ЛИТЕРАТУРНО-МЕМОРИАЛЬНЫЙ
МУЗЕЙ Ф.М.ДОСТОЕВСКОГО
БИБЛИОТЕКА АЛЬМАНАХА
«ДОСТОЕВСКИЙ И МИРОВАЯ КУЛЬТУРА»
Наталья Ашимбаева
Достоевский
Контекст
творчества и времени
СБОРНИК СТАТЕЙ
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
2005

Научный редактор Б.Н.Тихомиров
На обложке:
Валентин Левитин. Петербург. Весна. Новая Голландия. 1974 г.
ISBN 5-902238-14-5 © Ашимбаева Н.Т., 2005
© Издательство «Серебряный век», 2005
© Уржумцев ВВ. Оформление, 2005

ОТ АВТОРА
Собранные под одной обложкой статьи разных лет объединены
постоянной сосредоточенностью автора на творчестве Достоевского и его
многообразных связях с разными пластами культуры.
Несмотря на огромную научную литературу, посвященную
многочисленным реминисценциям, аллюзиям, цитатам из русской и мировой
литературы в творчестве Достоевского, исследователи продолжают
выявлять в его произведениях ранее не замеченные отражения «чужого
слова», позволяющие открыть новые грани творческого мира писателя.
Ведь сам механизм взаимодействия с другими художественными
системами является важнейшей частью творческого процесса Достоевского.
Литературный диалог составляет неотъемлемую часть «большого
диалога» в мире его произведений, пронизывая все микроструктуры его
творчества. В первом разделе сборника помещены статьи, посвященные
разным граням контекстуальных связей в творчестве писателя.
M. М. Бахтин писал, что «основной категорией художественного
видения Достоевского было не становление, а сосуществование и
взаимодействие. <„> Разобраться в мире значило для него помыслить все его
содержания как одновременные и угадать их взаимоотношения в
разрезе одного момента». Эта формула указывает на одно из кардинальных
свойств творческого метода Достоевского и является исключительной по
своей продуктивности, она дает импульс для более точного и детального
исследования разных уровней художественного мира писателя. Поэтика
«взаимодействия и сосуществования» предполагает многообразное и
порой прихотливое схождение на небольшом отрезке текста своеобразных
«силовых линий», исходящих из нескольких литературных источников,
которые «подсвечивают» сюжетную коллизию, нередко имеющую в
своей основе некий биографический подтекст.
Неразрывное соединение в динамическом единстве литературы и
жизни, комического и трагического, совершенного и безобразного,
мистического и реального открывает неисчерпаемые возможности для
новых прочтений, для более глубокого постижения творческого мира
Достоевского.
На протяжении своей творческой деятельности Достоевский
пребывал в живом и остром диалоге с современной ему действительностью,
что ярко проявилось не только в его художественных произведениях и
в публицистике, но и в интенсивной переписке с друзьями-литераторами.
В этом плане первостепенной значимости документом являются письма
А. Майкова к Достоевскому за 1867-1878 гг. В них предстает целый пласт
3

ОТ АВТОРА
русской литературной и общественной жизни, относящийся к периоду
пребывания писателя за границей и после его возвращения в Россию.
Именно откликаясь на интерес Достоевского, Майков стремился как
можно подробнее писать своему другу обо всех событиях в России,
поддерживал его в одиноких заграничных скитаниях. Эти письма впервые
были опубликованы в издании: Памятники культуры. Новые открытия:
Ежегодник 1982. Л.: Наука, 1984. К этой публикации неоднократно
обращались исследователи творчества Достоевского, и ввиду
значительной научной востребованности она повторена в отредактированном
варианте в настоящей книге (во втором разделе).
Диалог Достоевского с «текущей действительностью» не оборвался и
после его смерти. Для русской общественной и художественной мысли
конца XIX — начала XX вв. его творчество приобрело особенную
актуальность. В отдельный (третий) раздел сборника выделены статьи,
посвященные теме восприятия критиками и философами конца XIX —
первой половины XX вв. философско-религиозных взглядов
Достоевского, лежащих в основе его «художественной идеологии».
В критике и эссеистике рубежа XIX и XX вв. особое место занимает
И. Анненский. Русская классическая литература: Достоевский, Пушкин,
Лермонтов, Гончаров, Тургенев — глубоко и органично вошли в систему
мировосприятия и поэтического творчества этого уникального поэта.
В четвертом разделе сборника собраны статьи, посвященные некоторым
отражениям русской классики в критике и творчестве Анненского.
«Поэзия совести», как определил Анненский творчество Достоевского, была
особенно близка его сострадательному и чуткому сердцу.
В последний (пятый) раздел книги выделена статья «Музей в
контексте времени», посвященная истории Литературно-мемориального музея
Ф. М. Достоевского. Автору посчастливилось участвовать в его создании
и в его жизни в первые годы существования (1969-1977), а затем, после
длительного перерыва, с 1994 г., возглавить его работу в качестве
директора. Статья о Музее закономерно завершает сборник.
Почти все работы, вошедшие в книгу, были ранее напечатаны в
различных изданиях; для этого сборника они заново отредактированы,
обновлен и существенно пополнен справочный аппарат.
Автор выражает искреннюю благодарность научному редактору
книги Б.Н.Тихомирову, оказавшему большую помощь в подготовке ее к
печати.
4

