwort von
Horst-Jürgen Gerigk (Heidelberg: 1998), 55.
15 Сопоставление двух этих событий исключительно типологическое. Хотя, конечно,
было бы интересно узнать, читал ли Достоевский повесть Шамиссо.
47


Р. Л. ДЖЕКСОН
В повести Шамиссо Петер Шлемиль отдал свою «тень» «серому не­
знакомцу», переодетому дьяволу, в обмен на неисчерпаемый источник
золота. Тем не менее незнакомец требует наивысшей цены — души Шлеми-
ля. В решающий момент жизни Шлемиля, когда он вот-вот потеряет свою
возлюбленную и она достанется мерзавцу, который ее погубит, когда его
самого вот-вот разоблачат как авантюриста и самозванца без тени, — в
это мгновение «серый незнакомец» предлагает вызволить его из всех бед
в обмен на подпись кровью. Разрываемый между любовью к девушке и
нравственным долгом по отношению к ней, с одной стороны, и отвраще­
нием к дьявольскому «серому незнакомцу» — с другой, Шлемиль тянется
к пергаменту, чтобы поставить свой) подпись, но в этот момент погружа­
ется в глубокий обморок (eine tiefe Ohnmacht) — симптом неразрешенного
конфликта с самим собой: «Я долго лежал словно бы в объятиях смерти».
«Событие» — положительное событие с точки зрения Шлемиля — заме­
нило собой решение.16 Но это событие также раскрывает фундаменталь­
ную пассивность Шлемиля, несомненно связанную с его мировоззрением.
Несмотря на все его романтические черты, взгляд самого Шлемиля
на это «событие» показывает, что он — дитя Просвещения. «Событие»,
объясняет он, научило его «уважать необходимость и то, что важнее со­
вершенного поступка, — произошедшее событие, ее (необходимости —
Р. Л.Дж .) собственность!» («Ich habe erstilich die Notwendigkeit vereheren
lernen, und was ist mehr als die getane Tat, das geschehne Erignis, ihr
Eigentum!»). Более того, он научился «почитать эту необходимость как
мудрое провидение, которым исполнен весь великий механизм, в котором
мы являемся просто движущими и движущимися колесиками; то, что
должно быть, должно случиться; то, что должно было случиться, случи­
лось; и не без участия этого провидения, которое я научился уважать в
своей судьбе и в судьбах тех, кто связан со мной»17.
«Провидение» (Fugling) Шлемиля — своего рода божественная судьба;
судьба правит его вселенной. Его этика — это несомненно этика детерми­
нистская. Идеологическая динамика события Дмитрия, по сути, противо­
положна шлемилевской. Как Шлемиль, он выражает (еще перед столкно­
вением с отцом у окна) веру в «чудо промысла Божьего» (14; 112). Однако
ясно, что вселенная Дмитрия — не машина, а его «провидение» предо­
ставляет человеку свободу принимать собственные решения. У Дмитрия,
правда, тоже есть склонность к фатализму. «Понимаю теперь, что на таких,
как я, нужен удар, удар судьбы, чтоб захватить его как в аркан и скрутить
внешнею силой», — говорит он после суда (14; 458). Однако значимо то,
что в решающий момент его борьбы со своей «судьбой» — с его собст­
венным ощущением обреченности, с «неизвестными идеями» и с грубо
материалистическими представлениями о человеке — чаша весов склоня­
ется к тому, чтобы он не убивал своего отца. Здесь проявляется нравст­
венная воля самого Дмитрия.
16 Chamisso, 56.
17 Ibid., 55-56.
48


ЛИЦО В ОКНЕ: «ФИЗИОНОМИЯ» ФЕДОРА КАРАМАЗОВА
Звездочки, поставленные Достоевским, протягиваются по странице в
тот момент, когда Дмитрий сталкивается с отцом у окна, и набрасывают
на происходящее завесу тайны (см.: 14; 355). Но звездочки не только
играют в романе драматическую роль, но и выражают некую простую
истину: человеческое поведение в целом, и несомненно в самые тяжелые
моменты жизни человека, не поддаются краткому описанию. И все же нет
никакого «чуда» в том, что Дмитрий не убивает своего отца, хотя он сам,
стоя у окна, не считает себя перводвигателем. Наши действия в каждый
момент времени зависят не только от обстоятельств, но и от того, с чем
мы сами подходим к этому моменту. Бессознательное решение Дмитрия
не убивать отца подкрепляется диалектикой его нравственного, духовного
и зарождающегося религиозного сознания; оно находит источник в созна­
нии или совести, постоянно чутко воспринимающих в поведении и мыс­
лях сложность и взаимосвязь священного и профанного, образа и безобра­
зия, человека и маски. Бессознательное решение не убивать своего отца —
это удар судьбе. Как написал американский философ Ральф Уолдо Эмер­
сон в своем эссе «Судьба», «если Судьба столь могущественна, человек
также является ее частью и может противопоставить судьбе судьбу. <...>
Сколь многомощен удар, столь же многомощен и удар ответный» («If Fate
is so prevailing, man also is part o f it, and can confront fate with fate. <.. > if
there be omnipotence in the stroke, there is omnipotence o f recoil»)18.
***
В возрасте семнадцати лет Достоевский сформулировал поставленную
перед собой художественно-философскую задачу: «Человек есть тайна.
Ее надо разгадать» (28 ù 63). «Разгадать» — найти ответ на нечто загадоч­
ное; понять смысл чего-то неясного; прояснить значение, характер кого-
то или чего-то; добраться до сути чего-то — именно это проделал Досто­
евский в случае с Дмитрием у окна; именно это интуитивно делает у окна
сам Дмитрий, глядя на лицо отца; именно это делает читатель, возвращаясь к
роковой физиономии Федора Павловича, данной в начале романа, и узна­
вая в ней не только силу зла, но и несовершенный портрет.
«.. .Нет искусства / Читать в душе по выраженью лиц» («.. .There’s по
art / То find the mind’s construction in the face»), — жалуется Дункан, король
шотландский в «Макбете» (Акт 1; сц. 4).19 Нет искусства... кроме искусства
художника вглядеться в действительность: эта истина снова напоминает
нам о колоссальных возможностях прозрения самого Достоевского.
18 См.: Selection from Ralph Waldo Emerson, Edited by Stephen E. Whicher (Houghton Mif­
flin Co., Boston: 1960), 340-341.
19Русский перевод принадлежит С. М. Соловьеву.
49


Л. И. Сараскина
ПОЭТИЧЕСКИЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ МЕЧТЫ
ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
Стихотворная строка как русская метафора
западного мира
Взаимоотношения Россия и Запада, отношение России к Западу и За­
пада к России со времен петровских реформ было центральной проблемой
российской политической, философской, а также художественной мысли,
глубочайшей, зачастую весьма болезненной, интеллектуальной рефлексией.
Каким путем пойдет Россия в своем развитии — проторенным западным
или неким новым, особенным? Станет ли Россия европейской страной, то
есть, рассуждая в терминах эпохи, передовой и «благополучной»? Или
останется державой азиатской, то есть, опять-таки согласно общеприня­
тым понятиям, отсталой и «проблемной»?
Именно эти вопросы были в XIX в. ключевыми вопросами русской
общественной мысли, именно они разделили русских мыслителей на сла­
вянофилов и западников. Этот цивилизационный спор до сих пор остается
актуальным, и время ничуть не снизило его остроту. Кто мы — Запад или
Восток? Кем нас считают в Европе? (скорее всего, не Европой). Кем нас
считают в Азии? (скорее всего, не Азией). Кем мы хотим быть сами? Где
мы? Кто мы? Куда и откуда идем?
Одной из самых ярких художественно-публицистических позиций в
этом споре была точка зрения Достоевского: Россия и Европа — лейтмотив
его публицистики на протяжении двадцати лет, насыщавшей полемиче­
ские диалоги его романов. Достоевский-почвенник надеялся примирить
противоречия России и Европы, мечтал о синтезе двух равноценных и
равнозначных начал: родной почвы и западной культуры. На этом пути у
него были предшественники — сторонники и оппоненты, люди думанья
в эпоху деланья и люди деланья в эпоху думанья.
***
Русской историей Достоевский увлекался с самого детства, и это
страстное увлечение не покидало его до конца жизни. Многотомная «Исто­
рия государства российского» H. М. Карамзина начала выходить за не­
сколько лет до рождения Достоевского, последний, незаконченный двена­
дцатый том вышел после смерти историка в 1829 году. Для Достоевского
это была главная книга его детских и отроческих лет. К 1870 г. относится
его признание, адресованное H. Н. Страхову: «К статье о Карамзине (Ва­
© Л.И.Сараскиии, 2005


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
шей)1 я пристрастен, ибо такова почти была и моя юность и я возрос на
Карамзине» (29ь 153).12 А вскоре после этого он снова писал: «Мне было
всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды рус­
ской истории из Карамзина, которого вслух по вечерам нам читал отец»
(21; 134).
«История» Карамзина была для писателя в детстве «настольною кни­
гою, и он читал ее всегда, когда не было чего-либо новенького», — вспо­
минал младший брат писателя Андрей Михайлович, — тем более, что в
доме был «свой экземпляр» этого сочинения.3 По свидетельству П. П. Се-
менова-Тян-Шанского, близко знавшего Достоевского еще в 1840-е гг., бу­
дущий писатель знал «Историю» Карамзина «почти наизусть»4*. Шестнадца­
тилетний Достоевский рекомендует читать «Историю» Карамзина своей
младшей сестре. «Варенька, наверно, что-нибудь рукодельничает и, верно
уж, не позабывает заниматься науками и прочитывать „Русскую историю“
Карамзина. Она нам это обещала» (28^ 38). По рекомендации Достоевского
«Историю» читали и его дети.3 За несколько месяцев до смерти писатель
рекомендовал дочери одного из своих адресатов читать исторические со­
чинения: «Хорошо прочесть всю историю Шлоссера и русскую Соловьева.
Хорошо не обойти Карамзина. Костомарова пока не давайте» (30]; 212).
Об «Истории» «бессмертного Карамзина» и о нем самом спорят
герои Достоевского — Фома Опискин («Село Степанчиково»)6, старушка
Анна Андреевна Ихменева («Униженные и оскорбленные»)7, и сам Досто­
евский не раз обращался с полемическими целями к разным эпизодам
«Истории» в своем «Дневнике писателя». Как отмечает А. В. Архипова,
исследовавшая идеологический аспект отношений Достоевского к Карам­
зину, автор «Истории» мало интересен Достоевскому как писатель, при­
верженец сентиментализма; другое дело Карамзин-идеолог, исторический
мыслитель, пишущий о России.8 С ним у Достоевского, автора «Ряда ста­
1 Речь идет о статье Н.Н. Страхова «Вздох на гробе Карамзина» (Заря. 1870. Ne 9), на­
писанной в полемике с работой А.Н.Пыпина «Очерки общественного движения при
Александре I» (Вестник Европы. 1870. Ne 9), где Карамзин назван реакционером.
2 О своем восприятии Карамзина, характерном для многих современников Достоевско­
го, Страхов писал: «Я вам открою, что я воспитан на Карамзине, что мой ум и вкус раз­
вивался на его сочинениях. Ему я обязан пробуждением своей души, первыми и высо­
кими умственными наслаждениями» (Заря. 1870. Ne 9. С. 207).
3Достоевский А. М. Воспоминания / Ред. и вступ. статья А. А. Достоевского. Л.: Изд-во
писателей в Ленинграде, 1930. С. 68-69.
4 Свмвнов-Тян-Шанский П. П. Мемуары. Т. 1. Детство и юность (1827-1855). Пг., 1917.
С. 202.
sСм.. Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. М.; Пг., 1922. С. 91.
6 «Если я и уважаю за что бессмертного Карамзина, то это не за историю, не за „Марфу
Посадницу“, не за „Старую и новую Россию“, а именно за то, что он написал „Фрола
Силина“: это высокий эпос! Это произведение чисто народное и не умрет во веки ве­
ков! Высочайший эпос!» (3; 69-70).
7 «Мы-то, Ихменевы-то, еще при Иване Васильевиче Грозном дворянами были, а что
мой род, Шумиловых, еще при Алексее Михайловиче известен был, и документы есть
у нас, и в истории Карамзина упомянуто» (3; 218).
в См.: Архипова А. В. Достоевский и Карамзин //Достоевский. Материалы и исследова­
ния. Л.: Наука, 1983. Т. 5. С. 101-112.
51


Л. И. САРАСКИНА
тей о русской литературе», идет напряженный спор: в 1861 г. Карамзин в
понимании Достоевского — писатель книжный, головной, по его повес­
тям и «фарфоровым пейзанчикам» нельзя судить о душе народа (19; 40);
повесть Карамзина «Фрол Силин» Достоевский воспринимает как пример
произведения, из которого о русской истории можно узнать не больше,
чем из иностранных сочинений. «Точно на луне или в „Марфе посаднице“
Карамзина» (19; 47), — восклицает Достоевский по поводу проекта книги
для народного чтения.
Совершенно очевидно, что Достоевский был в курсе всех обсужде­
ний основного исторического труда своей эпохи и той полемики, которая
шла вокруг исторических сочинений Карамзина. Семнадцатилетним
юношей Достоевский прочел полемическую по отношению к Карамзину
«Историю русского народа» Н. А. Полевого9, пристально следил за «Исто­
рией России с древнейших времен» С. М. Соловьева, которая начала вы­
ходить в 1851 г. (к 1867 г. вышло 17 томов; уезжая за границу, Достоев­
ский взял вышедшие тома с собой).1011
Переломным моментом, повлиявшим на восприятие Карамзина Дос­
тоевским, стало первое заграничное путешествие писателя в 1862 г. и чте­
ние им (тогда же) полной версии карамзинских «Записок о древней и новой
России». Под влиянием «Записок...» полностью меняются взгляды Досто­
евского на русский XVIL1 век, на реформы Петра Великого. Достоевский
был поражен, как далеко зашел Карамзин в критике петровских преобра­
зований, как ясно увидел их антинациональную форму. Мысль Карамзина
о расколе русского общества в результате реформ Петра I, вывод о вред­
ности возведения северной столицы «среди зыбей болотных», суждение о
том, что русский человек, став гражданином мира, перестал быть граждани­
ном России, создали основу взглядов Достоевского на проблему «Россия
и Запад». Карамзин, на котором «возрос» Достоевский-юноша, стал базо­
вым источником мысли для Достоевского — исторического публициста.
***
Вряд ли Достоевскому могло быть известно высказывание Пушкина
о принципиально ином, нежели в Европе, рисунке исторического развития
России, о национальной специфике ее культурного кода. В заметке о вто­
ром томе «Истории русского народа» Николая Полевого (1830), остав­
шейся в черновиках, Пушкин писал: «Поймите же и то, что Россия ни­
когда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее
требует другой мысли, другой формулы...»11
Пушкин объясняет свою позицию: в России не было феодализма, не
было рыцарства, бояре жили в городах, не укрепляя своих поместий.
9 См. письмо Достоевского брату Михаилу от 9 августа 1838 года (28^ 51). «История
русского народа» в шести томах вышла в 1820-1834 гг.
9 См.: Материалы для жизнеописания Ф. М. Достоевского // Биография, письма и за­
метки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. С. 298.
11 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. 7: Критика и публицистика. Л.: Наука, 1978. С. 100.
52


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
«Приняв свет христианства от Византии, она (Россия. — Л. С.) не участво­
вала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности рим­
ско-католического мира. Великая эпоха возрождения не имела на нее
никакого влияния», — замечает Пушкин уже в другой своей статье
(«О ничтожестве литературы русской», 1834)12, которая была опубликова­
на при жизни поэта (и которую Достоевский мог прочесть). В краях оце­
пеневшего севера не слышно было ни звука от потрясений, произведен­
ных крестовыми походами и другими событиями, составившими историю
стран Запада. С другой стороны, поработители Руси татары и монголы не
походили на мавров и не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля. Свержение
татаро-монгольского ига тоже оставило в стороне народное развитие.
На протяжении веков Россия оставалась чуждой Европе — этот горь­
кий пушкинский вывод становится в первой половине шестидесятых го­
дов базовой исторической аксиомой для выработки Достоевским идеоло­
гии почвенничества. Пушкин, с которого началось новое историческое
самосознание России, как источник историософской мысли становился в
один ряд с Карамзиным. Исторический смысл «Истории Петра» и «Исто­
рии Пугачева», острый полемический импульс, содержащийся в стихотво­
рении «Клеветникам России» (1831), побуждает Достоевского существен­
но уточнить свои прежние представления о возможном союзе России с
Европой, о пути самой России, отличном от пути европейского.
Пушкин ставит вопрос: в чем тайна ненависти Европы к России? Одна­
ко никакой тайны на самом деле нет, и ответ ясен. «Бессмысленно прель­
щает вас / Борьбы отчаянной отвага / — И ненавидите вы нас... / За что ж?
ответствуйте: за то ли, / Что на развалинах пылающей Москвы / Мы не
признали наглой воли / Того, под кем дрожали вы? / За то ль, что в бездну
повалили / Мы тяготеющий над царствами кумир / И нашей кровью иску­
пили / Европы вольность, честь и мир?»
Пушкин — политический публицист выступает не столько как про­
рок, сколько как актуальный аналитик, в полном соответствии со своей
философией: «Ум человеческий, по простонародному выражению, не про­
рок, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного
глубокие предположения, часто оправданные временем»13. Так что поэт
не пророчит, а провидит истинную причину всегдашней нелюбви Европы
к России (о которой и сегодня говорят историки в связи с реалиями Вели­
кой Отечественной войны, или Второй мировой, в европейской термино­
логии). Россия в XX в. сделала с нашествием «наглой воли» то же самое,
что сделала в веке предыдущем, сделала это в том числе и для Европы,
и за Европу.
Тридцать лет спустя после Пушкина, вступая — от имени редакции
журнала «Время» — в полемику с газетой Каткова «Московские ведо­
мости», Достоевский будто продолжает мысль поэта, автора дерзкого по­
12Там же. С. 210.
13Там же. С. 100.
53


Л. И. САРАСКИНА
литического стихотворения. «Европа нас постоянно не любит, терпеть даже
нас не может. Мы никогда в Европе не возбуждали симпатии, и она, если
можно было, всегда с охотою на нас ополчалась. Она не могла не признать
только одного: нашу силу, — и эта физическая, материальная сила (так, по
крайней мере, Европа должна была смотреть на нас) всегда возбуждала в
ней негодование. Да ведь и не одна Европа» (20; 100).
***
Таинственный смысл истории, связь прошлого и будущего, роль Рос­
сии в судьбе Европы — центральное интеллектуальное переживание стар­
ших современников Достоевского, испытавших общий порыв сознания к
историзму, к философскому осмыслению политического и исторического
времени. Так, в начале 1830-х гг. Гоголь был одержим мыслью, что он
«создан историком и призван к преподаванию судеб человечества»14. О том
же говорил и Герцен десятилетие спустя — в начале 1840-х: «История
поглотила внимание всего человечества, и тем сильнее развивается жад­
ное пытание прошедшего, чем яснее видят, что былое пророчествует, что,
устремляя взгляд назад, — мы, как Янус, смотрим вперед»15.
Размышления о смысле истории Европы и России, о качественном
различии исторического пути, пройденного европейскими странами и Рос­
сией, о потенциале будущего у обеих цивилизаций составили ярчайшую
эпоху русской философской мысли. Приоритетное слово здесь было за
П. Я. Чаадаевым, автором знаменитых «философических писем». Первое
из них (написано в 1829-м, опубликовано в 1836-м) без преувеличений
может быть названо «роковым» и «легендарным»; оно получило скан­
дальную известность и сделало автору литературную биографию.
Чаадаев писал: «Мы никогда не шли об руку с прочими народами;
мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого
рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций
ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты все­
мирным воспитанием человеческого рода»16. Те могучие впечатления, ко­
торыми питаются народы в своем развитии, те эпохи бурных волнений,
страстных беспокойств, великих страстей миновали Россию, не оставив
следа, считал Чаадаев. В его глазах русская история — это смесь дикого
варварства и грубого невежества, заполненная тусклым и мрачным сущест­
вованием.
Историческая ничтожность и мертвый застой — вот два слагаемых
русской жизни, по Чаадаеву. Само место написания письма — Москва —
названо Некрополем. Тупая неподвижность бытия, когда не на что опе­
реться; пустая, неразвитая память; культура, основанная на заимствованиях
14 Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. М., 1891. Кн. 4. С. 144. См. также:
Тарасов Б. Н. П. Я. Чаадаев и русская литература первой половины XIX века II Чаада­
ев П.Я. Статьи и письма. М,: Современник, 1989. С. 8.
15 Московские ведомости. 1843. No 142.
16 Чаадаев П.Я. Статьи и письма. С. 41.
54


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
и подражаниях; бесплодные призраки вместо твердой, уверенной идеи;
бессмысленное историческое прозябание — таков портрет русской циви­
лизации, по Чаадаеву.
«Исторический опыт для нас не существует; поколения и века про­
текли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий
закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы
ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи
в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человече­
ского разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили»17.
Таков был вердикт Чаадаева о бесполезности русских для общего дела
европейских народов.
«С первой минуты нашего общественного существования мы ничего
не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась
на бесплодной ниве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из
нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами <...> В нашей
крови есть нечто враждебное всякому истинному прогрессу»18 — такова
была суть «отрицательного патриотизма» Чаадаева в отношении русской
истории.
Еще более категоричен был диагноз, поставленный им настоящему:
«Ныне же мы, во всяком случае, составляем пробел в нравственном миро­
порядке»19. Русским остается лишь завидовать европейским народам —
завидовать даже религиозным войнам и кострам инквизиции, ибо в этих
кровавых битвах люди, по мнению Чаадаева, искали истину, но попутно
нашли свободу и благосостояние.
Европейские успехи в сфере науки, просвещения, культуры, право­
сознания, бытовых привычек, житейского комфорта, материального дос­
татка и благоустройства, а также колоссальные преимущества европей­
ского католичества над византийским православием, в которых Чаадаев
как раз и видит первопричину цивилизационного отрыва России от Евро­
пы, приводит его к выводу о вторичности и мизерности исторической
судьбы России. Потому благо своей убогой и несчастной родины Чаадаев
усматривает только в полном копировании всей национальной жизни по
европейскому образцу и фактическом подчинении православия католиче­
ской традиции.
И хотя в процессе собственного развития мысль Чаадаева претерпе­
вала большие, иногда кардинальные изменения; несмотря на то что в кон­
це концов он отказался от западнического радикализма, поменяв «нега­
тивный» патриотизм на «позитивный»; несмотря даже на то, что главное
обвинение России (ее тотальная изолированность от Европы) обернулось
главным аргументом ее защиты («мы, свободные от европейских страстей,
сможем быть совестными судьями европейского мира»), репутация фило­
17Там же. С. 47.
14Там же. С. 47-48.
19Там же. С. 48.
55


Л. И. САРАСКИНА
софа уже была навсегда завершена — тем первым письмом, написанным
из «Некрополя» и единственным напечатанным при его жизни.
Оно и стало источником легенд: о Чаадаеве — ненавистнике России,
о Чаадаеве ■— перешедшем в католичество, о Чаадаеве — фанатичном
апологете западной цивилизации и римской церкви. Оно стало перчаткой,
брошенной всей русской истории и русской мысли — предшествующей и
последующей. Оно стало вызовом едва ли не всем мыслящим современникам
Чаадаева: они (а не только император Николай I и шеф жандармов граф
А. X. Бенкендорф) восприняли содержание письма как отрицание той Рос­
сии, которую, по слову П. А. Вяземского, с подлинника списал Карамзин.
«Прочитав статью, нахожу, — начертал Николай I, — что содержа­
ние оной — смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного»20.
На основании этой резолюции и был составлен ключевой документ «фи­
лософической» драмы, в котором Бенкендорф рекомендует московскому
военному генерал-губернатору князю Д. В. Голицыну заботиться о даль­
нейшей судьбе москвича Чаадаева, по нездоровью дышащему «нелепой
ненавистью к отечеству». «Жители древней нашей столицы, всегда отли­
чающиеся чистым, здравым смыслом и будучи преисполнены чувством
достоинства Русского Народа, тотчас постигли, что подобная статья не
могла быть писана соотечественником их, сохранившим полный свой рас­
судок и <...> не только не обратили своего негодования против г. Чеодае-
ва, но, напротив, изъявляют искреннее сожаление свое о постигшем его
расстройстве ума, которое одно могло быть причиною написания подоб­
ных нелепостей»21.
Шеф жандармов, находясь в Петербурге, отлично знал московские
настроения, о чем уведомлял московского генерал-губернатора. «Здесь, —
писал граф, — получены сведения, что чувства сострадания о несчастном
положении г. Чеодаева единодушно разделяются всею московскою публи­
кою»22. Самое главное, что это была сущая правда: под «всей московскою
публикою» подразумевались вовсе не «охранители и мрахобесы», толпой
стоявшие у трона, а люди несомненных гражданских и культурных досто­
инств — H. М. Языков, Д. В. Давыдов, князь П. А. Вяземский, А. И. Турге­
нев, В. А.Жуковский, В. Ф.Одоевский, семья Карамзиных...
Однако момент истины состоял в том, что именно Пушкин, друг мя­
тежной молодости, поэт вольности, которого мудрец Чаадаев «поворотил
на мысль», решительно оспорил центральный тезис первого философиче­
ского письма — об исторической ничтожности русских.
Драматический диспут об исторической судьбе России Пушкин и
Чаадаев вели независимо друг от друга. В том самом 1829 г., когда Чаада­
ев обнаружил зияющую пустоту и никчемность русской истории, Пушкин
писал «Воспоминания в Царском селе», и перед его глазами явственно
20 Цит. по: Лебедев А. Чаадаев. М.: Молодая гвардия, 1965. С. 173.
21 Там же.
22 Там же.
56


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
вставали «дней прошлых гордые следы» — славная история «великой жены»
Екатерины II и ее гордых орлов — героев, снискавших победы на поле
брани. «Садятся призраки героев / У посвященных им столпов, / Глядите: вот
герой, стеснитель ратных строев, / Перун кагульских берегов. / Вот он, могу­
чий вождь полунощного флага, / Пред кем морей пожар и плавал и летал, f
Вот верный брат его, герой Архипелага, / Вот наваринский Ганнибал».
Вскоре в стихотворении «Моя родословная» (1830) поэт снова вспо­
минал «времен превратность» — его предки служили святому Александру
Невскому, приложили руку к избранию на царство бояр Романовых; обла­
дая нравом гордым и неукротимым, спорили с царями, попадали в неми­
лость. Русская история у Пушкина переплетена с семейными преданиями
и составляет с ней единое целое. Потому и патриотические стихи 1831 г. —
«Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» — с их державным
пафосом кажутся еще и грандиозными историческими фресками: русская
история для поэта — духовная родина, родное время и пространство, зем­
ля обетованная.
Возражения, изложенные Пушкиным в его письмах к Чаадаеву (от
6 июля 1831 г., после прочтения рукописи 6-го и 7-го «философических
писем», и от 19 октября 1836 г., после прочтения в «Телескопе» знамени­
того первого письма), — это манифест несогласия с уничижительной
оценкой русской истории. «Ваше понимание истории для меня совершен­
но ново, и я не всегда могу согласиться с вами», — пишет поэт в 1831 г.23
и повторяет то же самое пять лет спустя.
Как ни странно, но эти письма берутся в расчет гораздо реже, чем
пафосный «отрицательный патриотизм» Чаадаева, который так нравился
советским историкам (по одним причинам) и всем без исключения пост­
советским западникам (по другим причинам). Между тем Пушкин разби­
вает тезисы Чаадаева пункт за пунктом.
Во-первых, совершенно иначе, нежели Чаадаев, трактует Пушкин факт
изолированности России от Европы, видя в нем особое предназначение.
Необъятные пространства России поглотили монгольское нашествие —
завоеватели-кочевники не посмели перейти западные границы России и
оставить ее у себя в тылу. Так была спасена христианская цивилизация —
своим мученичеством Россия избавила католическую Европу от всяких
помех.
Во-вторых, Пушкин энергично вступается за православие, которое,
по Чаадаеву, в силу своего византийского происхождения, виновато в
отсталости России. Что с того, что Византия (как источник, откуда Россия
черпала христианство) была презираема в Европе? «Ах, мой друг, разве
сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею
во языцех? Евангелие разве от этого менее изумительно? <...> Нравы Ви­
зантии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана,
было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма
23 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. 10: Письма. С. 659.
57


Л. И. САРАСКИНА
и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда чело­
вечество больше всего нуждалось в единстве»24.
В-третьих, Пушкин решительно опровергает центральный тезис
Чаадаева о «нашей исторической ничтожности». Русская история в лице
Пушкина получила заступника и певца, разглядевшего в древних сраже­
ниях юность своего народа, его пробуждение и возмужание. Неужели «оба
Ивана, величественная драма в монастыре, начавшаяся в Угличе и закон­
чившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели всё это не история,
а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть
целая всемирная история? А Екатерина 11, которая поставила Россию на
пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж?»25
И вот классически ясный, неотразимый вывод, который — так уж
случилось — имел место за три месяца до смерти поэта и стал его завеща­
нием. «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить
отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, та­
кой, какой нам Бог ее дал»26. К выводу прилагались несколько особенно
тяжелых для сознания всякого западника слов — о том, что русское пра­
вительство все еще единственный европеец в России. «И сколь бы грубо и
цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не
обратил бы на это ни малейшего внимания»27. Однако этих строк Пушки­
на из черновиков неотправленного письма к Чаадаеву 1836 г. адресат ни­
когда, разумеется, не видел и не читал.
***
Именно Пушкин помог найти Достоевскому интеллектуальное про­
тивоядие историческому скепсису Чаадаева и укрепиться в своем горячем
чувстве к судьбе России. «Гадкая статья Чаадаева», — напишет Достоев­
ский о знаменитом первом философическом письме в Записной тетради
1864 г. (20; 190). Но, быть может, именно Чаадаев раздражил и раздразнил
Достоевского, как и многих других своих современников, заставив их острее,
напряженнее, драматичнее переживать пути скрещений России и Запада.
Личность Чаадаева прочно вошла не только в публицистику Достоевско­
го, она поселилась в романах, в записных тетрадях, письмах Достоевского.
В «Зимних заметках о летних впечатлениях» он ставит имя Чаадаева
рядом с Белинским: «Я не встречал более страстного русского человека,
каким был Белинский, хотя до него только разве один Чаадаев так смело, а
подчас и слепо, как он, негодовал на многое наше родное и, по-видимому,
презирал все русское» (5; 50). В 1870 г., в связи с замыслом «Жития вели­
кого грешника», Чаадаев волнует Достоевского уже не просто как реаль­
ная личность, а как тип, характер. В письме к А. Н. Майкову от 25 марта /
24 Там же. С. 689.
25 Там же.
26 Там же.
27Там же. С. 701.
58


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
6 апреля 1870 г. возникает волнующая картина: «Тут же в монастыре по­
сажу Чаадаева (конечно, под другим тоже именем). Почему Чаадаеву не
просидеть года в монастыре? Предположите, что Чаадаев, после первой
статьи, за которую его свидетельствовали доктора каждую неделю, не
утерпел и напечатал, например за границей, на французском языке, бро­
шюру, — очень и могло бы быть, что за это его на год отправили бы поси­
деть в монастырь. К Чаадаеву могут приехать в гости и другие: Белинский
наприм<ер>, Грановский, Пушкин даже. (Ведь у меня же не Чаадаев, я
только в роман беру этот тип.)» (29ь 118).
Достоевский оценивает Чаадаева как одного из тех блестящих деяте­
лей, к которым мог примыкать и герой «Бесов» Степан Трофимович Вер­
ховенский. «Бесспорно, что и он некоторое время принадлежал к знамени­
той плеяде иных прославленных деятелей нашего прошедшего поколения,
и, одно время, — впрочем, всего только одну самую маленькую минуточ­
ку, — его имя многими тогдашними торопившимися людьми произноси­
лось чуть не наряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского и толь­
ко что начинавшего тогда за границей Герцена» (10; 8).
Глубокие корни пустила чаадаевская легенда и сам образ опального
философа в «Подростке». Самоубийство Крафта в романе «Подросток»
совершено будто под гипнозом Чаадаева. «Он, вследствие весьма обыкно­
венного факта, пришел к весьма необыкновенному заключению, которым
всех удивил. Он вывел, что русский народ есть народ <...> второстепен­
ный, которому предназначено послужить лишь материалом для более бла­
городного племени, а не иметь своей самостоятельной роли в судьбах
человечества. Ввиду этого, может быть и справедливого, своего вывода
господин Крафт пришел к заключению, что всякая дальнейшая деятель­
ность всякого русского человека должна быть этой идеей парализована,
так сказать, у всех должны опуститься руки» (13; 44). Идеями Чаадаева и,
соответственно, чертами его характера и фактами его биографии наделен
Версилов, главный герой «Подростка»26.
Кажется, эпоха Чаадаева, тридцатые годы XIX столетия, — это вре­
мя, когда русская мысль строила систему координат своего национального
бытия. «Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые!» — так
реагировал Ф. Тютчев на революционные события во Франции в июле
1830 г. Сороковые годы дали этой проблематике новое освещение — в
сочинениях Белинского, Герцена, Грановского, с одной стороны, и Сама­
рина, Киреевского, Хомякова — с другой.
В мае 1849 г. Достоевский, допрошенный Следственной комиссией
по делу петрашевцев, не скрывал своего волнения по поводу новой рево­
люции в Европе. «На Западе происходит зрелище страшное, разыгрывает­
ся драма беспримерная. Трещит и сокрушается вековой порядок вещей.
Самые основные начала общества грозят каждую минуту рухнуть и увлечь
28 См. об этом: Долинин А. С. Последние романы Достоевского. М.; Л.: Советский писа­
тель, 1963. С. 112-125.
59


Л. И. САРАСКИНА
в своем падении всю нацию. <...> Это тот самый край, который дал нам
науку, образование, цивилизацию европейскую; такое зрелище — урок!
Это, наконец, история, а история — наука будущего» (18; 122).
Начало 1860-х гг. — время, когда проблема «Россия и Запад» вновь
выдвинулась на первые позиции русской общественной мысли. В «Объяв­
лении о подписке на журнал „Время“ на 1861 год»29 Достоевский впервые
представил свое понимание будущего для России после столетия петров­
ских реформ. «Реформа Петра Великого и без того нам слишком дорого
стоила: она разъединила нас с народом. С самого начала народ от нее отка­
зался. Формы жизни, оставленные ему преобразованием, не согласовались
ни с его духом, ни с его стремлениями, были ему не по мерке, не впору.
Он называл их немецкими, последователей великого царя — иностранца­
ми. Уже одно нравственное распадение народа с его высшим сословием,
с его вожатаями и предводителями показывает, какою дорогою ценою
досталась нам тогдашняя новая жизнь» (18; 36).
Однако, разойдясь с реформой, народ не пал духом. Он шел в темноте,
но держался своей дороги, обдумывал свое положение, пробовал создать
свою философию, искал выход. «Невозможно было более отшатнуться от
старого берега, невозможно было смелее жечь свои корабли, как это сделал
наш народ при выходе на эти новые дороги, которые он сам себе с таким
мучением отыскивал. После реформы был между образованным сослови­
ем и народом один только случай соединения — двенадцатый год, и тогда
все увидели, как народ заявил себя. Мы поняли тогда, что он такое» (18; 36).
Начало 1860-х гг. — время своего возвращения в европейскую Рос­
сию после сибирской каторги и ссылки — Достоевский воспринимает еще
и как финал Петровских реформ. «Дальше нельзя идти, да и некуда: нет
дороги; она вся пройдена» (18; 36). Но итог долгого пути не оставляет
иллюзий: последователи Петра узнали Европу, примкнули к европейской
жизни и не сделались европейцами. «Когда-то мы сами укоряли себя за
неспособность к европеизму. Теперь мы думаем иначе. Мы знаем теперь,
что мы и не можем быть европейцами, что мы не в состоянии втиснуть
себя в одну из западных форм жизни, выжитых и выработанных Европою
из собственных своих национальных начал, нам чуждых и противополож­
ных, — точно так, как мы не могли бы носить чужое платье, сшитое не по
нашей мерке» (18; 36).
Русские убедились, наконец, считает Достоевский, что они тоже
отдельная национальность, в высшей степени самобытная, и вернулись на
родную почву не Побежденными. Они поняли, что не следует отделяться
китайской стеной от человечества, что русская идея может стать синтезом
всех тех идей, которые развивает Европа в отдельных своих Националь­
29 Объявление было напечатано в сентябре 1860 г. в газетах «Сын отечества», «Север­
ная пчела», «Санкт-Петербургские ведомости», «Русский инвалид» и др. с подписью:
Редактор М. Достоевский. Н И. Страхов указывает в воспоминаниях, что это объявле­
ние, несомненно, написано Ф.М. Достоевским и представляет изложение самых важ­
ных пунктов его тогдашнего образа мыслей.
60


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
ностях. «Недаром же мы говорили на всех языках, понимали все цивили­
зации, сочувствовали интересам каждого европейского народа, понимали
смысл и разумность явлений, совершенно нам чуждых <...> Способность же
примирительного взгляда на чужое есть высочайший и благороднейший
дар природы, который дается очень немногим национальностям» (18: 37).
***
В начале 1860-х гг. Достоевский, остро сознававший причастность
России к европейской судьбе, смог оказаться наконец лицом к лицу с Евро­
пой. В 1862 г. он впервые в жизни оказался за границей и путешествовал
по городам Европы два с половиной месяца по заранее составленному
маршруту.
Дорогого стоит его признание в «Зимних заметках о летних впечат­
лениях» — художественных очерках, написанных через полгода после
поездки: «За границей я не был ни разу; рвался я туда чуть не с моего пер­
вого детства, еще тогда, когда в долгие зимние вечера, за неумением гра­
моте, слушал, разиня рот и замирая от восторга и ужаса, как родители чи­
тали на сон грядущий романы Радклиф, от которых я потом бредил во сне
в лихорадке. Вырвался я наконец за границу сорока лет от роду, и, уж ра­
зумеется, мне хотелось не только как можно более осмотреть, но даже всё
осмотреть, непременно всё, несмотря на срок» (5; 46).
Однако задачей «осмотреть как можно более» путешествие Достоев­
ского отнюдь не ограничивалось — и вообще оно скорее походило на
паломничество по святым местам, нежели на туристическое кочевье. «Я
именно размышлял на тему о том: каким образом на нас в разное время
отражалась Европа — и постепенно ломилась к нам с своей цивилизацией
в гости, и насколько мы цивилизовались, и сколько именно нас счетом до
сих пор отцивилизовалось?» (5; 55)
«Страна святых чудес» — эта строчка из стихотворения А. С. Хомя­
кова «Мечта» (1835) стала символом (паролем, знаком), которым Досто­
евский впервые обозначил свой европейский маршрут 1862 г. и который
«работал» в этом качестве все последующие годы, почти двадцать лет.
«Страной святых чудес» А. С. Хомяков назвал «дальний Запад», то
есть Западную Европу. О чем же «Мечта» Хомякова — стихотворение,
написанное в разгар «философических» тридцатых годов, накануне пуб­
ликации первого чаадаевского письма (которое Хомяков не мог не знать)?
Основной мотив стихотворения — это сожаление о том Западе, который
так долго был мечтой русских, но теперь утратил свое былое величие и
ныне «задернут» «мертвенным покровом».
О, грустно, грустно мне! Ложится тьма густая
На дальнем Западе, стране святых чудес:
Светила прежние бледнеют, догорая,
И звезды лучшие срываются с небес.
61


Л. И. САРАСКИНА
Святые чудеса, процветавшие на Западе, — это его философия, нау­
ка, искусство, литература; это идеи гуманизма, свободы, равенства и брат­
ства, это вера в счастливое будущее человечества, это колоссальное бо­
гатство западной цивилизации, которым восхищались лучшие русские
умы. Перечисление святых чудес в стихотворение Хомякова возвышенно
и поэтично.
А как прекрасен был тот Запад величавый!
Как долго целый мир, колена преклонив
И чудно озарен его высокой славой,
Пред ним безмолвствовал, смирен и молчалив.
Там солнце мудрости встречали наши очи,
Кометы бурных сеч бродили в высоте,
И тихо, как луна, царица летней ночи,
Сияла там любовь в невинной красоте.
Там в ярких радугах сливались вдохновенья,
И веры огнь живой потоки света лил!..
О! никогда земля от первых дней творенья
Не зрела над собой столь пламенных светил!30
Собственно говоря, в контексте политической публицистики Досто­
евского символично само название стихотворения Хомякова. Называть
мечтой свои дерзкие политические надежды — совершенно в духе Досто­
евского. «Постыдно ли быть идеалистом?» На этот риторический вопрос
Достоевский отвечает уверенным отрицанием: русский народ не материа­
лист, он не может думать только о насущной выгоде. Стыдиться своего
идеализма нечего: идеализм так же реален, как и реализм, и никогда не
может исчезнуть из мира (см.: 23; 67-70). Народам свойственно преда­
ваться мечтам, иметь идеалы, святые идеи. Примирительная мечта вне
науки — это мечта о национальной идее как идее всемирного человече­
ского единения (см.: 25; 17). «Утопическое понимание истории» — это
мечта о единении всех славян под крылом России, это вера в братство всех
людей, надежда на всепримирение и обновление народов на истинных
христианских началах (см.: 23; 47, 50). Достоевский мечтательно верит в
будущую мирную победу великого христианского духа, сохранившегося
на Востоке. На этой ноте (см.: 25; 434) завершается и «Мечта» Хомякова:
Но горе! век прошел, и мертвенным покровом
Задернут Запад весь. Там будет мрак глубок...
Услышь же глас судьбы, воспрянь в сияньи новом,
Проснися, дремлющий Восток!
***
Очевидно: стихотворная строка Хомякова дала Достоевскому точный
и емкий образ Запада, который складывался у него под влиянием разных
спорящих сторон — Карамзина, открывшего России ее историю, Чаадаева
с его историческим скепсисом, государственнической мысли Пушкина,
30 Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 103.
62


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
западнических настроений Герцена, национальных надежд его славяно­
фильских оппонентов.
Трижды цитирует Достоевский строку Хомякова в «Зимних замет­
ках...». «Господи, сколько я ожидал себе от этого путешествия! „Пусть не
разгляжу ничего подробно, — думал я, — зато я все видел, везде побывал;
зато из всего виденного составится что-нибудь целое, какая-нибудь общая
панорама. Вся „страна святых чудес“ представится мне разом, с птичьего
полета, как земля обетованная с горы в перспективе. Одним словом, полу­
чится какое-нибудь новое, чудное, сильное впечатление...» (5; 47).
Достоевский называет Европу страной долгих томлений, ожиданий и
упорных верований, страной, о который он бесплодно мечтал почти сорок
лет, а в шестнадцать хотел даже бежать в эту страну святых чудес. Почему
Европа имеет на русских, кто бы они ни были, такое сильное, волшебное,
призывное впечатление? — восклицает он. Вопрос риторический. «Ведь всё,
решительно почти всё, что есть в нас развития, науки, искусства, граждан­
ственности, человечности, всё, всё ведь это оттуда, из той же страны свя­
тых чудес! Ведь вся наша жизнь по европейским складам еще с самого
первого детства сложилась» (5; 51). Смог ли кто-нибудь из образованных
русских устоять против этого влияния? Если нет, то как при таких влия­
ниях русские окончательно не переродились в европейцев? «Вот теперь
много русских детей везут воспитываться во Францию; ну что, если туда
увезли какого-нибудь другого Пушкина и там у него не будет ни Арины
Родионовны, ни русской речи с колыбели? А уж Пушкин ли не русский
был человек!» (5; 51)
Спустя пятнадцать лет образ «страны святых чудес» под пером Дос­
тоевского всё так же свеж и привлекателен. Повод вновь заговорить сти­
хами о «дальнем Западе» — смерть Жорж Санд, на которую откликается
Достоевский в «Дневнике писателя» 1876 г. Достоевский признается, как
много значило это имя в его жизни, сколько принесло восторгов, радости,
счастья. Возникнув в «стране святых чудес», сколько русских дум, любви,
живой жизни и дорогих убеждений переманило оно из вечно создающейся
России. Но должны ли русские превозносить эти знаковые имена? Долж­
ны ли укорять себя за увлечения «на стороне»? Достоевский уверен: вос­
хищаясь Жорж Санд и отдавая дань ее памяти, русские «служат прямому
своему назначению» (23; 30).
Образ «страны святых чудес», при всех разочарованиях и обманутых
надеждах, не померк в сознании Достоевского даже в самые тяжелые вре­
мена русско-турецкой войны, когда Европа жестко противостояла рус­
ским интересам и русской армии на Востоке. «У нас — русских, — писал
Достоевский в «Дневнике писателя» 1876 г., — две родины: наша Русь и
Европа, даже и в том случае, если мы называемся славянофилами (пусть
они на меня за это не сердятся). Против этого спорить не нужно. Вели­
чайшее из величайших назначений, уже сознанных Русскими в своем
будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение челове­
63


Л. И. САРАСКИНА
честву, — не России только, не общеславянству только, но всечеловечест-
ву» (23; 30-31).
Так же, как и славянофилы, Достоевский считает всечеловечность
главнейшей личной чертой и назначением русского народа. Однако он
призывает не смешивать служение общечеловеческой идее и легкомыс­
ленное шатание по Европе тех русских, кто добровольно и брюзгливо по­
кинул отечество. Русским не стыдно по-настоящему любить Европу —
ведь многое из того, что от нее взято и пересажено на родную почву, не
копировалось рабски, а прививалось к своему организму, вживалось в
плоть и кровь. «Всякий европейский поэт, мыслитель, филантроп, кроме
земли своей, из всего мира, наиболее и наироднее бывает понят и принят
всегда в России. Шекспир, Байрон, Вальтер Скотт, Диккенс — роднее
и понятнее русским, чем, например, немцам <...> Это русское отношение к
всемирной литературе есть явление, почти не повторявшееся в других на­
родах в такой степени, во всю всемирную историю, и если это свойство
есть действительно наша национальная русская особенность — то какой
обидчивый патриотизм, какой шовинизм был бы вправе сказать что-либо
против этого явления и не захотеть, напротив, заметить в нем прежде
всего самого широко обещающего и самого пророческого факта в гада­
ниях о нашем будущем» (23; 31).
Достоевский множество раз горько сетовал на то, что Европа Россию
не принимает и не любит. Эта горечь была особенно сильной в разгар рус­
ско-турецкой кампании. Благородная цель войны, провозглашенная Рос­
сией, казалась Европе столь невероятной, что воспринималась как варвар­
ство «отставшей, зверской и непросвещенной» нации, способной лишь на
низость и глупость. «Взгляните, кто нас любит в Европе теперь особенно?
Даже друзья наши, отъявленные, форменные, так сказать, друзья, и те
откровенно объявляют, что рады нашим неудачам. Поражение русских
милее им собственных ихних побед, веселит их, льстит им. В случае
же удач наших эти друзья давно уже согласились менаду собою упот­
ребить все силы, чтоб из удач России извлечь себе выгод еще больше,
чем извлечет их для себя сама Россия...» (25; 196).
Перспектива военного столкновения с Европой — при самом вос­
торженном отношении Достоевского к задаче освобождения славян от ту­
рецкого владычества — пугает, ужасает Достоевского. «Мы — сталкива­
емся с Европой! Европа — но ведь это страшная и святая вещь, Европа!
О, знаете ли вы, господа, как дорога нам, мечтателям-славянофилам, по-
вашему, ненавистникам Европы — эта самая Европа, „страна святых чу­
дес“! Знаете ли вы, как дороги нам эти „чудеса“ и как любим и чтим, бо­
лее чем братски любим и чтим мы великие племена, населяющие ее, и всё
великое и прекрасное, совершенное ими. Знаете ли, до каких слез и сжа­
тий сердца мучают и волнуют нас судьбы этой дорогой и родной нам
страны, как пугают нас эти мрачные тучи, всё более и более заволаки­
вающие ее небосклон? Никогда вы, господа, наши европейцы и западни­
64


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
ки, столь не любили Европу, сколько мы, мечтатели-славянофилы, по-
вашему, исконные враги ее!» (25; 197-198).
Знаменательно, что такую позицию Достоевский считает именно
славянофильской. В одном из разделов летнего выпуска «Дневника писа­
теля» 1877 г. с символическим названием «Признания славянофила» он
вновь и вновь повторяет свои опасения, что Европа по-прежнему, по-
всегдашнему, встретит Россию высокомерием, презрением и мечом, как
диких варваров, недостойных говорить с нею. Но поразительно, что винит
Достоевский в этом не Европу. К себе, то есть к русской стороне, он обра­
щает необходимый и неизбежный вопрос. Что мы скажем или покажем
Европе, чтоб она нас поняла? Что у нас есть такого, что могло бы быть
ей понятно, за что бы она нас уважала? Ведь Европа, которая считается
только с фактами, непременно спросит нас: «Где ваша цивилизация? Усмат­
ривается ли строй экономических сил ваших в том хаосе, который видим
мы все у вас? Где ваша наука, ваше искусство, ваша литература?» (25; 198).
Что сможет ответить Россия Европе и что сможет предъявить ей?
Стоит заметить, что в подготовительных материалах этого выпуска
«Дневника писателя» Достоевский-славянофил высказался еще более
определенно: «Я сам европеец. Я благоговел перед великой загадкой
„страны святых чудес“. Где факты?» (25; 248).
Однако после событий русско-турецкой войны тезис о русских как о
европейцах сильно корректируется. В январском выпуске «Дневника пи­
сателя» 1881 г., вышедшем посмертно, Достоевский совершает новое
«признание славянофила»: русский не только европеец, но и азиат; рус­
скому европейцу пора сознать и выполнить свою миссию в азиатской
части страны. Ведь «вся наша русская Азия, включая и Сибирь, для Рос­
сии всё еще как будто существуют в виде какого-то привеска, которым
как бы вовсе даже и не хочет европейская наша Россия интересоваться»
(27; 32). Писатель выдвигает тезис о центральном значении Азии в гряду­
щей судьбе России.
Достоевский вынужден признать: весь девятнадцатый век русских
европейцев преследовала лакейская боязнь и постыдный страх прослыть в
Европе азиатскими варварами. Во имя этого стыда и страха были допущены
колоссальные ошибки, за которые русские поплатились утратой духовной
самостоятельности. Неудачная европейская политика России вызвала у
Европы еще большую неприязнь к ней. «И чего-чего мы не делали, чтоб
Европа признала нас за своих, за европейцев, за одних только европейцев,
а не за татар. Мы лезли к Европе поминутно и неустанно, сами напраши­
вались во все ее дела и делишки. Мы то пугали ее силой, посылали туда
наши армии „спасать царей“, то склонялись опять перед нею, как не надо
бы было, и уверяли ее, что мы созданы лишь, чтоб служить Европе и сде­
лать ее счастливою» (27; 33).
Однако всякая попытка «осчастливить» Европу, освободив ее от оче­
редного деспота и узурпатора, почему-то никому не приносила политиче­
ского счастья. Так случилось даже и с освобождением Европы от Напо-
65


Л. И. САРАСКИНА
леона: «Все эти освобожденные нами народы, тотчас же, еще и не добив
Наполеона, стали смотреть на нас с самым ярким недоброжелательством
и с злейшими подозрениями. На конгрессах они тотчас против нас соеди­
нились вместе сплошной стеной и захватили себе всё, а нам не только не
оставили ничего, но еще с нас же взяли обязательства, правда, доброволь­
ные, но весьма нам убыточные, как и оказалось впоследствии. Затем, не­
смотря на полученный урок, — что делали мы во все остальные годы сто­
летия и даже доныне?» (27; 33-34).
Спустя полвека после Пушкина Достоевский видит все те же причи­
ны европейской подозрительности и недоброжелательства. Подводя пред­
варительные итоги русско-европейским отношениям, он признает русское
поражение в европейской политике. «Кончилось тем, что теперь всякий в
Европе <...> держит у себя за пазухой припасенный на нас камень и ждет
только первого столкновения. Вот что мы выиграли в Европе, столь ей
служа? Одну ее ненависть! Мы сыграли там роль Репетилова, который,
гоняясь за фортуной, „Приданого взял шиш, по службе ничего“» (27; 34).
Россия, считает Достоевский, проиграла свою европейскую карту как
раз из-за того, что так активно, себе во вред, не считаясь с собственными
интересами, не понимая даже, в чем именно эти интересы состоят, броса­
лась в европейские распри, как в свое кровное дело. Это русское безрас­
судство только способствовало усилению тех, кто уже завтра готов был
напасть на Россию. В этом смысле Достоевский оказался предсказателем
русско-германских отношений, как они сложились в XX в. «Не мы ли
способствовали укреплению германских держав, не мы ли создали им силу
до того, что они, может быть, теперь и сильнее нас стали? Да, сказать, что
это мы способствовали их росту и силе, вовсе не преувеличенно выйдет.
Не мы ли, по их зову, ходили укрощать их междоусобие, не мы ли обере­
гали их тыл, когда им могла угрожать беда? И вот — не они ли, напротив,
выходили к нам в тыл, когда нам угрожала беда, или грозили выйти нам
в тыл, когда нам грозила другая беда?» (27; 34)
Запад, полагает Достоевский, так и не поверил, что Россия считает
своим европейским назначением служение Европе и ее благоденствию.
Европа никак не смогла признать Россию своей, не признала за ней право
участвовать наравне с европейскими державами в судьбе их общей циви­
лизации. Европа считает русских пришельцами, самозванцами: «Они при­
знают нас за воров, укравших у них их просвещение, в их платья переря­
дившихся. <...> И наконец, мерзим мы ей, мерзим, даже лично, хотя и там
бывают иногда с нами вежливы» (27; 3S). Не оставалось никаких иллюзий
насчет вожделенного братства: какое братство, если Европа «своими нас
не признает, презирает нас втайне и явно, считает низшими себе как лю­
дей, как породу» (Там же).
И тем не менее, несмотря ни на что, Россия, по мысли Достоевского,
не должна отворачиваться совсем от Европы, тем более — от «окна» в
Европу. Он снова вспоминает нетленный поэтический образ и не находит
слов лучше, сердечнее: «Нам нельзя оставлять Европу совсем, да и не надо.
66
/


МЕЧТЫ ДОСТОЕВСКОГО О РОССИИ И ЕВРОПЕ
Это „страна святых чудес“, — и изрек это самый рьяный славянофил»
(27; 36). Как свое политическое завещание (жить ему оставалось не более
месяца) произносит Достоевский поразительные слова в адрес Европы —
поразительные и ошеломляющие, если учесть все минувшие войны, в ко­
торых Европа была для России или ненадежным союзником или коварным
противником. «Европа нам тоже мать, как и Россия, вторая мать наша;
мы много взяли от нее, и опять возьмем, и не захотим быть перед нею
неблагодарными» (27; 36).
То есть такая мать (именно мать, а не мачеха!), которая не любит и
не уважает свое неразумное, навязчивое дитя, порой ненавидит и боится
его, не доверяет ему, подозревает в дурных и злых намерениях, считает
вором, ряженым, желает ему хиреть и слабеть, а при попытках нежностей
с отвращением отворачивается. Иными словами, выходило, что привязан­
ность России к Европе — страсть роковая, неотступная, безответная и все­
гда жертвенная. Мы сами, пишет Достоевский, сделали для себя из Европы
какой-то духовный Египет. Не пора ли позаботиться об исходе, перестав
быть рабами и приживальщиками? Не пора ли собраться с мыслями, со­
средоточиться на себе, жить своими внутренними интересами?
***
В контексте политического завещания Достоевского (если можно
считать таковым последний раздел «Дневника писателя» 1881 г., где писа­
тель прощался с «выбывшими из списков» русскими богатырями, солда­
тами генерала Скобелева, погибшими на полях сражений31) патетические
монологи Версилова и Ивана Карамазова выглядят грустным расставанием
со «страной святых чудес».
Немало сердечных, задушенных мыслей Достоевского выскажет герой
«Подростка» Андрей Версилов, отнесенный к тому нигде не виданному
высшему культурному типу, которого нет в целом мире, — типу «всемир­
ного боления за всех» (13; 377). Болеть за всех — это и есть назначение
русского культурного человека: один лишь русский получил способность
становиться наиболее русским именно тогда, когда он наиболее европеец.
«Я во Франции — француз, с немцем — немец, с древним греком — грек
и тем самым наиболее русский. Тем самым я — настоящий русский и наи­
более служу для России, ибо выставляю ее главную мысль. <...> Русскому
Европа так же драгоценна, как Россия: каждый камень в ней мил и дорог.
Европа так же была отечеством нашим, как и Россия. О, более! Нельзя более
любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что
Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусств, вся история их —
мне милей, чем Россия» (13; 377).
Но — нельзя не почувствовать, как поэтическая мечта о «стране святых
чудес» разбивается вдребезги, и остаются уже только осколки прежней
31 См.: «Да здравствует победа у Геок-Тепе! Да здравствует Скобелев и его солдатики, и
вечная память „выбывшимиз списков“богатырям! Мы в наши списки их занесем» (27; 40).
67


Л. И. САРАСКИНА
красоты. Лик европейского старого мира под угрозой; европейцы сожгли
Тюильри — и Версилов видит, как наяву, заходящее солнце последнего дня
европейского человечества, слышит звон похоронного колокола. В момент
войны между Францией и Германией Версилов ощущает себя, русского,
единственным европейцем в гибнущей Европе. «О, русским дороги эти ста­
рые чужие камни, эти чудеса старого Божьего мира, эти осколки святых
чудес; и даже это нам дороже, чем им самим! У них теперь другие мысли
и другие чувства, и они перестали дорожить старыми камнями <...> Одна
Россия живет не для себя, а для мысли <...> вот уже почти столетие, как Рос­
сия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы!» (13; 377).
Чем дальше, тем больше «страна святых чудес» остается в сердце и в
памяти героев Достоевского лишь как дорогое кладбище. В лучшем слу­
чае им повезет лишь проститься с этой страной — не более того. «Я хочу
в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь
на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие
там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей
минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину,
в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду
целовать эти камни и плакать над ними, — в то же время убежденный
всем сердцем моим, что всё это давно уже кладбище и никак не более.
И не от отчаяния буду плакать, а лишь просто потому, что буду счастлив
пролитыми слезами моими» (14; 210).
Но, как известно из времени и пространства романа «Братья Карама­
зовы», Иван, герой последнего романа Достоевского, так и не добрался до
Европы. Митя, выбирая между свободой в Америке и каторгой в Сибири,
выбирает родные осины. Тема кладбища с «дорогими покойниками» па­
радоксально возникает и имеет место лишь в связи с убиенным отцом
и кровным братом — ненавистным убийцей и самоубийцей Смердяковым.
Европа отдалялась от погибающих Карамазовых навсегда.
68


ПАРАЛЛЕЛИ


s


Л. П. Щенникова
ДОСТОЕВСКИЙ И РУССКИЙ ПОЭТИЧЕСКИЙ
НЕОРОМАНТИЗМ 1880-1890-х гг.
Проблема влияния творческого текста Достоевского на литератур­
ный процесс в России 1880-1890-х гг. в отечественном литературоведении
долгое время рассматривалась с позиций демократическо-народнической
критики, представители которой сомневались в благотворном воздействии
писателя на литературу, отрицали его учительную роль. В этом отноше­
нии показательна, например, диссертация Л. Э. Якуниной.1 Две трети ее
посвящены негативной оценке критикой и писателями творчества Досто­
евского, и лишь в последней главе исследования идет речь о влиянии ве­
ликого предшественника на сочинения молодых прозаиков: Короленко,
Гаршина, Чехова. По логике автора исследования, влияние Достоевского
обусловлено не усвоением и развитием его творческих принципов, а об­
ращением писателей новой генерации к жизненному материалу и пробле­
мам, Достоевскому. Внимание других исследователей — Г. К. Щенникова,
Т. И. Овчаровой — было привлечено к проблеме переосмысления мотивов
писателя в творчестве Чехова, Златовратского, Эртеля и др.*2 Таким обра­
зом, творчество Достоевского рассматривалось как «стимулятор» только
в становлении творческой индивидуальности прозаиков новой историко­
эстетической эпохи.
Аналитическое соотнесение творческих поисков поэтов — «умни­
ков», вступивших в литературу в разные десятилетия второй половины
' Якунина Л.Э. Ф. М. Достоевский и русское литературное движение 80-х годов XIX ве­
ка. Автореф. д и с .... канд. филол. наук. М„ 1982.
2 См.: Щвнников Г. К. Ф. М. Достоевский и литературный процесс 1670-1890 годов (про­
блемы изучения) // Русская литература 1870-1890 годов. Проблемы литературного
процесса. Сборник научных трудов. Свердловск, 1985. С. 27-42; Овчаровв П.И. Чита­
тель и читательское восприятие в творческом сознании А.П. Чехова. Автореф. дис. ...
канд. филол. наук. М., 1982.
© Л. П. Щенникова, 2005


Л. П. ЩЕННИКОВА
XIX века, — К. Случевского и А. Апухтина — в 1860-е, Вл. Соловьева — в
середине 1870-х, С. Надсона, Н. Минского, Дм. Мережковского — в конце
1870-х — начале 1880-х гг. — со многими значительными произведения­
ми Достоевского приводит к мысли о мощном, масштабном воздействии
творчества писателя на поэзию последних десятилетий XIX в.
Творческий текст Достоевского, результаты его думанья ускоряли
оформление новых идейно-эстетических явлений и принципов, в частно­
сти поэтического неоромантизма 1880-1890-х гг. Это течение было вы­
звано духовным кризисом конца XIX в. — утратой религиозной веры ши­
рокими слоями российской интеллигенции. Религиозное безверие
разрушало представления о Целостности пространства Бытия и порожда­
ло пугающий образ «дискретности», «разорванности» времени, «исчезно­
вения» незыблемых до той поры идеалов. Мыслящий человек 1880-х гг.
вырабатывал собственное представление о духовном Центре мироздания
и о Божестве, манифестирующем своим существованием его Целостность.
Религиозный кризис 1880-90-х гг. являлся частью тотального духовного
кризиса: философского, этического, эстетического, культурного. Он имел
для характеристики состояния сознания, ментальности россиян не мень­
шее значение, нежели социально-политический перелом в эпоху реформ
1860-х гг. До последнего времени это явление 1880-х гг. не было разно­
сторонне осмыслено историками мировой и отечественной культуры. Но
стали появляться литературоведческие работы, в которых ученые более
объективно оценивают такие сложные явления этой переходной эпохи,
как, например, декадентство. Показательна и отрадна в этом отношении
информация в недавно переизданной книге Вадима Баевского.3 Аналити­
ческое рассмотрение эстетических исканий 1890-х гг., проделанное в
монографии, включает в себя закономерное указание на «оттенки неоро­
мантизма» в творчестве представителей предсимволизма и раннего сим­
волизма. Краткие размышления В. Баевского о явлении «поэтического
неоромантизма» 1890-х гг. не содержат характеристики поэтического
творчества Николая Минского и Дмитрия Мережковского как «декадент­
ского», что нами воспринимается как явление знаменательное.4 Но о Нико­
лае Минском, творческий текст которого создавался по преимуществу
именно в последние два десятилетия XIX в., не написано и в этой книге.5
Достоевский, современник мыслящих людей 1860-1870-х гг., острее
других предчувствовал и сознавал приближение духовного кризиса. Мо­
жет быть, поэтому он утверждал, что он ближе к 1870-м гг., нежели к
3 Баевский В. История русской литературы XX века. Компендиум. 2-е изд., перераб. и
доп. М., 2003. С. 32-42.
4Тамже. С. 36.
5 Следует отметить, что в учебном пособии А. Г. Соколова «Истории русской литературы
конца XIX — начала XX века» (4-е изд., доп. и перераб. М., 2000) в главе «Модернизм.
Модернистские течения 1890-1910-х годов» Н. Минский причисляется к «модернистам-
декадентам» не на основе анализа его лирики, но философско-художественной рабо­
ты «При свете совести. Мысли и мечты о цели жизни». (СПб., 1890,1897).
72


ДОСТОЕВСКИЙ И РУССКИЙ НЕОРОМАНТИЗМ 1880-1890-х гг.
1840-м или 1860-м (см. письмо к Л. В. Григорьеву от 21 июля 1878 г. —
30]; 40). Писатель был неизменно устремлен к будущим итогам настоящих
событий. Творческий текст Достоевского (а также его биография и судьба,
осознаваемые как текст) во многом подготовили возникновение лирики
философствующих авторов 1880-1890-х гг. Писатель неизменно представлял
экзистенциальную «грань» сознания героев-идеологов, их ориентацию на
способы осмысления себя в Бытии. Он исследовал либо жизнесозидатель­
ную, либо деструктивную доминанту сознания современных мыслящих
людей, художественно выражая их метафизическое самоопределение.
Мы считаем, что содержательно емкий лирический текст названных
«поэтов-умников» по своей эстетической доминанте можно считать нео-
романтическим, поскольку основные творческие ориентации лириков были
связаны с поисками Идеала, Абсолюта. Неоромантики конца XIX столе­
тия, как и романтики предыдущих эпох, остро переживали разлад между
идеалом и реальностью, между жаждой Веры в Идеал и сомнением в его
существовании и пытались брать на себя функции новых демиургов. Для
неоромантического сознания господствующим принципом мироотноше-
ния стал метафизический морализм.
Тот же принцип, являющийся по сути романтическим, определяет
склад сознания героев Достоевского, воссозданный (что очень важно) пи-
сателем-реалистом. Структура мироотношения эпических героев про­
является в их идеологии, в ценностной ориентации, в высказываниях,
заключенных в различные устно-литературные формы; в поступках, в
отношениях с окружающими. Следствием близости мировидения «героев-
искателей» романиста и поэтов является тот же философско-психологи­
ческий комплекс: одновременное сознавание богооставленности и богоот­
ступничества (то есть утверждение своей автономности по отношению к
Божеству). В лирике это проявляется в созидании индивидуальных миро-
образов и конструкций мироздания с учетом христианской философской
парадигмы, с которой авторы вступают в диалогические отношения. Поэты
используют характерный для средневековой мистерии принцип критиче­
ского обращения с сакральным тексом. Мироотношение эпических и ли­
рических героев близко своим философствованием, рождением в их соз­
нании Идеи, воплощенной в различных устно-литературных формах.
В позиции таких героев Н. Минского, как Осужденный (в драмати­
ческой сцене «Перед казнью») и Христос (в поэме «Гефсиманская ночь»);
в ранней лирике Дм. Мережковского (сборник «Стихотворения (1883-
1887)» СПб., 1888) очевидны следы сознательного бунтарства героев-
идееологов Достоевского, в особенности Ивана Карамазова. В стихотво­
рении «В борьбе на жизнь и смерть не сдамся я врагу» Мережковский
почти цитирует героя «Братьев Карамазовых»:
И ни одной слезы простить я не могу
За все величье мирозданья... ( 121)6
8 Мережковский Д. С. Стихотворения и поэмы СПб., 2000. С. 121. Далее страницы
указываются в тесте.
73


Л. П. ЩЕННИКОВА
Или в другом его стихотворении, «На распутье»:
Испытав весь ужас отрицанья,
До конца свободы не отдам,
И последний крик негодованья
Я как вызов брошу небесам... (120)
Близость структуры сознания философствующих лириков 1880-х гг.
структуре сознания героев-идеологов Достоевского проявляется в том, что
они так же мучительно переживают раздвоенность мировосприятия и ми-
роотношения. Она заявляет о себе в остро драматических, конфликтных
переживаниях бытийной мысли о том, что Бог даровал человеку свободу —
верить в Него, или не верить. Неверие же приводит к страданиям и отчая­
нию от сознания «заброшенности в Бытии», как сказал Мережковский в
стихотворении «На распутье». Мучительное переживание «безыдеальности»
мира как некоего «промежуточного» состояния культуры рождает мощную
символическую картину, запечатленную в стихотворении Н. Минского
«Не утешай меня в моей святой печали»:
Кумиры прошлого развенчаны без страха,
Грядущее темно, как море пред грозой,
И род людской стоит меж гробом, полным праха,
И колыбелию пустой.7
Некоторых героев-идеологов Достоевского с лирическими героями
сближает осознание утраты «прежнего» Божества и упорное искание «но­
вого Бога». Думаем, что искания «поэтов-умников» нельзя называть дека­
дентскими, поскольку они переживают богооставленность и занимаются
поисками Божества в эпоху «обезбоживания» жизненного пространства.
В финале процитированного стихотворения Минского есть строки, под­
тверждающие нашу мысль:
И если б в наши дни поэт не ждал святыни,
Не изнывал по ней, не замирал от мук, —
Тогда последний луч погас бы -над пустыней,
Последний замер бы в ней звук!..
Поэтов-неоромантиков с творчеством Достоевского сближает тяга к
неомифологии. Думается, что писатель в романе «Идиот» представил неомиф
о герое, вмещающем в себя психологический комплекс Христа, появив­
шемся в российской столице 1870-х гг. Поэты конца XIX в. создают лири­
чески выраженную неомифологию на основе переосмысления языческих и
религиозных источников мировой словесной культуры.
Вл. Соловьев в стихах середины 1870-х гг. повествует об открытом
им Божестве — Софии, Любви и Премудрости Божией. Она является «по­
кровительницей» поэта, Афродитой Небесной и Возлюбленной. Божество
Соловьева, как и Христос в произведениях Достоевского, живет в небес­
ном пространстве.
7Минский Н . Полное собрание стихотворений: В 4 т. СПб., 1907. С. 249. Далее том и
страницы указываются в тексте.
74


ДОСТОЕВСКИЙ И РУССКИЙ НЕОРОМАНТИЗМ 1880-1890-х гг.
Н. Минский воссоздает кардинально иной образ Божества, имеющего
такую же, Женскую природу. Его Божество выходит из земли, напоми­
ная обликом древних, хтонических гигантов, затем вновь уходящих в Зем­
лю. Героиня сонета «Видение»
Достигла неба, руки разметала,
Одной звезду, другой Луну застлала
И Солнце потушила... (Т. 4. С. 159)
Поэт в стихах «На глубине», «На высоте», в двухчастной поэме «Два
цветка» запечатлевает процесс Богоискательства. Герой метафорически
самохарактеризуется шорнем человечества больного», отыскавшим в про­
странстве корней Божество, «умершее» ради вечного существования и
возрождения всего живущего на земле.
А. Апухтин, думая над тем, что является Божеством в человеческом
бытии, творит миф о земной Любви, представляя это чувство, это состоя­
ние, эту «идею-фюсс», эту общечеловеческую, «вечную» категорию амби­
валентной, воэрождающее-уничтожающей. В стихотворении «Любовь»
Апухтин персонифицирует ее:
.. .Она меня лишила веры
И вдохновение зажгла,
Дала мне счастие без меры
И слезы, слезы без числа...
Сухими, жесткими словами
Терзала сердце мне порой,
И хохотала над слезами,
И издевалась над тоской...*
В другом стихотворении поэт создает свое представление о Любви
как о состоянии, длящемся во времени и влияющем на бытие каждого и
всякого человека. Оно имманентно болезненно и драматично, и обладает,
как закон, всеобщностью:
Когда любовь охватит нас
Своими крепкими когтями,
Когда за взглядом гордых глаз
Следим мы робкими глазами,
Когда не в силах превозмочь
Мы сердца мук и, как на страже,
Повсюду нас и день и ночь
Гнетет все мысль одна и та же... (213)
И не смотря на это сознавание, в стихотворении «Мне не жаль, что
тобою я не был любим...» поэт манифестирует кардинально иное:
Но мне жаль, что когда-то я жил без любви,
Но мне жаль, что я мало любил! (Там же)8
8 Апухтин А. Н. Поли. собр. стихотворений. Л., 1991. С. 177. Далее страницы указыва­
ются в тексте.
75


Л. П. ЩЕННИКОВА
В поэме «Год в монастыре» именно любовь к женщине заставляет
одного из героев по первому Ее зову тайно бежать из святой обители:
«Она меня зовет!..» Этот рефрен структурирует основу жизнеполагания
героя, ведущего «исповедь без покаяния»: поэт определяет жанр поэмы
как «Отрывки из дневника» (с. 312). А. Апухтин открывает любовь как
Божество, импулъсирующее единство противочувствий. Оно «растворе­
но» в земном пространстве. С ним встречается каждый человек, и оно
дает / отнимает смысл жизни у всякого и каждого человека.
К. Случевский в цикле «Загробные песни», запечатлевая личностное
«движенье в вечности», видит себя в пространстве, традиционно сакраль­
ном — рядом с Христом,— оставаясь верным православному Богу. Таким
образом, мифотворчество лириков носит иной характер, нежели худо­
жественные «построения» эпических героев, мысль которых бьется в гра­
ницах принятия / отрицания Бога — Христа. Поэты-неоромантики осоз­
нают дистанцию между Ним и собой и творят свои космологические и
антропософские мифы, иногда религиозные по форме, но не по сути, по­
скольку в большинстве своем претендуют на утверждение так называемого
«нового религиозного сознания». Писатель же обладает истинным религи­
озным сознанием, предполагающим веру в реальное существование Бога, в
необходимую связь каждого человека с Ним, в бессмертие человеческой
души. Немецким романтикам «классического», иенского, периода, а также
русским романтикам начала XIX в. было свойственно такое же сознание,
но поэты-неоромантики конца столетия уже утратили эту непосредствен­
ную веру. Их искания характеризуются устремлением не к Богу — Христу,
но к метафизическому нравственному Абсолюту. Их сознание — религи­
озно-философское: религиозное по форме, философское по содержанию.
Именно поэтому используемые ими религиозные мотивы, сюжеты и обра­
зы Достоевского модифицированы. В религиозных исканиях героев писа­
теля очень ярко проявляется несовместимость, антитетичность идеалов
Богочеловека и человекобога, Христа и антихриста (в «программах» Ки­
риллова и Шатова, в «поэмах» Ивана Карамазова). Поэты 1880-90-х гг.
пытаются свести к «общему знаменателю», соединить несовместимые
идеалы. В стихотворении «Два пути» (1901) Н. Минский манифестирует
персоналистское мировидение как равновеликое христианскому мироот-
ношению, опровергая привычное противопоставление концепций Богоче­
ловека и человекобога как антитезу Добра и зла. По логике поэта, путь
человека, стремящегося быть со-творцом Творца и чувствующего себя
«вершиной» мироустройства,— это тоже Добро, истинное понимание ду­
ховной Свободы, представленное человечеству Богом — Христом, пред­
полагающее теснейшую коммуникацию с людьми и проявление чувств
социальности и гуманизма:
Мои друзья! Когда умру я,
Чтоб жить меж вами без конца,
Любите в Боге, как люблю я
Свободы вечного творца... (Т. 4. С. 237)
76


ДОСТОЕВСКИЙ И РУССКИЙ НЕОРОМАНТИЗМ 1880-1890-х гг.
А вот как выражена мысль поэта о единстве двух путей:
Ты — призрак Бога на земле,
Бог — призрак в небе твой.
Проклятье в том, что не дано
Единого пути.
Блаженство в том, что все равно,
Каким путем идти... (Т. 4. С. 223-224)
Дм. Мережковский склоняется к модному культу человекобога-
«творца»: «Ты сам — свой бог, Ты сам — свой гений...»; «Будь бездной
верхней. Бездной нижней, ) Своим началом и концом»,— утверждает он в
стихотворении «Двойная бездна». Но поэт не противопоставляет его идеа­
лу Богочеловека, а переживает оба культа как один: «Я Бога любил и себя,
как одно»,— пишет он в стихотворении «Детское сердце»; а в другом:
«Душа моя и Ты — с Тобой одни мы оба» («О, если бы душа полна была
любовью»). Это не уравнение двух путей, как у Минского, а отождествле­
ние себя с распятым Христом, кощунственное, с богословской точки
зрения, однако служащее, по мысли поэта, не дискредитации Христа, а
утверждению подвижничества человека, особенно сильно чувствующего-
осознающего в себе «богочеловеческое». Таким образом, антитезы, ко­
торые Достоевский считает абсолютными, лириками 1880-1890-х гг. сни­
маются. В отличие от писателя, в мирообразах поэтов-восьмидесятников
«открывшееся» лично им Божество совмещается с образом и ликом Бога —
Христа.
Сочинения Достоевского и поэтов-неоромантиков сближает доми­
нирующий в них трагический пафос, сходство ситуаций неизгладимых
потрясений сердца и ума. С. Надсон, будучи «на пороге» физического не­
бытия, как и Ипполит Терентьев, переживает экзистенциальную ситуацию —
«один на один» с величавой и гордой Жизнью — и, мучимый надвигаю­
щейся на него смертью, приходит к выводу о бессмыслице человеческого
существования вообще. В стихотворении «Червяк, раздавленный судь­
бой», поэт запечатлевает готовность героя оборвать нить своей жизни из
протеста против ее жестокости:
«Остановись, — я ей вослед
Кричу в бессильном озлобленьи, —
В твоих законах смысла нет,
И цели нет в твоем движеньи!
О, как пуста ты и глупа!..
Раба страстей, раба порока,
Ты возмутительно слепа
И неосмысленно жестока!..»
Но, величава и горда,
Она идет, как шла доныне,
И гаснет крик мой без следа, -
Крик вопиющего в пустыне!..»’
9Надсон С. Я. Избранное. М., 1994. С. 243. Далее страницы указываются в тексте.
77


Л. П. ЩЕННИКОВА
Или в стихотворении «Ночь и день»:
Пусть жизнь во мне убьет не мертвая природа,
Не тягостный недуг, случайный и слепой,
А ум, свободный ум, не видящий исхода
И не смирившийся пред жалкою судьбой!.. (221)
Очевидно, что эти строки напоминают не только мотивы протеста
Ипполита Терентьева, но и логического самоубийцы из «Дневника писа­
теля» за октябрь 1876 г. (глава «Приговор» — 23; 146-148).
Лирический герой раннего Дм. Мережковского, придя к заключению
о том, что «небо пусто», а Божественное Провидение можно попытаться
заменить раскрепощенным своеволием, скоро убеждается в том, что такое
сознание обращает все мироздание в «огромный саркофаг с потухшими
мирами». Подобный образ Вселенной — безжизненной пустыни — возни­
кает в сознании Ростовщика в финале новеллы «Кроткая»: «„Есть ли в
поле жив человек?“ — кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь,
и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солн­
це и — посмотрите на него, разве оно не мертвец? Все мертво и всюду
мертвецы. <...> Стучит маятник бесчувственно, противно...» (24; 35).
Символический образ «маятника сознания» имплицитно связывает драма­
тическую ситуацию (для героя новеллы Достоевского) и трагическую (для
самого поэта Надсона и его лирического героя), переживаемую как экзи­
стенциальная, заключающая в себе смысл человеческого бытия.
Н. Минский в стихотворении «Дума» 1885 г. изображает ситуацию,
которая переживается мыслящим человеком конца века как всеобщая, но
объясняет ее не по-лермонтовски — характером исторической обстанов­
ки — боязнью ошибок отцов, — а по-достоевски:
Та связь незримая, которой человек
Был связан с вечностью и связан со вселенной,
Увы, порвалась вдруг!.. (T. 1. С. 238)
В творчестве Достоевского страдания человека оказываются не бес­
плодными: через них человек возвращается к Богу, ведь «покупается счастье
страданием» (7; 154). И в творчестве поэтов-неоромантиков совершается
переосмысление негативных состояний сознания: сомнения, отчаяния,
демонического отрицания мира. В этих негативных переживаниях лири­
ческие герои их стихов «по-достоевски», «вдруг» открывают позитивные,
оживляющие душу стимулы. Н. Минский обнаруживает в религиозных
сомнениях не крушение веры, а веху на пути к новым исканиям:
И если, бедный друг, для сердца твоего
Придет пора печали и сомнений, —
Не бойся их огня! На дне живых мучений
Ты также обретешь живое Божество, —
пишет он в стихотворении «Конца земной борьбы нам видеть не дано...»
(Т. 3. С. 52).
78


ДОСТОЕВСКИЙ И РУССКИЙ НЕОРОМАНТИЗМ 1880-1890-х гг.
Дм. Мережковский, находясь в состоянии предельного отчаяния,
открывает в нем (отчаянии) источник нового творческого вдохновения:
Порой, когда мне в грудь отчаянье теснится,
И я смотрю на мир с проклятием в устах, —
В душе безумное веселье загорится,
Как отблеск молнии в свинцовых облаках:
Так звонкий ключ, из недр подземного гранита
Внезапно вырвавшись, от счастия дрожит, —
И сразу в этот миг неволя позабыта,
И в буйной радости он блещет и гремит... (С. 133-134)
Мысль о зиждительности отчаяния — источнике творческого вдох­
новения получает более сильное поэтическое звучание в его стихотворе­
нии 1892 г. «Микельанджело».
Молодой К. Случевский выражает характерную для эпохи неороман­
тизма сакрализацию сомнения и определяет отношение к нему как к глав­
ному «строительному началу» в жизни современников, затмившему все
другие ценности: Дружбу, Любовь, Надежду, Молитву (в стихотворении
«Я задумался и — одинок остался...»). Подобно Достоевскому, лирики-
неоромантики 1880-х гг. видят в духовном раздвоении не опустошение и
падение человека, а закономерность внутренней жизни мыслящей личности:
«Душевных сил разлад! / О, как ты близок мне!» — утверждает Н.Мин­
ский, а С. Надсон осмысляет борьбу сердца и ума как одно из проявлений
кардинального закона — «маятника жизни», антагонистические полюса
которого структурируют человеческое бытие. Вот как закон смешения ве­
ликого «с ничтожным и смешным» описан им в стихотворении 1886 г.
«Жизнь»:
Какой нестройный гул и как пестра картина!
Здесь — поцелуй любви, а там — удар ножом;
Здесь нагло прозвенел бубенчик арлекина,
А там идет пророк, согбенный под крестом...
Вот чудный перл в грязи, растоптанный толпою,
А вот душистый плод, подточенный червем;..
То вся она — печаль, то вся она — приманка,
Товсевней—блескисвет,товсе—позоритьма;
Жизнь — это серафим и пьяная вакханка,
Жизнь — это океан и тесная тюрьма! (С. 332-333)
У реалиста Достоевского редки мистические мотивы, и, как правило,
они детерминированы либо жанром — поэмой-мистерией Ивана Карама­
зова о Великом инквизиторе, либо психологическим состоянием героя —
обидой Алеши Карамазова на Творца из-за того, что тело старца Зосимы
стало «смердеть». Это состояние послужило импульсом сна о Кане Гали-
лейской, в которой ученик увидел учителя рядом с Христом. Иногда мис­
тический элемент обоснован крайне болезненным состоянием сознания
героя: кошмар Ивана, встретившегося в своей комнате с «джентльменом в
потертом пиджаке», порожден поиском ответа на бытийный вопрос. В эпи­
ческом творчестве Достоевский следует пушкинскому принципу изобра-
79


Л. П. ЩЕННИКОВА
жения фантастического, о котором рассуждает в письме к Ю. Ф. Абазе от
15 июня 1880 г. по поводу фантастического в искусстве: «Фантастическое
должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти пове­
рить ему <...> в конце повести, то есть прочтя ее, Вы не знаете, как ре­
шить: вышло ли это видение из природы Германна, или действительно он
один из тех, которые соприкоснулись с другим миром...» (30^ 192). Слово
«почти» выделено Достоевским курсивом, что наталкивает на мысль о
том, что писатель-реалист не должен убеждать читателя в непременном
существовании мистического. А в творчестве поэтов-неоромантиков мис­
тические мотивы и сюжеты встречаются постоянно. Иллюстрацией может
служить поэзия К. Случевского, в которой мистическое проявляется,
например, в стихотворении «Меня в загробном мире знают...»: автор рас­
сказывает о «том» мире как «своем», «родном» и «близком». В цикле стихов
«Загробные песни» Случевский «повествует» о феноменальном процессе
«движенья в вечности» мыслящего лирического героя, выстраивающего
свою «онтологическую лестницу», вершина которой позволяет лирику
отыскать «Бога живаго». Мистика неоромантиков не нуждается, с их точки
зрения, в мотивировке: они убеждают в достоверности своих мистических
озарений и «опытов» только силой ощущений, индивидуального мировос­
приятия, чувств, пережитых во время потрясений и откровений. Поэты
рассчитывают на то, что читатель не «почти», а всецело поверит их «про­
зрению» или путешествию в пространстве Бытия. Как писал Владимир
Соловьев в поэме «Три свидания»:
Не веруя обманчивому миру,
Под грубою корою вещества,
Я осязал нетленную порфиру
И узнавал сиянье Божества.. . 10
Неоромантизм русских лириков конца XIX столетия был закономер­
ным этапом, целостной фазой в движении русской литературы от мета­
физического реализма Достоевского к символизму (заявившему о себе
триптихом В. Брюсова во второй половине 1890-х гг.), и в эту новую эсте­
тическую эпоху важнейшим становится не принцип «метафизического
морализма», а принцип «панэстетизма» (термин 3. Г. Минц).
10 Поэты 1В80--1890-х годов. М.; Л„ 1964. С. 388.
80


В. Л. Котельников
«РАСПАД АТОМА» ГЕОРГИЯ ИВАНОВА
И «ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ» ДОСТОЕВСКОГО
У Георгия Иванова (1894-1958), поэта и прозаика эмиграции, есть
единственный в его творчестве (и редкий в предшествующей русской
литературе) текст, который наглядно демонстрирует характерный для
постклассической эпохи процесс расширения субъектного пространства
до степени его дезинтеграции и разложения. Это «Распад атома», вышед­
ший отдельным изданием в Париже в 1938 г. и произведший сильное и
разноречивое впечатление: Д. Мережковский назвал книгу «гениальной»;
Р. Гуль признавался, что его «стошнило» при чтении.
В.
Ходасевич в своей рецензии1 отверг эти банальные крайности и
отнес книгу к произведениям средне-литературным и вполне традицион­
ным как в ее достоинствах, так и в недостатках. Он не нашел в ней ника­
кого «эстетического катаклизма», морального «взрыва», хотя и подозревал
автора в намерении их совершить. Ничто не разрушало, по мнению Хода­
севича, обыкновенную художественность этой вещи, «сделанной с боль­
шим литературным умением», и критик решительно отводил от автора
обвинения в порнографии и умышленном эпатаже: в книге, уверял он, даже
«обнаженно физиологические мотивы составляют очень строго проду­
манную и взвешенную часть того запаса образов», которым оперирует
Иванов, а вся ордуративная предметность такова, что «эти сами по себе
некрасивые предметы подобраны, скомпонованы и изображены с отлич­
нейшим живописным умением». С такой точки зрения Ходасевич имел
основания сближать «Распад атома» со стихами Иванова, в которых и
Г. Адамович обнаруживал удивительные сочетания: «грязь вперемежку с
нежностью, грусть, переходящая в издевательство, а надо всем этим —
тихое, таинственное, немеркнущее сияние, будто оттуда, сверху, дается
этому человеческому крушению смысл, которого человек сам не в силах
был бы найти...»12.
В главном персонаже, в «единственном „я“, от имени которого книга
написана», Ходасевич увидел также вполне традиционного героя, литератур­
ного субъекта переживания и повествования, чьим пером «многие (и, быть
может, наиболее „рискованные“) страницы написаны с очень острым и
неподдельным лиризмом». Беда в том, полагал Ходасевич, что автор своего
лирического героя решил превратить в эпического: отделил от себя, обреме­
нил ненужной «историей» человека, которого постигла любовная неудача, —
1Ходасевич В. «Распад атома» // Возрождение (Париж). 1938. 28 января.
2 Адамович Г. Одиночество и свобода. М., 1996. С. 334.
© В. А. Котельников, 2005