I

«БЕДНЫЕ ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА*
Начало развития комизма в ранних произведениях
Достоевского
Во время работы над «Братьями Карамазовыми» Достоевский
писал о трудностях, испытываемых им при создании образа
«русского инока»: «...Буду ли понятен и достигну ли хоть каплю цели.
А тут вдобавок еще обязанности художественности:
потребовалось представить фигуру скромную и величественную, между
тем жизнь полна комизма и только величественна лишь в
внутреннем смысле ее...» (ЗОь 122. Письмо К.П.Победоносцеву)1.
Изображение положительного и серьезного всегда
представлялось писателю творческой задачей крайней сложности: на этом
пути возникал риск напыщенности, ложной величавости, просто
чего-то жизненно недостоверного. Противоядием от этой
опасности, самым верным средством показать прекрасное как жизненно
возможное, реальное был комизм. Комическое, по Достоевскому,
неотторжимая составляющая живой плоти жизни. Его творчество
насыщено многообразными элементами и формами комического.
Исследовательская литература о комическом у Достоевского
весьма обширна/ Однако полное описание всех приемов
комического в творчестве Достоевского отсутствует, да и задача такого
описания представляется огромной, ибо стихия комизма
пронизывает его художественный мир.
Комизм Достоевского особенно многообразно и ярко
проявился в пост сибирский период творчества, в больших романах,
" Первая публикация: XXI век глазами Достоевского: Перспективы
человечества. Материалы Международной конференции, состоявшейся в
Университете Тиба (Япония) 22-25 августа 2000 года. М., 2002. С. 380-390.
1 Тексты Достоевского здесь и далее цит. по: Достоевский Ф. М. Полн.
собр. соч. в 30 томах. Л.: Наука, 1972-1990. Курсив в цитатах —
Достоевского; выделение п/ж шрифтом — H.A.
2 Основательный обзор литературы, затрагивающей проблемы
комического в произведениях Достоевского см.: Кунильский А. Е. Смех в мире
Достоевского. Петрозаводск, 1994. С. 5-22.

«БЕДНЫЕ ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
где присутствуют все виды комического: от мягкого юмора до
едкой сатиры и бурлескной буффонады. Роман-трагедия
Достоевского, по замечанию П. Бицилли, может быть определен и как
«роман-трагикомедия» .
Однако формы выражения комического имели в творчестве
Достоевского свое развитие. Отправной точкой этого развития
были «Бедные люди». В этом произведении Достоевский изобразил
трагическую историю своих героев в грустно-смешных формах.
Комическое в «Бедных людях» проистекает главным образом из
различных стилистических диссонансов, которые Ю.Тынянов
обозначил словом «невязки»4.
Ключевой проблемой при создании этого произведения для
автора был поиск формы и стиля Известно, что он многократно
переписывал уже почти готовый текст в поисках единственно
верного художественного решения. Подобно своему герою,
Макару Девушкину, Достоевский напряженно и пристрастно
работал над «слогом». Этот момент нашел освещение в статье
С. Г. Бочарова «Переход от Гоголя к Достоевскому»5. Но сама
работа над формой, творческий поиск и стремление к
самоопределению среди многообразия и пестроты литературных направлений
и школ нашли пародийное выражение в герое романа — читателе
и литераторе, ибо Девушкин в некоторой степени литератор и
немало размышляет о литературе. Весь «литературный» пласт
«Бедных людей» подан в пародийно-комическом ключе. В
простоватых и несколько корявых размышлениях Девушкина о
литературе комически преломляются мысли самого автора, вступившего
на это поприще с большими надеждами и тревожными
сомнениями, к тому же при крайне стеснительных материальных
обстоятельствах, о чем свидетельствуют письма к брату. Кстати, эти
письма были также и определенной литературной школой для
молодого Достоевского. Они переполнены цитатами и
словечками из Гоголя — Достоевский в переписке прошел школу «игры
со стилем», уроки которой так пригодились ему при создании его
первого романа. Впервые эта связь ранней переписки и романа
отмечена Ю.Тыняновым.6
3 Бицилли П. М. Избранные труды по филологии. М., 1996. С. 504.
4 Тынянов Ю. Н. Достоевский и Гоголь (К теории пародии) // Тынянов Ю. Н.
Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 201.
5 См.: Бочаров С. Г. О художественных мирах. М., 1985. С. 165.
6 См.: Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 200. Также см.: Баршт К. Две переписки:
Ранние письма Ф. М.Достоевского и его роман «Бедные люди» //
Достоевский и мировая культура. М., 1994. № 3. С. 77-93.
8

«БПДНЬШ ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
Вот образцы пародийного размышления о литературе Макара
Девушкина:
«А хорошая вещь литература, Варенька, очень хорошая;
это я от них третьего дня узнал. Глубокая вещь! Сердце людей
укрепляющая, поучающая, и — разное там еще обо всем об этом
в книжке у них написано. Очень хорошо написано! Литература —
это картина, то есть в некотором роде картина и зеркало; страсти
выраженье, критика такая тонкая, поучение к назидательности и
документ. Это я все у них наметался» (1; 51. Письмо от 26 июня
о «литературе» — текст, словно созданный для насмешливого
цитирования).
Девушкин смотрит не без зависти на Ратазяева, и ему даже
представляется, что сам он стал автором: «...Ну вот, например,
положим, что вдруг, ни с того ни с сего, вышла бы в свет книжка
под титулом — „Стихотворения Макара Девушкина"!» (1 ; 53).
Достоевский, письма которого к брату переполнены
расчетами, сведениями о долгах и тяжелых попытках получить
наследственные деньги, соизмеряет свои будущие гонорары с
Пушкиным и Гоголем: «Взгляни на Пушкина, на Гоголя. Написали
немного, а оба ждут монументов. И теперь Гоголь берет за
печатный лист 1000 руб. сереб<ром>, а Пушкин, как ты сам знаешь,
продавал 1 стих по червонцу. Зато слава их, особенно Гоголя,
была куплена годами нищеты и голода» (28i; 107).
А Девушкин не без удивления и некоторой зависти пишет:
«Да что, маточка, вы посмотрите-ка только, сколько берут они,
прости им господь! Вот хоть бы и Ратазяев, — как берет! Что ему
лист написать? <...> Там анекдотец какой-нибудь или из
любопытного что-нибудь — пятьсот, дай не дай, хоть тресни,
да дай! а нет — так мы и по тысяче другой раз в карман
кладем! <...> Увертливый, право, такой!» (1; 51-52).
В «бесхитростных» письмах Девушкина выявляется весьма
тонко и порой лукаво поданный пласт литературного
пародирования, имеющего притом двойную направленность: это
самопародия и пародия на распространенные литературные явления
(таковы «Итальянские страсти» и «Ермак и Зюлейка», которые так
нравятся Девушкину и ужасают дурновкусием Вареньку).
Проблема литературной пародии в «Бедных людях» неоднократно
привлекала исследователей. Достаточно назвать работы Ю. Тынянова
и В. Виноградова.7
7 См : Виноградов В. В. Школа сентиментального натурализма //
Виноградов В. В. Избр. труды: Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 141-187;
Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 198-212.
9