В. А. КОТЕЛЬНИКОВ
и от этого мир ему стал мерзок, и перед тем, как пустить себе пулю в лоб,
он решает испакостить мир в глазах остающихся».
Уподобляя историю всякого литературного героя лабораторному
опыту, Ходасевич условием верности выводов из истории героя считает
правильную постановку и проведение опыта. Именно правильности «в
истории ивановского героя» он и не нашел и в праве на мироотвержение
этому «мелкому герою» отказал.
За пределами этой слишком для Ходасевича «умеренной и аккурат­
ной» рецензии, как будто даже умышленно, оставлены важные вопросы к
ивановскому тексту.
Первый и главный, который необходимо задать: не ставил ли здесь
Иванов совсем другой «опыт», ради которого как раз и необходимо было
пренебречь литературной «правильностью» персонажа?
Обоснованно отказываясь видеть в книге модный тогда «человече­
ский документ», Ходасевич проницательно замечает, что сравнительно с
этим «убогим родом литературы» книга Иванова «слишком искусственна
и искусна».
Действительно, при «искусной» организации текста его содержа­
тельные компоненты поставлены в «искусственные» отношения друг к
другу, и субъектное пространство у Иванова получает совершенно «не­
классический» вид.
Оно задается жанровой формой книги (показавшейся Ходасевичу
«растянувшимся стихотворением в прозе» или «поэмой») и фрагментиру­
ется по принципу максимального предметного, эмоционального, мораль­
ного разброса значений. Тем самым границы субъектного пространства
раздвигаются — намеренно и настойчиво (если не навязчиво) — до пре­
делов, немыслимых прежде. В таком объеме оно может отождествляться с
личной картиной мира в целом, к чему как будто и приходит лирический
герой Иванова, выносящий безапелляционный приговор всему «мировому
уродству». Но это ложное отождествление, и сам же герой, правда, лишь
однажды, признается: «Перспектива мира сильно искажена в моих гла­
зах»3. Не мир в его составе и качествах, как даны они в естественном опыте
субъекту, интересует здесь Иванова, а максимально представимая вме­
стимость субъектной сферы, ее нравственная, эмоциональная и эстетиче­
ская растяжимость — в этом и заключается суть его «лабораторного
опыта».
Никакой собственно «истории» у героя нет, жизненно-эпическая ли­
ния его лишь слабо угадывается в пунктире чувственной памяти о безы­
мянной женщине, синем платье, запахе волос на затылке — о том, что
утрачено навсегда. Сменяющие друг друга состояния героя — «Я дышу»,
«Я живу», «Я иду по улице», «Я думаю», «Я в лесу», «Я знаю этому це­
ну», «Я хочу», «Сердце перестает биться» — анафорически побуждают
3Иванов Г, Собр. соч.: В 3 т. М., 1994. Т. 2. С. 6. Далее при ссылке наэтоиздание в
скобках после цитаты указывается литера «И» и римской цифрой — том, арабской —
страница.
82


«РАСПАД АТОМА» Г. ИВАНОВА И «ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ»
развитие темы очередного фрагмента, как и играющие ту же роль состояния
среды: «Рассвет за окном», «Закат над Тамплем». Это фрагментированное
повествование совершенно не нуждается во времени, не принадлежит
здесь никакой истории; оно отмечает только внутреннюю протяжен­
ность сознания и речи, которая не имеет линейной направленности, не
имеет начала и завершения, не поддерживается причинно-следственными
или ассоциативными связями. Она свободно распространяется по любым
направлениям.
Герой может следовать по ним произвольно и бесконечно далеко,
начав с любого пункта впечатлений, памяти или воображения: «Я иду по
улице. Я думаю о различных вещах. Салат, перчатки... Из людей, сидя­
щих в кафе на углу, кто-то умрет первый, кто-то последний — каждый в
свой точный, определенный до секунды срок. Пыльно, тепло. Эта женщи­
на, конечно, красива, но мне не нравится. Она в нарядном платье и идет
улыбаясь, но я представляю ее голой, лежащей на полу с черепом, раскро­
енным топором. Я думаю о сладострастии и отвращении, о салических
убийствах, о том, что я тебя потерял навсегда, кончено» {И. II; 7). На дру­
гом направлении после созерцания звездного сияния возможно появление
предмета, который вызывает самую грубую физиологическую реакцию:
«Банки с раковыми опухолями: кишечник, печень, горло, матка, грудь.
Бледные выкидыши в зеленоватом спирту. В 1920 году в Петербурге этот
спирт продавался для питья...» {И. II; 13). Рядом с нежностью и грустью
для героя вероятно событие, выводящее за пределы естественных пережи­
ваний: «Совокупление с мертвой девочкой. Тело было совсем мягко, только
холодновато, как после купанья. С напряжением, с особенным наслажде­
нием. Она лежала, как спящая. Я ей не сделал зла. Напротив, эти несколь­
ко судорожных минут жизнь еще продолжалась вокруг нее, если не для
нее» (И. II; 12). И тут же: «Звезда бледнела в окне, жасмин доцветал».
Разумеется, здесь это события воображения и ощущений, но вместе
с тем — это реальность сознания и речи данного субъекта: такое его
пространство уже существует в культуре, и писателю оставалось только
заполнить его соответствующим материалом, удостоверить его наличие
текстом. При этом в поле зрения персонажа и автора не появляется ничего,
что могло бы препятствовать — этически или психически — стать таким
вещам, поступкам, событиям обыденной действительностью. Текст, по
умолчанию, санкционирует их в жизни.
Заглавие книги — тематическая метафора, подсказанная эксперимен­
тальными и теоретическими исследованиями субатомных структур, особен­
но успешными в 1920-1930-е гг. Сенсационные результаты этих исследо­
ваний, популяризируемые прессой, производили огромное впечатление на
обыденное сознание и породили мифологию «атомной эры». После открытия
Резерфордом атомного ядра и искусственного превращения элементов по­
следовал ряд открытий и гипотез, показывающих процессы атомного рас­
пада, возможность расщепления ядра и выделения элементарных частиц.
В 1931 г. В. Паули высказал подтвердившееся впоследствии предполо­
жение, что при ß-распаде вместе с электроном из ядра вылетает легкая
83


В. А. КОТЕЛЬНИКОВ
частица «нейтрино», чем объясняется энергетика распада. А неподалеку
от Иванова, в парижском Институте радия, Ф. Жолио-Кюри осуществлял
вторжение в атомное ядро с помощью ct-лучей и в 1932 г. эксперимен­
тально обнаружил нейтрон, в 1934 г. проследил рождение и аннигиляцию
электронно-позитронной пары, открыл явление искусственной радиоак­
тивности в процессе ядерных превращений, следствием чего могло стать
эксплозивное выделение огромных энергий.
У Иванова «распад атома» — это распад смыслового ядра личности в
результате экспериментов над его структурой, что описывается автором с
использованием аналогий из ядерной физики. «Атом неподвижен. Он спит.
Все гладко замуровано, на поверхность жизни не пробьется ни одного пу­
зырька» {И. II; 24). В таком состоянии «атом», то есть смысл экзистенции,
пребывал в культурной оболочке, сохранявшей его цельность; таким, по
убеждению героя, представила его «ложь искусства» {И. II; 13). «Но если
его ковырнуть. Пошевелить его спящую суть. Зацепить, поколебать, рас­
щепить. Пропустить сквозь душу миллион вольт, а потом погрузить в лед»
{И. II; 24). Иванов хорошо знает, что будет тогда: тогда произойдет взрыв
и все частицы его, в том числе «элементарные», до сих пор заключенные
в темных недрах человеческого существа, разлетятся по всем направле­
ниям, создавая пространство хаоса, которое как раз и воспринимается соз­
нанием «распавшегося атома» как фатальное «мировое уродство», хотя на
самом деле это продукты его распада. Новые комбинации свободных час­
тиц былого смысла дают лишь фрагменты картины мира; таким фрагмен­
том, случайным в частях и бессмысленным в целом, оказывается и всякий
человек, легко сводимый вообще к нулевому значению: «Человек, человечек,
ноль сидит с остановившимся взглядом» {И. II; 25). В отношении к подоб­
ным фрагментам вполне равноценны как убежденность в «божественном
праве делать зло», так и сомнение в этом праве (И. II; 26).
Но если то и другое не реальные эпизоды духовной жизни, не ступени
органического развития сознания, а его лабораторные продукты, одновре­
менно создаваемые в замкнутом субъектном пространстве, если в послед­
нем одновременно культивируются уродство и красота, смерть и оплодо­
творение — или, используя известное определение Достоевского, —
«идеал Мадонны и идеал содомский», то всякая волевая активность, вся­
кое качественное становление — к добру или к злу — обессиливаются
в самом их истоке, поскольку под давлением одновременно переживае­
мых антиномий субъектная сфера растягивается во все стороны вплоть
до разрыва, что в обществе выражается в крахе личности, а в искусстве —
в разрушении формы.
***
Не исключая влияния осуществлявшихся в этой же сфере экспери­
ментов Дж. Джойса («Улисс» вышел отдельным изданием в Париже в
1922 г.), будет правильным предположить, что ивановский «распад атома»
есть одна из поздних стадий того процесса, который обнаруживал себя
84


«РАСПАД АТОМА» Г. ИВАНОВА И «ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ»
«химическим разложением» в сознании «подпольного человека» у Досто­
евского, затем экстремальным расширением субъектного пространства и
наконец его дезинтеграцией. Именно в «Записках из подполья» парадок­
салист утверждал, что к этому и ведет весь ход цивилизации, усиленно
вырабатывающей в человеке «многосторонность ощущений» и тем самым
открывающей новые области опыта — за пределами былых норм и запре­
тов, — как «наслаждение в крови» (5; 112) и еще более изощренные фор­
мы наслаждений. И сам антигерой тогда бросил вызов нравственному и
литературному канону и провозгласил новым жизненным и творческим
принципом развитие своей «многосторонности» до последних пределов,
в чем и видел он свое превосходство перед трусливой рутиной: «Я только
доводил в моей жизни до крайности то, что вы не осмеливались доводить
и до половины» (5; 178). Критерий ценностно безразличной широты утвер­
ждался главной (и зачастую единственной) мерой свободы личности,
получая достаточное интеллектуальное и эстетическое оправдание в гу­
манизме Нового времени и не нуждаясь более в оправдании религиозно­
этическом.
В книге Иванова есть и неявные, и явные отсылки к Достоевскому.
Упоминаются, в частности, «...разные русские мальчики, клейкие листоч­
ки и заветный русский тип, рыцарь славного ордена интеллигенции, под­
лец с болезненно развитым чувством ответственности» (И. II; 8).
Если две первые реминисценции отсылают к «Братьям Карамазо­
вым», то последняя указывает на важный мотив самосознания персонажа
в «Записках из подполья», который испытывал «подленькое наслажденьи-
це», сознавая, что «вот и сегодня сделал опять гадость», и вновь начиная
«грызть себя за это зубами, пилить и сосать себя», а кончал всегда «уси­
ленным сознанием: прав, что подлец» (5; 102-103). Он акцентирует бес­
предельность собственной «подлости»: представляя, казалось бы, уже по­
следнюю ее ступень в отношении к Лизе, он предчувствует далее «что-то
главное, гаже, подлее! да, подлее!» (5; 165-166), за чем следует нечто та­
кое, отчего еще более «подло становилось» (5; 167). Всякий ряд поступ­
ков, объяснений-оправданий персонажа ведет к усугублению «подлости»
до последнего предела — и за него здесь всегда «всё будет одно другого
подлее» (5; 134).
Не моралистическая тема бездонного «нравственного падения» пер­
сонажа и не дурная бесконечность интеллигентской рефлексии диктуют
такое развитие мотива. Гипертрофия «подлости» нужна для другой цели,
для которой требуется и гипертрофия «честности», что создает именно
парадоксальную — относительно традиционных ее видов — субьектность:
в этом новом субъектном пространстве «подлость» и должна быть доведе­
на до крайности, с тем чтобы составить «невыносимый контраст» с абсолют­
ной внутренней честностью, — о последней в повести призвана свиде­
тельствовать абсолютная искренность персонажа, сбрасывающая любые
этикетные и этические покровы: «я ведь омерзительную правду пишу»
(5; 175). Контрастные эти качества, однако, не порождают никакой драма­
85


В. А. КОТЕЛЬНИКОВ
тической коллизии, а остаются в пределах всеобъемлющего опыта и все-
приемлющего сознания как равно возможные, а значит, с точки зрения
такого сознания, и равно ценные свойства человека. И это предстает уже
общей чертой того социального круга, к которому причисляет себя сам
антигерой: «Только между нами самый отъявленный подлец может быть
совершенно и даже возвышенно честен в душе, в то же время нисколько
не переставая быть подлецом (5; 127).
Еще более раздвигают это субъектное пространство, с одной сторо­
ны, погружение антигероя в «разврат», где он доходит до безобразного
ничтожества, до последней «грязи», и, с другой стороны, исповедание им
идеалов «прекрасного и высокого», что одновременно переживается и
осознается им как равно необходимое свое. «Замечательно, — признается
он, — что эти приливы „всего прекрасного и высокого“ приходили ко мне
и во время развратика, и именно тогда, когда я уже на самом дне находил­
ся, приходили так, отдельными вспышечками, как будто напоминая о себе,
но не истребляя, однако ж, развратика своим появлением; напротив, как
будто подживляли его контрастом и приходили ровно на столько, сколько
было нужно для хорошего соуса» (5; 133).
Достоевский литературно развертывает такой тип личности, в кото­
ром все крайние состояния, эксцессы поведения и сознания, даже сама
форма «записок» есть осуществление одного принципа, принятого пара­
доксалистом за основу существования, — это «свое собственное, вольное
и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя
фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия» (5; 113).
Природному и социальному детерминизму негативистское сознание анти­
героя, не признавшее никаких безусловных «первоначальных причин»
(5; 108) и отвергшее выход из своего подполья к религиозному и философ­
скому освобождению духа, может противопоставить только «самостоятель­
ное хотенье, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни при­
вела» (5; 113), — то есть простую натуральную свободу, следуя которой
человек внешний «до страсти любит разрушение и хаос» (5; 118), а чело­
веком внутренним овладевает тоска, «истерическая жажда противоречий,
контрастов» (5; 127), что вместе и становится единственным источником
психологической и событийно-сюжетной динамики в «Записках...».
На обоих названных путях — «внешнем» и «внутреннем» — именно
«самостоятельным хотеньем» антигероя порождаются ситуации, состоя­
ния, эпизоды, которые явно тяготеют к большой смысловой «самостоя­
тельности». Наполняясь повествовательным материалом, получая резко
контрастирующие нравственные окраски, они приобретают значение уже
не просто композиционных частей художественного произведения, но
фрагментов субъектного пространства, в каждом из которых развертыва­
ются в поступке и слове «малые антигерои»: практический солипсист, ци­
ник, misérable, сладострастник, книжный мечтатель и пр. Их активность
возрастает, возрастают и напряжения между ними; происходят острые
столкновения, слияния, неожиданные превращения.
86


«РАСПАД АТОМА» Г. ИВАНОВА И «ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ»
Сильным мотивом желаний и поведения антигероя Достоевский де­
лает ненасытную жажду «власти и тиранства над кем-нибудь» (5; 175):
она и заставляет его мучить Лизу контрастными «картинками» семейной
идиллии и ужасной участи «девки» из «заведения», пока он не понял, что
«перевернул всю ее душу и разбил ее сердце» (5; 162). Он увлекается до
настоящего морально-сентиментального пафоса, так что у «самого горло­
вая спазма приготовлялась» (5; 161), но тут же «герой-спаситель» пре­
вращается в «подлеца», который эту человеческую реальность своего и
Лизиного состояния делает предметом игры, а позже и цинического уни­
жения. В другую минуту антигерой собственным «слабым сердцем»
(унаследованным от героя ранней повести Достоевского) глубоко входит в
сферу Лизы, откликается на ее потрясение подлинным содроганием «жа­
лости» (5; 173), и все-таки это «гуманистическое» амплуа антигероя,
занимающее в его репертуаре самостоятельное и значительное место, раз­
решается позорной истерикой, и тогда на сцену выступает «сладостраст­
ное насекомое» (по карамазовскому позднейшему определению). Стыд за
свою слабость неожиданно возбуждает в нем приступ страсти — «чувство
господства и обладания. <...> Как я ненавидел ее и как меня влекло к ней
в эту минуту! Одно чувство усиливало другое. Это походило чуть не на
мщение!...» (5; 175).
Последняя ситуация символична. В сфере Лизы выступает тот боль­
шой мир, который антигерой отвергает, не принимая его порядка, отказы­
ваясь согласовывать с ним себя внешнего и внутреннего, но он вожделеет
к этому миру и мечтает овладеть им в своих анархических «хотеньях» и
именно мстит ему и Лизе за свои неудачи. В знаменитой тираде, испол­
ненной преувеличенного и истеричного самоуничижения, отчаяния, ци­
низма, есть моменты, выражающие правду его мироотношения полно
и точно: в злорадном желании «свету провалиться» и в этом яростном
«никогда тебе не прощу!» (5; 174). Здесь всё мстительное противостояние
его «живой жизни», миру и людям.
Если главные мотивы мироотношения антигероя обнажить от сквоз­
ной в «Записках...» темы стыда, удерживающего нравственную личность
персонажа от окончательного распада, совлечь с них повествовательную
ткань, свернуть книжно-риторическую драпировку, то в бес~стыдной
наготе эти же мотивы предстанут у Иванова — жестко декларированные,
ничем не смягчаемые в компрессивном изложении фрагментов. «Содрога­
ние, которое вызывает жалость. Содрогание, переходящее обязательно в
чувство мести. За глухого ребенка, за бессмысленную жизнь, за унижения,
за дырявые подошвы. Отомстить благополучному миру — повод безраз­
личен. „В ком сердце есть“, знает это. Этот почти механический переход
от растерянной жалости — к „ужо погодите“ —■другой форме бессилия»
(Я. И; 20). Жалость недопустима, она — «враг порядка — бросится и ра­
зорвет вас», нужно «быть безжалостными друг к другу» (Там же), — и в
этой жестокости отчаяния мотив мести миру порождает главное творче­
ское задание повествователя: «Извлечь из хаоса ритмов тот единственный
87


В. А. КОТЕЛЬНИКОВ
ритм, от которого, как скала от детонации, должно рухнуть мировое урод­
ство» (Я. II; 19).
Замечательно, однако, что рядом с намерением сокрушить «мировое
уродство» и с пожеланием всему «свету провалиться» возникает в обоих
случаях едва ли не более сильное стремление к покою: «Я хочу душевного
покоя» (Я. II; 7), — заявляет ивановский персонаж, а парадоксалист: «Мне
надо спокойствия» (5; 174). Не потому, что задача не по плечу, а потому
что того и другого до изнеможения обессиливает бесплодная борьба с
самим собой, со своей расщепленной субъектностью, проекция которой
вовне деформирует картину реальности и дает повод отвергать предстаю­
щий им образ мира.
Подтверждения идеологической и литературной преемственности
данных текстов обнаруживаются и по другим линиям. Так, непосредст­
венно к подпольному антигерою восходит господствующее в ивановском
персонаже «смешанное чувство превосходства и слабости» по отношению
к среде (Я. 11; 6), которое использовано Ивановым как нравственно-пси­
хологическое условие для его эксперимента над субъектным пространством.
Также у обоих (равно безымянных!) героев обнаруживается безудерж­
ная ненависть к моральной геронтократии, в которой они видят традици­
онный оплот отрицаемого ими мироустройства. «Этих благополучных
старичков, по-моему, следует уничтожать. — Ты стар. Ты благоразумен.
Ты отец семейства. У тебя жизненный опыт. А, собака! — Получай»
(Я. 11; 6), — разыгрывает в воображении первую сцену насилия ивановский
герой. В тот же адрес раздаются проклятия из «мерзкого, вонючего под­
полья»: «Я всем старцам это в глаза скажу, всем этим почтенным старцам,
всем этим сребровласым и благоухающим старцам!» (5; 100-101).
Конечно, разработанная в повести Достоевского проблематика с ее
идейной полемичностью, логической и литературной оформленностью,
рациональная мотивированность стиля, жанровая выдержанность, — всё
это в книге Иванова не нашло применения как излишнее, принадлежащее
к ложной, по мнению повествующего персонажа, традиции гуманистиче­
ского реализма. Но начатое в «Записках из подполья» расширение субъ­
ектного пространства уже тогда показало такую его вместимость и такую
моральную и эстетическую растяжимость, которые вскоре и заставят
Дмитрия Карамазова воскликнуть: «Нет, широк человек, слишком даже
широк, я бы сузил» (14; 100). В том пространстве оказались возможными
одновременно признание идеальных ценностей и дискредитация их, дест­
руктивная игра с ними в своем и чужом субъектном мире и тайное пони­
мание «гадкой истины» (5; 164). Иванов в полной мере воспользовался
открывавшейся из подполья перспективой.
88


ДОКЛАДЫ


О. Ю.Юрьева
БУНТ ПРОТИВ ТИРАНИИ И ТИРАНИЯ БУНТА
В РАССКАЗЕ ДОСТОЕВСКОГО «КРОТКАЯ»*
Традиционная точка зрения на конфликт рассказа Достоевского
«Кроткая» имеет сугубо социальный оттенок. Причины самоубийства ге­
роини исследователи, как правило, усматривают в том отчаянии, которое
овладело героиней под воздействием жизненных обстоятельств, в которые
она попадает, выйдя замуж за Закладчика. «Кротость в взрывном сочета­
нии с отчаянием является центральной темой „фантастического рассказа“,
написанного под впечатлением злободневного события», — читаем в ста­
тье Л. Аллена, полагающего, что судьба Кроткой — это «концентрация
мировой несправедливости»*1.
Действительно, сюжет рассказа о бедной сироте, от безысходности
вышедшей замуж за ростовщика, располагает к подобным умозаключе­
ниям. Действительно и то, что замысел рассказа, помещенного в ноябрь­
ской книжке «Дневника писателя» за 1876 г., сложился под впечатлением
от тех событий, которые описаны Достоевским в октябрьской книжке
«Дневника», в главках «Несколько заметок о простоте и упрощенности»,
«Два самоубийства» и «Приговор». Но семантический феномен образов
рассказа состоит, на наш взгляд, в том, что восприятие и оценка одних
и тех же событий Достоевским-публицистом и Достоевским-художником
не совпадают. Размышляя о причинах юношеских самоубийств, Достоев-
ский-публицист видит их в бездумном отношении отцов к вопросам вос­
питания, полагая, что это основная социальная беда времени — «случайное
семейство», выпускающее в мир «случайных людей», «выкидышей обще-
«
Доклад прочитан 25 мая 2004 г. на XIX Международной конференции «Достоевский и
современность», проходившей в Доме-музее Ф. М. Достоевского в Старой Руссе.
1Ален Я «Кроткая» и самоубийцы в творчестве Ф. М. Достоевского // Достоевский. Ма­
териалы и исследования. СПб., 2000. Т. 15. С. 230.
© О. Ю. Юрьева, 2005


О.Ю.ЮРЬЕВА
ства». Не унаследовав от отцов никаких идеалов и стойких убеждений,
дети заполняют образовавшийся духовный вакуум чужими «идейками» и
суждениями «с чужого голоса», с «всеобщей стремительностью» выносят
«приговоры», «чтоб уж не заботиться больше». К чему приводит стремле­
ние упростить явления действительности, Достоевский говорит в главке
«Два самоубийства»: «Для иного наблюдателя все явления жизни прохо­
дят в самой трогательной простоте и до того понятны, что и думать не о
чем, смотреть даже не на что и не стоит. Другого же наблюдателя
те же самые явления до того иной раз озаботят, что (случается даже не­
редко) — не в силах, наконец, их обобщить и упростить, вытянуть в пря­
мую линию и на том успокоиться, — он прибегает к другого рода упро­
щению и просто-запросто сажает себе пулю в лоб, чтоб погасить свой
измученный ум вместе со всеми вопросами разом» (23; 144—145).
Рассказывая о «странном и неразгаданном самоубийстве» дочери
А. И. Герцена, Достоевский характеризует его как «вызов, может быть,
негодование, злобу» и заключает, что «просто грубые натуры истребляют
себя самоубийством лишь от материальной, видимой, внешней причины»
(23; 145), но другие натуры, более глубокие и ранимые, — «судьи и отри­
цатели жизни», протестуют против «тираний косной причины, с которой
нельзя помириться»: «тут слышится душа именно возмутившаяся против
«прямолинейности» явлений, не вынесшая этой прямолинейности» (Там же).
Особенно значимым представляется заключение Достоевского о том, что
эта „прямолинейность“ была привита девушке «в доме отца еще с детст­
ва», из которого она вынесла «холодный мрак и скуку», страдание «жи­
вотное и безответное», и она умерла, когда «просто стало душно жить,
вроде того, как бы воздуху недостало», когда «душа не вынесла прямоли­
нейности безотчетно и безотчетно потребовала чего-нибудь более слож­
ного...» (23; 146).
Другое самоубийство поразило Достоевского не менее: «выбросилась
из окна, из четвертого этажа, одна бедная молодая девушка, швея». Офи­
циальная версия самоубийства: «потому что никак не могла приискать
себе для пропитания работы». Поразил Достоевского и тот факт, что «вы­
бросилась она и упала на землю, держа в руках образ. Этот образ в руках —
странная и неслыханная еще в самоубийстве черта!» Именно образ в руках
убившей себя девушки заставил Достоевского характеризовать это само­
убийство как «кроткое, смиренное» (23; 146). В этом самоубийстве писа­
тель не видит «никакого ропота или попрека: просто — стало нельзя жить,
„Бог не захотел“ и — умерла, помолившись» (Там же). Эти два самоубий­
ства поразили писателя отражением в них разности натур: «какие, однако
же, два разные создания, точно обе с двух разных планет! И какие две раз­
ные смерти! А которая из этих душ больше мучилась на земле, если только
приличен и позволителен такой праздный вопрос» (Там же).
Следующая главка — «Приговор» — дополняет размышления Дос­
тоевского еще одним штрихом — рассуждением «одного самоубийцы
от скуки, разумеется, матерьялиста» (23; 146), завершающимся словами:
92


БУНТ ПРОТИВ ТИРАНИИ И ТИРАНИЯ БУНТА
«А так как природу я истребить не могу, то и истребляю себя одного, единст­
венно от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого» (23; 148).
Итак, перед нами точка зрения человека и публициста, пытающегося
не только осмыслить и понять причины, толкнувшие к самоубийству мо­
лодых людей, но и явно сочувствующего той, которая, как ему представ­
ляется, совершила «кроткое, смиренное самоубийство». Два другие само­
убийства оценены явно как протестные, это выражение бунта — против
«прямолинейности» жизни и «тирании». Обратим внимание на слово «ти­
рания», многозначность которого заявлена в отсутствующих пояснениях —
чья тирания? Это понятие тотально: тирания близких, тирания судьбы,
даже тирания Бога, то есть тирания понимается как насилие над волей
личности, над свободой ее волеизъявлений.
Позже, пытаясь найти «формулу самоубийц», размышляя о причи­
нах, толкающих человека на последний шаг, Достоевский предполагает,
что все зависит от «натуры» человека: «Просто грубые натуры истребляют
себя самоубийством лишь от материальной, видимой, внешней причины»
(«Два самоубийства»). Натуры «благоговеющие», чувствительные, воспри­
имчивые, ранимые подвержены другой беде. К самоубийству их зачастую
толкает «падение человеческого духа», когда зло, овладев существом че­
ловека, «связывает каждое движение его, парализует всякую силу сопро­
тивления, всякую мысль, всякую охоту борьбы с мраком, падающим на
душу и сознательно, излюбленно, со страстью отмщения принимаемым
душой вместо света» (25; 202). Это зло может принимать различные формы,
но воздействие разнообразных его эманаций на душу и сознание человека
всегда разрушительно, если нет внутренних, духовных сил противостоять
им. Роковая минута наступает в жизни каждого человека, и тогда только
сила духа и глубина веры может спасти от полета в пропасть небытия.
Если же вера в душе ослабла, человек становится самым страшным пре­
ступником — самоубийцей.
Все эти размышления Достоевского-публициста, несомненно, нашли
свое отражение в сложном художественном сплаве «фантастического»
рассказа «Кроткая»; изменились лишь акценты, позволяющие нам гово­
рить о некоем внутреннем антагонизме между суждениями Достоевского-
публициста и Достоевского-художника. Первый представляет самоубий­
цу как жертву, второй — как палача. Причем не только в отношении себя
самого. В «случае Кроткой» представлен сложный синтез самоубийств,
проанализированных в главках «Дневника писателя».
Название рассказа — «Кроткая» — как бы определяет основную ха­
рактеристическую черту героини и явственно провоцирует читателя на
особое к ней отношение, основной краской в котором становится сочувст­
вие, рождающее желание не только понять, но и оправдать поступки
героини. Но кротость исключает бунт, являющийся доминантной подос­
новой любого самоубийства. Ведь в метатексте Достоевского самоубийст­
во всегда трактуется как вызов, как бунт, как желание «заявить себя», как
проявление «своеволия». Самоубийство в мире Достоевского — всегда
93


О.Ю.ЮРЬЕВА
бунт; даже если это бунт от отчаяния и безысходности, он не перестает
быть бунтом.
Таким образом, самоубийство Кроткой нельзя свести к како^-то одной,
определенной причине, если его вообще можно объяснить и понять до
конца, как любое человеческое самоуничтожение. В этом самоубийстве
есть все: и отчаяние, и бессилие, и нежелание смириться с «тиранией
обстоятельств», и усталость, и месть, и нежелание нести далее крест нрав­
ственных мучений, и страх перед будущей супружеской жизнью, есть
также и нечто, что делает эту смерть своеобразным, пусть и не совсем
осознанным, вызовом — обществу, мужу, людям, судьбе и даже Богу, что
делает это самоубийство бунтом — бунтом против «тирании» во всех ее
проявлениях.
С другой стороны, мотив бунта не может прояснить стремитель­
ности, неожиданности и контекстуальной неоправданное»! последнего
шага Кроткой, выбрасывающейся из окна. Почему он сделан в тот момент,
когда бунтовать уже не было смысла, когда тот, кого она полагала средо­
точием зла и тирании, смиренно лежал у ее ног и почти униженно молил
о любви и внимании? Думается, что причины, толкнувшие Кроткую к са­
моубийству, кроются в двойственности, противоречивости ее «натуры»,
на которую исследователи не обратили внимания, но которая проявляется
на всех характеристических уровнях. Она — не только и не столько жертва,
сколько тиран, и под ее тиранию подпадает не только она сама, но и муж,
искренне полагающий ее «тираном души» своей.
Заменяющее имя характерологическое определение — Кроткая —
обуславливает модус внешнего поведения героини, но является прямой
антитезой многим проявлениям ее внутреннего «Я». Сравним семантиче­
ский ареал определения «кроткий» с характеристическими признаками
героини. В. Даль характеризует кроткого человека как тихого, скромного,
смиренного, любящего, снисходительного, не вспыльчивого, не гневливого,
многотерпеливого, ровного, доброжелательного. Нетрудно заметить, что
это определение «кротости» в какой-то степени определяет внешнюю ха­
рактеристическую атрибутику Кроткой, но более соответствует внутрен­
ним, скрытым, подавляемым извне и изнутри ресурсам ее натуры. В основ­
ном же все внешние проявления Кроткой в той или иной степени имеют
«обратный» по отношению к ее истинной сущности смысл. Закладчик
очень точно характеризует сущность этого противоречия: «...она была
совсем не в своем характере, можно даже сказать — в обратном характе­
ре; являлось существо буйное, нападающее, не могу сказать, бесстыдное,
но беспорядочное и само ищущее смятения. Напрашивающееся на смяте­
ние. Кротость, однако, мешала» (24; 18). Главную черту натуры Кроткой
рассказчик определяет как «СИНТЕЗ», имея в виду причудливое соедине­
ние, казалось бы, несовместимых качеств и свойств, которые могут быть
представлены в следующих оппозициях: «существо буйное» / «мешковатая»,
«тихая»; «существо бесстыдное» / «как будто конфузилась»; ненависть («я ей
становился поган», «ненависть ко мне, напускная и порывистая» / любовь
94


БУНТ ПРОТИВ ТИРАНИИ И ТИРАНИЯ БУНТА
(«бросилась ко мне с любовью», «любить так всецело любить», «не захо­
тела обманываться полулюбовью»); «это был зверь, это был припадок, это
был зверь а припадке» / «она была добра и кротка»; «едкая насмешка, в кото­
рой было, впрочем, много невинного» (24; 9). Но в характере Кроткой нет
того, что Даль определяет как смирение, снисходительность, невспыльчи-
вость, негневливость, многотерпеливость. Напротив, Кроткая горда (24; 12),
имеет «дерзкий вид», порывы ее «болезненные и истерические» (24; 15),
смотрит «с торжественным и суровым вызовом» (24; 20). Мало снисходи­
тельности и в ее насмешках, вызовах и «злобном смехе» (24; 18). Абсолют­
ной антитезой снисходительности и покорности является тот огонь, который
полыхает внутри существа, казалось бы, самой судьбой предназначенного
к унизительному и покорному существованию. Этот огонь прорывается во
взгляде, зафиксированном писателем уже при первом знакомстве с герои­
ней. Четырежды повторенное «вспыхнула» (24; 7, 8, 9) в сочетании с дважды
«загоревшимися» глазами с добавлением «едкой насмешки» и «насмеш­
ливой складки» губ (24; 9) не оставляют сомнения: перед нами натура
страстная, скрытная, непокорная, обуреваемая гордыней, которую вынуж­
дена скрывать под маской кротости. Этот «синтез» сразу отметил герой,
воспринявший ее покорность как «бунт» (24; 7). Отсюда — естественно
возникшее желание этот «бунт» подавить, подчинить ее себе, заставить,
чтоб стояло перед ним «в мольбе» это странное, преисполненное непонят­
но на чем основанной гордости юное существо. Если учесть, что в литера­
турном портрете самыми «говорящими» деталями являются глаза и улыбка,
а у Достоевского еще и система жестов и мимика, то следует заметать, на­
сколько точно они характеризуют антагонизм между именем-обозначением
и сущностью характера героини. Улыбка Кроткой — «недоверчивая, мол­
чаливая, нехорошая» (24; 14), «порывы болезненные, истерические» (24; 15),
смех «злобный» (24; 18).
Самоуничтожительная двойственность является главным атрибутом
характера Кроткой и главной ее бедой: «Когда этакая забуйствует, то хотя
бы и перескочила меру, а всё видно, что она сама себя только ломит, сама
себя подгоняет и что с целомудрием и стыдом своим ей самой справиться
невозможно. Оттого-то этакие и выскакивают порой слишком уж не в
мерку, так что не веришь собственному наблюдающему уму. Привычная же
к разврату душа, напротив, всегда смягчит, сделает гаже, но в виде поряд­
ка и приличия, который над вами же имеет претензию превосходствовать»
(24; 18).
Поведенческий модус Кроткой определяется постоянным столкнове­
нием кротости и дерзости: «Да, это кроткое лицо становилось всё дерзче и
дерзче» (24; 15), «эта прелесть, эта кроткая, это небо — она была тиран,
нестерпимый тиран души моей и мучитель!» (24; 16), «эта наивная, крот­
кая, эта малословесная» знает «насмешки, наивнейший хохот и святое
презрение добродетели к пороку», простодушие соединяется с остротой
и блеском «слов и маленьких словечек» (24; 18), в «едкой насмешке» «было,
95


О.Ю.ЮРЬЕВА
впрочем, много невинного» (24; 9), высокомерие и гордыня не исключают
«стремления к высшему и благородному» (24; 10).
Конфликт рассказа «Кроткая» лежит вне социальной плоскости. Это
конфликт, столкновение, поединок двух натур, схожих и разных, скрыт­
ных, страстных и обуреваемых гордыней, пораженных идеей.
В характере Закладчика — та же двойственность.
«Закладчиком» называет себя сам герой. А между тем «закладчик» -—
это человек, «положивший что в заклад, в обеспечение». Второе значение
по Далю: тот, кто «бьется об заклад, держит заклад, спорит об заклад».
В литературе о Достоевском героя называют то Закладчик, то Ростовщик.
Действительно, по роду занятий он является ростовщиком, но почему сам
определяет себя «закладчиком»? С одной стороны, потому, что «всю жизнь
ненавидел эту кассу ссуд» (24; 11), а следовательно, чувствовал себя ее
заложником-закладом, с другой — потому, что понимает: всецело охва­
ченный идеей, подчинивший ей всю свою жизнь, «великодушнейший из
людей стал закладчиком» (24; 16), «заложил» ей себя, свою душу и свою
жизнь и стал «закладником» — тем, «кто сам заложился», стал «заклад­
ным», «кабальным рабом», «холопом кабальником» своей идеи «мести
обществу» (24; 11). Вот так: по жизни Ростовщик, по судьбе — Закладчик.
Идею и цель своей жизни Закладчик сформулировал очень четко:
«Да, я имел право захотеть себя тогда обеспечить и открыть эту кассу:
„Вы отвергли меня, вы, люди то есть, вы прогнали меня с презрительным
молчанием. На мой страстный порыв к вам вы ответили мне обидой на
всю мою жизнь. Теперь я, стало быть, вправе был оградиться от вас сте­
ной, собрать эти тридцать тысяч рублей и окончить жизнь где-нибудь
в Крыму, на Южном берегу, в горах и виноградниках, в своем имении,
купленном на эти тридцать тысяч, а главное, вдали от всех вас, но без зло­
бы на вас, с идеалом в душе, с любимой у сердца женщиной, с семьей,
если Бог пошлет, и — помогая окрестным поселянам“» (24; 16). Заметим,
что идеал, нарисованный героем, не просто моделирует архетип рая, но
содержит все ценностно важные категории полноценной человеческой
жизни: любовь, семья и социально значимая деятельность.
В образах Закладчика и Кроткой ярко проявилась идея Достоевского
о «внутреннем человеке», сущность характера которого не совпадает с про­
явлениями человека «внешнего». За внешней сдержанностью, «воспитан­
ностью» Закладчика — глубоко несчастное, израненное существо, при­
давленное идеей мести, «корчащееся» под ее тяжестью и мучающееся.
Понимание, любовь, сочувствие соединяются в нем с холодностью, дохо­
дящей до равнодушия, а упорство в достижении цели превращается в ма­
ниакальное упрямство.
Роковая ошибка Закладчика, осознанная им слишком поздно, состояла
в том, что свои взаимоотношения с Кроткой он построил не на основе тех
чувств, что испытывал к ней с самого начала: «Разве не любил я ее даже
тогда уже?» (24; 12), — а на основе своей идеи и обосновывающей ее
теории. Главная, опорная идея Закладчика в устройстве взаимоотношений
96


БУНТ ПРОТИВ ТИРАНИИ И ТИРАНИЯ БУНТА
с Кроткой — в ответ на любовь и «очаровательный лепет невинности», с ко­
торым Кроткая попыталась поведать ему свою жизнь, герой «всё это упое­
ние тут же обдал сразу холодной водой». «Вот в том-то и была моя идея.
На восторги я отвечал молчанием...» (24; 13), — чтобы показать девушке,
какая «разница» между ними и что он — «загадка». На основе этой идеи
была разработана целая теория, или, как говорит Закладчик, «система»,
целью которой стала попытка «привить широкость прямо к сердцу, привить
к сердечному взгляду», преодолевая свойственные молодежи «великоду­
шие», «порывистость» и отсутствие «терпимости» — «чуть что не так —
и презрение»(24; 13), — сетует Закладчик. Так герой распределяет роли:
он — строгий воспитатель, она — послушная воспитуемая, благодарная
ему за то, «из какой грязи он ее вытащил» (24; 12). Особенно же «пленя­
ло» героя сладостное «ощущение неравенства», своего превосходства над
существом, по своей природе явно его превосходящим. План его был
«ясен как небо»: «Суров, горд и в нравственных утешениях ни в чьих не
нуждается, страдает молча» (24; 16). И, догадавшись об этом страдании,
Кроткая должна была бы оценить «вдесятеро» и пасть «в прах, сложа в
мольбе руки» (24; 16-17).
Главным инструментом воздействия герой избирает молчание — с са­
мого начала. Закладчик как «мастер молча говорить», проживший «сам
с собою целые трагедии молча» (14), мастерски использует психологи­
ческую амбивалентность феномена молчания. С одной стороны, молчание
в общении двух людей свидетельствует о близости, когда молчать вместе
так же легко, как и говорить. С другой, молчание становится страшным
психологическим оружием, когда им наказывается человек, не чувствую­
щий своей вины и не понимающий, чего от него хотят. «Молча ходили и
молча возвращались. Почему, почему мы с самого начала принялись мол­
чать? Сначала ведь ссор не было, а тоже молчание. Она всё как-то, помню,
тогда исподтишка на меня глядела; я, как заметил это, и усилил молчание.
Правда, это я на молчание напер, а не она» (24; 15). Молчание превраща­
ется в нравственную пытку, и вместо сближения происходит отталкивание,
разобщение, как окажется — окончательное и непреодолимое. И потому
«было молчание и — всё больше и больше дерзкий вид с ее стороны»
(24; 15). «Я все молчал, и особенно, особенно с ней молчал, до самого
вчерашнего дня, — почему молчал? А как гордый человек. Я хотел, чтобы
она узнала сама, без меня, но уже не по рассказам подлецов, а чтобы сама
догадалась об этом человеке и постигла его!» (24; 14), — с горечью при­
знается Закладчик. Свою жизнь герой понимает как подвиг — «велико­
душный, трудный, тихий, неслышный, без блеску, с клеветой, где много
жертвы и ни капли славы», где он, «сияющий человек», «выставлен под­
лецом», тогда как «честнее всех людей на земле» (Там же) и искренне
жаждет, чтобы дорогое ему существо оценило этот подвиг по достоинст­
ву. Но сказать об этом прямо не позволяла гордыня: «...а я, так сказать,
действовал гордостью, говорил почти молча», молчал, «как гордый чело­
97


О.Ю.ЮРЬЕВА
век», «я всегда был горд, я всегда хотел или всего, или ничего!» (Там же).
И уже сломленный, герой упорствует: «Смелей, человек, и будь горд!
Не ты виноват!..» (24; 17).
Взаимоотношения героев сразу превращаются в поединок. Мотив
поединка, дуэли становится организующим центром рассказа. По дуэль­
ной модели строятся не только взаимоотношения героев друг с другом,
но и их взаимоотношения с миром. Жизненная драма героя связана с отка­
зом выйти на дуэль, после чего его по приговору офицерского суда чести
«попросили из полка удалиться» (24; 18). Как поединок строит свои отноше­
ния с миром обиженный герой, жаждущий реванша: «Я был выброшен
всеми, выброшен и забыт, и никто-то, никто-то этого не знает!» (24; 14).
В «поединок» «женщины благороднейшей и возвышенной с светской,
тупой тварью, с пресмыкающейся душой» превращается и свидание Крот­
кой с офицером Ефимовичем. В дуэль, в роковой поединок превращаются
отношения Кроткой и Закладчика. «„Бунт и независимость“ — вот что
было, только она не умела» (24; 15). Вопреки воле мужа «вздумала выда­
вать деньги по-своему», а когда он упрекнул ее, «захохотала мне в лицо
и вышла из квартиры» (24; 17), нарушив условие никуда не выходить одна.
Таким образом, поединок между героями складывается в условиях «пер­
манентного бунта», которым определяется жизнь каждого из них. У каж­
дого героя — свой бунт. Бунтует против всего света Закладчик, обижен­
ный и отвергнутый им. Бунтует Кроткая, выражая свой протест против
тирании судьбы и мужа.
Кроткая приходит к обоим полюсам бунта: к убийству и самоубийству.
Попытка Кроткой убить мужа — своеобразный поединок двух гордынь.
Ощутивший холод револьверного дула около виска герой признается, что
в тот момент не имел «ни малейшей надежды» на спасение, «кроме разве
одного шанса из ста» (24; 21). Таким образом, убийство превращалось еще
и в самоубийство человека, который не захотел спасать свою жизнь, став­
шую ему не нужной «после револьвера, поднятого на него обожаемым им
существом». Он ясно, «всей силой своего существа» сознавал, что между
ним и женой «в это самое мгновение идет борьба, страшный поединок на
жизнь и смерть, лоединок вот того самого вчерашнего труса, выгнанного
за трусость товарищами» (Там же). Ради мгновенного ощущения превос­
ходства, осознания того, что «я уже раздавил ее моею готовностью при­
нять смерть», Закладчик действительно был готов умереть. В этом по­
единке победу одержал он — «и она была навеки побеждена!»
Так, по крайней мере, мнилось ему. Но в том-то и феномен гордой
личности, что любое поражение она пытается превратить в победу — даже
ценой собственной жизни. Для того чтобы каждому преодолеть свой ком­
плекс (унизительное изгнание из полка — у него; «бесприданное» заму­
жество от безысходности — у нее), им и нужна была эта победа. Попытка
убийства стала как бы предтечей последующего потом самоубийства
Кроткой — и потому, что в тот момент она переступила через главней­
98


БУНТ ПРОТИВ ТИРАНИИ И ТИРАНИЯ БУНТА
шую заповедь «не убий», и потому, что ощущение нравственного превос­
ходства мужа было для нее нестерпимо.
И в силу этой, когда муж лелеял «идею об ее унижении» (24; 25), она
жила гордым осознанием своего духовного и умственного превосходства.
Это был «роковой поединок» «на жизнь и смерть», то есть дуэль, в которой
в живых должен был остаться только кто-то один. Как это ни парадок­
сально, но именно так складываются отношения двух любящих друг друга
людей, обуреваемых гордыней. Он — с «отупевшей душой» и «бесовской
гордостью» (24; 26) или попросту находящийся вне своей души (24; 27);
она — подавленная сознанием своего преступного, но не осуществленно­
го замысла и его молчаливым выражением превосходства и победы.
Это конфликт двух эгоистических, даже эгоцентрических натур, в ду­
шах которых христианские добродетели вытеснены обидой и гордыней.
Для Кроткой более предпочтительным было положение жены, уни­
женной и оскорбляемой попреками постылого мужа. Но после страстного
порыва мужа, его отчаянных признаний, «что он ее любит, что он не вста­
нет» с колен, что он согласен «целовать её платье» и «всю жизнь на нее
молиться», она испытала целый комплекс различных ощущений: «Испуг и
удивление сменились в ней вдруг какою-то озабоченной мыслью, чрезвы­
чайным вопросом, и она странно смотрела на меня, дико даже, она хотела
что-то поскорее понять и улыбнулась» (24; 28). «Страшный припадок
истерики», случившийся с героиней, показывает, насколько сильно было
ее потрясение, насколько тяжелой была для нее одна только мысль о том,
что муж оказался не совсем таким человеком, которого она придумала для
себя и которого тихо и молча презирала.
«А я думала, что вы меня оставите так» (Там же) — в этих поис­
тине роковых словах кроется разгадка самоубийства Кроткой: оставить
«так» — значит позволить наслаждаться «личной идеей самобичевания
и самовосхваления» (24; 30), значит пребывать в гордом одиночестве.
Шаг от любви до ненависти Кроткая совершила, шагнуть от ненавис­
ти к любви не смогла — гордыня не позволила: ответить на чувства мужа
для Кроткой действительно означало бы полное и окончательное пораже­
ние. «Испугалась любви моей, спросила себя серьезно: принять или не
принять, и не вынесла вопроса, и лучше умерла» (24; 31).
Обращают на себя внимание некоторые детали, опровергающие вер­
сию о Кроткой как жертве тирании мужа.
«Пелена вдруг упала» с глаз героя, когда он услышал пение жены.
«Эта новость произвела на меня потрясающее впечатление, да и до сих
пор я не понимаю его». «Недоумение и страшное удивление» героя,
«страшное и странное, болезненное и почти что мстительное», было вы­
звано осознанием того, что раз Кроткая поет при нем, значит она про него
«забыла». Когда Лукерья подтвердила, что без него Кроткая «иногда
поет», Закладчик понял, что все его усилия пробудить в жене сочувствие
и понимание привели лишь к тому, что она «успокоилась», «забыла» о его
99


О.Ю.ЮРЬЕВА
существовании и вполне безмятежно устроилась в этой жизни на отдель­
ной кровати, «за ширмой», занимаясь своими делами и не думая о муже,
о чем говорил ее «беглый и нелюбопытный», «равнодушный» взгляд, ка­
ким она встречала его появление (24; 27).
А вспоминая их откровенные разговоры накануне трагедии, Заклад­
чик отмечает еще один поразивший его факт: «...ведь нашла же она, стало
быть, столько спокойствия духа и счастья, чтобы смеяться шедевру, когда
сидела зимой. Стало быть, уже вполне начала успокаиваться, вполне на­
чала уже верить, что я оставлю ее так» — «она за своим столом, а я за
своим, и так мы оба, до шестидесяти лет» (24; 31-32). И когда вдруг ока­
залось, что муж все-таки есть, «и мужу надо любви», она не захотела с
этим смириться, не захотела простить ни ему, ни себе всего, что произош­
ло за зиму.
Но почему же все-таки Кроткая выбросилась, прижав к груди образ?
В описанном в «Дневнике» самоубийстве это было признаком кротости
и смирения: помолилась и умерла. Но вспомним, в начале рассказа За­
кладчик, принимая у Кроткой образ, предлагает ей снять с него «серебря­
ную золоченую» ризу, а образ унести и ответ на вызывающее: «а разве
вам запрещено?» — ставит образ Богородицы с Младенцем в свой киот,
«с другими образами, под лампадку» (24; 8). В этом жесте — неосознан­
ный самим Закладчиком призыв к примирению, к единению, признание
«родственности», произошедшее раньше, чем он сделал ей предложение.
Замыслив самоубийство, Кроткая рвет все связи, которые возникли между
ней и Закладчиком. Если смоделировать тот путь, который прошла Крот­
кая перед роковым шагом, то становится ясно, что в ее душе была огромна
сила гордыни и протеста: она спустилась на первый этаж, сняла с киота
образ и отнесла к себе, поставила на стол, но не молилась, а о чем-то му­
чительно думала. В пересказе Лукерьи последние минуты Кроткой пред­
ставлены так: «Стоит она у стены, у самого окна, руку приложила к стене,
а к руке прижала голову, стоит этак и думает. И так глубоко задумавшись
стоит, что и не слыхала, как я стою и смотрю на нее из той комнаты. Вижу
я, как будто она улыбается, стоит и думает и улыбается» (24; 33). Трижды
повторенный глагол — «думает» и дважды — «улыбается». О чем думала
и чему улыбалась в последние мгновения Кроткая? В тексте рассказа
улыбка героини, как правило сопровождалась эпитетами «злобная», «на­
смешливая», «недоверчивая, молчаливая, нехорошая» и т. п., то есть в
улыбке Кроткой — дерзкий вызов и бунт, прорывающийся наружу. Улы­
балась, думая, как воспримет ее смерть Закладчик, наивно полагающий,
что «победил», что подчинил ее себе — если не силой и молчанием, так
любовью и откровенными признаниями.
Момент, когда Кроткая так же глубоко «задумалась», был в самом
начале их брачных отношений, когда Закладчик делал предложение:
«...она тут же у ворот долго думала, прежде чем сказала „да“. Так задума­
лась, так задумалась <.. .>
100


БУНТ ПРОТИВ ТИРАНИИ И ТИРАНИЯ БУНТА
И такое у ней было серьезное личико, такое — что уж тогда бы я мог
прочесть!» (24; 12). Задумалась, выбирая «из двух несчастий худшее», то
есть «купца», а не Закладчика, «цитирующего Гете». Но все-таки выбрала
Закладчика, то есть «лучшее». Задумавшись перед смертью, Кроткая тоже
выбирала между «худшим» и «лучшим», и смерть стала для нее «лучшим»
выбором, нежели жизнь с Закладчиком. Образ — единственное богатство,
которое принесла в дом Закладчика Кроткая, и, уходя, она мстительно за­
бирает с собой то, что было ей и ему особенно дорого, и тем самым еще
более ранит мужа.
Вначале она попыталась совершить убийство и тем самым надломи­
ла свою душу, а потом совершила самый страшный для православного
христианина грех — самоубийство. Причем в самом акте самоубийства
Кроткой кроется страшный вызов — вызов Богу. Выбросившись из окна
с образом Богоматери, она выразила свой протест против воли Божией,
против мира, им созданного, против судьбы, ей предначертанной.
Вопреки мнению, что смерть Кроткой стала для Закладчика «момен­
том истины», откровением, катарсисом, точкой, с которой началось его
духовное перерождение, возразим, что произошло оно гораздо раньше:
когда он услышал ее пение, и эта «надтреснутая, бедненькая, порвавшаяся
нотка» «зазвенела» в его душе, и «дух захватывало», и «восторг сиял»
в его душе и «пересиливал страх» (24; 27). «Идея мести» и «идея униже­
ния», идея сладкой власти сильного над слабым пали под натиском вы­
свободившегося чувства и породили чувство вины. «О недоразумение,
о слепота моя!» (24; 32) — восклицает герой, употребляя слово «недора­
зумение» в его нерасчлененном смысле — не-до-разумение, то есть «не-
до-мыслие».
Смерть Кроткой стала для героя поводом не осознания, а осмысления
и анализа своих «роковых ошибок», мучительным поиском ответа на вопрос:
«Для чего, зачем умерла эта женщина?» Закладчик выдвигает несколько
версий: «недоразумение», «случай», «простой, варварский, косный слу­
чай» (24; 34), «косность» (судьба, рок), «слепота» (24; 32), «испугалась
любви моей, спросила себя серьезно: принять или не принять, и не выне­
сла вопроса, и лучше умерла» (24; 33), «несколько обстоятельств совер­
шенно ужасных» (Там же), «слишком чиста», «не захотела обманывать
полулюбовью», «мы страшно отвыкли в зиму друг от друга» (24; 34).
«Просто от малокровия, от истощения жизненной энергии», «устала она в
зиму, вот что» — «измучил я ее — вот что» (Там же). И ни одно из этих
предположений не исчерпывало причин, не приносило успокоения и по­
нимания. «Влетела в голову мысль, закружилась и — и не могла устоять
перед нею» (Там же) — отсюда уверенность героя: «Приди я за пять ми­
нут — и мгновение пронеслось бы мимо, как облако...», «всего только
пять минут опоздал» (Там же).
Пережить «страшное мгновение» Кроткой помешала «порывистость»,
на которую не раз указывал Достоевский как на определяющую черту на-
101


О.Ю.ЮРЬЕВА
ционального характера. «Случай», мгновение имеют над человеческой
жизнью огромную власть, и очень многое в жизни человека и в мире Дос­
тоевского происходит «вдруг».
Но как сложно человеку признать свою вину, тем более, что ответст­
венность за самоубийство необходимо «поделить», и Закладчик от эмо­
циональных восклицаний «виновата, виновата», пытается найти доказа­
тельства виновности Кроткой: «она даже записки не оставила, что вот,
дескать, „не вините никого в моей смерти“, как все оставляют» (Там же),
подвергая опасности и Лукерью, и мужа. Но Закладчик говорит об этом
еще и потому, что записка хоть как-то могла бы прояснить для него мучи­
тельно непонятный поступок Кроткой. Но такой записки героиня оставить
не могла: она своей смертью всех «винила» и наказывала: и его, и мир,
и Бога, совершив самоубийство, отвергая «всякую охоту борьбы со мра­
ком, падающим на душу и сознательно, излюбленно, со страстью отмще­
ния принимаемым душой вместо света» (25; 202).
Самоубийство Кроткой — бунт еще и потому, что оно стало продол­
жением, но не окончанием поединка. Последние слова мужа Кроткой:
«Нет, серьезно, когда ее завтра унесут, что ж я буду?» (24; 35) — явствен­
но указывают на то, что жизнь для него утратила смысл, так как идея его
оказалась нереализованной, недоказанной, «...что ж я буду?» — Не «де­
лать будет», а вообще — «будет», и «будет» ли вообще?
102


А. Л. Ренанский
— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ
ДОСТОЕВСКОГО, MRS / MISS KWIC?
Анализ художественного текста
с помощью компьютерной базы данных
Существует более или менее приемлемое понятие: «художественный
мир автора». Он не совпадает с реальным общечеловеческим миром, по­
тому что последний бесконечен, а мир писателя, к сожалению, конечен.
Поэтика и составляет ту совокупность средств, с помощью которых писа­
тель выделяет из общего мира свой собственный художественный мир.
При этом что-то в реальном мире он оставляет без внимания, а к чему-то
возвращается вновь и вновь. Объяснением, почему он это делает, занима­
ется метапоэтика.
Достоеведы испокон веку сосредоточивались именно на метапоэти­
ке, а художественный мир Достоевского чаще всего представляли себе по
«импрессионистической приглядке» (как выражался М. Л. Гаспаров). И это
вполне понятно — ведь материал огромен, и если подсчитывать с каран­
дашом в руках каждое словечко, как это проделал когда-то со словом
вдруг В. К. Топоров1, так и жизни не хватит. Теперь компьютер намного
упростил работу с текстом и этим как бы обязал нас описать художест­
венный мир писателя с большей ответственностью и полнотой, то есть
заняться поэтикой и в первую очередь поэтикой образов и мотивов. Этому
во многом способствует и то разнообразие справочных материалов, кото­
рые появились в последнее время: это и электронный Словарь языка Дос­
тоевского (вместе со статистическим словарём), конкордансы к романам,
частотные словари и компьютерные базы данных практически всех произ­
ведений Достоевского.
Обращение к поэтике образов и мотивов важно ещё и потому, что
проблематика российского литературоведения определялась обычно та­
кими понятиями, как тема, идея, сюжет, композиция, интрига, коллизия
и т. п. Выразительные же средства языка изучались мало и не всегда
эффективно, поскольку художественный мир автора в России традицион­
но заслонялся его идеологией (часто в интерпретации весьма субъектив­
ных идеологов), что отразилось в таком устойчивом клише как «идейно­
художественное содержание произведения». Эта лексическая конструкция
выглядит довольно странно, поскольку идеи в художественном произве­
1 См.: Топоров В.И. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопо­
этического. Избранное. М., 1995. С. 198.
© А. Л.Ренанский, 2005


А. Л. РЕНАНСКИЙ
дении воплощаются преимущественно в художественных образах и изна­
чально рождаются в сознании автора как художественные идеи («умозрение
в красках» — точнее не скажешь). А так называемое «идейное содержа­
ние» находит своё выражение во многих элементах семиотической систе­
мы текста, каждый из которых оказывается связанным с другим сетью
взаимных сопоставлений и противопоставлений, придающих этим эле­
ментам дополнительные значения.
У Л. Толстого есть высказывание, имеющее непосредственное отно­
шение к этой проблеме: «.. .для критики искусства нужны люди, которые бы
показывали бессмыслицу отыскивания мыслей в художественном произ­
ведении и постоянно руководили бы читателем в том бесчисленном лаби­
ринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства»2. Из этих слов
следует, что задача умной и тактичной интерпретации текста состоит в том,
чтобы прежде всего провести читателя по «лабиринту сцеплений», то есть
прояснить ему структуру произведения, и показать, какие же элементы
содержания, поддающиеся словесному изложению, составляют эту струк­
туру и как они соотносятся между собой, не претендуя при этом на сто­
процентное извлечение смысла. Стоит напомнить, что поэтика изучает
не художественные тексты, а художественность текстов. И в романах
Достоевского читателя в первую очередь привлекает именно художест­
венность, а не стремление найти там, к примеру, краткий курс
богоискательства (хотя нельзя не допустить, что кого-то привлекает
именно эта возможность).
В процессе чтения у исследователя часто возникает сознание мно
жественности самых различных подходов к интерпретации текста и пред­
чувствие широких возможностей его истолкования (а текстов Достоевского
особенно). Со временем, однако, всё это мыслимое многообразие подхо­
дов начинают подчинять себе две исследовательские стратегии. В одном
случае художественный текст воспринимается как некая криптограмма,
ключ к которой ещё надо найти, а в другом он понимается всего лишь как
способ выражения какой-либо социальной, политической или философ­
ской проблематики. Понятно, что и в одном и в другом случае сам текст
уже воспринимается как нечто вторичное. А это значит, что, какие бы
великие истины и философские откровения мы не искали в произведении,
мы ищем их помимо самого текста, тем самым вольно или невольно обес­
ценивая его как художественный феномен. Но в таком случае возникает
законный вопрос: а возможна ли вообще интерпретация художественного
текста как истолкование его смысла, если содержание текста не может
быть адекватно выражено ни в какой иной форме, кроме как авторской?
На этот вопрос можно ответить так: интерпретация возможна и несомнен­
но полезна, если она не претендует на то, чтобы подменить собой текст.
Ведь чтение самого подробного путеводителя не способно заменить реаль­
ной прогулки по городу. Однако и путеводитель полезен — не только как
2 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. М., 1965. Т. 62. С. 268-269.
104


— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО?
комментарий, несущий необходимые сведения о тех или иных достопри­
мечательностях, но и как руководство к восприятию: он советует, на что
обратить внимание и выявляет связи между объектами, которые мы могли
бы упустить из вида. Более продуктивным кажется такой подход, при ко­
тором «литературное произведение рассматривается как нечто уже явлен­
ное, непотаённое и обладающее объективными свойствами, которые можно
описать. Из этого следует, что вполне корректен именно тот интерпретатор,
который берется описывать объективные свойства текста, не пытаясь при
этом пересказать или переиначить авторскую мысль»3.
Оценивая сложившиеся методологические подходы, авторы приве­
денного суждения считают, что «традиционная интерпретация текста не
только не способна сделать авторскую мысль более понятной, но и не
должна преследовать эту цель, поскольку авторская мысль уже явлена в
тексте и только этому тексту может быть аутентична. В такой ситуации
интерпретация способна лишь объяснить эстетические и психологические
особенности восприятия текста и то, как эти особенности обусловлены его
сущностью»4.
У истоков научного изучения художественного мира автора стоял
Андрей Белый. Он убедительно показал, что один и тот же образ в раз­
личных авторских контекстах приобретает свое специфическое значение и
что смысл каждого образа, составляющего индивидуальный поэтический
словарь, может открыться лишь в контексте всех его авторских употреб­
лений.
«Каково отношение Пушкина — к воде, воздуху, солнцу и прочим
стихиям природы? Оно в сумме всех слов, о солнце, а не в цитате, не в их
ограниченной серии. Каково отличие солнца Пушкина от солнца Тютчева?
Лишь цитатные суммы решат нам вопрос <...> Материал этот (словарь
языка автора. — А.Р.) в руках тонкого критика — не только измеритель­
ный лот самосознания поэтов, но и действующий динамит, нам взрывающий
нашу душевную косность и уводящий нас в нас самих — очистительным
просветом»5. А. Белый описал здесь процесс образования концепта, когда
слово общенационального языка, входя в контекст художественного про­
изведения и обрастая дополнительными оттенками (коннотациями), ста­
новится носителем не только своего узуального значения, но и особого
имплицитного содержания.
Художественный мир писателя — пусть даже и самого скромного
дарования — это всегда творение Демиурга. И если, к примеру, в драма­
тическом театре или симфоническом оркестре мир автора воплощают
сотни мастеров различных специализаций, то писатель един в сотне лиц и
профессий: он действительно и швец, и жнец, и на дуде игрец. Он и дра-
3 Завельский А. А., Заввльская Д.А., Платонов С. И. Текст и его интерпретация (работа
опубликована в Интернете на сайте ТЕКСТОЛОГИЯ. RU 11. 09. 2001 г.).
4Там же.
5 Белый, Андрей. Поэзия слова. Пг.. 1922. С. 23.
105


А. Л. РЕНАНСКИЙ
матург, и режиссер, и сценограф, и художник по костюмам; он компози­
тор и звукорежиссер, осветитель, гример и реквизитор.
Для лучшей ориентации в сложном авторском мире и его реалиях стоит
обратиться к компьютерной программе KW1C (Key Word in Context), с
помощью которой разрабатывают такие подробные и надёжные путеводи­
тели по художественному миру автора, как конкордансы, словники и час­
тотные словари.
Особого внимания заслуживает работа с конкордансами. Они не
только способствуют оптимизации филологических исследований, но и
совершенствуют их методологию, обогащая её опытом точных наук (кста­
ти сказать, усилиями японских славистов из Университета Хоккайдо в
Саппоро были выпущены конкордансы к романам «Преступление и нака­
зание» и «Идиот»6). Пафос конкорданса — в сугубом внимании к Слову,
как особому феномену в сущностной характеристике человеческого
бытия. Конкорданс в полной мере реализует антропоцентрический подход
к языку, приближающий лингвистику к психологии и философии и позво­
ляющий обнаружить в Словаре языка писателя некие сущностные законо­
мерности.
Особенно эффективен конкорданс в работе по выявлению синтагма­
тических связей слов в тексте, а также лексических маркеров и ключевых
концептов авторского мира. Конкорданс может помочь найти путь от слов
к образам и мотивам, а от них и к авторской системе символов. Работа с
конкордансом помогает исследователю очертить границы художествен­
ного мира автора и объективировать его содержание, представляя этот
мир как систему образов и мотивов, времени и пространства, чувств и
мыслей, что позволяет описать все уровни строения произведения. Кон­
кордансы создаются и изучаются для того же, для чего расшифровывают­
ся и изучаются геномы живых существ, — для познания их природы.
Конкорданс помогает лучше увидеть и осознать технику письма, пе­
ренося наше внимание с того набора лексических единиц, которые содер­
жатся в тексте, на неповторимые способы их соединения, собственно и
делающие Пушкина — Пушкиным, а Достоевского — Достоевским.
«— Что такое поэзия? — задался вопросом Гарсия Лорка и ответил:
— А вот что: союз двух слов, о которых никто не подозревал, что
они могут соединиться и что, соединившись, они будут выражать новую
тайну всякий раз, как их произнесут».
«Художественность» художественного текста зачастую трудноуло­
вима, и путь к её познанию лежит только через изучение языка. Ведь язык
и составляет самое «вещество» художественного произведения. И тут
значение конкордансов — особенно в электронной версии — неоценимо.
6 Конкорданс (Указатель слов в контексте) к роману «Преступление и наказание» /
Сост. Андо Ацуси, Ураи Ясуо, Мотидзуки Тэцуо ; Аннотированный конкорданс к роману
Ф.М. Достоевского «Идиот» / Под ред. А. Ацуси, Я.Ураи и А. Ренанского. Университет
Хоккайдо, Sapporo, 2003. Т. 1-5.
106


— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО?
Без них невозможна ни одна сколько-нибудь серьезная аналитическая
процедура, без них трудно овладеть и навыками «панорамного чтения»
произведения (В. Топоров).
Коснусь здесь лишь одной из возможных компьютерных процедур
исследования текста. Эта технически простая процедура связана с отсле­
живанием лексики определенного семантического поля и формированием
на ее основе тематических конкордансов.
Хотелось бы только сделать одну оговорку: с подзаголовком этой
статьи — «исследование художественного текста с помощью компьютер­
ной базы данных» — автор немного слукавил. Если бы вместо компьюте­
ра был выбран какой-то другой инструмент, будь-то арифмометр, каль­
кулятор или даже конторские счеты, мало бы что изменилось. Машина
есть машина, и думать она за вас не будет, хотя, конечно, может значи­
тельно ускорить и упростить чисто технические операции.
Работа с компьютером над каким-либо текстом напоминает дресси­
ровку собаки, а иногда и воспитание собакой самого дрессировщика: они —
компьютер и пес — приучают человека к языку простых и однозначных
команд. В случае с компьютером это означает одно обязательное условие:
задавать ему простой и точный, то есть непротиворечивый, алгоритм по­
иска. А начинается он с определения поискового слова.
Прежде чем приступить к этой работе, стоит задать себе вопрос: чего я
не знаю, а хотел бы знать о художественном мире и поэтике Достоевского?
Начнём с общих вопросов: каково авторское восприятие мира? Его
выражает вся «сенсорика» текста — всё видимое, слышимое, обоняемое,
осязаемое и т. д. Рассмотрим процедуру по объективации авторского мира
на материале исследования визуально-коммуникативных актов персона­
жей «Преступления и наказания», предприняв попытку описать их визу­
альную стратегию и оптический инструментарий.
Сначала следует составить тематический словник всей визуальной
лексики романа: это глаголы с корнями: -взир-, -вид-, -виж -, -гляд-,
-глян-, -смотр- /-смотр- и существительные с корнями: -взор-, -глаз-,
-ок-/ -оч-.
Далее следует открыть электронную базу данных и запустить поис­
ковую программу: «найти слово такое-то», а затем выделить это слово в
тексте вместе с окружающим его контекстом. Так со временем будет по­
лучен искомый тематический конкорданс.
Стоит заметить, что компьютер позволяет исследователю вступить с
текстом в диалогические отношения. Вот лишь один пример. В процессе
анализа визуальной лексики обнаружилось, что глаголы с корнями -гляд-
и -смотр- распределены в текстах Достоевского более или менее равно­
мерно (с некоторым преобладанием вторых) и выступают как полные си­
нонимы. Пришлось уточнить у компьютера: а находил ли хоть какие-то
семантические различия в этих словах сам Достоевский? И компьютер
ответил (разумеется, это метафора): «да, находил: первому глаголу в тек­
стах соответствуют более сниженные коннотации» — и привел такой при­
мер из «Братьев Карамазовых»:
107


А. Л. РЕНАНСКИЙ
«— Что ты глядишь на меня? Какие твои глаза? Твои глаза глядят
на меня и говорят мне: „Пьяная ты харя“. <...> Вот Алешка смотрит, и
глаза его сияют. Не презирает меня Алеша» (14; 125).
Весьма красноречивыми оказались уже первые лексические выборки.
Сразу обратила на себя внимание высокая частотность визуальной лекси­
ки: на 130 000 слов, составляющих текст романа, приходится 1546 визу­
альных классификаторов, то есть более одного на каждую сотню слов или
в среднем по четыре визуальных реалии на страницу текста.
О содержательности визуально-коммуникативных актов у Достоев­
ского и разнообразии его оптического инструментария можно судить не
только по объёму и разработанности соответствующей лексики. Наблю­
дения за контекстами ее употребления выявляют тонкую дифференциа­
цию орудийно-операционных функций и стремление автора к индивидуа­
лизации визуальной лексики чуть ли не каждого персонажа (вспомним в
связи с этим упреки некоторых критиков Достоевского по поводу якобы
обезличенного языка его героев).
Особенной выразительностью и многообразием в словаре языка пи­
сателя отличаются глаголы видения с их тонкой смысловой и стилистиче­
ской дифференцированностью, широкой лексико-семантической сочетае­
мостью и развитой внутренней структурой. Последовательный рост
частотности визуальной лексики — от «Преступления и наказания» до
«Братьев Карамазовых» — свидетельствует о том, что это один из самых
активных, семантически богатых и развивающихся пластов в языке Дос­
тоевского.
Наиболее очевидное подтверждение приоритета видения перед дру­
гими чувственными и даже ментальными актами у Достоевского обнару­
живается чуть ли не в каждом романе. В этой связи трудно согласиться с
замечанием Д. Мережковского: «У Л. Толстого мы слышим, потому что
видим; у Достоевского мы видим, потому что слышим»7. Реалии текстов
свидетельствуют как раз о том, что герои Достоевского смотрят и видят
чуть ли не чаще, чем говорят и слушают. Визуальный код диалога зачас­
тую оказывается носителем самых сокровенных смыслов, и потому виде­
ние предшествует, а то и противостоит говорению. Понять Другого в
мире Достоевского, значит разглядеть его. Ведь душа человека там «по­
знаётся не мыслью, а взором» (Н. Арутюнова).
Диалогизм художественного мира Достоевского проявляется, поми­
мо прочего, и в динамической оппозиции зримого и говоримого. Нередки
случаи, когда слышимое и понимаемое отождествляется с видимым, а час­
то они и лексически идентифицируются как акты видения. Достоверность
опытного знания в мире Достоевского чаще всего оценивается чувством.
При этом особенно часты случаи, так сказать, визуальных верификаций.
«Разумеется, я бы и сам не поверил <...> Но своим собственным
ушам я поверил. Он Софье Семеновне и причины все объяснял; но та и
7 Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский; Вечные спутники. М., 1995. С. 109.
108


— ч т о ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО?
ушам своим сначала не поверила, да глазам наконец поверила, своим соб­
ственным глазам. Он ведь сам ей лично передавал» (6; 377).
Что значит здесь это самое «лично»? То, что порукой истины для
Сонечки стало именно лицо — центр многих антропологических штудий
Достоевского.
Для того чтобы осмыслить модель видения Достоевского и понять,
чем отличается она от других визуальных моделей, например, Гоголя,
можно сравнить две тематические выборки: кто, как и что видит в «Пре­
ступлении и наказании» — с аналогичной выборкой из «Мёртвых душ».
Это позволит наметить общую типологию визуальных актов у каждого из
этих писателей, то есть выявить наиболее характерные визуальные ком­
муникации и их типичные фреймы (при этом высокочастотные реалии
будут восприниматься как фон, а редкие случаи — как узор на этом фоне).
Далее следует определить мотивацию и целенаправленность того или ино­
го акта, выяснить, какие средства используются для достижения цели и
какова степень их эффективности.
По своему разнообразию и развитой внутренней структуре словарь
визуальной лексики Гоголя весьма схож со словарем Достоевского. Одна­
ко сопоставление конкордансов, изучение контекстов словоупотреблений
выявляет существенную разницу и в психотехнике видения, и в общей
эпистемической стратегии визуальных актов этих писателей. В «Мертвых
душах», прежде всего, обращает внимание достаточно ограниченный со­
став субъектов видения — их 13. Это центральные персонажи поэмы и
четыре ее фигуранта. Объекты видения представлены вроде бы более ши­
роко — их 28, но половина из них относится к предметно-вещному миру:
экипаж Чичикова, собаки Ноздрева, сабли, ружья, ассигнации и т. п. Все
они манят и приковывают взор гоголевских героев, вызывая у них паро­
ксизмы страсти и приступы вожделения.
Из всей описи объектов лишь 13 являются одушевленными персона­
жами поэмы, причем только 4 — центральными. Их взгляды пунктирно
очерчивают основные локусы действия, отмечая бросающиеся в глаза
приметы и останавливаясь на некоторых раритетах российской кунстка­
меры. В целом, эта опись свидетельствует о развитой психотехнике моно­
логического видения (что отражается в соответствующей лексике) и огра­
ниченном опыте визуально-коммуникативных актов (что очевидно из
контекстов словоупотребления).
Иначе проявляется онтологический статус видения в романе Досто­
евского. В росписи глаголов с корнем -гляд~ насчитывается 22 субъекта
видения, а с корнем - смотр- 25. Среди них все основные и даже перифе­
рические персонажи, что существенно сказывается на количестве визуально­
коммуникативных актов. Значительно расширяется и круг объектов виде­
ния, среди которых оказывается большинство персонажей романа с их
ментально-чувственными проявлениями, соответствующими локусами и
атрибутикой (37 объектов).
109


А. Л. РЕНАНСКИЙ
Субъектно-объектные визуальные акты романа моделируют его основ­
ные коллизии на сюжетном и функциональном уровнях, выявляя силовые
поля высокой психической энергетики. В центре визуальной активности
всех персонажей, разумеется, «ненаглядный» Родион Романович. Он же —
этот «ненаглядящийся» студент в циммермановской шляпе — отмечен и
наибольшей взглядопознающей энергией.
Эти наблюдения не так тривиальны, как может показаться: не все ге­
рои мировой литературы, а уж тем более персонажи второго плана, обла­
дают той степенью зоркости, которая граничит с ясновидением. Так зрячая
плоть автора-Аргуса превращается в зрячую плоть текста: здесь действи­
тельно все видят всех и все могут увидеть всё. «Преступление и нака­
зание» это особая школа видения для зрячих — для тех, кто может смот­
реть, но еще не научился видеть.
Мифологема всевидящего ока принимает в романе сколь угодно тра-
вестированнные образы — будь-то мещанин, Свидригайлов или даже
муха. «Муха летала, она видела!» (6; 210) — так впервые открывается
Раскольникову всевидимость его преступления.
Не то чтобы русская литература обрела зрение только в слове Досто­
евского, но именно он первым обратился к новой методологии чувствен­
ного познания через освоение техники невербальной коммуникации (с веду­
щей ролью визуальных актов). А это означало принципиальный прорыв в
художественную антропологию новейших времен.
Наблюдая за словарем любого писателя, можно допустить, что ха­
рактер познания действительности зависит от языка, на котором мыслит
познающий субъект, а отсюда признать, что и сам выбор языка прямо
связан с установкой на познание определенной стороны действительности.
Визуальная лексика и вся система визуальных актов у Достоевского сви­
детельствует о том, что нарративный дискурс в его творчестве испытывает
существенную метаморфозу и превращается в визуальный дискурс: опре­
деляющим становится язык показа или демонстрации некоторых душевно-
духовных состояний. Поэтому описать диалог у Достоевского можно лишь
осмыслив каждый его структурный уровень и код: вербальный, фониче­
ский, визуальный, мимически-жестовый и проксемический, а также их
функциональные взаимодействия. К этому побуждает сам дискурс автора:
«Были в то время произнесены между ними такие слова (вербальный
код. — А. Р.), произошли такие движения и жесты (мимически-жестовый
код. — А.Р.), обменялись они такими взглядами (визуальный код. — А.Р.),
сказано было кой-что таким голосом (фонический код.— А.Р.) <...> что
уж после этого не Миколке (которого Порфирий наизусть с первого слова
и жеста угадал) было поколебать самую основу его убеждений» (6; 342).
На многоуровневую полифоническую структуру диалога и относи­
тельную автономность каждого уровня часто обращает внимание и мета­
текст Достоевского:
«Это многократное глупенькое повторение <...> слишком, по пошлости
своей, противоречило с серьезным, мыслящим и загадочным взглядом,
110


— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО?
который он (Порфирий Петрович. — А. Р.) устремил теперь на своего гос­
тя» (6; 256).
Это не единственный пример того, что автоматизм чувств и рассудка
часто не властен над человеческой волей к видению.
Теперь обратимся к особенностям некоторых визуальных актов у
Достоевского. Из всех фреймов видения рассмотрим лишь один — фрейм
взгляда в самой специфической и наиболее действенной форме «второй
реплики».
Как отмечает Н. Арутюнова, в феномене второй реплики «сложилась
семантика согласия, возражения и допущения, уличения, опровержения,
оправдания, отказа. В них обозначилась область вторичных предикатов,
и прежде всего предикатов истинности оценки (подтверждения и отрица­
ния) <...> Вторые реплики сталкивают противоположные точки зрения,
принадлежащие участникам диалога. Они же отрабатывают способы их
совмещения, снятия противоречий...»8.
Какими же значениями обладают взгляды с функцией второй репли­
ки в диалогах Достоевского? Прежде всего обращает внимание агрессив­
ная стратегия многих визуальных актов, что проявляется в орудийной
семантике их лексики. Именно в этом фрейме концентрируются такие
глаголы, как проницать, пронзать, впиваться, кидать, метать, бросать,
приковывать, обмеривать. Резко возрастает продолжительность и интенсив­
ность взгляда, что маркируется такой лексикой, как долгий, длинный, упорно,
в упор, не мигая, не отводя глаз, пристально, цепко, тяжело и т, п. Меня­
ется и оптическая форма глаз — это уже расширенные, вытаращенные,
выпученные, вылупленные, выкатившиеся глаза. Многократно усиливается
энергетика взгляда и его суггестивная сила. Эпитеты горящий, огненный,
налитой кровью, обжигающий, воспаленный, испепеляющий отсылают к
мифопоэтическим смыслам магического взгляда и, в частности, к губи­
тельной силе взгляда-сглаза. Наделенный такими качествами взгляд при­
обретает особую действенную силу, резко обостряя драматургию диалога-
поединка и значительно ускоряя его кульминацию и развязку.
Стоит отметить, что во многих коммуникативных актах именно взгляд
становится и орудием установления истинности, и средством ее выраже­
ния. Такова функция взгляда в многочисленных визуальных дуэлях Рас­
кольникова и Порфирия Петровича, Мити Карамазова и Прокурора, Ивана
и Смердякова.
Среди орудийно-коммуникативных функций видения в «Преступле­
нии и наказании» преобладают суггестивные и контрсуггестивные акты,
выражающие две противоположные стратегии: доминации и противодей­
ствия, либо прямой агрессии и подчинения ей. Крайним проявлением этой
стратегии является садо-мазохистский альянс мучителя и жертвы (хищно­
го типа и кроткой в категориях Достоевского).
8 Арутюнова Н. Язык и мир человека. М., 1998. С. 661.
111


А. Л. РЕНАНСКИЙ
Актам видения у Достоевского часто сопутствует молчание смотря­
щих и глядящих (иногда достаточно длительное). В этот момент происхо­
дит коммуникативная перекодировка: с вербального на визуальный, часто
маркированная, например: «Он замолчал и пристально взглянул...».
Но диалог не прерывается — он лишь трансформируется из вербаль­
ного в визуальный, приобретая все больший драматизм.
«— Помилуйте, Алена Ивановна, знакомый ваш... Раскольников...
вот, заклад принес, что обещался намедни <...> Старуха взглянула было
на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гос­
тю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту;
ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она
уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти
страшно, до того страшно, что кажется, смотри она так, не говори ни сло­
ва еще с полминуты, то он бы убежал от нее» (6; 62).
Глаза выступают в романе как орган «визуальной речи»: они и чита­
ют человека и говорят ему; они одновременно и познают и познаются.
«В том взгляде, которым один человек вбирает в себя Другого, — пишет
Георг Зиммель, — он и сам открывает себя; тем самым актом, которым
субъект стремится познать объект, он открывает и себя объекту»9.
Акт видения у Достоевского, будучи эманацией духовно-душевных
энергий, обладает мощной креативной силой, резко активизирующей ин­
туитивное познание. Вот характерные размышления Сонечки:
«...впоследствии, когда она припоминала эту минуту, ей становилось
и странно, и чудно: почему именно она так сразу увидела тогда, что нет
уже никаких сомнений?» (6; 316)
«Горевший и пристальны взгляд Раскольникова как будто усиливал­
ся с каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разуми­
хин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло между ними... Какая-
то идея проскользнула, как будто намёк; что-то ужасное, безобразное и
вдруг понятое с обеих сторон. ..< ...>
— Понимаешь теперь?.. — сказал вдруг Раскольников...» (6; 240).
Само понятие «интуиция» здесь обретает свой исходный этимологи­
ческий смысл, ведь латинское intueri как раз и означает «пристально­
проницательный взгляд». Даже самый краткий взгляд, словно нечаянный
жест души, воспринимается то как символическое замещение действия, то
как лексема иррационального диалога в той степени, в которой неоформ­
ленная стихия внутренней речи не может быть зафиксирована словом и
собеседника слушаешь глазами.
Конкорданс позволяет осмыслить и всё многообразие эпитетов к
слову глаза (всего в романе фигурируют 37 определений, относящихся
к глазам 14 персонажей). В этом перечне обнаруживается определенная
типология, семиотическая системность и разнообразие метафорических
9 Зиммель Г. Экскурс о социологии чувств II Новое литературное обозрение. 2000. No 43.
С. 119.
112


— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО?
моделей. Легко выявляются, в частности, интегрирующие семантические
признаки с их характерной для Достоевского оппозиционностью.
Вот основные признаки глаз его романных персонажей:
— величина: маленькие — большие;
— цвет: светлые, голубые, серые — красноватые, темные, черные;
— оптическая форма: впавшие, запавшие — вытаращенные, выпу­
ченные, выкатившиеся;
— оптическая сила: подслеповатые — острые, зоркие;
— светоносность (энергетика видения): потухшие, тусклые — горя­
щие, сверкающие;
— динамика видения: неподвижные, посоловелые, уставшие — бы­
стрые, бегающие;
— витальность: помертвевшие — одушевленные;
— моральность: злые, налитые кровью — кроткие, прекрасные.
Еще более разветвленной и сложной таксономией отличаются эти
эпитеты в романе «Братья Карамазовы». Перечень содержит 67 признаков,
характеризующих глаза 33 персонажей, а спектр цветовых определений
расширяется аж до десяти!
Когда Тургенев, к примеру, сообщает, что у одной героини (Стахо­
вой) были большие серые глаза, а у другого героя (Базарова) тоже боль­
шие, но зеленоватые, то для читателя эти признаки достаточно безразлич­
ны. Он чувствует, что между цветом глаз этих, да и любых других
персонажей Тургенева, их характером и романными судьбами нет сущест­
венной связи, поскольку эти признаки семиотически внесистемны. У
Достоевского же цвет глаз персонажей последовательно семиотичен и
может быть описан в рамках оппозиции черного — голубого.
Наибольшей типологической близостью отличаются голубоглазые
герои Достоевского, взгляд которых наделен светоносно-лучистой энер­
гией духовного видения.
Семантика голубого восходит к небесной сфере света и благодати.
Небесным цветом здесь отмечены глаза князя Мышкина и Сонечки Мар-
меладовой, Макара Ивановича и Кати (невесты Алексея Валковского),
Вельчаниновой и безымянной красавицы-блондинки из рассказа «Ма­
ленький герой».
Определенная типология просматривается и в распределении таких
эпитетов, как черные и темные, семантика которых восходит к инфер­
нальным и иррациональным сферам. Этим признаком отмечены такие
персонажи, как Раскольников и Дуня, Lise Хохлакова и Катерина Ивановна,
кокотка мадемуазель Бланш и девочка из эротического кошмара Свидри­
гайлова, Кириллов и Лизавета Николаевна, Версилов и Настасья Филип­
повна (это о ее глазах сказано, что в них «предчуствовался какой-то таин­
ственный мрак», но это одновременно и тот «родовой» признак, которым
отмечены почти все темноглазые персонажи Достоевского).
При всей семиотической системности в описании глаз она, однако,
не обладает тотальностью канона: достаточно часты случаи семиотиче­
113