«ЫлДНЬШ ЛЮЛИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
В. В. Виноградов с большой убедительностью показал, что
генетически форма первого романа Достоевского и его герои тесно
связаны не только с произведениями Гоголя, но и со
значительным пластом литературы 40-х гг. (натуральная школа), в которой
мелкий чиновник стал едва ли не главным персонажем, а
изображение его в нелепом, смешном виде стало одним из общих мест
в произведениях эпигонов Гоголя.8
Но оригинальность и новизна первого романа Достоевского
заключались не в каком-то необычном герое, а именно в способе
его изображения, в стиле.
Критики, и прежде всего Белинский, отмечали зависимость
автора «Бедных людей» от Гоголя, но не почувствовали, что так
называемые заимствования есть игра стилем, которая стала
способом освобождения. Преодоление гоголевского влияния носило
сквозной для этого произведения характер и заключалось не только
в том предпочтении, которое Макар Девушкин оказал
«Станционному смотрителю» перед «Шинелью», но и в пародировании
приемов. Так, Девушкин выписывает Вареньке «...маленький
отрывочек, в шуточно-описательном роде, собственно для сме-
хотворства написанный: „Знаете ли вы Ивана Прокофьевича
Желтопуза? Ну, вот тот самый, что укусил за ногу Прокофия
Ивановича. Иван Прокофьевич человек крутого характера, но
зато редких добродетелей; напротив того, Прокофий
Иванович чрезвычайно любит редьку с медом. Вот когда еще была
с ним знакома Пелагея Антоновна... А вы знаете Пелагею
Антоновну? Ну, вот та самая, которая всегда юбку надевает
наизнанку41» (1; 53). Здесь автор, который всюду спрятался за
Девушкина, комически продемонстрировал владение
стилистикой Гоголя и тем самым показал исчерпанность этого пути.
Преодолевая шаблоны натуральной школы и эпигонов
«неистовой» словесности, Достоевский создает новаторское произведение,
пародируя этот литературный материал, и собирает тончайшую,
причудливую мозаику, черпая лексику и заимствуя стилистику
из различных и не всегда совместимых пластов речи. Едва ли не
самую важную роль здесь играет тонкое сочетание элементов
комического стиля с чувствительной патетикой, сердечными
излияниями и задушевными признаниями, выражающее трагедийную
сущность изображаемой коллизии. К этому стилистическому
8 См.: Виноградов В. В. Указ. соч. С. 152
10

«БНАНЫК ЛЮДИ» — КОМИЧКСКЛЯ МЕКСИКА
оксюморону можно применить определение M. М. Бахтина:
«внутриатомный перебой голосов»9.
Рассмотрим некоторые моменты такого «перебоя».
1
«ОТЕЧЕСКАЯ ПРИЯЗНЬ...»
Первое письмо, с которого начинается роман, полно
восторженных излияний, и чувство, выраженное в них, как-то очевидно
переходит за грань дружеских и отеческих: Девушкин влюблен,
и в этой роли он весьма комичен. Чувство-то сильное,
восторженное, а форма смешная, слог корявый, некоторые выражения
Девушкин «взял из книжки» и даже цитирует какого-то поэта:
«Зачем я не птица, не хищная птица!» (1; 14).
Но вслед за этим полетом чувств, выраженным с помощью
чужих слов, Девушкин описывает квартиру, в которой живет («Ноев
ковчег!»), — вполне в духе «физиологии» натуральной школы.
Любовной коллизии, на которую мог бы привычно
рассчитывать читатель, не получилось, да и претендент на роль любовника
очень неказист. Варенька ласково, но и не без язвительности
ставит Девушкина на место: «...Ведь, право, одних стихов и
недостает в письме вашем, Макар Алексеевич! И ощущения нежные,
и мечтания в розовом цвете — все здесь есть!» (1 ; 18).
Незадачливый любовник в следующем письме вспоминает о
своем возрасте и непривлекательной внешности и пускается в
несколько обидчивое самоуничижение. Здесь слог и стиль уже
совсем другой, во всем виден старый, потертый человек,
принадлежащий к малообразованной среде:
«...Не пускаться бы на старости лет с клочком волос в
амуры да в экивоки...» (1; 19)
«...Досадно, что я вам написал так фигурно и глупо. И в
должность-то я пошел сегодня таким гоголем-щеголем...»
«Знать, это мне все сдуру так показалось. А ведь случается же
иногда заблудиться так человеку в собственных чувствах своих
да занести околесную».
«Я весне-то обрадовался, дурак дураком, да в холодной
шинели пошел. И в чувствах-то вы моих ошиблись, родная моя!
Излияние-то их совершенно в другую сторону приняли. Отеческая
приязнь одушевляла меня, единственно отеческая приязнь...»
9 Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963. С. 282.
11

«БГЛНЫН ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
«А насчет стишков скажу я вам, маточка, что неприлично мне
на старости лет в составлении стихов упражняться. Стихи вздор!
За стишки и в школах теперь ребятишек секут... вот оно что,
родная моя» ( 1 ; 20).
2
«НО СПЛЕТНИ,
СПЛЕТНИ МЕНЯ БЕСПОКОЯТ БОЛЕЕ ВСЕГО...»
Важным компонентом комического слоя романа при создании
образа Макара Девушкина являются слухи, сплетни,
издевательский смех «толпы». Человечно-комический план подсвечен
«зловещим комизмом». Роль «толпы» играют чиновники, соседи по
квартире, взгляда и мнения которых так панически боится Девуш-
кин. Он постоянно испытывает страх перед пересудами, опасается,
что соседи заподозрят его в любовной связи.
Грустно-комический оттенок здесь появляется в силу того, что такие подозрения
не могут иметь никакого основания. Однако «толпа» может
толковать отношения Макара и Вареньки только как
непозволительные и подвергает их злобному осмеянию. Во многих письмах
Девушкина сквозит страх: «..., каково это будет, когда они все
узнают про нас? Что-то они подумают и что они скажут тогда?
Так вот вы скрепите сердечко, маточка, да переждите до
выздоровления; а мы потом уж так, вне дома, где-нибудь рандеву
дадим» ( 1 ; 26).
Девушкин от страха уже изъясняется таким образом, словно
бы в его невинных отношениях с Варенькой есть и в самом деле
что-то такое, что никак нельзя узнать другим: «...Хозяйка моя
шуму и крику наделала <...> она, господь ее знает как, об
нашей связи узнала и такое про нее на весь дом кричала, что я
обомлел да и уши заткнул» (1; 66). День, когда Ратазяев с
дружками поднял его на смех, Девушкин воспринимает как катастрофу:
«Пропал я, пропали мы оба, оба вместе, безвозвратно пропали.
Моя репутация, амбиция — все потеряно! Я погиб, и вы погибли,
маточка, и вы, вместе со мной <...> Меня гонят, маточка,
презирают, на смех подымают <...> А вечером у Ратазяева кто-
то из них стал вслух читать одно письмо черновое, которое
я вам написал, да выронил невзначай из кармана. Матушка
моя, какую они насмешку подняли! Величали, величали нас,
хохотали, хохотали, предатели! <...> <Ратазяев> говорит, — вы
скрывались от нас, вы, дескать, Ловелас; и теперь все меня
12