А. Л. РЕНАНСКИЙ
ских инверсий, к примеру в образах Свидригайлова, Ставрогина и Банков­
ского. В портрете Свидригайлова есть одна неожиданная подробность: это
как раз его глаза небесного цвета, что вроде бы резко нарушает сложив­
шуюся типологию. Однако более важными оказываются иные признаки:
«они смотрели холодно», а взгляд их был «как-то слишком тяжел и не­
подвижен». Тяжесть и неподвижность здесь — знак небытия и статики
мертвого царства. Так семантика небесного цвета неожиданно приобрета­
ет новое значение — не одухотворенного Космоса, но мертвящего Хаоса
«необитаемого неба».
Еще более неожиданны светлые и ясные глаза Ставрогина, отмечен­
ные Хроникером в первом же его портрете. Но как показал Е. Фарыно, это
не портрет, а «маска фольклорного эпического героя». Недаром в его
определении — «писаный красавец» — фигурирует фольклорная атрибу­
тика красоты: белый лик, яркий румянец, смоляные кудри, жемчужные
зубы, коралловые губы и т. д.
В эпитетах, характеризующих глаза различных персонажей, обнару­
живаются характерные соответствия, своего рода «семантические риф­
мы». Так, определение неподвижные глаза равно относится к Свидригай­
лову, Раскольникову и Катерине Ивановне, воспаленный взгляд — примета
Раскольникова и Свидригайлова, острый — Раскольникова и Алены Ива­
новны, огненный — Раскольникова, Рогожина и девочки из эротического
видения Свидригайлова, блестящие глаза — у Алеши и старца Зосимы.
Однако важна не только семантика какого-либо одного локального
признака, но ее взаимодействие с другими уровнями семантической
структуры взгляда. Эти сложные и зачастую парадоксальные взаимодей­
ствия моделируют его неоднозначность, процессуальную изменчивость,
непостоянство выражений и смыслов, ибо «каждый из нас, — по замеча­
нию Версилова, — чрезвычайно редко бывает похож на себя» (13; 370).
Не будем рассматривать здесь типологии сероглазых персонажей
Достоевского. Отметим лишь, что в портретах героинь это достаточно
редкий признак; большей частью они отмечены либо чернооким демониз­
мом, либо голубоглазым ангельством.
Внимание Достоевского к визуальным актам персонажей определя­
ется не только стремлением выразить спонтанность и динамику их чувст­
венных проявлений, но и возможностью достижения максимальной ско­
рописи, сравнимой со «стенографией чувств», что не могло не вызвать у
читателя сильного психомиметического аффекта. При этом скорость
письма прямо связана с количеством фиксируемых чувственных актов.
Это и составляет сущность отмеченного здесь визуального дискурса как
иллюзии движущейся реальности. Стремление адекватно воспроизвести
поток визуального сознания определило психотехнику видения Достоев­
ского и особенности его поэтики.
Пафос видения, вызывающий у героев Достоевского способность
чуть ли не к ясновидению, имеет бесспорный источник — это книги Свя­
114


— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО?
щенного Писания, то есть воля Создателя, не единожды там изъявленная:
«Возведи очи твои и посмотри вокруг» (Ис. 49: 18).
Метафизика зрения в Библии — тема обширная и сложная. Коснемся
лишь некоторых, самых очевидных ее аспектов. «Светильник тела есть
глаз; итак, если глаз твой будет чист, то и все тело твое будет светло;
а если он будет худ, то и тело твое будет темно» (Лк 11: 34). В этом изре­
чении из Нагорной проповеди определен посреднический и в некотором
смысле промежуточный статус человеческих глаз. Освещая «темницу
души», глаза сближаются с духом и плотью, со светом и тьмой.
Особенно явственно эта посредническая сущность глаз проявляется
в их двусмысленной роли как органа познания. В. Крюков так пишет об
этом: «Змей недаром обольщает: „...в день, в который вы вкусите их,
откроются глаза ваши и вы будете как боги, знающие добро и зло“ (Быт.
3: 5). Глаза — именно „вежды“: „видеть“ значит „ведать“. Однако ветхо­
заветное „познание“ имеет и другое исконное значение, генетически неот­
делимое от первого: „Адам познал Еву, жену свою“ (Быт. 4: 1). Глаз в этой
связи — орган в точном смысле эротический, относящийся также и к „те­
лесно-вещественному“ низу, пользуясь терминологией Михаила Бахтина.
Содомляне хотели познать ангелов, а те в назидание ослепили их. Выбор
наказания не случаен: здесь, конечно, символически смыкается ослепле­
ние с оскоплением. Согласно пророку Исайе, явление профетических ви­
дений подобно мукам родовых схваток: „От этого чресла мои трясутся;
муки схватили меня, как муки рождающей“ (Ис.21,3) »10.
Библейский образ глаза глубоко амбивалентен, и это более всего сооб­
разуется как раз с эротическими импликациями его семантики. Так, если
символически нейтральная фраза Екклезиаста «не насытится око зрением»
дает простор для разных толкований, то в Соломоновых притчах она при­
обретает уже более определенное звучание: «Преисподня и Аваддон —
ненасытимы, так ненасытимы и глаза человеческие» (Прит. 27: 20), что,
в свою очередь, окончательно выкристаллизовывается в новозаветную
формулу «похоть плоти, похоть очей» («Ибо всё, что в мире: похоть пло­
ти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего»
(1 Ин. 2: 16).
Скрытый эротизм глаз, по Крюкову, объясняет — в контексте архаи­
ческих сакральных и сексуальных табу — известный в иудаизме запрет
смотреть на Бога, а вернее, на лик Божий. Не случайно сентенция Соломо­
новых притчей о ненасытимости глаз человеческих имеет продолжение:
«... мерзость пред Господом дерзко поднимающий глаза». Имплицитная
сама по себе природа этого запрета становится явной, если соотнести его с
другим ритуальным запретом — видеть отцовскую наготу. Хам увидел —
и был навеки проклят. Сим же с Иафетом вошли в шатер Ноя, пятясь задом,
и покрыли обнаженное тело отца, предусмотрительно обратив свои лица
10 Крюков В. Гоголя зрящее око // Вопросы философии 1998. No 10. С. 147.
115


А. Л. РЕНАНСКИЙ
назад. Так, в сущности, поступил и Моисей, следовавший наставлению
смотреть на Бога лишь «сзади», а спустившись с горы Синай, закрывший
лицо свое покрывалом, чтобы народ не видел на нем сияющей славы Гос-
подней.
Все это проявление архаичных ветхозаветных канонов видения.
Сравнивая их с христианским толкованием зрения, мы сразу же обнару­
живаем существенную перемену в самой эпистемической стратегии виде­
ния, сказавшуюся в апологии взора внутреннего. Именно с этим связано
апостольское наставление Павла во Втором Послании Коринфянам:
«...Когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое вре­
менно, а невидимое вечно» (2 Кор. 4: 18).
«Но христианское упование на дары внутреннего взора, — заключает
В. Крюков, — не будет оценено должным образом, если не соотнести его
с другим открытием новозаветной мысли: открытием явленного лика Божия
и, стало быть, возможностью впрямую лицезреть сакральную реальность.
Надо понять весь драматизм и всю глубину этого религиозного переворота.
„Бога не видел никто никогда; единородный Сын, сущий в недре Отчем,
Он явил“ (Ин. 1: 18)»п .
Компьютерная база данных и разработанные на её основе тематиче­
ские конкордансы могут помочь исследователю более подробно описать и
такой значимый феномен художественного мира Достоевского, как невер­
бальная коммуникация, в частности уточнить семантику того или иного
жеста или мимического акта. В этом случае словник для составления те­
матических конкордансов будет значительно шире, включая в себя весь
мимико-жестовый инструментарий: лицо, глаза, брови, веки, ресницы,
руки, пальцы, плечи и т. д. Уже первые выборки в этом опыте позволяют
обнаружить ранее не прочитанный паралингвистический текст романа —
не всегда и не вполне сводимый к вербальном истолкованию.
Живая речь в принципе самодостаточна, чтобы чисто лексическими
средствами выразить любое мыслительное содержание, любые чувства и
волеизъявления. Однако герои Достоевского часто создают ситуации, как
бы исключающие саму возможность осмысленного речевого общения,
оказываясь вроде бы не в состоянии ни понять Другого, ни быть поняты­
ми им. Статус словесной речи заметно снижается и чуть ли не обесценива­
ется, а значимость жеста, мимики, интонации, напротив, резко возрастает,
зачастую приобретая почти самодовлеющее значение. Косноязычие и
«небрежение словом» становятся важной приметой и чуть ли не страте­
гией диалога. В то же время диалогическое письмо Достоевского достигает
наибольшей скорости и особой выразительности именно там, где осмыс­
ленная речь уступает языку невербальной коммуникации. Кажется, только
этим и можно объяснить такую избыточность мимики, жестикуляции,
испепеляющих взглядов, визжащих голосов и «нечленораздельных вос-11
11 Там же. С. 148.
116


— ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ПОЭТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО?
клицаний тела» (X. Борхес). Более того, Достоевский часто подчеркивает,
что мимика его персонажей не просто странна, неуместна и неожиданна —
она пугающе не похожа на обычную и только отдалённо ее напоминает.
Автор словно побуждает читателя воспринять роман как спектакль, ра­
зыгрываемый на заведомо непонятном для него языке, фокусируя внима­
ние читателя-зрителя на интонации, мимике, позах и телодвижениях ге­
роев. Особое значение приобретают глаголы, описывающие проксемику
персонажей, то есть их положение и перемещение в пространстве. Эту
глагольную избыточность текста (как и отмеченную уже повышенную
частотность визуальной лексики) можно объяснить не столько стремле­
нием писателя к более точному воспроизведению постоянно меняющихся
мизансцен, сколько для того, чтобы вызвать у читателя определенный
психомиметический аффект. Первым эту театральную природу поэтики
Достоевского проницательно уловил Вяч. Иванов в своей концепции «ро­
мана-трагедии».
Сложный и многообразный репертуар невербальной коммуникации
в художественном мире Достоевского свидетельствует о том, что человек
никогда не может с достаточной полнотой воплотиться в слове. Есть экс­
прессивные (контролируемые) и аффективные (не контролируемые) про­
явления психики, как бы исключающие возможность их адекватного сло­
весного выражения. По существу Достоевский создал новый тип письма,
в котором свое выражение получили многие духовно-душевные движения
человека.
Функции мимики и жеста изначально двойственны: с одной стороны,
они моделируют структуру мира, с другой — внутренние процессы чело­
веческого микрокосма. Еще с древних времен глаза и руки человека
воспринимались как средоточие неких сакральных энергий, а лицо — как
отражение внутренней сущности человека во всей его бытийной полноте.
Паралингвистические коммуникативные структуры представляют в этих
случаях своеобразный иррациональный контрапункт подсознательного к
осмысленному речевому акту. Жест выступает здесь как специфическая
лексема иррационального, поскольку неоформленная стихия внутренней
речи не может быть выражена в слове. Таким образом, невербальные ком­
поненты речи образуют сложный символический язык, в формах которого
структурируется бессознательное, что создает определенные предпосылки
для его рационализации.
Насыщенность текстов Достоевского паралингвистическими элемен­
тами отражает возросшую интенсивность и драматизм диалога в принци­
пиально новых формах гиперкоммуникации, осуществляемой посредством
различных кодов: визуального, фонационного, мимического, жестового,
тактильного и проксемического. Это не только обогащает информатив­
ность диалога, но, главное, предельно расширяет духовное пространство
общения. Красноречиво и точно выразила это И. 3. Белобровцева: «Орган
речи у Достоевского расширяется до пределов самого человека».
117


А. Л. РЕНАНСКИЙ
Особый пафос романов Достоевского определяется разгадыванием
чужой души, которое начинается с осознания тайны души собственной.
Преодоление инаковости и чужести Другого возможно лишь через вчув-
ствование и включение в его мир. Это единственный выход из того экзи­
стенциального тупика, который так мучительно ищут герои Достоевского.
Важное значение в этом движении к Другому принадлежит невербальной
коммуникации как средству эмоциональной интеграции человека с миром
и восстановления искажённых чувственных связей с окружающими.
В заключении хотелось бы призвать коллег-достоеведов: давайте же
заниматься поэтикой, а метапоэтика пока подождет — по ней и россий­
ское и мировое достоеведение уже «выполнило план» на многие годы
вперед. Даже если каждый из нас займется лишь малым сегментом этой
тематики, но будет делать это добросовестно, со стремлением дать исчер­
пывающую картину — это прекрасно, это можно потом сверить и связать
в общеприемлемую для всех исследователей картину художественного
мира Достоевского. А собранный материал может оформиться в такие
итоговые публикации, как Словарь образов и мотивов, Словарь метафор,
Словарь эпитетов и даже Словарь идей.
Так может быть, попробуем, друзья?
118


СОВРЕМЕННИКИ И
ПРОДОЛЖАТЕЛИ


На обороте:
А.Л.Бем. 1916 г.
(из частного архива потомков А. Л. Бема)


М.Бубеникова
АЛЬФРЕД Л. БЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ*
Мы привыкли встречать имя Альфреда Людвиговича Бема (1886-
1945?) в контексте разговоров о литературном процессе, об истории и по­
этике русской литературы, в особенности — изучения Достоевского. Хотя
этот выдающийся литературовед и литературный критик, связавший свою
эмигрантскую судьбу с межвоенной Чехословакией и принявший в 1937 г.
ее гражданство, ушел сразу после второй мировой войны в фактическое
небытие: был арестован 16 мая 1945 г. советскими органами в только что
освобожденной Красной Армией Праге и его дальнейшая судьба неиз­
вестна, а работы вскоре, в эпоху социализма, оказались под запретом, —
однако сегодня вряд ли можно сказать, что наследие Бема продолжает ос­
таваться в прежнем забвении. На Западе всё послевоенное время сохраня­
лась память о достоеведческих работах Бема и переиздавались некоторые
его статьи по классической русской литературе. Крушение «железного
занавеса» в конце 1980-х гг. позволило и литературоведам бывшего «со­
циалистического лагеря» заняться изучением архивных документов и ред­
ких книжных и периодических изданий, связанных с жизнью и деятельно­
стью Бема, которые хранятся прежде всего в чешских, а также русских
архивах и библиотеках. Начался процесс постепенного изучения и восста­
новления широкоаспектной миссии Бема в истории русской, а следова­
тельно, и европейской литературы и культуры. На сегодняшний день у нас
имеется ряд журнальных и несколько книжных публикаций, с помощью
которых, сопоставив их содержание, можно получить достаточно объек­
тивное представление об основных устремлениях Бема в литературной
деятельности и о центральных проблемах, темах и подходах, характерных
Настоящая публикация является расширенным вариантом статьи «Альфред Бем —
homo politicus», напечатанной в малотиражном сборнике Национальной библиотеки в
Праге; см.; Prague Perspectives, t. The History of East Central Europe and Russia. Prague,
2004. C. 390-409.
© M. Бубеникова, 2005


М.БУ ВЕНИКОВA
для его мышления о литературе.*1 Однако в творческом и человеческом
наследии Бема до сих пор остается немало тем и аспектов, недостаточно
изученных или вообще не изученных. К ним относится вопрос о полити­
ческой деятельности и политических убеждениях Бема.
О Беме, как человеке мыслящем и действовавшем в определенном
политическом направлении, говорилось до сих пор мало, попутно и как-
будто в скобках. С одной стороны, это было обусловлено недостаточной
изученностью материалов, до недавнего времени малодоступных; с дру­
1 Наиболее полный перечень этих работ опубликован О. Малевичем в примечаниях к
его статье: Малевич О. А.Л. Бем об «эмигрантской» и «советской» литературе II Факты
и версии. Историко-культурный альманах. Исследования и материалы. Книга 111: Русское
зарубежье: политика, экономика, культура. СПб., 2002. С. 109-116. Здесь, однако, не
упоминаются комментированные издания архивных документов, имеющих прямое от­
ношение к судьбе и деятельности А. Бема; см.: Бубеникова М. Письмо Е. И. Набоковой
к А. Л. Бему И Славяноведение. 1998. Ns 4. С. 91-93; Бубеникова М., Тихомиров Б.\
1) Письма Е.П. Достоевской и С. А. Старикова к А. Л. Бему II Достоевский и мировая
культура. СПб., 2000. Na 15. С. 245-268; 2) Письма Е. П. Достоевской к А. Л. Бему (1929-
1936) II Там же. СПб., 2003. Ne 18. С. 189-228; Раевская-Хьюз О. Встреча с эмиграцией.
Из переписки Иванова-Разумника 1942-1946 годов. Москва-Париж, 2001. С. 157-185
(здесь опубликовано пять писем и две открытки А. Л. Бема к Иванову-Разумнику от
апреля-августа 1942 г.); Бубеникова М., Пешкова Г. Письма П.М.Бицилли к А. Л. Бему
И Новый журнал. Ne 226. Нью-Йорк, 2002. С. 122-150, а также статья: Бвлошевская Л.
Молодая эмигрантская литература в Праге (Объединение «Скит»: творческое лицо) II
Духовные течения русской и украинской эмиграции в Чехословацкой Республике. Пра­
га, 1999. С. 164-203, а также выпуск Записок Русской Академической Группы в США
(T. XXXI. Нью-Йорк, 2001-2002), посвященный истории русской эмиграции в межвоен­
ной Чехословакии, где опубликован сокращенный русский вариант чешской статьи:
Бубеникова М. О судьбе А. Л. Бема после Второй Мировой войны (с. 327-329) и пере­
изданы отрывки из воспоминаний дочери А. Л. Бема Т. Рейзер (с. 330-401). Дополни­
тельно укажем также публикации, вышедшие после 2002 г.: Бубеникова М.: 1) А. Л. Бем
и М. Цветаева // Дни Марины Цветаевой — Вшеноры 2000. Международная конферен­
ция 12-14 июня 2000. Вшеноры и Прага. Прага, 2002. С. 302-315; 2) Ф. Каутман =
Ф. Беран: Из истории издания в 1972 г. пражского сборника статей А. Л. Бема о Досто­
евском II Достоевский и мировая культура. СПб., 2003. Ns 19. С. 301-302; 3) К вопросу
о возможности пребывания А. Л. Бема в СССР в марте 1929 г. (Ответ М.Д.Эльзону) //
Зарубежная Россия 1917-1939. СПб., 2003. Книга 2. С. 361; 4) И. Бунин в литературном
наследии А. Бема II Центральная Россия и литература Русского Зарубежья 1917-1939.
Исследования и публикации. Материалы международной научной конференции, посвя­
щенной 70-летию присуждения И. А.Бунину Нобелевской премии. Орловский государ­
ственный университет, 24-25 апреля 2003 года. Орел, 2003. С. 26-30; 5) Неизвестная
работа А.Л.Бема о жизни и творчестве Ф.И.Тютчева II Зарубежная Россия 1917-1945.
СПб., 2004. Кн. 3. С. 294-299; 6) Alfréd Ljudvigoviô Bém — ein bedeutender Vertreter der
russischen Literaturwissenschaft im Prag der Zwischenkriegszeit // Wissenschaft im Exil. Die
Tschechoslowakei als Kreuzweg 1918-1989. Sammelband einer Konferenz (Prag, 11-12.
November 2003). Praha, 2004. C. 242-250; Эльзон М.Д. К биографии А. Л. Бема II Зару­
бежная Россия 1917-1939. СПб., 2003. Кн. 2. С. 360-361; Магидова М:. 1) Материалы
к истории литературных контактов А.Л.Бема 1920-х гг. (Письма А.С.Долинина и
Т. А. Крюковой) II Достоевский и мировая культура. Ns 19. С. 234-257; 2) Библиотека
А.Л.Бема в Славянской библиотеке в Праге II Зарубежная Россия 1917-1939. СПб.,
2003. Кн. 2. С. 355-360; 3) Петербургские корреспонденты А.Л.Бема в контексте праж­
ских исследований творчества Достоевского II Зарубежная Россия 1917-1945. СПб., 2004.
Кн. 3. С. 288-293; Альфред Людвигович Б ем / Всеволод Измаилович Срезневский. Пе­
реписка. 1911-1936 / Составл., подгот. текста, введ., комм., именной ук. М. Бубениковой
и А. Горяйнова. Брно, 2005. 183 с
122


А. Л. БЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
гой стороны, нам представляется вполне естественным, что первый инте­
рес исследователей должен был быть обращен к Бему — литературоведу и
литературному критику, так как именно литература, литературоведение и
участие в современном литературном процессе являлись основным со­
держанием жизни ученого, именно ими он значителен и оригинален. В
своих политических взглядах и деятельности Бем был частицей политиче­
ского и общественного движения своего поколения, о чем он не раз писал
и сам. Напомним его слова: «Соединяло нас всех, влекло друг к другу и
предопределяло общность, в той или иной степени, нашей судьбы, то „на­
перекор“, то искание своего пути, которое в конечном счете связывало нас
с „революцией“»2. Говоря о революции, он имел в виду Февральскую ре­
волюцию 1917 г. с ее основной программой свержения самодержавия и
введения парламентской демократии в России, страстным сторонником
которой Бем являлся и за которую был всегда готов нести ответственность
перед будущими поколениями. Факт, что сам Бем, как автор, строго раз­
личал свои «долговременные» литературные работы от злободневных по­
литических комментариев, придавая первым большее, как будто непрехо­
дящее, значение, подтверждает то обстоятельство, что литературные
работы он последовательно подписывал своей собственной фамилией или
своими инициалами, а политические статьи в большинстве случаев под­
писывались им псевдонимом А. Омельянов и разными его вариантами и
сокращениями (Амелъянов, Л. Янов, А. О. и т. п.).3 Этот псевдоним явно
позаимствовал свою основу в девичьей фамилии жены Бема — Антонины
Иосифовны Омелъяненко.4
Первые политические выступления Бема относятся к студенческому
периоду его жизни, когда он, «придерживавшийся левых социалистических
взглядов и пользовавшийся большим авторитетом в <...> студенческом
землячестве, за участие в студенческих волнениях, был исключен из уни­
верситета»5. В цитируемых нами материалах имеется в виду Петербургский
университет и студенческие волнения начала 1911г. Однако, как нам уда­
лось выяснить, Бем начинал свое университетское обучение и столкнулся
с первыми проблемами как участник студенческого движения на историко-
филологическом факультете киевского Университета Святого Владимира,
где он проучился лишь один осенний семестр 1906 / 1907 учебного года,
2 Бем А. Письма о литературе. Прага, 1996. С. 116.
3Псевдоним Бема «А. Омельянов» впервые был раскрыт О. Малевичем; см.: Малевич О.
К вопросу о роли А. Л. Бема в русской культуре первой половины XX века (А. Л. Бем в
пражском «Ските») II Зарубежная Россия. 1917-1939. Сборник статей. СПб., 2000. С. 311.
* Существует, однако, возможность другой интерпретации употребления Бемом псев­
донима в статьях политического характера, о чем свидетельствует упрек, который ему
адресовал Д. Философов в рамках общеэмигрантской полемики о проявлениях свобо­
ды и несвободы в общественной и литературной жизни Русского Зарубежья: «Да про­
стит меня г. Омельянов, но разве тот факт, что он пишет о столь важных вещах под
псевдонимом, не является лишним показателем нашей несвободы?» (Философов Д.
Культурная реставрация и «Бобок» II За свободу! (Варшава). 1931. No143. 2 июня. С. 2).
5 Горлиное А , Робинсон М. Шесть писем А Л. Бема и о А. Л. Беме И Славяноведение.
1998. No 4. С. 94.
123


М.БУВЕНИКОВА
а затем был уволен с правом поступления в другие высшие учебные заве­
дения «за участие в недозволенной студенческой сходке, имевшей место в
стенах университета Св. Владимира 17 ноября 1907 г.»6. Следовательно,
исключение из Петербургского университета было повторным исключени­
ем, и Бему удалось закончить университет весной 1912 г. лишь благодаря
заступничеству академика А. А. Шахматова, высоко ценившего творческий
талант своего студента. После обыска 8 июля 1912 г., при котором агенты
полиции нашли у Бема четыре нелегальные брошюры, он был арестован и
заключен в киевскую Лукьяновскую тюрьму. Главной причиной заключе­
ния окружение Бема считало его дружбу с известным социал-демократом
Г. Л. Пятаковым, находившимся тогда под следствием. А. А. Шахматов
откликнулся на заключение своего ученика письмом, в котором писал, что
«Бема загубила политика»7. Поддерживая своего бывшего студента и со­
трудника по Рукописному отделению Библиотеки Академии наук, Шах­
матов тем не менее «не сочувствовал его приверженности к „полити­
ке“...»8 К этому трудному периоду жизни А. Л. Бема можно применить его
собственные слова, написанные годом ранее, в письме университетскому
товарищу А.С.Искозу (Долинину) от 6 апреля 1911 г.: «Живу, брат, пога­
но, и совсем даже <...> Если что и приобретено за этот промежуток, то
внутренние ценности, результат прежнего опыта и наблюдений»9. В этот
период шло интенсивное формирование мировоззрения Бема-1ражданина.
Из тюрьмы он был освобожден 14 сентября 1912 г. и в конце 1912 г. стал
ответственным секретарем издававшегося в Петербурге академического
«Обозрения трудов по славяноведению».
Из сказанного выше вытекает, что Бем был активным сторонником
демократизации русского общества. О его политической деятельности по­
сле освобождения из тюрьмы у нас нет никаких сведений, однако можно
предполагать, что опыт тюрьмы, интенсивное включение Бема в работу в
Библиотеке Академии наук, занятия рукописями Толстого, начало семей­
ной жизни (он женился весной 1915 г. и в феврале 1916 г. у него родилась
старшая дочь Ирина) отодвинули на непродолжительное время политиче­
скую составляющую в его деятельности на второй план. События февраля
1917 г. Бем принял «радостно, бодро и уверенно». 1 марта он был на улице и
до хрипоты спорил, пытаясь утихомирить «слепые страсти». В последую­
щие дни «втянулся в обывательские организации», вошел в состав район­
ного комитета и вечерами пропадал на заседаниях.10 Большевистский пе­
реворот и экстремальные условия развития России в годы гражданской
войны, положение на Украине в 1918-1919 гг., куда Бем был вынужден
6 Центральный государственный исторический архив — Санкт-Петербургский филиал,
ф. 14, оп. 3, д. 53350.
7 Горяинов А. Некоторые новые материалы об А. Л. Беме И Русская, украинская и бело­
русская эмиграция в Чехословакии между двумя мировыми войнами. Прага, 1995. Т. 1.
С. 347.
6 Там же. С. 348.
9 Там же. С. 345-346.
10Там же. С. 350.
124


А.Л.ЬЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
перевезти свою семью из голодного Петрограда и где родилась в июле
1919 г. дочь Татьяна, очень выразительно отражены в его письмах к
В. И. Срезневскому, оставшемуся в Петрограде.11 Эмиграция в начале
1920 г. заставила его откликнуться на новую ситуацию и начать прямо
высказывать свои мнения о происходящем.
Как интегральная личность, Бем не был склонен к резким поворотам
в своих взглядах. На протяжении всей жизни он сохранил веру в значение
парламентарной^демократии как лучшей системы общественных отноше­
ний, в которой каждый человек может независимо выразить свою полити­
ческую волю. Неменяющейся оставалась также его позиция гражданина,
убежденного в необходимости активного участия в общественной жиз­
ни.1112***16В условиях эмигрантской жизни в чужой стране это значило поддер­
живать те политические течения, которые видели своей целью свержение
власти большевиков и установление парламентарной демократии в России.
Менялись политические, общественные и исторические условия жизни
Бема-эмигранта, и в этом смысле его судьба во многом была похожа на
судьбы других эмигрантов: в зависимости от перемены внешних условий
менялась мера присутствия политического момента в жизни Бема. И как
следствие влияния внешних условий в эмигрантской «политической»
жизни Бема можно выделить три основных этапа. Первый этап ограничен
концом 1920-го — самым началом 1922-го гг., второй — связан с после­
дующим десятилетием и третий, последний, можно условно датировать
последними тринадцатью годами жизни Бема.
Первый этап политической жизни Бема в эмиграции совпадает с его
пребыванием в столице Польши Варшаве, куда он попал после полугодо­
вого пребывания в Белграде. Этот этап ознаменован как неустойчивостью
жизненных условий Бема, так и неясностью развития политического поло­
жения в России. Бем принимает участие в литературном кружке «Таверна
поэтов», но его главная деятельность — это публицистика, политическая
борьба с наступающим и постепенно укрепляющим свои позиции больше­
визмом в России. Он сотрудничает в русской «политической, литератур­
ной и общественной» газете «Свобода» (с ноября 1921 г. — «За свобо­
ду!»), основанной в Варшаве видным эсером Б. Савинковым (1879-1925).
11 См.: Альфред Людвигович Б ем/ Всеволод Измаилович Срезневский. Переписка. 1911-
1936. С. 55-77.
12 Понятие «активности», «активизма» является сквозным не только в политической
публицистике Бема, но и в его литературно-критических выступлениях на страницах
зарубежной печати. Бем, «оперируя» этим понятием, включается с поддержкой «актив­
ности» и «активизма» в непрекращающуюся полемику внутри Русского Зарубежья о
возможности («активисты») или невозможности («пассивисты») сохранения живого
ощущения в отношении вечных ценностей русской культуры в трагических условиях
оторванности от русской земли. В этом духе проходит литературная полемика Бема
с «русским Парижем» (преимущественно с Г. Адамовичем) в рамках серии «Письма
о литературе», в том же духе ведет публицист Омельянов разговор с собратьями
по эмиграции: см. например: Омельянов А. Психология тыла И Руль (Берлин). 1931.
16 апреля; Он же. В обход цензуры II Руль. 1931. 5 июля; Философов Д. Культурная
реставрация и «Бобок» II За свободу! 1931. 2 июня; Гиппиус 3. У кого мы в рабстве II За
свободу! 1931.21 июня.
125


М. БУВЕНИКОВА
Перечитывая статьи — комментарии, анализы, полемические отзывы
или краткие сообщения о современном политическом и общественном
процессе, публиковавшиеся Бемом на страницах «Свободы», можно полу­
чить очень живую картину событий того времени и одновременно вклю­
читься в характер и логику политического мышления Бема. Серия его статей
ценна своим динамизмом, обусловленным необходимостью выражаться
очень сжато и с некоторой категоричностью, что определялось как уско-
ренностью исторических событий, так и сознанием того, что сама воз­
можность печататься в этой газете будет для него кратковременной.
В первой статье, опубликованной Бемом в «Свободе» 17 ноября 1920 г.
и названной «Борьба продолжается», он, реагируя на «безысходное поло­
жение армии генерала Врангеля», внушает читателям убеждение, что,
«несмотря на новые неудачи, мы твердо верим и знаем, что дальнейшая
борьба с большевиками неизбежна», и подчеркивает значение единения
«всех народов, которым грозит русский большевизм гибелью». Передовая
статья от 23 ноября 1920 г., не подписанная, однако носящая все отличи­
тельные знаки бемовского стиля, имеет характер политической программы.
В ней опять провозглашается необходимость «согласования действий всех
противобольшевистских сил» и напоминаются основные пункты программ-
мы, требующие согласования, а именно: «признание февральской револю­
ции, учредительное собрание, как единственное выражение воли народной,
признание факта земельной собственности за теми, к кому она перешла в
процессе революции, и укрепление юридическими нормами нового по­
рядка, признание факта самостоятельности государств, <...> федеративное
устройство России на основе свободы выраженной воли отдельных народов.
Беспощадно должны быть отмечены те, кого до сих пор грозные события
ничему не научили, кто бы еще мечтал о восстановлении старого порядка;
о возвращении помещичьих угодий и управлении необъятной России по
усмотрению губернатора и чиновника...» Этой четко сформулированной
программы Бем придерживался, почти ежедневно комментируя новые и
новые события, вплоть до конца своего пребывания в Варшаве.
Однако быстро меняющаяся политическая обстановка иногда застав­
ляла его по-новому оценивать некоторые высказанные ранее суждения,
в особенности относительно тактики борьбы против большевиков. Так,
3 декабря 1920 г., после падения Крыма, он явно меняет свой взгляд на
необходимость единения всех, кто против большевиков, и пишет: «Не на­
до бояться разделения противобольшевистских сил; наоборот, надо реши­
тельно расколоть эти силы на две части — силы реставрационные и силы
демократические. С первыми нам не по пути; они были нашими врагами
до революции, они остаются ими и сейчас. Им, может быть, главным обра­
зом Россия обязана муками последних лет. <...> В спаянности и согласован­
ности действий демократических сил лежит залог успеха». Чутко улавли­
вая процесс постепенного укрепления позиций большевиков в России,
Бем учится читать официальную советскую печать между строк и делать
на этой основе критические выводы и замечания, проникающие в глубь
126


А.Л. БЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
явлений. Часто он обращает свой критицизм против нерешительности и
равнодушия западноевропейских государств и не обходит своим вниманием
ни повседневную жизнь русской диаспоры в Польше, ни значительные
культурные и научные мероприятия и годовщины.
В новый 1921-й год газета «Свобода» вступает обширной статьей
«Ликвидация прошлого (Политические партии и группы после Крыма)»
(1921. 1 января), в которой Бем анализирует внутреннее состояние отдельных
политических партий и организаций — правых групп, конституционно­
демократической партии, народных социалистов и Союза возрождения
России, социалистов-революционеров и социал-демократов меньшевиков —
в момент, когда «один период борьбы кончился», повторяя свое заклю­
чение о необходимости создания «единого крепкого демократического
фронта, <...> спаянного твердым волевым устремлением всех борющихся
сил к основной цели и утверждению в России демократической республики
на основе добровольной федерации с соседями, экономически с нею тесно
связанными, государственными новообразованиями». 1 февраля 1921 г. Бем
отзывается на смерть основоположника русского анархизма П. А. Кропот­
кина, чья запрещенная книга «Записки революционера» «зачитывалась
русской молодежью, тайно переходя из рук в руки», и имя которого «во­
шло в наши революционные святцы». Все больше Бем обращает внимание
на разрушительный характер экономической политики большевиков (на­
пример, в статье «Шумиха и действительность» от 16 февраля 1921 г.) и
среди ее последствий с большой грустью и сопереживанием пишет о
бедственном положении своих бывших коллег и академических кругов
вообще («День Петроградского Университета» — 1921. 21 и 24 февраля).
В номере от 13 мая 1921 г. Бем критически отзывается о германо-советском
соглашении, подписанном 6 мая, и одно из его постановлений — «единст­
венным, кому поручается защита русских граждан, является представи­
тельство Советской России» — считает важной правовой угрозой русским
эмигрантам в Германии.
Важнейшими, с точки зрения изучения политического мышления
Бема, являются статьи более широкого, аналитического характера, позво­
ляющие автору глубже выразить свою позицию. К числу таких работ
относится статья «Одна из задач демократии», появившаяся в «Свободе»
от 18 мая 1921 г. Автор статьи под псевдонимом А. (Емельянов анализирует
то, как сказалось укрепление власти большевиков в России на рабочем
движении в целом, и задается вопросом, правильна ли позиция «демокра­
тии Запада» в отношении происходящего. Статья начинается с несколько
парадоксального утверждения о том, что «для революционного движения
<...> огромное значение имеет сочувствие этому движению со стороны
широких кругов демократии, живущей вне страны, в которой идет рево­
люционная борьба. Эта моральная сторона революции никогда не должна
быть упускаема из виду в процессе революционной борьбы». Автор напо­
минает опыт и пример «старой русской революционной эмиграции», ко­
торая понимала важность этого фактора и умела вызывать общественное
сочувствие ее сопротивлению царизму. Борьба русской демократической
127


М.БУБЁНИКОВА
эмиграции против большевиков носит также революционный характер,
и для ее успеха «крайне важно сочувствие <...> со стороны демократиче­
ских групп Западной Европы и Америки». Автор, однако, видит большую
сложность современного положения в том, что «в то время, как в борьбе с
самодержавием принимали участие прогрессивные и революционные
элементы, в движении противобольшевистском принимали и принимают
участие и элементы явно реакционные». Этим фактом злоупотребляет со­
ветская пропаганда, и демократия Запада не способна различить прогрессив­
ные и реакционные силы, борющиеся против большевизма. Из сказанного
Бем делает вывод, важный для будущей тактики антибольшевистской
борьбы: «Виновата в этом отчасти и сама русская демократия, которая в
одной своей части не сумела достаточно резко отмежеваться от групп ре­
акционных, в другой, — пугаясь успеха реакции, — содействовала затем­
нению сознания в рабочих кругах Запада, так как не вскрывала перед ними
подлинного характера большевистской власти. Этим умело пользовались
большевики, поддерживая в рабочей среде уверенность в подлинно со­
циалистическом характере советской власти». Другое затруднение совре­
менного положения автор статьи видит в том, что западно-европейские
правительства «пользуются большевизмом <...> для классовой борьбы с
рабочим движением в своих странах. Пользуясь большевизмом как пугалом
для мещанских кругов населения, правительства <...> своими действиями
поддерживают в менее сознательной среде рабочего класса убеждение,
что только в большевизме они найдут защиту своих интересов». С этой
тенденцией, приходит к выводу Бем, связана другая крупная ошибка русской
антибольшевистской печати: «Напуганная призраком всемирного больше­
визма, она перестала разбираться в западно-европейском рабочем движении
и слишком охотно берет на веру освещение этого движения в европейской
прессе». В заключительной части статьи Бем подчеркивает важность
«единодушия среди левых групп русской демократии в оценке советской
власти как власти деспотической, подлежащей низвержению».
В связи с принятием в советской России курса новой экономической
политики (НЭП) Бем сразу замечает, что «сохранение власти путем усту­
пок капитализму» идет руку об руку с «небывалым даже для большевиков
гнетом политическим», который направлен прежде всего против левых
групп и организаций рабочих, против социал-демократов и эсеров («Сущ­
ность нового курса» — 1921. 26 мая). В том же выпуске газеты под загла­
вием «Тоска по правде» Бем публикует эмоционально насыщенное эссе-
протест против унижения человеческого достоинства в советской России.
Обвинив в равнодушии видных представителей европейской литературы
(А. Франс, Р.Роллан), Бем использует авторитет Достоевского для усиле­
ния воздействия своих слов: «Вы хорошо знаете, что вопросы совести
русские умеют ставить прямо, хорошо знаете, ибо вы имели смелость вос­
торгаться Достоевским».
Бем очевидно пытается поддержать своих читателей морально и одно­
временно выражает всеобщую уверенность в скором конце большевист­
ской власти, заканчивая многие из своих, в особенности передовых, статей
128


А.Л.ВЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
следующим образом: «Их ждет участь всех диктаторов-тиранов, и они
уже сейчас в предчувствии этой участи мечутся, стараясь отдалить неиз­
бежный конец» («Очередная уловка» — 1921. 4 июня); «...но уже видно,
что никакие уловки не спасут их на этот раз от окончательного провала...»
(«Эволюция или шарлатанство» — 1921. 16 июня). Говоря о протестах
против советской власти в Сибири, он заключает: «...Потеря Сибири
равносильна катастрофе, и эта катастрофа не за горами» («Тревога за
Сибирь» — 1921. 1 июля); в статье «Распад» от 8 июля 1921 г. читаем:
«Полоса распада большевистской власти выступает перед нами со всей
силой...» и т. п.
Примерно с июня-июля 1921 г. можно заметить некоторый поворот в
интересах Бема-журналиста к литературным, научным и педагогическим
проблемам. Появляется первая его объемная литературная статья («Иска­
ния смысла жизни в русской лирике. Пушкин» — 1921. 25 июля), Бем ши­
роко освещает проблемы русского студенчества в эмиграции (см.: «Сту­
денчество в эмиграции» — 1921. 11 июня), откликается на смерть Блока
(«Александр Блок. 1880-1921» — 1921. 18 августа; «Мысли об Александ­
ре Блоке» — 1921. 21 августа; «Литературные заметки» — 1921. 10 сен­
тября) и на очередную годовщину смерти Толстого («Новая страничка из
биографии Л. НТолстого» — 1921. 20 ноября); его посылают в качестве
специального корреспондента на академический и студенческий съезды в
Прагу («С Академического съезда» — 1921. 14 октября; «С русского ака­
демического съезда» — 1921. 22 октября; «Открытие студенческого съезда в
Праге» — 1921. 25 октября; «Русское просвещение за границей (К итогам
пражского съезда)» — 1921. 3 ноября) и т. п.
Усиление культурных интересов Бема, а, с другой стороны, также
статья «Наши угодовцы» от 2 декабря 1921 г., опубликованная в газете с
новым заглавием «За свободу!», симптоматичны. Они указывают на но­
вую тенденцию не только в публицистике самого Бема, но также в эмиг­
рантской журналистике и жизни вообще. Они сигнализируют, что время
прямого сражения подходит к концу и начинается процесс постепенного
создания новой жизни эмиграции вне России и поисков новых форм борь­
бы с властью большевиков. В статье «Наши угодовцы» Бем категорически
отрицает возможность любых уступок большевикам и резко обвиняет сто­
ронников монархизма в готовности идти на такие уступки, называя их
«угодовцами». Причины возникновения тенденции к примирению с боль­
шевиками Бем усматривает в неверии монархических кругов «в способ­
ность самого народа освободиться от большевиков и управлять собою»,
а также «в общем империалистическом укладе их мысли, столь неприем­
лемом для демократии». Монархисты, по его мнению, согласны признать
большевиков за то, что «они силою оружья сколачивают якобы прежнюю
Россию. <...> Империализм коммунистический нашел себе поддержку в
империализме монархическом».
С варшавским периодом своей эмигрантской политической жизни
Бем прощается итоговой статей «Политические партии и направления в
129


М.БУБЕНИКОВА
1921 г.», опубликованной в газете «За свободу!» 1 января 1922 г. В начале
статьи он констатирует: «В новой обстановке — вне-военных фронтов и
интервентских опытов — прошел <...> целый год русской политической
мысли вне России, и, естественно, в этих новых условиях только наме­
чавшиеся к началу года смены политических настроений смогли только к
его концу выкристаллизоваться в определенные формы. Перемены сказа­
лись не столько в старых партийных образованиях, сохранивших в значи­
тельной мере весь свой программный фасад в неприкосновенности, сколько
в идеологических группировках русской эмигрантской интеллигенции».
Затем Бем перечисляет основные политические партии и направления и
подчеркивает их отличительные признаки и тенденции развития. Он пи­
шет об «открытом выступлении монархистов на политическую сцену», об
их «идеологии социальной мести и национальной нетерпимости». Группу
Е. Ефимовского «Грядущая Россия» Бем характеризует как «модернизиро­
ванную разновидность монархистов» и отмечает «их попытку отмеже­
ваться от помещичье-бюрократического монархизма и искать социально­
го базиса в крестьянстве». Тот факт, что «нео-монархисты <...> допускают
возможность децентрализации будущей России», позволяет ему сделать, с
его точки зрения, важное и положительное заключение, что они «уже не
могут идти по пути голой реставрации». К «по-прежнему аморфным и
бездеятельным промежуточным буржуазным группировкам, отражающим
настроения промышленных кругов», Бем относит Торгово-промышлен­
ный съезд. Далее он пишет о расколе в кадетской партии и об «ожесто­
ченной полемике» между берлинским центром и парижской группой во
главе с П. Милюковым, которая осталась в меньшинстве. В берлинском
центре Бем видит «ядро будущей консервативной партии» и высоко ценит
сохранившийся у милюковских «нео-тактиков» «дух демократизма и спо­
собность учитывать уроки прошлого». Бем явно симпатизирует «так назы­
ваемой „варшавской политической группе“ во главе с Б. В. Савинковым»,
которая «определяет свою позицию вне зависимости от старых партийных
идеологий. <...> отмежевавшись от правых течений, она строит свою базу
на поднимающемся революционном движении народных масс, к внутрен­
ней работе в которых она считает нужным прислушиваться с особенным
вниманием». Относительно традиционных социалистических групп, социал-
демократов и социалистов-революционеров, Бем выражает мнение, что
«новая политическая обстановка слабо отразилась на их идеологии», а о
последнем эсеровском делегатском съезде он прямо пишет, что тот «по­
ражает окаменелостью своих партийных формул». Из новых политиче­
ских течений Бем выдвигает «евразийцев» — «совершенно новое идеоло­
гическое течение, более теоретического характера, но столь любопытное,
что о нем нельзя умолчать в годичном обзоре». Свое мнение о «евразий­
цах» Бем выражает следующими словами; «Несомненно, течение это имеет
свои корни, и его истоки можно проследить в России. Глубокое разочаро­
вание в западной культуре, нашедшее яркое отражение в последних писа­
ниях М.Гсршензона, элементы славянофильства, пробивающиеся в но­
IM)


А.Л. БЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
вейшей русской поэзии и, наконец, идеология „скифов“, утверждающая
нашу духовную связь с Востоком, — всё это суммировано и идеологиче­
ски обосновано в „евразийстве“. Правда, много парадоксального в новом
болезненно-обостренном анти-западничестве, но евразийцам нельзя отка­
зать в яркости и подкупающей искренности их переживаний». В заключе­
нии статьи Бем подводит итоги и намечает перспективу, говоря: «Про­
шедший год расслоил эмиграцию, отделил элементы пассивные, разделил
группы несродные и сблизил тех, кому по пути в общей борьбе за буду­
щую Россию. Без страха смотрим мы вперед. Пусть предстоит еще тяже­
лая борьба, которая потребует многих жертв. Активная часть эмиграции
не может прекратить борьбы, пока не достигнет поставленной себе цели.
Борьба закаляет. Новый Год еще больше укрепит нашу веру в грядущее
неизбежное освобождение России».
В первых числах января 1922 г. Бем переехал в Прагу, где получил в
рамках так называемой «русской акции» — масштабной программы под­
держки беженцев из России13 — стипендию Министерства иностранных
дел и место преподавателя русского языка в Карловом Университете. Как
мы уже писали14, после почти двухлетних скитаний Бем получил наконец
постоянное пристанище. Через год, в начале 1923 г., он сумел выписать к
себе из России семью и начал восстанавливать старые и находить новые
научные контакты. В 1925 г. он создал при Русском народном (позднее
свободном) университете в Праге Семинарий по изучению творчества
Достоевского и работал, определяя научную программу Семинария, его
бессменным секретарем вплоть до закрытия в годы второй мировой вой­
ны. Семинарий в значительной степени инициировал создание в Праге в
марте 1930 г. международного Общества имени Достоевского, органи­
зацию которого поддержали, положительно отзываясь о публикациях и
работе Бема, выдающиеся представители русской зарубежной науки —
Н. А. Бердяев, Н.О.Лосский, П.М.Бицилли, А. А. Кизеветгер, С.Л. Франк,
а также авторитетные деятели чешской науки и культуры во главе со
славистом Йиржи Гораком. Достоеведческие работы представляют собой,
в сущности, лучший результат эмигрантской деятельности Бема-литера-
туроведа. В 1930-е годы Бем, уже известный автор многочисленных науч­
ных литературоведческих статей и первых монографий на русском и чеш­
ском языках, был принят в члены престижных чехословацких научных
центров — Славянского института (1931) и Пражского лингвистического**
43 О «русской акции» более подробно см.: Спадек 3., Белошевекая Л. Документы к истории
русской и украинской эмиграции в Чехословацкой республике (1918-1939). Прага, 1998.
* О жизни и литературной деятельности А. Л. Бема подробнее см.: Сурат И., Бочаров С.
Альфред Людвигович Бем II Вопросы литературы. 1991. Июнь. С. 67-76; Bubenikovà М.,
Vachalovskä L. Atfréd LjudvigoviC Bém (1886-1945?). Bibliografie. Praha, 1995; Бубеникова M.,
Вахаловска Л. Русский подвижник в Праге // Бем А. Л. Письма о литературе. Praha,
1996. С. 15-23; Бубеникова М. Возвращение мастера // Эмигрантский период жизни и
творчества Альфреда Людвиговича Бема. Каталог выставки. СПб., 1999. С. 3-14; Су­
рат И., Бочаров С. Альфред Людвигович Бем II Бем А. Л. Исследования. Письма о ли­
тературе. М., 2001. С. 7-31.
131


М.БУВЕНИКОВA
кружка (1933). На протяжении двадцати лет (1922-1942 гг.) он руководил
литературной группой молодых русских писателей в Праге «Скит поэтов»
(позднее «Скит»), сотрудничал в лучших чешских литературно-критиче­
ских журналах и газетах, публикуя популярные статьи и заметки о рус­
ской литературе, писал статьи для чешского энциклопедического словаря
«Отто» (Прага, 1930-1943), популяризировал среди русских эмигрантов
чешскую литературу и систематически писал о современной русской ли­
тературе в русской зарубежной периодике.
В полном согласии со своим убеждением, что «активная часть эмиг­
рации не может прекратить борьбы», Бем, несмотря на все свои заслуги
перед литературой и педагогикой, много времени продолжал уделять
общественной и политической деятельности. Он состоял членом Союза
русских писателей и журналистов в Чехословакии, внес значительный вклад
в деятельность Русско-чешского общества («Русско-чешской Едноты»)15,
принимал участие в праздновании Дней русской культуры и не прекращал
комментировать злободневные политические темы. А его публицистика
значительно изменилась. Вскоре после отъезда из Варшавы прекратилось
регулярное сотрудничество Бема с газетой «За свободу», и в конце 1924 г.
в парижской газете «Последние новости», издаваемой П. Милюковым, по­
является рубрика «В Чехословакии». Эта рубрика обычно печаталась без
подписи, но свидетельством того, что автором статей и заметок, здесь
публикуемых, являлся Бем, служит, кроме их стиля и содержания, прежде
всего то, что эти работы были включены самым автором в собрание его
печатных изданий, хранящееся в настоящее время в Литературном архиве
Музея национальной письменности в Праге.16 Время от времени та же га­
зета публиковала статьи с подзаголовком «Письмо из Праги», чаще всего
подписанные инициалами «А. О»., а также «Л. Б», и другими. Темы, инте­
ресующие автора рубрик «В Чехословакии» и «Письма из Праги», намно­
го разнообразнее тем, о которых писал сотрудник варшавской «Свободы».
На первом месте чешский обозреватель в очень сжатой форме, иногда в
форме сообщения телеграфных агентств, подает перечень важнейших
культурных и общественных событий и значительных годовщин. Культура
начинает занимать в его публицистике намного больше места. Он пишет
не только о жизни русской диаспоры в Чехословакии, но всё больше так­
же и о чешской политике и культуре, о чешской политической культуре и
о чешском обществе как таковом. В поле зрения автора всё большее место
занимает тема чехословацко-советских отношений и их влияния на жизнь
русской эмиграции, его продолжает интересовать внутренний политиче­
ский климат советской России и жизнь русских политических партий и
течений в эмиграции.
15 Подробнее см.: Бубеникова М. «Русско-чешская Еднота» в собраниях пражских архи­
вов II Russia in Czech Historiography. Prague, 2002. C. 375-396; Она же. К истории «Чешско-
русской Едноты» (по материалам Литературного архива Музея национальной письмен­
ности в Праге) II Зарубежная Россия. 1917-1939. СПб., 2003. Кн. 2. С. 349-354.
16 Literàrnl archiv Pamâtniku nârodnlho pisemnictvi (LA PNP). L. A. Bem, kart. 22.
132


А. Л. БЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
В «Письме из Праги» от 25 марта 1926 г., названном «Голос сторон­
него наблюдателя», Бем, используя передовую газеты «Чешское слово»,
печатного органа чешских социалистов, предостерегает пражскую группу
социалистов-революционеров от тактики изоляции и напоминает ей о
важности «соглашения на положительной программе» с другими близкими
ей политическими течениями. В статье от 23 июля 1926 г. «Проф<ессор>
Поливка о Москве» Бем приветствует напечатанное свидетельство извест­
ного чешского слависта о его пребывании в Москве и об условиях несво­
боды, в которых вынуждены жить и работать его московские коллеги. Бем
подчеркивает важность публикации такого свидетельства именно в Чехии,
где «чешская интеллигенция в значительной ее части <...> склонна сейчас
не замечать многого, что происходит в России, и приписывать советской
власти культурные заслуги, ей не принадлежащие. Не принято говорить
об отсутствии свободы печати, но очень много пишут и говорят о дости­
жениях советской, а не просто русской литературы».
В статье от 17 февраля 1927 г. «Что я видел в сов<етской> России»
Бем откликнулся на одноименную книгу известного чешского историка
Яна Славика. В самом начале своей статьи Бем констатирует: «Хотя рус­
ский читатель вряд ли согласится с большинством исторических оценок
автора, но в одном он ему не сможет отказать, — в стремлении избежать
предвзятости в подборе материала и его освещении». Профессией историка
объясняется, по мнению Бема, тот факт, что автор книги «вопреки загла­
вию <...> не столько говорит о том, что видел в России, сколько пытается
понять происходящее там», и «понимание русских событий у него сложи­
лось раньше, на основе изучения, а не наблюдения живой русской дейст­
вительности, <...> привлекло внимание то, что укладывалось в схему».
Бем явно несогласен с некоторыми обобщениями автора: «Славик склонен
к весьма знакомому осуждению русской интеллигенции. Она, мол, умела
погибать за народ, но не умела помочь ему подняться из <...> невежества»,
«большевизм вырос на исторической почве русского деспотизма», «боль-
шевицкая власть держится не насилием <...> это привычка повиновения
твердой власти» и т.п. В заключение Бем пишет: «Для русского читателя
более интересны не эти обобщения, а те наблюдения над русской действи­
тельностью, которые разбросаны в книге», и затем показывает примеры
таких наблюдений.
В статье «Чешская печать о сов<етском> юбилее» от 14 ноября 1927 г.
Бем анализирует восприятие чешской печатью десятилетия советской вла­
сти. Он замечает, что юбилейные статьи не могли принести ничего нового,
так как «отношения партийных группировок к советской России уже
вполне сложились». Одновременно он обнаруживает «в тоне юбилейных
статей нечто симптоматичное», а именно «нежелание печати уделять этому
событию большое внимание». Если раньше газета «была склонна подчер­
кивать <...> достижения советской власти», то теперь она гораздо сдер­
жаннее в своей оценке итогов десятилетия. В виде примера Бем приводит
статью иностранного обозревателя газеты социалистов «Чешское слово»,
который «предпочитает вовсе не говорить о достижениях советской вла­
133


М. БУБЕНИКОВА
сти, а сводит всё к вопросу об устойчивости ее». Журналист, пишет Бем,
«предлагает считаться при решении вопроса об установлении дипломати­
ческих отношений [между Чехословакией и Советской Россией] <...>
именно с этим фактом». Бем называет решение вопроса об эволюции
большевистской политики в представлении журналиста «слишком прямо­
линейным», так как журналист убежден, что «эволюция зашла уже так
далеко, что советы «начинают делать такую политику, какую проводили
бы социал-демократы, если бы остались в России у власти...». Бем под­
черкивает, что так сдержанно пишет орган партии, в рядах которой нахо­
дится министр иностранных дел Бенеш. «Еще показательнее, — пишет
Бем, — газета «Прагер Прессе». Ее корреспондент в Москве г. Шром
«обращает на себя внимание своими пессимистическими выводами, вы­
раженными <...> в очень осторожной и вежливой по отношению к совет­
ской власти форме».
Регулярное сотрудничество Бема-публициста с парижской газетой
«Последние новости» продлилось до конца 1920-х годов. Однако самые
важные события «второго периода» политической жизни Бема связаны с
Прагой и с его участием в группе «Крестьянская Россия» (далее — «KP»)
и издаваемых ею в 1922-1924 гг., редактируемых Бемом одноименных
сборниках. Сторонники «KP» отдавали предпочтение кооперативному
движению и отрицали социализм, дискредитированный в глазах россий­
ского крестьянства. В опубликованной ими программе они назвали своим
общественным идеалом «полную и всеобщую свободу», то есть «свободу
материальную, общественную и духовную и свободу одинаковую для всех
людей», «освобождение труда», «демократизацию культуры» и «понятие
важности социально-экономической политики». Относительно собствен­
ности они заявили: «Мы не принадлежим к числу принципиальных про­
тивников частной собственности на средства производства, поскольку они
не паразитарны. Предвидим и желаем распространения трудовой собст­
венности — кооперацией усиливаемой и преобразуемой. Признаем неиз­
бежность сохранения, роста и немедленного упадка затем собственности
капиталистической, постепенно преобразуемой растущим участием в ней
заинтересованных общественных кругов и учреждений». Среди форм хо­
зяйства кооперативная форма наиболее отвечала их основным стремле­
ниям, они стремились «к смягчению хозяйственного неравенства людей»
и «к регулированию классовой борьбы <...> и нахождению компромис­
сов». Много внимания в программе уделялось крестьянству как самостоя­
тельному классу, делившемуся внутри на ряд слоев, общие интересы ко­
торых «резко преобладают над сталкивающимися интересами составных
частей». Одним из ключевых считалось постановление об общественном
положении крестьянства, которое «чуждо как социалистической программе
обобществления народного хозяйства, так и самодержавию капитала в
нем». Ядром экономической программы называлось, среди прочего, «соз­
дание равенства возможностей». В отдельной статье «Крестьянство в Рос­
сии» крестьянство характеризовалось как «класс важнейший по значению,
наиболее обделенный и прямо угнетенный по положению», из чего авторы
134


А. Л. БЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
программы делали вывод, что «такое несоответствие роли и доли кресть­
янства было и остается главной бедой России и главной виной ее власти».
Демократическая интеллигенция России в программе призывалась «к доб­
ровольному и равноправному союзу с крестьянством»1 .
«KP», основанная, по заявлениям своих основателей и по энциклопе­
дическим данным, в Москве в 1920 г.1718, из группы преобразовалась на
съезде в Праге в декабре 1927 г. в политическую партию с названием
«Крестьянская Россия» — Трудовая крестьянская партия. «Вначале она
входила в республиканско-демократическое объединение П. Милюкова,
затем в результате идейных разногласий лидеров вышла из него, а в 1934 г.
после раскола партии на основе идеологических и тактических несогласий
из партии вышла группа членов; просуществовала до 1939»19. Основате­
лями «KP» обычно называют бывших эсеров С. Маслова и А. Аргунова20,
но в протоколе чешской полиции от 8 марта 1938 г. допрашиваемый
С. Маслов среди основателей «KP» назвал также А. Бема, Ф. Колесова,
П. Сорокина и Б. Соколова. Об А. Аргунове и А. Беме С. Маслов сказал, что
оба члена «вышли из партии в 1933 г. на основе несогласия с идейной ли­
нией, проводимой партией»21.
В шести непериодических сборниках «KP» публиковались значи­
тельные работы авторитетных ученых и политиков русской эмиграции.
Например, статьи А. Кизеветгера («Крестьянство в истории России», No II-
III; «Крестьянство в русской научно-исторической литературе», No V-VI),
П. Сорокина («Россия после нэпа», No 11-111; «Город и деревня», No IV;
«Население, класс, партия», No V-VI и др.), П. Милюкова («Республика
или монархия?», No IV). Современный историк русской эмиграции И. Са­
вицкий назвал сборники «KP» «одними из самых интересных политико-
общественно-научных периодических изданий эмиграции»22. Участием в
этих сборниках Бем вышел за рамки простой, злободневной публицистики и
тем самым принял участие в формировании русской политической мысли.
Работы, печатавшиеся Бемом в каждом из шести изданных номеров
(в большинстве случаев они подписаны А. Омельянов, а также А. Бем> А. Б.,
А. О., Л.Я.), чаще всего имеют характер аналитических обзоров или раз­
17 См.: «Крестьянская Россия». Трудовая Крестьянская Партия. Введение. Идеология.
Программа. Тактика. Прага, [1] 928. 77 с.
18 См.: Сладек 3., Белошевская Я Документы к истории русской и украинской эмигра­
ции в Чехословацкой республике (1918-1939). С. 314. Вместе с И. Савицким мы сомне­
ваемся в том, что партия «Крестьянская Россия» приняла еще в России более опреде­
ленные организационные формы. Речь могла скорее идти об определенных идейных
«настроениях», как пишет Савицкий, или о Всероссийском Крестьянском союзе, члены
которого — эсеры — в годы гражданской войны, особенно в Поволжье, на Урале и в
Сибири, были активны. См.: Savickÿ I Osudovâ setkéni. Ceèi v Rusku a Rusové v Ce-
châch. 1914-1938. Praha, 1999. C. 237.
18 Сладек 3., Белошевская Л. Документы к истории русской и украинской эмиграции в
Чехословацкой республике (1918-1939). С. 314.
20 См.: Savickÿ I. Osudovâ setkânl. ÖeSi v Rusku a Rusové v Cechâch. 1914-1938, a также:
Weber V., Slàdek Z., Bubenlkovà M., Harbufovà L. Ruskâ a ukrajinskâ emigrace v CSR
v letech 1918-1945. Praha, 1996. C. 68.
21 Stâtnf ustfedni archiv (SÛA). F. MV I — prezidium, sign. 225-1027-6, kart.1027.
22 Savickÿ /. Osudovâ setkâni. Ceâi v Rusku a Rusové v Cecbàch. 1914-1938. C. 238.
135


М.БУ ВЕНИКОВА
вернутых рецензий. Их основная идейная направленность соответствует
программе «KP». Бем вновь возвращается к анализу соотношения ролей
города, интеллигенции и крестьянства в Февральской революции, в которой
именно крестьянство стало жертвой, и, по заключению Бема, потребова­
лось пять лет борьбы, чтоб «стало всем ясно, что решающим фактором и в
исходе революции, и в направлении дальнейшего государственного бытия
России явится <...> крестьянство» («Старое и новое», No I) На материалах
одиннадцати номеров печатного органа партии социалистов-революцио-
неров «Революционная Россия» (за 1922 г.) Бем делает подробный анализ
программы этой партии, сопоставляя некоторые ее устойчивые словосоче­
тания и понятия («социальная революция», «диктатура пролетариата»,
«классовая борьба», «социализация») с жизнью (и в особенности с прак­
тикой большевизма), а также с концепциями своей собственной «KP».
Ставя в противовес понятию «диктатуры пролетариата» возможное поня­
тие «диктатуры крестьянства», Бем приходит к заключению: «... в этом
вопросе необходима полная ясность и <...> решительный разрыв с насле­
дием марксизма. Отказ от диктатуры требует отчетливой формулировки
идеи демократии, как ее антипода». Вопрос о частной собственности Бем
называет «самым больным и трудным» и соглашается с В. Рудневым, что
«связь между вопросом о собственности и ролью крестьянства в полити­
ческих судьбах России» окажется одной из решающих («Старое и новое»,
No II—III). В сборнике No IV Бем публикует информацию о Съезде деятелей
средней и низшей школы, а также юбилейную статью, посвященную го­
довщине рождения премьер-министра Антонина Швеглы, вождя Чешской
Республиканской земледельческой партии, программа которой считалась
некоторой параллелью «KP» на чешской политической арене. В послед­
нем сборнике, No V-VI, был помещен подробный обзор Бема о состоянии
крестьянства в Болгарии («Болгарский опыт»).
Продолжением сборников «KP» являлись издававшиеся в 1925-1933 гг.,
в значительно трансформированом виде, выпуски «Вестника Крестьян­
ской России», в которых исследовательско-аналитические цели были ото­
двинуты на задний план и в центре внимания издателей оказались задачи
конкретной политический борьбы. Издатели вестника ставили перед собой
задачу «включения соответствующих настроений в России в организован­
ные формы, создание в лице организованного крестьянства прочной опоры
освобожденной России». Политическим направлением вестника остава­
лась «борьба за свободную, национальную, правовую и демократическую
Россию, не имеющая иных путей, кроме низвержения коммунистической
власти силами населения России» (1930. Ноябрь). Новинкой была рубрика
«Вести из России», в которой публиковались анонимные письма, показы­
вающие реальную жизнь в Советской России. Изменение основного на­
правления вестника повлияло и на стиль Бема. Он возвращается к более
категоричным формулировкам, к некоторому упрощению стиля, а его вы­
воды отличаются большей убежденностью и настойчивостью. Некоторые
предложения в его текстах имеют характер лозунгов. Он по-прежнему
продолжает преимущественно писать, в разных аспектах и контекстах,
136


А.Л.ЬЕМ — ЧЕЛОВЕК ПОЛИТИЧЕСКИЙ
о жизни крестьян в современности и в будущем («К оценке крестьянского
движения» — 1925. Октябрь; «Крестьянство и школа» — 1927. Март;
«Крестьянство и власть» — 1928. Июнь; «Борьба вверху и борьба снизу» —
1929. Июль; «Серп и молот. (Крестьянство и рабочий класс)» — 1931.
Октябрь; «Жертвы пятилетки» -1931. Декабрь и др.). Передовая статья
«Борьба на истребление», опубликованная в мае 1931 г., начинается сло­
вами: «Борьба с диктаторской властью Сталина и его опричнины всё уси­
ливается и захватывает с каждым днем всё большие и большие круги под­
невольного населения. Сейчас уже даже слепые ко всем проявлениям
борьбы за свободу и землю вынуждены признать, что крестьянство вовсе
не склонно покорно подставлять свою выю под коммунистическое ярмо,
что оно, само истекая кровью, тысячами погибая на лесозаготовках, в се­
верной ссылке, по тюрьмам и концлагерям, — ведет с коммунистами бес­
прерывную жестокую борьбу — неравными силами, лишенное оружья и
организации, — борьбу не на жизнь, а на смерть...» Рецензия на доклад,
прочитанном в Праге Ф. Степуном о „Новом Граде“ («Пафос искания и
пафос борьбы» — 1932. Апрель), имеет намного более умеренный харак­
тер: «Признавая известную правду новоградцам, мы в то же время не
можем не подчеркнуть со всею возможною определенностью их неправду.
Она заключается в утрате чувства реальности русской действительно­
сти. Только этим мы можем себе объяснить, что страдания сегодняшнего
дня, трагедия русского человека в обстановке полного бесправия и неви­
данного в летописях человечества насилия, что русский человек, таким,
каким мы его знаем по всему, что к нам приходит из России, что он выпал
из мироощущения новоградцев».
Выше нами было указано, что, по свидетельству С. Маслова, А. Бем
вышел из партии «KP» в 1933 г. «на основе несогласия с идейной линией,
проводимой партией». Однако можно предполагать, что идейные несогла­
сия не были единственной причиной разрыва Бема с «KP». Нам представ­
ляется, что, энтузиаст и оптимист, каким его назвал И. Толстой23, Бем со
временем глубже осознал изменившуюся систему координат окружающей
действительности. К 1933 г. стало очевидным, что ни ему, ни его близким
в Россию не вернуться. В международных отношениях нарастало напря­
жение, мир переживал экономический кризис; в 1934 г. Чехословакия очути­
лась в преддверии признания Советского Союза de iure. Положение Бема в
Карловом университете упрочилось лишь в том же 1934 г., когда он стал
лектором по договору. Он решил подать прошение о чехословацком под­
данстве. А при таких условиях он вряд ли смог бы продолжать активную
политическую деятельность, направленную против существующего по­
рядка в Советском Союзе. Чехословацкое гражданство Бем получил вме­
сте с женой и обеими дочерьми.
Вопреки изменившейся обстановке, Бем продолжал выражать свои
политические взгляды, но в других формах. Серия его литературных эссе
23 См.: Толстой И. Хроника полузабытого оптимиста II Rossica. 1998-1999. Т. 3. No 1.
С. 95-98.
137


М. БУБЕНИКОВА
«Письма о литературе», печатавшаяся в зарубежной прессе в 1931-1939 гг.
и впервые в совокупности изданная л и ш ь в 1996 г.24, была проникнута
гражданским пафосом.25 Насколько нам известно, членом какой-либо иной
политической партии он никогда больше не состоял.26
А.Л. Бем с женой Антониной Иосифовной
и дочерьми Ириной (слева) и Татьяной.
Начало 1920-х гг.
(из частного архива потомков А. Л. Бема)
24 Альфред Людвигович Беем. Письма о литературе. Praha, 1996.
25 См., например: «Правда прошлого», «Магический реализм», «О советской литерату­
ре» (письма первое-третье), «О съезде советский писателей» (1-3) и др. //Там же. С. 1id -
113, 136-149, 187-195.
26 Автор выражает глубочайшую благодарность О. М. Малевичу и Е. И. Фроловой за
внимательное прочтение и критические замечания по поводу первого варианта на­
стоящей статьи.
138


ПРИГЛАШЕНИЕ
К СПОРУ


В. П. Владимирцев
ДОСТОЕВСКИЙ
И ВАСИЛИЙ ТИМОФЕЕВИЧ ПЛАКСИН
«Учительрекомендован. < ...> Гражданин».
Достоевский. «Зависть»
(Набросок к неосуществленному замыслу)
Мал золотник, да дорог.
Народная пословица
С незапамятных времен достоевистика обходила вниманием инте­
ресного фигуранта из круга общения юного Достоевского — Василия
Тимофеевича Плаксина (1795(6?)-1869), преподавателя родной словесно­
сти в Главном инженерном училище. Делался вид, что такого фигуранта
вроде бы не существует (маргинализация, участь забвения), а если он и
существует, то в историко-литературном формате не представляет боль­
шого интереса и потому не заслуживает — относительно Достоевского,
разумеется, — ни почестей особых, ни разысканий специальных. Инертное,
проще говоря, никакое отношение к личности и «вузовской» литературно­
психологической школе Плаксина — старый грех науки о Достоевском1 —
мешает разобраться толком в существенных подробностях из жизни и
творческой эволюции писателя.
По сию пору остается не до конца проясненной скупая строчка из
письма Достоевского к брату Михаилу Михайловичу от 1 января 1840 г.:
«Словесность и литература русская — Плаксина, который сам учит у нас»
(28ь 67). Глаголом «учит» и определительным местоимением «сам» вы­
1 Советское литературоведение времен оных отнеслось к В Т. Плаксину, очевидно, с
«классовой» неприязнью. Известный в прошлом герценовед В. А. Путинцев походя на­
звал (обозвал) Плаксина «педагогом и критиком реакционного направления» (Добро­
любов Н.А. Собр. сом. М., 1952. Т. 3. С. 725, примечания). [Ср. свидетельство К.А.Тру-
товского, младшего товарища Достоевского по Инженерному училищу: «...преподава­
тель русской словесности, профессор Плаксин, изображал нам Гоголя как полную без­
дарность, а его произведения называл бессмысленно-грубыми и грязными. Но <...>
никакие профессора старого закала не могли затмить для нас образ великого Гоголя»
(Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников М., 1990. Т. 1. С. 173). — Ред.].
© В. П. Владимирцев, 2005


В. П. ВЛАДИМИРЦЕВ
ражено пиететное отношение будущего писателя к своему наставнику в
области, наиболее близкой его натуре, — «словесности и литературе рус­
ской». Далее приходится гадать, что имел в виду Достоевский, отвечая на
несохранившееся письмо брата. Намеревался помочь адресату «достать»
литографированный курс лекций Плаксина? Советовал познакомиться с
популярными книгами модного тогда в Петербурге «вузовского» препода­
вателя словесности? Или, может быть, похвалиться тем, какие именитости
состоят в штате преподавателей Инженерного училища? И т. п.
К сожалению, академическое Полное собрание сочинений Достоев­
ского, снабженное колоссальным вспомогательным аппаратом, отказалось
как-либо прокомментировать приведенную эпистолярную (единствен­
ную!) ссылку писателя на имя и деятельность Плаксина (составитель при­
мечаний к письму — И. А. Битюгова). Несправедливая невнимательность
образцового издания к упомянутым в письме Достоевского имени и заня­
тиям В. Т. Плаксина тем более бросается в глаза на фоне неумеренно щед­
рых пояснений к другим лицам и фактам эпистолярного текста.
Скрытая неприязнь коллег-литературоведов к личности и деяниям
Плаксина, взятого в качестве «вузовского» — на протяжении целых че­
тырех лет!2 — ментора Достоевского, нашла курьезное подтверждение
в академической «Летописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского»
(СПб., 1993. T. 1. С. 68, 519). Здесь дважды — в корпусе основного текста
и даже в «Указателе имен» — неточно обозначен инициал отчества Плак­
сина (литера «П» вместо «Т»). Причем и по истечении двух лет ошибка
так и не была исправлена в «Общем списке опечаток и исправлений к
томам 1—III». Кроме того, составители «Летописи...», в нарушение биб­
лиографических правил, небрежно, многостраничным «скопом», то есть
неточно, «указали» некую неведомую страницу в томе писем Достоевско­
го, где писатель называет имя своего учителя словесности.
Всё это, казалось бы, мелочи, пустяки, так называемые «блошки», но
породила их одна и та же печально известная «фирменная» причина — от­
кровенно пренебрежительное отношение «академиков» к памяти и литера­
турно-педагогической деятельности якобы «неформатного» В. Т. Плаксина.
В первом томе «Летописи...», где сообщается минимум общеизвест­
ных сведений о Плаксине («преподает в училище»), есть, правда, отчасти
восполняющая обнадеживающая библиографическая отсылка: «Характе­
ристику курсов Плаксина см.: Якубович И.Д. Достоевский в работе над
романом „Бедные люди“ // [Достоевский] Материалы и исследования. Т. 9.
С. 41-44». Обратимся к этому источнику.
Непериодические «Материалы и исследования», как мы знаем, явля­
ются изданием-спутником Полного собрания сочинений Достоевского —
2 Забегая вперед, считаю необходимым уже сейчас выделить это исключительной
важности хронологическое обстоятельство: четырехлетняя, изо дня в день, профес­
сиональная филологическая опека маститого петербургского педагога-словесника
оказала серьезное развивающее влияние на «подростка» Достоевского; ср. с последо­
вавшими позже духовными итогами — тоже четырехлетних — «университетов» писа­
теля в Мертвом доме.
142


ДОСТОЕВСКИЙ И ПЛАКСИН
сводом уточнений и комментариев к произведениям и биографии писателя.
Пример тому — названная статья И. Д. Якубович, где впервые в научном
мире предпринята плодотворная попытка осветить роль В. Т. Плаксина в
литературно-эстетическом развитии Достоевского поры ученичества.
Исследователь констатирует, что Плаксин «был безусловно незаурядной
личностью»3 и в доказательство кратко перечисляет его основные куль­
турно-педагогические и научно-литературные заслуги.4 Основываясь на
изучении печатных трудов («курсов», «руководств») Плаксина, И. Д. Яку­
бович задается вопросом: «Что представляли собой эти курсы, прослу­
шанные в училище Достоевским?»5 Затем обзорно и выборочно (не избе­
жав заведомой тенденциозности) характеризует литературно-критические
взгляды Плаксина. Было бы ошибкой утверждать, что Якубович дала в
целом неверную оценку этим взглядам. Но суть в другом. Разбор «курсов»
и «руководств» Плаксина составлен и логически проакцентирован (сре­
жиссирован) таким образом, что повсюду, в каждом пункте разбора, скво­
зит более чем скептическое, а то и негативное отношение к литературным
установкам и концепциям Плаксина. В этом не оставляет сомнений и
обескураживающее, как бы закрывающее тему ввиду ее исчерпанности
резюме Якубович: «Курс Плаксина, прослушанный Достоевским с 1838 по
1841 г., если и дал ему систематические знания по истории литературы,
то никак не мог удовлетворить неистового поклонника Пушкина и Го­
голя в знакомстве с текущим литературным процессом»6.
Безоговорочно согласиться с таким мнением значит практически вы­
черкнуть имя Плаксина из числа наиболее влиятельных и компетентных
литературно-филологических наставников молодого Достоевского. Пра­
вомочно ли встать на подобный неконструктивный путь? И вообще говоря:
поддается ли однозначной (однолинейной) оценке общественная деятель­
ность Плаксина: литературно-критическая, научно-педагогическая, куль­
турологическая и публицистическая?
Прослушанные Достоевским курсы Плаксина (судить о них нужно
по его книгам и статьям) действительно имели очевидно слабые стороны,
как-то: компилятивность, разбросанность, упрощенчество, претенциозная
схоластичность, отдельные промахи в суждениях о творчестве Пушкина,
Гоголя, Лермонтова и др. Но эти и другие слабые стороны не преобладали
в общем балансе деятельности Плаксина как одного из авторитетных участ­
ников «текущего литературного процесса». Нельзя, например, признать
случайным и малозначащим личное знакомство Плаксина с Пушкиным.
Или сбрасывать со счета близкое практическое участие Плаксина в разви­
тии поэтического дарования юнкера Лермонтова. В определенном отно­
шении Плаксин стал «крестным отцом» Лермонтова в литературе, что
3 Якубович И.Д. Достоевский в работе над романом «Бедные люди» // Достоевский.
Материалы и исследования. Л., 1991. Т. 9. С. 41.
4Там же. С. 41-42.
5Там же. С. 42.
6Там же. С. 44.
143


В. П. ВЛАДИМИРЦЕВ
подмечено Н. А. Добролюбовым.7 Кстати сказать, Добролюбов испытывал
цеховое уважение к литературно-критическим трудам Плаксина. Так, анали­
зируя «Грозу» Островского, он опирался на теорию драмы в изложении
«курсов словесности г. Плаксина»8.
Издатель-редактор журнала «Русская старина» историк М.И.Семев-
ский, знавший Плаксина лично, с глубоким сочувствием написал в био­
графических заметках о нем следующее: «По всему пространству царства
русского рассеяны его ученики, особенно между военными, и всюду мы
встречали самые теплые воспоминания о добром учителе...»9 Надо пола­
гать, Достоевский, бывший, конечно, не последним из «учеников» Плак­
сина, разделял «самые теплые воспоминания о добром учителе».
Чтобы полнее представить себе общий и частный характер много­
летнего «учительского» влияния Плаксина на «ученика» Достоевского в
стенах Инженерного училища, необходимо задержаться на важной осо­
бенности эстетической идеологии «доброго учителя». Эту особенность
открыла и определила лермонтовед Пушкинского Дома Л. Н. Назарова,
изучая результаты литературно-педагогического влияния Плаксина на
Лермонтова в Школе юнкеров: «Взгляды Плаксина носили явно демо­
кратический характер»10*. Исследовательница напомнила: еще в студен­
ческие годы власти преследовали Плаксина за политическую неблагона­
дежность; полемизируя с «Литературными мечтаниями» В. Г. Белинского,
критик-публицист Плаксин выдвинул, кажется, первым (до 1834 года) тезис
о том, что русская литература «стремится к развитию народности»11.
Из расписания учебных занятий в Инженерном училище времен Дос­
тоевского следует, что «коллежский асессор Плаксин» вел «российскую
словесность» («историю литературы, языка») по хорошо сбалансированной
(вероятнее всего, авторской) интенсивной обучающей системе: «2 лекции,
3 Уг часа», «с практическим упражнением кондукторов в сочинениях»12.
Синхронное и взаимосвязанное сочетание теории (лекционные занятия по
истории литературы и языку) с практикой («упражнения в сочинениях»)
обеспечивало, всего вероятнее, высокую эффективность учебного процес­
са, непассивным участником которого был «кондуктор» Достоевский.
Нам не дано узнать доподлинно, какими способами «добрый учи­
тель» проводил свои демократические убеждения (тот же тезис о стремле­
нии русской литературы к народности) во время занятий и внеучебных
встреч с учениками. Но нельзя отрицать, что Плаксин так либо иначе и
7 Добролюбов Н.А. Собр. соч. Т. 1. С. 499. (Однако творчество позднего Лермонтова
оценивалось Плаксиным отрицательно: в «Герое нашего времени» он видел «верный
список с самой дурной натуры, которая не стоит искусства» — Лермонтовская энцикло­
педия. М., 1981. С. 417. — Peö.].
8Добролюбов Н.А. Собр. соч. Т. 3. С. 159.
9 [Семевский М. И.] Примечания // Русская старина. 1880. No 11. С. 761.
10 Назарова Л. Н. Лермонтов в Школе юнкеров // М. Ю. Лермонтов. Исследования и ма­
териалы. Л.: Наука, 1979. С. 142.
u Там же. С. 141, 142.
12 Максимовский М. Исторический очерк развития Главного инженерного училища.
1819-1869. СПб., 1869. С. 64.
144


ДОСТОЕВСКИЙ И ПЛАКСИН
в той или иной мере и форме демократизировал идейно-эстетическую
направленность «лекций» и «практических упражнений кондукторов в
сочинениях». Равно нет оснований сомневаться в том, что уроки демокра­
тизированной «по-плаксински» словесности внимательно усваивал «ученик»
Федор Достоевский, будущий классический «почвенник»-демократ, автор
демократичнейших «Записок из Мертвого Дома».
Плаксин не был чужд практической журналистики: он уже с конца
1820-х гг. печатался в столичной периодике как рецензент и обозреватель
и снискал репутацию знатока и аналитика текущей литературной жизни.
Журналистские занятия проблемами российской словесности и культуры
наложили отпечаток на литературно-философские «руководства» Плак­
сина (наклонность к полемике, публицистическая заостренность, приемы
беседной риторики в стиле, ставка на завоевание читателя). Нет причин
усомниться в том, что училищные «курсы», «введения» и «руководства»
Плаксина отличались в устной версии еще большей публицистической
живостью, интимностью, свободой и богатством мысли и слова.
В забытом ныне фундаментальном исследовании Н.Н. Трубицына
«О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой тре­
ти XIX века», которое было опубликовано в 1912 г., «Краткому курсу сло­
весности...» В. Т. Плаксина (изд. 2-е, 1835 г.) придано значение высокого
для своего времени научного литературно-филологического и этнографи­
ческого образца. Как исследователь народных культурных корней русской
литературы, Трубицын увидел в плаксинском «учебнике» (ученый выделил
курсивом жанровое определение, данное им «Краткому курсу...») некий
прецедент совокупного учета всех национально-народных источников,
которые в силу своей обиходности («власть бытового предания») питают
и определяют развитие литературы и искусства:
— «нравы, обычаи и образ жизни народа», которые «составляют вы­
ражение его характера <...> образуют народный темперамент»;
— «первобытное отношение к народному духу»;
— «предпочтительные занятия»;
— «семейственные связи и отношения полов»;
— «образ богопочитания, богослужебные обряды с их началом»;
— «различные поверья, господствующие предрассудки и суеверия»;
— «общие игры и общественные увеселения»;
— «гражданские связи»;
— «язык»;
— «и наконец образ правления»13.
Весьма существенно, что Трубицын нашел стержень в системной,
подкрепленной «данными психологии и логики», концепции «Краткого
курса словесности...» Плаксина: «требование народности поставлено
13 Трубицын H. Н. О народной поэзии в общественном и литературном обиходе первой
трети XIX века (Очерки). СПб., 1912. С. 156. Культурологические установки Плаксина
как историка литературы близко напоминают методики британского шекспиролога Ти-
селтона Дайэра, его западного современника.
145


B. IL ВЛАДИМИРЦЕВ
обязательным»14 (согласуется с общим пафосом монографии самого
Трубицына: «Поклонимся вкусу народному»15).
Вслед за Трубицыным воздадим должное учености автора «Краткого
курса...» Жанр «краткого курса» обусловил сжатую, конспективную форму
изложения материалов в «учебнике» Плаксина. Однако «краткость» «кур­
са» не мешает сориентироваться в том, какой необозримой по охвату на­
учной культурно-исторической информацией владел и пользовался «добрый
учитель» Достоевского! Если объясниться на языке современных понятий,
Плаксин методологически верно представлял себе базовые этнологиче­
ские предпосылки литературно-художественного творчества. Образова­
тельная и просветительская значимость этнологических указаний и разъ­
яснений Плаксина и сегодня выглядит убедительной. И это при том, что
в лекциях и «упражнениях» «доброго учителя» выставлено как обязатель­
ное profession de foi — «требование народности» (Трубицын).
Ораторски и беседно живая и, главное, подчиненная интересам обу­
чающего «курса словесности», культурно-этнологическая школа Плаксина
безусловно повлияла на духовные потенции Достоевского и, как можно по
праву думать, была отдаленным, едва уловимым в толще времени началом
(первотолчком) движения писателя к демократизму «Бедных людей» и
«Сибирской тетради», к «почвенничеству» «Дневника писателя».
Любопытны и говорят сами за себя многочисленные точки сопри­
косновений и связок (реминисценций) между литературно-этнографииче-
ским содержанием «курсов словесности» Плаксина и некоторыми харак­
терными чертами поэтологии Достоевского-писателя. Угадываются следы
прямого или опосредованного воздействия училищных «курсов» и «руко­
водств» «доброго учителя» на «выучившегося» под его педагогическим
попечением «кондуктора» Достоевского.
В «частной риторике», которая включена в состав «Краткого курса
словесности, приспособленной к прозаическим сочинениям» (то самое
издание, каким пользовался Н.Н. Трубицын), Плаксин-словесник (по ны­
нешней терминологии, можно сказать, специалист по речеведению) с особой
тщательностью выделил и описал такие «роды» прозы, как «разговоры» и
«письма», с демонстрацией имен и образцов.16 Его «теория» «разговоров»
близко перекликается с принципами сократической диалогизации текстов
у Достоевского-художника; а представленные той же «теорией» «разговоры
в царстве мертвых» — с аналогичным образованием в рассказе «Бобок» из
«Дневника писателя» за 1873 г.
Нет необходимости возводить излюбленные Достоевским, романи­
стом и публицистом, разговорно-эпистолярные речевые тактики исклю­
чительно к соответствующим урокам и «упражнениям» ритора Главного
инженерного училища. Но разве есть обратная необходимость отрывать
14Там же.
15 Там же. С. 561.
18 Плаксин В. Т. Краткий курс словесности, приспособленной к прозаическим сочинениям.
2-е иэд., значительно исправленное. СПб., 1835. С. 77, 127-135.
146


ДОСТОЕВСКИЙ И ПЛАКСИН
эпистолярно-разговорное мастерство автора тех же «Бедных людей» от
такого, действительно первого дидактического первоисточника, коим были
для «ученика» Достоевского плаксинские курсы «лекций» и «упражне­
ний» по искусству «писем» и «разговоров»? Естественно считать, что
уроки и рекомендации «доброго учителя» хорошо сохранились в эстети­
ческой памяти будущего писателя и сыграли впоследствии роль творче­
ского бродила в сочинительских занятиях Достоевского.
В подобном же творческо-генетическом соотнесении с поэтологией
Достоевского мог находиться и настоятельно рекомендованный автором
«Краткого курса словесности...» литературный анекдотический жанр1 —
к нему писатель тоже был художнически неравнодушен («Скверный анек­
дот»; вставной «анекдотизм» повестей, романов, «Дневника»).
«Внутреннего» Достоевского, таким образом, отнюдь не миновали, —
не задев и не зацепив, — «вузовские» опыты, инициативы и предприятия
«доброго учителя». Напротив, они системно, фундаментально просвеща­
ли: учили филологической культуре, обращали к идее народности, приви­
вали писательский интерес к народознанию, возбуждали поэтическую
мысль, оттачивали художественный вкус, способности к эстетическому
критическому суждению, прельщали риторической энергией родного слова,
склоняли к собственному творчеству, речевому и литературному (через
систему еженедельных «упражнений кондукторов в сочинениях»). Одним
словом, Достоевскому повезло, что он столь длительное время находился
под обучающим воздействием «доброго учителя».
Плаксин был крупным авторитетом в сообществе петербургских пе­
дагогов. Его учебники издавались, совершенствовались и переиздавались,
по ним учились (и не только в Инженерном училище), с ними считались
(в пример можно поставить Н. А. Добролюбова). Плаксину принадлежит
роль первопроходца и новатора в преподавании словесности. Он впервые
в России ввел в «курсы» и «руководства» изучение истории литературы
как самостоятельной академической дисциплины и дал права гражданства
термину «история литературы». Не менее важно, что Плаксину удалось
соединить историю литературы с ее народнокультурным (этнологиче­
ским) субстратом, на что обратил серьезное внимание историк культуры
H. Н. Трубицын.
Утверждать категорично, что Плаксин «никак не мог удовлетворить»
Достоевского «в знакомстве с текущим литературным процессом» (точка
зрения И. Д. Якубович), вряд ли приемлемо и по другим причинам. Ведь
реальное содержание плаксинских «курсов» в аудиовизуальном лекционно-
беседном воплощении было намного шире и богаче, нежели в доступных
нам сейчас их печатных «кратких» вариантах. Впрочем, дело даже не в
этом, а по существу в том, что «курсы» Плаксина давали «кондуктору»
Достоевскому знание фундаментальных основ науки о словесности. Кроме
того, «курсы» и «руководства» были сильны своим этнологическим меха­
низмом (это — конек Плаксина): последовательным обращением к исто-*
Там же. С. 111.
147


В. П. ВЛАДИМИРЦЕВ
рической почве («археологии») изящной словесности: духовной, речевой,
художественной, религиозной, бытовой, юридической и нравственной
жизни народа. Плаксин, как, может быть, никто другой из современных
ему преподавателей литературы и языка, понимал, что в этой почве (под­
основе) сочинитель неизбежно находит потребные материалы и средства
для художественного творчества. Лекционные наставления и рассуждения
«доброго учителя» (свидетельствую на основании его печатных работ)
пестрели отсылками к «народным нравам», «народописательным-этно-
графическим» материалам, «старой народноязыческой литературе»,
«баснословию» (эпической и сказочной традиции), «разговорам» (устной
речи), «предрассудкам» (суеверию, быличной прозе) и т. п. Невозможно
себе представить, что Достоевский остался глух и безразличен к такого
рода культурно-педагогическим воззваниям Плаксина и они не отслоились в
его эстетике. Это вовсе был бы не Достоевский. Припомним к случаю, как
благодарно и памятливо он отзывался о «славных сказках» няни Алены
Фроловны из поры своего детства, почти через полвека, в 1870-е гг., буду­
чи автором «Дневника писателя».
Плаксин, по всей очевидности, входил в настоящий ораторский раж,
когда в полемическом тоне заводил речь об устной народной словесности
(фольклоре), особенно «баснословной».
«<...> Кто же не видит во всех мифологиях, первоначальных народ­
ных песнях и сказках, даже узаконениях, преобладание поэзии пред про­
зою, игры фантазии пред знаниями?»
«Прислушайтесь к рассказам старожилов (стариков и старух. — В. В.)
внутренней (уездной. — В. В.) России, — призывно, с публичным вызовом
писал Плаксин еще в середине 1830-х гг., — вы услышите много занима­
тельного, кроме сказок, сохраненных в письменах и распеваемых нищими
<...> а сколько суеверных рассказов из искаженного древнего славянского
баснословия!
Неужели это наша литература? Неужели это наша поэзия? — Да, со­
отечественники!» И пафосно требовал от деятелей искусства и литерату­
ры: «<...> изучайте исторический быт народа с его нравами, обычаями,
преданиями, поверьями, мнениями и предрассудками <...>»18.
Здесь, в приведенных словах, — весь Плаксин. Его убеждения по­
нятны и близки нам и сейчас: «И чем выше талант, тем более, тем яснее
отражаются в нем самом и в произведениях его народные мнения, верова­
ния, свойства, нравы и обычаи <...>»19.
Мысль о народе, его фольклорном быте, поэзии, конечно же, не остав­
ляла «доброго учителя», когда он, воодушевляясь и загораясь ею, вел курс
словесности в кондукторских классах Инженерного училища. Но в таком
случае почему с очень большой долей вероятия не предположить, что
Достоевский вынес много полезного (литературно-демократического, «пред­
18 Плаксин В. Т. О народности в изящных искусствах и преимущественно в словесности //
Сын отечества и Северный архив. 1835. No 1. С. 20, 114,115.
ТамжеС19
I4K


ДОСТОЕВСКИЙ И ПЛАКСИН
почвенного», вечного) из четырехлетних обязывающих встреч с Плакси­
ным. Нелогично, абсурдно полагать иначе. Повторюсь еще раз: следует
думать совсем наоборот. Нити плаксинских культурно-исторических суг­
гестивных наставлений протянулись к литературной деятельности всего
«послеучилищного» Достоевского.
Плаксин дожил до дней писательской славы одного из лучших своих
учеников. К сожалению, мы не знаем, как отнесся он к шумному успеху
«Записок из Мертвого Дома» или романа «Преступление и наказание».
Услышал ли в них отзвуки своих этнологических внушений и рекоменда­
ций? Быть может, исследователи Достоевского докопаются когда-нибудь
и до этих подробностей из истории русской литературы.
Сейчас покамест важно уяснить и признать одно: как преподаватель
словесности В. Т. Плаксин последовательно (эта линия прослеживается
во всех его печатных трудах) доказывал крайнюю необходимость глубже
вникать в культурное значение «нашего баснословия». Не проформы ради
включил он в «руководство для молодых людей», обучавшихся в Инженер­
ном училище, требовательную фольклористическую строку: «<...обратим
ли внимание на нравы наши и поверья?»20 Достоевский, — несомнен­
но, откликнувшись на постоянные эстетические призывы «доброго учите­
ля», — «обратил»: русские народные «нравы» и неразрывно связанные
с ними «поверья» стали источником и основой его романной и публи­
цистической поэзии.
Историко-литературная проблема «учитель Плаксин и ученик Дос­
тоевский» необходимо смыкается с проблемой художественной этнологи­
ческой культуры Достоевского. Та и другая требуют дальнейших разработок,
проверок и уточнений. Но в любом случае главный вывод из предлагае­
мых здесь аналитических материалов едва ли может быть оспорен и поко­
леблен: этно-эстетические и этно-культурные идеи Плаксина-«учителя»
существенно и положительно («почвеннически») повлияли на духовное
развитие Достоевского-«ученика». Речь идет не о мимесисе, консолиди­
рованной культурной преемственности и прочих опосредованиях, а о пря­
мом академическом влиянии «доброго учителя» на эволюцию задатков и
способностей будущего писателя.
Достопочтенное имя Василия Тимофеевича Плаксина должно быть
извлечено из полунебытия и в подобающей мере возвращено достоеви-
стике. Ибо плаксинский слой в источниковедении Достоевского имеет
значение ценного историко-литературного факта. Воистину — мал золот­
ник, да дорог.
20 Руководство к изучению истории русской литературы, составленное наставником-
наблюдателем, преподающим русскую словесность < ...> в верхних классах Главного
инженерного училища <...> Василием Плаксиным. 2-е изд., оконченное и во многих
частях совсем переделанное. СПб., 1846. С. 21.
149


М. Шраер
ДОСТОЕВСКИЙ, ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС
И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
И да, и нет. Да! — если полагать, что дух чело­
веческий, подобно геометрической фигуре, всеми
сторонами и углами своими лежит как на ладони,
целиком умещается на плоскости; нет! — поскольку
мы осознаем, что сердце человеческое — бездонной
глубины, таинственный и замкнутый в себе мир,
полный неразгаданных намеков и непреоборимых
противоречий.
Арон Штейнберг.
«Достоевский и еврейство» (1928)'
Какое место было бы отведено евреям в теократии Достоевского?
Позволено бы им было существовать как иудейской общине внутри более
крупной христианской общности? Несомненно, ответ на этот вопрос зави­
сит от того, кто бы стал главой теократического государства: старец Зоси-
ма или Великий инквизитор? Если бы в основу государства-церкви легли
учения старца Зосимы, евреям, вероятно, надлежало бы объединиться с
христианами, как только бы возникли условия для подобного рода объе­
динения. Если бы теократом был Великий инквизитор, часть еврейского
народа была бы насильственно обращена в чужую веру (некоторые из них,
вероятно, стали бы маранами), а остальные были бы изгнаны, если вообще
не уничтожены. Где-то между этими двумя полюсами располагается отно­
шение к евреям и иудаизму самого Достоевского, «пульсирующее» от
проявлений идеалистического универсализма (всемирности) и непредвзя­
тости до пароксизмов враждебности и явной нетерпимости.12
1 Статья А. Штейнберга была впервые опубликована: Версты (Париж). 1928. Ne 3.
С. 94-108; цит. по: Русские эмигранты о Достоевском. СПб., 1994. С. 116.
2 О еврейской теме в жизни и творчестве Достоевского писали многие исследователи. Вот
список трудов, не упоминаемых далее в тексте настоящей статьи: Г оишин Д. В. Был ли
Достоевский антисемитом? И Вестник русского христианского движения. 1974. Ne 114. С. 73-
88; Джексон Р.Л. Примечания к «Селу Степанчикову» (Robert Louis Jackson, «A Footnote
to Se/o Stepanchikovo», Richerche Slavisüche 17-19 (1970-1972): 247-257); Джексон, Ро­
берт Луис. «Банная сцена» в «Записках из Мертвого дома» (Robert Louis Jackson, «The
Bathhouse Scene in Notes from the House of the Dead», Literature, Culture and Society in
the Modem Age: In Honor of Joseph Frank, special issue of Stanford Slavic Studies 4, no. 1
(1991): 260-268); Кауфман, Вальтер. Толстой versus Достоевский (Walter Kaufman, «Tol­
stoy versus Dostoevsky», Existentialism, Religion, and Death: Thirteen Essays (New York, 1976),
15-27); Кунитц, Джошуа. Русская литература и еврей (Joshua Kunitz, Russian Literature
and thé Jew (New York, 1929), 51-54); Левин E. Владимир Соловьев против антисемитиз­
ма It Евреи в СССР. 1979. No 19 (Январь). С. 418-438; Шварц М. Достоевский и иудаизм
(М. Schwartz, «Dostoevsky and Judaism», Jewish Review 4 (April-June 1933): 57-63).
© M . Шраер, 200S
150


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
Хочу с самого начала отметить, что, на мой взгляд, еврейский вопрос
для Достоевского — это вопрос в первую очередь религиозный, а не этни­
ческий или социальный. Когда речь идет о еврейском вопросе, религиоз­
ные мотивы являются для Достоевского основополагающими и домини­
руют над всеми остальными. В сущности, формулировка «иудейский
вопрос» более адекватно определяет проблему, встающую перед Достоев­
ским всякий раз, когда он пишет о евреях. Конечно же, Достоевского
терзали как социо-экономические, так и политические фобии, однако
принципиальный вопрос для него заключался в следующем: как быть с
евреями, если очевидно, что они отказались верить в Христа и не соглас­
ны принять христианскую веру, не взирая ни на какие гонения и пресле­
дования? В этом и суть конфликта Достоевского с евреями: его болезнен­
ная боязнь евреев, обвинения и пени, его враждебность к ним, но вместе
с тем и порывы вдохновенного восхищения перед Народом Книги и со­
страдания к нему.
Разумеется, Достоевскому не чужды и грубые формы экономической
юдофобии — достаточно вспомнить о его склонности к таким формули­
ровкам как еврейское «ростовщичество» и «золотой промысел», а также о
его квази-марксистской (или квази-марксовской) аргументации и народ­
ническо-популистском истолковании роли евреев в сфере торговли и
банковского дела. Заметна у Достоевского и антиеврейская риторика со­
циального свойства в духе «жид идет», заявления о зловещей способности
евреев «жить лучше, чем раньше»; таинственном «кагале»; о status in statu\
об индивидуализме и исключительности евреев. Социо-экономические и
политические высказывания Достоевского о евреях, вынесенные за соот­
ветствующие им рамки дискурсивных, эпистолярных или художествен­
ных контекстов, утверждают существование пресловутого тайного меж­
дународного еврейского заговора и, в сущности, принадлежат к текстам,
которые готовили почву для появления печально-известных «Протоколов
сионских мудрецов», — подделки, принадлежащей царской тайной поли­
ции.3 Историкам еврейства нечего почерпнуть в несложной аргументации
и предсказуемых выводах Достоевского. Приводить их здесь нет никакой
надобности: это черствый хлеб для историков еврейского вопроса. И лишь
исследователи творчества Достоевского продолжают недоуменно всмат­
риваться в страницы его произведений, где на фоне строя букв черной ды­
рой зияет слово «жид». И все же не следует забывать, что во время дела
Бейлиса (1913), главный обвинитель О.Ю.Виппер, взывая к моральному
авторитету Достоевского, от лица народа говорил о евреях, которые «по­
губят Россию»4. Примечателен и тот факт, что в 1995 г. §§ 1-3 главы вто-
3 «Протоколы сионских мудрецов» были фальшивкой, сочиненной в Париже неизвест­
ным автором, вероятно состоявшим на службе в Охранке (российской тайной полиции).
Первое издание на русском языке было выпущено С.А.Нилусом в 1905 г. Следующее
издание появилось в 1911 г. «Протоколы сионских мудрецов» приобрели мировую
известность в конце 1910-х — начале 1920-х гг.
4 Гольдштейн, Давид И. Достоевский и евреи (David I. Goldstein, Dostoevsky and the Jews
(Austin, 1981), 131). Впервые опубликовано: Dostoevski et les juifs (Paris, 1976]. См. так­
же: Гроссман, Леонид. Исповедь одного еврея. М., 1924. С. 65-66.
151


М.ШРАЕР
рой «Дневника писателя» Достоевского за март 1877 r. были перепечата­
ны русским ультранационалистическим издательством «Витязь» в той же
самой серии, в которой появились «Протоколы сионских мудрецов» вместе с
mусным трактатом Генри Форда «Международное еврейство»5 • В брошюру
«Еврейский вопрос», на обложке которой стоит имя Достоевского и на­
звание которой взято из первой главки статьи Достоевского о евреях,
включен также текст «Моего политического завещаниЯ>; Адольфа Гитле­
ра. Я не считаю нужны~~ как бы то ни было комментировать 3аяв."J с ш1я
адепто в р усского::.Литсратурного ультранаuионали.зм а, которым 6 ы так ·м;w
телось считать Д осто евск· ,ro с в\ им духо:вn ы м прсд:шественнит:1.1 . Чr-. и ;-,.
еще и:чена о ни ни ставили на шиты и хоругви 1: ,,,_, ; ·1} :-tви ·.,·-:..н::;, Р 1~ эва
Акс акова, Михаила Бахтина и ы,1 ФcJ.,:-ipa· Тютч ,: · 1:~ •···
i .шь, ;..i ' •· ·,f·m::J
крайне правого ф.,ннrа современной ру сс~~ой ку..1ы;;·н,1 .'1:.11~r:,:.;r,i :·, , ~ Ш-1 \ r,, •
ЛИШЬ Ме.J[<И\1И IЮММИВОЯЖi..'рi·1⁄4\ 111 фf lj) \П,J ,, .'\nti S~.n.1171.': & С ,,. 6
К концу своей жизни, то есть к середине 1870-х rr., Достоевский за­
воевWI невероятный авторитет у русской читающей публики. Значение
дискурсивных высказываний Достоевского о евреях, которые достигают
своей кульминационной точки в мартовских· главах «Дневника писателя»
за 1877 r ., состоит не в их новизне и отнюдь не в глубокомысленности их
содержания, а в том, что они леrитимизировали юдофобство в русском
национWiьном сознании. По поводу обвинений, вынесенных Достоевским
евреям, Аркадий Горнфельд заметил еще в начWiе века, что «ни серьезных
доказательств, ни своеобразных идей в его обличениях не замечается»7•
По сути говоря, в некоторых случаях Достоевский просто искажает исти­
ну, как, например, в своем столь легкомысленном отзыве о судьбе евреев,
находящихся в рядах российской армии: «... наведайтесь, спросите, оби­
жают ли в казармах еврея как еврея, как :жида, за веру, за обычай?» (25; 80).
Хоть бы раз Достоевский вспомнил о мучительной доле кантонистов, моло­
дых рекрутов-евреев, доводивших себя до состоянии физического исто­
щения, отказываясь нарушать законы кошрута, но продолжавших служить
России и царю! А вот еще одно опрометчивое высказывание Достоевского -
о евреях в США: «Но пусть, пусть они нравственно чище всех народов в
мире, а русского уж разумеется, а между тем я только что прочел в мар­
товской книжке "Вестника Европы" известие о том, что евреи в Америке,
Южных Штатах, уже набросились всей массой на многомиллионную мае-
5 См.: Достоевский Ф.М. Еврейский вопрос. М., 1995. С. З-13. См. таюке: пес. Т. 25.
С. 75-93. Из шести главок «Дневника писателя)) за март 1877 г., в которых Достоевский
так или иначе касается еврейского вопроса, составитель компиляции 1995 г. издал лишь
бесцеремонно сокращенные варианты § 1 (((Еврейский вопрос))), § 2 ((<Pro и contra))) и
J3 («Status in statu. Сорок веков бытия))).
Я перефразирую Владимира Набокова, написавшего по поводу Чичикова в «Мертвых
душах)) Гоголя: «Сам Чичиков всего лишь плохооплачиваемый представитель Дьявола,
коммивояжер из Ада, .наш господин Чичиков", как, можно вообразить, в фирме Sa-
tan & С0 зовут этого с виду расслабленного и симпатичного, здорового, но внутри дро­
жащего и разлагающегося агента)) (Vladimir NaЬokov, Nlkolai Gogol (New York, 1961 ), 73).
7 Горнфвльд, Аркадий. Достоевский, Федор Михайлович //,. Еврейская энциклопедия.
СПб., 1906. Т. 7. С. 311.
152


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
су освобожденных негров (речь идет о периоде, последовавшем за победой
северян в гражданской войне в США. — М.Ш.) и уже прибрали ее к рукам
по-своему, известным и вековечным своим „золотым промыслом“ и поль­
зуясь неопытностью и пороками эксплуатируемого племени» (25; 78).
Хотелось бы обратить внимание и на языковой аспект высказываний
Достоевского о евреях. В статье «Еврейский вопрос» Достоевский сле­
дующим образом обосновывает употребление слова «жид»: «Уж не пото­
му ли обвиняют меня в „ненависти“, что я называю иногда еврея „жи­
дом“? Но, во-первых, я не думал, чтоб это было так обидно, а во-вторых,
слово „жид“, сколько помню, я упоминал всегда для обозначения известной
идеи: „жид, жидовщина, жидовское царство“ и проч. Тут обозначалось
известное понятие, направление, характеристика века» (25; 75).8 Высказы­
валась мысль о том, что Достоевский проводил четкое различие между
словами евреи (библейские древние евреи, иудеи) и жиды (современные
ему евреи, „жиды“). Подобного рода объяснения оскорбительного в своей
сущности выбора слов весьма проблематичны, поскольку в уравнении,
описывающем лингвистические аспекты отношения Достоевского к евре­
ям, слишком много неизвестных, чтобы его можно было свести к такой
простой (и при этом апологетической!) формуле; среди этих неизвестных:
эпоха, среда, происхождение, замысел и (предполагаемое) намерение
автора, правдоподобие, позиция говорящего, сфера употребления и рече­
вой контекст.9 Какими бы ни были намерения автора, но когда читатель
встречает слово «жид», вышедшее из под пера великого Достоевского,
сама по себе лингвистическая мощь этого унизительного прозвища огромнее
и уж во всяком случае сокрушительнее, чем если бы это слово было бро­
шено уличным хулиганом.
И все же навешивать на еврейскую риторику Достоевского ярлык
банальности, как это сделал Горнфельд, или же игнорировать еврейскую
проблематику в жизни и творчестве Достоевского (что приходилось делать
большинству советских ученых) равносильно несправедливому отношению
как к самому Достоевскому, так и к истории евреев и иудаизму. Ученые и
критики подходили к этой проблеме с разных сторон, и мне бы хотелось
дать краткую оценку разнообразию этих суждений.10
Прежде всего необходимо сказать об апологетах, среди которых наи­
более замечательный и вдумчивый — Джозеф Франк (Joseph Frank), кото­
8 О слове «жид» в русском языке и культуре см.: Бирнбаум, Хенрик. Некоторые про­
блемы этимологии и семантики слова «жид» в славянских языках (Henrik Birnbaum,
«Some Problems with the Etymology and the Semantics of Slavic Zid ‘Jew’», Slavica Heiro-
solymitana: Slavic Studies of the Hebrew University, vol. 8 (1985): 1-11); см. также: Клиэр,
Джон Д. Жид: биография русского эпитета (John D. Klier, *Zhi&. Biography of a Russian
Epithet», Slavonic and East European Review 60, no. 1 (1982): 1-15).
9 Например, нелегко понять логику употребления слова «жид» в очерке Достоевского
«По поводу выставки» (см.: «Дневник писателя» 1873 г. — 21; 71).
10 Горнфельд А. Достоевский, Федор Михайлович. С. 311; см. также: Накамура К. Дос­
тоевский и еврейский вопрос. Взгляд японского русиста (Заметки) II Достоевский и ми­
ровая культура. СПб.; М., 2004. Na 20. С. 342-372.
153


М.ШРАЕР
рому принадлежит небезызвестное определение Достоевского: «испыты­
вающий чувство вины антисемит» («а guilty anti-Semite»).11 Затем следует
упомянуть приверженцев психоаналитических подходов к литературе,
среди которых фрейдист Феликс Дрейзин (Felix Dreizin), назвавший Дос­
тоевского «маниакальным антисемитом»1112. Психоаналитики пытались
найти ключи к зловещим изречениям Достоевского о евреях в детстве пи­
сателя и в его отношениях с родителями, а также в особенностях его соб­
ственной больной психики. Другие ученые сосредоточивались на различ­
ных аспектах поэтики еврейского вопроса у Достоевского, предлагая
убедительные прочтения его художественных произведений. К кругу этих
исследователей относятся Феликс Филипп Ингольд (Felix Philipp Ingold),
Гари Розеншильд (Gary Rosenshield) и Майкл Кац (Michael Katz).13*Еще
одним подходом к феномену патологического влечения Достоевского к
евреям и иудаизму стало проецирование идеи двойничества на высказывания
писателя о евреях и еврейском вопросе. Новейшая формулировка этой идеи
принадлежит Пеэтеру Торопу (Peeter Тогор), писавшему о еврее как двойни­
ке Достоевского, в котором отражен сам Достоевский: «...он не любит или
11 Фрэнк, Джозеф. Предисловие (Joseph Frank, foreword to Goldstein, Dostoyevski and the
Jews, XIV). Еврейскому вопросу в творчестве Достоевского также посвящена одна из
глав последней части монументальной биографии Достоевского, вышедшей уже после
того, как настоящая работа была напечатана впервые; см.: Франк, Джозеф. Еврейский
вопрос (Joseph Frank, «The Jewish Question», Dostoevsky: The Mantle of the Prophet,
1871-18B1 (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2002), 301-319). Посвятив несколько
страниц захватывающему обмену мнениями между Достоевским и Авраамом-Урией
Ковнером, Д. Франк придерживается здесь менее апологетической позиции относитель­
но дискурсивного антисемитизма у Достоевского. Предлагая модель «колебания между
защитой и нападками» (316), Д. Франк задает себе и читателям своей книги следующий
вопрос: возможно ли мнение, что «Достоевский разрывался между христианско-филан­
тропическими идеалами <...> и необходимостью найти козла отпущения для вымещения
разочарования, неудовлетворенности и социально-экономического кризиса, повергшего
российское общество в пучину волнений с момента отмены крепостного права?» (319).
Однако не преуменьшает ли Д. Франк (вольно или невольно) значение религиозных
истоков антисемитизма Достоевского? Ср. следующее замечание: «Тем не менее,
[Достоевский] не относил себя к антисемитам ни в силу религиозных антипатий, ни из
необоснованных предубеждений» (303).
12Дрейзин, Феликс. «Жид» Достоевского (Felix Dreizin, «Dostoevsky’s ’Kike», in The Rus­
sian Soul and the Jew: Essays in Literary Ethnocentrism, ed. David Guaspari (Lantham, Md.,
1990), 113).
13 Работа Феликса Филиппа Ингольда («Dostoevskij und das Judentum» [Frankfurt am
Main, 1981]) мне представляется наиболее уравновешенной в своей аргументации и
наименее одурманенной теориями. См. также: Розеншильд, Гаpu. Исай Фомич Бумштейн:
образ еврея в основном корпусе художественных произведений Достоевского (Gary
Rosenshield, «Isai Fomich Bumshtein: The Representation of the Jew in Dostoevsky's Major
Fiction», Russian Review 43, no. 3 (July 1984): 261-276); Розеншильд Г. «Похороны об-
щечеловека» и «Единичный случай» Достоевского и «Скрипка Ротшильда» Чехова:
еврейский вопрос» (G. Rosenshield, «Dostoevskii’s ‘The Funeral of the Universal Man’ and
'An isolated Case' and Chekhov's 'Rothschild's Fiddle’: The Jewish Question», Russian Re­
view 56, no. 4 (October 1997): 487-504); Кац, Майкл. Еще раз о вопросе Достоевского и
евреев (Michael Katz, «Once More on the Subject of Dostoevsky and the Jews», in People
of the Book: Thirty Scholars Reflect on Their Jewish Identity, ed. Jeffery Rubin-Dorsky and
Shelley Fisher Fishkin (Madison, 1996), 231-244).
154


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
не презирает этого другого, а любит или презирает себя в этом другом»14.
Так, Д. Мережковский, Ф.Дрейзин и другие критики и исследователи по
разным причинам отстаивали идею «двух Достоевских». Оспаривая их
выводы, М.Кац в свою очередь утверждает, что «конечно же, существует
лишь один — но очень сложный и многогранный — Достоевский»15.
Особняком стоят имена трех исследователей, перу которых принад­
лежат наиболее смелые работы о Достоевском и евреях. Это Леонид
Гроссман, Давид И. Гольдштейн (David I.Goldstein) и Гари Соул Морсон
(Gary Saul Morson). Л. Гроссман сосредоточил внимание на конкретном
случае, а именно — на переписке Достоевского с Авраамом-Урией Ков­
нером, «еврейским Писаревым». Прекрасное исследование Л. Гроссмана,
озаглавленное «Исповедь одного еврея», было опубликована в 1924 г. и
намного опередило свое время не только в плане методологии исследова­
ния, но и по излагаемым в нем выводам.16 Можно сказать, что его герой
А.-У. Ковнер олицетворял собою тип героя Достоевского: еврей-атеист,
принявший христианство за четырнадцать дней до свадьбы на нееврейке,
политический радикал и критик-утилитарист, казнокрад-идеалист, похи­
тивший ровно 3 процента годовой прибыли богатейшего российского банка.
А.-У. Ковнер произвел сильное впечатление на Достоевского и побудил
его к написанию полемической статьи о еврейском вопросе. В современ­
ном достоеведении именно Л. Гроссман впервые акцентировал значимость
религиозных, а точнее мессианских вопросов в размышлениях Достоев­
ского о евреях. Он блестяще продемонстрировал, что именно еврей Иисус
Христос и еврейский пророк Иов находились в эпицентре художественно­
го сознания Достоевского.17
Книга Давида И. Гольдштейна «Достоевский и евреи» (1976) до сих
пор приводит в замешательство многих исследователей. Несмотря на то
что эта книга, несомненно, полезный и надежный источник, ее обличитель-
и Тороп П. Достоевский: логика еврейского вопроса // Сборник статей к 70-летию
проф. Ю .М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 310.
Michael Katz, «Once More», 242. О идее «двух Достоевских» см.: Мережковский Д. С.
Пророк русской революции (к юбилею Достоевского) II О Достоевском: Творчество Дос­
тоевского в русской мысли 1881-1931 годов. М., 1990. С. 86—118; Мережковский Д.С.
Л. Толстой и Достоевский; Вечные спутники. М., 1995.
16 Гроссман, Леонид. Исповедь одного еврея. М.; Л., 1924. Книга переиздана в Москве в
1999 г. Роман А. Мелихова «Исповедь еврея», заимствовавший свое название из книги
Л. Гроссмана, был опубликован в журнале «Новый мир» в 1993 г., а затем издан отдельной
книгой в 1994 г.; см.: Мелихов, Александр. Исповедь еврея. СПб. 1994. Книгу Л. Гроссмана
«Исповедь одного еврея» можно считать одним из источников романа Леонида Цыпки-
на «Лето в Бадене» (1982). Сьюзан Зонтаг донесла информацию о романе Л.Цыпкина
до широкой публики в своей рецензии «Любить Достоевского», опубликованной в жур­
нале «Нью-Йоркер»: Susan Sontag, «Loving Dostoevsky», New Yorker, 1 October 2001,
98-105. Книга Л. Цыпкина была переиздана в Москве в 1999 и в 2003 г. В статье Пите­
ра Скотто (Peter Scotto) обсуждаются еврейские вопросы, затронутые в авторитетном
труде Л. Гроссмана «Лермонтов и культуры Востока»; см.: «Censorship, Reading, and
Interpretation: A Case Study from the Soviet Union», Publications of the Modem Language
Association o fAmerica 109, no. 1 (1994): 61-70.
17 См., например, послесловие Л. Гроссмана «Достоевский и иудаизм» в кн.: Исповедь
одного еврея. М., 1924,165-181.
155


М.ШРАЕР
ная направленность не вполне оправдана. Оценивая работу Д. Гольдштейна,
Г.Морсон обратил внимание на отрицание автором той возможности, что
некоторые пассажи, эпизоды и даже целые произведения гениев могут
порой «выражать негуманные, фанатичные и морально неприемлемые
взгляды»18. Далее Г. Морсон утверждает, что результат прочтения выска­
зываний Достоевского о евреях так или иначе зависит от мировоззрения
самого читателя, его жизненной позиции, моральных устоев и эстетиче­
ских предпочтений: «Одной из причин, объясняющей озабоченность мно­
гих критиков антисемитской направленностью некоторых фрагментов
произведений Достоевского, является то, что, сами критики, — в отличие
от автора — враждебно относятся к проявлениям антисемитизма как тако­
вым. <...> Поскольку общие обстоятельства и ограничения, личная заин­
тересованность автора и прочие факторы, влияющие на создание того или
иного произведения, могут и не совпадать с условиями читательского
восприятия, отнюдь небезопасным занятием представляется утверждение
фактов авторского творческого процесса прямо на основании собственной
субъективно-оценочной позиции, либо исходя из непосредственного отклика
читателя»19. Таким образом, выходит, что думать и писать о размышлениях
и сочинениях Достоевского по еврейскому вопросу значит думать и пи­
сать об индивидульно-частном прочтении того, что Достоевский думал и
писал об этом предмете. Эта мысль отрезвляет и охлаждает рассудок.
Перед каким же выбором оказывается человек, читающий и осмыс­
ливающий написанное Достоевским по еврейскому вопросу? Разве отказ
читать Достоевского — единственный по-настоящему нравственный ответ
на юдофобские и антисемитские высказывания писателя? И, наконец, нуж­
но ли проводить грань между сентенциями Достоевского о евреях, сде­
ланными им в художественной и в нехудожественной прозе?
Из всех прежних и нынешних читателей Достоевского Владимир Со­
ловьев ближе всех подошел к пониманию противоречиво-разрозненных,
но при этом неотвязно-целокупных взглядов Достоевского. Соловьев
утверждал, что «свою формулу русского идеала Достоевский дал более
как прозорливец и художник, нежели как мыслитель»20.
По мере того как я готовил эту статью, я перечитал работу Соловьева
«Русский национальный идеал» (1891) и Пушкинскую речь (1880) Досто­
евского. В воскресном журнальном приложении к газете «Нью-Йорк Таймс»
мне попалось интервью с очень пожилой женщиной по имени Мод МакЛеод
18 Морсон, Гаpu Соул. Антисемитизм Достоевского в критике: обзорная статья (Gary
Saul Morson, «Dostoevsky’s Anti-Seminitism and the Critics: A Review Article», Slavic and
East European Journal 27, no. 3 (1983): 312). Г, Морсон переработал свою статью к пуб­
ликации в сборнике статей еврейских исследователей; см.: Морсон, Гври Соул. Аполо­
гетика и отрицательная апологетика; или, диалоги еврея-слависта (Gary Saul Morson,
«Apologetics and Negative Apologetics; Or, Dialogues of a Jewish Slavist», in People of the
Book: Thirty Scholars Reflect on Their Jewish Identity, ed. Jeffery Rubin-Dorsky and Shelley
Fisher Fishkin (Madison, 1996), 78-97).
10 Gary Saul Morson, «Dostoevsky’s Anti-Seminitism», 310.
20 Соловьев В. С. Русский национальный идеал // Соловьев В. С. Собр. соч. СПб., [б. г.].
Т. 5. С. 383.
156


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
(Maude McLeod), чьи предки были африканскими евреями. Это интервью
поразило меня тем, насколько оно оказалось близко предмету моего
исследования и соответствовало духу Достоевского. Вот отрывок из отве­
та МакЛеод на вопрос корреспондетна о ее «возвращении» в иудаизм:
«Я выросла на острове Монтсеррат, и считалось, что, мои родители —
христиане. Но в те годы, пока я жила дома, я не переставала удивляться,
почему мои родные придавали некоторым вещам такое большое значение.
Мы не ели свинины. Все мои дядья были обрезаны. Вечером по пятницам
мы ели халу. <...> Мы делали все это и не знали, почему мы это делаем:
потому что нам сказали, что мы христиане. Но, видите ли, я знала, что
что-то тут не так. Мой дед сказал моей маме, что родом мы из Западной
Африки. И лишь много лет спустя я узнала, что люди на острове Монтсеррат
были иудеями, потомками привезенных туда из Ганы рабов. <...> Я прие­
хала в Нью-Йорк в 1923 году, когда мне было 19 лет. <...> В 1927 году
на Ленокс Авеню я встретила Рабби Мэтью (Rabbi Matthew). Он стоял на1
стремянке, на нем была ермолка, и <...> он проповедовал, что мы не хри­
стиане, как нам говорили, а потерянное колено Израилево. Я услышала
зов. <.. .> Я не обратилась в иудейскую веру — я в нее возвратилась. Просто
я была на неверном пути и вот нашла дорогу назад. <.. .> Когда я прихожу
в синагогу и когда звучит „Шма“, я пою: „Шма, Исроэль, Адонай эло-
хейну, Адонай эхад“ [„Слушай, Израиль, Г-сподь — Б-г наш, Г-подь —
один“. — Ред.], и мой голос звучит твердо»21.
Что бы сказал Достоевский об этом «единичном случае» христианки,
возвратившейся к своим иудейским корням? Перспектива обращения —
или возврата? — в иудейство православных христиан была для Достоев­
ского отнюдь не абстракцией. В «Дневнике писателя» Достоевский задает
страшный вопрос и дает еще более страшный ответ: «А между тем мне
иногда входила в голову фантазия: ну что, если б это не евреев было в
России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов — ну, во
что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы
они им сравняться с собой в правах? Дали бы им молиться среди них сво­
бодно? Не обратили ли бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали бы кожу
совсем?» (25; 80). Как бы отреагировал Достоевский на то, что бородатые
крестьяне с соломенными волосами в русских деревнях (последователи
«жидовствующих») соблюдали закон Моисеев, не ели трефного и пости­
лись в Йом-Киппур?22
21 МакЛеод, Мод и Исай, Дэвид. «Я не вступила в иудейскую веру — я в нее возврати­
лась...» (Maude McLeod and David Isay. «"I Did Not Join the Hebrew Faith — I Returned”»,
New Yorfc Times Magazine, 29 September 1999, 116); курсивные выделения принадлежат
оригиналу.
22 Об истории «жидовствующих» в России, см., например: Жидовствующие II Еврейская
энциклопедия. СПб., [1906]. Т. 7. С. 582-588. Небольшие иудейские общности русских
крестьян существовали еще в период после Второй мировой войны и подвергались
гонениям со стороны советской власти; см., например, свидетельство членов Хельсин­
ской Группы, в число которых входили Владимир Слепак и Анатолий Щаранский, о по­
сещении села Ильинка в районе Таловая Воронежской области в июне 1975 г.: «Сооб­
щение о селе Ильинка». Группа содействия выполнению Хельсинских соглашений в
СССР. Документы II Вольное слово. Т. 25-26. Франкфурт-на-Майне, 1977. С. 108-110.
157


М, ШРАЕР
Владимир Соловьев совершенно справедливо подчеркнул, что рели­
гиозный аспект является центральным в высказываниях Достоевского о
еврейском вопросе. Уже было отмечено, что именно в своей третьей речи
о Достоевском (1883) Соловьев начал ратовать за примирение и объедение
православия как с западным христианством, так и с иудаизмом.23 Почти
десятилетие спустя в работе «Русский национальный идеал» Соловьев
признал, что нетерпимость Достоевского по отношению к евреям в корне
противоречит заявленному самим же Достоевским христианскому уни­
версализму и всемирности: «Если мы согласны с Достоевским, что истин­
ная сущность русского национального духа, его великое достоинство и
преимущество состоят в том, что он может внутренне понимать все чужие
элементы, любить их, перевоплощаться в них, если мы признаем русский
народ вместе с Достоевским способным и призванным осуществить в
братском союзе с прочими народами идеал всечеловека — то мы уже
никак не можем сочувствовать выходкам того же Достоевского против
,рейдов“, поляков, французов, немцев, против всей Европы, против всех
чужих исповеданий»24.
В своей работе «Еврейство и христианский вопрос» ( 1884) Соловьев
обозначил три основные проблемы истории взаимоотношений русского
православия и иудаизма: «1. Почему Христос был иудеем, почему крае­
угольный камень вселенской церкви взят в доме Израилевом? 2. Почему
большая часть Израиля не признала своего Мессию, почему церковь вет­
хозаветная не растворилась в церкви новозаветной, почему большинство
евреев предпочитает быть вовсе без храма, нежели войти в храм христи­
анский? 3. Зачем, наконец, и ради чего наиболее крепкие (в религиозном
отношении) части еврейства вдвинуты в Россию и Польшу, поставлены на
рубеж греко-славянского и латино-славянского мира?»25 Мне представ­
ляется, что аналогичные вопросы преследовали и самого Достоевского,
придавая соответствующую форму его экстремальным взглядам на еврей­
ство и евреев, а также объединяя его разрозненные пристрастия. Более
того, хотелось бы отметить, что Соловьев несколько недооценивал пара­
метры фобии Достоевского по отношению к евреям. Недооценено и болез­
ненное отношение Достоевского к соперничеству между старым Израилем
(евреями) и русскими (новым Израилем в мышлении Достоевского). Следуя
мысли Л. Гроссмана и акцентируя тот факт, что Еврейская Библия находи­
лась в эпицентре художественного сознания Достоевского, Арон Штейнберг
23 См.: Соловьев В. С. Три речи в память Достоевского II Соловьев В. С. Философия
искусства и литературная критика / Под ред. Р. Гальцевой и И. Роднянской. М., 1991. С. 250-
251. Ом. также: Косталевская, Марина. Достоевский и Соловьев: искусство всеобъем­
лющего видения (Marina Kostalevsky, Dostoevsky and Soloviev: the Art of Integral Vision
(New Haven, 1997), 28-83).
24 Соловьев В. С. Русский национальный идеал. С. 382-383.
25 Соловьев В. С. Еврейство и христианский вопрос. М., 1884. С. 9. Джудит Дейч Корнб-
латт обсуждает высказывания Соловьева о евреях и иудаизме в статье «Владимир
Соловьев о духовном статусе нации, России и евреях» (Judith Deutsch Kornblatt, «Vladi­
mir Solov’ev on Spiritual Nationhood, Russia and the Jews», Russian Review 56, no. 2 (April
1997): 157-177).
158


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
еще в 1928 г. точно подметил, что «для Шатова-Достоевского богоизбран­
ный русский народ и есть, в сущности, ныне воскресший Израиль»26.
В «Бесах» Шатов объясняет Ставрогину свою идею национально-религи­
озного сознания: «Народ — это тело Божие. Всякий народ до тех только
пор и народ, пока имеет своего Бога особого, а всех остальных на свете
богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим
Богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. <...> Евреи жили
лишь для того, чтобы дождаться Бога истинного, и оставили миру Бога
истинного» (10; 199). В наиболее проблематичных утверждениях Досто­
евского о евреях кроется стремлении и одновременно неспособность пи­
сателя примирить универсалистское, всеобъемлющее видение вопроса с
узко-приходскими и ксенофобскими импульсами.27 Похоже что Дмитрию
Мережковскому лучше всех удалось обозначить эти трения в работе
«Пророк русской революции», написанной им по случаю двадцатипяти­
летия со дня смерти Достоевского: «Когда христиане называют евреев
„жидами“, они произносят хулу на Христа во чреве Матери Его, в тайне
Рождества Его, во святом Израиле. Истинные „жиды“ — не евреи, а те
христиане, которые возвращаются от Нового Завета к Ветхому, от Христа
вселенского к Мессии народному»28. В том же абзаце Мережковский
пишет «о национально-исключительном, суженном, „обрезанном“, жи-
довствующем православии самого Достоевского». Не давал ли здесь Ме­
режковский волю тем самым импульсам, против которых восстает первая
часть его заявления?
В Пушкинской речи Достоевский задает для самого себя едва ли дос­
тижимый идеал: «Нет, положительно скажу, не было поэта с такою все­
мирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости
тут дело,- а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в
дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чу­
десном, потому что нигде ни в каком поэте целого мира такого явления
не повторилось. <...> Ибо что такое сила духа русской народности как
не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечело-
вечности?» (26; 146-147). Обладал ли сам Достоевский тем всемирным
даром, который он воспел в своей Пушкинской речи?
Я не хочу более ни осуждать, ни порицать, ни разоблачать. Я не со­
бираюсь вновь открывать против Достоевского дело об юдофобии и анти­
семитизме. Пост-холокостный еврей в диаспоре — и при этом еврей-
выходец из СССР — я готов признаться, что был взращен в ожидании
антисемитских выпадов. Я порой устаю отстаивать особенности своей ре­
лигиозной, культурной и этнической принадлежности путем отрицания,
самозащиты и борьбы с антиеврейскими нападками, которые встают на
моем пути. Я хочу смотреть своим студентам в глаза и при этом не прихо­
дить в замешательство, когда разговор касается темы кровавого навета
26 Штейнберг А. Достоевский и еврейство II Русские эмигранты о Достоевском. С. 120.
27 См. пылкий отзыв Натана Розена (Nathan Rosen) о работе Дэвида И. Гольдштейна
«Достоевский и евреи» в: Dostoevsky Studies. No 3. 1982. С. 200-203.
2i Мережковский Д. С. Пророк русской революции. С. 99.
159


М.ШРАЕР
в «Братьях Карамазовых», — приходить в замешательство не только от
того, что черным по белому написано у Достоевского и сказано устами его
героев, но и от моей собственной неспособности интерпретировать этот
эпизод, исходя только из текста романа Достоевского. Мне бы хотелось
вывести на поверхность те аспекты изречений Достоевского о евреях, —
как в «Братьях Карамазовых», так и в других художественных произведе­
ния, — о которых когда-то с такой любовью писал Л. Гроссман: «Но в
глубине и на вершинах своего творчества, там отпадало все наносное
и выступало абсолютное, он изменял своим журнальным программам и пуб­
лицистическим тенденциям. Достоевский как художник и мыслитель в
мелькающих обрывках своих страниц неожиданно обнаруживает глубокое
влечение к сложной сущности библейского духа»29.
Теперь я бы хотел перейти непосредственно к тексту последнего ро­
мана Достоевского. Прежде всего, упоминания евреев здесь более много­
численны, чем в других произведениях (в тексте романа «Братья Карама­
зовы» я насчитал не менее десяти случаев). Повествуя о молодых годах,
проведенных им ранее в Одессе, Федор Павлович Карамазов говорит, что
познакомился там «со многими жидами, жидками, жидишками и жиденя-
тами» и что «под конец даже не только у жидов, но и у евреев был при­
нят». Из-за своей особой смекалистости в денежных делах Грушенька
сравнивается с «характерной молодой особой», которую «прозвали сущею
жидовкой». Чтобы раздобыть денег на поездку в Чермашню, Дмитрий
продает свои часы часовщику-еврею; в Мокром играет еврейский оркестр;
Дмитрий метонимически ассоциирует своих врагов с евреями, утверждая,
что Грушенькин обожатель-поляк непременно бы «набрал своих адвока-
тишек, полячков да жидков» (14; 21,311,453).
Эпизод, в котором происходит разговор о кровавом навете, был на­
писан Достоевским после поездки в Москву в 1880 г. и фигурирует в
3-й главе части четвертой книги одиннадцатой романа. Парадоксально,
что Достоевский сочиняет этот эпизод по возвращении из Москвы, где
в своей Пушкинской речи он выразил свои самые глубокие эстетические,
этические и метафизические идеалы. Такой контраст Петр Берлин назвал
«качанием маятника от провозглашения великих христианских идей к
практическим рассуждениям, не имеющим ничего общего с этими идея­
ми»30. День, описываемый в книге одиннадцатой, очень важен для Алеши
Карамазова: в Скотопригоньевске он сначала навещает капитана Снегире­
ва и Илюшу, а затем Хохлаковых. Глава, которая содержит беседу Алеши
с Лизой, озаглавлена «Бесенок». Вспомним также, что в 4-й главе книги
пятой, когда Алеша говорит, что генерала-садиста, напустившего собак на
маленького мальчика, следует казнить, Иван Карамазов называет самого
Алешу «бесенком». Механизм разговора о кровавом навете приходит в
действие после того, как Лиза просит Алешу ответить на вопрос с контро­
верзой:
29 Гроссман Л. П. Исповедь одного еврея. М., 1924. С. 167.
30 Берлин П. А. Достоевский и евреи II Новый журнал. 1966. No 83. С. 266.
160


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
«— Алеша, правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут?
— Не знаю.
— Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что
жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал (заметим
выбор глагола! — М.Ш.) на обеих ручках, а потом распял на стене, при­
бил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро,
через четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, все стонал, а тот стоял и на
него любовался. Это хорошо!
— Хорошо?
— Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и сто­
нет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю
ананасный компот. Вы любите?
Алеша молчал и смотрел на нее. Бледно-желтое лицо ее вдруг иска­
зилось, глаза загорелись.
— Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась
в слезах. Воображаю, как ребеночек кричит и стонет (ведь четырехлетние
мальчики понимают), а у меня все эта мысль про компот не отстает.
Утром я послала письмо к одному человеку, чтобы непременно пришел ко
мне. Он пришел, а я ему вдруг рассказала про мальчика и про компот, все
рассказала, все, и сказала, что „это хорошо“. Он вдруг засмеялся и сказал,
что это в самом деле хорошо. Затем встал и ушел. Всего пять минут сидел.
Презирал он меня, презирал? Говорите, говорите, Алеша, презирал он меня
или нет? — выпрямилась она на кушетке, засверкав глазами» (15; 24).
«Один человек», о котором говорит Лиза, — конечно же, Иван Кара­
мазов, Иван, не принимающий Царствия Божия, если тому ценой — стра­
дание хоть одного ребенка. После разговора с Лизой Алеша уходит, унося
с собой письмо Лизы брату Ивану. Стоило Алеше уйти, как Лиза «тотчас
же отвернула щеколду, приотворила капельку дверь, вложила в щель свой
палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. Секунд через десять,
высвободив руку, она тихо, медленно прошла на свое кресло, села, вся
выпрямившись, и стала пристально смотреть на свой почерневший паль­
чик и на выдавившуюся из-под ногтя кровь» (15; 25). После этого эпизода
Алеша идет в острог навестить Дмитрия, а затем неожиданно встречает
Ивана. Этой «случайной» встрече и сопутствует злополучный разговор и
спор между братьями (главы четвертая и пятая книги одиннадцатой).
Прежде всего, Лиза говорит об обвинениях в двух якобы совершае­
мых евреями преступлениях. Помимо ритуального убийства (обвинение
евреев в том, что они, как утверждалось, пекли мацу на крови христиан­
ских младенцев) речь идет и об осквернении (профанации) тела Христова
(здесь — распятие христианского младенца). Начиная с XII в. эти престу­
пления вменялись в вину евреям в Европе, чтобы оправдывать антиеврей-
ское насилие и различные ограничительные меры, направленные против
евреев (ср., например, дело Вильяма Норвича в Англии; а в России — Ве-
лижское дело 1823 г.).31 Достоевский был достаточно осведомлен, чтобы
31 См.: Трахтенберг, Джошуа. Дьявол и евреи: средневековое представление о евреях
в его отношении к современному антисемитизму (Joshua Trachtenberg, The Devil and the
161


М.ШРАЕР
иметь свое собственное непредвзятое и подкрепленное пониманием дела
мнение.*32 Он был знаком с такими научными работами в защиту евреев
как, например, монография Д. А. Хвольсона «О некоторых средневековых
обвинениях против евреев: (Историческое исследование по источникам)»
(СПб., 1861; сокращенный вариант этой работы был выпущен в Петербур­
ге в 1879 г. в разгар обсуждения в российском обществе Кутаисского
дела).3334В то же время, у Достоевского был доступ к некоторым небезыз­
вестным публикациям антисемитского толка, таким как «Книга кагала»
Якова Брафмана (1869), а также «Розыскание о убиении евреями христи­
анских младенцев и употреблении крови их» (1844), приписываемое Вла­
димиру Далю, или же «Вопрос об употреблении евреями-сектаторами
христианской крови (1876) Ипполита Лютостанского3* Достоевский вни­
мательно следил за Кутаисским делом (процесс против группы грузин­
Jews: The Medieval Conception of the Jew and Its Relation to Modem Antisemitism (Phila­
delphia, 1943), 109-155); см. также: «Кровь» в: Еврейская энциклопедия. СПб., [1906]. Т. 9.
С. 866-869; Клиэр, Джон Дойль. Оккультный элемент в русском юдофобстве (John
Doyle Klier, «The Occult Element in Russian Judeophobia», Imperial Russia’s Jewish Question,
1855-1881 (Cambridge, Eng., 1995), 417-449). См. также: Велижское дело И Еврейская
энциклопедия. СПб., [1906]. Т. 5. С. 398-406.
32 О ритуальном убийстве в творчестве Достоевского см.: David I. Goldstein, Dostoevsky
and the Jews, 95-98, 122-126, 155-159.
33ХвольсонД.А. Употребляют ли евреи христианскую кровь? СПб., 1879.
34 Брафман, Яков. Книга кагала: материалы для изучения еврейского быта. Вильна,
1869; Записка о ритуальных убийствах (приписываемая В. И.Далю) и ее источники /
Под ред. Ю. Гессена и др. СПб., 1914. Очерк, приписываемый В. И. Далю, был впервые
опубликован под заголовком «Розыскание о убиении евреями христианских младенцев
и употреблении крови их» (СПб., 1844), см.: John Doyle Klier, «The Occult Element in Rus­
sian Judeophobia», 419. О двух других лицах, имевших отношение к авторству «записки»
В. И. Даля 1844 г., см.: Ibid, 495-496. Борис Тихомиров любезно поделился со мной своим
недавним открытием, проливающим новый свет на возможный источник информации,
которой руководствуется Лиза в «Братьях Карамазовых». Сделанное в процессе подго­
товки научного описания личной библиотеки Достоевского разыскание Б. Тихомирова
опубликовано: Библиотека Ф.М. Достоевского: Опыт реконструкции. Научное описание /
Под ред. Н.Ф. Будановой. СПб., 2005. С. 266-267. Б. Тихомиров считает, что издание,
на которое ссылается Лиза, — это книга Ипполита Лютостанского «Вопрос об употреб­
лении евреями-сектаторами христианской крови для религиозных целей, в связи с
вопросом об отношении еврейства к христианству вообще. М., 1876. И.Лютостанский,
бывший польский католический священник, лишенный своего духовного сана в 1867 г.,
а затем посвященный в духовный сан русского православного священника, положил в
основу своей книги диссертацию, написанную и защищенную им во время обучения
в православной духовной академии (об И.Лютостанском и его карьере см.: Покаянное
письмо Ипполита Лютостанского. Киев, 1911). Б. Тихомиров указывает на связь слов
Лизы с записью в рабочей тетради Достоевского 1876-77 гг., где читаем: «„Московские
ведомости“. No 296. Книга об употреблении евреями христианской крови. Цена 2 руб.
По Садовой у Кораблева» (24; 296). Запись Достоевского относится к объявлению, на­
печатанному в No 296 газеты «Московские ведомости». Это объявление уведомляло о
выходе в свет и продаже книги И. Лютостанского, но не указывало имени автора. Ха­
рактер записи (подчеркнут адрес магазина, выписана цена) свидетельствует о намере­
нии Достоевского приобрести эту книгу, хотя точно и не известно, купил он ее или нет.
Поскольку Лиза говорит об «одной книге», гипотеза Б. Тихомирова представляется бо­
лее убедительной по сравнению с широко распространенной точкой зрения, в соответ­
ствии с которой Лиза имеет в виду материалы, опубликованные в нескольких выпусках
журнала «Гражданин» за 1878 г. (см.: 15; 558). Пользуясь случаем, искренне благода­
рю Бориса Тихомирова за содействие.
162


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
ских евреев, ложно обвиняемых в ритуальном убийстве христианской
девочки-грузинки в деревне Сачхери 5) и высказывал по его поводу ужа­
сающие замечания. «Как отвратительно, что кутаисских жидов оправдали, —
писал Достоевский О. А. Новиковой в 1879 г. — Тут несомненно они вино­
ваты» (30i; 59). Как впервые заметил Л. Гроссман, Кутаисское дело отрази­
лось в художественном мире «Братьев Карамазовых» в эпизоде, содержащем
разговор о кровавом навете.3536 Хотелось бы также отметить, что, рассуждая
типологически, и ритуальное убийство, и осквернение тела Христова —
весьма притягательные мотивы для поэтики Достоевского. Злоумышленники
здесь обвиняются в безобразии (то есть действии антигуманном и антиэс-
тетическом), в попрании образа Божьего и инсценировке ритуала распятия
в целях его осмеяния.37 Типологически рассуждая, можно отметить, что
существует определенная параллель между распятием ребенка и наблю­
дением за его смертью, как это описывает Лиза, и тем, что Федор Павло­
вич Карамазов плюет на икону или, скажем, вступает в сексуальную связь
с юродивой.
В 1913 г. Максим Горький следующим образом прокомментировал
разговор о кровавом навете в «Братьях Карамазовых»: «Но когда [четыр­
надцатилетняя] девочка <...> рассказывает, как „жид четырехлетнему
мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял“,
<...> — здесь читатель видит, что девочку оклеветали: она не говорила, не
могла сказать такой отвратительной гнусности. <...> И когда на вопрос
этой оклеветанной девочки: „Правда ли, что жиды на пасху детей крадут и
режут?“ — благочестивый Алеша Карамазов отвечает „Не знаю“, — чи­
татель понимает, что Алеша не мог так ответить; Алеша не может „не
знать“; он <...> не верит в эту позорную легенду, органически не может
верить в нее, хотя и Карамазов»38.
Исследователи творчества Достоевского по-разному оценивают
правдоподобность амбивалентной реакции Алеши на антисемитский рас­
сказ, пересказанный Лизой. Согласно Ф.Ингольду, характерная неодно­
значность Алешиного ответа предполагает несколько интерпретаций:
«Я ничего не знаю об этом»; «Я не уверен, правда это или нет»; «Я не
исключаю, что это правда»39. Необходимо также представлять, какое место
занимал кровавый навет в массовом воображении населения России кон­
35См.: Кутаисское дело И Еврейская энциклопедия. СПб., [1906]. Т. 9. С. 863-865.
36 Исследование Л. Гроссмана освещено в книге Д. Гольдштейна «Достоевский и евреи»
(Op. cit. 157-158; 217, п. 33).
37 Р. Л.Джексон исследовал оппозицию «образ / безобразие» в поэтике и эстетике Дос­
тоевского; см., например: Джексон Р.П. Искусство Достоевского: бреды и ноктюрны. М.,
1983. С. 304-318 (также: Robert Louis Jackson, The Art of Dostoevsky: Deliriums and Noc­
turnes (Princeton, 1981), 304-318). Я проследил стадии лингвистической дегуманизации
в работе: Трансформации «безобразия» в «Братьях Карамазовых» Достоевского: Мак­
симов — Фон Зон — Карамазов (см.: Metamorphoses of bezobrazie In Dostoevskij's The
Brothers Karamazov. Maksimov — Von Sohn — Karamazov, Russian Literature 37 (1995):
93-108.)
38 Горький M. Еще о «карамазовщине» II Ф. М. Достоевский в русской критике. М., 1956.
С. 396.
39 См.: Ingold F, Dostoevskij und das Judentum, 88-95.
163


М.ШРАЕР
ца XIX в. Г.Морсон «не усматривает никакого художественного провала
в главе „Бесенок“». Г. Розеншильд также полагает, что ответ «не знаю» «бо­
лее правдоподобен и художественно мотивирован», нежели какой-либо
другой вариант: «если сами русские виновны в том, что способны наказы­
вать собственных детей с той же жестокостью (ср. высказывания Ивана о
жестокости по отношению к детям, напоминание о которых содержится
в письме Лизы к Ивану), то может ли Алеша напрочь отрицать, что евреи
хотя бы потенциально способны к подобной мерзости?»40 Возможно, что
это действительно так, однако стоит добавить к сказанному еще одну ого­
ворку: вполне вероятно, что Алеша способен допустить существование
садистов и злодеев à la Маркиз де Сад как среди евреев, так и среди неев-
реев, но едва ли можно представить, чтобы ученик старца Зосимы серьез­
но относился к обвинениям в ритуальном убийстве и осквернении тела
Христова, возводимым до степени религиозных осуждений всего еврей­
ского народа («Алеша, правда ли, что жиды на пасху детей крадут и ре­
жут?» — спрашивает Лиза).
Если исходить из общего композиционного и идейного контекста
романа, то напрашивается вопрос: какой художест венной мотивировкой
руководствовался Достоевский, принимая решение включить этот проблема­
тичный эпизод в текст «Братьев Карамазовых»? Есть ли в романе другие
эпизоды, которые могли бы прояснить как смысл обращения Лизы к Але­
ше с просьбой разрешить волнующий ее вопрос, так и смысл столь дву­
смысленного ответа самого Алеши?
Сцена, которая вспоминается в этой связи, происходит во 2-й части
романа, когда Алеша впервые встречается с мальчиками, среди которых —
Коля Красоткин и Илюша Снегирев. В 3-й главе книги четвертой («Свя­
зался со школьниками») Алеша покидает своего подвыпившего отца и
отправляется к Хохлаковым. По пути он встречается с колоритной компа­
нией мальчишек, бросающихся камнями друг в друга, точнее — шестеро
из них забрасывают камнями одного, Илюшу Снегирева. Алеша встает на
защиту Илюши: «Что вы это! Не стыдно ли, господа! Шестеро на одного,
да вы убьете его!» Один из мальчишек, одетый в красную рубашку, объ­
ясняет, что Илюша «сам первый начал». «Он подлец, он давеча в классе
Красоткина перочинным ножиком пырнул, кровь потекла». Алеша узнает,
что мальчишки дразнят Илюшу Снегирева прозвищем «мочалка», и спра­
шивает, за что они так его ненавидят. Мальчишки предупреждают Алешу:
«Не ходите, он вас зашибет. <...> Он вас не побоится, он вдруг пырнет,
исподтишка <...> как Красоткина» (14; 161-162). Далее Алеша пытается
40 Morson G., «Dostoevsky’s Anti-Semi-tism», 310; Rosenshield G., «Isai Fomich Bum-
shtein», 275. Рассматривая широкий контекст романа «Братья Карамазовы», Д. Франк
кратко замечает, что ответ Алеши «правдоподобен и вероятен, с присущей ему интел­
лектуальной ограниченностью, связанной, в свою очередь, с особенностями воспита­
ния и жизненного опыта самого Алеши. Тот факт, что Алеша не подтверждает правди­
вости [sic] этого обвинения, может быть расценен как небольшая уступка хорошему
тону и правилам приличия» (Joseph Frank, Dostoevsky: The Mantle of the Prophet, 669 -
670). Д. Франк прямо говорит, что введение Достоевским темы кровавого навета в свое
произведение «накладывает несмываемое пятно на его репутацию» (Ibid).
164


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
объясниться с Илюшей, но тот бросает в него камнем. Вот как Достоев­
ский описывает последовавшие за этим события:
«Мальчик молча и задорно ждал лишь одного, что вот теперь Алеша
уж несомненно на него бросится; видя же, что тот даже и теперь не броса­
ется, совершенно озлился, как зверенок: он сорвался с места и кинулся
сам на Алешу, и не успел тот шевельнуться, как злой мальчишка, нагнув
голову и схватив обеими руками его левую руку, больно укусил ему сред­
ний ее палец. Он впился в него зубами и секунд десять не выпускал его.
Алеша закричал от боли, дергая изо всей силы палец. Мальчик выпустил
его наконец и отскочил на прежнюю дистанцию. Палец был больно про­
кушен, у самого ногтя, глубоко, до кости; полилась кровь. Алеша вынул
платок и крепко обернул в него раненую руку» (14; 163).
Несмотря ни на боль, ни на кровь, Алеша продолжает диалог с «бе­
сенком» и спрашивает его: «Теперь скажите, что я вам сделал?» (14; 163).
В следующей главе Алеша — впервые в романе — приходит в дом к
Хохлаковым. У него из пальца течет кровь. Алешина рана повергает Лизу
в истерику. Слово «кровь» упоминается несколько раз. Госпожа Хохлакова
восклицает: «Боже, какая рана, это ужасно!» Лиза: «Он мог истечь кровью,
мама! Где это вы, как это вы? Прежде всего воды, воды! Надо рану про­
мыть, просто опустить в холодную воду, чтобы боль перестала, и держать,
все держать...» (14; 166). Далее Катерина Ивановна договаривается с
Алешей, что он отнесет Снегиревым деньги. В этот момент из рассказа
Катерины Ивановны читатель узнает о пьяной выходке Дмитрия против
Илюшиного отца, отставного штабс-капитана Снегирева. Катерине Ива­
новне страшно стыдно за Дмитрия и его жестокий поступок:
«Дмитрий Федорович сделал один горячий и несправедливый посту­
пок, очень безобразный. Тут есть одно нехорошее место, один трактир.
В нем он встретил этого отставного офицера, штабс-капитана этого, кото­
рого ваш батюшка употреблял по каким-то своим делам. Рассердившись
почему-то на этого штабс-капитана, Дмитрий Федорович схватил его за
бороду и при всех вывел в этом унизительном виде на улицу и на улице
еше долго вел, и говорят, что мальчик, сын этого штабс-капитана, кото­
рый учится в здешнем училище, еще ребенок, увидав это, бежал все подле
и плакал вслух и просил за отца и бросался ко всем и просил, чтобы защи­
тили, а все смеялись (14; 176).
Далее сюжет развивается любопытнейшим образом. Алеша приходит
в дом к Снегиревым. В присутствие своего отца Илюша признается, что
укусил Алешу за палец. Достоевский вплетает мотив окровавленного
пальца в иступленную речь капитана Снегирева: «Какой палец укусил? <...>
Это вам он палец укусил-с? <...> А вы думали, я высеку-с? Что я Илю-
шечку возьму да сейчас и высеку пред вами для вашего полного удовле­
творения? Скоро вам это надо-с? <...> Жалею, сударь, о вашем пальчике,
но не хотите ли, я, прежде чем Илюшечку сечь, свои четыре пальца, сейчас
же на ваших глазах, для вашего справедливого удовлетворения, вот этим
самым ножом оттяпаю. Чегырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с
для утоления жажды мщения-с, пятого не потребуете?..» (14; 182-183).
165


М.ШРАЕР
Наконец Алеша понимает, что мальчик набросился на него, чтобы
отомстить за физическое и моральное оскорбление, нанесенное его отцу
Дмитрием — Алешиным братом. На улице капитан Снегирев рассказывает
Алеше о глубоком сострадании своего сына: «Бросился он вдруг ко мне
весь, обнял мне обеими ручонками шею, стиснул меня. <...> „Папочка,
вскрикивает, папочка, милый папочка, как он тебя унизил!“ Зарыдал тут
и я-с, сидим и сотрясаемся обнявшись. <...> „Илюша, — говорю ему, —
Илюшечка!” Никто-то нас тогда не видел-с, Бог один видел <...> Нет-с, я
моего мальчика для вашего удовлетворения не высеку-с!» (14; 198-190).
Последовательность эпизодов — от встречи Алеши с мальчишками на
улице до его появления в доме у Снегиревых — отмечена упоминаниями
о крови, ударах ножом, ранах и жестокости к детям. Один из мальчишек
одет в красную рубашку, и даже в самой фамилии Илюши (Снегирев) кро­
ется отсылка к красному цвету: снегирь — птица с красной грудкой. Но что
более существенно, мотив укушенного, окровавленного, отрезанного пальца
(пальчика) является сквозным в рассмотренных выше сценах.41 Я полагаю,
что существует выразительная параллель между последовательностью
событий, происходивших ранее, где образ Алеши служит звеном, свя­
зующим образы Илюши Снегирева и Лизы Хохлаковой, и обсуждаемой
сценой, происходящей позднее, в которой Лиза рассказывает Алеше о
старом еврее, который якобы отрезал пальчики маленькому мальчику и
затем этого мальчика распял.42 Рассказ Лизы о предполагаемом ритуаль­
ном убийстве ложится в сознании и памяти читателей Достоевского на
хорошо подготовленную почву. Остается объяснить конкретный смысл
этой параллели между повествованием о Снегиревых и рассказом Лизы,
содержащим распространенный антисемитский навет.
Рассказ о жестокости Дмитрия по отношению к капитану Снегиреву,
а также насмешки и издевательства мальчишек над Илюшей в школе
представляют собой классическую модель травли, в основе которой (мо­
дели) лежит непохожесть жертвы («козла отпущения») на мучителей, ее
беззащитность в их глазах. Как справедливо утверждает Рене Жирар (René
Girard) в своей книге «Козел отпущения» (1982), подобного рода издева­
тельства являются следствием кризиса самих мучителей.43 Дмитрий напа­
дает на бедного капитана Снегирева и унижает его, потому что старик
Карамазов использует Снегирева в качестве свого стряпчего. В результате
Дмитрий вымещает свои отцеубийственные чувства на капитане Снеги­
реве. Мальчишки дразнят Илюшу и издеваются над ним в школе потому,
что он сын своего отца, сын «мочалки», хилый и беззащитный, но гордый.
И что характерно для обычного «механизма» подобной травли, мучители
41 Еще одним примером, содержащим мотив отрезания пальца, является повествова­
ние о рождении сына слуги Григория (он родился шестипалым). Я благодарю Хорста-
Юргена Геригка за это ценное наблюдение.
42 Также можно указать, что к концу романа мотив крови становится все более ощути­
мым: кровавое убийство старика Карамазова, кровавая рана слуги Григория, кровь на
руках и одежде Дмитрия и т. д.
См.: Жирар, Рене. Козел отпущения (René Girard, Le bouc émissaire. Paris, 1982),
особенно см. главу 2 «Стереотипы гонения».
166


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
Илюши (мальчишки) винят саму жертву в его собственных страданиях
и мучениях, вместо того чтобы порицать мучителей и защищать жертву.44
В то время как ранние эпизоды с участием Снегиревых заключают в себе
соответствующую парадигму травли, обращение Лизы к Алеше с расска­
зом о ложных обвинениях в ритуальных убийствах, ничем не мотивиро­
ванное лишь на первый взгляд, вводит в текст тему антисемитизма и рас­
пространенных антиеврейских (антииудейских) предрассудков. Но всего
этого не оказалось бы на страницах романа Достоевского, особенно такого,
где «русским мальчикам» надлежало стать главными героями, если бы в
конце не проявилась унифицирующая точка зрения автора на преследова­
ния и травлю, погруженная в контекст еврейского вопроса.
Книга десятая четвертой части романа, озаглавленная «Мальчики»,
хронологически предшествует главе, в которой Лиза обсуждает с Алешей
кровавый навет. Из книги десятой читатель узнает, что Илюша Снегирев
оказался в центре притяжения группы мапьчишек-школьников, в то время
как Алеша Карамазов выступает в роли их наставника и духовного предво­
дителя. Десятая книга заканчивается тем, что доктор излагает свое мнение
относительно здоровья Илюши. Заломив руки, отец Илюши дрожащими гу­
бами шепчет «диким шепотом»: «Не хочу хорошего мальчика! Не хочу дру­
гого мальчика! <...> Аще забуду тебе, Иерусалиме, да прильпнет <...>». Ко­
ля Красоткин спрашивает у Алеши: «Что он это такое про Иерусалим <.. >
Это что еще такое?» - «Это из Библии, — объясняет Алеша. — „Аще забуду
тебе, Иерусалиме“, то есть если забуду все, что есть самого у меня драго­
ценного, если променяю на что, то да поразит <...> » — «Понимаю!» — го­
ворит Коля, на чем и заканчивается десятая книга (14; 507-508).
Капитан Снегирев произносит строку из псалма 136-го «На реках Ва­
вилонских...» (В православной и в католической Псалтыри псалом 136-й со­
ответствует псалму 137-му в иудейской и протестанской Псалтыри). Вот
текст этого псалма в русском переводе (запись без учета просодии древне­
еврейского текста):
1. При реках Вавилона — там сидели мы и плакали,
когда вспоминали о Сионе,
2. на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы.
3. Там пленившие нас требовали от нас слов песней,
и притеснители наши — веселья: пропойте нам из песней Сионских.
4. Как нам петь песнь Господню на земле чужой?
5. Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя;
6. прильпни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя,
если не поставлю Иерусалим во главе веселия моего.
7. Припомни, господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они
говорили: разрушайте, разрушайте до основания его.
8. Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе
за то, что ты сделала нам!
9. Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!
(Пс. 136: 1-9).
44 Об этом писал П. Берлин в работе «Достоевский и евреи».
167


М.ШРАЕР
В своей классической работе о чеховской «Скрипке Ротшильда»
Р. Л. Джексон впервые показал, что Чехов использовал библейские стихи,
будоражащие душу как русского гробовщика, так и музыканта-еврея и,
таким образом, указывающие путь русско-еврейского (и иудео-христиан­
ского) примирения. В ответ на вопрос Коли Красоткина Алеша дает одно­
стороннее и сдержанное истолкование псалма: «„Аще забуду тебе, Иеру­
салиме“, то есть если забуду все, что есть самого у меня драгоценного,
если променяю на что, то да поразит <...> ». В основе Алешиного истол­
кования лежит дух и буква первой части 136-го псалма. В то же время,
цитируя псалом, Илюшин отец мог иметь в виду и нечто более радикаль­
ное. Древнееврейский псалмопевец заканчивает псалом на резкой ноте
отмщения — отмщения жертвы своим преследователям за причиненные
им гонения и страдания. Оскорбляя и унижая капитана Снегирева, Дмит­
рий символически тащит его за бороду, что для религиозного человека
особенно унизительно, поскольку борода символизирует бороды старей­
шин. Если задуматься над действиями Илюши (он ранит ножом своего
одноклассника, набрасывается на Алешу и кусает его за палец), то они
предстают именно как акт мщения, что вполне соответствует содержанию
последних стихов псалма. В свете концовки 136-го псалма, действия
Илюши могут предвещать грядущую месть тех, кого притесняли и бес­
причинно обвиняли в злодействах их же собственные убийцы и угнетатели.
Также не мешает вспомнить, что роман Достоевского вышел в свет в са­
мый канун массовых еврейских погромов 1881-1882 гт., изменивших ход
еврейско-русской истории.
Фигурируя в художественном пространстве «Братьев Карамазовых»
в качестве двух четко выраженных событийных последовательностей, еврей­
ская (иудейская) тема витает над финалом романа и оттеняет его основную
идею. Дмитрий уже осужден, и повествование об отцеубийстве заканчива­
ется. Алеша Карамазов, чье имя фонетически созвучно имени «Илюша»,
произносит запоминающуюся речь:
«Согласимся же здесь, у Илюшина камушка, что не будем никогда
забывать — во-первых, Илюшечку, а во-вторых, друг об друге. И что бы
там ни случилось с нами потом в жизни, хотя бы мы и двадцать лет потом
не встречались, — все-таки будем помнить о том, как мы хоронили
бедного мальчика, в которого прежде бросали камни, помните, там у мос-
тика-то? — а потом так все его полюбили. Он был славный мальчик, доб­
рый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую,
за которую и восстал. <...> Может быть, мы станем даже злыми потом,
даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами чело­
веческими будем смеяться и над теми людьми, которые говорят, вот как
давеча Коля воскликнул: „Хочу пострадать за всех людей“, — и над этими
людьми, может быть, злобно издеваться будем. А все-таки как ни будем
мы злы, чего не дай Бог, но как вспомним про то, как мы хоронили Илю­
шу, как мы любили его в последние дни и как вот сейчас говорили так
дружно и так вместе у этого камня, то самый жестокий из нас человек
168


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет
внутри себя посмеяться над тем, как он был добр и хорош в эту тепереш­
нюю минуту! (15; 195).
Алеша говорит именно о механизме и причинах травли, о смелости
Илюши, преследуемого и гонимого мальчишками: «Будем помнить и лицо
его, и платье его, и бедненькие сапожки его, и гробик его, и несчастного
грешного отца его, и о том, как он смело один восстал на весь класс за
него!» Однако далее, устами Коли Красоткина, разговор взмывает в мета­
физические высоты: «Карамазов! — крикнул Коля, — неужели и взаправ­
ду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим
опять друг друга, и всех, и Илюшечку?» Для Алеши это самый что ни на
есть благоприятный момент, и он его не упускает: «Непременно восста­
нем, <...> — полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша» (15; 196-197).
В работе «Еврейство и христианский вопрос» Владимир Соловьев
писал, что «окончательная цель для христиан и для иудеев одна и та же —
вселенская теократия, осуществление божественного закона в мире чело­
веческом, воплощение небесного в земном»45. При чтении финала «Братьев
Карамазовых» в контексте всего творчества Достоевского, а также в свете
взглядов Соловьева на русско-еврейские и христианско-иудейские отно­
шения, вспоминается еще одна погребальная сцена, описанная Достоев­
ским.46 Речь идет о §§ 1-2 главы третьей «Дневника писателя» за март
1877 г. «Похороны „Общечеловека“» и «Единичный случай». Опубликован­
ные в одном выпуске, эти части следуют за главой «Дневника писателя»
(продолжая ее проблематику), посвященной еврейскому вопросу и полемике
Достоевского с А.-У. Ковнером и петербургским врачом Т. В. Брауде.47
Достоевский пишет о похоронах доктора Гинденбурга. О Гинденбурге Дос­
тоевский узнал от Софьи Лурье, еврейки из Минска, с которой он по­
знакомился в Петербурге в апреле 1876 г. и с которой в 1876 и 1877 гг.
переписывался.48 Кстати, фрагмент письма С.Лурье к Достоевскому от
13 февраля 1877 г. включен в текст «Похорон „Общечеловека“» (25; 89-90).
Доктор-акушер Гинденбург был немцем, протестантом. Целью его жизни
45 Соловьев Вп. Еврейство и христианский вопрос. С. 28.
46 В своей статье «Похороны „Общечеловека* Ф. М. Достоевского» (особенно на с. 488,
492-494, 501) Гари Розеншильд проводит параллель между «Похоронами „Общечело­
века*» и «Братьями Карамазовыми» (см.: Gary Rosenshield, «Dostœvskii’s T h e Funeral
of the Universal Man»).
47 Книга «Переписывая еврея» (глава «Лесков и Достоевский, притча и икона») Габриел-
лы Сафран содержит интересные комментарии по поводу «Похорон „Общечеловека*»
и «Еврейского вопроса» Достоевского. См.: Gabriella Safran, Rewriting the Jew: Assimila­
tion Narratives in the Russian Empire (Stanford, 2000), 135-146.
48 Неизданные письма к Достоевскому [письма С. Е. Лурье] // Достоевский: материалы
и исследования. СПб., 1996. Т. 12. С. 205-226 (публ. С. А.Ипатовой). Уцелело девять
писем С. Е. Лурье к Достоевскому и конверт десятого письма (они хранятся в РО ИРЛИ
(Пушкинский Дом) РАН в Петербурге и в Российской государственной библиотеке в
Москве). Известно, что Достоевский написал 10 писем к Лурье, три из которых сохра­
нились и были опубликованы (см.: 29; 81, 146, 150). См. также: Joseph Frank, Dosto­
evsky: The Mantie of the Prophet, 223-224, 316-317. История отношений Достоевского и
Софьи Лурье заслуживает отдельного исследования.
169


М.ШРАЕР
было помогать бедным независимо от их этнического происхождения или
религиозной принадлежности. Гинденбург умер в нищете.49 В его миссии
Достоевский видел, быть может, ответ на свои собственные „pro и contra“:
«Бедный новорожденный еврейчик копошится перед ним на постели, хри­
стианин принимает еврейчика в свои руки и обвивает его рубашкой с плеч
своих. Разрешение еврейского вопроса, господа!» (25; 91). И вот описание
Достоевским похорон доктора Гинденбурга:
«Этот общий человек хоть и единичный случай, а соединил же над
гробом своим весь город. Эти русские бабы и бедные еврейки целовали
его ноги в гробу вместе, теснились около него вместе, плакали вместе. <.. .>
Провожает его весь город, звучат колокола всех церквей, поются молитвы
на всех языках. Пастор со слезами говорит свою речь над раскрытой мо­
гилой. Раввин стоит в стороне, ждет и, как кончил пастор, сменяет его и
говорит свою речь и льет те же слезы. Да ведь в это мгновение почти раз­
решен хоть бы этот самый „еврейский вопрос“! Ведь пастор и раввин
соединились в общей любви, ведь они почти обнялись над этой могилой
в виду христиан и евреев» (25; 92).
Православного священника нет среди служителей культа, хотя этого
можно было бы ожидать. Тем не менее, выбирая интонацию, сходную по
своему звучанию с финалом «Братьев Карамазовых», Достоевский возво­
дит «общую любовь» на уровень возвышенной духовной ноты, которая
звучит (или могла бы звучать) одинаково и для иудеев, и для христиан,
то есть для двух общин и общностей, ожидающих пришествия Мессии —
пришествия первого или второго. В речи о Пушкине, написанной около
трех лет спустя, когда Достоевский уже работал над «Братьями Карамазо­
выми», Достоевский призывал своих соотечественников «стремиться вне­
сти примирение в европейские противоречия <...>, вместить в [русскую
душу] с братской любовью всех наших братьев» (26; 148).
Почему Достоевский не сделал капитана Снегирева евреем? Почему
вместо этого он предпочел изобразить «козла отпущения» и его травлю
(эпизоды со Снегиревыми) и увязать эти эпизоды с многовековой историей
антисемитизма и антииудейских предрассудков (обсуждение Лизой и
Алешей кровавого навета)? Разумеется, невозможно дать точный ответ на
этот вопрос. Тем не менее, остается фактом, что в художественной прозе
Достоевского напрочь отсутствуют вдохновляющие и привлекательные
еврейские персонажи.50 Создание положительных еврейских образов стало
49 Основным источником информации о Гинденбурге для меня послужило письмо
С. Лурье к Достоевскому от 13 февраля 1877 г. В недавней публикации писем С. Лурье
к Достоевскому приводится ссылка на некролог, напечатанный в немецкоязычном
издании «Sankt-Petersbourger Herold» за февраль 1877 г. См.: Неизданные письма к
Достоевскому. С. 215
Перечень основных еврейских персонажей в художественных произведениях Досто­
евского включает Исая Фомича Бумштейна в «Записках из мертвого дома», Ахиллеса-
пожарного в «Преступлении и наказании» и Лямшина в «Бесах». В начале 1840-х гг.
Достоевский работал над пьесой, которую, очевидно под влиянием «Тараса Бульбы»
Гоголя, он хотел назвать «Жид Янкель».
170


ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС И «БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ»
одной из художественных задач писателей, пришедших за Достоевским,
от Антона Чехова и Владимира Короленко до череды неореалистов —
Леонида Андреева, Ивана Бунина, Максима Горького, Александра Куприна
и других. В частной жизни некоторые из этих писателей были большими
филосемитами, другие — мёнышши, но они последовательно пытались
облегчить тяжкое бремя русской вины, создавая пронзительные и положи­
тельные (преимущественно) образы евреев в своих произведениях и осу­
ждая антисемитизм своих соотечественников. Среди поколения русских
писателей, следующих за Достоевским (в 1880-1900-е гг.), многие были
убеждены, что для примирения русских с евреями (а также христиан с
иудеями) необходимо осознание и признание русской и христианской ви­
ны перед евреями. Идя по стопам Достоевского, сегодняшние русские
писатели продолжают бороться с собой, создавая еврейские персонажи в
своих произведениях.51 Этим писателям не мешало бы перечитать не
только «Братьев Карамазовых», но и работы Владимира Соловьева, кото­
рый черпал всемирное вдохновение из художественного творчества Дос­
тоевского. «Иудеи относятся к нам по-иудейски», — писал Соловьев
в 1884 г., — «но <...> христианский мир никогда не относился к иудеям
по-христиански»52.
Boston College*
Авторизованный перевод с английского Якова Клоца
51 О трех крупных представителях русской «деревенской прозы» Викторе Астафьеве,
Валентине Распутине и Василии Белове и их творчестве, в котором фигурируют евреи,
я писал в статье: «Anti-Semitism and the Decline of Russian Village Prose», Partisan
Review 3 (2000): 474-485.
92 Соловьев Bn. Еврейство и христианский вопрос. С. 2-3.
Ранняя версия настоящей работы была прочитана в качестве доклада на симпозиуме,
посвященном «Братьям Карамазовым», в Йельском университете (октябрь 1999 г.).
Более поздний вариант доклада был озаглавлен «Иудейский вопрос в .Братьях Кара­
мазовых“ Достоевского» и прочитан в Баден-Бадене на Xi-м симпозиуме Международ­
ного общества Достоевского «Dostoevskij und Deutschland» 5 октября 2001 г. Настоя­
щая работа была впервые опубликована в журнале: Slavic Review, 61 no 2 (summer
2002) под названием «Dostoevskii, the Jewish Question, and .The Brothers KazamazovV
Перевод выполнен no изд.: Maxim D.Shrayer. The Jewish Question and The Brothers
Karamazov II A New Word on The Brothers Karamazov I Edited by Robert Louis Jackson.
Northwestern University Press / Evanston, Illinois, 2004. P. 210-233. В настоящем издании
публикуется в уточненной редакции; в некоторых случаях библиографические сноски
переведены на новейшие издания. Я бы хотел выразить благодарность редакторам
альманаха Наталье Ашимбаевой и Борису Тихомирову за внимание к моим исследо­
ваниям. Я благодарен Борису Тихомирову за прекрасно проделанную редакторскую
работу, а Якову Клоцу за успешно выполненный перевод. Я также благодарю мою жену
Кэрен Э.Лассер (Karen Е. Lasser) за то, что она обратила мое внимание на интервью
с Мод МакЛеод, а также за отзыв на ранний вариант моей работы.
171


РАЗЫСКАНИЯ


А. И. Роговой, H. Н. Богданов
РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ:
В ПОИСКАХ УТЕРЯННЫХ ЗВЕНЬЕВ
Разумеется, род Достоевских интересен прежде всего тем, что дал
миру одного из величайших литературных гениев: вглядываясь в бли­
жайших родственников любой знаменитости, мы каждый раз пытаемся
отыскать закономерность, благодаря которой стало возможным появление
столь яркого дарования. Казалось бы, предки знаменитого писателя дают
для этого прекрасную возможность. Во-первых, это древний род — в
октябре 2006 г. исполняется ровно 500 лет с того времени, когда Пинский
князь Федор Иванович Ярославич пожаловал своему боярину Даниле Ивано­
вичу Ртищичу полесское село Достоево, от которого и пошла фамилия
Достоевских. Во-вторых, на протяжении почти двухсот лет своего сущест­
вования род был хорошо известен на землях Пинщины, его представители
занимали посты поветовых маршалков (предводителей местной шляхты),
городских суд£и, послов в сейме, членов Главного трибунала Великого
княжества Литовского и проч. Наконец, здесь удивительно мало однофа­
мильцев, почти все известные на сегодняшний день носители славной и
редкой фамилии — кровные родственники. Что уж греха таить: это значи­
тельно облегчает генеалогические разыскания. Но вот тут-то и подстере­
гает нас главное разочарование: с конца XVII в. представители некогда
известного и влиятельного на Пинщине рода покидают насиженные не­
сколькими поколениями родовые гнезда и как бы уходят, в тень, чтобы
вновь напомнить о себе едва ли не перед самым рождением наиболее
яркого своего «выдвиженца». Причины тому следует искать в драмати­
ческой судьбе Речи Посполитой, в состав которой на протяжении XVII-
XVIII вв. входила Пинщина, — с каждым годом всё более и более дрях­
леющего колосса, в конце концов рухнувшего под влиянием внешних и
внутренних обстоятельств. К тому же далеко не все Достоевские желали
ассимилироваться, забыв родной язык и отказавшись от православной веры
© А. И. Роговой, H. Н. Богданов, 2005