«БРАНЫЕ ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
Ловеласом зовут, и имени другого нет у меня! Слышите ли,
ангельчик мой, слышите ли, — они теперь все знают, обо всем
известны...» (1; 79)
Хохот толпы, грубое осмеяние, публичное поругание
интимного и сокровенного — впоследствии такие сцены станут
характерными для романов Достоевского, в которых
«комически-безобразное и цинически-шутовское», как отмечал H. М. Чирков10, часто
служат одним из условий создания драматического напряжения,
словно бы подчеркивая трагизм происходящего (такова сцена
смерти Мармеладова). Хохот толпы, насмешки и издевательства
над Девушкиным остаются «за сценой», читатель узнает о них из
его писем. Но в этих эпизодах уже заложен тот трагический
карнавал, который развернется в больших романах Достоевского.
3
ЧИНОВНИК И ПОЭТ
Стиль Девушкина соткан из элементов разных речевых
пластов. Часто он изъясняется в духе родной канцелярии и коллег-
чиновников, читающих «Северную пчелу» и бульварную
литературу или вовсе ничего не читающих, а в театре бывающих в
основном из-за «актрисок». Вот и Девушкин рассказывает Вареньке,
как он некогда «врезался в ... актрисочку, по уши врезался...».
Этот стиль отражает внешнюю, собственно социальную сторону
жизни героя. Однако именно этим языком он владеет как-то
естественнее и свободнее. Но внутренне Девушкин — мечтатель,
слабое, «овечье» сердце, он остро чувствует суровую
безжалостность жизни, и об этом совсем другим слогом он пишет в своих
эпистолярных излияниях единственному другу Вареньке. Таково
пронзительное описание осеннего Петербурга в письме от 5
сентября.
Пожалуй, истинным поэтом Девушкин оказывается в своих
грустных наблюдениях и размышлениях о ненастном,
неприветливом Петербурге, о жизни бедноты, о сиротской участи
Вареньки и таких горемык, как он сам, которым по неведомому капризу
судьбы выпал такой, а не иной жребий:
«Ах, голубчик мой, родная моя! как вспомню теперь про вас,
так все сердце изнывает! Отчего вы, Варенька, такая несчастная?
Ангельчик мой! да чем же вы-то хуже их всех? Вы у меня доб-
Чирков Н. М. О стиле Достоевского. М., 1963. С. 173.
13

«БОДНЬШ ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
рая, прекрасная, ученая; отчего же вам такая злая судьба
выпадает на долю? <...> По искренности, по правде-истине, зачем
одному еще во чреве матери прокаркнула счастье ворона-
судьба, а другой из воспитательного дома на свет Божий
выходит? И ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-
дурачку достается. Ты, дескать, Иванушка-дурачок, ройся в
мешках дедовских, пей, ешь, веселись, а ты, такой-сякой, только
облизывайся; ты, дескать, на то и годишься, ты, братец, вот
какой! Грешно, маточка, оно грешно этак думать, да тут поневоле
как-то грех в душу лезет» ( 1 ; 86).
В этих раздумьях речь Девушкина приобретает естественное
для него сочетание жалостливой ласковости с простонародной
грубоватостью. Лиризм скрадывает эту грубоватость и придает
своеобразный драматизм всему потоку размышлений.
4
«ТАМБУРОМ, А НЕ ГЛАДЬЮ...»
С приближением к трагической развязке стилистический
оксюморон, «перебой голосов» утрачивает комический оттенок.
Речевые контрасты, напротив, начинают служить единой цели —
созданию сильного эмоционального напряжения и способствуют
возникновению чувства острого сострадания у читателя.
Комическое слово становится абсурдным словом, полностью теряет свою
семантику и окрашивается тем чувством тревоги и
приближающейся катастрофы, которым живут и Варенька, и Макар Девушкин.
Такова лексика, связанная с приготовлением Вареньки к
свадьбе с Быковым. Все эти «блонды», «канзу», «вышивка кро-
шью», «буквы для вензелей на платках», которые надо
вышивать «тамбуром, а не гладью», «листики на пелерине», которые
надо «шить возвышенно, усики и шипы кордоне, а потом
обшить воротник кружевом или широкой фальбалой», — вся
эта лексика стилистически связывается либо с профессиональной
терминологией белошвеек, либо с жеманно-претенциозным
миром дамских интересов. Можно вспомнить разговор двух
гоголевских дам о ситчике, по которому пущены «все глазки и лапки»,
и о том, что «оборок более не носят», а «на место их фестончики:
пелеринка из фестончиков, на рукавах фестончики, эполетцы из
фестончиков, внизу фестончики, везде фестончики»11. У Гоголя
подобная лексика несомненно служит комическому эффекту.
11 Гоголь И. В. Собр. художественных произведений. В 5 томах. М., 1959.
Т. 5. С. 258.
14