А. И. РОГОВОЙ, H. Н. БОГДАНОВ
своих предков, в чуждой для них польской культуре. Следовательно,
жизнь этих людей не могла быть здесь вполне благополучной. Что же
удивляться тому, что со временем Достоевские вытесняются с важных по­
стов, а затем и из шляхты, после чего их имена исчезают со страниц наи­
более значительных исторических документов. В результате ближайшие
предки писателя по отцовской линии остаются до сих пор неизвестными
не только широкой читательской аудитории, но даже узкому кругу спе­
циалистов. И это при том, что интерес к родословию Ф.М. Достоевского
возник сразу же после его смерти и этой темой занимались такие автори­
тетные исследователи как С.В. Любимов, Н.П.Чулков и М.В.Волоцкой!
Две публикации Сергея Любимова, вышедшие в начале 1920-х гг.,
сегодня можно отнести к числу хрестоматийных.1В них не только собра­
ны свидетельства о наиболее нркчх представителях интересующего нас
рода, но и с какой-то мистической прозорливостью указано, где именно
искать утерянные звенья. Между тем, предположения этого замечательного
исследователя, много лет остававшиеся невостребованными, начинают
оправдываться только сейчас. Статья Николая Чулкова «Род Достоевских»
готовилась к печати в составе 36-го выпуска «Летописи занятий Архео­
графической комиссии».12 Однако по каким-то причинам эта публикация
не состоялась, и теперь результаты разысканий одного из самых автори­
тетных отечественных генеалогов курьезнейшим образом существуют
только в виде примечаний к «Воспоминаниям» брата писателя Андрея
Михайловича Достоевского3 и как «библиографические указания и вы­
писки», растворившиеся в книгах известного достоевиста Леонида Гросс­
мана4 (к слову сказать, в этой области с Н.П. Чуйковым не сотрудничав­
шего5) и московского антрополога Михаила Волоцкого.6 Замечательный
труд последнего, содержащий обширную информацию о почти 350 ближ­
них и дальних родственниках писателя и не имеющий в этом смысле
себе равных не только в отечественной, но и в зарубежной литературе,
можно считать эпохой в изучении родословия нашего национального
гения. Выстроенное М.В.Волоцким родословие Достоевских до сих пор
остается наиболее полным. К великому сожалению, слишком известные
события в истории нашей страны не позволяли продолжить эти исследо­
вания. А в 1944 г. трагически оборвалась жизнь и самого автора фунда­
ментальной книги о роде писателя.
1 Любимов С. Ф.М.Достоевский. (К вопросу о его происхождении) II Литературная мысль.
Пг., 1922. Кн.1. С. 208-210; Любимов С. К вопросу о генеалогии Достоевского II Досто­
евский. Статьи и материалы / Под ред. А. С.Долинина. Л.. 1924. Т. 2. С. 303-308.
2 См.: Примечания к «Воспоминаниям» А.М. Достоевского. Гранки. Л. 1 (в опубликован­
ном тексте книги ссылки на «Летопись» отсутствуют). Пользуясь случаем, выражаем сер­
дечную признательность коллекционеру Николаю Васильевичу Паншеву за любезно
предоставленную возможность ознакомиться с текстом этого уникального документа.
3Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930. С. 409-410.
А Гооссман Л. Жизнь и труды Ф. М. Достоевского. Биография в датах и документах. М.; Л.,
1935. С. 9, 15. 20.
5 См. письмо А. А. Достоевского к М. В. Волоцкому от 22 сентября 1928 г. (РГАЛИ, ф. 117,
оп. 1, ед. хр. 56, л. 24-25).
6 Вопоцкой М. В. Хроника рода Достоевского. М., 1933. С. 22-41.
176


РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ
Новый подъем интереса к генеалогии Ф.М. Достоевского приходится
на последние полтора десятилетия. Отправной точкой здесь можно счи­
тать 1989 г., когда Игорь Волгин начал публиковать в журнале «Октябрь»
главы из своей книги «Родиться в России. Достоевский и современники:
жизнь в документах». Строго говоря, эта книга посвящена детству и мо­
лодости Достоевского, но ее первая глава содержит обширные сведения о
предках Федора Михайловича. Часть из них была получена в результате
собственных разысканий автора и впервые вводилась в научный оборот.
Как бы игнорируя предположения С. В. Любимова, И. Л. Волгин уделил
особое внимание не Волыни, а окрестностям Винницы — землям бывшего
Брацлавского воеводства. В своих поисках он руководствовался информа­
цией, почерпнутой из уникального документа — письма, с которым конце
1879 г. обратилась к Достоевскому некая Н.Е.Глембоцкая, назвавшая себя
двоюродной сестрой писателя. Из этого письма, частично опубликованно­
го еще М.В.Волоцким, следовало, что в начале XIX в. дед писателя был
протоиереем города Брацлава, а его дядя (младший сын деда) Лев — при­
ходским священником в селе Войтовцы. И хотя первое свидетельство
мемуаристки до сих пор не нашло своего подтверждения, поиски принес­
ли достойный восхищения результат — была найдена презента Вицентия
Потоцкого на поставление Андрея Достоевского в священники.78 Правда,
дед писателя рекомендовался не в Брацлавский кафедральный собор, а в
церковь того самого села Войтовцы Винницкого повета Немировского клю­
ча, которое, судя по всему, и было упомянуто в письме Н.Е.Глембоцкой.
Тогда же И. Л. Волгин высказал мнение, что именно здесь могли родиться
дети новопоставленного священника, в том числе и отец Федора Михай­
ловича. Предположение полностью подтвердилось, когда в ноябре 1990 г.,
на международных чтениях «Достоевский и мировая культура», ежегодно
проходящих в Петербургском (тогда еще — Ленинградском) музее писа­
теля, его основатель и первый директор Борис Федоренко обнародовал
интереснейший документ, обнаруженный им в Российском государствен­
ном историческом архиве, — «Ведомость об обучающихся в Подольско-
Шаргородской семинарии». В ней со всей определенностью указывается
место рождения Михаила и Льва Достоевских (первый из них — отец
писателя, второй — дядя) — уже знакомое нам село Войтовцы.9 Благодаря
7 Там же. С. 44-45. Полный текст письма, с устранением ошибок и купюр, см.: Мате­
риалы к биографии Достоевского. Письмо Н.Е.Глембоцкой / Публикация Н.Ф.Будано­
вой и H. Н. Богданова // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 2001. Т. 16.
С. 405-408. К сожалению, в предисловии к нашей публикации присутствует нелепая
опечатка, не только делающая И. Л. Волгина исследователем XIX (!) века, но и полно­
стью уничтожающая смысл написанного.
8 Октябрь. 1989. No 3. С. 14-15, 24. Интересно, что презента Потоцкого была опублико­
вана ровно за сто лет до И. Л. Волгина — в 1889 г Евфимием Сецинским в 4-м выпуске
«Трудов комитета для историко-статистического описания Подольской епархии» (с. 198).
Но все эти годы столь важный документ ускользал от внимания исследователей.
9 Федоренко Б. В. О неясном в жизнеописании М. А. Достоевского И Достоевский и ми­
ровая культура. М., 1994. N9 3. С. 21-22. Еще раньше результаты разысканий этого
исследователя были опубликованы (со ссылкой на доклад Б. В. Федоренко) И. Л. Волги­
ным; см.: Волгин И. Родиться в России. М., 1991. С. 45.
177


А. И. РОГОВОЙ, H.Н. БОГДАНОВ
найденным документам становилось ясным, что ближайших предков
Ф.М. Достоевского надо искать именно в окрестностях Винницы. Здесь с
самого начала XVIII в. уже селились какие-то Достоевские.1011Учитывая
чрезвычайную редкость фамилии, проще всего было бы думать, что это
и есть прямые предки писателя. Таким образом, можно было ожидать новых,
еще более интересных находок. Однако после выхода книги И. Л. Волгина
прогресс в изучении проблемы опять затормозился.
Предлагаемая вниманию читателей статья посвящена изложению
результатов поиска последних лет, произведенного авторами в архивах
Москвы, Киева, Винницы, Житомира и Хмельницкого, где, по счастью,
сохранились документы, способные пролить свет на родословие Достоев­
ских. Большая часть представленных здесь свидетельств публикуется
впервые.11 Замечательно, что начинать наш рассказ приходится не с земель
древней Брацпавщины, а, как и предсказывал когда-то С. В. Любимов,
с Волыни. Здесь, чуть южнее Ковеля, располагается ныне неприметное
село Кличковичи (в прошлом — Клечковцы), частью которого в XVIII в.
владело несколько поколений прямых предков писателя.12 Когда обосно­
вались в нем Достоевские? Пока в нашем распоряжении имеется лишь один
документ, проливающий свет на этот вопрос: 4 декабря 1744 г. в Луцкие
городские акты заносится запись о вступлении во владение вотчинной
частью Клечковцев Гомера (Номера) Карловича Достоевского.13 От него
село перешло к сыну — Григорию Гомеровичу. Здесь у Григория Досто­
евского родились три сына — Иван (до 1755), Андрей (около 1756) и Гри­
горий (около 1763). Средний из них — как раз и является дедом, а назван­
ные выше Григорий Гомерович и Гомер Карлович, соответственно, —
прадедом и прапрадедом писателя.
Вместе с тем в окрестностях Ковеля носители славной фамилии поя­
вились много раньше второй четверти XVIII в. Еще М.В.Волоцкой привлек
внимание исследователей к факту, опубликованному в «Архиве Юго-За­
падной России»: в 1664 г. кто-то из Достоевских владел имением Секунь
Владимирского повета Волынского воеводства.14 Село с таким названием
сохранилось до наших дней и располагается всего лишь в 14 километрах
к северу от Ковеля (по дороге на Брест) — то есть в каких-нибудь двадца­
ти пяти — тридцати километрах от Клечковцев! У села богатая история.15
10 См.: Bonecki A. Herfaarz Polski. Warzawa. 1901. T. 1. 4. S. 391. У M B. Волоцкого и
И.Л.Волгина цитируется с ошибкой в указании страницы (см.: Родиться в России.
С. 34-36, 79-81).
11 См. также нашу предыдущую публикацию: Богданов Н.Н., Роговой А. И. Кто вы —
Андрей Достоевский? (К прояснению биографии деда писателя) II Достоевский м ми­
ровая культура. СПб.; М., 2004. Ne 20. С. 277-294.
2 Ныне в составе Миляновицкого сельсовета Турийского района Волынской области.
См.: «Дело Волынского депутатского собрания о дворянском происхождении Достоев­
ских» — Государственный архив Житомирской области (ГАЖО), ф.146, оп.1, д. 2214, л. 13.
13 Там же.
14 Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского. С. 41.
15 См., например: Теодорович Н. И. Волынь в описании городов, местечек и сел в цер­
ковно-историческом, географическом, этнографическом, археологическом и др. отно­
шениях. Т. 5: Ковельский уезд. Почаев, 1903. С. 147-159.
178


РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ
Известно, что 4 июля 1564 г. село Секунь было пожаловано знамени­
тому деятелю эпохи Ивана Грозного — князю Андрею Михайловичу
Курбскому. В свою очередь тот наделил им своего боярина — Ивана Ива­
новича Калымета (Келемета). Однако 9 марта 1572 г., после тяжкой ссоры
с князем Дмитрием Васильевичем Курцевичем-Булыгой, Иван Иванович
погиб во Владимире Волынском от руки последнего. Возмущенный таким
злодеянием, князь Курбский подает жалобу королю и в начале мая 1572 г.
является в уряд города Владимира на суд в сопровождении «уполномо­
ченного 1шиятеля своего» (адвоката. — Авт.)... Федора Ивановича Досто­
евского!16^Федор Достоевский еще числится земянином Пинского пове­
та17, но уже состоит служебным шляхтичем при обосновавшемся в Ковеле
князе Курбском.18 Судя по всему, именно этого человека и следует счи­
тать основателем православной ветви рода Достоевских, осевшей на Во­
лыни и, в отличие от своих Минских и Новогрудских родственников, со­
хранившей приверженность православной вере. Позже, в 1577 г., Федор
Иванович будет вести дела князя по бракоразводному процессу с его вто­
рой женой — Марией Юрьевной Голыпанской. Как известно, процесс был
завершен благоприятным для Андрея Михайловича образом, и он благо­
получно женился в третий раз на дочери Кременецкого старосты Алек­
сандре Петровне Семашко. Село же Секунь перешло к двоюродному бра­
ту убитого — Михаилу Яковлевичу Калымету.9 М.Я.Калымет был женат
на дочери Ковельского войта Матыса Трошковского20; в 1588 г. он умер и
завещал имение своей единственной дочери Ганне.21
Анализируя описанную выше историю, Н.П.Чулков предположил,
что «вероятно путем брака это село перешло потом к Достоевским» и что
«Достоевский, владевший Секуном в 1664 г., по всей вероятности, являет­
ся потомком того Федора Д<остоевского>, который в 1572 г. был „упол­
номоченным и приятелем“ кн<язя> А.М. Курбского»22. «Уж не сын ли
Федора Ивановича женился на Ганне?» — вторит ему И. Л. Волгин.23
Однако не так всё просто. Дело в том, что летом 1590 г., уже после смерти
А. М. Курбского, его злейший враг (кстати, — зять Марии Юрьевны
Гольшанской) Андрей Фирлей изгнал вдову князя Александру Петровну
из Ковеля, а наследников Калымета — из Секуни. Король своей грамотой
утвердил права Фирлея на Секунь. После же смерти последнего село было
вновь причислено к королевским владениям.24 Даже в самом начале 60-х гг.
XVII в. Секунь принадлежит не Достоевским: по грамоте Владислава IV,
16 Жизнь Андрея Михайловича Курбского в Литве и на Волыни. Киев, 1649. Т. 2. С. 14-15;
Теодрович Н.И. Указ соч. С. 147-159; Волоцкой М.В. Указ. соч. С. 27-28; Волгин И.
Указ. соч. С. 75-76.
17 Волоцкой М. В. Указ. соч. С. 27.
18 Любимое С. В. К вопросу о генеалогии Достоевского. С. 303; Волоцкой М. В. Указ. соч.
С. 27-28; Волгин И. Указ. соч. С. 74.
19 Теодрович Н. И. Указ соч. С. 147-159.
20Там же.
21 Волоцкой М. В. Указ. соч. С. 41.
22Там же.
23 Волгин И. Указ. соч. С.27.
24 Теодрович Н. И. Указ соч. С. 157.
179


А. И. РОГОВОЙ, H. Н. БОГДАНОВ
данной в Варшаве 18 сентября 1634 г., и переустановочной записи 9 фев­
раля 1636 г. от некоего дворянина Адама из Кременца, им владеют Иван
Блиновский и его жена Катерина, урожденная Олешкович.25 Между про­
чим в это время в селе всего 7 крестьянских дворов, а его годовой доход
составляет 212 фл. 5 гр. Таким образом, вопрос: как Достоевские осели на
землях северо-западной Волыни? — требует специального изучения. Впро­
чем, им это было не так уж и трудно: окрестности Ковеля находятся в бас­
сейне реки Припять, омывающей берега Пинска, и даже природные усло­
вия здесь практически не отличаются от климата Полесья, откуда вышли
первые носители славной фамилии. «Климат, по причине низменного по­
ложения <...> и <...> болот, — писал об этих местах Николай Теодоро­
вич, — не вполне благоприятен для здоровья, способствуя развитию ти-
фов, лихорадок»26. В последней четверти XVIII в., словно спасаясь от этих
несчастий, Достоевские покинули Волынь (правда, не навсегда).
8 мая 1775 г. Григорий Гомерович продает свое имение некоему Адаму
Буражинскому27 и вместе с тремя сыновьями — Иваном, Андреем и Гри­
горием — переселяется юго-восточнее — на Подолье, в окрестности
Брацлава и Винницы (где их следы и были обнаружены И.Л. Волгиным).
Что побудило их покинуть насиженное место? Причин может быть не­
сколько, и за неимением конкретных фактов сейчас приходится только
гадать о том, какие из них сыграли решающую роль. «...Что такое Волынь
как политическое понятие? — таким вопросом открывала замечательная
исследовательница истории Украины Александра Ефименко свою книгу
о Южной Руси. — Это ее князья и земяне. Волынь кишела князьями:
это <.. .> ее типическая особенность. Почему вышло так, что в ней именно
сохранилось такое количество княжеских родов, которые вели свое про­
исхождение от старых удельных князей и от Гедиминовичей — дело
специального исследования. Факт в том, что были налицо все эти безчис-
ленные Сангушки и Вишневецкие, Заславские и Корецкие, Пронские, Ко-
вельские, Каширские, Козики, Курцевичи и т. д. — всё буйное и гордое,
заявляющее какие-то свои особые права на привилегированное положе­
ние. <...> Иные роды или ветви их убожали (так! — Авт.) и обращались в
„ходачковых“ князей, у которых ничего не оставалось от их величия, кро­
ме титула; другие, наоборот, удачно пользовались своею привилегирован­
ностью и вырастали в настоящих влиятельных князей»28. И правда, если
уж так трудно жилось отпрыскам столь знатных фамилий, что же остава­
лось нетитулованным Достоевским?! А между тем «на плоских равнинах
Великой Польши, над Неманом, в непроходимых литовских пущах, одетых
вечным туманом, кружились фантастические рассказы о залитом солнцем
крае, гостеприимно открытом для каждого пришельца, где травы в рост
' человека укрывают диких коней и без труда выкармливают стада превос­
ходных волов и овец, где стоит бросить в землю горсть зерна, чтоб наро­
25 Люстрация города Ковеля 1663 г.; см.: Теодрович Н. И. Указ соч. С. 19, 40.
26 Там же. С. 117.
27 ГАЖО, ф.146, оп. 1. д. 2214, л. 13.
28 Ефименко А. Южная Русь. СПб., 1905. Т. 1. С. 6.
180


РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ
дилось столько хлеба, что не знаешь, куда с ним деваться... И понурый
белорус, бредя за своей деревянной сохой по истощенному полю, мечтал
о золотых нивах Поросья и Побужья; и мазовшанин знал, что на прекрас­
ном Подолье ждет его не только сытый хлеб, но и воля. Тем не менее,
однако, далеко не каждый <...> уходил в эти сказочные страны: на рубе­
жах их залегал змей Горыныч, та чудовищная гидра, которая постоянно
впускала в пределы Украины свои бесчисленные щупальца, выбирала ad
libitum [по своему усмотрению, лат.] жертвы и втягивала их в свою без­
донную утробу. Но не будь татар, и кресы (пограничье. — Авт.) не были
бы кресами, тем пленительным краем, который постоянно привлекал и
привязывал к себе истинно „рыцарские» души“»29. Что ж, Достоевских,
с их буйным и непокорным нравом, вполне могла привлекать перспектива
освоения опустошенного татарскими «людоловами» края. «Когда мои
предки покинули темные леса и топкие болота Литвы, — проникновенно
заметила в своих воспоминаниях дочь писателя Любовь Достоевская, —
они были, вероятно, ослеплены светом, цветами и эллинистической поэзией
Украины; их душа была согрета южным солнцем и вылилась в стихи»3031.
Впрочем, была и еще одна, так сказать, частная причина: как отмече­
но И. Л. Волгиным, в 1720-1730-х гг. восточнее Винницы, в местечке Жи-
вотове при церкви Св. Николая обретался православный священник Федор
Достоянский (разумеется — Достоевский).-1 Правда, 24 июня 1740 г. его
вынудили покинуть свой приход, поскольку церковь была отнята в унию.
Несомненно, речь идет о каком-то родственнике знаменитого писателя,
хотя представленное выше родословие Достоевских не позволяет считать
его прямым предком Федора Михайловича. Но это и не важно. В 1780-х гг.
сын Григория Достоевского — Иоанн, брат деда писателя, начинает (ви­
димо, на правах старшего в роде) в Брацлавской униатской духовной
консистории судебное дело о своих правах на оставшиеся после смерти
Животовского священника постройки.32 Может возникнуть недоумение,
каким образом старший из братьев Достоевских мог претендовать на на­
следство священника, лишенного своего прихода. Ведь по жестоким зако­
нам того времени всё имущество непременно переходило в руки обидчика.
К тому же, со времени самих событий минуло уже 40 лет! Видимо, дело в
том, что после антипольского восстания лета 1768 г., так называемой
Колиивщины, и оккупации этих земель частями русской армии графа
П. А. Румянцева (в ходе очередной русско-турецкой войны) православные
29Там же. С. 1.
30Цит. по: Волоцкой М. В. Указ. соч. С. 45.
31 Киевские епархиальные ведомости. 1692. No 16. С. 591; Волгин И. Указ. соч. С. 3 5 -
36; 80.
32 Труды комитета для историко-статистического описания Подольской епархии. 1887.
Вып. 3. С. 270. При публикации документа ошибочно указана дата 1768 г. И. Л. Волгин
склонен датировать его 1786 г., полагая, что его публикаторы по оплошности просто
переставили местами цифры (см.: Волгин И. Указ. соч. С. 34), однако, учитывая место­
положение документа среди других материалов Брацлавской консистории, скорее сле­
дует предположить 1780 г. (см.: Труды комитета... С. 270-271).
181


А. И. РОГОВОЙ, H. Н. БОГДАНОВ
священники получили, наконец, реальную возможность бороться за свои
права. Начались многочисленные попытки возвращения некогда утрачен­
ного имущества.33 Но следует ли считать причиной переезда Достоевских
на Брацлавщину именно возможность обретения ими животовского на­
следства? Или обосновавшиеся здесь гораздо ранее родственники гаран­
тировали другое — дружественную поддержку при обустройстве на новом
месте, информацию об открывающихся перспективах более благополуч­
ной жизни? Ведь два старших сына Григория Достоевского — Иоанн и
Андрей — тоже стали священниками! Разумеется, сам отец Феодор Дос­
тоевский (Достоянский) вряд ли дожил до конца 70-х — начала 80-х гг.,
но родственную помощь могли обеспечить его потомки или родственники
жены — на этих землях такие связи всегда значили очень и очень много!
Скорее всего, именно благодаря выгодной женитьбе — на дочери
брацлавского оффициала и пароха села Очеретны Романа Скочинского
Марии34 — 18 февраля 1779 г. старший из братьев Достоевских, Иоанн, по­
лучает приход в лежащем к западу о Животова селе Скала.35 В Государст­
венном архиве Житомирской области сохранилась подлинная грамота,
подписанная (всего за три месяца до кончины) Киевским униатским архи­
епископом Леоном Шептицким. Грамота гласит, что Иоанн Достоевский
«рукоположен в диоцезии нашей Каменецкой протопресвитером Живо-
товским к церкви храмовой Св. Архистратига Михаила с. Скала»36. Другой
интереснейший документ ныне хранится в Центральном государственном
историческом архиве Украины (Киев) — это «кныжица глаголемая мет­
рика крещаемих отрочат» Скальской церкви. Ее уникальная в своем роде
обложка выписана каллиграфическим почерком Иоанна Достоевского.37
Согласно местному преданию, село прежде называлось Скалатин и
располагалось на правом берегу речки Роськи, несколько выше по тече­
нию, там где в нее впадает текущий из села Медовка ручей Жид, ныне
почти исчезнувший в зарослях хабазы. Действительно, на этом месте и
сейчас просматриваются следы старого городища и окружавших его рва
и валов. В свое время здесь даже нашли шесть медных пушек. Разделив
судьбу многих поселений Подолии, городок был разорен татарами.38 К мо­
менту появления в селе Иоанна Достоевского это была вотчина Францишка
33 Николаевская церковь вЖивотове построена в 1737 г. (см.: Похилевич Л. Сказания о
населенных местностях Киевской губернии. Киев, 1864. С. 460). Поставление Федора
Достоевского в священники состоялось не позднее 1733 г., когда умер рукоположивший
его Варлаам Ванатович. Логично предположить, что животовская церковь, скорее всего,
построена именно им. Несомненно, дом священника строился одновременно с церко­
вью. Таким образом, Иоанн Достоевский претендовал не просто на имущество своего
родственника, но именно на творение его рук.
34 Труды комитета... Вып. 3. С. 270.
35 ГАЖО, ф. 146, оп. 1, д. 2214, л. 1.
36Там же, л. 6.
37 ЦГИАК, ф. 127, оп. 1012, д. 632, л. 1-78.
38 Похилевич Л. Указ. соч. С. 456-457; Огордник В. Перлина Подшля. Оралв: Пулвник.
ВЫниця, 2001. С. 69-71.
182


T
РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ
Метрическая книга с. Скалы. Обложка,
надписанная рукой священника Иоанна Достоевского
Цешковского, но очень скоро, в 1780 г., Скала перешла к графу Красиц-
кому. В свою очередь, тот владел селом до 1810 г., когда Скалу откупили
Збышевские.39
Кажется, отец Иоанн, подобно многим Достоевским, отличался кру­
тым нравом. Так, в актах Брацлавской духовной консистории сохранилась
писанная по-польски жалоба, поданная 21 сентября 1780 г. в Зозовский суд
39 Похилевич Л. Указ. соч. С. 456-457.
183


А. И. РОГОВОЙ, H. Н, БОГДАНОВ
казацким десятником Михаилом Нилопчуком и другими прихожанами
Скальской церкви (при публикации документа в «Трудах Подольского
епархиального комитета» отец Иоанн назван Яном; возможно также, что
подлинная фамилия Нипопчука — Никончук). Податели жалобы утвер­
ждали, что настоятель их прихода Ян Достоевский, а также и Чернявский
парох Иосиф Хоптуровский в праздник чуда Св. Михаила немилосердно
избили Нипопчука и еще несколько пытавшихся защитить его человек.
Со своей стороны Ян Достоевский и Иосиф Хоптуровский, естественно,
переложили всю вину на жалобщиков, обвинив их в причинении обид
церковному дьячку Моисею (якобы не по праву занявшему это место), им
самим и даже супруге Достоевского, которую Нипопчук в ссоре толкнул,
порвав на ней одежду. По уверению обоих парохов, столкновение с казац­
ким десятником грозило перерасти в настоящий погром, поскольку за того
вступились канунные люди, пьянствующие неподалеку в корчме. Они,
разнеся на дручья какой-то сельский плетень, взломали двери и ворвались
в плебанию (дом священника) с самыми агрессивными намерениями.
И если бы не вмешательство управляющего имением уже известного нам
графа Красицкого, Достоевскому и Хоптуровскому очень бы не поздоро­
вилось.4®Любопытно, что в этот скандал оказался замешан и Очеретнян-
ский парох Василий Островский, женатый на сестре жены Яна Достоев­
ского (пострадавшей в потасовке). Однако к нему скальские жители не
предъявили никаких претензий. Не оттого ли, что Островский состоял при
духовном суде дефенсором (наблюдателем) брачных дел и часто исполнял
судебные обязанности при разбирательстве на местах? Действительно, с
таким лучше не связываться!4041 Возможно, именно благодаря этому чело­
веку драка в селе Скала прошла для настоятеля прихода и его соратника —
участвовавших в насилии! — без каких-либо серьезных последствий.
Как уже отмечалось, младший брат Скальского пароха — Андрей
Достоевский тоже стал священником. Его избранию в настоятели Успен­
ской церкви села Войтовцы (юго-западнее Скалы) предшествовали весьма
драматические события. Они связанны с пресловутой «попыткой основа­
ния православной архиерейской кафедры в г. Немирове»42. Осуществить
столь благое деяние, в реальности обернувшееся яркой, но безрезультат­
ной и даже вредной для православных авантюрой, пытался некто Евсевий.
На личности этого человека — ныне совершенно забытого — стоит оста­
новиться подробнее. По скудной и, кажется, не вполне достоверной ин­
40 Труды комитета... Вып. 3. С. 310-311 (документ введен в научный оборот И.Л.Вол­
гиным; см.: Родиться в России. С. 35, 80-81).
41 Подробнее см.: Роговий О., Дерев'щька 77., Польський Ф. Зоз1в: Енциклопед1я села.
Липовець, 2002. С. 50-85.
42 Подробнее см.: Арсений, архим. Попытка основания православной архиерейской
кафедры в г. Немирове, в XVIII ст. II Киевская старина. 1883. No 4. С. 883-893; Кояло-
вич М. О. История воссоединения западнорусских униатов. Минск, 1999. С. 169-175.
184


РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ
формации, представленной Евсевием заинтересовавшемуся им генералу
Ржевскому, он родился около 1744 г. в Стамбуле «от знаменитейшей и
первой по тому городу фамилии». В юности Евсевий обучался греческому
учению и философии у преосвященного Евгения Словенского, после чего
Константинопольский патриарх Самуил якобы приглашал его ни больше
ни меньше как в митрополиты Ипекийские. По причине молодости и
некоторым другим резонам столь лестное предложение было скромно
отклонено. Однако позже Самуил с собором, поддержанный также Анти­
охийским патриархом Филимоном, проживавшим более в Валахии, убедил-
таки Евсевия стать во главе Призренской митрополии. С обретением столь
замечательного руководителя митрополия, до того влачившая жалкое су­
ществование, стала, по уверению ее нового пастыря, прямо-таки процве­
тать. Впрочем, это продолжалось недолго, поскольку в 1777 г. Евсевий
покинул своих духовных чад и переехал в Яссы к тамошнему митрополи­
ту Гавриилу. Возможно, Призренский митрополит скоро пожалел о столь
неосмотрительном шаге: после убийства 12 октября 1777 г. молдавского
господаря Григория Гики43 ему начинают чинить всякие притеснения, и
он выезжает в Могилев-Подольский. Здесь Евсевий попадает в поле зре­
ния русских оккупационных властей: генерал Ржевский учиняет ему до­
прос, после чего отправляет в Киев к самому П. А. Румянцеву. Неизвестно,
какое впечатление произвел столь молодой иерарх на фельдмаршала, но
его поселяют в Кирилловском монастыре, откуда он перебирается в Пе­
тропавловский. Вскоре, вероятно наскучив монастырской жизнью, Евсе­
вий самовольно покидает обитель в сопровождении некоего серба Феофи-
ла — очередного своего почитателя; его следы обнаруживаются зимой
1780 г. уже в Варшаве, где он, по его собственным уверениям, «был при­
нят в лучшем обществе как человек умный». Новоявленный ревнитель
благочестия сумел, очаровать даже короля Станислава Понятовского. Летом
того же года он вновь появляется в Могилеве-Подольском, теперь уже с
королевской грамотой, дозволяющей ему управлять делами православных
во всем тамошнем крае. Но то ли прием на западных рубежах Подолин
показался Евсевию слишком прохладным, то ли по каким-то иным при­
чинам, а только в октябре 1780 г. Призренский митрополит и «брат» уби­
енного Гики перебирается на Брацлавщину. Именно здесь деятельность
Евсевия достигает своего апогея: он ездит по многочисленным приходам,
совершает службы в православных храмах, рукополагает новых священ­
ников, крестит, венчает и отпевает прихожан. Греческая, сербская и ва-
лахская диаспоры, весьма многочисленные в окрестностях Брацлава и
Немирова, — в восторге, ведь до того многие православные церкви были
захвачены униатами. Грекам и сербам покровительствует первый помещик
края — сам Вицентий Потоцкий. Еще бы, ведь они — главные двигатели
промышленности и торговли на его землях! Видимо, исходя из этих резо-41*
41 У М. О. Кояповича Гика ошибочно назван Декой. Опять-таки, Евсевий выдавал себя
не меньше, как за родного брата господаря.
185


А. И. РОГОВОЙ, H. Н. БОГДАНОВ
нов, Потоцкий (сам — римо-католик) берет под свое покровительство и
Евсевия. Однако и униаты во главе с местным оффициалом Иоанном Лю­
бинским (как на грех, тоже совсем недавно получившим свой пост) не на­
мерены спокойно взирать на деятельность новоявленного миссионера.
Взаимное недовольство быстро выливается в открытый конфликт, и 21 нояб­
ря (ст. стиля) происходит погром православной церкви и дома священника
в том самом селе Войтовцы, где скоро предстоит утвердиться деду
Ф.М. Достоевского. В ответ на выпад униатов Евсевий, в ночь на 23 нояб­
ря (ст. стиля), громит дом оффициала Любинского в Зозове. После столь
драматических столкновений Евсевий, как бы предчувствуя недоброе,
срочно ретируется в Варшаву с обещаниями жаловаться на униатов неко­
гда обласкавшему его королю. Опасения не напрасны: в Каневе уже хищ­
но встрепенулся «страшный Иосиф» — Киевский кастелян Стемпковский,
жестокий палач Колиивщины. Отдается приказ схватить не в меру развер­
нувшегося миссионера, но Евсевий уже далеко. А в Войтовцах избирают
нового, на сей раз уже униатского священника. Им и становится Андрей
Достоевский.
Имеются основания полагать, что дед писателя загодя готовился к
духовному служению: в отличие от большинства униатских священников,
получивших лишь домашнее образование, А. Г. Достоевский учился рито­
рике в Шаргородской бурсе.4445Духовная школа при Шаргородском бази-
лианском монастыре возникла еще в 1719 г. Семь лет спустя православ­
ные верующие создали свое братство, призванное противостоять влиянию
унии; при нем тоже имелась своя школа.43 Какую из них окончил Андрей
Достоевский? Интересно, что в начале XIX в. дед писателя отправит в Шар-
город обоих своих сыновей. Правда, в это время здесь уже будет только
одна духовная школа — православная семинария.46 Таким образом, сму­
щавший С. В. Любимова вопрос, каким образом Михаил Андреевич Дос­
тоевский, будучи уроженцем Волыни, мог оказаться в Шаргородской се­
минарии47, основан на чистом недоразумении.
***
После 1793 г., когда земли Брацлавщины были присоединены к Рос­
сийской империи, дед писателя «воссоединился» с православием.48 А вот
старший из братьев Достоевских — Скальский парох Иоанн — не поже-
44 Государственный архив Хмельницкой области (ГАХО), ф. 315, оп. 1, Д. 6722, л. 24.
Отметим, что именно здесь хранятся теперь фонды Каменец-Подольского архива,
пострадавшего от апрельского пожара 2003 г.
45 МапаковД. В. По восточному Подолью. М., 1988. С. 96.
46 Подробнее о Шаргородской семинарии см.: Чернецкий И. Исторические сведения о
бывших в м<естечке> Шаргороде (Могилевского уезда) духовной семинарии и духов­
ном училище // Подольские епархиальные ведомости. 1894. Nb 7. С. 130-159; Брагин­
ский М. Из истории Подольской духовной семинарии // Там же. No 11. С. 208.
47Любимов С. К вопросу о генеалогии Достоевского. С. 308.
48 Подробнее об этом см.: Богданов H. Н., Роговой А. И. Кто вы, Андрей Достоевский? //
Достоевский и мировая культура. Nb 20. С. 277-294.
186


РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ
лал возвращаться к вере пращуров и был отлучен от церковной службы.
Его приход отошел к новому священнику — Григорию Самойловичу.49
Быть может, отец Иоанн просто устал от священнического служения в
столь смутное время и таким образом получил заслуженный отдых? Ведь
по распоряжению новой российской администрации некоторые из отстав­
ных униатских священников получили скромный, но надежный пенсион.
Ревизская сказка 1795 г. фиксирует пребывание в с. Скала Пятигор­
ского уезда Киевской губ. греко-униатского священника Ивана Григорье­
вича Достоевского с сыном.50 У Иоанна Достоевского сейчас известен
только один потомок — сын Станислав. 18 июля 1811 г. он получил напи­
санное по-польски свидетельство об окончании Немировской публичной
школы (поветового училища)51, надо сказать — лучшего учебного заведения
в округе. Начавшееся еще с Корпуса благородной молодежи, основанного
самим Вицентием Потоцким, оно поддерживалось и другими отпрысками
знатного рода — Болеславом и Софией. В 1815 г. школа была преобразо­
вана в Гайсинско-Брацлавское уездное училище, а с 1838 г. в Немиров-
скую гимназию — знаменитую на всю Украину.52 Между прочим, на ру­
беже XLX-XX вв. в ней служил женатый на внучке Феклы Достоевской —
Софье Васильевне Войнарской — Г. К. Добржанский53, а позже учился их
сын — Феодосий.54 На долю Станислава Ивановича выпало бремя много­
летней и, увы, безуспешной борьбы за утверждение Достоевских в дво­
рянстве. 13 июля 1818 г. он получает выписку из Подольской казенной
палаты о своем шляхетском происхождении. Показательно, что по его де­
лам хлопотал поверенный самой графини Софьи Потоцкой.55 Однако
большего Станиславу Достоевскому добиться не удалось. Возможно,
именно в поисках необходимых ему документов сын бывшего Скальского
пароха перебирается поближе к родине предков — в Житомирский уезд
Волынской губернии. 9 ноября 1839 г. С. И. Достоевский подает прошение
в Волынское дворянское депутатское собрание о внесении его в 6-ю часть
Дворянской родословной книги с гербом «Радван».56 Начинается изнури­
тельная многолетняя переписка различных ведомств. Какие-то докумен­
ты, связанные с хлопотами Станислава Достоевского, в свое время видел
С. В. Любимов, отметивший, что «в 20-х и 30-х годах минувшего столетия
49 Метрические книги Пятигорской протопопии за 1796 г. — ГАХО, ф. 315, оп.1, д. 6687,
л. 248.
50 ГАЖО, ф. 146, оп. 1, д. 2214, л. 13-14.
51Там же, л. 4.
52 Малахов Д. В. По Брацлавщине. М., 1982. С. 93-95; Малахов М. Минуле Немирова.
Киев, 1998. С. 30, 36.
83ГАРФ, ф. 102. ДП-7. 1895, Ne 146 (2), л. 177.
54 О Ф. Г. Добржанском, одном из крупнейших генетиков XX в., внуке двоюродной сестры
Ф.М.Достоевского, см.: Богданов Н.Н. Его родословная. (К 100-летию Ф.Г.Добржан-
ского) // Природа. 2000. Ne 12. С. 65-67; Богданов H. Н., Роговой А. И. Новые данные о
родственном окружении Ф. М. Достоевского. Семья Антония Черняка И Генеалогический
вестник. СПб., 2003. Выл. 16. С. 21-31.
55 ГАЖО, ф. 146, п. 1, д. 2214, л. 5.
58Там же, л. 1.
187


А. И. РОГОВОЙ, H. Н. БОГДАНОВ
Волынским дворянским депутатским собранием было признано в дворян­
ском сословии несколько представителей рода Достоевских, землевладель­
цев Волынской губернии или владевших там землей на поссессорском
праве»57. Увы, в отношении С. И. Достоевского это было не так! В Героль­
дии правительственного Сената придрались к отсутствию в его бумагах
выписки из Свода 1724 г. и документа о продаже имения в 1775 г.58 После
нескольких лет проволочек, в 1844 г., Временное присутствие Герольдии
возвращает документы Волынскому дворянскому депутатскому собранию.
То, своим отношением от 12 декабря 1846 г., переадресовывает их Жито­
мирскому уездному предводителю дворянства, который 3 января 1847 г.
отказывается удовлетворить прошение Станислава Ивановича, сослав­
шись на отсутствие лиц с фамилией Достоевские по определению 1832 г59.
14 июня 1847 г. за не предоставлением упомянутых записей 1724 и 1775 гг.
так же ответил и уездный стряпчий.60 Волынское губернское правление
предложило С. И. Достоевскому обратиться в Луцкий уездный суд. Но там
тоже сослались на отсутствие в деле двух основополагающих записей.61
Начатое почти 20 лет назад «Дело о дворянском происхождении Достоев­
ских» закончилось в 1850 г. ничего не меняющим письмом из Министер­
ства внутренних дел.62 Более ничего о Станиславе Достоевском нам неиз­
вестно. Невольно на память приходят воспоминания А. М. Достоевского,
писавшего, что когда его отцу (двоюродному брату Станислава Иванови­
ча) «говорили, зачем он не хлопотал о доказательствах своего древнего
дворянского происхождения, то он с улыбкой отвечал, что он не принад­
лежит к породе Гусей»63 из крыловской басни, требовавших почета за то,
что их предки «некогда Рим спасли». Правда, сам летописец семьи подозре­
вал истинную причину в том, что «это стоило бы больших денег». В любом
случае, Михаил Андреевич был совершенно прав, добиваясь дворянства
личными заслугами. Получив в 1827 г. чин коллежского асессора и орден
Анны 3-й степени, отец писателя 28 июня 1828 г. «зачислил себя и всех
сыновей к дворянству Московской губернии и <был> записан в 3 часть
родословной книги»64.
***
После отъезда в Москву старшего сына, Андрея Достоевского, на­
следником прихода становится младший сын — Лев. Его рукоположение
в священники состоялось 23 марта 1818 г. самим преосвященным Иоанни-
кием, причем назначение было очень почетным: сразу в городской Ольго-
57Любимов С. К вопросу о генеалогии Достоевского. С. 305.
58 ГАЖО, ф. 146, on. 1, д. 2214, л. 17.
59 Там же, л. 18.
80Там же, л. 19.
81 Там же, л. 20-21.
82 Там же, л. 23-24.
83Достоевский А. М. Воспоминания. С. 18.
84Там же. С. 17-18.
188


РОДОСЛОВИЕ ДОСТОЕВСКИХ
польский Свято-Михайловский собор.65 Однако блестящей духовной карье­
ре не суждено было состояться: в 1821 г. (уже приемником Иоанникия —
преосвященным Антонием) Лев переводится в сельскую церковь — в род­
ные Войтовцы.66 Вероятнее всего, что Андрей Григорьевич Достоевский
около этого времени умер. Увы, служение Льва Андреевича не было дол­
гим. В 1828 г. его имя еще числится в документах Брацлавского духовного
управления67, однако уже с 11 июля 1829 г. Войтовецкий приход занимает
новый священник — Пантелеймон Яковлевич Усодский.68 При храме оста­
ются вдова Льва Андреевича — Иустиния Андреевна (1799 г. р.) и две его
дочки — Ольга (1821 г. р.) и Мария (1823 г. р.).69 В клировых ведомостях
1840 г. их имена уже отсутствуют.70
Любопытно, что в одном селе с дедом писателя проживал и его
младший брат — Григорий (Георгий) Григорьевич Достоевский (около
1763 г. р.). Документы свидетельствуют, что он был холост, но при нем
числилась какая-то «служалая» женщина Евдокия Федоровна.71 По всей
видимости, именно безбрачие Григория помешало и ему, подобно братьям,
занять место священника в каком-нибудь близлежащем приходе. Его следы
прослеживаются в Войтовцах до 1811 г. Вышесказанное заставляет заду­
маться, почему же Михаил Достоевский столь настойчиво внушал своим
детям: «У нас однофамильцев не имеется!»72 А как же два дяди, родной и
двоюродный братья?
Размышляя над загадками родословия Достоевских, С. В. Любимов
полагал, что «наиболее трудной задачей является установить связь непо­
средственных предков Ф.М.Достоевского <...> с его отдаленными пред­
ками, жившими в первой половине XVII века, т. е. за сто с небольшим лет
до рождения его отца»73. Что ж, мы по мере своих сил пытаемся разре­
шить эту задачу. Дай Бог, чтобы наши усилия не оказались напрасными!
Но, кажется, путеводная нить родословия — у нас в руках!
65 ГАХО, ф. 315, on. 1, д. 7171, л. 17.
66 Там же.
67 ГАВО, ф. 799, оп. 1, д. 114, л. 20.
68 ГАХО, ф.315, оп. 1, д. 7336, л. 61.
69 ГАХО, ф. 315, оп. 1, д.
7336, л. 62.
70 ГАХО, ф. 315, оп. 1, д.
7502, л. 82,об.
71ГАХО, ф. 315, оа 1, д.
6865, л. 211.
72Достоевский А. М . Воспоминания. С. 202.
73Любимов С. К вопросу о генеалогии Достоевского. С. 305.
Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда
(РГНФ), номер гранта 04-04-78408а/Б.
189


Б. Н. Тихомиров
РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ'
Дмитрию Андреевичу Достоевскому
и его семье
с любовью посвящается
Тема ревности как наследственной черты характера у членов рода
Достоевских в силу скудости документальных источников по этому вопросу
не получила углубленной разработки в специальной литературе. Но посколь­
ку имеющиеся данные позволяют говорить о повторяемости патологиче­
ских проявлений ревности у мужчин по крайней мере в четырех поколе­
ниях Достоевских, а также потому, что безосновательные подозрения
одним из супругов другого в неверности (а именно — мужем жены) могут
иметь следствием искажение действительной картины истории рода, в
генеалогическом труде этот вопрос не может быть обойден молчанием.
В 1881 г., вскоре после смерти мужа, Анна Григорьевна Достоевская
начала делать в своей записной книжке разрозненные мемуарные заметки,
касающиеся различных сторон их семейной жизни с Федором Михайло­
вичем. Некоторые из этих записей нашли отражение в самой ранней по
времени биографии писателя, составленной О. Ф. Миллером и Н.Н. Стра­
ховым и помещенной в первом томе посмертного собрания сочинений
Достоевского (1883). Были среди них и такие, в которых кратко зафикси­
рованы рассказы писателя жене о своем детстве (возможно, дополненные
также сведениями, полученными А. Г. Достоевской от других родственни­
ков). «Родился в Мариинской больнице, в правом флигеле, внизу <...> —
записывает А. Г. Достоевская. — Затем переехали в левый флигель, где и
жили до отставки отца. Для Мих<аила> и Фед<ора> Мих<айловичей> была
темная комната, учились они в зале, где и сидели, уткнувши носы в свои
книги. Но лишь только отец уезжал на практику, то бросали книги и шли
к матери <...> Отец был угрюмый, нервный, подозрит<ельный>, рев­
нивый»*1. Выделенная характеристика Михаила Андреевича Достоевского
почти дословно была включена в названное выше жизнеописание писателя,
однако в усеченном виде, что, по-видимому, явилось следствием автоцен­
зуры самой А. Г. Достоевской или одного из составителей биографии —
О.Ф.Миллера: «...он (М. А. Достоевский. — Б. Т.) был человек угрюмый,
Настоящая статья написана для включения в расширенное переиздание книги: Волоц-
кой М.В. Хроники рода Достоевского (1933), которое должно выйти в Москве в 2006 г.
Публикуется с согласия составителей.
1 Ф.М. Достоевский в забытых и неизвестных воспоминаниях современников. СПб., 1993.
С. 277.
© Б. Н. Тихомиров, 2005


РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ
нервный, подозрительный»2. В результате сделанной купюры мы в тече­
ние полувека, вплоть до 1930-х гг., не находим в биографической литера­
туре о Достоевском никаких упоминаний о ревности как черте характера
отца писателя.
В 1939 г. в свет вышла книга В. С. Нечаевой «В семье и усадьбе Дос­
тоевских», где была опубликована переписка родителей писателя середи­
ны 1830-х гг. Ряд писем датирован летом 1835 г., когда Мария Федоровна
Достоевская была беременна последним — седьмым — ребенком, дочерью
Александрой (родилась 25 июля). Письма М. Ф. Достоевской от 31 мая и
от 8-10 июня 1835 г. приоткрывают краешек завесы над печальной драмой,
которая разыгралась в этом году в семье Достоевских. «До сих пор, милый
друг мой, я утешала тебя, сколько могла, в душевной грусти твоей, — пи­
шет мать писателя мужу в первом из писем, — а теперь не взыщи и на мне.
Последнее письмо твое сразило меня совершенно; пишешь, что ты рас­
строен, растерзан душою так, что в жизни своей никогда не испытал тако­
го терзания <...> ответы твои на письма мои столь холодны и отрывисты,
что я не знаю, отчего такая перемена. <.. .> В прошедшем письме твоем ты
упрекнул меня изжогою, говоря, что в прежних беременностях я ее нико­
гда не имела. Друг мой, соображая всё сие, думаю, не терзают ли тебя
те же гибельные для обоих нас и несправедливые подозрения в невер­
ности моей к тебе, и ежели я не ошибаюсь, то клянусь тебе, друг мой,
самим Богом, небом и землею, детьми моими и всем моим щастием и жиз-
нию моею, что никогда не была и не буду преступницею сердечной
клятвы моей, данной тебе, другу милому, единственному моему пред свя­
тым алтарем в день нашего брака. Клянусь также, что и теперешняя моя
беременность есть седьмой крепчайший узел взаимной любви нашей <...>;
довольно ли сей клятвы для тебя, которой я никогда еще не повторяла
тебе, во-первых, потому, что стыдилась себя унизить клятвою в верности
моей на шестнадцатом году нашего союза; во-вторых, что ты по преду­
беждению своему мало расположен был выслушать, а не только верить
клятвам моим; теперь же клянусь тебе, щадя твое драгоценное спокойст­
вие...»3 «...Не терзают ли тебя те же гибельные для обоих нас и неспра­
ведливые подозрения в неверности моей к тебе», — высказывает догадку
М. Ф. Достоевская, очевидно вспоминая в этих словах о каком-то имев­
шем место ранее инциденте, когда муж «мало расположен был выслу­
шать, а не только верить клятвам» ее. Что же это мог быть за инцидент?
Младший брат писателя вспоминает в своих мемуарах: «Один вы­
дающийся случай, которому я был свидетелем, сделал на меня сильное
впечатление, и я никогда не забывал его и теперь помню очень хорошо,
через 60 лет с лишком! Дело было так. Раз вечером, в зале, родители
ходили вместе и о чем-то серьезно разговаривали. Маменька что-то со­
2 Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского. СПб., 1883. Т. 1: Биография, письма
и заметки из записной книжки. С. 20.
3 Нечаева В.С. В семье и усадьбе Достоевских (Письма М.А. и М.Ф.Достоевских).
М„ 1939. С. 105-106.
191


Б. Н. ТИХОМИРОВ
общила отцу, и он сделался видимо очень удивлен и опечален. Потом ма­
менька разразилась сильным истерическим плачем <.. > со временем, когда
я сделался взрослым и вспоминал эту сцену, то, сопоставив последующие
обстоятельства, разгадал причину этой сцены. <...> родители разговари­
вали и делали предположения на будущее лето (разговор происходил в
конце 1834 г. — Б. Т.) о поездке в деревню, причем, вероятно, маменька
заметила, что нельзя наверно рассчитывать, а сообщила папеньке, что она
подозревает, что ее постигла вновь беременность. Услышав это, папенька,
вероятно, неосторожно высказал свое неудовольствие, что и вызвало
со стороны маменьки истерический плач»4. Это мемуарное свидетель­
ство и приведенные строки из письма М. Ф. Достоевской, как кажется, вы­
разительно друг друга дополняют и комментируют. Впервые поставившая
их во взаимную связь В.С.Нечаева пишет: «...причина сцены, наблюдав­
шейся Андреем, была много сложнее: М. А. Достоевский заподозрил жену
в неверности, результат которой видел в беременности, о чем, очевидно,
ей и сообщил»5.
Но продолжим чтение переписки. «...Ты знаешь, — возвращается
мать писателя в письме от 8-10 июня к начатому объяснению с мужем, —
что для меня всегда было невыносимо горько видеть тебя в сей лютой
и несправедливой горести, кольми же паче теперь, в разлуке, представ­
лять тебя в своем воображении грустным, расстроенным даже до отчая­
ния, и от чего же, от ложного понятия, которое Бог знает отчего тебе
приходит в голову. <...> я может быть раз 50 перечитала твое письмо,
думала и передумывала, что бы такая за отчаянная грусть терзала тебя,
которой ты в жизни своей не имел; наконец мелькнула сия гибельная до­
гадка, как стрелой пронзила и легла на сердце. Горестное предчувствие
утвердило меня в сей догадке; и поверишь ли, друг мой, я света Божьего
не взвидела; нигде не могла найти себе ни места, ни отрады. Три дня я хо­
дила как помешанная. Ах, друг мой, ты не поверишь, как это мучительно.
<...> Я не сомневаюсь в любви твоей и чту твои чувствования, боготворю
ангельски твои правила, но сама, хотя и люблю еще более, люблю без вся­
ких сомнений, с чистою, святою доверенностию, и любви моей не видят,
не понимают чувств моих, смотрят на меня с низким под<озрением>,
тогда как я дышу моей любовию. <...> и вот удел мой, вот награда непо­
рочной, страстной любви моей; и ежели бы не подкрепляла меня чистая
моя совесть и надежда на провидение, то конец судьбы моей самый был бы
плачевной. Прости мне, что пишу резкую истину чувств моих. Не кляну,
не ненавижу, а люблю, боготворю тебя и делю с тобою, другом моим един­
ственным, всё, что имею на сердце, прости, дражайший друг мой. <...>
заклинаю тебя твоею же любовью, не огорчайся и не сокрушайся обо мне,
я давно уже покорилась судьбе моей и обтерпелась»6. «Хотя из этих слов
и явствует, — пишет В. С. Нечаева, — что тяжела была жизнь Марии
4Достоевский А. М. Воспоминания. СПб., 1992. С. 73.
5 Нечаеве В. С. Ранний Достоевский. 1821-1849. М., 1979. С. 30.
6 Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских. С. 109-110.
192


РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ
Федоровны в браке с подозрительным, болезненно раздражительным и
вспыльчивым мужем, но явствует также и то, что она сохраняла в себе
огромную силу воли, смелость и чувство своего достоинства, которые по­
зволили ей дать отпор мужу тогда, когда он затронул своими подозрения­
ми наиболее глубокие ее чувства. В ответ на обвинение в измене, резуль­
татом которой будто явилась ее беременность, она ответила письмом,
исполненным сознания своей правоты, проникнутым пафосом подлинного
чувства, оскорбленного мелочными грязными подозрениями»7. Добавим
от себя, что процитированное письмо имеет значение отнюдь не частного
свидетельства об единичном инциденте, когда на шестнадцатом году се­
мейной жизни М. А. Достоевский обвинил жену в супружеской неверно­
сти. Нет, мать писателя сетует здесь, что ей «всегда было невыносимо
видеть» мужа «в сей лютой и несправедливой горести», но что она «давно
уже покорилась судьбе» своей и «обтерпелась». То есть речь идет о
постоянной черте характера Михаила Андреевича, не однажды проявляв­
шейся в семейных отношениях супругов. В этой связи приобретает особое
значение, что в предельно лаконичной характеристике отца писателя, вос­
ходящей, судя по всему, к рассказам о нем его сына, А. Г. Достоевская
выделила ревность (наряду с подозрительностью) как одну из важней­
ших черт характера М. А. Достоевского: «Отец был угрюмый, нервный,
подозрит<ельный>, ревнивый».
«Отметим, что эти пронизанные чувством обиды и искренней любви
письма жены не убедили Михаила Андреевича, — продолжает В. С. Не­
чаева. — Следующее его письмо полно новыми подозрениями против жены,
он принимает тон глубоко оскорбленного человека и стремится уязвить
ее, говоря о своих собственных семейных добродетелях, очевидно наме­
кая на ее „безнравственность“»8. «...Не сердись на меня за правду, — пи­
шет М. А. Достоевский жене в письме от 23 июня 1835 г., — внушенную
мне чистою, искреннею, постоянной и оскорбленною любовию; обо мне
не беспокойся, я здоров и как всегда пекусь о щастии моего семейства,
о нравственности моих детей и теперь более, чем когда...»9
«Конечно, наследственность не исчезла (да и куда ей деваться?) —
пишет И. Л. Волгин, переходя к разговору о Ф. М. Достоевском. — Хотя
сын и обладал качествами, как будто не совпадающими с отцовскими, —
такими, как щедрость, широта, исключительная душевная отзывчивость
на чужую боль, — несмотря на это, по ряду психических признаков он
действительно напоминает отца»10. Соглашаясь с биографом писателя
в принципе, подчеркнем свойство, не отмеченное И. Л. Волгиным: одной
из таких общих с М. А. Достоевским черт в его сыне является гипертрофи­
рованная ревность, хотя проявлялась она по преимуществу в других фор­
7Там же. С. 27. Ср.: Нечаева В. С. Ранний Достоевский. С. 31.
8 Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских. С. 27.
9 Тамже. С. 110-111.
10 Волгин И.Л. Родиться в России. Достоевский и современники: Жизнь в документах.
М., 1991. С. 139.
193


Б. Н. ТИХОМИРОВ
мах: была не «хронической», мелочно-упрёчной, тлеющей, как подзем­
ный пожар на торфяном болоте, а бурной, взрывной, но одновременно и
отходчивой, сопровождавшейся чувством собственной вины...
Воспоминания второй жены писателя, А. Г. Достоевской, как важ­
нейший источник для биографов великого романиста при всех своих бес­
спорных достоинствах имеют один очевидный «минус»: Анна Григорьевна
склонна сглаживать в своих мемуарах «острые углы», наносить на образ
«дорогого мужа» «хрестоматийный глянец». Тем более значимыми для
нашей темы оказываются ее свидетельства о вспышках по отношению к
ней беспричинной ревности со стороны Достоевского. Вот один из расска­
занных ею эпизодов:
«К сожалению, <.. .> мои выезды в свет нередко омрачались для меня
совершенно неожиданными и ни на чем не основанными приступами рев­
ности Федора Михайловича, ставившими меня иногда в нелепое положе­
ние. Приведу один такой случай.
В один из <...> литературных вечеров мы с Федором Михайловичем
несколько запоздали, и прочие участники вечера были уже в сборе. При
нашем входе все они дружески приветствовали Федора Михайловича, а
мужчины поцеловали у меня руку. Этот светский обычай (целование руки),
видимо, произвел неприятное впечатление на моего мужа. Он сухо со всеми
поздоровался и отошел в сторону. Я мигом поняла, в чем дело. Обменяв­
шись несколькими фразами с присутствовавшими, я села рядом с мужем
с целью рассеять его дурное настроение. Но это мне не удалось: на два-
три вопроса Федор Михайлович мне не ответил, а затем, взглянув на меня
„свирепо“, сказал:
— Иди к нему!!
Я удивилась и спросила:
—Ккомукнему?
— Не по-ни-маешь?
— Не понимаю. К кому ж мне идти? — смеялась я.
— К тому, кто так страстно сейчас поцеловал твою руку! <...>
Весь этот разговор Федор Михайлович вел вполголоса, однако так,
что сидевшие вблизи отлично все слышали.
<...> в первый же антракт распорядитель опять подошел ко мне с на­
стоятельною просьбою от моего мужа прийти к нему. Я поспешила в чи­
тательскую, подошла к моему дорогому мужу и увидела его смущенное,
виноватое лицо. Он нагнулся ко мне и чуть слышно проговорил:
— Прости меня, Анечка, и дай руку на счастье: я сейчас выхожу чи­
тать!
Я была донельзя довольна, что Федор Михайлович успокоился, и
только недоумевала, кого из присутствовавших лиц (все как на подбор
были более чем почтенного возраста) он заподозрил во внезапной любви
ко мне. Только презрительные слова: „Ишь французишка, так мелким
бесом и рассыпается“, — дали мне понять, что объектом ревнивых подоз­
рений Федора Михайловича на этот раз оказался старик Д. В. Григорович
(мать его была француженка).
194


РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ
Вернувшись с вечера, я очень журила мужа за его ни на чем не осно­
ванную ревность. Федор Михайлович, по обыкновению, просил прощения,
признавал себя виноватым, клялся, что это больше не повторится, и искрен­
но страдал раскаянием, но уверял, что не мог превозмочь этой внезап­
ной вспышки и в течение целого часа безумно меня ревновал и был глу­
боко несчастлив.
Сцены такого рода повторялись почти на каждом литературном ве­
чере: Федор Михайлович непременно посылал распорядителей или знако­
мых посмотреть, где я сижу и с кем разговариваю. Он часто подходил
к полуотворенной двери читательской и издали разыскивал меня на ука­
занном мною месте. <...> Мне это наскучило, и я однажды, едучи на ли­
тературный вечер, сказала Федору Михайловичу:
— Знаешь, дорогой мой, если ты и сегодня будешь так всматриваться
и меня разыскивать среди публики, то, даю тебе слово, я поднимусь с места
и мимо эстрады выйду из залы.
— А я спрыгну с эстрады и побегу за тобой узнавать, не случилось
ли чего с тобой и куда ты ушла?
Федор Михайлович проговорил это самым серьезным тоном, и я убеж­
дена в том, что он способен был решиться, в случае моего внезапного ухо­
да, на подобный скандал»11.
Надо отдать должное А. Г. Достоевской: она расчетливо выбрала «та­
кой случай», когда ревность мужа совершенно «фантастическим» образом
имела своим объектом «старика Д. В. Григоровича», и попыталась расска­
зать об этом в юмористическом ключе. Но, читая этот рассказ, можно по­
чувствовать, что в момент самого инцидента жене писателя было далеко
не до смеха. А каким Достоевский мог бывать, когда у его ревности воз­
никали хоть какие-то «действительные» основания, Анна Григорьевна пове­
дала в истории с «литературной мистификацией», на которую она опро­
метчиво решилась, чтобы разыграть мужа:
«18 мая 1876 года произошел случай, о котором я вспоминаю почти с
ужасом. Вот как было дело: в „Отечественных записках“ того года печа­
тался новый роман С.Смирновой под названием „Сила характера“. <...>
В романе, между прочим, было помещено анонимное письмо, посланное
каким-то негодяем герою романа». В письме сообщалось, что жена героя
изменяет ему с неким «брюнетом», который «любит ваши пороги обивать».
«А коли вы мне не верите, — заканчивалось письмо, — так у вашей суп­
руги на шее медальон повешен, то вы посмотрите, кого она в этом ме­
дальоне на сердце носит...»
«...И вот <...> по прочтении анонимного письма, — пишет А.Г. Дос­
тоевская, — у меня мелькнула в голове шаловливая мысль переписать это
письмо (изменив и вычеркнув две-три строки, имя, отчество) и послать
его на имя Федора Михайловича. Мне представлялось, что он, только вче­
ра прочитавший это письмо в романе Смирновой, тотчас же догадается,
11Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1971 С. 341-343.
195


Б. Н. ТИХОМИРОВ
что это шутка, и мы вместе с ним посмеемся». Но легкомысленный расчет
Анны Григорьевны не оправдался. По прочтении Достоевским получен­
ного по городской почте анонимного письма между супругами произошла
такая сцена:
«Федор Михайлович гневно посмотрел на меня, прошелся еще раза
два по комнате и остановился почти вплоть против меня.
— Ты носишь медальон? — спросил он каким-то сдавленным голосом.
— Ношу.
— Покажи мне его!
— Зачем? Ведь ты много раз его видел.
— По-ка-жи ме-даль-он! — закричал во весь голос Федор Михайло­
вич; и я поняла, что моя шутка зашла слишком далеко, и, чтобы успокоить
его, стала расстегивать ворот платья. Но я не успела сама вынуть медальон:
Федор Михайлович не выдержал обуревавшего его гнева, быстро надвинул­
ся на меня и изо всех сил рванул цепочку. Это была тоненькая, им же са­
мим купленная в Венеции [цепочка]. Она мигом оборвалась, и медальон
остался в руках мужа. Он быстро обошел письменный стол и, нагнувшись,
стал раскрывать медальон. Не зная, где нажать пружинку, он долго с ним
возился. Я видела, как дрожали его руки и как медальон чуть не вы­
скользнул из них на стол. <...> Я заговорила дружески и предложила
открыть сама, но Федор Михайлович гневным движением головы откло­
нил мою услугу. Наконец муж справился с пружиной, открыл медальон
и увидел с одной стороны — портрет нашей Любочки, с другой — свой
собственный. Он совершенно оторопел, продолжал рассматривать портрет
молча».
Заканчивается описание инцидента таким диалогом:
«— Просто хотела пошутить, — объясняла я.
— Разве возможны такие шутки? Ведь я измучился в эти полчаса! <.. .>
Ведь я в гневе мог задушить тебя! <...> Умоляю тебя, не шути такими
вещами, в ярости я за себя не отвечаю! <...>
Я искренно раскаивалась, что заставила помучиться Федора Михай­
ловича, и дала себе слово никогда в жизни не шутить с ним в таком роде,
узнав по опыту, до какого бешеного, почти невменяемого состояния
способен в эти минуты ревности доходить мой дорогой муж»12.
Сын писателя, Федор Федорович Достоевский, также унаследовал
эту родовую черту, проявлявшуюся у него в таких же, как у отца, бурных
формах. Впрочем, его биография изучена слабо, нет специальных работ,
посвященных его личности. Но одно свидетельство, принадлежащее его
второй жене, Е. П. Достоевской, подтверждает справедливость нашего за­
ключения. В 1950 г., в открытом письме в редакцию парижского журнала
«Возрождение», объясняя, почему еще в предреволюционные годы они
разошлись с сыном писателя, Екатерина Петровна, в частности, писала:
«...с годами чрезвычайно тяжелый, неуравновешенный характер Федора
12Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 290-294.
196


РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ
Федоровича, порою переходящий всякие границы, когда он в порыве ни
на чем не основанной ревности схватывал револьвер, чтобы меня за­
стрелить, а также и его безудержная страсть к азарту — во всех видах —
заставили меня решиться разойтись с ним»13. Лаконичное, но выразитель­
ное, это свидетельство говорит само за себя и вполне достаточно, чтобы,
не прерывая линии семейной преемственности, мы могли перейти к сыну
Федора Федоровича, внуку писателя, в котором эта наследственная черта
достигла, как кажется, предельного в своей болезненности выражения.
(А может быть, просто в этом случае в распоряжении исследователей ока­
зывается больше документальных свидетельств, поскольку от событий,
которым будет посвящена заключительная часть статьи, нас отделяет все­
го несколько десятилетий.)
Предваряя рассмотрение в интересующем нас отношении характе­
ристических черт внука Ф. М. Достоевского, важно подчеркнуть особую
важность поднимаемого в настоящем случае вопроса, поскольку Андрей
Федорович Достоевский является единственным человеком, от которого
мы имеем прямых потомков писателя, живущих и в настоящее время.
Однако сам А. Ф. Достоевский при своей жизни неоднократно делал устные
и письменные заявления, суть которых сводилась к тому, что с его смертью
род Достоевских заканчивает свое существование. Так в письме в Париж
своей двоюродной сестре баронессе Ольге Фальц-Фейн от 5 февраля 1963 г.
А.Ф.Достоевский писал: «...моя дочь Татьяна, отчужденная от меня во­
лей тупой и злой матери — моей довоенной жены, выйдя замуж, не поже­
лала оставить за собой фамилии своего прадеда. Приняв фамилию мужа,
она тем самым отреклась от имени Достоевского и рожденного год назад
ребенка поставила тоже на фамилию мужа. Значит, о ней и речи нет как
о Достоевской, хотя формально она его правнучка. Не хочет быть Досто­
евской — не мое дело возвращать ее в „лоно“. Других детей у меня не
было, нет и не будет. Следовательно, продолжения прямых Достоев­
ских нету. <...> Кстати, сохрани-ка эти строки, чтоб это был документ:
сколько небылиц писали после смерти Федора Михайловича, Анны Гри­
горьевны и даже моего отца — Федора Федоровича. Найдется какой-
нибудь „мудрец“ написать что-нибудь обо мне и моем потомстве, т. е.
о прямых Достоевских! Специально подписываю всё, что здесь изложил,
чтоб это был неопровержимый документ — А. Достоевский»14. То же внук
писателя утверждал в письме от 10 июля 1966 г. сотрудникам Брестского
краеведческого музея: «...из многосемейного и многодетного рода Досто­
13 Возрождение (Париж). 1950. Март-Апрель. С. 190.
14 Подпись стоит прямо посередине письма, которое затем продолжается; рядом по­
ставлен личный штамп А. Ф.Достоевского с указанием его адреса в Ленинграде, теле­
фона и вписанной датой. Печатается по ксерокопии, хранящейся в Литературно-мемо­
риальном музее Ф.М. Достоевского в Петербурге. Процитированный фрагмент с одной
купюрой (касающейся характеристики Т. В.Достоевской) был опубликован А. Ивановым
(А.И.Натовым) в статье «У могилы Ф.М.Достоевского» (The New Review / Новый жур­
нал (Нью-Йорк). 1988. No 172-173. С. 362).
197


Б. Н. ТИХОМИРОВ
евских (отступая назад на три-четыре поколения) остался я „на всё и для
всего“ единственный»15.
С легкой руки А. Ф. Достоевского утверждение о том, что с его смер­
тью род Достоевских прекратил свое существование, не однажды появля­
лось в печати.16
Однако у исследователей есть все основания считать, что подобные
декларации внука писателя не имеют под собой реальных оснований и
являются следствием патологической ревности и подозрительности, кото­
рые в этом представителе рода Достоевских приобрели уже открыто ма­
ниакальный характер. В придачу здесь мы располагаем официальными
материалами рассмотрения вопроса в судебной инстанции, которая вполне
определенно сформулировала заключение о безосновательности подозрений
в супружеской неверности, высказанных в иске Андрея Федоровича Дос­
тоевского к его первой жене Татьяне Владимировне Достоевской, и отка­
зала в аннулировании записи отцовства в отношении его сына Дмитрия.
Симптомы наследственной психологии начали сказываться у А. Ф. Дос­
тоевского еще в юношеском возрасте. Близко знавшая его в 1928-1930 гг.
в Симферополе Е. Б. Польская свидетельствует, что уже в те годы он был
«скрытно ревнив (как дед)»17. С годами это чувство начало приобретать
у внука писателя внешний, бурный характер. Вспышки неистовой ревности
и агрессивности проявлялись в поведении А. Ф. Достоевского не однажды.
Так, швейцарские исследовательницы Т. Вагнер-Симон и И.Хэфели-
Грауен, предпринявшие попытку продолжить изучение истории рода Дос­
тоевского за период после выхода книги М. В. Волоцкого и для этой цели
собиравшие в Петербурге (Ленинграде) мемуарные свидетельства, сооб­
щают со слов одной из близких к внуку писателя женщин, с которой он
«был в течение долгого времени связан любовными отношениями», что тот
«пытался помешать ей выйти замуж за ее будущего мужа» и «однажды <.. .>
хотел выбросить ее из мчащейся машины»18. Но это была хотя и интимно
близкая, но не связанная с А. Ф. Достоевским узами законного брака
женщина. В отношении же к его первой жене припадки ревности и подозри­
тельности приняли в А. Ф. Достоевском особенно мрачный и отталкиваю­
щий характер, осложненный дополнительно комплексом «внука писателя»,
блюстителя «чистоты рода».
Начать обрисовку ситуации нам хотелось бы с сопоставления двух
выразительных документов.
15Цит. по: Новый журнал. 1988. No 172-173. С. 361-362.
19 См., например, в том же «Новом журнале» комментарий А. И. Натова к процитиро­
ванным письмам; также см.: Психология судьбы. Сб. статей по глубинной психологии.
Екатеринбург, 1996. Вып. 4. С. 174-175.
17 Польская Е.Б. «Внук писателя и его мать». Достоевские в Симферополе в 1928-
1932 гг. II Мера. 1995. No 1. С. 137.
18 Вагнер-Симон Т., Хэфели-Грауен И. Семья Достоевских. Конституционно-психоло­
гическая документация с родовыми деревьями семьи Достоевских десяти поколений II
Психология судьбы. Сборник статей по глубинной психологии. Екатеринбург, 1996.
Вып. 4. Кн. 1. С. 176-177.
198


РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ
«1 мая 1945 г.
Родной мой!
Нинка послала тебе телеграмму, так что теперь ты уже наверно
знаешь. У нас теперь с тобой трое ребят. Ночью с 21 на 22 апреля роди­
лись у меня сначала доченька, а через 40 минут сын. Бедных ребятишек
я месяц не доносила, вес у них был по 2 кило. <...> Первые четыре дня я
их и не видела, а теперь меня к ним пускают, но кормят их из рожков, по­
тому что молока у меня нет. <...> О том, что у меня будут близнецы, я
узнала дней за 10 до родов <...> Татка страшно ждет братишку и сестрич­
ку <...> Они друг на друга совсем не похожи, я этим очень довольна. Мне
почему-то кажется, что сын похож на тебя, а дочка <1 нрзб.> совсем что-
то непонятное, нечто более круглое, чем сын. <...> Есть еще возможность
отсюда перевести их примерно на месяц в больницу Крупской (это на
13 линии) в отделение недоносков...»19.
«22 мая 1947 г.
Я, Достоевская Татьяна Владимировна, с 25 октября 1936 г. жена
гр-на Достоевского Андрея Федоровича, в результате своей доброй воли
объявляю, что нарушала свой супружеский долг, вступая в половую связь
с посторонними мужчинами, причем в результате половых отношений с
гр-ом Блиновым Иваном Михайловичем, имевших место в конце июня,
в начале июля 1944 г. в городе Йошкар-Ола, мальчик, рожденный мною
22 апреля 1945 г. и зарегистрированный мною под именем Достоевского
Дмитрия Андреевича, может являться сыном вышеупомянутого гр-на Бли­
нова Ивана Михайловича.
(Подпись)»20
Каким потрясающим диссонансом звучат два этих документа, напи­
санные с интервалом в два года по одному и тому же поводу и одною и
тою же рукой — рукой Татьяны Владимировны Достоевской, жены внука
писателя — Андрея Федоровича Достоевского. Сколько любви и нежности
в первом, сколько отчаяния и холодного презрения во втором. И если в
одном из них содержится правда, то в другом заведомая ложь. Которому же
из них верить?
Первый документ — письмо на фронт — имеет личный, глубоко
интимный характер (хотя по условиям военного времени оно было про­
смотрено в соответствующих органах, о чем и свидетельствует фиолето­
вый штамп: «Проверено военной цензурой»). Второй документ — сугубо
официальный. Это нотариально заверенная расписка от имени Татьяны
Владимировны Достоевской, свидетельствующая «факт» ее супружеской
неверности, фигурирующая в материалах судебного разбирательства.
Знакомясь с историей взаимоотношений Андрея Федоровича и Тать­
яны Владимировны Достоевских, перебирая старые, выцветшие документы,
19 РГАЛИ, ф. 212, оп. 4. Na 3 (Письмо Т. В.Достоевской к А.Ф. Достоевскому от 1 мая
1945 г.).
20 РГАЛИ, ф. 212, on. 4. Na 7 (Документ полностью процитирован в «Возражении Т. В. Дос­
тоевской на Кассационную жалобу А.Ф. Достоевского», 9 апреля 1952 г., с. 2).
199


Б. Н. ТИХОМИРОВ
знакомясь с аргументами pro и contra, исследователь проникается доверием
к первому, исполненному искренней любви и нежности, личному письму.
Надо также иметь в виду, что второй документ — «нотариально заверен­
ную» расписку, свидетельствующую супружескую неверность ответчицы,
суд не счел достаточным аргументом в пользу А. Ф. Достоевского: в мате­
риалах дела содержатся данные, согласно которым расписка была выдана
Т. В. Достоевской «под влиянием угроз и насилия со стороны истца»21.
Впрочем, для любого непредвзятого читателя это видно и невооруженным
глазом: по своему стилю текст документа очень напоминает признательные
показания-самооговоры на политических процессах 1930-х годов. «...Мы
вместе разрабатывали текст этого письма (расписки. — Б. Т.)...» — заявил
на суде А. Ф. Достоевский.22 «Он заставил меня подписаться под каким-
то письмом, которого я никогда не видела и не писала...» — возражала
Т. В. Достоевская.23
Какова же предыстория этой судебной тяжбы, суть которой — в иске,
поданном А. Ф. Достоевским весной 1951 г. (через шесть лет после рож­
дения сына) в Октябрьский районный суд г. Ленинграда об аннулирова­
нии записи отцовства в отношении ребенка, Дмитрия Андреевича Досто­
евского, рожденного его женой Т. В. Достоевской 22 апреля 1945 г. (иске,
повторим, который Андрей Федорович, по его собственному выражению,
«с треском проиграл»24)?
Собственные пояснения А. Ф. Достоевского на судебном процессе, вся
линия его поведения не могут не вызвать крайнего недоумения у любого
человека, знакомящегося с обстоятельствами дела. С первых дней Вели­
кой Отечественной войны внук писателя находился на фронте, жена с
дочерью в эвакуации — в Йошкар-Оле. В середине лета 1944 г. часть, в
которой служил А. Ф. Достоевский, отводят с фронта в Ленинград для пе­
реформирования. По свидетельству Т. В. Достоевской, прибыв в Ленин­
град (сроком на несколько месяцев), Андрей Федорович вызвал семью
из эвакуации. Как можно быстрее — три года разлуки! — Татьяна Влади­
мировна с дочкой «летят» на встречу с мужем и отцом. Что может быть
естественнее, да еще в условиях военного времени! См., однако, поздней­
шую трактовку этого события А. Ф. Достоевским: «Внезапно, без преду­
преждения, бросив обожаемую сестру и вполне налаженную жизнь, в са­
мых последних числах августа, стремительно, затратив всего три дня на
дорогу, явилась в Ленинград ТВ (Татьяна Владимировна. — Б. Т.) с доче­
рью. <.,,> Для меня было ясно, что не простые причины толкнули ТВ
21 Решение Народного суда 11 участка Октябрьского района гор. Ленинграда от 20 марта
1952 года. Дело No 22. Печатается по заверенной машинописной копии, хранящейся в
Литературно-мемориальном музее Ф.М. Достоевского в Санкт-Петербурге.
22 РГАЛИ, ф. 212, оп. 4, Ne 7 («Протокол судебного заседания по делу Ne 2574 в Народ­
ном суде 11 участка Октябрьского района Ленинграда», 17 мая 1951 г., с. 2).
23Там же.
24 РГАЛИ, ф. 212, оп. 4, Ne 9 («Сведения, которые могут быть полезны при проведении
развода А. Ф. Достоевского с Т. В. Достоевской», I960, с. 7).
200


РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ
на этот внезапный и ничем не оправданный шаг. Однако свой внезапный
приезд ТВ патетически мотивировала тем, что ребенку необходимо сви­
деться с отцом, что сама она измучилась от постоянных волнений за меня,
что я еще не вышел из войны, которая еще неизвестно, чем для меня
окончится и т. п., и пр.»25. Комментарии, как говорится, излишни. Впро­
чем, за одним исключением. Датировка: «в самых последних числах
августа» — является умышленным и многозначительным сдвигом против
реальных сроков. Дело в том, что в автобиографическом документе, оза­
главленном «СВЕДЕНИЯ, которые могут быть полезными при проведе­
нии развода А. Ф. Достоевского с Т. В. Достоевской», Андрей Федорович
пишет: «Уже в двадцатых числах сентября ТВ заявила мне, что она бере­
менна. Как ни наивен я бывал в подобных ситуациях, но это заявление
еще больше укрепило меня в убеждении, что приезд ТВ таит в себе что-то
скрытое...»26 Этот расчет — один из главных «аргументов» внука писате­
ля, на котором базируются все его последующие подозрения. Но в офици­
альном документе — Кассационной жалобе на решение Народного суда от
20 марта 1952 г. — А. Ф. Достоевский заявляет, что интимные отношения
с женой у него возобновились не «в самых последних числах», а — 18 ав­
густа 1944 г.27 Однако передвижка в этом пункте сроков с конца на сере­
дину месяца в корне подрывает все его «арифметические» подозрения.
Рождение Т. В. Достоевской 22 апреля 1945 г. недоношенной двойни
(девочка Ирина умерла в возрасте полутора месяцев) вызывает у ее мужа
новый виток подозрений: «Если ранее во мне на основании личных и со­
вершенно интимных наблюдений уже зародились подозрения, что Досто­
евская Т. В., вернувшись в Ленинград и встретившись со мной, уже была
беременна, то теперь датой родов эти подозрения облеклись в реаль­
ность»28. «По срокам же совершенно очевидно, что нормальные роды не
могли произойти, если вести отсчет от конца августа — начала сентября»29.
Вновь еще один намеренный временной сдвиг — теперь уже на «начало
25 РГАЛИ, ф. 212, оп. 4, Ne 9 («Сведения, которые могут быть полезны...», с. 4).
26Там же.
27 РГАЛИ, ф. 212, оп. 4, Ne 7 («Кассационная жалоба Достоевского А.Ф. по делу с Дос­
тоевской Т.В.» от 30 марта 1952 г., с. 2).
28 РГАЛИ, ф. 212, on. 4, Ne 7 (Достоевский А.Ф. «Необходимые сведения о семье и себе»).
28 «Сведения, которые могут быть полезны...», с. 5. Заметим в этой связи, что прежде­
временные роды имели место в семье Достоевских неоднократно. Так, младший брат
писателя Андрей свидетельствует в своих мемуарах, что он «был несколько недоно­
шен» и появления его «на свет Божий вовсе не ожидали так скоро, как оно соверши­
лось» {Достоевский А. М. Воспоминания. С. 27). Раньше времени родилась и любимая
бабушка Андрея Федоровича — Анна Григорьевна Достоевская, юмористически опи­
савшая в своих воспоминаниях, как вела себя ее мать, «не ожидавшая так скоро пред­
стоявшего ей „события“» (Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 38). По свидетельству
Екатерины Петровны Достоевской (в письме от 14 февраля 1908 г. к свекрови, Анне
Григорьевне), и сам Андрей Федорович «родился <...> вероятно, дней на 10 раньше сро­
ка», а его старший брат Федик «раньше срока на 3 -4 недели» (ИРЛИ, ф. 100. No 30354;
в «Хронике рода Достоевских» М. В. Волоцкого назван иной срок — «месяца на полтора
раньше срока»). Не поэтому ли в порывах ревности бегал за женой с револьвером отец
А. Ф.Достоевского — Федор Федорович?
201


Б. Н. ТИХОМИРОВ
сентября». И всё с одной единственной целью. Но рассмотрение вопроса в
судебной инстанции, с учетом медицинских документов, данных судебно-
медицинской экспертизы, а также свидетельских показаний медперсонала
приводит к иному решению:
«...Согласно проведенной экспертизе крови у Достоевского — истца
и Достоевского Дмитрия фиксируется одинаковая группа крови 0 (1), со-
гласно заключению судебно-медицинской экспертизы срок зачатия ре­
бенка Дмитрия 18 августа 1944 года ответчицей вполне вероятен с учетом
преждевременности родов, в результате чего ребенок родился недоно­
шенным. Это обстоятельство подтверждается всеми материалами дела,
клинической картой родовспоможения No 004749, историей развития но­
ворожденного. При таком положении у суда нет оснований не доверять
ответчице, что расписка, уличающая ее в супружеской неверности, была
ею выдана под влиянием угроз и насилия со стороны истца...»30
Решением Народного суда Октябрьского района Ленинграда от 20 мар­
та 1952 г. в аннулировании записи отцовства, а также в лишении ребенка
Дмитрия Андреевича Достоевского родовой фамилии Достоевских истцу
Андрею Федоровичу Достоевскому было отказано. Анализ всей совокуп­
ности документальных материалов, фигурировавших в судебном рассмот­
рении, убедительно свидетельствует, что у Т. В. Достоевской не могло
быть мотива, приписанного ей ревнивыми подозрениями мужа, затевать
«интригу» со «спешным приездом» из Йошкар-Олы единственно с ковар­
ной целью ввести А. Ф. Достоевского в заблуждение в отношении про­
исхождения ее беременности. Установленные на суде сроки начала бере­
менности — середина августа 1944 г. — однозначно удостоверяют, что
Дмитрий Андреевич Достоевский является сыном Андрея Федоровича
Достоевского и прямым правнуком великого русского писателя Федора
Михайловича Достоевского, законным членом рода Достоевских.
В заключение же отметим странное и грустное совпадение: в 1945 г.
в семье правнука — А. Ф. Достоевского почти тождественно повторилась
нравственно-психологическая ситуация, имевшая место ровно за ПО лет
перед этим, в 1835 г., в семье его прадеда — М. А. Достоевского. Только
в отличие от правнука, до мозга костей человека советской эпохи, прадед
М. А. Достоевский в 30-е годы XIX в. конечно не мог и помыслить, даже
пребывая в пароксизме ревности, чтобы выносить свои глубоко личные
отношения с женой на суд общественности, собирать (или точнее фабри­
ковать) уличающие «ответчицу» документы, в придачу оформляя их
нотариально, публично, «под протокол» раскрывать интимные подроб­
ности супружеских отношений. Всё это — чудовищные приметы минув­
шего XX века.
О temporal о mores!**
30 Решение Народного суда 11 участка Октябрьского района гор. Ленинграда от 20 марта
1952 года. Дело Na 22.
* Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ),
номер гранта 04-04-78408 а.
202


H. H. Богданов
ПОСЛЕСЛОВИЕ ПСИХИАТРА
К СТАТЬЕ «РЕВНОСТЬ ДОСТОЕВСКИХ»
Б. Н. Тихомировым детально и с исчерпывающей полнотой рассмот­
рены биографические факты, свидетельствующие, что ревность действи­
тельно была отличительной чертой в роду Достоевских. В работе, рассчитан­
ной на самого широкого читателя, в большинстве своем не обладающего
специальными знаниями в области психологии и психопатологии, столь
скрупулезный анализ проблемы совершенно оправдан. Однако для психи­
атра наличие ревности вытекает уже из одного, к тому же широко извест­
ного обстоятельства, что Федор Михайлович Достоевский и несколько его
ближайших родственников страдали эпилепсией, а эпилептоидные черты
характера в той или иной степени присущи практически всем известным
нам представителям этого рода. В самом деле, многовековой опыт евро­
пейской психиатрии показывает, что трудно сыскать других таких рев­
нивцев, каковыми являются многие эпилептики. К тому же, это качество,
если только можно рассматривать его как некую чистую краску, мощней­
шим образом потенцируется у людей эпилептоидного склада целым рядом
других, также имманентно присущих им особенностей психики. Среди них
прежде всего должны быть упомянуты такие чрезвычайно выраженные,
подчас переходящие всякие границы терпимого черты, как эгоцентризм,
с вытекающей из него убежденностью, что оскорбленный ревнивец обладает
полным правом решать судьбы других людей; психическая ранимость,
заставляющая человека копить в себе все обиды (нанесенные ему невольно
или часто вообще мнимые), тесно связанные с этим подозрительность и
злопамятность, а также склонность к немотивированным, растущим как бы
«изнутри» личности злобно-тоскливым колебаниям настроения. Свою роль
играет здесь и повышенное сексуальное влечение.
Неудивительно в таком случае, что ревность, как яркая черта харак­
тера, просматривается и по боковым ветвям знаменитого рода. В отдель­
ных случаях обнаруживаются поразительные примеры, когда начинает
казаться, что судьбы многих носителей крови Достоевских пишутся как бы
по одному «сценарию». В числе таковых могут быть упомянуты обстоя­
тельства личной жизни правнука старшего брата писателя — Александра
Владимировича Владиславлева (внука Марии Михайловны Достоевской),
близко напоминающие описанные в работе Б. Н. Тихомирова поступки
Андрея Федоровича Достоевского — его троюродного дяди. Так же как и
внук писателя, обвинив жену в супружеской неверности, Владиславлев
отказался от младшего ребенка в семье и много лет тиранил свою первую
© H. Н. Богданов, 2005