«ВОДНЫЕ АЮДИ» — комическая ЛЕКСИКА
В последних же письмах Вареньки и Девушкина лексика,
вторгшаяся из какой-то «другой» сферы, стилистически чуждая
миру их переписки, звучит диссонансом и, вопреки ее
собственному смыслу, усиливает чувство лихорадочной устремленности
к роковому финалу.
Слова, более уместные при приготовлении к свадьбе той
купчихи, на которой мог бы жениться Быков, погружены в описание
мрачных предчувствий Вареньки: «Такая тоска! Ах, что это будет,
друг мой, милый мой, добрый мой Макар Алексеевич! Я и
заглянуть боюсь в мое будущее. Я все что-то предчувствую и точно
в чаду в каком-то живу». И в конце письма, в приписке: «Я все
боюсь, чтобы вы как-нибудь не ошиблись. Помните же,
тамбуром, а не гладью» (1 ; 103).
В комментариях к роману, согласно законам и правилам
комментирования текстов, дается объяснение всех этих «блондов»,
«канзу» и проч. Однако их прямое значение не является
необходимым для понимания смысла происходящего. Особенно ярко это
видно на примере слова «фальбала», на которое ложится
особенно сильная нагрузка в последнем письме Девушкина: «Да ведь
что же фальбала? зачем фальбала? Ведь она, маточка, вздор! Тут
речь идет о жизни человеческой, а ведь она, маточка, тряпка —
фальбала; она, маточка, фальбала-то — тряпица» (1; 108).
Фальбала — в точном значении — оборка. Однако у Достоевского
здесь имеет место «комическое цитирование» Пушкина («...Не в
отеческом законе / Она воспитана была, / А в благородном
пансионе / У эмигрантки Фальбала». — «Граф Нулин»). Кстати, это
не первый случай такого фрагментарного цитирования Пушкина.
В начале романа в рассказах Девушкина промелькнул некий
тульский заседатель, оказавшийся в дальнем родстве с его соседом-
мичманом (1; 23). Упоминание тульского заседателя,
заскочившего из «Путешествия Онегина», носило чисто игровой характер.
Совсем другое дело фальбала. Цитатность усиливает комизм
слова, но, по контрасту, именно этому комическому слову и
выпадает роль выразить весь ужас, абсурд, непоправимость, трагизм
происшедшего.
Первое произведение Достоевского построено на соединении
комизма и трагизма, игрового, артистического начала и самого
глубокого стремления показать правду неприметной жизни,
осветив ее сердечным сочувствием.
15

«БЕДНЫЕ ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
В «Петербургских сновидениях в стихах и прозе», вспоминая
о возникновении замысла «Бедных людей», Достоевский описал
этот момент как зримое явление поэтического,
театрализованного образа, в котором причудливо соединилось самое обычное и
фантастическое: «...Всё это были странные, чудные фигуры,
вполне прозаические, вовсе не Дон Карлосы и Позы, а вполне
титулярные советники и в то же время как будто какие-то
фантастические титулярные советники. Кто-то гримасничал передо
мною, спрятавшись за всю эту фантастическую толпу, и
передергивал какие-то нитки, пружинки, и куколки эти двигались, а он
хохотал и всё хохотал! И замерещилась мне тогда другая история,
в каких-то темных углах, какое-то титулярное сердце, честное и
чистое, нравственное и преданное начальству, а вместе с ним
какая-то девочка, оскорбленная и грустная, и глубоко разорвала
мне сердце вся их история. И если б собрать всю ту толпу, которая
тогда мне приснилась, то вышел бы славный маскарад...» (18; 71).
Это самый идеальный автокомментарий к «Бедным людям»,
в котором выражено единство всех компонентов
художественного мира романа. Грустная, «разрывающая сердце» история
погружена в атмосферу фантастического маскарада, в котором
смешное и зловещее неотделимы друг от друга.
Уже в «Бедных людях» Достоевский явил тот принцип
«художественного видения», который Бахтин определил как
«сосуществование и взаимодействие»: «Разобраться в мире значило
для него помыслить все его содержания как одновременные и
угадать их взаимоотношения в разрезе одного момента»12.
Такая «симультанность» изображения и была основным
художественным открытием в «Бедных людях». Анализ «языкового»
комизма ранних произведений Достоевского позволяет более
полно и точно подойти к пониманию художественного метода
писателя.
12 Бахтин M. М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 38.
16

СНЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
И ПУШКИНСКИЙ СЛОЙ В ПЕТЕРБУРГСКИХ СНАХ
В «ПРЕСТУПЛЕНИИ И НАКАЗАНИИ»
В произведениях русских писателей сны — один из
распространенных и любимых приемов художественного изображения.
Однако сновидение в художественной литературе, по крайней мере
в классической, более «рационально», чем в жизни. Его
«рациональность» основывается на глубокой связи сна героя с общим
смыслом художественного образа. Сон является своеобразным
катализатором в процессе самопознания героя и в то же время
дает возможность читателю глубже постичь характер
героя-сновидца и произведения в целом. Сны в жизни вряд ли имеют какую-
либо целенаправленность, хотя человек всегда стремится придать
им смысл и значение и понять их тайный шифр. Сон в
художественном произведении — результат сознательного усилия автора,
хотя направлен чаще всего на раскрытие бессознательных
пружин психики героя.
Мир произведений Достоевского, от самого раннего периода и
вплоть до последнего романа «Братья Карамазовы», дает
исключительно богатый спектр снов, бредов, галлюцинаций, которые
грезятся его героям в самых разных ситуациях. Слово «сон»
относится к числу слов, многократно повторяемых в произведениях
Достоевского.1 Можно проследить эволюцию изображения этих
явлений в романах Достоевского, и в основе своей она даст
картину эволюции творчества писателя сквозь такую «сновидческую»
призму.
Так, ранним героям, «слабым сердцем» петербургским
мечтателям, снятся сны, которые уводят их от действительности. Сны и
жизнь для Голядкина, Мечтателя, Орды нова взаимопроницаемы.
Слово «сон» — одно из лейтмотивных в «Хозяйке». Жизнь
приобретает галлюцинаторный характер. Огромную роль в
созидании этой странной реальности внутреннего мира героев
Достоевского играет Петербург, иллюзорность и фантастичность которого
многократно подчеркнута Достоевским и в «Двойнике», и в
«Слабом сердце», и в «Хозяйке», и в «Петербургской летописи» (1847).
1 В художественных произведениях Достоевского слово «сон» встречается
584 раза см.: Шайкевич А. Я., Андрющвнко В. М., Ребецкая Н. А.
Статистический словарь языка Достоевского. М., 2003. С. 384.

СНЫ В ПРОИЗВГЛННИЯХ достопвского
Самому автору герои нередко являются как бы во сне или в
какой-то грезе, фантазии, напоминающей сон.
Этот момент зарождения художественных образов ярко
описан в статье 1861 г. «Петербургские сновидения в стихах и в
прозе» (19; 71). Контраст между внешней прозой обыденности и
призрачностью, фантасмагоричностью тайной природы города
непосредственно связан со «странными снами», которые грезятся
героям Достоевского. Их сны являются продолжением мечтаний,
и все мечтатели Достоевского — сновидцы, а это иллюзорное
бытие — питательная среда для подполья, в котором обитают
«мечтательные червяки»2. Сновидцами являются и герои поздних
петербургских романов: Раскольников, Аркадий Долгорукий.
Однако в позднем творчестве, начиная с «Преступления и
наказания», сны героев Достоевского нередко насыщены
глобальным философским смыслом. Сон Версилова о «золотом веке» —
это целая поэма о судьбах человечества, утратившего райскую
невинность и потерявшего Бога. Митя Карамазов видит во сне,
как «дите плачет» на руках у скорбной матери, и задается, в
минуту своей личной катастрофы, глубоко религиозным вопросом
о смысле страдания, об искуплении невинных страданий и слез.
В изображении сновидений Достоевский во многом следовал
определенным традициям, сложившимся в русской и мировой
классической литературе. В ранний период он, несомненно,
глубоко связан с традициями романтизма, с Гофманом. Сны, как и
система героев-двойников, служили для создания образа зыбкой,
двоящейся реальности, когда грань между бытом, прозой жизни
и миром иного, высшего или миражного плана размывается.
Сны как прием разворачивания картин идеального будущего
широко использовались утопической литературой. Именно к
такому типу сна можно отнести видение Версилова о «золотом веке»
или сон Раскольникова в финале романа о человеческом обществе,
пораженном неведомой «моровой язвой». Использование этого
приема приводит Достоевского к созданию сна-антиутопии (к
такому типу снов относится и сон Ипполита Терентьева, в котором
Достоевский предвосхитил Кафку с его рассказом «Превращение»).
Между этими крайними точками в изображении снов: от
безвольных, мечтательных, галлюцинаторных — до мощных апока-
2 Анненский И. Мечтатели и избранник // Анненский И. Книги отражений.
М., 1979. С. 127.
18

СНЫ В ПРОШШлДГЛИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
липсических видений, — целая панорама разнообразных
сновидений, — обильный источник, из которого могут многое почерпнуть
специалисты-психологи.
Каталог снов, привидевшихся героям Достоевского, их
классификация — это интересная задача, реализация которой может
дать выразительную картину многообразия проявлений тайной,
иррациональной стихии жизни. В научной литературе уже
сделана попытка создать своеобразное описание снов в произведениях
Достоевского и представить их классификацию, но исключительно
в мифологическом аспекте.3 Однако думается, что спектр
значений снов в художественном мире Достоевского значительно шире
и многообразнее, и трудно представить, чтобы автор, вводя сны
как художественный прием, методично «шифровал» с их
помощью исключительно различные мифологемы.
Одним из важнейших аспектов большой темы сновидений в
художественном мире Достоевского является проблема
литературных реминисценций, многообразно и причудливо
вплетающихся в описания снов его героев. В произведениях Достоевского,
как неоднократно отмечалось в разных работах, весьма значим
мотив «припоминания» (анамнезис) или «déjà vu». Герои
Достоевского при первой встрече «узнают» друг друга (классический
пример — Мышкин и Настасья Филипповна: «Я ваши глаза точно
где-то видел... Может быть, во сне...»). Мотив «припоминания»
проявляется наиболее заметно в снах. Более того,
«припоминание» в значительной степени составляет природу сна: сон есть
трансформированное впечатление дневной жизни, воспоминание
о ней. «...Сновидения, писал З.Фрейд, — являются мешающими
сну остатками душевной жизни при бодрствовании...» или
«реакцией на мешающее сну раздражение»4.
У Достоевского жизнь и сны его героев связаны незримой
обратной связью: сон есть продолжение жизни, жизнь есть
воспоминание о каком-то давнем сне.
Нередко сны в романах Достоевского представляют собой
сложную структуру двойного воспоминания: героя — о событиях
его жизни и автора — о тексте-прототипе, который
трансформируется в художественном построении сна. А.Л.Бем показал, что
3 См.: Кондратьев Б. С. Сны в художественной системе Ф. М.Достоевского.
Мифологический аспект. Арзамас, 2001.
4 Фрейд 3. Сновидения // Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М.,
1991. С. 54,56.
19

СНЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ лосгогвского
Достоевский при создании своих произведений находился «во
власти литературных припоминаний»5. Это великолепная
формула: именно припоминание, а не цитата лежит в основе некоторых
его художественных построений.
Такими «литературными припоминаниями» насыщены сны
в произведениях Достоевского.6 Особенно интересны скрытые
литературные реминисценции, которые легли в основу одного
из самых знаменитых снов в «Преступлении и наказании» — сна
о старухе (часть третья, гл. VI). Здесь мы остановимся именно на
пушкинских реминисценциях.
Восстановим последовательность некоторых действий Расколь-
никова, предшествующих этому сну.
После первого посещения Порфирия Петровича Раскольников
и Разумихин должны вместе идти в «номера», где остановились
Пульхерия Александровна и Дуня и куда должен также придти
Лужин. Однако Раскольников резко поворачивает и, избавившись
от Разумихина, идет к себе, в ужасе обшаривает тайник за обоями,
подозревая, что там могло что-то остаться из старухиных вещей.
Потом, оправившись от кошмара, тихо выходит на улицу. Здесь
происходит знаменитая сцена с мещанином, который бросает
ему: «Убивец!» После новой волны кошмара он опять
возвращается к себе и «в бессилии» ложится на диван. «Он ни о чем не
думал. Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей, какие-то
представления без порядка и связи...» (6; 210). Появляется
Разумихин, но Раскольников не реагирует на его появление, и тот
уходит. Раскольников погружается в мысли о своей катастрофе:
«Наполеон, пирамиды, Ватерлоо — и тощая гаденькая
регистраторша, старушонка, процентщица, с красною укладкой под
кроватью <...> полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к
„старушонке"! Эх, дрянь!..» <...> Я не человека убил, я принцип убил!»
(6; 211). В этом потоке раздумий «он забылся; странным
показалось ему, что он не помнит, как мог он очутиться на улице»
(6; 212). Далее путь по ночной улице, неизвестный мещанин, за
которым он почему-то идет и входит в ворота большого дома.
Мещанин исчезает, а Раскольников входит «в ту квартиру».
Следует сцена в пустой квартире, при свете луны.
5 Бем А. Исследования. Письма о литературе. М., 2001. С. 104.
6 См.: Назаров Р. Г. Реминисценция и парафраза в «Преступлении и
наказании» //Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 94-95.
20

СНЫ В ПРОИЗВЕДКНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
При первом чтении романа понимание, что вся эта сцена —
сон Раскол ьн и кова, — в полной мере приходит только тогда,
когда он в бешенстве начинает бить старушонку топором, а она
«вся колыхалась от хохота», при этом комната стала наполняться
людьми. «Сердце его стеснилось, ноги не движутся, приросли...
Он хотел вскрикнуть и — проснулся» (6; 213). Достоевский
вводит сон героя таким образом, что граница сна и яви теряется.
Раскольников дважды выходит из дома: один раз в
действительности, а другой — уже во сне. Но этот прием запутывает
читателя. Реальные скитания Раскольникова по улицам Петербурга так
похожи на сон, что его выход из дома во сне уже трудно от них
отличить, так же как трудно отличить, кто же порождение сна и
бреда: мещанин, за которым он идет как сомнамбула, или тот,
который немного раньше сказал ему: «Убивец!»
Пушкинские реминисценции в этом сне о втором убийстве
старухи уже были отмечены M. М. Бахтиным и А. Л. Бемом. Здесь же
хочется подчеркнуть, что Достоевский воспользовался в
построении этого сна пушкинским приемом соединения двух реальностей,
когда автор искусно прячет грань между ними и читатель, сам того
не замечая, вместе с героем переходит в мир сна, бреда,
галлюцинации. Уже во время работы над романом «Братья
Карамазовы», когда Достоевский применил этот же прием в изображении
встреч Ивана Карамазова с чертом, он косвенно раскрыл образец,
который использовал в собственных построениях. Из письма к
Ю.Ф.Абаза от 15 июня 1880 г.: «...Фантастическое в искусстве
имеет предел и правила. Фантастическое должно до того
соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему.
Пушкин, давший нам почти все формы искусства, написал „Пиковую
даму" — верх искусства фантастического. И вы верите, что Гер-
манн действительно имел видение, и именно сообразное с его
мировоззрением, а между тем, в конце повести, то есть прочтя ее,
Вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы
Германна, или действительно он один из тех, которые
соприкоснулись с другим миром, злых и враждебных человечеству духов.
<...> Вот это искусство!» (30ь 192).
Такое «упрятывание» перехода из реальности в сон, бред или
в область видений Пушкин использует не только в «Пиковой
даме». В новелле «Гробовщик» обнаруживаем еще один вариант
изображения отношений между сном и явью. Адриан Прохоров
вернулся с пирушки, уснул у себя дома, но был разбужен сооб-
21

СНЫ В произвь-анниях дослхшвского
щением, что купчиха Трюхина, смерти которой он давно ожидал
в надежде на хороший заказ, — умерла. Адриан едет немедленно
на Разгуляй в дом купчихи, совершает все необходимые в таких
случаях действия, возвращается домой и видит, что там кто-то
есть. Оказывается, это бывшие его клиенты-покойники,
собравшиеся по его же приглашению, брошенному им с пьяной головы.
Видим, что схема та же, что и во сне Раскольникова. Читатель
верит, что Адриан выходил по делам.
Использован и образ дома, заполняющегося людьми (в
«Гробовщике» — покойниками), которые являются нежеланными
свидетелями: у Достоевского — преступления Раскольникова,
у Пушкина — мошенничеств Прохорова, совершенных им когда-
то и погребенных вместе с этими мертвецами. Образ укоряющей
и грозящей толпы, явившейся во сне обоим героям, —
трансформация древних эринний, настигающих так или иначе
преступника. У Пушкина зловещий смысл сна снят иронией, будничностью
интонации, пробуждением героя, которому все привиделось спьяну,
а жизнь пойдет себе, как она шла, тем более что купчиха пока
не умерла.
Пробуждение же Раскольникова подобно «продолжению сна»:
в его комнате оказывается незнакомый господин,
представившийся Аркадием Ивановичем Свидригайловым. Их странное
знакомство едва ли не начинается с разговора о привидениях. Свид-
ригайлов сообщает, что его «Марфа Петровна посещать изволит»
(6; 219). Образ умершей при не вполне ясных обстоятельствах
жены Свидригайлова Марфы Петровны в романе полностью
относится к области снов7. Но в ее появлениях как будто нет
ничего грозного, пугающего, — напротив, они как-то обыденны:
«...Придет, поговорит с минуту и уйдет в дверь; всегда в дверь.
Даже как будто слышно. <...> — Что ж она вам говорит, когда
приходит? — Она-то? Вообразите себе, о самых ничтожных
пустяках <...> В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная
служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, — наконец-то
в кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в
дверь: „А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами
и забыли в столовой часы завести"» (6; 219).
7 О глубоких связях образов Свидригайлова и Марфы Петровны с
«Пиковой дамой» и темой привидений у Пушкина см.: Альтман М. С.
Достоевский: По вехам имен. Саратов, 1975. С. 47-55.
22