H. Н. БОГДАНОВ
жену такими агрессивными, буквально экстремистскими действиями, как
например, похищение старших детей. Так же как и А. Ф. Достоевский,
А. В. Владиславлев всю жизнь оставался непреклонным в своем, однажды
принятом решении.1 До какой степени может доходить здесь кипение
страстей, видно хотя бы из двух писем еще одного представителя рода —
Владимира Михайловича Владиславлева (внучатого племянника Ф.М. Дос­
тоевского, отца А. В. Владиславлева), написанных в феврале 1891 г. другу
юности В. И. Срезневскому. Правда, речь в них идет не о супружеской
ревности, а, скорее, о ревности братской. Однако степень неприязни, ко­
торую может вызвать у человека эпилептоидного склада другой мужчина
и весь комплекс связанных с этим переживаний, видны здесь во всей
своей обнаженности:
«13. И. 1891 г. Москва
Милый Всеволод! Обращаюсь к тебе с очень серьезным поручением,
которое прошу держать в тайне. <Сестра> Оля меня недавно известила
письмом, что 12 февраля состоится ее обручение — ужасайся! — с Береж-
новым12. <...> Дело в том, что нужно бы поосновательнее узнать о здоро­
вье и личности Бережнова. Еще будучи в гимназии и не имея о нем ника­
кого понятия, я слышал о нем сведения самые подозрительные. Будто бы
он „специалист“ по всяким непотребным домам <.. .>. Мне было слишком
больно — даже с тобой, милый, распространяться о печальном увлечении
сестры этим проходимцем. Теперь серьезная постановка дела заставляет
меня обратиться к тебе со следующей просьбой: справься <...> (если
можно, стороной, легонечко) о Бережнове и постарайся, главным образом,
заручиться какими-нибудь компетентными свидетельствами, что он та­
кое. <...> Сестра и брат Коля, относившийся сначала не сочувственно к
Бережнову, <теперь> от него — стыдно сказать — в восторге и готовы
скорее со мной прекратить <отношения>, чем с ним. Что он, плут, гуляка
и грубый карьерист, каким мне он представляется, или я ошибаюсь? Мне
противно одно лицо его с жутким лбом, черными фатовскими усами и
глупыми тараканьими глазами. Я боюсь, что моя антипатия, редко меня
обманывающая, на этот раз напрасно меня мучит. <...> Сестра отрази­
ла все мои атаки на ее жениха одним словом: клевета. <...> Чтобы убе­
дить влюбленную девушку, требуется нечто слишком уж осязательное...»
«24. И. 1891 г.
Сестрам я уже написал несколько энергичных писем, которые могли
быть переданы Бережнову — но от него я не имею ни слуху ни духу: точ­
но не ему в лицо было брошено несколько оскорбительных упреков, от
1 Сведения получены от дочерей А. В. Владиславлева от первого брака. С их согласия
этот материал будет включен в «Хронику рода Достоевского», исправленное и допол­
ненное издание которой готовится нами в настоящее время к печати.
2 Бережное Иван Павлович (1866-1919). Служил столоначальником департамента желез­
нодорожных дел министерства финансов (см.: Волоцкой М. В. Хроника рода Достоев­
ского: 1506-1933. М„ 1933. С. 113).
204


ПОСЛЕСЛОВИЕ ПСИХИАТРА
которых он раз (мне сестра писала в доказательство его доброго сердца!)
в „обморок упал“! <...> Если бы я был уже не студент <...> я бы конечно *
приехал сам в Петербург и после <нрзб.> последних попыток убедить сес­
тер <в своей правоте>, предложил бы Бережнову альтернативу: отдать все
Олины письма и карточки, отказаться от <ее> руки — или дуэль. <...>
С другой стороны, я иногда думаю: у меня своя семья, Оля со мной гово­
рить не хочет — к чему я хлопочу так! <...> Меня возмущает только, что
Бережное, по-видимому, хочет пристроиться так, чтобы, высосав всё из
Оли, приняться за Веру, а потом и за Надю, причем пройдется сразу и на­
счет денег и насчет „клубнички“...»3
Судя по воспоминаниям М. А. Ивановой, большим ревнивцем был
и племянник Ф. М. Достоевского — Александр Петрович Карелии (сын
сестры писателя Варвары Михайловны). Еще не будучи женат, он «все
время мечтал об идеальной невесте, которая ему рисовалась обязательно
стриженой и не старше 16 лет. Невесту эту он заранее ревновал ко всем»4.
А когда (разумеется, в шутку!) «Достоевский заявил ему однажды, что
правительство поощряет бегство жен от мужей в Петербург для обучения
шитью на швейных машинках и для жен-беглянок организованы особые
поезда, Карелии верил, сердился, выходил из себя и готов был чуть ли не
драться за будущую невесту»5. Дочка внучатого племянника Ф. М. Досто­
евского, профессора истории Юрия Алексеевича Иванова (внука сестры
писателя Веры Михайловны), Елена Юрьевна Бабушкина рассказывала
автору этих строк, что, уйдя из семьи, ее отец много лет писал своей быв­
шей жене — ее матери — письма с упреками, в том числе и интимного
характера.6 Разумеется, в роду Достоевских ревновали и женщины, хотя
об этом нам известно гораздо меньше. Красноречивым фактом можно
считать письмо Александры Михайловны Шевяковой сестре Вере (где,
правда, автор пытается смягчить ревность юмором и иронией):
«25. VIII. 1881 г.
<Муж> Владимир так тебя полюбил, что уж не знаю, не начать ли
мне тебя ревновать к нему: и добра-то ты, и кротка-то и необыкновенно
добродетельная и сердечна, так что целый акафист готов»7.
Таким образом, вспышки ревности и нетерпимого отношения к близ­
ким были свойственны многим представителям яркого, но страстного и
мятежного рода Достоевских. Причем, как мы видим, совершенно незави­
симо, так сказать, от уровня интеллектуального развития! И все же пове­
дение внука писателя выходит даже и из этих рамок. Разумеется, на то
должны быть свои причины. Думается, их следы надо искать в биографии
этого человека. По нашему убеждению, определенный свет проливают
3 РГАЛИ, ф.436, оп.1, ед. хр. 2634, л. 54, 56-57.
4 Цит. по: Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского. С. 169.
5Там же.
6 Публикуется с согласия Е. Ю. Бабушкиной.
7 Цит. по: Волоцкой М. В. Хроника рода Достоевского. С. 189.
205


H. Н. БОГДАНОВ
здесь цитируемые Б. Н. Тихомировым мемуары Е. Б. Польской, близко
знавшей невестку писателя Екатерину Петровну Достоевскую и ее детей.
Мы ведем речь об описанном мемуаристкой трагическом событии, пора­
зившем семью Достоевских осенью 1921 г.:
«Когда Федя (старший брат А. Ф. Достоевского. — Я. Я.) умер (отро­
ком), мать в отчаянии крикнула Андрею: „Лучше бы умер ты!” Он этого
ей никогда не мог ни простить, ни забыть, как ни любил ее, как ни под­
чинялся ей, властной. Сам же твердого (её) характера не имел, был не в
пример ей скорее чувствителен, чем рационален. А характер формировал­
ся нелегкий, сдержанно-скрытный, застенчивый, мнительный. Ранимый.
Ущербный» 8.
Возьмем на себя смелость утверждать, что обиды такого рода, даже и
у менее чувствительных натур, не могут быть ни прощены, ни забыты ни­
когда. Каждому врачу известно, что гной, образовавшийся в человеческом
организме, уже никогда не сможет сам собой рассосаться и будет упорно
искать себе выхода наружу, перетекая из одной полости в другую и созда­
вая тем самым постоянную угрозу для жизни человека. Так и пережитая
некогда душевная травма постоянно напоминает о себе, толкая человека к
бурному отреагированию болезненных эмоций. Увы, облегчение наступает
лишь тогда, когда несчастный может видеть, что кто-то другой оказался
точно в такой же ситуации! К великому сожалению, для А. Ф. Достоевско­
го таким человеком мог стать только его сын. Видимо, внук писателя
не сразу осознал предоставившуюся ему возможность выплеснуть
накопившуюся боль. Больше того, он мог действовать и не вполне
осознанно!
Однако, вступив на этот страшный путь, Андрей Федорович уже не мог ни
свернуть с него, ни повернуть вспять. Не потому ли во всем этом деле
присутствует и еще одна характерная для внука писателя черта — бросать
в костер обманутого супружеского доверия и все прочие нанесенные
ему обиды. Об этом свидетельствуют, к примеру, строчки черновика его
nHCbM^HTegar^ojp^g^ С. В. Белову:
Вы не однократно были свидетелем отношения ко мне моих бывших
учеников (самого разного времени) — от них в трудные годы моих тяже­
лых болезней (1954—55; 56-57; 58) я видел участие, ласку, слышал доброе
слово, а от дочери? Именно в эти года на основании закона я имел право
не только уменьшить, но и временно вовсе снять с меня алимент<ы>-
платежи, чтобы легче было вставать на ноги. Мне как могли помогали мои
воспитанники (да, да! они тратили, чтоб меня поднять, свои стипендии (!)),
а дочь? Какие же у меня могут быть основания ждать искренней встречи,
если же первыми словами станут слова искреннего сожаления, что ее, ко­
торой, как дочери, я никогда не сделал ничего плохого, не осенило нако­
8 Польская Е.Б. «Внук писателя и его мать». Достоевские в Симферополе в 1928-
1932 гг. // Мера. 1995. No 1. С. 132.
206


ПОСЛЕСЛОВИЕ ПСИХИАТРА
нец сознание неправоты роли, которую ее с детства заставили играть? Всё,
что способно на ложь, — для меня презренно и ненавистно — в этом кор­
ни моего ухода из семьи»9.
Точно так же в послевоенные годы нарастало у А. Ф. Достоевского
убеждение, что ненавидевшее его воинское начальство специально посы­
лало его на самые опасные участки фронта, обрекая на верную гибель, ко­
торой он только чудом избежал.
Важно подчеркнуть, что мы вовсе не хотим видеть героев своего раз­
бора в одном только «черном» цвете. Парадокс жизни как раз и заключа­
ется в том, что один и тот же человек может быть совершенно разным
(причем абсолютно искренне!) в различных жизненных ситуациях. Тот же
Александр Владимирович Владиславлев (уже бросив семью!) стал истин­
ной опорой для своих сводных сестер в страшные годы Гражданской
войны и, по их признаниям, буквально спас их от голодной смерти, а внук
писателя в последний период своей жизни без устали хлопотал за обездо­
ленных, по его мнению, людей, обнаруживая не только энергию, но и уди­
вительное чувство такта (см., например публикуемое в переиздании книги
«Хроника рода Достоевского» письмо А. Ф. Достоевского весьма влия­
тельному в литературных кругах того времени писателю В. Г. Лидину по
поводу судьбы вдовы писателя Сойкина).
В заключение мы не можем не удержаться еще от одной частной и
уже совершенно иного характера ремарки. Хочется отметить не только
высокую научную добросовестность автора публикуемой выше работы,
но и широкий диапазон его научных интересов, простирающийся от спе­
циальной филологической проблематики до вопросов родословия, биогра­
фии и патографии писателя. Не будет преувеличением сказать, что работа
Б. Н. Тихомирова «Ревность Достоевских» украсила бы любой патографи­
ческий сборник!8
8РГАЛИ, ф. 212, оп. 4, ед. хр. 1, л. 4-5.
207


ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЕ
ШТУДИИ


М.А.Ионина
РАЗНЫЕ ПЕРЕВОДЫ КНИГИ ИОВА
И ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО 1870-1880 гг.
Эпоха XIX столетия отмечена бурным развитием переводческой дея­
тельности. В области религиозного просвещения это время активного
перевода на русский язык книг Священного Писания. Потребность в чте­
нии Библии на родном, понятном языке как в кругах интеллигенции, так и
в народной среде обусловила создание в 1812 г. Российского Библейского
Общества. Однако в силу исторических причин полный текст перевода
Священного Писания на русский язык, утвержденный Святейшим Сино­
дом, был издан только в 1876 г. В течение этого периода предпринима­
лись различные попытки перевода на русский язык отдельных книг Биб­
лии частными лицами.
В контексте творчества Достоевского нас прежде всего интересует
перевод на русский язык ветхозаветной Книги Иова. Именно об этой кни­
ге писатель так эмоционально высказывается в письме к А. Г. Достоевской
от 10/22 июня 1875 г., где он сообщает: «Читаю книгу Иова, и она приво­
дит меня в болезненный восторг; бросаю читать и хожу по часу в комнате,
чуть не плача, и если б только не подлейшие примечания переводчика, то,
может быть, я был бы счастлив. Эта книга, Аня, странно это — одна из
первых, которая поразила меня в жизни, я был еще тогда почти младен­
цем!» (29г; 43) Влияние этой библейской книги сказалось в творчестве
Достоевского в целом, особенно же — в процессе создания романов «Бе­
сы», «Подросток» и «Братья Карамазовы». Однако благодаря исследова­
ниям И. А. Чистовича известно, что к первой половине 1870-х гг. сущест­
вовало по крайней мере четыре перевода Книги Иова на русский язык:
1. Перевод, предпринятый профессором еврейского и русского язы­
ков протоиереем Г.П.Павским в 1838-1839г. (не был опубликован);
2. В 1840-х г. переводом Книги Иова занимался архимандрит Мака­
рий (Глухарев). Его перевод был опубликован в журнале «Право­
славное обозрение» (1861. No 5);
© М. А. Ионина, 2005


М.А.ИОНИНА
3. В 1860 г. в Вятке был издан отдельной книгой перевод епископа
Агафангела (Соловьева) с обширными примечаниями и коммента­
риями переводчика;
4. Синодальный перевод Книги Иова (СПб., 1872).
Следовательно, возникает вопрос: какой из этих переводов использо­
вал писатель в процессе работы над романами? К настоящему времени
существует две точки зрения по этому вопросу. По мнению Н. Ефимовой,
в детстве, когда он был «почти младенцем», Достоевский читал Книгу
Иова на церковнославянском языке. Позднее, в 1875 г., в Эмсе он читал
Иова во французском переводе Леруа.1 С данным утверждением не со­
глашается Н. В. Балашов, который утверждает, что первой книгой для чте­
ния в семье Достоевских были «Сто четыре истории Ветхого и Нового
Завета» Иоганна Гибнера в переводе М. Соколова. В Эмсе же, по его мне­
нию, Достоевский читал «Книгу Иова в русском переводе с краткими объ­
яснениями», напечатанную в Вятке двумя изданиями в 1860 и 1861 гг.
В своих рассуждениях Н. В. Балашов, в частности, опирается на описание
библиотеки Достоевского, сделанное Л. П. Гроссманом.
В свете всего сказанного нам представляется важным провести со­
поставительный анализ вариантов русского перевода Книги Иова и фраг­
ментов из текстов Достоевского (черновых и печатных), где эта библей­
ская Книга так или иначе нашла отражение. В исследуемое поле будут
включены романы «Подросток» и «Братья Карамазовы». Полагаем наибо­
лее удобным начать анализ с подготовительных материалов к роману
«Подросток».
Первый фрагмент:
«И ангелы Божии несовершенны, совершен и безгрешен один Бог наш
Иисус Христос; ему и ангелы служат» (16; 140).
Иов. 4:18:
— Макарий: «Се! Слугам Своим Он не доверяет; и в Ангелах Своих
усматривает недостатки».
— Агафангел: «Вот, Он слугам Своим не доверяет, и в Ангелах Своих
усматривает недостатки!»
— Синод. : «Вот, Он и слугам Своим не доверяет; и в Ангелах Своих
усматривает недостатки».12
1 См.: Ефимова Н. Мотив библейского Иова в «Братьях Карамазовых» // Достоевский.
Материалы и исследования. СПб., 1994. Т. 11. С. 125. [Как отметил Н. В. Балашов (см.
след, примеч.), указание на «перевод Леруа» основано на недоразумении: на самом
деле имеется в виду драма «Иов», принадлежащая перу французского христианского
социалиста Пьера Леру. — Рвд ].
2 См.: Балашов Н. В. Иов с «подлейшими примечаниями»: что же читал Достоевский? //
Достоевский и мировая культура. СПб., 1996. No 6. С. 82-66; Балашов Н. В. Спор о русской
библии и Достоевский II Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1996. Т. 13.
С. 10-11. [Отметим, что в Каталоге библиотеки Достоевского, составленном Л. П. Гросс-
сманом, переводчик книги И.Гибнера не указан. Имя М. Соколова ошибочно названо в
комментариях ПСС (см.: 292; 214); правильно на принадлежность перевода В. Богород­
скому указано в иэд.: Библиотека Ф.М.Достоевского. Опыт реконструкции: научное
описание. СПб., 2005. С. 109. — Рей].
212


ПЕРЕВОДЫ КНИГИ ИОВА И ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
Отметим, что данная связь текста Достоевского с Книгой Иова впер­
вые выявлена нами. Библейский текст включен в форме свободного пара­
фраза. Писатель вводит в свой текст только вторую часть стиха, причем
сопровождая ее личной интерпретацией смыслового содержания. Во всех
трех переводах библейский текст второй части стиха тождествен и по
форме, и по содержанию. Следовательно, не один из переводов не может
быть наделен степенью большей близости к авторскому тексту.
Следующий фрагмент:
«И придешь ко гробу в старости, как колос к снопу в свое время» ( 16;
140).
Иов. 5: 26:
— Макарий-. «Сойдешь в полноте во гроб, как восходит скирд снопов
в свое время».
— Агафангел: «Ты придешь к гробу в старости, как колос к стогу в
свое время».
— Синод.: «Войдешь во гроб в зрелости, как укладываются снопы
пшеницы в свое время».
В данном фрагменте все четыре текста на уровне смыслового содер­
жания представляются идентичными. Однако перевод Агафангела воспри­
нимается как наиболее близкий авторскому тексту. Связано это с рядом
элементов внешнего оформления текста. Порядковый и количественный
состав слов в обоих фрагментах оказывается одинаковым. Значимым
является факт использования слов с точным лексическим значением биб­
лейского контекста. Однако текст нельзя обозначить как графически не­
фиксированную цитату, так как местоимение «ты» в авторском тексте
представлено союзом-связкой «и», и слово «стог» (библейский текст)
заменено близким по смыслу словом «сноп».
Следующий случай:
«Все мы вчера только пришли и ничего еще не успели узнать» (16; 140).
Иов. 8: 9:
— Макарий: «Ибо мы вчерашние, и ничего не знаем, ибо дни наши
на земле тень».
— Агафангел: «...ибо мы вчера явились и ничего не знаем; дни наши
на земле — тень».
— Синод.: «А мы — вчерашние, и ничего не знаем, потому что наши
дни на земле тень».
В подготовительных материалах библейский текст графически не отме­
чен как цитата. Однако Достоевский почти дословно передает смысловое
содержание первой части библейского стиха, хотя совершенно не фикси­
рует в своем тексте вторую часть. Фрагмент организован в форме авторской
интерпретации ветхозаветного текста. Рассматривая принцип организации
данного предложения, надо отметить ряд существенно выразительных
элементов, которые позволяют полагать, что писатель работает именно с
библейским текстом Агафангела. Во-первых, в текст рукописных редак­
ций вводится словосочетание «мы вчера», которое встречается только
213


М.А. ИОНИНА
в тексте Агафангела; в остальных переводах текст организован словосо­
четанием «мы вчерашние», которое дальше от текста Достоевского. Во-
вторых, только в тексте Агафангела смысловое значение словосочетания
«мы вчера» уточнено глаголом «явились». В процессе организации автор­
ского текста происходит замена синонимичных слов («явились» на «при­
шли»). В других переводах текст первой части библейского стиха оформлен
иначе. Таким образом, можно предположить, что в данном фрагменте
текст Достоевского более близок переводу Агафангела.
Следующий фрагмент:
«Сказано: „Надежда лицемера погибнет, и безопасность его — дом
паука“» (16; 140).
Иов. 8: 13,14:
— Макарий: «13. Таковы стези всех забывающих Бога; и надежда
лицемера погибнет.
14. Опора его подсечена, и твердыня его — дом паука».
— Агафангел: «13. Таковы пути всех забывающих Бога! Надежда ли­
цемера погибнет;
14. упование его подсечено; безопасность его — дом паука».
— Синод.: «13. Таковы пути всех забывающих Бога; и надежда ли­
цемера погибнет;
14. Упование его подсечено, и уверенность его — дом паука».
Своеобразие данного фрагмента состоит в том, что он организован
посредством частичного цитирования библейского текста. Авторский текст
представлен сочетанием «концевых» фраз двух библейских стихов. Первая
часть записи Достоевского «надежда лицемера погибнет» точно совпадает
с библейским текстом, который в этой части одинаков во всех трех пере­
водах. Однако перевод второй части стиха 14 принципиально различен по
смысловому содержанию, и с текстом Достоевского совпадает лишь текст
перевода Агафангела. Обобщая вышеизложенное, можно утверждать, что
и в этом фрагменте авторский текст является точным, но графически не
обозначенным цитированием текста Агафангела.
Далее:
«И погрузят тебя в такую грязь, „так что самые одежды твои возгну­
шаются тобою“ — вот что сказано» (16; 140).
Иов. 9: 31:
— Макарий: «...тогда Ты в ров погрузил бы меня, и возгнушались бы
мною ризы мои».
— Агафангел: «.. .то и тогда погрузишь Ты меня в грязь, так что оде­
жды возгнушаются мною».
— Синод. : «То и тогда Ты погрузишь меня в грязь, и возгнушаются
мною одежды мои».
Библейский текст в данном фрагменте у Достоевского разбит на две
части. Доказательством этому служит графическое отделение второй части
библейского стиха, которая введена в текст наброска в форме цитаты.
Однако очевидно, что в этом случае кавычки не оправдывают своего на­
214


ПЕРЕВОДЫ КНИГИ ИОВА И ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
значения — маркировки дословной передачи «чужого» текста в автор­
ском. Текст Макария при анализе можно исключить из сферы внимания,
так как его библейский перевод изобилует словами, которые далеки от
текста Достоевского. Закавыченный текст является парафразом либо из пере­
вода Агафангела, либо из Синодального перевода, так как в этой части тек­
стовое поле двух переводов в значительной степени совпадает. Однако
составной союз «так что» присутствует только в тексте Достоевского и
в переводе Агафангела, что может свидетельствовать о родственности имен­
но этих двух текстов.
Следующие два фрагмента:
«„О, если бы вы совсем молчали; это вменилось бы вам в мудрость“
(Иов, 13, 5)» (16; 140).
Иов. 13: 5:
— Макарий: «О, если бы вы только молчали! это вам было бы вме­
нено в мудрость».
— Агафангел: «О если бы вы совсем молчали! это вменилось бы вам
в мудрость».
— Синод.: «О, если бы вы только молчали! Это было бы вменено вам
в мудрость».
«„Пышные слова ваши — как бугры глиняные“ (там же, 12)» (16; 140).
Иов. 13: 12:
— Макарий: «Пышные изречения ваши суть притчи пепельные, оп­
лоты ваши подобны оплотам глиняным».
— Агафангел: «Изречения ваши суть притчи пепловые, бугры глиня­
ные — пышные слова ваши».
— Синод.: «Напоминания ваши подобны пеплу; оплоты ваши оплоты
глиняные».
Выразительна специфика двух этих фрагментов. В тексте Достоев­
ского библейский стих графически выделен как цитата и сопровожден
пометой, из какой главы ветхозаветной книги он взят. Тот факт, что он
словесно точно (за исключением пунктуации в первом случае и порядка
слов во втором) совпадает с библейским текстом Агафангела и сущест­
венно различается с библейским стихом у Макария и в Синодальном
переводе, позволяет убедительно заявить, что писатель действительно
работает с ветхозаветной книгой в переводе Агафангела.
Далее:
«Возревнование в вас первым делом: что ты знаешь, чего бы мы не
знали? — вот ваш первейший вопрос» (16; 141).
Иов. 15: 9:
— Макарий: «Что знаешь ты, чего бы не знали мы? что разумеешь
ты, чего не было бы у нас?»
— Агафангел: «Что ты знаешь, чего бы мы не знали? Что разумеешь
ты, чего бы не было у нас?»
— Синод. : «Что знаешь ты, чего не знали бы мы? Что разумеешь ты,
чего не было бы и у нас?»
215


М. А. ИОНИНА
В этом фрагменте принцип организации авторского текста остается
прежним: писатель актуализирует лишь одну часть библейского стиха —
первую: «что ты знаешь, чего бы м ц не знали?» На уровне смыслового со­
держания ветхозаветного стиха все четыре текста абсолютно идентичны.
Однако различаются структурой предложения. С точки зрения последова­
тельности слов данный фрагмент у Достоевского является точной, но графи­
чески не выделенной цитатой библейского стиха в переводе Агафангела.
Следующий фрагмент:
«Невоздержанный и растленный человек, „пиющий беззаконие как
воду“» (16; 141).
Иов. 15: 16:
— Макарий: «Кольми паче гнусный и растленный человек, пьющий
беззаконие, как воду».
— Агафангел: «Кольми паче гнусный, растленный человек, пьющий
беззаконие, как воду!
— Синод.: «Тем больше нечист и растлен человек, пьющий беззако­
ние, как воду».
Данный фрагмент Достоевского можно разделить на две составные
части. Первая часть («невоздержанный и растленный человек») является
парафразом из ветхозаветной книги. Вторая часть — точным, Графически
выделенным цитированием завершающей фразы того же библейского
стиха. Однако фрагмент, выделенный как цитата, дословно одинаков во
всех четырех текстах. Очевидно, в данном случае невозможно дать одно­
значный ответ на интересующий нас вопрос.
Далее:
«Как ветер, развеется твоя слава, и, как облако, пройдет твое сча­
стье» (16; 141).
Иов. 30: 15:
— Макарий: «Все у меня превратилось; ужас, как буря, развеял славу
мою; и как облако унеслось мое спасение».
— Агафангел: «Обратились на меня ужасы! Ты, как ветер, развеял мою
знаменитость, и как облако прошло мое счастье».
— Синод.: «Ужасы устремились на меня; как ветер, развеялось вели­
чие мое, и счастие мое унеслось, как облако».
В данном случае писатель так же, как и в предыдущих примерах, ра­
ботает только со второй частью библейского стиха. По характеру содер­
жания и по структуре предложения более близкими авторскому тексту
являются переводы Агафангела и Синодального издания. Свидетельством
тому служит введение в текст одних и тех же слов: «как ветер, развеял»,
а не «ужас, как буря», и — «счастье», а не «спасение» прошло «как обла­
ко». Однако, рассмотрев данный фрагмент более детально, можно заме­
тить, что перевод Агафангела и здесь более близок тексту Достоевского.
Во-первых, полностью совпадает порядок слов. Во-вторых, в семантиче­
ском аспекте Достоевский актуализирует форму слова «проходить», упот­
ребляя его в будущем времени. В тексте Синодального перевода исполь-
216


ПЕРЕВОДЫ КНИГИ ИОВА И ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
эовано слово «унеслось», которое имеет иной оттенок, хотя и близко по
лексическому значению. Таким образом, можем снова предположить, что
Достоевский работает именно с текстом Агафангела.
Последний случай3в рассматриваемом блоке набросков Достоевского:
«И умирают (блаженно и тихо), насытившись днями» (16; 141).
Иов. 42: 17:
— Макарий: «И умер Иов в старости, насыщенный жизнью».
— Агафангел: «И умер Иов старцем и насытился днями».
— Синод. : «И умер Иов в старости, насыщенный днями».
Здесь вновь невозможно однозначно утверждать, какой из переводов
использован писателем. Во-первых, библейский стих вводится в форме
парафраза. Следовательно, по принципу содержания сложно определить
степень близости текстов. Во-вторых, одинаков состав слов во всех вари-
антах рассматриваемого библейского текста. Меняется только форма слов,
но это не способствует выявлению степени близости тексту Достоевского.
Рассмотрим второй блок отражений Книги Иова в тексте набросков
к «Подростку». Примечательно, что в отличие от прежде рассмотренных
фрагментов он расположен почти в заключительной части подготовитель­
ных материалов, что позволяет допустить качественные изменения в ра­
боте с библейским текстом. В текстовое поле набросков Достоевского
ветхозаветный текст вводится трижды.4 Все три фрагмента можно опреде­
лить как более или менее близкие парафразы. Отметим, что на этом этапе
Достоевский ограничивается прежним, рассмотренным выше кругом за­
имствований из Книги Иова, однако в меньшем количестве.
Первый парафраз — точное повторение фрагмента, рассмотренного
выше: «И ангелы Божии несовершенны, совершен и безгрешен один Бог
наш Иисус Христос; ему и ангелы служат» (16; 403).
Следующие два эпизода, в которых отмечено бытование ветхозавет­
ного текста, также введены в подготовительные материалы повторно, однако
имеют место некоторые отличия:
«— И погрузил меня в грязь, так что самые одежды возгнушались
мною»
и «— Как ветер, развеялась моя слава, и, как облако, прошло мое сча­
стье» (16; 403).
3 Н. В. Балашов указывает (см.: Достоевский и мировая культура. No 6. С. 86) еще один
стих Книги Иова: «Не порицаете ли вы только слова? Но слова отчаянного летят на
в е тер » (Иов. 6: 26), который процитирован в записи Достоевского на рассматриваемых
страницах подготовительных материалов: «Сказано: .Слова .отчаянного летят на
в а тер *» (16; 140). Эта же цитата дословно повторена в набросках на отдельном листке
к третьей части «Подростка» (см.: 16; 403) и в окончательном тексте романа (см.: 13; 318).
Дополнительно укажем на открывающий ряд выписок Достоевского из Книги Иова набро­
сок: «А зависть — зависть умерщвляет всего человека, завистьс собой смерть несет»
(16; 140), восходящий к следующему библейскому стиху; «Да! Глупца убивает досада и
несмышленого умерщвляет зависть» (Иов. 5: 2). Эти примеры также подтверждают
тезис автора статьи о чтении Достоевским именно перевода еп. Агафангела. — Ред.
4 Указание на четвертый случай см. в предшеств. примем. (от редактора).
217


М.А.ИОНИНА
В этом случае ни один из парафразов графически не выделен как ци­
тата. Изменена по сравнению с примерами из первого блока грамматиче­
ская структура предложения: личные местоимения введены в форме пер­
вого лица и высказывание организовано в прошедшем времени. Однако
эти отличия принципиально не опровергают и не доказывают нашего
предположения о том, с каким текстом работает писатель. Тот факт, что
заключительная часть подготовительных материалов представлена быто­
ванием тех же фрагментов ветхозаветного текста, что и начальная, может
быть интерпретирован как авторская установка на работу с одним и тем
же переводом Книги Иова.
В контексте исследуемого вопроса перейдем к анализу цитирования
Книги Иова в окончательном тексте романа «Подросток». Отметим, что
всего таких случаев шесть и пять из них впервые выявлены нами.5 В боль­
шинстве фрагментов библейский текст вводится в форме графически не
выделенной, неточной цитаты и воспринимается как слово Достоевского
(или кого-то из его героев). Такой способ организации интертекста резко
ограничивает набор вариантов сопоставления текстов.
Рассмотрим первый фрагмент:
«Трудно человеку знать про всякий грех, что грешно, а что нет: тайна
тут, превосходящая ум человеческий. Старец же должен быть доволен
во всякое время, а умирать должен в полном цвете ума своего, блаженно и
благолепно, насытившись днями, воздыхая на последний час свой и ра­
дуясь, отходя, как колос к снопу, и восполнивши тайну свою» (13; 287).
Иов. 42: 17:
— Макарий: «И умер Иов в старости, насыщенный жизнью».
Агафангел: «И умер Иов старцем и насытился днями».
— Синод.: «И умер Иов в старости, насыщенный днями».
Иов. 5: 26:
— Макарий: «Сойдешь в полноте во гроб, как восходит скирд снопов
в свое время».
— Агафангел: «Ты придешь к гробу в старости, как колос к стогу в
свое время».
— Синод.: «Войдешь во гроб в зрелости, как укладываются снопы
пшеницы в свое время».
Бытование ветхозаветного текста в рамках данного текстового поля
романа явлено дважды. В первом случае оно представлено «разнесенной»
цитатой библейского стиха: «Старец <...> умирать должен, <...> насы­
тившись днями». Во втором — сравнительным оборотом, заимствованным
из библейского текста: «отходя, как колос к снопу». Слово «старец» акту­
ально только для двух текстов — романного и перевода Агафангела.
5 Ср. случаи интертекстуальной связи текста Достоевского с Книгой Иова, выявленные
в новейшем комментарии к роману «Подросток)» в издании: Достоевский Ф. М. Полн.
собр. соч.: В 18 томах. М., 2004. Т. 10. С. 503, 510, 511, 514, — где, однако, с наблюде­
ниями, сделанными автором настоящей статьи, есть только две переклички (причем
одна из них также восходит к комментарию в академическом ЛСС). — Ред.
218


ПЕРЕВОДЫ КНИГИ ИОВА И ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
Высказывание «как колос к снопу» по структуре внешнего оформления
(порядок и количество слов) наиболее близко соотносится с переводом
Агафангела. Таким образом, еще раз подтверждается вероятность нашего
предположения.
Следующий фрагмент:
«„Мне бы не здесь быть, — сам говорил про себя, — мне в универси­
тете профессором только быть, а я в грязь погружен так, что и „самые
одежды мои возгнушались мною“» (13; 317).
Иов. 9:31:
— Макарий: « ...тогда Ты в ров погрузил бы меня, и возгнушались бы
мною ризы мои».
— Агафангел: «.. .то и тогда погрузишь Ты меня в грязь, так что оде­
жды возгнушаются мною».
— Синод.: «То и тогда Ты погрузишь меня в грязь, и возгнушаются
мною одежды мои».
Это фрагмент, где в печатном тексте цитата из Ветхого Завета впер­
вые графически выделяется кавычками. Однако автор при этом не сохра­
няет точность библейского стиха, что могло бы послужить доказательством
или опровержением нашего предположения. При соотнесении с текстом
подготовительных материалов существенных изменений в данном вари­
анте не выявлено, кроме тех, которые обусловлены романным контекстом
(повествование ведется от первого лица и оформлено как прямая речь).
Очевидно, что на наше предположение эти факты не оказывают сущест­
венного влияния.
Рассмотрим следующий эпизод:
«В попрание меня, говорит, отдал Господь всем людям, яко же не­
коего изверга, то уж пусть так и будет. Как ветер, говорит, развеялась
слава моя» (13; 318).
Иов. 30: 15:
— Макарий: «Все у меня превратилось; ужас, как буря, развеял славу
мою; и как облако унеслось мое спасение».
— Агафангел: «Обратились на меня ужасы! Ты, как ветер, развеял
мою знаменитость, и как облако прошло мое счастье».
— Синод.: «Ужасы устремились на меня; как ветер, развеялось вели­
чие мое, и счастие мое унеслось, как облако».
Достоевский актуализирует фрагмент библейского стиха еще в мень­
шей степени, чем в тексте чернового наброска, и оформляет его как пря­
мую речь героя. Библейский стих в таком употреблении приобретает окраску
нейтрального высказывания, что на уровне экспрессивного восприятия
более характерно для текста Синодального издания. Хотя совпадение та­
кого рода можно расценивать как случайное, все же такой способ органи­
зации интертекста бросает тень сомнения на наше предположение.
Следующий фрагмент:
«И еще то вспомни, что и ангелы Божии несовершенны, а безгрешен
токмо един Бог наш Иисус Христос, ему же ангелы служат» (13; 318).
219


М.А.ИОНИНА
Иов. 4: 18:
— Макарий: «Се! Слугам Своим Он не доверяет; и в Ангелах Своих
усматривает недостатки».
— Агафангел: «Вот, Он слугам Своим не доверяет, и в Ангелах Своих
усматривает недостатки!»
— Синод. : «Вот, Он и слугам Своим не доверяет; и в Ангелах Своих
усматривает недостатки».
Под влиянием контекста романа немного изменился количественный
состав и порядок слов этого библейского парафраза. Стилистические изме­
нения («один» / «токмо един») усиливают характер принадлежности героя
к определенному социальному кругу. Однако в аспектах смыслового и
структурного содержания тексты белового и чернового вариантов подоб­
ны. Следовательно, можно сделать вывод, что и на этом этапе писатель
работает с текстом Агафангела.
Обратимся к последнему случаю цитирования Книги Иова:
«Ныне урок житию моему приспел. В старости обрел утешение от
всех скорбей <...>. Было у меня сегодня, после утренней молитвы, такое
в сердце чувство, что уже более отсюда не выйду; сказано было. Ну и что
же, да будет благословенно имя Господне, только на вас еще на всех
наглядеться хочется» (13; 330).
Иов. 1:21:
— Макарий'. «Поклонился, и сказал: наг я вышел из чрева матери
моей, и наг возвращусь... туда! Иегова дал, и Иегова взял: да будет имя
Иеговы благословенно!»
— Агафангел-. «И сказал: наг я вышел из чрева матери своей, наг и
возвращусь туда (в недра матери-земли); Иегова дал, Иегова и взял; да
будет имя Иеговы благословенно!»
— Синод.: «...и сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и воз­
вращусь. Господь дал, Господь и взял; (как угодно было Господу, так и
сделалось); да будет имя Господне благословенно!»
Как и в ряде предыдущих случаев, этот фрагмент авторского текста
включает частичное цитирование библейского стиха. В более полном объ­
еме этот стих войдет в текст романа «Братья Карамазовы». Цитата графи­
чески не выделена кавычками, но введена дословно. Данный библейский
стих входит в текстовое поле романа впервые, что принципиально обнов­
ляет ситуацию нашего анализа. Однако, возвращаясь к рассмотрению
самих переводов ветхозаветной книги, замечаем, что все три перевода
почти одинаковы и по структуре, и по содержанию. Отличие состоит
лишь в том, какой из вариантов имен Бога используется автором. В этом
случае, казалось бы, тексту Синодального издания необходимо отдать
приоритет, а переводы Макария и Агафангела исключить (у Достоевского
Бог именуется Господом, а не Иеговой). Однако очевидна субъективность
такого предположения, ведь называть Бога именем Иегова не свойственно
для православной традиции. Таким образом, можем заключить, что дан­
220


ПЕРЕВОДЫ КНИГИ ИОВА И ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
ный фрагмент не выявляет актуальность какого-либо единственного биб­
лейского перевода.6
Теперь обратимся к последнему роману Достоевского «Братья Кара­
мазовы». Отметим, что бытование Книги Иова в качестве «цитаты» во
всем текстовом поле романа выявлено только в одном эпизоде, и только
в беловом тексте. Однако оно представлено широким спектром элементов
цитирования:
«Был муж в земле Уц, правдивый и благочестивый, и было у него
столько-то богатства <...>. И вот восходит к богу диавол вместе с сына­
ми божьими и говорит господу, что прошел по всей земле и под землею.
„А видел ли раба моего Иова?“ — спрашивает его бог. И похвалился бог
диаволу, указав на великого святого раба своего. И усмехнулся диавол на
слова божии: „Предай его мне и увидишь, что возропщет раб твой и про­
клянет твое имя“. И предал бог своего праведника, столь им любимого,
диаволу, и поразил диавол детей его, и скот его, и разметал богатство его,
все вдруг, как божиим громом, и разодрал Иов одежды свои, и бросился
на землю, и возопил: „Наг вышел из чрева матери, наг и возвращусь
в землю, бог дал, бог и взял. Буди имя господне благословенно отныне
и до века!“» (14; 264).
Данный эпизод организован как вольный пересказ первой главы вет­
хозаветной книги. Оформлено это в тексте рассказом старца Зосимы о
своих детских впечатлениях, после первой сознательной встречи со Сло­
вом Божиим. Значимым представляется тот факт, что из библейских сти­
хов главы цитируются только первый и предпоследний.
Рассмотрим первый фрагмент:
«Был муж в земле Уц» (14; 264).
Иов. 1: 1:
— Макарий: «Человек был в земле Уц...»
— Агафангел: «Был муж в земле Уц...»
— Синод.'. «Был человек в земле Уц...»
Переводы библейского стиха во всех трех текстах различны. Очевидным
является тот факт, что фрагменты текста авторского и Агафангела совпа­
дают дословно.
Рассмотрим второй фрагмент:
«Разодрал Иов одежды свои, и бросился на землю, и возопил:
„Наг вышел из чрева матери, наг и возвращусь в землю, бог дал, бог и
взял. Буди имя господне благословенно отныне и до века!“» (14; 264).
Иов. 1:20-21:
— Макарий: «20. Тогда восстал Иов, и разодрал верхнюю одежду
свою, и остриг голову свою, и пал на землю, и
21. Поклонился, и сказал: наг я вышел из чрева матери моей, и наг
возвращусь... туда! Иегова дал, и Иегова взял: да будет имя Иеговы бла­
гословенно!»
6 Необходимо учесть, что эта же библейская формула тождественно повторяется в
Псалтири: «Да будет имя Господне благословенно отныне и вовек» (Пс. 112:2). — Ред.
221


М. А. ИОНИНА
— Агафангел\ «20. И встал Иов, разодрал одежду свою, остриг голо­
ву свою, повергся на землю и молился.
21. И сказал: наг я вышел из чрева матери своей, наг и возвращусь
туда (в недра матери-земли); Иегова дал, Иегова и взял; да будет имя
Иеговы благословенно!»
— Синод/. «20. Тогда Иов встал, и разодрал верхнюю одежду свою,
остриг голову свою, и пал на землю и поклонился,
21. и сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь.
Господь дал, Господь и взял; (как угодно было Господу, так и сделалось);
да будет имя Господне благословенно!»
Фрагмент начинается парафразом библейского стиха. В этом пункте
значимыми представляются несколько элементов, подтверждающих фор­
мирующуюся тенденцию актуальности перевода Агафангела. Во-первых,
в авторский текст дословно включено выражение: «разодрал одежду», а не
«разодрал верхнюю одежду». Во-вторых, на уровне семантики слову
«бросился» у Достоевского ближе значение «повергся», нежели «пал»,
так как оно точнее передает смысловую интонацию. Затем отметим, что,
с точки зрения этимологии, слова «возопил» и «молился» в церковносла­
вянском языке воспринимаются как подобные. Значение слова «покло­
нился» (перевод Макария и Синод, изд.) в данном контексте воспринима­
ется едва ли не как антонимичное слову «возопил».
Второй библейский стих введен в текст романа в качестве неточной
цитаты. Применительно к этому случаю тексты библейских переводов
можно обозначить как дублирующие. Единственное отличие перевода
Агафангела от переводов Макария и Синодального издания состоит в том,
что в нем используется притяжательное местоимение «своей», в то время
как в других переводах «моей». Однако в тексте Достоевского оно вовсе
отсутствует.7 Таким образом, сохраняет свою силу предположение, что
перевод Агафангела не утрачивает своей актуальности и на этапе роботы
писателя над романом «Братья Карамазовы».
При обобщении вышесказанного закономерным представляется вы­
вод о том, что на этапе работы Достоевского над романами «Подросток»
и «Братья Карамазовы» в ряду рассмотренных трех переводов Книги Иова
наиболее актуальным для него был перевод Агафангела. Таким образом,
наш конкретный текстуальный анализ вполне подтверждает точку зрения
Н. В. Балашова.
7 Последнее восклицание Иова у Достоевского: «Буди имя Господне благословенно
отныне и до века!» приведено по-церковно-славянски: ср. «...буди имя Господне
благословенно вовеки» (Иов. 1: 21); причем вариант «Братьев Карамазовых», отлича­
ясь от Книги Иова в завершающем словосочетании, тождествен славянскому стиху
Псалтири (см. предшеств. примем.): «Буди имя Господне благословенно от ныне и
до века» (Пс. 112: 2). — Ред.
222


ПУБЛИКАЦИИ


М.Магидова
К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ
«СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН У ДОСТОЕВСКОГО»
«Словарь личных имен у Достоевского» был составлен в 1920-1930-е гг.
в Праге группой российских ученых-эмигрантов. Его первая часть —
«произведения художественные» — была выполнена коллективом авто­
ров, объединенных участием в Семинарии по изучению Достоевского, ко­
торый с 1925 г. работал в Праге при Русском народном университете под
руководством А. Л. Бема. Семинарий ставил перед собой широкие методо­
логические задачи, в связи с чем привлек к участию значительный круг
ученых, в основном, философов, отвечая их интересу к специальным нау­
кам, — Д. И. Чижевского, И. И. Лапшина, Н. О. Лосского, Л. А. Зандера,
психиатра Н. А. Осипова, правоведа С. В. Завадского и др. Отсутствие ака­
демической среды, ставшее главной проблемой ученых эмиграции, а также
незаинтересованность политизированных изданий эмиграции публиковать
исследовательские работы ученых, в частности специальные статьи Бема
0 Достоевском, заставили пражских достоевсковедов предпринять само­
стоятельные шаги для создания условий нормального функционирования
их научного объединения. В связи с этим в 1929 г. Бем финансирует изда­
ние сборника работ участников своего Семинария по Достоевскому и вы­
пускает первый том из серии пражских исследований «О Достоевском».1
Положительные отклики на книгу, а также на выступления ее авторов в
различных обществах эмиграции, прежде всего философском и историче­
ском, их участие в издаваемых обществами и академическими съездами
сборниках — вся эта широкая презентация работы пражского Семинария
пробудила в эмигрантском и чешском обществе интерес к опытам науч­
ной интерпретации Достоевского. На такой основе стало возможным соз­
дание первого международного Общества Достоевского, которое было
учреждено по инициативе Бема в Праге в 1930 г. Главная положительная
1 О Достоевском: Сборник статей / Под ред. А. Л. Бема. Прага: [А. Л. Бем], 1929. [Т. 1].
162 с.
© М. Магидова, 2005


М. МАГИДОВА
роль, сыгранная Обществом за 8 лет его существования, заключалась в
финансовой поддержке дальнейших публикаций исследовательских работ
о Достоевском. Так благодаря Обществу в 1933 и 1936 гг. вышли в свет
второй и третий тома сборника «О Достоевском». Второй том, помимо
традиционно публикуемых статей авторов Семинария, содержал также и
«Словарь личных имен у Достоевского» (его первую часть — произведе­
ния художественные), составленный при участии четырех исследователей:
А. Л. Бема, Р. В. Плетнева, Д. И. Чижевского и С. В. Завадского. Следующая
часть словаря, подготовка которого была предусмотрена с самого начала,
представляла собой «Словарь личных имен в ,Дневнике писателя“». Рабо­
та по его составлению была выполнена уже А. Л. Бемом в одиночку, одна­
ко при его жизни «Словарь» опубликован не был. Подготовленная Бемом
часть словаря была напечатана только в 1972 г. в сборнике «О Dostojev-
ském», составленном из неопубликованных работ Бема чешским ученым
Франтишеком Каутманом (вынужденным выступить под псевдонимом
Ф. Беран).2 Изданный репринтным способом и небольшим тиражом Сла­
вянской библиотекой в Праге, этот фактически четвертый сборник праж­
ских исследований «О Достоевском» был представлен под чешским заго­
ловком, и хотя текст статей Бема публиковался в оригинале (по-чешски
были напечатаны только две «обрамляющие» издание статьи пражских
исследователей Ф. Берана и М. Куделки), он не получил широкого распро­
странения среди русистов. О его существовании, в частности, не знал
и последний из оставшихся к тому времени в живых составителей «Сло­
варя» — американский профессор славистики Р. В. Плетнев, воспомина­
ния которого об изучении Достоевского в эмиграции были напечатаны
в Нью-Йорке в 1981 г.3 Поэтому Плетнев дал устаревшую информацию о
второй части «Словаря», которая, по его сведениям, была лишь задумана,
но не была составлена. Нуждается в уточнении и изложенный Плетневым
сюжет об истории возникновения идеи словаря. Подробно рассказывая
об исследованиях и исследователях Достоевского в межвоенной Праге,
Плетнев, в частности, оспаривает текст предисловия Бема к публикации
«Словаря» во втором сборнике «О Достоевском»: «Редактор „Словаря“
А. Бем пишет: „По инициативе Семинария составлен Словарь личных
имен у Достоевского...“. Это не вполне точно: разговаривая с Бемом
о „Словаре“ Митр<ополита> Антония к произведениям писателя4, я пред­
ложил другой Словарь, не идеолого-антологический, а словарь личных
имен. Имена же важны и как указание на прочтенное писателем, и как сим­
2 О Dostojevském: Sbomfk stàtl a materialù. Praha, 1972. 356 s. — Edice Slovanské kni-
hovny. [Об истории этого издания см.: Бубвникова М. Ф. Каутман = Ф. Беран: из истории
издания в 1972 г. пражского сборника статей А. Л. Бема о Достоевском // Достоевский
и мировая культура. СПб., 2003. No 19. С. 301-303. — Ред.]
3 Плетнев Р. Воспоминания о первом международном Обществе имени Ф. Достоев­
ского // Записки Русской академической группы в США. New-York, 1981. Т. 14.
4 Преосвященный Антоний, митрополит Киевский и Галицкий. Словарь к творениям Досто­
евского: Не должно отчаиваться. София: Российско-Болгарское книгоиздательство,
1921 184 с.
226


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
волы: Раскольников, София, Аглая и т. п. А. Бем сразу согласился, написал
отличную инструкцию для нашей работы и пригласил С. Завадского,
Д. Чижевского и меня разделить труд. В основном получилось так: т. 1-
III — Р. Плетнев; т. Ill—VI — А. Бем; т. VII — С. Завадский; т. VIII —
А. Бем; т. IX и X — Д. Чижевский.56Нас четверо часто сходились и порою
общими усилиями добивались результатов. Словарь не был „механиче­
ской проработкой произведений Достоевского“, приходилось исследовать
ряд вопросов, определить скрытую цитату и т. д.» .
Почему «Бем сразу согласился» — самый младший член Семинария,
в то время 25-летний студент славистики Карлова университета, Рости­
слав Владимирович Плетнев (1903-1985) не комментирует. В действи­
тельности же к моменту упомянутого Плетневым разговора с Бемом уже
имела место довольно длительная предыстория словаря, которая осталась
вне поля зрения мемуариста, а в результате — и нашего, вследствие чего
оказалось преданным забвению имя пятого участника Семинария, при­
частного к идее «Словаря», — H. Е. Осипова.7 К его переписке с Бемом,
5 Словарь был составлен по изданию: Достоевский Ф. М. Полное собрание художест­
венных произведений. T. I—XIII. Под ред. Б.Томашевского и К.Халабаева. М.; Л.: ГИЗ,
1926- 1928.
6 Плетнев Р. Воспоминания о первом международном Обществе имени Ф. Достоев­
ского. С. 18.
7 Николай Евграфович Осипов (1877, Москва — 1934, Прага) — психиатр, выпускник Ба­
зельского университета, слушал специальные курсы в университетах Фрейбурга, Цю­
риха, Бонна и Берна. Его базельский диплом был нострифицирован в Московском уни­
верситете, где Осипов стал доцентом и где затем завершал докторскую диссертацию.
В. П. Сербский считал Осипова своим будущим преемником на кафедре психиатрии.
Этим планам помешал знаменитый указ министра Кассо и последовавший за ним про­
тест ведущих российских профессоров против уничтожения университетской автономии,
в результате чего Осипов покинул университет. Ученик и последователь 3. Фрейда,
пропагандист его учения в России, Осипов стремился к соединению теоретической
психиатрии с живой практикой, в которой исходил из традиций своих русских предше­
ственников — С. С. Корсакова и В. П. Сербского. Еще в свой московский период он стал
сторонником интуитивизма Н. О. Лосского, развивал психоанализ в направлении воле­
вого развития личности — в сторону ее раскрепощения от фрейдистского фатализма.
В Праге Н. О. Лосского и H. Е. Осипова связывали близкие приятельские отношения и
во многом сходные интересы. Доцент Карлова университета в Праге, врач-клиницист с
огромной, в основном русской, студенческой клиентурой, давшей материал для основного
(неопубликованного) труда Осипова «Поликлиника неврозов», в котором описывается
1030 случаев заболевания из личной врачебной практики автора. Основоположник чеш­
ской психоаналитической школы (Ф. Досужков и др ). Оказал влияние на психоаналити­
ческую оснащенность работ Бема по Достоевскому. Участник Семинария по изучению
Достоевского и пропагандист трудов Бема. Статья H Е. Осипова о творчестве Бема
«Neue Wege in der Dostojevskij-Forschung. Die Arbeiten von A. L. Bohm» была напечатана
в двух номерах журнала «Slavische Rundschau». Berlin-Leipzig-Prag, 1930. Bd. 2, 4.
Член Философского общества. Исследователь русской классической литературы с точки
зрения психологии творчества а также психиатрической диагностики личности. Парал­
лельно с Д. И. Чижевским и независимо от него разрабатывал в Праге проблему «двой-
ничества» в творчестве Достоевского; см.: Осипов H. Е. «Двойник. Петербургская поэма»
Ф.М.Дос-тоевского. (Заметки психиатра) II О Достоевском. Т. 1. С. 39-64. О нем см.:
Магидова, Мария. Николай Евграфович Осипов а России И Культура русской диаспоры.
Тарту, 1997. С. 151-168; Магидова М. Русские эмигрантские «Афины» и место
H. Е. Осипова в них // Духовные течения русской и украинской эмиграции в Чехословац­
кой Республике. Прага, 1999. С. 204-259.)
227


М. МАГИДОВА
одной из главных тем которой постепенно становится Достоевский, нам
теперь и необходимо обратиться.
Но предварительно следовало бы уточнить некоторые данные об ис­
тории изучения Достоевского А.Л. Бемом (1884-1945?). До эмиграции Бем
Достоевским не занимался. Исполняя обязанности сотрудника рукописно­
го отделения Библиотеки Академии наук в Петрограде, он участвовал в
библиографических трудах, предпринятых академией, — составлении
библиографии славяноведения и библиографии Л. Н. Толстого. Его методо­
логические интересы, проявившиеся в Пушкинском семинарии С. А. Вен­
герова в годы учебы в Петербургском университете, связаны были с изу­
чением Пушкина и Лермонтова, и уже тогда в начинающем исследователе
обнаружилась тяга к теоретическому дискурсу. В петербургский период в
работах Бема проявился явно выраженный интерес к проблеме литератур­
ных влияний, скептическое отношение к которой в среде новаторов в это
же время уже относило ее в разряд бесперспективных. В эмиграции Бем
возвращается к разработке проблемы влияний через изучение творчества
Достоевского, на котором остановился его выбор как на объекте исследо­
ваний.
Выбор Достоевского, а не Толстого или Пушкина, которыми Бем по
преимуществу занимался в Петербурге, был в известной мере связан с
условиями работы в эмиграции — недостатком литературы, отсутствием
источников, архивных материалов. Бем осознал глубину исследователь­
ского дискомфорта, будучи в Варшаве и сотрудничая в «Свободе», газете
политической и литературной, обслуживавшей силами писателей и пуб­
лицистов Д. Философова, Д. Мережковского, А. Дикгоф-Деренталя, про­
фессоров В. Зеньковского и Д. Одинца и др. антибольшевистскую дея­
тельность Б. Савинкова в Польше. Здесь впервые Бем выступил со статьей,
озаглавленной «Жизнь в творчестве», на свою главную будущую тему —
«Достоевский».8 Обнаружив у Достоевского-писателя «отсутствие био­
графии», «замещение» биографии творчеством, Бем тем самым нашел
и главный мотив, в согласии с которым выбор должен был пасть на Дос­
тоевского: для его изучения достаточно было иметь в руках лишь текст
произведений. Уже в 1923 г. первые результаты такой исключительно тек­
стовой работы были обобщены Бемом в статье «Тайна творчества Досто­
евского». Статья была опубликована в сборнике «Православие и культу­
ра»9, составленном В.В.Зеньковским, хотя никаких религиозных проблем
она не затрагивала. Здесь свою положительную роль в судьбе Бема сыгра­
ла личная симпатия к нему проф. Зеньковского, прошедшего вместе с
Бемом все этапы странствия из Киева, откуда они оба были родом, и
поиска своего места в эмиграции — Одесса, Белград, Варшава, Прага.
8 Бем А. Жизнь в творчестве. (К столетию со дня роедения Достоевского) II Свобода
оем ». I айна личности Достоевского II Православие и культура: Сборник религиозно­
философских статей / Под ред. проф. В. В. Зеньковского. Берлин: Русская книга, 1923.
С. 181-196.
1921. 11 ноября.
228


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
Но в «лоббизме» Зеньковского было и нечто большее, чем желание облег­
чить Бему его первые шаги к читательско-интеллектуальной элите эмиг­
рации: он был посвящен в результаты исследования и, возможно, прини­
мал участие в подготовке к нему. Идея, сформулированная Бемом в статье
«Тайна творчества Достоевского», вплотную подводила исследователя
к возможности использовать при изучении текстов Достоевского метод
3. Фрейда. Она заключалась в указании на «сон» как главный источник,
поставлявший Достоевскому материал для его творчества, которому Бем
дал и соответствующее название — «снотворчество». Гершензоновское
«медленное чтение», обращенное Бемом на Достоевского, привело его к
необходимости обратиться к психоанализу (а не наоборот). Знакомство
Бема с психоанализом происходило, как мы предполагаем, именно
в результате общения с В. В. Зеньковским, психологом-профессионалом,
в беседах с которым Бем нередко проводил вечера в их общем временном
доме — варшавской гостинице, где они оба ожидали близких перемен
и известий от своих семей из Киева.
К моменту переезда Бема в Прагу, то есть к моменту появления не­
которого научного комфорта, связанного с пражскими библиотеками, в
его сознании уже сложилась общая идея прочтения Достоевского. Поэто­
му даже самые первые интеллектуальные встречи Бема с ведущим рус­
ским психоаналитиком H. Е. Осиповым, обосновавшимся в Праге в 1921 г.,
происходили на общей территории: — это было применение метода
Фрейда для анализа литературного текста, в частности — психология сно-
творчества, которая, как свидетельствуют публикуемые ниже отрывки из
писем Осипова Бему, также входила в арсенал используемых им методо­
логических средств.
Письма Н.Е. Осипова хранятся в Литературном архиве Памятника
национальной письменности в Праге, в фонде А. Л. Бема.10*Местонахож­
дение оригиналов писем А.Л.Бема Н.Е.Осипову — фонд Н.Е.Осипова в
РГАЛИ.11 Выбор писем подчинен интересующей нас теме (Словарь имен
у Достоевского) и ограничен публикацией трех писем Осипова (3-е, 9-е
и 27-е письма коллекции) и трех писем Бема (4-е, 20-е и 23-е письма кол­
лекции).
H. Е. Осипов — А. Л. Бему
21. IX. 1925 <г.>
Дорогой Альфред Людвигович.
Большое спасибо за указание статьи Рейснера.12 Я также с большим
удовольствием вспоминаю о проведенном с Вами вечере. Надо его повто­
рить! Через несколько дней закончу свою статью «Сновидение и револю­
10LA PNP, fond A.L Bern. Karton б. 6 ( 32 письма: 17.1. 1925 — 3. V. 1932).
" РГАЛИ, ф. 2299, on. 1, ед. хр. 42 (26 писем: 30. XI. 1927 — 13. VIII. 1931).
12 Рейснер Михаил Андреевич (1866-1928) — социолог, историк, правовед; сторонник
психологической теории права. О какой статье идет речь, не выяснено.
229


М.МАГИДОВА
ция»13, и тогда условимся с Вами о дне нашего свидания. А до тех пор по­
думайте о том, что недурно было бы написать нам вдвоем такую статью:
«Об именовании писателями своих персонажей». — Это, конечно, только
первый проэкт заглавия. Дело вот в чем: в своей статье об Обломове14
я упоминаю о том, что Гончаров выбирает фамилии для своих героев со­
гласно смыслу их личности. Напр<имер>, Тарантьев — тарантит, шумит;
Пенкин — легкомысленный, поверхностный человек, Судьбинский —
живет согласно судьбе чиновника, безличный Алексеев собственно не
имеет фамилии, один его называет так, другой — иначе и т. д. Обломов
и вдова Пшеницына, Штольц — значение их фамилий очевидно. Ольга
Ильинская, потому что принадлежит душою Илье Ильичу, а не Штольцу. —
Вчера, во время бессонницы, перечитывал «Обыкновенную историю».
Перед отъездом Александра Адуева из деревни приехал проститься с ним
его друг, приехал в самый последний момент. Но все-таки поспел —
Поспелов. Отсюда у меня и возникло желание просить Вас поработать со
мной над вышеуказанной темой. — Лев Толстой именует своих героев
путем изменения буквы в действительной фамилии: Болконский — Бол­
конский, Друбецкой (Тр), Облонский (Оболенский) и т. д.15 А Тургенев?
Еще не думал. Рудин — м. б. руда, т. е. богатый, но не обработанный
материал; Базаров — базарный человек, грубый, разночинец и т. д.16
А Достоевский??1718Гоголь?1" Чацкий — только начадил?? У Freud’а есть
интересный анализ, как он выдумал имя (псевдоним) для одной своей
больной. Его бывший ученик Stekel в какой-то статье утверждал, что фа­
милия больного соответствует его болезни. Так, больной, страдавший не­
держанием мочи, имел фамилию Pissmann. Ну, это reductio ad absurdum
13 Статья была опубликована под названием «Революция и сон» (Научные труды Рус­
ского народного университета в Праге. Прага, 1931. Т. 4. С. 176-203).
14 Осипов имеет в виду первый вариант своей статьи об «Обломове», датированный
1925 г. и переписанный набело; опубликован не был (оригинал хранится: РГАЛИ,
ф. 2299, оп. 1, ед. хр. 5.) К роману «Обломов» Осипов обращался и впоследствии
(см. вариант 1928 г.; также хранится в фонде Н.Е. Осипова в РГАЛИ.)
5 Толстой был для Осипова изначальной темой его исследований на стыке литерату­
ры и психоанализа. См.: Осипов Н.Е. Психотерапия в литературных произведениях
Льва Толстого // Психотерапия. М., 1911. No 1. С. 7; Осипов Н. О. «Записки сумасшедше­
го», незаконченное произведение Л. Н. Толстого II Психотерапия. М., 1913. No 3. С. 143;
Ossipow N. Tolstois Kindheitserinnemngen. Ein Beitrag zu Freuds Libidotheorie / Leipzig,
Wien, Zürich, 1923. — Imago-Bücher. Nr. II.
18Осипов не занимался вопросом личных имен у Тургенева. Единственным прочтенным
им с точки зрения психоанализа произведением Тургенева была повесть «Первая лю­
бовь». Два доклада на эту тему Осипов сделал в «Ските поэтов» 25 февраля и 3 марта
1924 г. (см.: Хроника культурной, научной и общественной жизни русской эмиграции в
Чехословацкой республике / Под ред. Л. Белошевской. Прага, 2000. Т. 1. С. 138-139.
Далее: Хронике).
17 Как видно из публикуемых писем, Достоевским Осипов стал заниматься под влиянием
Бема и его работ по Достоевскому.
18 Гоголем Осипов интересовался в связи с проблемой страха и страшного, которой
было посвящено несколько его докладов и статей, в частности итоговая работа на эту
тему «Страх смерти», напечатанная в посмертно изданном сборнике, посвященном его
памяти, под ред. А. Л Бема, Ф.Н.Досужкова, Н.О. Лосского: «Жизнь и смерть». Прага,
1935-1936. Т. 1-2.
230


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
[сведение к абсурду, лат.]. Вопросы, возникающие перед нами, могут
быть предварительно сформулированы так: 1) Чем определяется у писате­
лей выбор имен и фамилий для своих героев? 2) Существует ли у каждого
писателя свой собственный способ наименования, resp<ective> [то есть,
лат.] несколько определенных способов? 3) Если да, то нельзя ли в этом
найти один из путей для раскрытия своеобразности творчества этого писа­
теля? — Наша тема может коснуться и другого цикла идей. На съезде уче­
ных в Праге от<ец> Сергий Булгаков читал очень интересный доклад «об
имени». К сожалению, он, кажется, остался не напечатанным.1819 Из лекции
С. Н. Б<улгакова> помню, что он говорил об изменении имени при по­
стрижении в монахи как о глубоко проникновенном мистическом акте.
Интересно обратить внимание на учение «имяславцев».20 Мистическая
сторона, думается мне, не наша с Вами сфера, но обратить на нее внима­
ние в связи с вышеуказанной темой следует.21 Красиво говорил на лекции
Сергей Николаевич: «Есть слова, которые, как пустые колосья, треплются
в воздухе, и есть слова полные»22. М<огут> б<ыть> такие и имена (воз­
18 Доклад о. Сергия Булгакова представлял собой изложение глав будущей книги «Фи­
лософия имени» (главы «Собственное имя» и «Имя Божие»), которая при жизни автора
не была опубликована. См.: Булгаков С. Философия имени / Ред.[-сост.] Л. Зандер.
Париж, YMCA-Press, 1953. 278 с.
20 Идея движения имяславцев, возникшего в 1912 г. на Афоне и разгромленного рос­
сийским правительством, была оценена С. Булгаковым как серьезная богословская
проблема. Первые выступления Булгакова на тему имяславия были связаны с его уча­
стием в качестве докладчика в комиссии, составленной на Московском Соборе 1917 г.
В эмиграции Булгаков поставил вопрос шире — не только в связи с религиозной про­
блемой почитания Имени Божия, но и в отношении имени вообще как философской
проблемы.
2 Осипов не застал тот период, когда «мистическая сторона» стала играть видную роль в
жизни Бема. Об этом писал Зеньковский в своих воспоминаниях: «Но не одни научные,
педагогические и общественные интересы сближали нас, у А. Л. довольно рано про­
снулись религиозные интересы (под конец жизни он, бывший по рождению протестан­
том (католиком. — М.М.)), перешел в православие» (Зеньковский В. В. Мои встречи
с выдающимися людьми II Записки Русской Академической группы в США Нью-Йорк,
1994. Т. 26. С. 11). Надо добавить, что свой переход в православие Бем пережил как
новое рождение, приняв при этом имя Алексей. Символика имени не могла быть слу­
чайной для исследователя имени в творчестве Достоевского.
22 Указывая на «полноту» имени, о. Сергий Булгаков подразумевает его «внутреннюю
форму». Следуя за Потебней в своем учении об имени, Булгаков в большей мере де­
лает акцент на творческий акт называния, на присутствие во «внутренней форме» сло­
ва предиката, на выбор именно этого предиката из множества. Многократно повторяя
мысль о наличии «пустых», «выветрившихся», хотя и никогда до конца, словах, Булга­
ков указывает на наличие такого же процесса в именах собственных. В этом случае
выдвигается на первый план творческий акт. «Именуя, именующий говорит: да будет
имярек. В некоторую по отношению к имени аморфную массу всеивается определен­
ное семя имени, которому предстоит дать всход и проявить свою жизненную силу»
(Булгаков С. Философия имени. С. 156). Свойственный Булгакову символизм мышления
был близок восприятию фрейдиста Осипова. Под символизмом слова Булгаков пони­
мает энергетизм его «внутренней формы»: энергетизм, «божественный или космиче­
ский, образует истинную природу символа, благодаря которой он есть уже не пустая
шелуха, но носитель энергии, сила, жизнь» (С. 26), наполняющая собой слово. «Антро-
покосмическая природа слова делает его символом, сращением слова и мысли, и
именно поэтому слова не сочиняются, но лишь осуществляются, реализуются средствами
231


М.МАГИДОВА
вращаюсь к нашей теме): 1) одни детерминированы по смыслу, в самом
своем корне, 2) другие детерминированы каким-либо иэвне привходящим
обстоятельством. Буду очень рад, если Вы согласитесь на общую обработ­
ку этой темы.
Искренне преданный Вам Н. Осипов
H. Е. Осипов — А. Л. Бему
20. VI. 1928 <г.>
Дорогой Альфред Людвигович.
<...> Очень рад, что Вам удается издать «Сборник».23 С большим
удовольствием дал бы Вам статью, но что именно? «Страшное у Гоголя и
Достоевского»24, как Вы помните, говорит значительно больше о Гоголе.
Тема продолжает меня интересовать, но специально для Д<остоевского>
требует еще много работы.
Собирался и собираюсь читать у Вас в семинарии о «Двойнике».
Только вчера достал «Doppelgänger» Rank’a.25 (Так<им> обр<азом>, имей­
те в виду, что эта книга у меня есть, приобрел я ее антикварным путем,
а то нем<ецкие> книги покупать невозможно.)
языка в человеке и через человека» (С. 34). Булгаков подчеркивает в процессе имено­
вания волю и свободу человека — принцип, наиболее близкий Осипову, положенный
в основание его интерпретации фрейдизма. Труднейшим вопросом для Булгакова был
вопрос: всякое ли слово есть идея? В утвердительном ответе на него Булгаков опира­
ется на Платона, связывая его с идеей софийности. Переходя к индивидуальному
использованию имени, Булгаков использует и аристотелевское понятие «энтелехии»
как конкретного осуществления идеи. Поэтому процесс именования Булгаков считает
высокотворческим, идейным актом. Это положение — также один из побудителей
интереса Осипова к теме имени.
23 Речь идет о первом сборнике «О Достоевском», составленном Бемом по образцу
«Пушкинских сборников» С. А. Венгерова на материале докладов, прочитанных в руко­
водимом им Семинарии по изучению Достоевского (см. примеч. 1). Среди авторов пер­
вого сборника были Д. И.Чижевский, H. Е. Осипов, В. В. Зеньковский, А. Л. Бем, И. И. Лап­
шин, С. В. Завадский, Р. В. Плетнев. Сборник был издан на средства Бема и под его
Н.Е. Страшное у Гоголя и Достоевского II Жизнь и смерть: Сборник памяти
д-ра Николая Евграфовича Осипова / Под ред. А. Л. Бема, Ф.Н.Досужкова, Н.О.Лос-
ского. Т. 1. Прага, 1935. С. 107-136. Бем был знаком с рукописным вариантом статьи
Осипова, публикацию которой ему удалось осуществить а годовщину смерти ученого.
В первоначальном виде работа «Страшное у Гоголя и Достоевского» была представ­
лена Осиповым в форме доклада, прочитанного в Семинарии по изучению Достоевско­
го 26 февраля 1927 г. В статье, действительно, ббльшее внимание уделено Гоголю,
чем Достоевскому. Осипов анализирует повести Гоголя «Вечер накануне Ивана Купа­
ла», «Вий», а также «Страшную месть», которую сопоставляет с повестью Достоевского
«Хозяйка». В связи со своей концепцией страшного у Достоевского (опосредованного
инцестными мотивами) Осипов восстанавливает этимологию имени Мурин в повести,
привлекая и чешскую версию слова «тйга» — кошмар.
" Rank О. Der Doppelgänger. Psychoanalytische Studie. Leipzig, 1925. Бем был знаком и
с журнальным вариантом работы Ранка, напечатанной в «Psychoanalitische Beitrage zur
Mythenforschung» (Leipzig, 1919). На исследование Ранка Бем ссылается в предисло­
вии к своей книге «Достоевский: психоаналитические этюды» (Прага, 1936). Ее посвя­
щение — «Памяти Николая Евграфовича Осипова» — отсылает нас к сюжетам публи­
куемых здесь отрывков.
232
редакцией
i4 Осипов


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
В семинарии Е.А.Ляцкого я выступал однажды на тему «Достоев­
ский и психиатры». (Это было в конце 1923-го г.26) Говорил без записки,
так что следов письменных не осталось, но в голове имеется кое-что, од­
нако для обработки этой темы нужно было бы собирать материал.
<...> Я мог бы дать для Вашего сборника небольшую статью при­
близительно такого содержания: «Двойник». (К вопросу о болезни Досто­
евского). На эту тему обещаю Вам прочесть доклад в Вашем семинарии.27
Это мне легко, приготовить же к печати такой доклад труднее, т<ак> к<ак>
надо умело его сократить. Вы знаете, как одна барынька писала своей
подруге: «Дорогая моя, пишу тебе много, потому что мало некогда...»
Вывод: если по характеру Вашего сборника моя статья Вам нужна, то
я постараюсь ее приготовить к 1-му сентября. Если же Вами руководит
в данном случае доброе ко мне отношение, то приношу Вам свою сердеч­
ную благодарность, ценю Ваше отношение, ведь до сих пор мне не уда­
лось по-русски написать ни одной строчки. Нахожу в себе силы отказаться
от Вашего предложения лишь только потому, что именно Д<остоевски>м
я занимаюсь мало, и потому, что все наступающие каникулы решил по­
святить окончательной обработке своего главного труда: «Поликлиника
неврозов».28
<.. .> Осенью я собираюсь читать в кружке С. В. Завадского29 об име­
нах героев и героинь русской литературы.3 Это психологический, но также
26 Евгений Александрович Ляцкий (1868-1942) — историк русской литературы, извест­
ный прежде всего как автор исследований об И. А. Гончарове, занимал ведущее поло­
жение среди филологов русской эмиграции. С 1922 г. являлся профессором русского
языка и литературы в Карловом университете (его студентом, в частности, был
Р. В. Плетнев). В 1923 г. вел теоретический курс «Вопросы историко-литературной
методологии». С 1923 по 1926 г. руководил крупнейшим русским издательством в Че­
хословакии «Пламя». В семинарии Ляцкого 12 декабря 1923 г. Осипов прочел доклад
на тему «Несколько слов о Достоевском и психиатрах» (Жизнь и смерть. Т.1. С. 61 ).
27 Доклад на тему «.Двойник" Достоевского» Осипов прочел в Семинарии по изучению
Достоевского при Русском народном университете 10 января 1929 г. (Хроника. Т. 1. С. 325).
я Позже этот труд был назван «Поликлиника для невротиков». Этот «главный труд»
Осипова, построенный на исследовании 1030 случаев невроза из практики автора
(в основном, вероятно, пражского периода), завершен не был. Установить местона­
хождение рукописи нам не удалось.
29 Завадский Сергей Владиславович (1871, Казань — 1935, Прага); в Праге с 1922 г.
Постоянный участник Семинария по Достоевскому. Один из четырех составителей
«Словаря личных имен у Достоевского». Был профессором гражданского права как в
России (преподавал в лицее в Петрограде), так и в эмиграции (профессор Русского
юридического факультета при Карловом университете). Признанный знаток русского
литературного языка, прекрасный оратор, автор статей о русских классиках, в частно­
сти о Толстом и Достоевском. В 1923-1924 гг. был председателем Союза русских писа­
телей и журналистов; в 1929-1930 гг. возглавлял русское издательское объединение
«Единство»; в 1933 г. — председатель научного совета РЗЙА (Русский заграничный
исторический архив). Говоря о близких пражских друзьях, Н.О.Лосский назвал в своих
«Воспоминаниях» кроме Осипова, также и Завадского: «Не меньшую радость достав­
ляло нам общение с Сергеем Владиславовичем Завадским, б<ывшим> прокурором
Судебной Палаты в Петрограде, ставшим сенатором при временном правительстве. Сер­
гей Владиславович был человеком исключительного благородства; в сложных общест­
венных вопросах и конфликтах его решения могли служить гарантиею моральной пра­
вильности поведения. Во всей его фигуре, манере речи и обхождении был отпечаток
233


М. МАГИДОВА
и философский вопрос, т<ак> к<ак> представляет собой частичный случай
Namengebung3031 и вообще словообразования. Вы помните, как-то давно я
писал Вам об этом. Теперь повторяю свою просьбу: выступить со мной
кореферентом. Это можно будет сделать зимою, так что подробнее еще
успеем поговорить с Вами. Теперь пишу об этом для того, чтобы Вы, ме­
жду другими делами, записали бы свои наблюдения и в этом отношении.
Очень бы хотел лично повидаться с Вами до Вашего отъезда. Бли­
жайшие дни я чрезвычайно занят заканчиванием приема больных. Закончу
его 28-го июня и тогда напишу Вам о возможном дне нашего свидания.
<.. .> Крепку жму руку.
Н. Осипов
А.Л.Бем — Н.Е. Осипову
24 июня 1928 <г.>
Дорогой Николай Евграфович
<...> Спасибо за теплый отклик на мою книжку.32 В прошлых моих
работах над Достоевским мне много помогала та дружественная и внима­
утонченной дворянской тургеневской культуры. На юридическом факультете Русского
университета в Праге Сергей Владиславович был профессором гражданского права.
Теоретические и практические знания его в области юриспруденции были замечатель­
ны. С. В. особенно любил и высоко ценил русский суд в том виде, как он был организо­
ван благодаря реформам Александра II; благодаря долголетней службе на всех ступе­
нях этого суда, он знал его особенности в совершенстве и углубил эти сведения
сравнением с юстициею в Западной Европе и Северной Америке, где он во время по­
ездок за границу посещал здания суда. Свои мысли о русском суде он изложил в десяти
двухчасовых популярных лекциях, прочитанных им в Русском Свободном университете
за полгода до своей кончины. Опубликование этого курса было бы очень полезно и для
русских, и для западных европейцев.
Кроме вопросов юриспруденции, Сергей Владиславович страстно увлекался исследо­
ванием русского языка. В этой области у него было много оригинальных наблюдений
и соображений. Им было основано в Праге общество для изучения русского языка.
Его знания в области русской и иностранных литератур были изумительны. Особенно
любил С. В. древнюю греческую литературу и греческий язык. Не удовлетворяясь в
некоторых отношениях существующими переводами греческих трагиков, С. В. первый
осуществил перевод всех трагедий Эсхила и некоторых произведений Софокла. < ...>
Как и Осипов, Завадский много мог еще дать для русской культуры, если бы не тяже­
лая болезнь сердца, которая свела его в могилу» (Лосский Н. О. Воспоминания. Мюн­
хен, 1968. С. 233-234).
30 Кружок ревнителей русского языка под руководством С. В. Завадского и актера МХТ
О. Массалитинова был создан в ноябре 1924 г. при Русском народном университете
(Хроника. Т. 1. С. 169). В кружке Завадского Осипов выступал неоднократно: «О на­
именовании врача» (15 мая 1928 г.), «О смешении значений слов» (17 января 1929 г.),
«Слова с противоположным значением» (16 мая 1929 г.), «О языке Салтыкова-Щедри­
на» (24 февраля 1930 г.). Установить, состоялось ли упомянутое Осиповым выступле­
ние, не удалось. (Жизнь и смерть. Т. 1. С. 62-63). В качестве методологического осно­
вания для своих языковедческих наблюдений Осипов привлекал труды не только
3. Фрейда, но и А. А. Потебни, увлечение которым он также разделял с Бемом (и с Чи­
жевским) и на которого он ссылается в своих неопубликованных работах.
31 Namengebung — присвоение имени, наречение (нвмецк.)
32 Tajemstvl osobnosti Dostojevského. Nèkolik kritickÿch kapitol. Ptel. A. Teskovâ. Üvod:
E. Svoboda. Praha, Otto, 1928. 140 s.
234


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
тельная обстановка, какую создало несколько человек в Праге вокруг моего
семинария. Среди этих людей я многим обязан Вам, Николай Евграфович.
Статью Вашу для сборника о Достоевском буду ждать. Вопрос о теме ре­
шите сами. Меня самого так интересует проблема «Двойника», что мне
эта тема очень улыбается. Смущает меня только, что на тему о «Двойни­
ке» собирался писать Д. И. Чижевский!33 Но и это не беда, так как подход
да и собственно сама тема иные.34Я подобрал уже кое-какой материал для
33 Чижевский Дмитрий Иванович (1894, Олександрия Херсонской губернии — 1977,
Гейдельберг) — философ, славист. Начав свое образование с учебы на физико-мате­
матическом факультете Петербургского университета и с занятий в области астроно­
мии, под влиянием профессоров-гуманитариев переключился на славистику и фило­
софию. Филологическое и философское образование получил в Киевском университете;
ученик В. В. Зеньковского, был оставлен после окончания университета при кафедре
философии. В эмиграции продолжил свое философское образование в университетах
Гейдельберга и Фрайбурга, где в 1921-1924 гг. учился у профессоров К. Ясперса,
Э. Гуссерля и М. Хайдеггера. В Праге — доцент, затем профессор философии в Укра­
инском высшем педагогическом институте. Был одним из инициаторов организации
пражского Философского общества, куда вошли И. И. Лапшин, Н.О.Лосский, С. И. Гес­
сен, Г.В.Флоровский, Б. В. Яковенко, А. Л. Бем, H. Е. Осипов и другие ученые и где на
протяжении ряда лет Чижевский исполнял обязанности секретаря. Был членом Семи­
нария по Достоевскому и Пражского лингвистического кружка, сочетая литературные
интересы с философскими, а также историческими, педагогическими (сотрудничал в
журнале С. Гессена «Русская школа за рубежом») и библиографическими. Обладая
великолепной памятью, постоянно расширял круг своих научных интересов и контак­
тов. Публиковался в ведущих изданиях эмиграции и крупнейших славистических изда­
ниях (в частности, в журнале М.Фасмера «Zeitschrift für slavische Philologie»). В 1932 г.
получил место лектора славистики в Галле. Начатые в пражском Семинарии по Досто­
евскому исследования продолжил и углубил в Германии. В своих семинарах разраба­
тывал преимущественно русскую литературную тематику, все более углубляя чисто
литературный аспект, что отразилось, в частности, в его работе над творчеством Гоголя.
Славистические занятия Чижевского, постепенно вытеснившие философию, значительно
расширила богемистика, особенно важен вклад Чижевского в комениологию. Чижев­
ский — автор исследования о Г. Сковороде, об украинской философии и литературе
барокко, труда «Гегель в России» (Париж, 1939). Библиография работ Д. И. Чижевского
(Festschrift für Dmytro Tschizewskij zum 60. Geburstag am 23 M‘arz 1954. Berlin, 1954),
составленная одним из его учеников — Дитрихом Герхардтом, подтверждает мнение
об энциклопедическом характере деятельности Чижевского-ученого, неоднократно
звучавшее в 2002 г. на проходившей в Праге международной конференции по случаю
25-летия оо дня смерти Чижевского. Отдельное сообщение было посвящено пражскому
периоду достоевсковедения Чижевского. (См.: Магидова М. Д. И. Чижевский — участник
пражского Семинария по изучению Достоевского И Dmytro CyZevskyj, osobnost a d(lo.
Praha, 2004. С. 149-163.) Письма Чижевского Бему, охватывающие период с 1923 по
1932 г. и отражающие момент наиболее интенсивного сотрудничества ученых в облас­
ти изучения Достоевского, подготовленные к публикации М.Магидовой и В.Янценем,
выйдут в конце 2005 г. в очередном номере пражского журнала «Россика».
34 В сборнике «О Достоевском» (T. I) были напечатаны две статьи, посвященные по­
вести «Двойник»: Чижевский, Дмитрий. К проблеме двойника (Из книги о формализме
в этике); Осипов H. Е. «Двойник. Петербургская поэма» Достоевского. (Заметки психиат­
ра). Оба исследования не были литературоведческими в строгом смысле слова. Однако
составитель сборника приветствовал не только тематический выбор обоих авторов, но
и свойственный им метод философского и психоаналитического подходов к литератур­
ному материалу. От философствования начала века обе эти работы отличались своим
строгим следованием за текстом и несмешением «идей автора» с «идеями персона­
жей». Пристальный интерес Бема и его окружения к «Двойнику» был методологически
235


М. МАГИДОВА
вопроса об именах у Достоевского. Собирался и сам при случае с Вами
поговорить на эту тему. <.. >
Сердечно Ваш
А. Бем
А. Л. Бем — H. Е. Осипову
25/VI 1930 <г.>
Дорогой Николай Евграфович,
м<ожет> б<ыть>, соберетесь ко мне в эту пятницу, к 6 ч<асам>
веч<ера>. Я приглашаю постоянных участников своего Семинария, чтобы
побеседовать о сборнике и словаре. Знаю, что Вам трудно так далеко вы­
браться и так высоко взбираться. Только очень уж хочется, чтобы Вы бы­
ли. <...>
Искренне Ваш
А. Вет
H. Е. Осипов — А. Л. Бему
22. VII. 1930 г.
Дорогой Альфред Людвигович.
Очень сожалею, что не мог присутствовать на Вашем собрании уча­
стников «Сборника». Я получил открытку слишком поздно: у меня было
время уже распределено так, что попасть к Вам было невозможно. Про­
стите, что не ответил Вам на Ваше приглашение хотя бы письменно, но
конец семестра для врача — особенно моей специальности — время осо­
бенно трудное. В силу обстоятельств, вместо необходимого мне отдыха,
я принужден непосредственно после семестра засесть за свою основную
работу: «Поликлиника невротиков». Работаю..., но плохо. И эта работа
теперь поглощает меня всего. На Достоевского не остается времени. Вы­
резал из «Prager Presse» Ваш фельетон «D<ostojevskij> über Petersburg»,35
но даже его еще не удалось прочесть. <...>
Тем не менее, мне очень досадно, что временно приходится оставить
Д<остоевско>го, и едва ли удастся сделать что-нибудь к юбилею. А есть
разные мысли. Вероятнее всего, что, параллельно со своей работой о нев­
ротиках, мне удастся написать доклад «Об истерических женщинах. По
поводу романа Д<остоевско>го „Идиот“». Я говорил Вам несколько наме­
мотивирован исходным пунктом исследований в Семинарии по изучению творчества
Достоевского — преимущественным анализом ранних произведений, поэтика которых
несла в зародыше идеи, художественным воплощением которых стали поздние рома­
ны Достоевского. В этом же сборнике была опубликована и основополагающая для
метода Бема работа «Драматизация бреда („Хозяйка“ Достоевского)». Общность тен­
денции пересмотра старых оценок и преимущественный интерес к «началам», свойст­
венный отечественным ученым как в России, так и за рубежом, Бем постоянно подчер­
кивал как признак единства развития традиций российского достоевсковедения.
35 Вет А. Dostojevskij über Petersburg: Neue Texte aus dem Tagebuch eines Schriftsch-
tellers II Dichtung und Welt. Beilage zur «Prager Presse». Praha, 1930. Nr. 28. S. 1-2.
236


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
ков на содержание этого доклада. Конечно, если успею написать, то с
большим удовольствием прочту его в Вашем семинарии.36<...>
Если у Вас найдется свободное время, напишите мне о Ваших планах
относительно второго «Сборника». Но если очень заняты или отдыхаете,
то отложите это сообщение до личного свидания. Когда вернетесь в Пра­
гу, не забывайте, что у меня в квартире есть телефон: 5-10-57. По телефону
легче договориться о свидании.
Антонине Иосифовне3738от Валентины Александровны39 и от меня
сердечный привет. Вам — также.
Искренне преданный Вам
Н. Осипов
А. Л. Бем — H. Е. Осипову
Прага, 10 мая 1931 <г>
Дорогой Николай Евграфович,
очень меня огорчило и взволновало Ваше письмо. Голубчик, Вы уж
подчинитесь врачам и, главное, постарайтесь как следует отдохнуть и себя
к рукам прибрать. Все дни после Вашего письма думаю о Вас, и так хоте­
лось бы повидаться с Вами и поговорить. Да не знаю, можно ли к Вам
просто зайти, не предупредив?.. Посылаю Вам свою работу о Грибоедо­
ве.39 Мне кажется, она является еще раз подтверждением правильности
самого метода работы. Если в некоторых частностях она может показаться
и спорной, то, думаю, общие выводы оспорить в ней будет трудно. Для
себя я называю свой метод работы методом «мелких наблюдений».40
Для каждого, кто внимательно вчитается в последнюю работу, будет ясно,
что, хотя о Фрейде здесь нет ни одного упоминания, тем более — нет ни­
чего «сексуального» (без чего уж никак о фрейдизме не принято гово­
рить), в сущности метод Фрейда в ней сыграл большую роль. Это именно
то, что он понимал под «повседневным», те мелкие оговорки и «описки»
писателя, которые выдают с головою его творческие импульсы. А раз до
36 В списке прочитанных Осиповым лекций и докладов, опубликованном в сборнике
«Жизнь и смерть» (Т. 1), указанная тема отсутствует. Однако среди набросков Осипова
к его докладам есть также и черновик его работы над «Идиотом».(РГАЛИ, ф. 2299, оп. 1).
37 Антонина Иосифовна Бем-Омельяненко, жена Бема.
38 Валентина Александровна Рябова — жена текстильного фабриканта В. С. Рябова.
Вместе с супругами Рябовыми бессемейный (вследствие двух неудавшихся браков)
Осипов эмигрировал из России, в Праге проживал с ними общим домом. Рябова была
духовной дочерью о. Сергия Булгакова, находилась с ним, как и Осипов, в переписке,
в квартире Рябовых-Осипова Булгаков останавливался во время своих приездов в
Прагу. За постоянное внимание к своим работам по Достоевскому Бем называл Рябову
своей «духовной меценаткой».
39 «Горе от ума» втворчестве Достоевского // Slavia. RoC. 10. Praha, 1931. Ne 1. S. 88-108.
40 Название метода Бем сохраняет и в дальнейшем, обнародовав его в предисловии к
третьему сборнику «О Достоевском», целиком состоявшему из его собственных трудов
и носившему подзаголовок: «У истоков творчества Достоевского: Грибоедов, Пушкин,
Гоголь, Толстой и Достоевский» (Прага; (Берлин], 1936).
237


М. МАГИДОВА
них добравшись, уже можно, — найдя конец нитки в клубке, — распутать
и весь клубок сложных творческих сплетений. Мне хочется как-нибудь
попробовать не только на своих, но и на других работах дать теоретиче­
ское обоснование «дифференциального» метода в литературе, показав,
к каким плодотворным результатам он может привести, если им умело
пользоваться.41 <...>
Антонина Иосифовна и я шлем сердечный привет Валентине Алексан­
дровне. Вам же пожелания скорого выздоровления и душевной бодрости.
Крепко жму руку.
Искренне преданный и любящий Вас
А. Бем
H. Е. Осипов — А.Л. Бему
19. V. 31 <г.>
Дорогой Альфред Людвигович.
Большое спасибо за Ваше последнее письмо: от него веет жизнью и
бодростью, несмотря на то что Ваши условия нелегкие. Много мыслей и
тем и у меня в голове, но, увы, болезнь (одышка, сердцебиение etc.), хотя
и значительно лучше, тем не менее не дает хоть сколько-нибудь сосредо­
точиться на работе. Начал писать о Гоголе и бросил: обидно дать в печать
необработанный набросок в то время, когда в уме уже столько новых и,
думается, интересных мыслей. Нельзя! Оставляю Гоголя до момента вы­
здоровления, который наступит еще неизвестно когда. Скверно то, что
сердечное расстройство пало на нервно и душевно переутомленный орга­
низм. Поэтому временами нахожусь прямо-таки в сумеречном состоянии —
полусон и полуявь, — интересно для наблюдений, но субъективно крайне
мучительно.
Вот и сейчас писать трудно. А все-таки не могу не задать следующе­
го вопроса из ряда «мелких наблюдений». Князь Мышкин говорит: «осел
добрый и полезный человек» (Ладыжников, стр.78). Оборот «осел — чело­
век» — странный. У Гоголя: «Даже осел, который у него (Крылова) до того
определился в характере своем, что стоит ему только высунуть уши из ка­
кой-нибудь басни, как уже читатель вскрикивает вперед: „это осел Кры­
лова!“, даже осел, несмотря на свою принадлежность климату других
41 Наиболее развернутой декларацией метода Бема можно считать его вступительную
статью «Психоанализ в литературе (Вместо предисловия)» к сборнику статей (факти­
чески это монография): Бем А. Л. Достоевский. Психоаналитические этюды. Прага,
1938 (С. 7-26). Дефиницией «дифференциальный метод» Бем в дальнейшем не поль­
зовался. Связанная со специальным термином «дифференциальная психология», она
не точно фиксировала развернутую мотивировку Бема в пользу необходимости изуче­
ния личности писателя как главной предпосылки единства и специфичности его худо­
жественных идей. Именно в связи с «органическим» наполнением идеи «единства»
актуальным для Бема становится термин «структуральный» в отношении того направ­
ления в литературоведении, которое он выделяет как достижение современной фило­
логической науки и к которому он причисляет также и себя.
238


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
земель, явился у него русским человеком» (Гоголь. Т. 9-ый. Выбранные
места из переписки с друзьями. «Слово». Стр. 285).
В настоящую минуту решительно никакой связи между этими двумя
местами у Гоголя и Д<остоевско>го не вижу, и, тем не менее, я убежден,
что при детальном анализе здесь можно будет найти связь. Посмотрим!
Только в настоящий момент решительно не способен. Ант<онине> Иос<и-
фовне> от Вал<ентины> Ал<ександровны> и от меня сердечный привет.
Вам — также.
Искренне преданный Вам и любящий Вас Н. Осипов
Надеюсь выйти из полуидиотского состояния и тогда повидаться с
Вами для беседы перед каникулами.
***
Н.Е. Осипов, выдвинув идею работы по проблематике имен героев
художественных произведений, сам в ней уже не смог принять участия
из-за тяжелой болезни сердца, которая парализовала его планы и привела
к преждевременной смерти. Однако он увлек ею Бема, к которому в даль­
нейшем перешла и вся инициатива разработки темы. Материал для подго­
товки к такой работе время поставляло в изобилии: можно говорить о
особой притягательности проблемы имени для первой половины XX в.
Письма Осипова до некоторой степени отражают эту тенденцию. Называя
имяславие, Осипов напоминает о религиозно-философской проблеме
имени, которая, как известно, из религиозной практики перекочевала,
подхваченная целым рядом мыслителей, в религиозно-философскую сфе­
ру (П. Флоренский, А. Лосев, С. Булгаков).
Замечания Осипова и свои собственные наработки из области лич­
ных имен Бем прежде всего сопоставляет с материалом, уже существую­
щим в исследовательской литературе.42 «Инвентарный список» собранных
Бемом материалов включал в себя и обобщающие работы, и частные на­
блюдения над именами литературных героев, сделанные российскими
исследователями, как дореволюционными, так и новейшими, а также был
дополнен ссылками на работы исследователей эмиграции и зарубежных
славистов. Будучи сведены воедино, они представляют собой библиогра­
фию вопроса, которая дает наглядное представление о степени интереса
исследователей того времени к проблеме имени.43 Одна из зарегистриро­
42 Результат подобного обзора, который был проделан Бемом в период созревания
идеи «Словаря», впоследствии представлен им в работе: Личные имена у Достоевско­
го II (Сборникъ в честь на проф. Л. Милетичъ. За седемдесет годишнината отъ рожде-
нието му (1863-1933). София, Издание на Македонский научен институт, 1933. С. 4 0 9 -
434.)
43 Горнфельд А. Г. Об одной фамилии у Льва Толстого I I О русских писателях. СПб., 1912.
Т. 1. С. 255-261; Иванов Вяч. Основной миф в романе «Бесы» II Борозды и межи. М., 1916.
С. 69; Иааное-Разумник Р.В. М. Е. Салтыков-Щедрин: Жизнь и творчество. М., 1930. Т. 1.
С. 128-129; Эйхенбаум Б. «Повесть о декабристах» Л. Толстого II Каторга и Ссылка.
1931. No 6. С. 138; Альтман М. Прыжов и Достоевский // Каторга и Ссылка. 1931. No8/9.
С. 70; Виноградов В. В. Школа сентиментального натурализма. Роман Достоевского
239


М.МАГИДОВА
ванных в списке Бема работ — статья проф. А. Соловьева «О фамилиях у
Достоевского и о фамилии Достоевского», напечатанная в газете П. Стру­
ве «Россия и Славянство», — впрямую затрагивала тему поэтической
ономастики и содержала первоначальную, достаточно удачную попытку
систематизации материала. Бем в своей работе учел наблюдения профес­
сора Соловьева, внеся в них свои коррективы.
Обобщая собранный материал, Бем писал в предисловии к публика­
ции первой части «Словаря»: «Уже давно исследователи заинтересовались
вопросом о характере имен героев Достоевского. На связь отдельных имен
(Карамазов, Ставрогин и др.) с общей художественной символикой у Дос­
тоевского указывалось неоднократно. Но систематически этот вопрос до
сих пор остался непроработанным. Вероятно, потому, что приходилось
основываться на случайных наблюдениях и сопоставлениях».44
Первым шагом Бема в направлении систематизации сделанных на­
блюдений должна была стать редукция материала исследования, в резуль­
тате чего из всей русской-литературы, предложенной Осиповым для обо­
зрения, был выделен один объект, а именно Достоевский, применительно
к которому по преимуществу был ориентирован метод Бема. Вовремя по­
доспевшее предложение Р. В. Плетнева подсказало форму систематизации
материала — словарь.
Интересно, что достоевсковедческие штудии Киевского и Галицкого
митрополита Антония, оформленные им в книгу «Словарь к творениям
Достоевского», возникли в ситуации, аналогичной той, в которой оказался
Бем в Польше: культурная и духовная изоляция, отсутствие привычных
занятий, среды, общих условий жизни. И при всем том огромная потреб­
ность духовной и интеллектуальной работы, которая находит выход в
активном чтении всего корпуса текстов Достоевского. Читая Достоевского
в 1919-1920 гг. митрополит Антоний был поражен пророческим даром
писателя. Логически рассуждая, опытный пастырь решил экстраполировать
прозрения Достоевского не на прошлое, а на будущее, на которое распро­
страняется вера писателя-пророка в духовные силы русского народа. Книга
«Бедные люди» на фоне литературной эволюции 40-х годов // Эволюция русского на­
турализма. Гоголь и Достоевский. Л., 1929. С. 339-340; Шкловский В. Теория прозы. М.,
1929. С. 76; Тынянов Ю. Гоголь и Достоевский. Пг., 1921. С. 21; Альтман М. «Барыш­
ня-крестьянка» (Пушкин и Карамзин) II Slavia (Praha). 1931. ô. 4. S. 78; Комаровой В. Гене­
зис романа «Подросток» // Литературная мысль. М., 1925. Вып. 3. С. 366-366);
Komanmtch W. Die Urgestalt der «Brüder Karamasoff». München, 1928. S. 230; Кашин H.
Островский и Мольер // Slavia. 1926. T. V. Kn. 1; Никольский Ю. Тургенев и Достоев­
ский. История одной вражды. София, 1921. С. 60; Iwanow W. Dostojewskij. Tragödie —
Mythos — Mystik. Tübingen, 1932. S. 69; Осипов H.E. «Двойник. Петербургская поэма»
Ф. М. Достоевского // О Достоевском. Т. 1. С. 51 ; Плетнев Р. Достоевский и Евангелие //
Путь (Париж). 1930. T. XXIV. С. 61-62; Соловьев А. О фамилиях у Достоевского и о
фамилии Достоевского // Россия и Славянство (Париж). 1932. 13 февраля. No 168;
Попович Ю. Философов и р е ли з а Достоевскога. Сремски Карловци, 1923. С. 32; Бицил-
ли П. О птичьих фамилиях II Голос (София). 1929. 4 февраля; Он же. Происхождение
имени Карамазовых // Россия и славянство. 1931. 24 октября. No 152.
44 О Достоевском. Т. 2. С. VI-VII.
240


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
митрополита Антония — это хрестоматия высказываний Достоевского,
содержащих в себе семя надежды на возрождение нации. Задача книги,
оформленная в подзаголовок: «не надо отчаиваться», носила проповедни­
ческий характер и по своей структуре ничего общего со словарем не име­
ла. Тем не менее ее заглавие вызвало определенный круг представлений,
связанных со словом «словарь» в применении к творчеству Достоевского,
которые, не будучи напрямую обусловлены собственным текстом автора,
дали пражанам мощный эвристический импульс.
Уже имея дело с объемным бессистемным материалом, Бем должен
был сразу оценить значение словарной структуры для его организации.
Согласование идеи исследования имени у Достоевского с общей концеп­
цией работы над текстами Достоевского в Семинарии удивительно легко
было воспринято приглашенными к сотрудничеству лицами. Перефрази­
руя Плетнева, можно сказать, что «все сразу согласились». Это тем более
достойно удивления, что предполагаемые составители, привыкшие к абсо­
лютной свободе в выборе принципов работы с текстом в рамках общей
работы Семинария, оказались в работе над словарем добровольно связан­
ными установками метода Бема. Оказалось, что здесь нет противоречия.
Иерархическая структура анализа текста в семинарии Бема, вмещавшая в
себя, помимо литературоведческого, также философский, психологиче­
ский и лингвистический подходы, «работала» в силу изначального прин­
ципиального антропологизма в понимании структуры художественного
текста. Именно это обстоятельство, будучи общей зоной притяжения для
составителей, давало им возможность систематически читать произведе­
ния Достоевского как единый текст, не исключая и ранние его «малоху­
дожественные» произведения, — с общей установкой на поиск средств
выражения телеологических задач автора. Добровольно принявшие жест­
кие рамки методики «мелких наблюдений» над текстом, исследователи
в период работы над Словарем имели полное право свободного выхода к
обобщениям разного уровня, могли располагать полученным материалом
в согласии с интересующими их вопросами, что следует из содержания
их собственных работ, опубликованных в сборнике «О Достоевском».45
Благодаря всем этим обстоятельствам, корни которых глубоко уходят в на­
циональную культуру, стало возможным осуществить идею Словаря в
условиях отсутствия академической среды и эмигрантской озабоченности
личным существованием.
В предисловии к Словарю Бем писал: «Работа по составлению „Сло­
варя“ далеко не может быть названа чисто механической проработкой
произведений Достоевского в направлении извлечения из них личных на­
именований. Нередко она переходит в область не только комментирования
художественных произведений Достоевского, но и прямого исследования
45 Чижевский Д. Достоевский — психолог II О Достоевском. Т. 2. С. 51-72; Плетнев Р.
«Сердцем мудрые» (О старцах у Достоевского) // Там же. С. 73-92; Завадский С. В.
Новое определение драмы в сеете романов Достоевского // О Достоевском. Т. 1.145-153.
241


М. МАГИДОВА
отдельных частных вопросов творчества»46. В составленной Бемом инст­
рукции по ведению карточек с материалами к словарю (она состоит из
22 пунктов) особую сложность для проработки представляли собой два
пункта, содержание которых показывает, в каком направлении от своего
исходного импульса развивалась идея словаря. Это пункты 16 и 18, в ко­
торых было дано следующее указание, касающееся «имен исторических
лиц и всех имен, не выдуманных Достоевским (герои произведений дру­
гих авторов и т. п.)»:
«16. В случае косвенного упоминания исторического лица, напр<и-
мер>, произведения или героя произведения или цитаты из произведения
автора, указание относится к имени автора. Наименование произведения
при этом ставится в скобки <...>»;
«18. При цитатах, источник которых прямо не указан у Достоевского,
но который удается с несомненность установить, они относятся к автору
цитаты, с указанием в скобках произведения, откуда цитата взята <.. .>»47
Таким образом, Словарь в итоге должен был представлять собой ма­
териал двоякого рода, с одной стороны — это номенклатура имятворчест-
ва автора, а с другой — свод указаний на явные и скрытые цитаты во всем
корпусе художественных текстов Достоевского. Это второе направление,
не связанное с проблемой имятворчества, существенно раздвинуло задачи
словаря и возможности его использования. Бем коротко пишет об этом в
предисловии: «...вопрос о связи творчества Достоевского с другими писа­
телями, русскими и иностранными, непременно требует предварительного
установления, где, когда и что сам Достоевский говорит об этих писате­
лях. Всегда самую большую трудность при подобного рода исследованиях
составляет вопрос об упоминаниях в художественных произведениях,
упоминаниях прямых и косвенных. Обычно в таких случаях ссылки огра­
ничиваются наиболее характерными упоминаниями, напр<имер> Дон-
Кихота в «Идиоте» и т. п. В настоящее время, когда для историка литера­
туры, особенно после работ Фрейда, такое большое значение приобретают
мелкие упоминания, незначительные оговорки и намеки, — ограничиться
такими случайными упоминаниями уже нельзя. Требуется полный и точ­
ный перечень таких реминисценций. А такую полноту и точность может
гарантировать только проработка всего творческого наследия писателя.
В отношении художественных произведений это и должен дать печатае­
мый нами Словарь. <.. .> Исследователь знает также, какое часто решающее
значение для решения той или иной проблемы имеет простое установле­
ние факта знакомства писателя с тем или иным автором или сочинением.
При внимательном просмотре Словаря легко заметить, какое обилие имен,
исторических лиц, писателей, героев произведений встречается на страницах
художественных произведений Достоевского. Каждое из таких упомина­
ний может бросить неожиданный свет на творчество писателя, особенно
48 О Достоевском. Т. 2. С. V.
47 Там же.
242


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
при сопоставлении с другими данными. Уже одно обилие ссылок (в Сло­
варе. — М. М.) при таких именах, как Пушкин, Гоголь, Грибоедов, Шил­
лер, дает лишнее подтверждение выводам, к которым пришли исследо­
ватели, изучавшие вопрос о взаимоотношениях Достоевского с этими
писателями. Круг такого рода вопросов, само собою, может быть значи­
тельно расширен, и во всех таких случаях Словарь может оказать сущест-
Ай
венную помощь исследователю» .
Таким образом, начатая еще в студенческие годы под руководством
С. А. Венгерова работа над проблемой влияний вылилась у Бема не только
в метод изучения творчества Достоевского, но и в составление обслужи­
вающего этот метод «Словаря».
Что же касается имятворчества, то к материалу «Словаря» Бем обра­
тился дважды: первую попытку обобщения Бем представил в форме док­
лада в Пражском лингвистическом кружке 6 декабря 1932 г. Несколько
позже этот же материал был им опубликован в уже упоминавшейся статье
«Личные имена у Достоевского»4950, где Бем, в частности, дает ссылку на
сообщение о своем докладе в Пражском Лингвистическом кружке, поя­
вившееся в пражской немецкоязычной газете «Prager Presse»s0. Поскольку
это сообщение представляет собой конспект главных положений и докла­
да, и статьи, а также содержит интересные дополнительные нюансы, мы
приводим его перевод полностью:
«Недавно в „Пражском лингвистическом кружке“ сделал доклад о
Достоевском неутомимый исследователь его творчества А. Бем. Внутрен­
няя форма личного имени играет в практической речи в высшей степени
незначительную роль, тогда как в поэтическом языке она становится важ­
ным художественным приемом. Личные имена в художественном произ­
ведении могут быть поняты только с позиции структуры всего произведе­
ния как его неотъемлемая часть. Личные имена могут иметь у писателя
наряду с генетической также случайную и нейтральную функцию. Часто
ими становятся в литературных произведениях имена реальных прототи­
пов, с которыми герои сливаются мнемонически. Бем анализирует худо­
жественную технику наименования героев в романах Достоевского, он
выделяет ее совпадение с традицией русской сатирической литературы
XVIII века и ее отличие от техники Толстого. Он описывает роль ритмико­
эвфонических факторов в именах героев Достоевского, их значение Для
социальных и национальных характеристик героев и их символическое
значение. В дискуссии, в которой приняли участие Й. Мукаржовский,
Л. Копецкий, Б. Трнка и Р. Якобсон, было указано, кроме прочего, на необ­
ходимость исследования строения и функции личных имен у различных
писателей и в разных литературах»51.
49Там же. С. VI.
49 См. сноску 42.
50 Die Personennamen bej Dostojevskij [Подпись: m] II Prager Presse. Prag, 1932. 10. XII.
S. 7.
51 Перевод автора публикации.
243


М. МАГИДОВА
В этом очень толковом сообщении обращает на себя внимание упот­
ребление понятия «внутренняя форма» (die innere Form) имени, которое
отсутствует в статье Бема «Личные имена у Достоевского». Употребление
термина Потебни заставляет нас вспомнить одну из первых критических
заметок Бема в эмиграции, которая касалась вопроса метода. Давая оценку
современным направлениям в литературоведении, он упрекал их в пози­
тивизме, в том, что они сосредоточены «главным образом на разработке
вопросов формы; при этом рассматривают поэзию статически, как нечто
данное. Вопросы психологии творчества и генезиса поэтических форм
остаются в стороне, а это как раз та область, в которой очень много наме­
чено и подготовлено у нас работами А. А. Потебни и ак<адемика> Весе­
ловского»52.
Материалы Бема к анализу имени у Достоевского, появившиеся
спустя десятилетие непрерывной исследовательской работы, указывают
на незыблемость его методологических пристрастий. Потебня, списывае­
мый современниками Бема «в архив» за наивность и незавершенность его
теории, был прочно включен пражским ученым в свой методологический
актив. Это же можно сказать и об H. Е. Осипове. Его последние работы
1930-х гг., особенно касающиеся языка Салтыкова-Щедрина53, построены
на использовании лингвистического учения Потебни и вытекающей из
него теоретической работы Бема 1928 г. «Художественное произведение —
суждение. (К определению историко-литературных понятий)»54.
Интересно, что отношение публики к изданию «Словаря» далеко не
было так единодушно-позитивным, как отношение его составителей.
Не оценил значения работы, к примеру, такой крупный ученый эмиграции
как П.М.Бицилли, хотя он и был по духу близок пражанам, постоянно
следил за работой Семинария и даже опубликовал во втором сборнике
«О Достоевском» (1933 г.) свою статью «Почему Достоевский не написал
„Жития великого грешника“?». Бицилли, настолько хорошо знакомый с
методом Бема, что широко и продуктивно использовал его в своей крити­
ческой работе, не оценил по достоинству научное значение «Словаря».
Свое мнение он открыто выразил Бему в письме от 13 января 1934 г.:
«Сказать откровенно, я пожалел, что в Ваш<ем> сборнике отведено столь
большое место списку имен у Дост<оевского>, к<ото>рое могло бы быть
использовано для еще нескольких статей. Мне кажется, что такой список
был бы нужен для Бальзака, напр<имер>, или Зола, у к<ото>рых „герои“
переходят из романа в роман (или их потомки) — для облегчения работы
того, кто пожелал бы заняться, напр<имер>, историей общества по этим
романам или же тем, как у Зола ставится проблема наследственности.
52 Бем А. Работы по теории литературы в России // Новости литературы: Критико-биб­
лиографический журнал под редакцией М.Слонима. Берлин, 1922. No 1. С. 15.
53 Осипов Н.Е. О языке Салтыкова-Щедрина (РГАЛИ, ф. 2299, on. 1, ед. хр. 37).
54 Художественное произведение — суждение. (К определению историко-литератур­
ных понятий) II Научные труды Русского народного университета в Праге. Прага, 1928.
Т. 1. С. 224-234
244


К ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ «СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН»
Если же это сделано для Дост<оевского> в связи с намечаемой Вами про­
блемой, то следовало бы имена расположить по „гнездам“ — по каким-
либо определ<енным> признакам: напр<имер> по их внешней форме (со­
звучные имена) или по классовой принадлежности носителей...»55.
Не оцененным по достоинству и почти не известным исследователям
остается «Словарь» и по сегодняшний день. Новая попытка лексикогра­
фической обработки сочинений Достоевского — «Словарь языка Достоев­
ского»56 — не содержит упоминания об этом первом опыте словарной
работы с художественно насыщенным словом писателя.
55 LA PNP, fond A. L. Bern. Karton С. 1.
56 Словарь языка Достоевского. Лексический строй идиолекта / Гл. ред. Ю. Н. Караулов.
М.: Азбуковник, 2001-2003. Т. 1-3.
245


Б. Н. Тихомиров
О ПРАКТИЧЕСКОЙ ЦЕННОСТИ ПРАЖСКОГО
«СЛОВАРЯ ЛИЧНЫХ ИМЕН У ДОСТОЕВСКОГО»
Заметки по поводу публикации М.Магидовой
Мне хотелось бы дополнить ценную публикацию Марии Магидовой,
посвященную предыстории возникновения идеи «Словаря личных имен у
Достоевского», созданного в начале 1930-х гг. «группой ближайших участ­
ников» знаменитого пражского Семинария по Достоевскому Альфреда Бема
(самим А. Л. Бемом, Р. В. Плетневым, Д. И. Чижевским и С. В. Завадским)1,
несколькими конкретными наблюдениями, освещающими практическую
значимость этого Словаря для современных исследований, в том числе для
комментирования художественных произведений писателя. М.Магидова
отметила, что в 1930-е гг. публикация первой части Словаря не получила
должной оценки со стороны специалистов. Пример тому — скептический
отклик П. М. Бицилли в письме к Бему, процитированный публикатором.12
Надо сказать, что и в последующие годы, вплоть до настоящего времени,
«Словарь личных имен у Достоевского» по-прежнему остается невостре­
бованным в отечественной достоевистике. Тому есть несколько причин.
С одной стороны, бесспорно, изданный более 70 лет назад в межвоен­
ной Чехословакии микроскопическим тиражом в 400 экземпляров, Словарь
сегодня практически недоступен для большинства российских ученых.
С другой стороны, сам принцип подачи материала в Словаре таков, что
при первоначальном, поверхностном и выборочном знакомстве с ним от
читателя ускользает колоссальный эвристический потенциал этого спра­
вочного издания, то обстоятельство, что составителями проведена серьезная
и обширная исследовательская работа, а не только механическая регист­
рация личных имен, вымышленных и реальных, упоминаемых в текстах
Достоевского. В результате многочисленные открытия, ценные наблюде­
ния, сделанные участниками бемовского Семинария в процессе подготовки
Словаря, остаются вне поля зрения современных исследователей, оказы­
ваются практически не введенными в научный оборот. В частности, они
не учтены комментаторами академического Полного собрания сочинений
Достоевского3, а также не нашли отражения в современных комментиро­
ванных изданиях писателя, в некоторых случаях также имеющих статус
1 См.: О Достоевском: Сборник статей / Под ред. А.Л. Бема. T. II. Прага, 1933. С. I—VIII,
1-89 (втор, пагин.).
2 Наст, издание. С. 244-245.
3Достоевский Ф.М. Поли. собр. сон.: В 30 томах. Л.: Наука, 1972-1990.
© Б. Н. Тихомиров, 2005


ПО ПОВОДУ ПУБЛИКАЦИИ М.МАГИДОВОЙ
Полных собраний сочинений.4 Задача настоящей заметки — привлечь
внимание коллег к «подводной части» «Словаря личных имен у Достоев­
ского», остающейся скрытой от специалистов в силу, повторю еще раз, не­
достаточно продуманных его составителями принципов отбора, организа­
ции и подачи материала.
М.Магидова, анализируя инструкцию, разработанную А. Л. Бемом для
составителей Словаря, точно отмечает, что это справочное издание должно
было включать «материал двоякого рода, с одной стороны — это номенк­
латура имятворчества автора, а с другой — свод указаний на явные и
скрытые цитаты во всем корпусе художественных текстов Достоевско­
го»5. Надо прямо сказать, что названная установка авторов Словаря размыва­
ет, если не разрушает вовсе единство справочного издания; затушевывает,
смазывает цели, которые ставили перед собой исследователи личных имен
в творчестве Достоевского. Действительно, в Словаре в общем перечне, на­
ряду с вымышленными писателем именами его персонажей (Девушкин,
Раскольников, Ставрогин), оказываются учтенными не только фигури­
рующие в текстах Достоевского имена реальных исторических лиц (Клод
Бернар, Гоголь, Диккенс, Наполеон)6, но и — все выявленные составите­
лями случаи «косвенного, по формулировке А. Л. Бема, упоминания исто­
рических лиц»7, а именно — зарегистрированные под именем автора на­
звания литературных произведений, цитаты из них, аллюзии на них и т. п.
К примеру, в одном словарном «гнезде» помещены в общем ряду как все
случаи упоминания имени Пушкина, так и встречающиеся в художествен­
ных произведениях Достоевского названия пушкинских произведений —
«Домика в Коломне», «Египетских ночей», «Бесов», а с другой стороны —
цитаты из пушкинского «Демона», «Подражаний Корану», «Элегии»
и др., — не имеющие ровным счетом никакого отношения к поэтической
ономастике Достоевского.8 Повторяю, присутствие в Словаре этого ино­
4 Даже авторы специальных исследований, посвященных изучению поэтической оно­
мастики писателя, не подозревают о существовании пражского «Словаря личных имен
у Достоевского»; см., например, монографию: Коротких С. А. Ономастика романа
Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». Воронеж, 2004 (научный редактор д. филол. н.
проф. Г. Ф. Ковалев; рецензенты д. филол. н. проф. В. И. Супрун, д. филол. н. проф.
О.В.Загоровская). Внушительный библиографический список в конце этого издания
включает 110 специальных исследований, так или иначе затрагивающих вопросы по­
этической ономастики, а также 30 изданий, зарегистрированных в отдельной рубрике
«Словари и справочники». Но пражский «Словарь личных имен у Достоевского» здесь
отсутствует.
5 Наст, издание. С. 242.
6 Что является не только оправданным, но и вполне необходимым, так как реальные
исторические имена, включенные в художественный дискурс и ставшие элементом
художественной структуры, зачастую генерируют в себе новые, собственно художест­
венные смыслы. Выразительный пример — «Бернары» Мити Карамазова.
7 О Достоевском. С. IV.
8 Согласно опубликованной в преамбуле к Словарю инструкции для составителей, все
такие случаи «косвенного упоминания исторических лиц» регистрируются, в отличие
от прямых упоминаний, в скобках. Эти скобки — единственное формальное указание
на присутствие в Словаре названного инородного материала.
247


Б. Н. ТИХОМИРОВ
родного материала размывает его границы, делает невнятными цели со­
ставителей. Но, с другой стороны, «вырываясь из орбиты» «Словаря лич­
ных имен у Достоевского», разрушая его методологическое единство, этот
материал сохраняет свою собственную научную ценность, в частности
оказывается незаменимым источником для комментаторов произведений
писателя. По существу, он образует внутри «Словаря личных имен» свое­
образный «Словарь интертекстов Достоевского» или точнее — указатель
к такому словарю, позволяющий при известном исследовательском усилии
восстановить все обнаруженные составителями случаи интертекстуально-
сти в художественных произведениях писателя. Приведу несколько вырази­
тельных примеров, когда скрытые (или, точнее, полускрытые) в «недрах»
«Словаря личных имен» находки его составителей (выявленные в произ­
ведениях Достоевского цитаты, реминисценции, аллюзии и т. п.) до сих
пор остаются неведомыми исследователям творчества писателя.
Так, например, на стр. 34 Словаря, в разделе на литеру «К», помеще­
на статья:
«Козлов, И., поэт — Сел. Ст. II: (376 — ,ДСн. Н. Б. Долгорукая“)».
Форма регистрации имени (заключение адресной информации в круг­
лые скобки) указывает, что в повести Достоевского «Село Степанчиково
и его обитатели» имеет место «косвенное упоминание» поэта-романтика
И. И. Козлова (1779-1840), а именно — что во 2-м томе взятого составите­
лями Словаря за основу Полного собрания художественных произведений
Достоевского9 на стр. 376 в какой-то форме отразилась поэма Козлова
«Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая» (1824-1827). Сразу отмечу, что
указание на эту поэму отсутствует в сводном Указателе имен (и произве­
дений), помещенном в последнем томе академического Полного собрания
сочинений Достоевского (см.: ЗОг; 236). Следовательно, комментаторами
ПСС отражений названной поэмы Козлова в творчестве Достоевского не
выявлено.1011Однако на отмеченной в Словаре 376-й стр. «Села Степанчи-
кова...» читаем:
«— Будьте же нежнее, внимательнее, любовнее к другим, забудьте
себя для других, тогда вспомнят и о вас. Живи и жить давай другим — вот
мое правило! Терпи, трудись, молись и надейся - вот истины, которые
бы я желал внушить разом всему человечеству!» (3; 89)п.
Обратившись «с подачи» составителей Словаря (данный материал
обрабатывал Р. В. Плетнев) к тексту поэмы Козлова «Княгиня Наталья
Борисовна Долгорукая», обнаруживаем, что в высказывании Фомы Фомича
Опискина присутствует видоизмененная цитата из следующего места поэмы:
Священник
Так Бог велел; пред ним смирись,
Прими с любовью крест тяжелый,
9Достоевский Ф.М. Поли. собр. худож. произв.: В 13 томах. М.; Л.: ГИЗ, 1926-1930.
19 См. ниже примем. 13.
11 Цитаты приводится по более доступному читателям изданию ПСС.
248


ПО ПОВОДУ ПУБЛИКАЦИИ М.МАГИДОВОЙ
Терпи, надейся и молись;
Он сам носил венец терновый;
Не унывай, не смей роптать,
Терпи - в страданья благодать!
(Козлов И. И. Стихотворения, Л., 1956. С. 294-295). Этим наблюдением
мы, казалось бы, исчерпали ту информацию, которая в скрытом виде при­
сутствует в пражском «Словаре личных имен Достоевского». Но на самом
деле это только начало работы комментатора, которому составители Сло­
варя дали первоначальный импульс. Зная о рассмотренном выше отраже­
нии поэмы Козлова в творчестве Достоевского, комментатор «другими
глазами» прочтет тот эпизод в «Братьях Карамазовых», где Митя в сцене
допроса дважды цитирует некую стихотворную строчку;
«„Терпи, смиряйся и молчи“, — заключил он свою думу стихом...»
(14; 423); «...но —
молчи, сердце,
Терпи, смиряйся и молчи!» (14; 425).
Комментаторы ПСС полагают, что это «неточная цитата из стихотворения
Тютчева „Silentium!“ (1830?);
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои...»(15; 580)12
Но мера неточности здесь такова, что это вполне может быть и неточная
цитата из того же, приведенного выше места поэмы Козлова. Однако скорее
перед нами любопытнейший случай поэтической контаминации. Причем
«козловский элемент» в этой контаминации дополнительно поддержан
соседней строчкой из процитированного монолога Священника;
Так Бог велел; пред ним смирись...
Работа комментатора на этом вполне может быть закончена, а вот
интерпретатор, наверное, должен поставить вопрос о художественном
смысле этой контаминации, о психологической (в аспекте героя) замене
козловского слова «молись» тютчевским фонетически созвучным, но се­
мантически едва ли не противоположным в данном контексте — «молчи».
Естественно, это уже специальная исследовательская задача, к которой,
однако, как ни парадоксально, вывел нас «Словарь личных имен у Досто­
евского».13
12 Ср. тождественно: Гачева А. Г. «Нам не дано предугадать, Как слово наше отзо­
вется...»: Достоевский и Тютчев. М., 2004. С. 119,261.
13 Попутно отмечу, что все присутствующие в комментариях ПСС указания на творче­
ство И. И. Козлова парадоксальным образом оказываются ошибочными. В примечаниях
к «Белым ночам» упоминание Мечтателем имени Бренды прокомментировано как
аллюзия на балладу И. И. Козлова «Бренда» (см.: 2; 490); однако герой повести говорит
о «Минне и Бренде» — сестрах из романа В. Скотта «Пират» (ошибка исправлена в
Списке опечаток, исправлений и дополнений: 302; 409). В примечаниях к «Запискам
из Мертвого дома» и «Сибирской тетради» ошибочно указано, что два четверостишия:
«Не увидит взор мой той страны - Меня не будет там» — представляют собой строфы
из стихотворения И. И. Козлова «Добрая ночь» (в свою очередь являющегося вольным
249


Б. Н. ТИХОМИРОВ
Еще один пример отсылает нас к тому же, рассмотренному выше
фрагменту из «Села Степанчикова...». На стр. 20 «Словаря личных имен...»,
в разделе на литеру «Д», помещена статья:
«Державин, Г.Р., поэт — Сел. Ст. II: (376 — ода „На рождение ца­
рицы Гремиславы“, поев. Л. А. Нарышкину)».
Ситуация аналогичная с предыдущей: вновь зарегистрировано «кос­
венное упоминание» имени Г. Р.Державина; вновь в Указателе ПСС
отсутствует указание на оду «На рождение царицы Гремиславы»; и вновь
при обращении к тексту Достоевского обнаруживается выявленная
Р. В. Плетневым цитата, на этот раз вполне точная, из этой оды. Ср. в
«Селе Степанчикове...»:
«— Будьте же нежнее, внимательнее, любовнее к другим, забудьте
себя для других, тогда вспомнят и о вас. Живи и жить давай другим —
вот мое правило! Терпи, трудись, молись и надейся — вот истины, кото­
рые бы я желал внушить разом всему человечеству!» (3; 89).
В первой строфе оды Державина:
Живи и жить давай другим,
Но только не на счет другого;
Всегда доволен будь своим,
Не трогай ничего чужого:
Вот правило, стезя прямая
Для счастья каждого и всех!
(Первопубликация: Соч. Державина. М., 1798. Ч. 1. С. 391; перепечатано:
Соч. Державина. СПб., 1808. T. 1. С. 312). Дополнительно отмечу, что
первая строчка стихотворения в свою очередь цитатна: «Живи и жить
давай другим» — «присловица», любимое выражение Екатерины II (см.:
Объяснения Державина к своим сочинениям // Соч. Державина с объясни­
тельными примечаниями Я. Грота. СПб., 1866. Т. 3. С. 653-654).
Здесь также возможно дальнейшее развитие комментария. Заслужи­
вает внимания посвящение этого стихотворения Л. А. Нарышкину, кото­
рый играл при дворе Екатерины II роль высокопоставленного шута, поль­
зуясь правом «под видом шутки, всегда острой и язвительной <...> легко
и кстати высказывать самую горькую правду» (Москвитянин. 1842. Ч. 1.
С. 483). Д. И. Фонвизин называл Нарышкина «шутом, шпынем и балагу­
ром» (в «Вопросах», посланных в «Собеседник любителей русского сло­
ва»), Екатерина II характеризовала его как «прирожденного арлекина»
переводом 13-й строфы первой песни «Чайлд Гарольда» Байрона) (см.: 4; 319). Однако
в названном стихотворении Козлова приведенных Достоевским строк нет: они взяты
из народной песни «Проснется день — его краса / Украсит белый свет...», представ­
ляющей собою свободную переработку стихотворения Козлова, причем автором «За­
писок из Мертвого дома» «вспоминаются» (4, 111) именно те строфы песни, которые
дописаны безымянным народным поэтом. Таким образом, указанная Р. В. Плетневым
в «Селе Степанчикове» (а также мною в «Братьях Карамазовых») неточная цитата
из «Княгини Натальи Борисовны Долгорукой» оказывается единственным реальным
случаем обращения Достоевского к творчеству И. И. Козлова.
250


ПО ПОВОДУ ПУБЛИКАЦИИ М.МАГИДОВОЙ
(Соч. Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. СПб., 1864.
T. 1. С. 730). Приведенные характеристики Нарышкина, перекликающиеся
с «предысторией» Фомы, который был «шутом» в генеральском доме,
заставляют интерпретировать скрытую цитату из Державина одновремен­
но и как аллюзию на Нарышкина. Это отсылка также вполне может стать
предметом специального исследования.
Возможно, что и деталь с «кубарем» в «Селе Степанчикове...»: «Мне
было тогда лет десять, и помню, что мы очень скоро сошлись и совершенно
поняли друг друга. Мы вместе спускали кубарь и украли чепчик у одной
презлой старой барыни, приходившейся нам обоим сродни» (3; 18) —
также навеяна строчкой из цитируемой Опискиным оды Державина: «Что
нужды мне, кто по паркету УПодчас и кубари спускал...»). Таким обра­
зом, вновь «с подачи» составителей «Словаря личных имен...» не просто
регистрируется еще один интертекст, но возникает «цепная реакция» рас­
ширяющегося комментария.
Приведу еще один пример, выразительно демонстрирующий практи­
ческую значимость «Словаря личных имен». На стр. 40, в разделе на лите­
ру «Л», помещена статья:
Лоррен Клод (Claude Gelée dit Lorrain), фр. художник — Зал. из
Подл. IV: 120 («Le Gue»).
О важности имени Клода Лоррена для изучения творческого насле­
дия Достоевского не приходится говорить. Но до сих пор исследователи
обращались исключительно к его картине «Асис и Галатея» при интерпре­
тации знаменитых снов Ставрогина и Версилова в романах «Бесы» и
«Подросток». «Словарь личных имен» (автор статьи А. Л. Бем) отсылает
к другой работе французского художника — «Paysage avec Paris et Oenone,
dit Le Gue» («Пейзаж с Парисом и Эноной, именуемый „Переправа, или
Брод“»), которая хранится в Лувре, регистрируя ее прямое упоминание в
«Записках из подполья». На указанной странице «Записок...» читаем:
«Я сделался слезоточив, как мокрая губка. Художник, например, на­
писал картину Ге. Тотчас же пью за здоровье художника, написавшего
картину Ге, потому что люблю всё прекрасное и высокое» (5; 109).
До сих пор комментаторы видели здесь аллюзию на картину русского
художника Н.Н.Ге «Тайная вечеря» (см., например: 5; 383). Однако син­
таксический строй фразы (особенно при втором упоминании «картины Ге»)
делает такое допущение достаточно сомнительным. А. Л. Бем, очевидно,
высказывает иное предположение: Достоевский имеет в виду не имя ху­
дожника, а саму картину — известное полотно Клода Лоррена «Paysage
avec Paris et Oenone», транслитерируя его второе, укоренившееся в искус­
ствоведческом обиходе французское название «Le Gue» как Ге. Надо ска­
зать, что это предположение также не представляется бесспорным14, но
14 Высказывание героя «Записок...» как будто подразумевает непосредственную реак­
цию на недавно созданную живописную работу: «художник... написал картину» —
«тотчас же пью за здоровье художника, написавшего картину...»
251


Б. Н. ТИХОМИРОВ
его, несомненно, надо учитывать, решая сложную проблему комментиро­
вания этого действительно «темного» места в «Записках из подполья».
Примеры можно приводить еще и еще. Ограничусь напоследок дву­
мя указаниями на скрытую цитацию из басен Крылова в «Униженных и
оскорбленных» и «Преступлении и наказании». На стр. 36 Словаря, в ста­
тье под литерой «К», читаем:
Крылов И. А., баснописец <...> Ун. и Оск. III (107 и -586 — «Квар­
тет»); Пр. и Нак. V (104 — «Кот и повар»).
Первый из двух указанных случаев замечателен тем, что не только
позволяет прокомментировать крыловскую цитату в тексте «Униженных и
оскорбленных», но и выводит к постановке довольно любопытной тексто­
логической проблемы. Дело в том, что, взяв за основу Полное собрание
сочинений Достоевского, вышедшее в 1926-1930 гг. под редакцией Б. В. То­
машевского и К.И. Халабаева, составители получили возможность регист­
рировать в Словаре личные имена (включая «косвенные упоминания»),
встречающиеся не только в основном корпусе художественных текстов
писателя, но также и в сводке вариантов прижизненных изданий, допол­
нительно учитывая таким образом все случаи, которые имели место в
ранних редакциях, но выпали или приобрели иной вид при последующей
авторской переработке (страницы сводки вариантов указаны в Словаре
при помощи дефиса, например: -586). В журнальной редакции «Унижен­
ных и оскорбленных» комментируемый текст был напечатан так:
«Она за учителя вышла, а я стал в конторе служить, то есть не в ком­
мерческой конторе, а так, просто в конторе. Ну, тут пошла уж музыка не
та» (3; 463).
По указанию Р. В. Плетнева, в последней фразе присутствует чуть
измененная цитата из «Квартета» (1811); ср.:
Ты с басом, Мишенька, садись против альта,
Я, прима, сяду против вторы;
Тогда пойдет уж музыка не та:
У нас запляшут лес и горы!
(Крылов И. А. Собр. соч. М., 1969. T. 1. С. 117). Однако начиная с отдель­
ного издания 1861 г. цитатный характер реплики Маслобоева оказался
отчасти затемненным, так как из нее выпала частица «уж»: «Ну, тут по­
шла музыка не та» (3; 265). Можно предположить, что искажение кры­
ловской цитаты в тексте всех отдельных прижизненных изданий романа
является не следствием авторской правки (художественно не мотивиро­
ванной), но не замеченной Достоевским оплошностью наборщика. В таком
случае правомочно может быть поставлен вопрос о возвращении «потерян­
ной» частицы «же» в «канонический» текст «Униженных и оскорбленных».
Последний случай (зарегистрированный уже А.Л. Бемом) интересен
тем, что указание на басню Крылова «Кот и повар» отсутствует в сводном
указателе ЯСС, следовательно вновь отражение ее в каких бы то ни было
текстах Достоевского комментаторами академического собрания не уста­
252


ПО ПОВОДУ ПУБЛИКАЦИИ М.МАГИДОВОЙ
новлено. Однако «Словарь личных имен...» помогает и здесь восста­
новить справедливость. В тексте «Преступления и наказания» читаем о
«крючке Чебарове»:
«То-то вот и есть: честный и чувствительный человек откровенни­
чает, а деловой человек слушает да ест, а потом и съест» (6; 98).
Выделенные слова — скрытая цитата из басни Крылова: «А Васька
слушает, да ест...» (Крылов И. А. Собр. соч. T. 1. С. 101)15. Причем можно
отметить любопытный характер переосмысления и творческой трансфор­
мации цитатного материала Достоевским: «слушает да ест,---- а потом и
съест».16
На этом примере, как кажется, вполне можно и закончить настоящую
заметку: полагаю, что практическая ценность «Словаря личных имен у
Достоевского», прежде всего для комментирования текстов писателя (но и
не только), раскрыта и теперь вполне очевидна.*
15 Последний случай отмечен в новейшем комментарии к роману; см.; Тихомиров Б.Н.
«Лазарь! гряди вон». Роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» в
современном прочтении: Книга-комментарий. СПб., 2005. С. 161.
16 Для полноты картины укажу еще две крыловские реминисценции в «Двойнике», не
отмеченные ни комментаторами ПСС, ни составителями «Словаря личных имен...»
(причем в связи с одной из них вновь возникает текстологическая проблема); «.Экое
горло воронье!" — подумал господин Голядкин» (1; 127) — реминисценция из басни
И. А. Крылова «Ворона и лисица» (1808); ср.: «Ворона каркнула во всё воронье гор­
ло...» (Крылов И.А. Собр. соч. Т. 1. С. 46). Отмечу, что господин Голядкин не однажды
цитирует Крылова, восторгается им и называет его «докой» и «петлей»: «Крылов-то
прав, Крылов-то и прав... дока, петля этот Крылов и баснописец великий!» (1; 151).
В этой связи представляется, что имевшаяся в редакции 1846 г. реминисценция из
басни Крылова «Любопытный» (1814): «и ведь как часто мимо пройдешь, заденешь,
толкнешь его, а не заметишь, слона-то, как говорится, не заметишь» (ср.; «Слона-
то я и не приметил» — Крылов И.А. Собр. соч. Т. 1. С. 130), — возможно, выпала из
текста 1866 г. по ошибке наборщика и авторскому недосмотру, и, значит, также можно
ставить вопрос о «возвращении» выделенного фрагмента в «канонический» текст.
* Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда, номер
гранта 04-04-00175а.
253


ХРОНИКА. БИБЛИОГРАФИЯ


ВЛАДИМИРУ ПЕТРОВИЧУ ВЛАДИМИРЦЕВУ — 75
Владимиру Петровичу Владимирцеву — 75 лет! В это верится с тру­
дом: настолько юбиляр бодр, жизнерадостен, полон творческой энергии.
Россыпь опубликованных им в канун своего 75-летия статей — лучшее
тому подтверждение. В Российском Обществе Достоевского Владимир
Петрович занимает свое, совершенно особое место. Он — старейший и
крупнейший достоевед Сибири. Его статьи невозможно спутать ни с чьи­
ми: будь они даже без подписи, их выдаст и тематика, и оригинальная
исследовательская оптика, и неповторимый «владимирцевский» стиль.
Стоит произнести: Достоевский и фольклор, реакция у всех мало-мальски
знающих дело будет молниеносной — Владимирцев; «Сибирская тетрадь» —
и снова Владимирцев. В изучении «Сибирской тетради» у Владимира Пет­
ровича заслуги исключительные. В академическом Полном собрании со­
чинений Достоевского эта «каторжная тетрадка» писателя была «задвину­
та» в приложения. А В. П. Владимирцев взял и издал ее (в соавторстве с
Т. И. Орнатской) отдельной книгой с обширными примечаниями. Стоит ли
она того? Владимир Петрович выявил и рассмотрел более 600 случаев
отражения материалов «Сибирской тетради» в творчестве писателя — от
«Дядюшкиного сна» до «Братьев Карамазовых». Больше того, первоначально
на Х-ом симпозиуме Международного Общества Достоевского в Нью-
Йорке, а затем в своей докторской диссертации «Достоевский и русская
этнологическая культура» (1998) он обосновал взгляд на «Сибирскую
тетрадь» как на универсальную «художественно-народоведческую» мо­
дель творчества писателя в целом. Благодаря его многолетним усилиям
в новых собраниях сочинений «каторжная тетрадка» Достоевского теперь,
напротив, полноправно открывает тома сибирской прозы, а набранный
убористым шрифтом комментарий занимает без малого 100 страниц.
Фольклоризм писателя изучали и другие. Но у В. П. Владимирцева особым
образом «поставлен глаз»: он видит (и слышит) в тексте то, чего не заме­
чают даже коллеги по фольклористике. Кто еще мог бы обнаружить «про-
низанность» творчества Достоевского интонациями народной заплачки
или, с другой стороны, вычленить и выстроить систему «бестиарного


ВЛАДИМИРУ ПЕТРОВИЧУ ВЛАДИМИРЦЕВУ — 75
отдела» поэтики автора «Идиота» и «Бесов»? Сфера особого исследователь­
ского интереса Владимира Петровича — микрожанры народного твор­
чества: пословицы, поговорки, присловья, прозвища, загадки, былички,
детские дразнилки, фольклор «словечек». Кстати, и «словечки» самого
Владимирцева, славящегося выразительной, зачастую «коряво-мускулис­
той» образной речью, запоминаются, повторяются, живут в профессио­
нальной среде Российского Общества Достоевского. Но живут не только
«словечки», живет Слово о Достоевском, воплощенное юбиляром в не­
скольких десятках высокопрофессиональных статей. В Петербурге, Ста­
рой Руссе и Петрозаводске, в Нью-Йорке, Баден-Бадене и Женеве — вез­
де, где в последние годы регулярно собираются на свои форумы члены
Российского и Международного Обществ Достоевского, коллеги с про­
фессиональным интересом прислушиваются к колоритным выступлениям
В. П. Владимирцева, последовательно и неутомимо раскрывающего в своих
работах разностороннюю связь, мировоззренческую и художническую,
великого русского писателя с «глубинами христианского духа народного»,
как определял истоки своего творчества сам Достоевский.
Редсовет альманаха «Достоевский и мировая культура» сердечно по­
здравляет замечательного человека и ученого, доктора филологических
наук, профессора, заведующего кафедрой теории и практики журналистики
Иркутского государственного университета Владимира Петровича Вла­
димирцева с 75-летним юбилеем и желает ему крепкого здоровья, бодро­
сти, личного счастья и новых научных открытий.
В приложении к этой публикации мы помещаем библиографию работ В. П. Владимир­
цева, посвященных творчеству Достоевского. См. стр. 288-292.
258


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Минувший 2005-й год оказался крайне тяжелым для Российского и
Международного Обществ Достоевского. Один за другим ушли из жизни
чет веро наших коллег, единомышленников, друзей. Еще не успевало
утихнуть чувство боли от одной потери, как электронные средства связи
обрушивали на нас новое скорбное известие. Сообщения о кончине ду­
ховно близких, дорогих лю де й приходили из Вашингтона, Воронежа, П е ­
тербурга.
Редсовет альманаха «Достоевский и мировая культура» выражает
глубокие соболезнования родным и близким покойных и публикует ниже
краткие биографические очерки и воспоминания, посвященные памяти
ушедших из жизни коллег и друзей.'
НАДЕЖДА АНАТОЛЬЕВНА НАТОВА (1918-2005)
18 февраля 2005 г. в клинике
Randolph Hills Nursing Н о ш е под
Вашингтоном на 87-м году жизни
скончалась Надежда Анатольевна
Натова — основательница М е ж д у ­
народного Общества Достоевского,
его первый исполнительный секре­
тарь, позднее — вице-президент, в
последнее десятилетие — почетный
президент.
Для всех знавших эту миниа­
тюрную, хрупкую пожилую женщи­
ну со стальным характером и непре­
клонной волей Надежда Анатольевна
Натова, Nadine Natov, как она любила
себя называть на американский манер, — человек-легенда. О н а — «пер­
вая леди» International Dostoevsky Society, и без преувеличений м о ж н о
сказать, что, если б ы не ее колоссальная энергия, скорее всего идея М е ж ­
дународного Общества Достоевского, возникшая в конце 1960-х гг. в умах
нескольких западных интеллектуалов, навряд ли была б ы осуществлена.
На дежда Анатольевна Натова (урожд. Тихоцкая) родилась 11 октяб­
ря 1918 г. в Ташкенте, в семье офицера царской армии. Закончив шк олу в
1 Некоторые из публикуемых ниже материалов одновременно печатаются в изд.:
Dostoevsky Studies (2005. No 9), Филологические записки (2005. No 23), Русская литера­
тура (2005. No 2), Новое литературное обозрение (2006. No 77). В очередном номере
альманаха «Достоевский и мировая культура» в рубрике «Литературоведческие ме­
муары» также будут опубликованы воспоминания Г.Л. Боград «Как это было (Об орга­
низации первых „Старорусских чтений")», в которых несколько страниц посвящены
памяти Надин Натовой.


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Самарканде, она поступила в московский Педагогический институт со­
временных языков (по специальности французский язык), по окончании
которого была оставлена в аспирантуре. В это время она выходит замуж за
педагога Макса Гасселя. Защитив в 1941 г. диссертацию, Надежда Ана­
тольевна начала педагогическую деятельность, которая была прервана
начавшейся Великой Отечественной войной. В последний год войны она
волею судьбы оказалась с маленьким сыном в Германии (муж погиб на
фронте), сначала в Берлине, затем в Швартау, где ее родители содержа­
лись в лагере для перемещенных лиц. После длительного пребывания в
госпитале Надежда Анатольевна попадает в другой лагерь — в местечке
Фишбек. Так начинается ее эмиграция, которая в литературе последних
лет традиционно именуется «эмиграцией второй волны». Здесь она вто­
рично выходит замуж за экономиста Анатолия Ивановича Поплюйко и
переезжает в Обераммергау (Бавария), где преподает языки в американской
военной школе (U. S. Army Language Training School). В конце 1940-х гг.
семья перебирается в Мюнхен. Надежда Анатольевна пишет тексты пере­
дач для радиостанции «Голос Америки», а Анатолий Иванович становится
сотрудником радио «Свобода». В это же время они начинают работать в
издательстве «Посев», где и получают псевдоним Натовы. Именно в «По­
севе» выходит первая подготовленная Надеждой Анатольевной книга: Борис
Пастернак. Поэзия (Франкфурт-на-Майне, 1959) с содержательной всту­
пительной статьей «Творческий путь Бориса Пастернака» и хроникой
жизни поэта (составительница воспользовалась здесь еще одним псевдо­
нимом — Н. Анатольева). В 1959 г. Натовы переезжают в США. С 1967 г.,
после защиты в Мичиганском университете докторской диссертации «Камю
и Достоевский: Сопоставительное изучение», Надежда Анатольевна долгие
годы, до выхода в 1990 г. в отставку со званием профессора-эмеритуса,
была профессором русской литературы университета Джорджа Вашинг­
тона. В эти годы она публикует на разных языках целый ряд ярких статей
о Достоевском, таких как «Достоевский в мировоззрении Альбера Камю»,
«Пушкинские темы у Достоевского», «Проблема свободного выбора у
Достоевского», «Литературные приемы Достоевского как выражение его
идей», «Сценическая интерпретация „Бесов“», «Достоевский в театре:
инсценировки „Братьев Карамазовых“», «Драматизация произведений
Достоевского» и др. Круг ее исследовательских интересов очень широк.
Кроме статей о Достоевском она выпускает монографию «Михаил Булга­
ков» (1985), пишет статьи о творчестве Тургенева: например, «О мистиче­
ских повестях Тургенева» и т. п. (о других публикациях Н. А. Натовой см.
также в очерке В. А. Туниманова).
В 1968 г. в дни работы VI Международного съезда славистов в Праге
в неофициальной обстановке собралась небольшая группа ученых, чтобы
обсудить предложение профессора Д. Гришина из Австралии об учрежде­
нии Международного Общества Достоевского. В итоге переговоров и
последующей переписки был создан Организационный комитет, секрета­
рем которого была избрана Надин Натова. Идея объединения ученых-
260


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
достоеведов нашла горячую поддержку в Северной Америке, где в декабре
1970 г. как этап в создании Международной организации было учреждено
Североамериканское общество Достоевского, его секретарем-казначеем
была избрана Надин Натова, а президентом стал привлеченный ею к уча­
стию в Обществе крупнейший американский славист проф. Роберт Джексон.
В подготовительный период Надежда Анатольевна была командирована
Организационным комитетом в Европу, где она привлекла к подготовке
учредительного симпозиума ведущих специалистов по творчеству Досто­
евского — Доминик Арбан во Франции, профессора Яна Ван дер Энга
в Нидерландах и философа Райнхарда Лаута в Германии. В течение 1970—
1971 гг. Организационный комитет рассмотрел несколько вариантов про­
ведения учредительного симпозиума Международного Общества Досто­
евского. В конечном счете было решено созвать симпозиум в сентябре
1971 г. в Бад Эмсе (ФРГ), где в последние годы жизни неоднократно ле­
чился на курорте Достоевский. К этому времени Н. А. Натова подготовила
и выпустила отдельной книжкой оснащенное новыми архивными материа­
лами, богато иллюстрированное исследование «Ф. М. Достоевский в Бад
Эмсе» (Франкфурт-на-Майне, 1971).
На первом симпозиуме International Dostoevsky Society Надин Натова
была избрана в Правление Общества в качестве исполнительного секретаря и
оставалась фактическим руководителем, вдохновителем всей жизни IDS
вплоть до XI симпозиума, который состоялся в 2001 г. в Баден-Бадене.
Кроме организационной работы в Международном Обществе Достоевского
и научного изучения творчества писателя, Н. А. Натова много сил отдала
делу мемориализации мест за пределами России, связанных с именем
классика мировой литературы. В 1978 г. они с мужем совершили поездку
по местам Достоевского в Европе. В Женеве по архивным документам они
нашли на кладбище Plein-Palais место захоронения первой дочери писателя
Сонечки (участок No 1009), умершей в возрасте двух с половиной меся­
цев, и на собственные средства установили на ее могиле памятную доску.
В Больцано (Северная Италия) они также разыскали могилу старшей до­
чери Достоевского — Любови Федоровны. Надгробный памятник был
полуразрушен. Натовы обратились с письмом к дальнему родственнику
Достоевских, проживающему в Лихтенштейне, барону Э.А.фон Фальц-
Фейну. И при его финансовой помощи надгробие было восстановлено.
Об этой поездке по местам Достоевского в Европе Надежда Анатольевна
рассказала в 1981 г. в содержательном эссе, опубликованном в «Русской
мысли». В «Русском возрождении» она также опубликовала статью «Дос­
тоевский и его дети».
Именно Н. А. Натовой принадлежит заслуга в установлении и разви­
тии научных контактов между специалистами-достоеведами Запада и
России. В результате встреч Надежды Анатольевны в 1988 г. в США с
российскими учеными Л. И. Сараскиной и В. Н. Захаровым родилась идея
приезда представительной американской делегации на Достоевские чте­
ния в Старую Руссу. Это были самые первые юлы перестройки. Благодаря
261


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
усилиям многих лиц и прежде всего помощи академика Д. С. Лихачева
этот план был успешно осуществлен. Впервые на старорусскую землю
приехали Надин Натова, Роберт Джексон, Роберт Белнап и Дебора Мар-
тинсен. На следующий год уже представительная российская делегация
участвовала в работе VII симпозиума IDS в Любляне (на предыдущем
симпозиуме от СССР присутствовал один академик Г. М. Фридлендер).
Этому предшествовала огромная организационная и «дипломатическая»
работа Надежды Анатольевны. В последующие годы, в том числе и благо­
даря активной поддержке Натовой, участие российской делегации в работе
симпозиумов Международного Общества Достоевского последовательно
возрастало, достигнув своего «пика» на XII симпозиуме IDS в сентябре
2004 г. в Женеве. Увы! Швейцарский симпозиум стал первым, в работе
которого Н. А. Натова не смогла принять участия по состоянию здоровья
(в последние годы жизни она катастрофически теряла зрение). Отсутствие
«первой леди» IDS внесло печальную ноту в деятельность женевского
форума. На Генеральной ассамблее, которой традиционно завершается
каждый симпозиум, казначей Общества Дебора Мартинсен раздавала
присутствующим заранее приготовленные листки с телефоном Надежды
Анатольевны, прося по возвращении домой позвонить ей и поделиться
впечатлениями о работе симпозиума. Многие из коллег, выполнивших эту
просьбу, могут подтвердить, с какой жадностью Надин расспрашивала обо
всем, что было в Женеве, в том числе и о панихиде на могилке маленькой
Сони Достоевской — той самой, которую когда-то они с мужем разыска­
ли по кладбищенским архивам.
С конца 2004 г. из Америки начали поступать тревожные сообщения
о резком ухудшении здоровья Надежды Анатольевны. Некоторым из кол­
лег в России она сама в предновогодние дни сделала прощальные звонки.
Наконец 17 февраля из Нью-Йорка от Деборы Мартинсен по электронной
почте в Петербург, сделав предварительно уже несколько маршрутов по
городам США, пришло скорбное известие: «Надин умирает». На следую­
щий день Надежды Анатольевны Натовой не стало. Международное Об­
щество Достоевского осиротело.
ПАМЯТИ Н. А. НАТОВОЙ
Владимир Туниманов
18 февраля 2005 года умерла Надежда Анатольевна Натова. Неожи­
данностью ее смерть не стала. Надежда Анатольевна болела давно, почти
совершенно потеряла зрение, постепенно угасала. На последнем симпо­
зиуме международного общества Достоевского (IDS) в Женеве ее не было.
Отсутствовала «хозяйка Общества», как ее назвал некогда в юбилейном
приветствии профессор Виктор Террас. Возникло ощущение пустоты и
даже конца славной эпохи. Значит, действительно не смогла прибыть на
свой конгресс, на встречу не с коллегами, а с друзьями. Но еще можно
262


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
было позвонить, послать коллективное письмо с автографами участников
симпозиума. Какая-то слабая надежда брезжила. Ведь в этой хрупкой,
одолеваемой физическими недугами женщине таился источник могучей
духовной энергии; ее девизом было «никогда не сдаваться». Не только
хозяйка, но и «железная леди», никогда не жаловавшаяся и не просившая
о помощи. Невольно думалось, что снова отступит перед этой силой духа
болезнь. Но чуда не произошло, и общество, созданное в 1971 г. усилиями
Надежды Анатольевны, обладавшей неистощимой энергией и замечатель­
ным организаторским даром, осиротело.
Жизнь Натовой сложилась трудно, но счастливо. По стечению обстоя­
тельств в последние годы войны она очутилась в Германии, где и состоя­
лась ее встреча с Анатолием Ивановичем, деятельным членом Националь­
но-Трудового Союза, часто публиковавшимся в «Посеве» и «Гранях»,
работавшим на радиостанции «Освобождение» (позднее — «Свобода»).
Некоторое время для «Свободы» и «Голоса Америки» составляла тексты и
редактировала новости и Надежда Анатольевна, мечтая о научной работе
и преподавательской деятельности. С переездом мужа в 1962 г. в США
(Анатолий Иванович умер несколько лет назад в Вашингтоне; это была
трогательная супружеская пара, невольно заставлявшая тех, кому случалось
видеть их в домашней обстановке, вспомнить известные классические сю­
жеты русских писателей) такие возможности представились, и она энер­
гично погрузилась в сферу любимых научных и культурных интересов.
Сфера этих интересов была широка. Хорошее знание иностранных
языков и основательное филологическое образование, долгие занятия евро­
пейской философией обеспечили значительность таких компаративистских
трудов Натовой, как «Камю и Достоевский», «Роль философского подтек­
ста в романе „Бесы“», «Образ Германии в произведениях Тургенева»,
«Ответ Достоевского Дидро». Натовой принадлежат статьи о Пушкине,
Тургеневе, Чехове, Булгакове, современном литературном движении в
России, которым она живо интересовалась.
Главным же объектом научной, преподавательской и организационно­
просветительской деятельности Натовой был Федор Михайлович Досто­
евский — его творчество и биография. Признание получили, опублико­
ванные на разных языках ее блестящие исследования («Достоевский в Бад
Эмсе», «Драматизация произведений Достоевского», «Пушкинские темы у
Достоевского», «Достоевский и его дети» и др.). Совместно с мужем На­
товой было найдено место захоронения первой дочери писателя Сони в
Женеве (там была установлена мемориальная плита), разыскана могила и
надгробный памятник второй дочери писателя Любови Федоровны (на
городском кладбище в Больцано при содействии барона Э. А. фон Фальц-
Файна возобновлена полустершаяся надпись на итальянском языке и
установлена мемориальная доска на русском).
Надежда Анатольевна долгое время работала профессором универ­
ситета Джорджа Вашингтона, читала там пользовавшиеся неизменным
успехом курсы лекций о Пушкине и поэтах его времени, русском романе
263


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
XIX в., главных направлениях развития русской литературы XX в. Всем
хорошо памятны ее артистические доклады-импровизации на разных
конференциях и научных форумах, особенно на симпозиумах Общества
Достоевского. Здесь она, президент Американского и почетный президент
Международного Обществ, царила, ревниво следя за тем, чтобы не угасал
творческий дух дискуссий и росло дружеское, теплое общение между
людьми Запада и Востока. Исключительно велик вклад Натовой в восста­
новление и укрепление связей западных ученых (не только достоевистов)
с русскими.
Как только стали возможными контакты с советскими учеными, На­
дежда Анатольевна самым энергичным и в то же время дипломатичным
образом (жизнь научила многому) делала всё для их укрепления. Она была
благодарна Америке, давшей не только убежище, но и возможность зани­
маться любимым делом. Но никогда не забывала о России, верная рели­
гиозным и эстетическим русским традициям. Обрадовалась тому, что же­
лезный занавес упал и Россия стала доступной. При первой возможности,
не считаясь с состоянием здоровья, она собиралась в путь: В Москву, Пе­
тербург, Киев, Старую Руссу, Михайловское, Тверь, Петрозаводск. И горько
сожалела, когда вынуждена была отказаться от этих путешествий-палом­
ничеств к святым для нее местам.
Надежда Анатольевна — для русских, Надин — для западных кол­
лег... Талантливый, гордый и добрый человек, гостеприимный и широ­
кий. Мы все ей многим обязаны. Надежда Анатольевна мечтала издать
книгу о своем любимом писателе. Но бездна текущих дел не позволяла
освободить время и заняться этой заветной мечтой. Долг русских и амери­
канских коллег и друзей собрать статьи и очерки Надежды Анатольевны в
сборник, предпослав ему воспоминания.
НАДИН НАТОВА В ОДОЛЕНИИ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ
Людмила Сараскина
.. .Моя многолетняя дружба с Надин имела яркое, экзотическое начало.
Семнадцать лет назад, зимой 1988 г., журнал «Век XX и мир», учре­
дителем и обозревателем которого я имела честь быть, командировал меня
в двадцатидневную поездку по Америке. Был разгар перестройки, процве­
тала народная дипломатия, и вот, в составе весьма престижной делегации
с символическим названием «Сто русских» я прилетела в Вашингтон
для участия в Конгрессе по наведению культурных мостов между СССР
и США. Нас разместили в пятизвездочном отеле «Radison» в пригороде
Вашингтона — Александрии.
В первый же вечер в моем номере раздался телефонный звонок.
Некая русскоговорящая девушка, представившись студенткой универси­
тета имени Джорджа Вашингтона, спросила, та ли я Людмила Сараскина,
которая написала и опубликовала в советском журнале «Вопросы литерату­
264


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
ры» статью о Марии Лебядкиной из «Бесов» Достоевского. Я созналась,
что — да, та самая.
— Тогда Вас хочет видеть профессор Nadin Natov. Она боится, что
Вы — это не Вы, а какая-нибудь Ваша однофамилица. У нас в универси­
тете повесили объявление о приезде советской делегации, там много
громких фамилий, и ей казалось, что вряд ли...
— Нет, это именно я.
Студентка радостно попрощалась, и трубку взяла другая дама. После
взаимных восклицаний мы договорились встретиться завтра в полдень, в
баре моего отеля на первом этаже; и поскольку мы никогда не видели
друг друга, она должна была держать в руке любой номер «Вопросов ли­
тературы».
Надин — легчайшая, воздушная, серо-голубая, по-европейски эле­
гантная — была пунктуальна, приехала с цветами, мы сели за столик в
углу... и судьба наша была решена уже в ближайшие часа полтора. Каза­
лось, не было такой силы, которая смогла бы заставить нас замолчать,
и говорили мы, как только и могут разговаривать две русские женщины,
встретившиеся впервые, — громко и одновременно.
Кроме того, что мы рассказали друг другу всё о своей жизни, вклю­
чая родителей, мужей и детей, перемыли косточки общим знакомым, ко­
торые, конечно же, обнаружились с пятой минуты общения, мы (пример­
но часа через три) придумали грандиозный проект: открыть Старую Руссу
для иностранцев (тогда еще закрытую из-за химического завода), чтобы
«на земле Мити и Грушеньки» можно было устраивать Международные
Симпозиумы по Достоевскому.
Не стану лукавить: мне эта бесподобная мысль в голову прийти не
могла бы никак: я и так ездила в Старую Руссу, сколько хотела. Но Надин
страстно мечтала о реке Перерытице, о дрожащих, гибельных мостках, о
виде из окон старого дома. А я еще подбавила дразнящих сведений о безраз­
мерных лопухах вдоль заборов, о дворике Музея, где время течет вспять, о
знаменитом курорте и живой воде, которая возвращает молодость...
Так, с легкой руки профессора Nadin Natov, имевшей «неподвижную
идею» и умевшей «мечтать по-русски», началась замечательная перестро­
ечная авантюра, к которой чуть позже, со всем своим нешуточным энту­
зиазмом, присоединилась наша общая подруга Ганна Львовна Боград, и
мы вместе искали нестандартные ходы к высшим чиновникам, от которых
зависела судьба Старорусских чтений. Но какие уж тут шутки: мы сумели-
таки найти грамотные подходы к кому надо и собрать нужные подписи.
И наконец настал месяц май, когда я везла совершенно счастливую Надин
из Москвы в Старую Руссу, куда впервые были Приглашены наши зару­
бежные коллеги.
А позже она звонила мне чуть ли не каждый день из своего Кенсинг­
тона в Урбану, университет штата Иллинойс, где я шесть месяцев читала
лекции по «Бесам». Потом мы вместе выступали в Сан-Франциско
на съезде славистов Северной Америки. А потом были Любляна, Осло,
265


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Гаминг, Нью-Йорк, Токио, Баден-Баден, между которыми уютно распо­
лагались Петербург, Москва и Старая Русса — вся география наших Дос­
тоевских путешествий.
И если бы меня спросили, чем живет эта маленькая хрупкая леген­
дарная женщина, в портфеле которой — куда бы она ни направлялась —
всегда можно было увидеть пачку больших желтых, разлинованных,
крупно исписанных листов (рабочими блокнотами такого цвета и формата
снабжены все университеты США), я бы, не задумываясь, ответила: она
живет Достоевскими чтениями, от предыдущих к последующим, и готовит
свой очередной доклад.
Больше всего, пронзительней всего она хотела еще и еще раз уви­
деть, почувствовать, вобрать в себя Россию Достоевского. В ее представ­
лении это был не столько конкретный город, где мы ежегодно собирались,
сколько особая русская атмосфера, в которой спорящие стороны могут
взять и «не поделить» между собой князя Мышкина или старика Карама­
зова. Она дышала и не могла надышаться этим воздухом...
В дни нашей общей скорби по трогательной, заботливой, нежной и
незабвенной Nadin я хотела бы, чтобы ласковый ее голос из писем (знако­
мых желтых листков в белых плотных конвертах за прошедшие годы у
меня собралось препорядочно) услышали все, кто был ей дорог и близок.
Орфография и пунктуация воспроизводятся в соответствии с ориги­
налами.
«26 февраля 1999
...Не писала я долго, потому что надо как-то справиться сначала с
постигшим меня горем — в начале февраля с. г. скончался мой муж Ана­
толий Иванович, мой верный друг, который всегда интересовался моей
работой и Достоевским. Вы, может быть, даже помните его — он приез­
жал в Любляну на наш Симпозиум и приехал вместе с бароном Эдуардом
Александровичем фон Фальц-Файн. И уехали мы тогда вместе с бароном —
показать ему в Больцано на кладбище могилу дочери Достоевского, на
которую мы поставили доску — при содействии барона (денежном)...
Теперь надо как-то смириться и продолжать жить (пока еще есть си­
лы)... Надо снова приниматься за работу — закончить обработку моего
доклада о «Кроткой» — она была заброшена с ноября, да и вообще из-за
моих глаз дело идет медленно...
Я теперь живу так, чтобы ничего НЕ откладывать на другой день.
Ведь этого «ДРУГОГО» дня может и не быть...»
«7 июля 1999
...Вот уже скоро год, как мы все собрались в New York’e! Сколько
воды и снега уже утекло с того милого времени. С тех пор я никуда в Рос­
сию не ездила (была только в ноябре 98 г. неделю в Париже, видела их
новую фр<анцузскую> постановку «Бесов» и неделю в мае в Миннесоте у
сына и внучки).
266


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Теперь получила милое приглашение от Наташи Ашимбаевой, Бори­
са Николаевича и Наташи Черновой принять участие в их традиционных
чтениях 9-11 ноября. Поехать хочется ужасно! Пока я еще более или ме­
нее в форме! Но Вы знаете мои проблемы — глаза; и одна я не рискую
пускаться в путешествие по С.-Петербургу, даже, где раньше я от гости­
ницы Москва (что напротив Лавры) ездила часто на метро в музей-
квартиру Достоевского. И вот я хотела спросить Вас (за ответом через 12-
14 дней буду звонить Вам) — не собираетесь ли Вы поехать на эту конфе-
ренцию-чтения? Может быть, мы могли бы, как когда-то, вместе поехать
поездом из Москвы и остановиться на дни конференции (дней на 5) в гос­
тинице Москва? Я предлагаю Вам разделить со мною номер на 2-их — Вы
будете совсем независимы от меня, но тогда мы могли бы утром вместе
ездить на сессии конференции и возвращаться вместе... Подумайте, доро­
гая Людочка. От Вашего ответа будет зависеть и мое окончательное ре­
шение ехать на Чтения в музей или нет. После чтений я, возможно, дня 3
проведу у Тунимановых и полечу домой в Вашингтон из С.-Петербурга...»
«26 декабря 1999
.. .Для меня очень трудно путешествовать одной, а поездка в Россию —
сложна! Буду надеяться дожить до октября 2001 года, когда наш новый
энергичный и точный IDS-президент Horst-Jürgen Gerigk устроит нам 11-ый
Симпозиум в Baden-Baden’e. Вероятно, вскоре этот план будет утвер­
жден. Мне очень трудно читать, писать, путешествовать, да и жить с поч­
ти четвертью зрения. Увы! лучше не делается.
Недавно вернулась из поездки к сыну Саше в Миннесоту. Позже — в
самые рождественские дни в аэропортах народу — тучи! И часто (даже у
нас!) полеты задерживаются. Но в общем порядок держится.
Саша, его жена Barbara и моя внучка Julia с её прелестным двухлет­
ним сыном Julian’oM сделали мне предрождественские подарки. Все дома
уже украшены лампочками, везде стоят ёлки, магазины переполнены то­
варами и очень красиво декорированы. Я с болью смотрю на это обилие
товаров и всегда думаю о Вас — что сделалось с этой богатой страной
Россией! Когда же Ваша «Дума» задумается, что пора начать улучшать
экономическое положение — ведь народ погибает!..»
«11 сентября 2000
...Я так рада, что поехала в Японию (несмотря на некоторые колеба­
ния) и «одолела» пространство и время...»
«9 апреля 2003
...Мои путешествующие возможности всё сокращаются! — Зима была
очень снежная, холодная и неуютная. Но знаменитые японские вишневые
деревья расцвели вовремя и еще цветут. Этот сезон cherry festival — гордость
Вашингтона. А в остальном — полная неизвестность — как мы выберемся
из экономического кризиса?! Безработица ужасная! Как всегда во время
кризисов и depression, кое-кто процветает, большинство, потеряв работу,
267


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
кое-как «существуют». Война с Саддамом еще более ухудшает бездене­
жье и экономический упадок. Живем надеждой на лучшее будущее.
Как идет Ваша книга о Солженицыне? Кто бы поверил несколько лет
назад, что в Москве будет учреждена премия Солженицына! Ведь я когда-
то читала о нем спец, курс у нас в университете. Тогда в России (СССР) он
был persona non grata. Читают ли его книги у вас теперь? В мой последний
приезд в Париж (после Baden’a) я была в русском магазине IMCA — там
были все последние тома «Красного Колеса» Увы! Читать их я уже не
могу. Для меня последним был «Август-14-го»...
«19 декабря 2003
...Из-за отсутствия нормального зрения даже не могу более мечтать
о поездке в дальние края — Baden-Baden был моим последним IDS-Сим­
позиумом. Женевы для меня НЕ БУДЕТ — буду ждать полной программы
с rezumé ваших докладов.
Будьте добры, Людочка, передайте мой сердечный привет всем, кто
помнит еще своего почётного председателя IDS — звание, которое мне в
утешение останется со мной до конца моих дней!..»
SOME WORDS ABOUT NADINE NATOV
Robert Louis Jackson
I met with Nadine Natov in New Haven in early 1970. She had already
contacted me with respect to the formation of the International Dostoevsky
Society. At the time, she asked me if I would consider being nominated presi­
dent of the IDS. I agreed, but later at the first symposium of the IDS in Bad
Ems, Germany, in September 1971, I myself nominated Nils Ake Nilsson as
president of our Society for a term of six years.
My first impression of Nadine has never changed, though other impres­
sions followed. Here was a person who combined a phenomenal commitment
to the work and legacy of Dostoevsky with phenomenal physical and spiritual
energy. It has been said that there is a ripe time for everything, for all happen­
ings and events; that is only half of the truth, however; individuals and leaders
must appear who are capable of, and willing to, dedicate themselves to a goal or
cause (delo). Nadine Natov was such a person: the right person at the right time.
Yet unlike many people who struggle for important things, she put the cause
(delo) before herself.
She was singularly equipped to carry out the task of founding and organiz­
ing a Dostoevsky society, shaping its aims and goals, obtaining funds for the
symposiums, and engaging the energies and assistance of scholars throughout
the world: she was Russian by birth, and in her spiritual and religious roots; in
her culture she was a «russkii evropeets» who loved German and French, and
enjoyed colleagues and friends throughout the world; she was American in her
down-to-earth democratic values. Finally, Nadine was a outstanding professor
268


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
of Russian literature and, as a scholar and thinker, wholly dedicated to Dosto­
evsky.
She founded the International Dostoevsky Society, and she did it at a time
when literary Societies in the Russian field were almost non-existent, and when
Soviet authorities were hostile to participating in any international organization
that they did not control or view as one serving their ideological interests.
Dostoevsky was inimical to them. One could not simply invite Soviet Dosto­
evsky scholars to such meetings. Yet Nadine Natov was persistent in her efforts
to bring representatives from Soviet Russia to our symposiums. The distin­
guished scholar, Georg M. Fridlender, was the first Soviet Dostoevsky scholar
to attend one of our symposiums (the Third International Dostoevsky Sympo­
sium in Rungstedgard. Denmark in August 1977).
Nadine was good-humored, affectionate, generous with her time and ener­
gies. As a person she combined two qualities rarely found together in a leader:
an iron will and modesty. Over the years we sought to make her the president of
our Society. She always demurred. She wished to promote Dostoevsky, not
herself .She preferred to be the «Executive Secretary» Yet in spirit she was our
president from the beginning to the end, and a much loved one. The world of
Dostoevsky studies is deeply indebted to her.
Requiescat in pace.
March 20, 2005
ВЛАДИСЛАВ АНАТОЛЬЕВИЧ СВИТЕЛЬСКИЙ (1940-2005)
11 марта 2005 г. в Воронеже на 66-м году жизни скончался доктор фи­
лологических наук, профессор Владислав Анатольевич Свительский —
председатель Воронежского отделения Российского Общества Достоевско­
го, главный редактор журнала «Филологические записки», член Междуна­
родного Общества Достоевского.
Владислав Анатольевич Свительский был глубокий ученый, тонкий
интерпретатор творчества Достоевского, Платонова, Мандельштама... Но
прежде всего он был человеком удивительной душевной щедрости. В нем
не было ни капли фамильярности; напротив, в отношениях с коллегами
Владислав Анатольевич был сдержан, предельно корректен, и тем не менее
со многими из нас он был в сердечных, дружеских отношениях. А дружбой с
ним можно было гордиться: в цехе достоеведов Свительский славился
тем, что еще в начале своего научного пути получил напутствие самого
Михаила Михайловича Бахтина, у которого вместе с Сергеем Бочаровым
и Львом Шубиным побывал в гостях в подмосковном Гривно; а позднее
был соратником по новаторским разработкам в исследованиях проблемы
автора проф. Бориса Ошеровича Кормана. В современном достоеведении,
находящемся на методологическом распутье, В. А. Свительский зорко
следил, чтобы в поисках новых путей и интерпретаций не возникало опас­
ных разрывов с лучшими традициями старой школы, которую он рыцарски
269


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
защищал в сегодняшних боях вокруг
Достоевского. М н о г и м памятно, как
на симпозиуме в Японии в 2000 г.
он страстно вступился за имя Бах­
тина, подвергшегося в докладе мас­
титого коллеги нигилистическим
нападкам.
Символически звучит само на­
звание одной из его полемических
статей, помещенных на страницах
альманаха «Достоевский и мировая
культура» в рубрике «Приглашение
к спору»: «„Сбились мы. Что делать
нам!..“ К сегодняшним прочтениям
романа „Идиот“». В этом весь Сви-
тельский, для научной позиции ко­
торого характерными были не только
глубокая теоретическая оснащен­
ность, филологическая зоркость, но и публицистическая страстность,
стремление не просто «келейно» заниматься профессиональными шту­
диями, но, мобилизуя все возможности гуманитарной науки, активно
участвовать в современном жизнестроительстве. Так бы ло в застойные
советские годы, когда В. А. Свительский не од на ж д ы оказывался «возму­
тителем спокойствия» в общественной жизни провинциального Воронежа;
так был о во времена перестройки, когда поступательное движение вперед
зачастую зависело от личных усилий каждого; так было и в последующие
годы, когда Владислав Анатольевич стал не только авторитетным ученым,
к голосу которого внимательно прислушивались специалисты-литерату­
роведы как в нашей стране, так и за рубежом, но и крупным организа­
тором науки, энтузиастически взявшись в 1996 г. в качестве главного
редактора за издание «Филологических записок» и сделав их, совместно
с друзьями-единомышленниками, одним из лучших «внестоличных» про­
фессиональных журналов России. Благодаря авторитету, научным связям
В. А. Свительского каждый выпуск «Филологических записок» собирал
под своей обложкой замечательных авторов, представляющих ведущие
отечественные и зарубежные научные центры. И уж точно можно сказать,
что никакое другое провинциальное издание не публиковало так ш ир ок о
исследования, посвящен ные творчеству Достоевского, как журнал, руко­
водимый Свительским. Будучи в последние годы непременным участни­
ком практически всех научных форумов, проводимых Российским и М е ж ­
дународным Обществом Достоевского, — в Петербурге, Старой Руссе,
Коломне, а также в СШ А , Японии, Германии, Швейцарии — Владислав
Анатольевич регулярно печатал на страницах «Филологических записок»
содержательные аналитические обзоры этих мероприятий. К великому
сожалению, о последнем по времени, XII симпозиуме Международного
270


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Общества Достоевского, проходившем в сентябре 2004 года в Швейцарии,
на котором многие из нас, не зная того, в последний раз видели
В. А. Свительского, в 23-м выпуске «Филологических записок», выполняя
предсмертное обещание Владислава Анатольевича читателям журнала,
рассказала уже вдова ученого Нина Матвеевна Митракова.
В сентябре 2004 г. в Женеве В. А. Свительский был уже смертельно
болен и знал об этом; изменился даже его привычный внешний облик
(следствие интенсивной терапии). Но он был по-прежнему сердечен в
отношениях с коллегами, галантен и мягко ироничен в общении с дамами;
говорил о планах на будущее, никому не навязывая свои проблемы и пере­
живания. Он был российским интеллигентом самой высшей пробы. И таким
Владислав Анатольевич Свительский навсегда останется в нашей памяти.2
О СЛАВЕ, О ДРУЖБЕ, О ДОБРЕ...
Людмила Сараскина
...Бывает дружба, про которую думаешь, что она — навеки веков:
так много сказано слов, так много съедено соли, так много выпито чаю и
всего прочего. Ан нет: миг беды — и друг, на которого ты рассчитываешь
как на третье свое плечо, вдруг глухо скажет тебе, что вообще-то он в
твоей жизни случайный человек. И ты оцепенеешь, похолодеешь и уже
больше не станешь питать иллюзий, будто занятия высокими материями
так уж обязательно всех возвышают и просветляют. Не обязательно... Не
всех...
Славочка никогда не произносил никаких пафосных слов о дружбе,
ничего вроде «ты только кликни и свистни». Никаких звонких уверений о
любви к ближнему как к самому себе, ничего — о своей богобоязненности
и законопослушности. Но только чутким сердцем, мягкой улыбкой и не­
престанным трудом своей души он творил добро. Тихо, с необыкновен­
ным тактом и той особой деликатностью, которая (я слышала это от ор­
ловских коллег!) именовалась сейшельской, — он помогал людям в их
житейских заботах, и был в этой помощи тверд, настойчив, бескорыстен.
И я знаю, доподлинно знаю тех, кто будет благодарен ему за помощь до
конца дней, и наверняка я не знаю еще многих других, которым он вовре­
мя протянул свою руку.
Воистину, по плодам их узнаете их. Нас, людей слов, эта евангель­
ская истина высвечивает, как рентген.
Его любимое детище — «Филологические записки» Воронежского
университета, которые он редактировал с 1996 г., стали открытым, госте­
приимным домом для всех нас. То, как он приглашал авторов, как вел и
содержал свой журнал, отличалось прежде всего стилем, и это был отмен­
2 В приложении к этой публикации мы помещаем библиографию работ В.А. Свитель­
ского, посвященных творчеству Достоевского. См. стр. 293-298.
271


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
ный свительский стиль: изящные, опрятные, скромные книжечки, без тени
глянца, но и без намека на расхлябанность многих престижных, эпатаж­
ных изданий, где опечаток больше, чем слов.
Единство стиля виделось и в поразительной доброжелательности ре­
дакционных материалов; как опытный хозяин не забудет приласкать самого
неприметного своего гостя, так и Слава Свительский непременно вспоми­
нал и называл всех без исключения — всех, с кем путешествовал, всех, чьи
доклады слушал, и даже всех тех, с кем вступал в научный спор. И выхо­
дило так, будто раньше он спорил, а теперь, в журнальной заметке, вроде
бы и прощения просит. Слава, мне кажется, был счастливо лишен того
злокачественного свойства, присущего многим из нас, — переносить на­
учное несогласие на личное общение; свободному, одаренному, обаятель­
ному — ему хватало широты и мудрости сохранять приязнь к своим идей­
ным оппонентам.
Его «Записки» явились кладезем научной и литературной информа­
ции. Как и сам Слава, они были совершенно избавлены от профессорского
снобизма и потому не гнались за дурной элитарностью, а писали обо всем,
что может быть интересно, полезно для филолога-студента и филолога-
преподавателя, живущих в российской культурной традиции.
Но «Записки» избежали не только академического высокомерия. В ре­
дакционном предисловии к юбилейному двадцатому выпуску (в 2003 г.
«Запискам» исполнялось 10 лет) говорилось: «Очень важно было с самого
начала преодолеть барьер дурного провинциализма, в поле притяжения
которого всяк кулик свое болото хвалит и благодушно, по-приятельски,
существует в узкой снисходительной компании». Научное сообщество,
привлеченное Свительским к сотрудничеству, несло европейское филоло­
гическое знание и оказало бы честь любому университету, где есть место
русской литературе и русскому языку. Так что, обретаясь среди москов­
ского книжно-журнального изобилия, я от корки до корки прочитывала
все книжечки, которые Слава присылал мне по почте, и, признаюсь честно,
только всматриваясь и вчитываясь в воронежские «Записки», я начинала
фантазировать о том, как здорово было бы когда-нибудь самой предпри­
нять что-то подобное...
При всей своей влюбленности в филологию, при всей погруженности
в университетскую жизнь, В. А. Свительский обладал даром чувствовать
большое время, которое в той же степени, что и родной язык, — наша
общая родина. Он в полной мере отдавал себе отчет, какую эпоху мы пе­
реживаем. Он приглашал нас, москвичей, поднять глаза от книг и увидеть
хотя бы в своем городе явные и тайные приметы духовной сумятицы, раз­
брода, пограничного исторического состояния. «Ну и эпоха, — писал он, —
если модные отечественные конструкторы платья предлагают охочим
иностранцам наряд под названием „Архипелаг Гулаг“!» Он был убежден,
что в такие смутные времена крайне необходимы ученые, воплощающие
«постоянство продуманной позиции, глубину и необходимую меру». Он
был счастлив, видя эти несомненные достоинства у коллег, о которых
272


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
писал снова и снова, неустанно, взволнованно, трепетно. Говорить хоро­
шее — было для него, лучшего из нас, необходимейшим делом, потребно­
стью сердца.
...Вижу Славочку ярким солнечным днем ранней осени, в парке Же­
невского университета. Мы с Наташей Черновой, прогуливая чей-то док­
лад, упоительно беседуем. «Эй, девчонки!» — окликает нас Слава, иду­
щий навстречу вместе с Ниной, своей женой. На плече висит неизменный
фотоаппарат — в поездках Слава всегда фотографировал и всегда присы­
лал снимки. «Девчонки, вы чудо как хороши. Давайте, становитесь!» Через
месяц придет пакет от Славы, с последним, 21-м выпуском «Записок».
И вот фото: мы с Наташей, смешные и смешливые, вообразившие себя
школьницами, сбежавшими с урока, смотрим в объектив, на милого, не­
много грустного Славу. Мы еще не знаем, что прощаемся с ним, не дога­
дываемся, что это его последняя осень, последний симпозиум, последнее
заграничное путешествие...
ПАМЯТИ ВЛАДИСЛАВА АНАТОЛЬЕВИЧА СВИТЕЛЬСКОГО
Г. К. IЦенников
Скорбная весть о кончине Владислава Анатольевича Свительского
мгновенно облетела литературоведов России, вызвав горестный отклик и
глубокое соболезнование у всех, знавших и ценивших замечательного
человека и ученого.
Я был его давним другом — с ноября 1971 г., со 150-летия Достоев­
ского, собравшего исследователей писателя под крышей Пушкинского
Дома (Института русской литературы Академии наук) в Ленинграде.
Тогда его и меня, недавно защитивших кандидатские диссертации по
творчеству Достоевского, — а в то время даже такие работы о некогда
«опальном» гении почитались «событием» — сердечно встретил и навсе­
гда породнил Георгий Михайлович Фридлендер. В достоевсковедении мы
со Славой всю жизнь шли путями близкими и часто пересекавшимися
(видимо, не случайно второй выпуск пушкинодомского сборника «Достоев­
ский. Материалы и исследования» Г. М. Фридлендер открыл нашими стать­
ями). Но только сейчас, когда между нами пролегла роковая черта, я на­
чинаю понимать масштабность В. А. Свительского как человека науки —
личность уникальную и вместе с тем образцового ученого и интеллигента.
Специалист исключительно принципиальный, неуступчивый в оцен­
ке литературных имен и явлений, он всегда был доброжелателен в обще­
нии с коллегами и любые возражения своим оппонентам, иногда весьма
резкие по сути, умел высказать в форме корректной, необидчивой. Влади­
слав Анатольевич был щедр душой — всегда участлив и заботлив в отно­
шении к друзьям-достоевистам.
Меня всегда поражала широта научных и культурных интересов
Владислава Анатольевича: способность совместить пристрастие к Досто­
273


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
евскому, Л. Толстому, Щедрину, Лескову, а также любовь к корифеям
XX века Платонову, Мандельштаму с интересом к авторам множества
современных книг, кинофильмов, спектаклей, на которые он писал свои
рецензии, — к авторам зачастую всемирно известным, как А. Тарковский,
А. Кончаловский, а нередко и совсем неизвестным. Всё же в этом много­
образии строго определялась и магистральная избирательность ученого:
сосредоточенность на болевых и «спорных» проблемах отечественного
искусства, на сочинениях первоклассных мастеров, не вписывавшихся
в коммунистическую доктрину. Критический талант Свительского фор­
мировался в условиях трудных для печати, когда для публичного выраже­
ния самостоятельной, неангажированной мысли требовалось достаточное
мужество.
В литературоведении он довольно скоро нашел свою нишу. Только
что закончивший Воронежский госуниверситет молодой ученый выступил
бок о бок с создателем новой научной школы — термин автора: поэтики
авторского присутствия и оценки в литературе — Борисом Осиповичем
Корманом. В.А.Свительский не был всего лишь «учеником Кормана» —
он был его соратником, умевшим горячо, действительно по-разному от­
стаивать, защищать новое научное направление. А главным учителем его
и вдохновителем теоретико-методологических поисков был прежде всего
Михаил Михайлович Бахтин, к которому Владислав, называвший себя
«независимым бахтианцем», ездил на поклон в г. Климовск и от которого
получил «научное благословение». Важнейшие работы Свительского по
творчеству Достоевского и русской литературе XIX в., в том числе и его
докторская диссертация, посвящены исследованию проблемы автора в
русской прозе. Свидетельством тому и 17 статей, опубликованных в сло­
варе-справочнике «Достоевский. Эстетика и поэтика», вышедшем в Челя­
бинске, в 1997 г., под редакцией Г.К.Щенникова. (Странно, что они даже
не упомянуты в «Библиографическом указателе трудов В. А. Свительского»,
составленном в Воронежской областной библиотеке в 2000 г.).
В.А.Свительский остро переживал теоретическую и методологиче­
скую слабость марксистского литературоведения, отдававшего приоритет
социологическому методу, не способному постичь подлинного Достоевско­
го. Он не раз печально говорил мне: «Мы все еще далеки от Достоевского».
Но, не вписываясь в коммунистическую парадигму советского литерату­
роведения, он своими книгами, статьями, выступлениями, откликами орга­
нически вписывался в «дух времени», в его новые культурные запросы.
Жажда откликнуться на злобу дня даже тормозила его академические
успехи. Он обрадовался открытию специализированного совета по защите
докторских диссертаций по русской литературе в Уральском госуниверси-
тете в 1985 г. и хотел «успеть в 1987 г. защититься». Однако прошло еще
8 лет, прежде чем такая защита состоялась, уже в стенах родного ВГУ,
потому что на рубеже 1980-1990-х гг. Свительского захватило желание
«поучаствовать в эпохе» — так он определил свою работу по творческой
«реабилитации» Платонова и Мандельштама. В результате вышли три книги,
274


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
посвященные А. Платонову: сборник произведений писателя в 600 с лиш­
ним страниц, специальный выпуск журнала «Филологические записки»,
посвященный Платонову, и книга самого В. А.Свительского «Андрей
Платонов вчера и сегодня» (1998), а также «Воронежские тетради» Осипа
Мандельштама с рядом статей ее составителя.
В 1990-е гг., в эпоху «с освобожденным дыханием» (как определял ее
Свительский), его научное творчество достигло особых высот и мирового
признания.
В. Свительский был участником четырех международных симпозиу­
мов по творчеству Достоевского: в Нью-Йорке (1998), в Тиба (Япония,
2000), в Баден-Бадене (2001) и в Женеве (2004). Он выступил с докладом
об эволюции Платонова — художника в Париже, в Венсенском Сент-
Дени университете, в ноябре 1999 г.
В 1990 гг. Владислав Анатольевич много сил отдал возрождению на­
учного журнала ВГУ «Филологические записки» — одного из лучших
периодических научных изданий в России (с 1996 г. он главный редактор
журнала).
И в новую литературную эпоху Свительский остался страстным по­
лемистом, горячо выступавшим против «ученого верхоглядства» и сенса­
ционности, против новой научной догматики, проявляющейся, например,
в работах адептов «религиозной филологии». Об этом убедительно свиде­
тельствует его прекрасная статья «„Сбились мы, что делать нам!..“ К сего­
дняшним прочтениям романа „Идиот“», опубликованная в No 15 альмана­
ха «Достоевский и мировая культура» (СПб, 2000).
Как университетский преподаватель В. А. Свительский был постоян­
но озабочен местом литературы в системе гуманитарного образования в
высшей и средней школе, а также методикой современного преподавания
литературы. Он был инициатором и соавтором учебных пособий по исто­
рии русской литературы XIX в., подготовленных учеными ВГУ книг:
Кройчик Л. Е., Свительский В. А. Русская литература XIX века: Книга для
учителя. Воронеж, 1996 и Русская литературная классика XIX века / Под
ред. В. А. Слинько и В. А. Свительского. 2-е издание. Воронеж, 2003.
Слава Свительский был необходимым другом, с потерей которого
невозможно примириться. Для меня были чрезвычайно важны и его ре­
цензии на мои книги, и письма, исполненные глубокого дружеского со­
чувствия к житейским проблемам, — те и другие грели душу, вызывали
прилив бодрости и веры в смысл нашего труда и забот.
Статью, посвященную памяти Ю.М.Лотмана, Владислав назвал
«Рыцарь культуры». А о себе однажды с гордостью заметил, что участво­
вал в духовном пиршестве «рыцарей теории», собравшихся в Донецке у
М.М.Гиршмана.
В моей памяти Владислав Анатольевич Свительский навсегда оста­
нется рыцарем литературоведческой науки, служащей духовному возрож­
дению соотечественников.
275


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ КУЗНЕЦОВ (1926-2005)
2 июня 2005 г. в Петербурге на
80-м году жизни умер известный пси­
холог, психиатр и психотерапевт док­
тор медицинских наук, доцент кафед­
ры психиатрии Военно-медицинской
академии Олег Николаевич Кузне­
цов — в течение почти 20 лет непре­
м е н н ы й участник Достоевских чтений
в Петербурге и Старой Руссе.
Российское Общество Достоев­
ского объединяет не только профес­
сиональных литературоведов, но и
философов, криминалистов, свящ ен­
ников, врачей... Покойный Олег Ни­
колаевич Кузнецов представлял на
наших конференциях медицинскую науку. И не только сам: благодаря его
инициативе с докладами также выступали его ученики — курсанты Военно­
медицинской академии. Сф е р о й специального интереса О. Н. Кузнецова
бы ли исследования в области экспериментально-клинической психологии
личности, экстремальной психологии и психоневрологии (в 1962-1974 гг.
он руководил лабораторией нервно-психической устойчивости Научно-
исследовательского центра подготовки космонавтов). О н — автор научных
монографий: «Системный подход и психиатрия», «Военно-медицинская
психология», «Психология и психопатология одиночества». В достоеви-
стике его прежде всего интересовало удивительное проникновение автора
«Идиота», «Бесов», «Братьев Карамазовых» в феноменологию душевных
расстройств; представления Достоевского о психическом здоровье и бо­
лезни, динамическом взаимодействии этих состояний; взаимосвязь лич­
ной судьбы и творчества великого писателя. Этой проблематикой опреде­
ляется содержание книг О. Н. Кузнецова (в соавторстве с В. И. Лебедевым)
«Достоевский о тайнах психического здоровья» (1994), «Достоевский над
бездной безумия» (2003). Н о Олег Николаевич не замыкался только на
медико-психологических аспектах творчества Достоевского. О н бы л челове­
ком исключительно широких интересов, поразительной эрудиции. О б этом
свидетельствуют те м ы докладов, прочитанных и м в Петербурге и Старой
Руссе, в которых произведения Достоевского рассматривались в соотноше­
нии с творчеством Гофмана, Пушкина, Мусоргского, Чайковского, Л. А н д ре ­
ева, Винниченко, Булгакова, Пастернака, Фолкнера, С. Прокофьева, Л е о ­
нова и др. При общении с Олегом Николаевичем складывалось впечатле­
ние, что после выхода на пенсию он жил только Достоевским — от кон­
ференции до конференции. Мн о г и е петербургские коллеги помнят его
телефонные звонки, долгие, нередко затягивавшиеся за полночь разговоры о
волновавших его проблемах изучения наследия Достоевского. Несмотря
276


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
на нездоровье, он бывал частым гостем в петербургском Музе е писателя.
В последние годы Олег Николаевич вынашивал планы издания четырех­
томника своих избранных трудов; один из томов должен был быть посвя­
щен Достоевскому. Увы! Этим планам не суждено было осуществиться.
ИЗАБЕЛЛА ЮРЬЕВНА УЛАНОВСКАЯ (1943-2005)
Выступление на конфе­
ренции «Достоевский
имировая культура»
в Музее Достоевского.
1975 г.
12 октября 2005 г. в Петербурге умерла писательница, литературовед
Изабелла Юрьевна Улановская.
Белла Улановская (ее литературное имя) — была одним из первых
сотрудников и создателей Литературно-мемориального музея Достоевско­
го в Ленинграде-Петербурге, она член Российского и Международного
Обществ Достоевского.
Белла Улановская была знаменита прежде всего как писатель. С юности
много путешествовала по деревням русского Севера. Впечатления от этих
странствий легли в основу первых опытов в прозе. О н а автор повестей
«Альбиносы», «Осенний поход лягушек», «Путешествие в Кашгар», рас­
сказов «Вакоринская барыня», «День, когда упал „Челленджер“», «Личная
нескромность павлина» и др., печатавшихся с середины 1970-х гг. в сам­
издате, в известных питерских «подпольных» изданиях («Часы», «37»,
«Обводный канал») или за рубежом («Эхо», «Синтаксис»), С началом
перестройки ее проза стала публиковаться в «Н о во м мире», «Знамени»,
«Неве», была переведена на английский, итальянский и французский язы­
ки, выходила отдельными сборниками3.Белла Улановская — член Союза
3 Б елла Улановская. Осенний поход лягушек: Повести и рассказы. СПб., Советский
писатель, 1992; Izabella Ulanovskaja. Viaggio a Kasgar е alter storie. Lecce: Piero Manni,
2003; Б елла Улановская. Личная нескромность павлина: Повести и рассказы. М: Аграф,
2004. Приводим наиболее развернутые, последние отзывы о прозе Беллы Улановской:
277


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
писателей и Международного Пен-клуба, лауреат Царскосельской премии
1994 года за вклад в развитие российской культуры.
В слове памяти на страницах альманаха «Достоевский и мировая
культура» в первую очередь необходимо отметить ее заслуги в создании
первой экспозиции, в формировании фондов Музея Достоевского в Ле-
нинграде-Петербурге, в котором она работала старшим научным сотруд­
ником со дня его основания, с 1969 по 1978 г. Она была талантливым,
ярким музейщиком, умела находить оригинальные решения в работе над
экспозицией и добывать интересные экспонаты. Особенно памятно, как
осенью 1969 г. Белла Улановская добилась длительной командировки в
Сибирь и Казахстан и совершила путешествие по маршруту Омск, То­
больск, Семипалатинск, Иркутск, Чита, Нерчинск, Минусинск, разыскивая
материалы, которые могли бы пополнить музейную коллекцию. В Омске,
на месте, где располагался острог, в котором отбывал каторгу Достоев­
ский, она нашла подлинные кандалы XIX в., и по сей день находящиеся в
литературной экспозиции музея. В другую свою поездку осенью 1975 года
в Государственном архиве Иркутской области Белла Улановская обнару­
жила уникальные материалы: семейную переписку и другие документы
петрашевца Н. Спешнева, микрофильмы с которых привезла в Ленинград.
В Семипалатинске Белле Юрьевне посчастливилось найти материалы,
которые дали новые сведения о биографии друга Достоевского, казахско­
го просветителя Чокана Валиханова. Но Белла Улановская не ограничива­
лась только поисками архивных материалов и мемориальных вещей. Она
одновременно и тонкий, вдумчивый исследователь с высокой филологи­
ческой культурой. По материалам обнаруженного ею в Иркутске спеш-
невского архива в 1976 г. на одной из первых научных конференций
«Достоевский и мировая культура» ею (в соавторстве с Е. Джусоевой) был
сделан доклад «Спешнее в жизни и творчестве Достоевского», который
стал заметным событием в достоевистике тех лет. Здесь важно отметить,
что именно Белла Улановская была инициатором и одним из первых орга­
низаторов этих конференций в Музее Достоевского, которые проходят с
тех пор ежегодно и так полюбились научному сообществу. На первой же
такой конференции в 1974 г. она делает доклад на тему «Достоевский и
творчество поэтов-обэриутов», а в 1983 г. в самиздатовском журнале «Ча­
сы» публикует на основании доклада статью на эту тему, невозможную в
официальной советской науке, перепечатанную через 10 лет в первом
номере нашего альманаха «Достоевский и мировая культура».
На страницах альманаха Белла Улановская публиковалась и позднее.
Последняя работа (в соавторстве с мужем В. И. Новоселовым) — «Аль­
пийский пейзаж Александра Калама и бесприютные скитальцы Достоев­
ского» была прочитана как доклад на симпозиуме в Женеве в сентябре
2004 г. и опубликована в 20-м номере альманаха.
О.Ронен. Улановская // Звезда. 2005. Ns 7. С. 220-224; Рейн Карасти. Летучая правда
наших слов II Звезда 2006 No 3. С. 205-214.
278


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
С середины 1990-х гг. Белла Юрьевна особенно часто выступала с
докладами на традиционных Достоевских чтениях в петербургском музее
писателя. Когда в 2001 г. к 30-летию музея был подготовлен сборник из­
бранных работ его сотрудников разных лет, статья Беллы Улановской
«,,Голгофа“ Ивана Карамазова» заняла в нем достойное место. Начиная с
2001 г. Белла Улановская - непременный участник симпозиумов Между­
народного Общества Достоевского (Баден-Баден, Женева) и других фо­
румов. На XI Симпозиуме в Баден-Бадене она выступила с докладом «Ру­
сифицированный Штирнер в романе „Униженные и оскорбленные“» (в
соавторстве с В.И.Новоселовым); на Международном симпозиуме «Дос­
тоевский в современном мире» (Москва) - с докладом «Об одном мотиве
у Достоевского в творчестве В. Маканина». Выступления Беллы Уланов­
ской всегда отличались тонкостью и изяществом изложения, остротой и
новизной наблюдений.
Преждевременная смерть оборвала наполненную творческой дея­
тельностью жизнь Беллы Юрьевны Улановской до обидного рано.4
БЕЛЛА
Наталья Ашимбаева
Беллу Улановскую, как и В. Кривулина, С.Стратановского, Л. Васи­
льева, А. Лаврова, Н. Фрумкину, Т. Никольскую, Т. Франкфурт, помню с
университетских лет. Я сразу заметила их, еще до знакомства, в студенче­
ской аудитории. Вокруг них создавалась свободная, творческая атмосфе­
ра, собирались самые интересные люди факультета. Многие из них стали
участниками Блоковского семинара профессора Дмитрия Евгеньевича
Максимова, который не ограничивался встречами на занятиях, но часто
приглашал своих студентов к себе домой, любил обсудить самые новые
события в литературе, посещал вместе с женой Линой Яковлевной вы­
ставки молодых художников. Многие из нас стали друзьями на всю жизнь
именно через семинар Дмитрия Евгеньевича.
Все участники должны были выступать с разборами стихов, с сооб­
щениями по своей научной теме. Разбор стихотворения был своего рода
посвящением в избранные для каждого из нас. Здесь проявлялись способ­
ность понимать поэзию, умение увидеть какие-то новые смыслы и связи
разбираемого стихотворения с миром поэзии Блока, с культурой симво­
лизма. Эти разборы были самой интересной частью семинара, и часто
после выступления одного из семинариев разворачивались дискуссии,
каждый вносил что-то свое в понимании стихотворения, потом говорил
Дмитрий Евгеньевич, подводил итог занятия, говорил о достоинствах и
недостатках доклада, отмечал наиболее интересные высказывания других
4 В приложении к этой публикации мы помещаем библиографию работ Б. Ю. Уланов­
ской, посвященных творчеству Достоевского. См. стр. 299-300.
279


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
участников. Выступления Беллы были всегда одними из самых интерес­
ных. Чувствовалось, как глубоко она продумывала все скрещения смы­
слов разбираемого стихотворения. Для нее это была не просто «наука»
или какое-то домашнее задание, тщательно подготовленное усердной
отличницей, а что-то творчески пережитое. Запомнилось, как она разби­
рала стихи из цикла «Пузыри земли». Белла была путешественница, ски­
талица по далеким, заброшенным местам Севера, куда редко попадали
люди из столиц. Она писала прозу. Все это чувствовалось в ее размышле­
ниях о Блоке. Было понятно, что «сеть речных излук» и «зачумленный сон
воды» — это какие-то близкие ей образы. Дмитрий Евгеньевич очень
любил Беллу, ценил ее талант и оригинальность. Про ее работу о прототи­
пах «Мелкого беса» он с удовольствием сказал: «Вещь небольшая, но
крепкая. Это прочно и наверняка останется». И действительно осталось5.
Особенная привлекательность была в манере Беллы говорить, высту­
пать с докладами. Это была глубоко продуманная, очень хорошо выстро­
енная речь. Она говорила как-то раздумчиво, с легкими заминками, кото­
рые не мешали восприятию, а наоборот создавали впечатление, что мысль
рождается непосредственно во время выступления, а ты в этом участву­
ешь. О чем бы Белла ни говорила: будь это какие-то простые житейские
истории, рассказы о дальних поездках, эпизоды, увиденные ею где-нибудь
на улице — во всем чувствовалась наблюдательность, стремление назвать,
сформулировать, закрепить в слове летучий момент, который для боль­
шинства людей порой как будто и вовсе не представляет интереса и мгно­
венно забывается. Иными словами, Белла была прежде всего писателем.
Писательство было ее призванием, составляло главный смысл ее жизни.
Это не только не отчуждало ее от других дел, а напротив, в любую работу,
какой бы она ни занималась, вносило что-то особенное, оживляло ее. Белле
было все интересно: люди, с которыми приходилось общаться, их привычки
и жесты, всякие формы жизни и быта, порой даже самые скучные — ведь
интересно было описать даже раз и навсегда заведенный механизм обес­
смысленного существования. Так, дежурная возле эскалатора метро, обре­
ченная наблюдать безостановочно протекающий перед ее глазами поток
людей (что может быть более однообразным и нудным!) вдруг кажется
какой-то «неподвижной девой» призрачного подземного мира: «Она же,
если стала немного философом — недаром проводит она свои дни в роще
у прохладного ручья, — видит всех нас, спешащих бессмысленных му­
равьев с бесполезной ношей» («Альбиносы»),
Белла много находила для себя и в работе в метростроевской газете,
и в маленькой библиотеке музыкального общества. Но больше всего ей
интересна была природа и жизнь людей, близких к ней. Она любила уез­
жать из города, странствовать по глухим заброшенным деревням. Одна
5 Белпа Улановская. О прототипах романа Ф.Сологуба „Мелкий бес“ // Русская литера­
тура, 1969, Ne 3.
280


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
отважно бродила по пустынным полям, в ночной темноте, шла из одной
деревни в другую по оттаявшей, вязкой дороге, слушая «мягкий шелест
дождя», лай собак, таинственное движение «сил земноводного переселе­
ния», и испытывала сама «какое-то оттаивание души и сердца» («Осенний
поход лягушек»). Не случайно ее любимыми писателями были Аксаков,
Бунин, Ю. Казаков, Г. Торо.
Для меня особенно памятна наша с нею работа по созданию Музея
Достоевского. Мы начинали работу над экспозицией, не имея никакого
опыта, не будучи профессионалами-музейщиками. Многое приходилось
делать, руководствуясь университетскими знаниями и интуицией. Белла
всегда умела найти необычные экспонаты, придумать, как выразительнее
их подать, как избежать скуки и тривиальности в решении экспозицион­
ных проблем. Она очень много сделала для Музея, но и Музей обогатил ее
писательский опыт, помог ей открыть мир казахской культуры, многое
узнать о Чокане Валиханове, личность которого так увлекла Беллу. По­
ездка в Сибирь и Казахстан, «по путям Достоевского», возможно, послу­
жила импульсом для создания одного из самых известных и лучших ее
произведений «Путешествие в Кашгар». Кстати, в прозе Беллы «вкрапле­
ны» различные детали и реалии, связанные с Музеем. Это не «описание
истории Музея», а беглые зарисовки, образы-воспоминания, например, о
том подвале на ул. Марата, в котором мы временно размещались, пока
ремонтировалось здание будущего музея в Кузнечном переулке. В «Аль­
биносах» Белла вспоминает ворона Федьку, жившего в этом подвале и
бывшего свидетелем и соучастником наших трудов:
«—Ну, Федька, скажи что-нибудь. Откроем мы музей к сроку?
— Кар-р-р!
Его карканье неслось из-под земли будто из самой преисподней.
Прохожие останавливались, прислушивались, оглядывались». Все мы
чувствовали что-то особенное и даже фантастичное в наших трудах в
мрачном подвале. Белла сохранила это чувство и воспоминание об этом
времени в своей прозе. Стоит сказать, что работа в Музее прочно связала
нас всех, его первых сотрудников крепкой дружбой, сохранившейся и
после того, как многие из нас расстались с Музеем или даже, как Нина
Перлина, уехали жить за границу.
Я всегда любила прозу Беллы Улановской. Она слилась для меня с
обликом Беллы, ее манерой говорить, с разными эпизодами жизни, более
или менее значительными, иногда совсем случайными, о которых мы зна­
ли по ее устным рассказам в дружеской болтовне и которые вдруг приоб­
ретали какой-то никем не замеченный смысл именно в ее пересказе. Чи­
тая ее произведения, я всегда слышала голос, представляла лицо. Теперь,
когда этот голос уже нельзя услышать, он все равно звучит для меня, а
текст начинает наполняться новым смыслом, приобретает особую пронзи­
тельность, именно потому, что эти схваченные и остановленные мгнове­
ния навсегда остались единственными.
281


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
О БЕЛЛЕ УЛАНОВСКОЙ
Нина Перлина
О Белле трудно писать и думать, пользуясь формами прошедшего
времени. Не совсем так, как бывает с родными, с которыми, и когда их
уже нет, продолжаешь делиться чувствами и думами. С Беллой Уланов-
ской иначе: незабываемое чувство, которое у Беллиных друзей навсегда
будет связано с нею — переживание того, как она всегда искренна и есте­
ственна была с теми, к кому в тот момент (словно сейчас) обращалась, с
кем говорила, кого слушала. Ее собеседниками становились охотно; легко
и радостно было встречаться с нею, входить в мир ее интересов, без внут­
ренних усилий помогать ей узнать или повидать то, что она хотела.
Помню, как в 1990 году, когда для западных славистов только откры­
лась возможность приглашать на конференции не номенклатурные выезд­
ные команды из СССР, а по-настоящему знающих хороших коллег, с ко­
торыми хотелось делиться мыслями и идеями, я поспешила получить для
Беллы приглашение на международный конгресс в Харрогейте (Англия).
Я подала в организационный комитет заявку на ее выступление в секции
«Дочери и падчерицы Русской революции». Такую заявку приняли, и Белла
впервые в жизни выехала заграницу. Она привезла в качестве доклада эссе
«Добровольное отшельничество. Жизнь одинокой старухи в заброшенной
деревне». Подобные материалы тогда только-только начинали входить в
научный обиход у историков культуры и литературы, и им было вскоре
присвоено жанровое определение «устные истории» («oral histories»). В этом
комментированном очерке рассказывалось о жизни одинокой старухи,
которая сумела избежать насильственного зачисления в колхоз. В наказа­
ние за упрямство к ее выселкам не провели ни радио, ни электричества,
оставили не только без теле-новостей, но даже без сведений о том, какой
же день, месяц или год на дворе. Она осталась в старости без социальной
помощи и уцелела в своей избе как какой-то реликт природы, кормя себя
своими руками.
С докладом, сопровождавшимся магнитофонной записью старухи­
ных бесед, Белла уложилась в жесткий 20-минутный регламент. И надо
было видеть, как слушали ее, какие вопросы на нее посыпались, — а глав­
ное, как естественно, словно зная заранее, что именно об этом ее и спросят,
Белла полистала свой путевой дневничок, и за словами: «Да, да, конечно,
вот тут она (эта старуха) еще так сказала, а в народе вообще считают,
что...» — последовало интереснейшее толкование забытого поверья.
В перерывах между секциями участники конференции задавали Бел­
ле много вопросов. Я услышала, как преподавательница Колумбийского
университета Марина Летковская говорила ей: «А дядя Володя...» — речь
шла о Набокове, родственнике Летковских. Белла побывала в разрушен­
ном имении Набоковых в Выре еще в 1970 году, разглядела вокруг разва­
лин следы разбивки старого сада и даже сорвала несколько маргариток с
282


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
куртины. Разумеется, Летковская восприняла встречу с Беллой как радо­
стный сюрприз.
По окончании конференции Белла приехала к друзьям в Лондон. Она
попросила свою давнюю приятельницу, сотрудницу русской службы ВВС
Наталью Рубинштейн, устроить для нее поездку на какую-нибудь приго­
родную ферму. И ведь сумела же она, не зная ни слова по-английски,
расположить к себе хозяина так, что он каким-то понятным для нее обра­
зом рассказал ей о дойке коров, кормах, выгонах и жирности молока!
По возвращении в Лондон она записала для программы русской
службы ВВС чтение повести «Путешествие в Кашгар», которое затем
частями транслировалось в течение нескольких дней.
Я познакомилась с Беллой Улановской позже тех, кто составлял
тесный дружеский круг, в который потом вошла и я. Все они, члены сту­
денческих семинаров Д. Е. Максимова и Б. Ф. Егорова, дружили с универ­
ситетских лет, а я впервые встретилась с ними в 1969 г., в «несущество­
вавшем» тогда еще Музее Достоевского. Музей был лишь в замысле, а
дом на углу Кузнечного переулка и улицы Достоевского ремонтировался
и имел полуразрушенный вид. Так называемого «научного отдела» не
было тем более, а директор этого престранного учреждения, Борис Варфоло­
меевич Федоренко, беседовал с будущими сотрудниками на лестничной
площадке Ленинградского управления культуры, где мы (Н. Ашимбаева,
Белла и я) по очереди присаживались на один и тот же стул, «согревая
сиденье друг для друга», как шутят в таких случаях американцы.
За Беллой в музей потянулся целый шлейф необычного: воспомина­
ния о поездках на Север и встречах с Юрием Казаковым, автором «Голу­
бого и Зеленого»; рассказы о метростроевцах (до музея Белла служила в
редакции газеты ленинградского метрополитена и спускалась в подземные
шахты); о работе в Великолукском областном архиве, где она раскопала
дела гимназии, в которой служил Федор Сологуб, и на основе найденных
уникальных материалов опубликовала статью о прототипах «Мелкого
беса», когда Сологубом еще никто серьезно не занимался. Эта студенче­
ская работа получила высокую оценку Д. Е. Максимова и прочно вошла в
научный оборот.
Когда в 1974 году, уехав из России, я оказалась в Бостоне, молодой
тогда славист Стейнли Рабинович, только что защитивший в Гарвардском
университете диссертацию, спросил меня:
— Вы знакомы с Л. Я. Гинзбург?
— Не лично, но знаю.
— А с Улановской?
Тут уж я удивилась:
— Откуда Вы знаете Беллу? — спрашиваю.
— Ну как же, публикация о прототипах «Мелкого Беса», творчество
Сологуба — тема моей диссертации! Улановская — это первая советская
работа о Сологубе.
283


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
Эти калейдоскопические кусочки воспоминаний о Белле возвраща­
ют меня к переживанию ее удивительной цельности и многогранности,
вижу ее умение соединять, сцеплять разбросанное в одно целое. В музее
Белла должна была разработать раздел экспозиции, посвященный сибир­
скому периоду жизни Достоевского: Омский острог, Семипалатинский
линейный батальон. Отправившись в командировку в Сибирь, Белла не
только поработала в тамошних музеях и архивах (откуда привезла не­
сколько катушек микрофильмов из семейного архива Спешневых), но
притащила пару довольно тяжелых заржавленных ножных кандалов.
— Понимаешь, работяги в Омске канализацию прокладывали. По
тому месту, где острог стоял, да там и вообще кругом лагеря... Достоев­
скому подарили...».
У Беллы была такая отрывистая манера рассказывать о том, что глу­
боко в ней засело. В старой экспозиции кандалы были помещены в левом
углу витрины, а несколько правее был портрет каторжника Орлова из
«Мертвого дома» работы А. Н. Корсаковой.
Готовя свой раздел экспозиции, Белла перечитала воспоминания и
записки всех русских путешественников по Западной и Восточной Сиби­
ри, познакомилась с сочинениями Чокана Валиханова, первого казахского
писателя, художника, этнографа и путешественника по Кашгару, соби­
равшего там разведывательные данные для русской армии. Как-то раз
зимой 1973 г. дала она мне прочитать «Путешествие в Кашгар». Теперь ее
повесть известна в нескольких российских и зарубежных изданиях, пере­
ведена на многие языки, о ней написано много хороших рецензий, но то­
гда это была рукопись, которая переходила от одних друзей-читателей
к другим, как самиздат. А самиздат, и Набокова, и многое другое мы все
читали скопом. Но одно дело — читать, другое — уметь видеть, слышать,
слушать и откликаться на прочитанное. И вот когда я дошла до последних
строк Беллиной повести о Татьяне Левиной: «...она уже слышала, как кто-
то продирался ей навстречу, хлопал по воде... — „Люки вельх!“ — сказали
они, направив на нее автоматы. — Когда войска союзников освободили
Кашгар, уйгуры рассказывали, что видели, как вели через весь город вы­
сокую девушку. Была ли это она или нет — установить трудно», — мне
припомнились страницы другого «ненапечатанного» рассказа о другом
путешестевннике: высоком «человеке в европейском платье», исследова­
теле Восточной Сибири, Алтая, западного Китая (то есть и Кашгара) —
Константине Кирилловиче Годунове-Чердынцеве. Когда и где погибла
Беллина Таня Левина? — как у Набокова, версии путались. «По одной, весть
о его смерти доставил какой-то киргиз в Семипалатинск», по другой —
Годунов-Чердынцев ехал из Семиречья на Омск. ...И как он погиб? От
болезни, от холода, от жажды, от руки человека». Пользуясь парафразом
из «Дара», можно сказать, что Белла Улановская «вслушивалась в звук
набоковского камертона» и на него откликнулась.
Не могу с точностью припомнить, сразу же или несколько позже, в
эмиграции, перечитывая эту повесть, я нашла в Беллиной героине квинт­
284


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
эссенцию ощущений человека из ассимилированной еврейской диаспоры.
Татьяна Левина — еврейская девочка, комсомолка, не знающая языка
своего родного народа, воспитанная на русской культуре, поступившая на
китайское отделение филфака и всем сердцем полюбившая язык, литера­
туру и жизнь народа, с которым у ее страны были неразрешимые столкно­
вения и конфликты...
С такой же, как и у ее героини, проникновенной отзывчивостью, чут­
костью, глубиной, Белла навсегда останется дорогой собеседницей любя­
щих ее друзей.
ПАМЯТИ БЕЛЛЫ УЛАНОВСКОЙ
Сергей Стратановский
Ее настоящее имя было Изабелла, но так ее никто не звал, и она сама
подписывала свои произведения; Белла Улановская. Мне трудно говорить
о ней в прошедшем времени: слово «смерть» не подходит к ней. Была она
человеком не просто жизнелюбивым, а жадным к жизни, к жизненным
впечатлениям. Именно это свойство ее души и заставляло ее забираться в
псковскую и тверскую глушь, исходить весь берег Белого моря. Собст­
венно ее увлечение охотой тоже было способом узнавания не только
лесного мира, но прежде всего людей. Охота не была для нее каким-то
эскапизмом, бегством в лес от советской жизни. Напротив, она чутко реа­
гировала на то, что происходило в нашей стране, социальная тема звучит
во всех ее произведениях, но подана она не «в лоб», а как бы по касатель­
ной. Она предугадывала события, случавшиеся позже. Вот, например,
повесть «Путешествие в Кашгар», первый вариант которой был написан
в 1973 г. Тема — условно-воображаемая; вступление советских войск в
Синьцзян, западную провинцию Китая, иначе называемую Кашгаром.
Цель — «водворение в стране подлинно народной власти» и «восстанов­
ление норм партийной жизни». Написано это было задолго до Афганиста­
на. Предвидение? Да, но только отчасти. Наше поколение болезненно
восприняло события 1968 г., когда советские войска вошли в Чехослова­
кию. Отозвалось это не сразу, а через несколько лет: у меня в стихотворе­
нии того же 1973 г. «Суворов», у нее в повести о непроизошедшей войне.
Героиня «Путешествия в Кашгар» Татьяна Левина — своего рода
негатив Зои Космодемьянской. Та была партизанкой и погибла за свою
страну. Татьяна Левина гибнет в чужой стране, повешенная партизанами,
гибнет нелепо, зазря. Она, любящая китайскую культуру, переводчица с
китайского, оказывается в Китае с оккупационными войсками. Говоря
словами Йейтса, она «защитник тех, кому не друг, противник тех, кому не
враг». Та же тема бессмысленной гибели в рассказе «Сила топонимики».
Там есть такой эпизод: героиня рассказа едет в декабре 1994 г. из Нижнего
Новгорода в Петербург. Поезд весь заполнен нижегородским танковым
полком, отправленным на только что объявленную чеченскую войну.
285


ПАМЯТИ УШЕДШИХ
На каком-то полустанке полк выгружается, при этом забывают одного
солдата, спящего на верхней полке. В вагон врывается разъяренный ко­
мандир, стаскивает парня с полки и начинает избивать. Тут, впрочем,
лучше предоставить слово автору:
«— На выход! Живо!
— Только ботинки надену, — услыхали мы слабое возражение.
Не прошло и минуты, как солдатик был вытолкан из вагона, конвоир
гнал его перед собой, награждая ударами в спину; на бегу парень как-то
умудрился влезть в один ботинок, второй оставался у него в руке.
Мы с проводницей стояли на площадке. Она все еще держала крас­
ный флаг.
— Эй, парень, не робей! — крикнула я.
Он повернул к нам свое лицо. Оно было недоуменное, как у челове­
ка, только что снявшего очки. Он улыбнулся нам растерянной чудесной
улыбкой».
Я уверен, что Белла действительно крикнула это. Уверен, поскольку
был свидетелем другого эпизода. Было это тоже в декабре, но 1981 года.
В городском суде слушалось дело Арсения Рогинского, создателя истори­
ческого сборника «Память». В небольшой судебный зал смошли войти
немногие сочувствующие, большинство толпилось в вестибюле. Время от
времени конвой проводил мимо нас заключенных, их вели вверх по вин­
товой лестнице на суд. И вот повели какого-то парня в наручниках, ка­
жется угонщика машины. Он обреченно поднимался вверх по лестнице.
«Держись, парень», — крикнула ему Белла. Он оглянулся и весь просиял.
Она была отзывчива к чужому горю, могла поддержать в трудную
минуту. Помню, как в один из тех периодов моей жизни, когда я остро
нуждался в поддержке, мне вдруг позвонила Белла и позвала на свой день
рождения. Я говорю «вдруг», поскольку до этого я у нее не бывал. У Беллы
была квартира во Всеволожске и 30 января, свой день рождения, она
праздновала там. Помню пятиэтажку на самой окраине города, окна квар­
тиры выходили в снежное поле, за полем чернел лес, простиравшийся, как
уверяла Белла, до Ладожского озера. Белла прочла гостям поздравление от
председателя Всеволожского общества охотников, где говорилось о «рас­
светах на глухарином току» и о других вещах, непонятных тем, кто, как я,
никогда не охотился. Чувствовалось, что она живет в каком-то своем не­
обычном мире и счастлива в нем.
Ей бы еще жить и жить, но та жизнь, которую она прожила, — удалась.
286


ПАМЯТИ ЛИДИИ АЛЕКСЕЕВНЫ СПИВАК,
внучатой племянницы Ф. М. Достоевского
19 февраля 2005 г. в Москве на 97-м году жизни скончалась послед­
няя внучатая племянница Ф. М. Достоевского — Лидия Алексеевна Спивак
(в девичестве Иванова), внучка младшей сестры писателя Веры Михайлов­
ны. С ее кончиной навсегда отходит в прошлое пленительная атмосфера
семейных воспоминаний о Достоевском, прежде всего восходящих к тому
памятному лету 1866 г., когда на даче в Люблине, в милом для себя кругу
родных Федор Михайлович дописывал роман «Преступление и наказание»
и где зародились впечатления, позже отраженные в образах семейства Захле-
бининых в «Вечном муже». Ей была памятна и атмосфера сельца Дарово­
го, где проводил летние месяцы Достоевский-подросток и которое, еще
по 1920-м гг., хорошо знала покойная. Тесное общение с последними хо­
зяйками Дарового, племянницами писателя — Марией Александровной и
Юлией Александровной, а также и с Ольгой Александровной Ивановыми —
позволило Лидии Алексеевне впитать и через всю жизнь пронести инте­
реснейшие воспоминания о своем замечательном родственнике. В них сквозь
мелкие и, на первый взгляд, заурядные подробности давно ушедшего быта
проступает облик не столько знаменитого писателя, сколько живого чело­
века, полного энергии, душевного тепла и тонкого, деликатного юмора.
Все, кому в разные годы довелось общаться с Л. А. Спивак, наверняка
разделят с нами память о том непередаваемом ощущении, которое вызы­
вали ее рассказы. Заставляя забыть о времени, они как бы исподволь рож­
дали иллюзию присутствия великого писателя где-то поблизости, совсем
рядом. Безыскусные анекдоты из семейной жизни, дружеские розыгрыши,
веселые шутки и беззаботный смех, даже любительские, не совсем умелые
стихи Достоевского, звучащие в ее воспоминаниях, формировали особую
ауру и представляли образ писателя совершенно другим, далеким от хре­
стоматийных напряженности и трагизма. Вместе с тем и в самой Лидии
Алексеевне, рано потерявшей родителей, пережившей трагическую гибель
сестер и арест мужа в годы «борьбы с космополитизмом», но сохранившей,
несмотря на все удары судьбы, жизнерадостность и оптимизм, с ее удиви­
тельной открытостью и доброжелательностью к людям, с ее хлебосольст­
вом, чувствовалось какая-то особая «порода», идущая от московских корней
Федора Михайловича и заставлявшая вспомнить о «веселости природного
характера» его матери (и прабабушки Лидии Алексеевны) — Марии Фе­
доровны Достоевской. Так же как и мать писателя, Лидия Алексеевна
обладала способностью тонко чувствовать людей и умела видеть их под­
линные качества, но это отнюдь не ограничивало ее деликатности и ду­
шевного благородства. Светлый образ Лидии Алексеевны Спивак достоин
памяти славного рода Достоевских!
Г. Ф. Коган, Г. Б. Пономарева, H. Н. Богданов,
H. Т. Ашимбаева, В. И. Богданова, Б. Н. Тихомиров


БИБЛИОГРАФИЯ
БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ В.П. ВЛАДИМИРЦЕВА
О ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО
1972
1. Пословичный фольклор в творчестве Достоевского 40-х годов
(«Бедные люди». «Двойник») // Проблемы идейно-эстетического ана­
лиза художественной литературы в вузовских курсах в свете решений
XXIV съезда КПСС: Тезисы совещания. М., 1972. С. 150-152.
1974
2. «Journal of American Folklore» (США) о поэтике фольклорных
отражений в художественной литературе (1956-1970 гг.) // Проблемы худо­
жественной формы: Русский фольклор. T. XIV. Л.: Наука, 1974. С. 291-299.
1979
3. Рвц.\ Folk-lore of Shakespeare. By rev. T .F.Thiselton Dyer.
M.A.Oxon. — Dover Publications. New York, 532 p. // Вопросы теории
фольклора: Русский фольклор. T. XIX. Л.: Наука, 1979. С. 212-214.
1981
4. В зеркале Сибирской тетради // Енисей. 1981. No 6. С. 39-44.
5. В зеркале Сибирской тетради (К 100-летию со дня смерти
Ф. М. Достоевского)/ / Сибирь. 1982. No 1.С. 109-116.
1983
6. Опыт фольклорно-этнографического комментария к роману «Бед­
ные люди» // Достоевский. Материалы и исследования. Л.: Наука. 1983.
Т. 5. С. 74-89.
1984
7. К типологии мотивов сердца в фольклоре и этнографии // Фольк­
лор и этнография: У этнографических истоков фольклорных сюжетов и
образов. Сборник научн. трудов / Под ред. Б. Н. Путилова. Л.: Наука, 1984.
С. 204-211.
1985
8. Сибирская записная тетрадь Достоевского // Ф. М.Достоевский.
Моя тетрадка каторжная (Сибирская тетрадь) / Изд. подг. В.П.Владимирцев
и Т. И. Орнатская. Красноярск: Кн. изд-во, 1985. С. 38-58. В соавт. с
Т. И. Орнатской.
9. Примечания [к «Сибирской тетради»] // Там же. С. 59-110. В со­
авт. с Т. И. Орнатской.
10. Сибирская тетрадь: Дополнения к комментарию // Достоевский.
Материалы и исследования. Л.: Наука, 1985. Т. 6. С. 228-230.
1986
11. Кто такие «адмирал Чаинский» и «кулики» у Ф. М. Достоевского //
Русская речь. 1986. No 2. С. 30-34.
288


РАБОТЫ В. П. ВЛАДИМИРЦЕВА
1987
12.
Народные плачи в творчестве Ф.М. Достоевского // Русская ли­
тература. 1987. No 3. С. 179-190.
1988
13. «Зальюсь слезьми горючими» // Русская речь. 1988. No 1. С. 119-
123.
14. Из наблюдений над этнологической культурой Ф.М.Достоев­
ского // Четвертые Алексеевские чтения: Материалы научн. межвузовской
конференции, посвященной памяти академика М.П. Алексеева и 70-летию
Иркутского гос. ун-та. 3-5 октября 1988 г. Иркутск: Изд-во ИГУ, 1988.
С. 29-31.
1989
15. Русские былинки и поверья у Ф. М. Достоевского // Жанр и ком­
позиция литературного произведения: Историко-литературные и теоретиче­
ские исследования: Межвузовский сборник. Петрозаводск, 1989. С. 93-106.
1990
16. Если подняться на этаж Достоевского: Заметки с одной литератур­
но-философской конференции // Привал: Литературно-публицистическое
приложение газеты «Советская молодежь». 1990. Февраль. С. 10.
17. Петербург Достоевского (поэтика локальных историко-этногра­
фических отражений) // Проблемы исторической поэтики: Исследования и
материалы: Межвузовский сборник. Петрозаводск, 1990. С. 82-99.
1991
18. Достоевский и народная песня // Русская речь. 1991. No 5. С. 130—
134.
19. Народная песня в художественном сознании Ф. М. Достоевского //
Достоевский и современность: Тезисы выступлений на «Старорусских
чтениях». Новгород, 1991. Ч. I. С. 34-43.
1992
20. Дополнения к комментарию // Достоевский. Материалы и иссле­
дования. СПб.: Наука, 1992. Т. 10. С. 140-146.
21. Мотив «горячее-горяшее сердце» у Ф. М. Достоевского: В срезах
исторической поэтики, культурологии и этнографии // Проблемы истори­
ческой поэтики: Вып. 2: Художественные и научные категории: Сборник
научн. трудов. Петрозаводск: Изд-во ПГУ, 1992. С. 137-144.
22. Фольклорные акцентировки в «Дневнике писателя» Ф.М.Дос­
тоевского // Достоевский и современность: Тезисы выступлений на «Ста­
рорусских чтениях». Новгород. 1992. Ч. II. С. 33-38.
1994
23. Достоевский и народная загадка // Русская речь. 1994. No 5.
С .104-107.
289


БИБЛИОГРАФИЯ
24. Достоевский и русская этнологическая культура // Ф. М. Достоев­
ский и национальная культура / Под ред. Г. К. Щенникова, А. В. Подчине-
нова. Челябинск: Челябинский гос. ун-т, 1994. Вып. 1. С. 60-90. Глава 3 в
коллективной монографии.
25. Наблюдения за троичной поэтикой Достоевского: правила, гра­
ницы, подробности, общий смысл // Новые аспекты в изучении Достоев­
ского: Сборник научн. трудов. Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун­
та, 1994. С. 50-66.
26. Фольклор «словечек» у Достоевского И Достоевский и современ­
ность. Материалы VIII Международных «Старорусских Чтений» 1993 г.
Новгород, 1994. С. 75-78.
1995
27. Детский фольклор и этнография детства в творческих произве­
дениях Ф. М. Достоевского // Дети и народная культура: Иркутск. 9-е Ви-
ноградовские чтения. М., 1995. С. 12-13.
1996
28. Достоевский и народная пословица // Русская речь. 1996. No 5.
С. 104-107.
29. Из поэтики Ф.М. Достоевского: фольклорный жанр в авторской
литературной интерпретации // Судьба жанра в литературном процессе:
Сборник научн. статей. Иркутск: Изд-во Иркут, ун-та, 1996. С. 30-33.
1997
30. Бестиарий // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-справоч­
ник / Сост. Г. К. Щенников, А. А. Алексеев; ЧелГУ. Челябинск: Металл,
1997. С. 140-142.
31. Из поэтики Достоевского: бестиарий // Достоевский и современ­
ность: Материалы XII Международных Старорусских Чтений 1997 года.
Новгород, 1998. С. 26-31.
32. Книга века // Ф. М. Достоевский. Поли. собр. соч.: Канонические
тексты. Петрозаводск: Изд-во Петрозав. ун-та, 1997. Т. III. С. 754—763.
33. Комментарии [к «Сибирской тетради»] // Там же. С. 772-848.
34. Комментарии [к «Запискам из Мертвого Дома»] // Там же. С. 884-
908.
35. Опыт суждения (мнения) о народности Достоевского // Достоев­
ский и современность: Материалы XII Международных Старорусских Чте­
ний 1997 года. С. 164-169.
36. Сибирская тетрадь [Примечания] // Ф. М. Достоевский. Поли. собр.
соч.: Канонические тексты. С. 766-772.
37. Фольклоризм // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-спра­
вочник. С. 125-128.
1998
38. Ф. М. Достоевский и русская этнологическая культура. Автореф.
дисс. ... докт. филол. наук. Новгород, 1998. 50с.
290


РАБОТЫ В. П. ВЛАДИМИРЦЕВА
39. Животные в поэтологии Достоевского: народно-христианское
бестиарное предание // Евангельский текст в русской литературе: цитата,
реминисценция, мотив, сюжет, жанр. Сборник научн. трудов. Петроза­
водск: Изд-во ПетрГУ, 1998. Вып. 2. С. 311-320.
40. Поэтика «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского: этнографиче­
ское впечатление и авторская мысль. Учебное пособие. Иркутск: Изд-во
Иркут, ун-та, 1998. 84 с.
41. Пушкинское фольклорное слово в истолковании Достоевского:
«Сказание о медведе, у которого убили медведицу» // Пушкин и Достоев­
ский: Материалы для обсуждения: Международная научная конференция
21-24 мая 1998 года. Новгород Великий; Старая русса, 1998. С. 159—161.
1999
42. Без права на улыбку, или размышления о том, как художники мира
изображают великого русского писателя Федора Достоевского // Земля
(Иркутск). 1999. No 6 (225). С. 8-9.
43. Поэтический бестиарий Достоевского // Достоевский и мировая
культура. М., 1999. No 12. С. 120-134.
2000
44. Кого рисуем и лицезреем? (Заметки об иконографии Ф.М. Дос­
тоевского) // Филологические записки. Вестник литературоведения и язы­
кознания. Воронеж, 2000. Вып. 14. С. 40-47.
45. Наследие Ф. М. Достоевского накануне XXI века //Там же. С. 8-9.
2002
46. «Дневник писателя» Ф.М.Достоевского» // Юрьева О.Ю. Твор­
чество Ф. М. Достоевского на уроках литературы. Учебное пособие. Ир­
кутск: Восточно-Сибирская издательская компания, 2002. С. 330-342.
47. Явление исторической поэтики: художественные идеи Достоев­
ского в «загадочной» пьесе Александра Вампилова «Утиная охота» // Три
века русской литературы: Актуальные аспекты изучения. Межвузовский
сборник научн. трудов. Иркутск, 2002. Вып. 1. С. 11-20.
2003
48. Еще раз о влиянии «нянюшки» Алены Фроловны на личность и
творчество Достоевского: факты и размышления // Три века русской лите­
ратуры: Актуальные аспекты изучения. Межвузовский сборник научн.
трудов. М.; Иркутск. 2003. Вып. 3. С. 14-22.
49. Записки из Мертвого дома. Примечания // Достоевский Ф. М.
Поли. собр. соч. М.: Воскресенье, 2003. Т. 3. С. 637-667. В соавт.
50. Книга века// Там же. С. 608-616.
51. Отдельное слово («словечко», «словцо») в началах поэтики Дос­
тоевского// Три века русской литературы: Актуальные аспекты изучения.
Межвузовский сборник научн. трудов. М.; Иркутск. 2003. Вып. 4. С. 17-24.
52. <Сибирская тетрадь>. Примечания // Достоевский Ф. М. Поли,
собр. соч. Т. 3. С. 498-572.
291


БИБЛИОГРАФИЯ
53. Экивоки заглавия «Братья Карамазовы» // Три века русской ли­
тературы: Актуальные аспекты изучения. Межвузовский сборник научн.
трудов Иркутск, 2003. Вып. 2. С. 3-12.
2004
54. Возвращаясь к истокам художественно-этнологической культуры
Достоевского: Современники. 1. Массовый народный человек, простолю­
дин // Три века русской литературы: Актуальные аспекты изучения. Меж­
вузовский сборник научн. трудов. М.; Иркутск, 2004. Вып. 6. С. 29-43.
55. Немецкая тема в «петербургской поэме» Ф. М. Достоевского
«Двойник» // Три века русской литературы: Актуальные аспекты изуче­
ния. Межвузовский сборник научн. трудов. М.; Иркутск, 2004. Вып. 9.
С. 175-180.
56. Очерковый рассказ «Мужик Марей» в художественно-публицис­
тической раме «Дневника писателя» Достоевского // Три века русской
литературы: Актуальные аспекты изучения. Межвузовский сборник на­
учн. трудов. М.: Иркутск, 2004. Вып. 5. С. 24-33.
57. Рассказы о «русской душе»: «Мужик Марей» Ф. М. Достоевского
и «Русская песня» И. С. Шмелева как творческий диалог-мимесис // Три
века русской литературы: Актуальные аспекты изучения. Вып. 9. С. 67-75.
58. Харизма народного человека в творчестве Ф. М. Достоевского: от
«Бедных людей» к последнему выпуску «Дневника писателя» // Литера.
Вестник факультета филологии и журналистики ИГУ. Иркутск: Изд-во
«Оттиск», 2004. Вып. 1. С. 55-57.
2005
59. Детская дразнилка (фольклорный жанр) под взглядом и пером
Достоевского // Три века русской литературы: Актуальные аспекты изуче­
ния. Межвузовский сборник научн. трудов. М.; Иркутск, 2005. Вып. 10.
С. 44-55.
60. Достоевский и Василий Тимофеевич Плаксин // Достоевский и
мировая культура. СПб., 2005. No 21. С. 141-149.
2006
61. «Бедные люди», «Бобок», «Дядюшкин сон», «Евгения Гранде»,
«Записки из Мертвого дома», «Хозяйка», «Петербургская летопись», «Домо­
вой», «Отрывочные записи, словечки, выражения», «Разрозненные черно­
вые наброски публицистического характера», «Сибирская тетрадь» // Дос­
тоевский: творчество. Словарь-справочник / Научн. ред. Г. К. [Ценников,
Б. Н. Тихомиров. СПб., 2006. Сер. «Достоевский и русская культура». Т. 2
(в производстве).
62. «Сибирская тетрадь» (СТ) в творчестве Достоевского и русской
этнологической культуре ИДостоевский Ф. М. «Моя тетрадка каторжная»
(Сибирская тетрадь). Изд. подг. В. П. Владимирцев. М.: Воскресенье, 2006
(в печати).
63. Реальный комментарий к «Сибирской тетради» //Там же.
292


РАБОТЫ В. А.ОБИТЕЛЬСКОГО
БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ В.А.СВИТЕЛЬСКОГО
О ДОСТОЕВСКОМ
1967
1. Взаимосвязь социального и психологического в романе Ф.М. Дос­
тоевского «Идиот» // Сб. материалов 11 научной сессии вузов Центрально­
черноземной зоны. Литературоведение. Воронеж, 1967. С. 45-54.
1969
2. Исповедуется поколение И Молодой коммунар. 1969. 1 июля. —
Рец. на спектакль М.Резниковича «Исповедь молодого человека» по ро­
ману Ф.Достоевского «Подросток» (драматический театр им. К.Стани­
славского, Москва).
3. «Карамазовы» на экране // Молодой коммунар. 1969.25 сент. —
Рец. на к / ф И. Пырьева «Братья Карамазовы».
4. Метод Достоевского и проблема авторской активности // Вопр.
лит. и фольклора. Воронеж, 1969. С. 14-22.
5. Роль мироощущения в художественной системе Достоевского //
Вопр. лит. и фольклора. Там же, С. 23-31.
6. Соотношение объективного и субъективного начала в творчестве
Достоевского 40-х годов // Проблемы реализма в русской и зарубежной
литературах. Метод и мастерство: Тез. докл. II межвуз. науч. конф. лите­
ратуроведов. Вологда, 1969. С. 58-60.
1970
7. Достоевский и роль творчески индивидуального в исторако лите­
ратурном процессе // Проблемы художественного метода: Уч. зап. Латв.
ун-та им. П.Стучки. Рига, 1970. Т. 125. С. 50-69.
8. «Кругозор» героя и точка зрения автора в первых произведениях
Достоевского // Метод и мастерство. Вып. 1. Русская литература. Вологда,
1970. С .147-162.
9. На экране — опять Достоевский // Коммуна. 1970. 6 сент. — Рец.
на к / ф Л. Кулиджанова «Преступление и наказание».
10. Художественно-структурное значение трагического в романах
Достоевского // Сб. науч. работ аспирантов ВГУ. Воронеж, 1970. Вып. 5.
С .239-244.
1971
11. Достоевский в наши 70-е // Подъем. Воронеж, 1971. No 5. С. 124—
129.
12. Достоевский и наше сегодня // Молодой коммунар. 1971. 11 нояб.
13. Князь Мышкин и другие // Коммуна. 1971. 18 июля. — Рец. на
спектакль Я. Рубина «Идиот» (Саратовский драматический театр).
14. Мироотношение Достоевского и принципы его воплощения в ро­
манах писателя 60-70-х годов: Автореферат дисс. ... канд. филол. наук.
Воронеж, 1971. 20 с.
293


БИБЛИОГРАФИЯ
15. Мироотношение Достоевского и принципы его воплощения в ро­
манах писателя 60-70-х годов: диссертатщя на соискание ученой степени
кандидата филологических наук. / Науч. рук. В. А. Малкин; ВГУ. Воронеж,
1971. 411 с. — Защита состоялась 5 ноября 1971 г. в Воронежском гос.
университете. Оппоненты: Б. О. Корман, С.Г. Бочаров.
16. Ф.М. Достоевский. К 150-летию со дня рождения // Воронеж, ун-т.
1971. 11 нояб.
1972
17. Чтобы классика заговорила // Подъем. 1972. No 5. С. 106-115. —
Об экранизациях русской классики XIX века.
То же: Голоса времени. Сб. лит.-крит. статей / Ред.-сост. З.Я.Анчи-
половский. Воронеж, 1974. С. 43-59.
1973
18. Логика оценки в мире Достоевского // Вопр. лит. и фольклора.
Воронеж, 1973. С. 29-42.
1974
19. Жанровая специфика и повествовательная структура романов Дос­
тоевского 60-70-х годов // Вопросы специфики жанров художественной
литературы: Тез. докладов. Минск, 1974. С. 23-24.
20. Композиционное мышление и авторская оценка в романах Досто­
евского 60-70-х годов // Русская литература 1870-1890-х годов. Сб. 7.
Свердловск, 1974. С. 19-33.
21. Проблема единства художественного мира и авторское начало в
романе Достоевского // Проблема автора в художественной литературе.
Вып. 1. Ижевск, 1974. С. 177-192.
1975
22. Жанровая специфика романа Достоевского и теория авторской
оценки // Проблемы литературных жанров: Сб. тез. Томск, 1975. С. 83-85.
23. Творчество Роберта Музиля и традиция Достоевского // Всесоюз.
науч. конф. молодых специалистов, поев, пробл. совр. зарубеж. лит.: План
работы и тез. докл. Тбилиси, 1975. С. 43-45. В соавт. с Т. А. Свительской.
24. Творчество Р. Музиля и традиция Достоевского // Проблемы реа­
лизма в зарубежной литературе XIX-XX вв.: Сб. ст. Саратов, 1975. С. 20-
40. В соавт. с Т. А. Свительской.
1976
25. Авторская оценка и роль композиционных решений в прозе
Ф.М.Достоевского // Известия Воронеж гос. пед. ин-та. Воронеж, 1976.
Т. 161.: Анализ худож. произв. С. 15-26.
26. Композиция как одно из средств выражения авторской оценки в
произведениях Достоевского // Ф.М. Достоевский. Материалы и исследо­
вания. Л.. 1976. Т. 2. С. 11-18.
294


РАБОТЫ В.А.СВИТЕЛЬСКОГО
1977
27. Композиционная структура романа Ф. Достоевского «Братья Ка­
рамазовы» // Известия Воронеж гос. пед. ин-та. Воронеж, 1977. Т. 173.:
Анализ худож. произв. С. 5-42.
28. Проблема целостности и уровни авторской оценки в произведе­
ниях психологической прозы // Целостность художественного произведе­
ния и проблемы его анализа в школьном и вузовском изучении литерату­
ры: Тез. докл. республ. науч. конф. Донецк, 1977. С. 39-40.
29. Сюжет и авторское начало в романе Достоевского «Преступление
и наказание» (Раскольников — Свидригайлов) // Известия Воронеж гос.
пед. ин-та. Воронеж, 1977. Т. 173.: Анализ худож. произв. С. 60-67. В
соавт. с О. С.Вишняковой.
1978
30. Об изучении авторской оценки в произведениях реалистической
прозы // Проблема автора в русской литературе XIX-XX вв. Ижевск, 1978.
С. 3-12.
31. Романтическая повесть Достоевского // Индивидуальность писа­
теля и литературно-общественный процесс. Воронеж, 1978. С. 46-55.
1979
32. Мысль о человеке и законы художественности // Урал. 1979. No 2.
С. 132-135. — Рец. на кн.: Щенников Г. К. Художественное мышление
Ф.М. Достоевского. Свердловск, 1978.
33. Что же такое «подполье»? (о смысле одного из ключевых понятий
Достоевского) // Индивидуальность писателя и литературно-обществен­
ный процесс. Воронеж, 1979. С. 71-80.
1985
34. Авторский смысл в ряду других значений литературного произ­
ведения // Проблема автора в художественной литературе. Устинов, 1985.
С. 16-21.
35. Испытание классикой // Коммуна. 1985. 11 дек. — О спектакле
М. Логинова «Село Степанчиково и его обитатели» по Ф. Достоевскому
(Воронежский ТЮЗ). В соавт. с В. В. Инютиным.
1989
36. Ф.М.Достоевский и культура художественного гуманизма в рус­
ской литературе XIX в. // Тез. докладов Достоевских чтений. Семипала­
тинск, 1989. С. 14-15.
1990
37. Теория автора и изучение психологической прозы // Проблема авто­
ра в художественной литературе: Тез. докладов. Ижевск, 1990. С. 17-18.
38. Теория авторской оценки и научное толкование классического
текста (на материале русской литературы 19 в.) // Методология и методика
историко-литературного исследования: Тез. докладов. Рига, 1990. С. 5-6.
295


БИБЛИОГРАФИЯ
1991
39. Художественный мир М.Булгакова-прозаика и традиция Ф. Дос­
тоевского // Творчество Михаила Булгакова в литературно-художествен­
ном контексте: Тез. докл. всесоюз. науч. конф. Самара, 1991. С. 21-22.
1992
40. Творчество Ф.М. Достоевского как источник литературной тра­
диции и как духовный ориентир // Северо-Кавказские чтения: Материалы
школы-семинара «Лиманчик-92». Вып. 2. Литература и культура. Ростов-
на-Дону, 1992. С. 15-17.
1993
41. Творчество Ф.М.Достоевского: искусство синтеза // Вестник Че­
лябинского ун-та. Сер. 2. Филология. 1993. -No 1. С. 121-125.— Рец. на
колл, монографию, выпущенную в Екатеринбурге (1991 г.).
42. Художественный гуманизм русской литературы XIX в. как явле­
ние культуры // Человек в славянской культуре: Тезисы. Курск, 1993.
С. 58-60.
1994
43. Идеи М.М. Бахтина и современное изучение русской литературы
XIX века // М.М. Бахтин и перспективы гуманитарных наук: Материалы
науч. конф. / РГГУ, Москва / Витебск, 1994. С. 118-123.
44. Соблазны и тяготы Родиона Раскольникова // Филол. зап. Воро­
неж, 1994. Вып. 2. С. 196-205.
45. Теория автора и изучение русской классической прозы XIX века //
Кормановские чтения. Вып. 1. Ижевск, 1994. С. 3-8.
1995
46. Герой и его оценка в русской психологической прозе 60-70-х го­
дов XIX в.: Автореферат дисс.... доктора филол. наук. Воронеж, 1995. 34 с.
47. Герой и его оценка в русской психологической прозе 60-70-х го­
дов XIX в.: Диссертация на соискание ученой степени доктора филологи­
ческих наук. / ВГУ. Воронеж, 1995. 415 с.; Приложение 167с. — Защита
состоялась 23 марта 1995 г. в Воронежском гос. университете. Оппонен­
ты: А. И. Журавлева. В. 111. Кривонос, Г. К.Щенников.
48. Достоевский не ваш, господа! // Воронеж, курьер. 1995. 4 апр. —
Полемика со ст. «Минус Достоевского (Ф.М.Достоевский и „еврейский
вопрос“)» (Подъем. 1995. No 11-12). В соавт. с А.П.Валагиным.
49. Идеи М.М.Бахтина и современное изучение русской литературы
XIX века // М.М.Бахтин и гуманитарное мышление на пороге XXI в.: Тез.
докладов в 2-х ч. Ч. I. Саранск, 1995. С. 53-55.
1996
50. Диалог двух веков (Достоевский и Бахтия) // Воронеж, курьер.
1996. 15 авг.
296


РАБОТЫ В.А.СВИТЕЛЬСКОГО
51. Кто мы, какие мы? // Воронеж, курьер. 1996. 28 ноября. — О ро­
мане Ф. Достоевского «Братья Карамазовы».
52. Писатель на все времена // Воронеж, вести. 1996. 15 нояб. — К
175-летию со дня рождения Ф. Достоевского.
53. Русская литература XIX века: Ф.М. Достоевский, Л. Н.Толстой,
А. П.Чехов: Книга для учителя. Воронеж, 1996. С. 3-73. В соавт. с
Л.Е. Кройчиком.
54. Топор и теория // Воронежский курьер. 1996. 23 июля. — О рома­
не Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание».
1997
55. Автор; Автор и герой; Авторская оценка; Антигерой; Диалогизм;
Единство художественного целого; Монологизм художественный; Поли­
фонизм художественный; Пятикнижие, Великое пятикнижие; Роман мо­
нологический; Роман полифонический; Композиция; Повествователь;
Рассказчик; Сюжетно-композиционная структура; Форма повествования;
Художественный мир // Достоевский: Эстетика и поэтика. Словарь-
справочник / Под ред. Г. К. Щенникова. Челябинск, 1997 (Серия «Достоев­
ский и русская культура»)
56. Сибирский опыт Ф.М.Достоевского и преображение личности в
его творчестве 60-70-х годов // Ф.М.Достоевский и Сибирь: Тезисы...
Омск, 1997. С. 44-45.
1998
57. Достоевский, объединяющий весь мир // Филол. зап. Воронеж,
1998. Вып. 11. С. 251-254. — Информация о Х-м Симпозиуме Междуна­
родного общества Достоевского, который проходил в Колумбийском уни­
верситете в Нью-Йорке.
58. Поэтика авторской оценки в художественной прозе Ф.М.Досто­
евского 1860-1870-х годов // Там же. С. 46-54.
2000
59. «Сбились мы. Что делать нам!..» К сегодняшним прочтениям
романа «Идиот» // Достоевский и мировая культура. СПб., 2000. No 15.
С .205-228.
60. The inner life of the personality and the problem of person's functions
and roles in Dostoevsky’s novels // The Tventy-first century through Dosto­
evsky’s Eyes. The prospect for Humanity: The International Conference on
Dostoevsky — 2000 in Japan. Abstracts. Chiba University. 22-25 August,
2000. P.31.
61. Образ-аномалия в художественном универсуме Достоевского //
Dostojcwskij und Deutschland. Unter Berücksihtigung seiner internationalen
Bedeutung / Достоевский и Германия. Международное значение творчества
Достоевского (XI Симпозиум Международного общества Достоевского).
[Тезисы]. Baden-Baden, 4-8 Oktober, 2001. С. 101.
297


БИБЛИОГРАФИЯ
62. Полифонизм и проблема авторской оценки в прозе Достоевского И
Филол. зал. Воронеж, 2000. Вып. 14. С. 209-210. — Ретроспективная пуб­
ликация тезисов доклада, прочитанного в 1996 г. на юбилейной конферен­
ции в Воронежском гос. университете «Творчество Ф.М.Достоевского
вчера и сегодня».
2001
63. Достоевский, объединяющий весь мир. Встреча в Японии // Фи­
лол. зап. Воронеж, 2001. Вып. 16. С. 269-274. — О международной кон­
ференции «XXI век глазами Достоевского: перспективы человечества»,
прошедшей в японском городе Тиба.
64. Самодостаточность личности и жизненные роли героев Достоев­
ского. От «Записок из подполья» к «Братьям Карамазовым» // Там же.
С. 15-24.
То же U XXI век глазами Достоевского: перспективы человечества
Материазы Международной конференции, состоявшейся в Университете
Тиба (Япония) 22-25 августа 2000 года. М., 2002. С. 397-407, 551-552.
2003
65. Ф.М.Достоевский-художник в контексте современных споров о
гуманизме и христианстве // Достоевский и современность. Материалы
XVIII Международных Старорусских чтений 2003 года. Великий Новго­
род, 2004. С. 191-193.
2004
66. Достоевский, объединяющий весь мир: Баден-Баден — Москва —
Старая Русса — с<ельцо> Даровое // Филол. зап. Воронеж, 2004. Вып. 21.
С. 282-286. — Об XI-м Симпозиуме Международного общества Достоев­
ского в Баден-Бадене (Германия), конгрессах и конференциях по Досто­
евскому в Москве, Старой Руссе, сельце Даровом, прошедших в 2001 г.
67. Метаморфозы кризиса и бунта: «Логические романы» Достоев­
ского и Герцена // XII Symposium International Dostoievski. [Abstracts].
Geneve, 1-5 septembre, 2004. С. 227-229.
68. Инютин В. В. Убивец в своем праве [доклад-шарж] // Филол. зап.
Воронеж, 2004. Вып. 21. С. 287-288. — При участии В.А.Свительского.
2005
69. Человек в мире ценностей (Аксиологический подход в русской
психологической прозе 60-70-х годов XIX в.). Воронеж, 2005. 232 с.
Сост. Б.Т.'
При составлении использовалось издание: Владислав Анатольевич Свительский.
Библиографический указатель / Вступ. ст. А. Б. Ботниковой, 3. Я. Анчиполовского; По-
слесл. О. Ю. Олейникрова. Воронеж. Воронежский гос. университет, 2000. (Серия «Во­
ронежские писатели и литературоведы»),
298


РАБОТЫ И. Ю. УЛАНОВСКОЙ
БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ БЕЛЛЫ УЛАНОВСКОЙ
О ДОСТОЕВСКОМ
1993
«Может ли солние рассердиться на инфузорию...» (Достоевский и
творчество поэтов «Объединения реального искусства») // Достоевский и
мировая культура. СПб., 1993. No 1. Ч. III. С.67-83.
То же ИДостоевский в конце XX века. М., 1996. С. 604-621.
1994
Роман Ф.М. Достоевского «Бесы» и роман Ф. Сологуба «Мелкий бес»
//Достоевский и мировая культура. М., 1994. No 3. С. 141-152.
2000
Неизвестные письма Н.Спешнева (Спешнее в жизни и творчестве
Достоевского) // Достоевский и мировая культура. СПб., 2000. No 15.
С. 185-204. — В соавт. с Е.Н.Джусоевой.
2001
«Голгофа» Ивана Карамазова» // Статьи о Достоевском: 1971-2001.
СПб., 2001. С. 63-70. — В соавт. с В. И. Новоселовым.
2003
Об одном мотиве Достоевского в творчестве В. Маканина // Филоло­
гические записки. Воронеж, 2003. Вып. 219. С. 47-53. — В соавт. с
В. И. Новоселовым.
2004
Альпийский пейзаж Александра Калама и бесприютные скитальцы
Достоевского // Достоевский и мировая культура. СПб.; М., 2004. No 20.
С. 248-253. — В соавт. с В.И.Новоселовым.
Научные доклады
[I] Конференция «Достоевский и мировая культура» в Литературно­
мемориальном музее Ф. М.Достоевского, 13-15 ноября 1974.
Достоевский и творчество поэтов Объединения реального искусства.
[II] Конференция «Достоевский и мировая культура» в Литературно­
мемориальном музее Ф.М.Достоевского, 13-15 ноября 1975.
Достоевский и Федор Сологуб.
[Ш] Конференция «Достоевский и мировая культура» в Литературно­
мемориальном музее Ф.М.Достоевского, 10-13 ноября 1976.
Неизвестные письма Н.Спешнева. — В соавторстве с Е.Н.Джусо­
евой.
XIX Международные чтения «Достоевский и мировая культура» в
Литературно-мемориальном музее Ф.М. Достоевского, 10-12 ноября 1994.
Голгофа Ивана Карамазова. — В соавторстве с В. И. Новоселовым.
299


БИБЛИОГРАФИЯ
Международная научная конференция «Достоевский и мировая куль­
тура» (Москва; Петербург), 11-17 ноября 1996.
«У меня есть свой Мефистофель»: Николай Спешнее в творческом
сознании Достоевского.
XXV Международные чтения «Достоевский и мировая культура» в
Литературно-мемориальном музее Ф.М. Достоевского, 0-11 ноября 2000.
«Подполье» в «Униженных и оскобленных». — В соавторстве с
В. И. Новоселовым.
XI Симпозиум Международного общества Достоевского (Баден-Баден,
Германия), 4-6 октября 2001.
«Русифицированный» Штирнер в романе «Униженные и оскорблен­
ные». — В соавторстве с В.И. Новоселовым. — Тезисы опубл.: Dostojew-
skij und Deutschland. Unter Berucksichtignung seiner internationalen Bedeu­
tung / Достоевский и Германия. Международное значение творчества Дос­
тоевского (XI Симпозиум Международного общества Достоевского (Baden-
Baden, 4-6 Oktober. 2001). С. 16-17. — В соавторстве с В. И. Новоселовым.
Международный симпозиум «Достоевский в современном мире»
(Москва), 17-20 декабря 2001.
Об одном мотиве Достоевского в творчестве В. Маканина.
ХП Симпозиум Международного общества Достоевского (Женева,
Швейцария), 1-5 сентября 2004.
Альпийский пейзаж Александра Калама и бесприютные скитальцы
Ф.М.Достоевского. Попытка воссоздания Одухотворенного Дома (Досто­
евский, Бунин, Шмелев). — Тезисы опубл.: ХП Symposium International
Dostoïevski: 1-5 septembre 2004. Geneve, 2004. P. 194-195. — В соавт. с
В. И. Новоселовым.
Международный конгресс «Русская словесность в мировом культур­
ном контексте» (Москва), 14-19 декабрь 2004.
Альпийский пейзаж Александра Калама и бесприютные скитальцы
Достоевского. — В соавторстве с В. И. Новоселовым.
300


СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Кунильский Андрей Евгеньевич — кандидат филологических наук,
доцент кафедры русской литературы и декан филологического факультета
Петрозаводского государственного университета. Автор книг «Ценност­
ный анализ литературного произведения (роман Достоевского „Преступ­
ление и наказание“» (1988), «Смех в мире Достоевского» (1994), «Опыт
истолкования литературного героя (роман Достоевского „Идиот“)» (2003),
многих статей о творчестве Достоевского. Печатался в No 19.
Тоичкина Александра Витальевна — кандидат филологических наук,
преподаватель кафедры славистики Санкт-Петербургского государствен­
ного университета; автор статей о творчестве Достоевского. Печаталась в
No 11,15,16.
Фокин Павел Евгеньевич — кандидат филологических наук, замес­
титель директора Государственного литературного музея по научно-мето­
дической работе; автор многих статей, посвященных творчеству Достоев­
ского. Живет в Москве. Печатался в No 2,4, 7, 9,15,17, 19.
Джексон Роберт Луис — американский славист, профессор-эмеритус
славянских языков и литератур Йельского университета (Yale University).
Автор книг «Dostoevsky’s Underground man in Russian literature» (1958),
«Dostoevsky’s Quest for form: A Studies of his philosophy of art» (1966,
1978), «The Art of Dostoevsky: Deliriums and Nocturnes» (1981), «Dialogues
with Dostoevsky: The Overwhelming Questions» (1993), «Творчество Досто­
евского: Бреды и ноктюрны» (1998), многих статей, посвященных творче­
ству Достоевского, Л. Толстого, Чехова и др. Печатался в No 9, 10.
Сараскина Людмила Ивановна — доктор филологических наук, Вею­
щий научный сотрудник Государственного Института Искусствознания РАН;
автор книг «„Бесы“: роман-предупреждение» (1990), «Возлюбленная Дос­
тоевского: А. Суслова. Биография в документах, письмах, материалах»
(1994), «Федор Достоевский. Одоление демонов» (1996), «Николай Спеш­
нее. Несбывшаяся судьба» (2000), многих статей о творчестве Достоев­
ского. Живет в Москве. Печаталась в No 1, 6, 8, 9, 10, 11, 14, 15, 16, 17, 20.


СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Щ енникова Людмила Павловна — доктор филологических наук,
доцент кафедры Уральского государственного университета; автор книги
«Русская поэзия 1880-1890-х годов как культурно-исторический феномен»
(2002), многих статей, посвященных влиянию творчества Пушкина, Лер­
монтова, Достоевского на поэзию конца XIX в.; творчеству Д. Н. Мамина-
Сибиряка. Участник издания «Достоевский: Эстетика и поэтика. Словарь-
справочник» (1997). Живет в Екатеринбурге.
Котельников Владимир Алексеевич — доктор филологических наук,
заместитель директора ИРЛИ (Пушкинский дом) РАН по научной работе.
Автор книг «Иван Александрович Гончаров» (1993), «Православные
подвижники и русская литература: На пути к Оптиной» (2002), многих
статей, посвященных творчеству И. Киреевского, К. Леонтьева, Достоев­
ского и др. Главный редактор Полного собрания сочинений Константина
Леонтьева; составитель и ответственный редактор сборников «Христи­
анство и русская литература» (1994-2005). Живет в Санкт-Петербурге. Пе­
чатался в No 11.
Ю рьева Ольга Ю рьевна — доктор филологических наук, профессор,
декан гуманитарного факультета Иркутского государственного педагоги­
ческого университета. Автор книги «Достоевский в русской литературе
начала XX века» (2002), многих статей, посвященных Достоевскому, Се­
ребряному веку русской литературы.
Ренанский Александр Леонидович — профессор кафедры театраль­
ного творчества Белорусского государственного университета культуры
и искусства; театральный композитор — автор музыки почти к ста спек­
таклям и семи кинофильмам, сотрудничал с театрами Берлина, Варшавы,
Дублина, Киева, Москвы, Петербурга, Риги, Таллинна, Новосибирска и др.
Занимается исследованиями в области культурологии и литературоведе­
ния, автор многих статей, посвященных творчеству Достоевского, Л. Толс­
того, Сартра и др. Участник издания «Аннотированный конкорданс к
роману Достоевского „Идиот“» (2003). Национальный представитель Бе­
лоруссии в Международном Обществе Достоевского. Живет в Минске.
Печатался в No 1.
Бубеникова Милуша — чешский литературовед, кандидат филологи­
ческих наук (PhD), автор и один из редакторов сборников, посвященных
истории русской эмиграции в Чехословакии («Ruskâ a ukrajinskâ emigrace
v CSR v letech 1918-1945» (T. l-IV, 1993-1996), составитель книг «Alfred
Ljudvigovic Bém (1986-1945?). Bibliografie» (в соавт., 1995), «A. Л. Бем.
Письма о литературе» (1996); «Russia in Czech Historiography» (2002);
«А. Л. Бем / В. И. Срезневский: Переписка 1911-1936» (в соавт., 2005). Автор
выставки «Эмигрантский период жизни и творчества Альфреда Людвигови­
ча Бема», экспонировавшейся в Литературно-мемориальном Музее Достоев­
ского в Санкт-Петербурге (1998). Живет в Праге. Печаталась в No 15,18,19.
302


СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Владимирцев Владимир Петрович — доктор филологических наук,
профессор, заведующий кафедрой теории и практики журналистики Иркут­
ского государственного университета. Автор книги «Поэтика „Дневника
писателя“ Ф.М. Достоевского: этнографическое впечатление и авторская
мысль» (1998), многих статей о Достоевском, Горьком, Вампилове,
В. Распутине и др., публикатор и комментатор Сибирской тетради Досто­
евского. Участник издания «Достоевский: Эстетика и поэтика. Словарь-
справочник» (1997). Печатался в No 12.
Шраер Максим Давидович — американский литературовед, поэт и
переводчик, профессор русской и английской литературы в Бостонском
колледже (Boston College). Автор книг «The World of Nabokov’s Stories»
(1999), «Набоков: темы и вариации» (2000), «Russian poet / Soviet Jew: The
Legacy of Eduard Bagritskii» (2000), а также поэтических сборников «Та­
бун над лугом» (1990), «Американский романс» (1994), «Ньюхэйвенские
сонеты» (1998).
Роговой Александр Иванович — украинский историк-краевед, жур­
налист. Директор архива города Липовец Винницкой области. Автор статей
по истории Подолья, по генеалогии рода Достоевских. Печатался в No 19, 20.
Богданов Николай Николаевич — доктор медицинских наук, доцент,
старший научный сотрудник Института высшей нервной деятельности и
нейрофизиологии, специалист в области психофизиологии и психиатрии.
Автор книг «Постижение индивидуальности» (2001), «Типология индиви­
дуальности» (2004), многих статей, посвященных вопросам неврологии
и психиатрии, патографии деятелей мировой культуры, генеалогии рода
Достоевских. Живет в Москве. Печатался в No 12, 18, 19, 20.
Тихомиров Борис Николаевич — кандидат филологических наук,
заместитель директора Литературно-мемориального музея Ф.М.Достоев­
ского по научной работе; автор книги «„Лазарь! гряди вон“. Роман Досто­
евского „Преступление и наказание“ в современном прочтении» (2005),
многих статей, посвященных вопросам биографии и творчества Достоев­
ского; участник академических изданий «Летопись жизни и творчества
Достоевского» и «Библиотека Достоевского: Опыт реконструкции. Науч­
ное описание». Печатался в No 2, 6, 8, 9, 11, 13,15, 16, 18, 19, 20.
Ионина Марина Анатольевна — аспирантка кафедры русского языка
и литературы Института языковой коммуникации Томского политехниче­
ского университета, катехизатор Общины римско-католической церкви
и учитель религии в Томской католической гимназии. Автор ряда статей
о Книге Иова и романе Достоевского «Подросток».
Магидова Мария — филолог-русист, культуролог, библиотекарь-
специалист Отдела каталогизации фондов Славянской библиотеки при
Национальной библиотеке Чешской республики. Автор многих публика­
ций по истории русской культурной эмиграции в Чехословакии, Живет
в Праге. Печаталась в JV« 19.
303


ББК 83.3(2Рос=Рус)
Д70
ISBN 5-902238-26-9
Литературно-мемориальный музей
Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге
ДОСТОЕВСКИЙ И МИРОВАЯ КУЛЬТУРА
Альманах No 21
Составители, ответственные редакторы номера
H. Т. Ашимбаева, Б. Н. Тихомиров
Литературно-мемориальный музей Ф.М. Достоевского
191002 Санкт-Петербург, Кузнечный пер., д. 5/2. Тел.: (812) 5714031;
факс: (812) 7120003; e-mail: museum(5imd.spb.ru; www.md.spb.ru
ИЗДАТЕЛЬСТВО
негосударственное учреждение культуры
«СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК»
Санкт-Петербург, наб. р. Фонтанки, д. 34
E-mail: silverage@peterlink.ru
Художественная и техническая редакция: В.В.Уржумцев
Верстка: Г. Ф. Груздева
Корректура: Е. П. Пирогова, И. А. Осницкая
Отпечатано с готовых диапозитивов
в типографии ООО «СПб СРП „ПАВЕЛ“ ВОГ»
196620, Санкт-Петербург, Павловск, ул. Березовая, д. 16
Подписано в печать 28.12.2005
Формат 1/16 60x90, печать офсетная,
объем 19 печ. л., тираж 1000 экз.
Заказ No 609.