сны в произш^днниях дсх; гсжвского
Мать Раскольникова, мучимая тревогой и дурными
предчувствиями, также видела ее во сне: «Знаешь, Дунечка, как только я
к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа
Петровна... и вся в белом... подошла ко мне, взяла за руку, а
сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто
осуждает... К добру ли это?» (6; 169). Остановимся именно на этом
странном образе, являющемся во сне или в виде привидения.
Здесь тоже есть «отсылка» к Пушкину, а именно к пятой главе
«Пиковой дамы», где речь идет об отпевании старой графини и
о ее появлении ночью в комнате Германна, когда она сообщает
ему тайну трех карт. Этой главе предпослан эпиграф: «В эту ночь
явилась ко мне покойница баронесса фон-В***. Она была вся в
белом и сказала мне: „Здравствуйте, господин советник!" Шве-
денборг».
В пушкинском эпиграфе на мистицизм наброшен покров
иронии и обыденности. Шуткой, иронией автор побеждает мрак,
которому всецело отдается его герой (Германн).8 Образ Марфы
Петровны словно прорастает из пушкинского эпиграфа;
Достоевский даже сохранил его стилистику: призрак не представляет собой
ничего грозного, пугающего. Однако мистика обыденности
проецируется здесь на образ Свидри гай лова, о котором можно также
сказать словами из «Пиковой дамы», отнесенными к Германну:
«Имея мало истинной веры, он имел множество предрассудков».
Этот материал заставляет нас еще раз задуматься о природе
художественного образа в произведениях Достоевского. Поэтика
глубокого, динамического взаимодействия различных
составляющих его компонентов находит свое выражение и в поэтике
снов, каждый из которых содержит многообразные формы
«припоминания». Так сон о забитой лошади, который снится Расколь-
никову, — это и воспоминание об эпизоде из детства героя
(прообразом его является воспоминание из детства самого автора),
и трансформированное воспоминание (лучше — напоминание) о
том, что ему самому предстоит совершить, но в то же время это
«литературный» сон, в основе которого лежит парафраз стихов
Некрасова и В.Гюго (см.: 7; 369). В снах Раскольникова находим
различные вариации схемы, которую условно можно обозначить
8 В библиотеке Пушкина не числится книг Сведенборга; см.: Модзалев-
ский Б.Л. Библиотека A.C. Пушкина. М., 1988 (Репринтное издание). Однако
известно, что мистикой Сведенборга увлекалась сестра поэта,
О.С.Павлищева. Учение Сведенборга было модно в светском обществе.
23

СНЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
так: воспоминание о событиях (фактах) жизни //воспоминание о
литературном тексте (текстах).
События жизни могут проступать в сильно
трансформированном виде или значимо отсутствовать (сон об оазисе в пустыне).
Литературный пласт в таком случае берет на себя функцию
своеобразного парафраза жизненной коллизии.
Творческий мир Достоевского глубоко и неразрывно связан
с миром Пушкина. Еще далеко не все цитаты и реминисценции из
Пушкина в произведениях Достоевского отмечены
исследователями, не все линии этой связи «узнаны», прочерчены.
Рассмотренные нами два сна героев Достоевского — это в то
же время фрагменты «сна о Пушкине» автора «Преступления и
наказания». В этом «петербургском сновидении» есть моменты
рационального, сознательного использования пушкинской
поэтики, литературной игры и элементы интуитивного
«припоминания» Достоевского о текстах Пушкина. Такие «литературные»
сны репрезентативно выявляют сложную структуру не только
снов, но и художественного образа в творческом мире
Достоевского.

ЛЕКСЕМА «КНЯЗЬ»
В КОНТЕКСТЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ДОСТОЕВСКОГО*
Произведения Достоевского при их глубокой и напряженной
насыщенности символическим смыслом, обеспечивающим
постоянное присутствие «второго плана», отмечены и своеобразием
функционирования лексического состава. Многими учеными
убедительно доказано, сколь многозначительны и многозначны
бывают в контексте произведений Достоевского слова, особенно
те из них, которые относятся к числу любимых автором и часто
повторяемых. Кажется, изучение всего спектра значений слов в
контексте творчества писателя составляет одну из наиболее
привлекательных сторон изучения Достоевского в последнее время.
Эти исследования позволяют по-новому подойти к познанию
Достоевского, и наиболее плодотворным их результатом является
углубленное представление о творческом мышлении писателя,
выражавшего себя в каждой «клеточке» создаваемого
художественного мира. Для такого рода исследований трудно переоценить
значение конкордансов, облегчающих поиск и дающих
возможность максимально полно учесть все оттенки значения той или
иной лексемы в произведениях писателя. Однако, не имея пока
в распоряжении полного конкорданса к произведениям
Достоевского (за исключением изданных в Японии к романам
«Преступление и наказание» и «Идиот»1), можно сделать обобщения,
опираясь на традиционные методы научного поиска.
К числу слов, нуждающихся в выявлении полного контекста
их функционирования в произведениях Достоевского, можно
отнести слова «князь» и «идиот», каждое из которых обладает
достаточно частой повторяемостью в контексте творчества писателя
и которые сошлись вместе, сложно объединив свои
семантические поля, в романе «Идиот» применительно к главному герою.
' Первая публикация: Достоевский и мировая культура. СПб., 1997. № 9.
С. 57-66.
1 A Concordance to Dostoevsky.s Crime and Punishment / Edited by Ando
Atsushi, Urai Yasuo and Mochizuki Tetsuo. Sapporo. 1994. V. 1-3 /
Конкорданс (указатель слов и контексте) к роману Ф.М.Достоевского «Преступ-
пение и наказание» / Составители А. Андо, Я. Ураи, Т. Мотидзуки. Саппоро.
1994. Т. 1-3 (Университет Хоккайдо. Центр славяноведения). (См. рец. на
это издание Б. Н.Тихомирова // Достоевский и мировая культура. М., 1997.
№ 8. С. 233-248); A Lemmaitized Concordance to The Idiot of F. M. Dostoevs-
ky / Edited by Yasuo Urai and A. Renansky. Sapporo. 2003. Vol. 1-4.

A11KŒMA «КНЯЗЬ» В ПРОИЗШ-ЛШШЯХ ДОСТОКВСКОГО
Среди героев Достоевского немало таких, которые носят
старинный княжеский титул: князь Х-ий («Неточка Незванова»),
князь К. («Дядюшкин сон»), князь Валковский и его сын Алеша
(«Униженные и оскорбленные»), князья Сокольские в «Подростке»,
конечно, князь Мышкин. Есть и персонажи совершенно
эпизодические или просто однократно упомянутые, но также наделенные
этим титулом. И наконец, есть ситуации, когда княжеский титул
не является обозначением социального статуса, а выступает
носителем символического значения. Имеет смысл рассмотреть
значение этого слова, сгруппировав ситуации более или менее
сходные.
Можно заметить, что у раннего Достоевского, в «Неточке
Незвановой», слово «князь» адекватно своему социальному смыслу:
указывает на принадлежность к старинному знатному роду и на
высокое и прочное положение в обществе; при этом имеет
значение контраст с социальной ущемленностью основных героев.
Одним из возможных прототипов этого героя был князь
В. Ф. Одоевский, но в то же время дом князя Х-го, где Неточка
слышит выступление знаменитого скрипача, «более напоминает
роскошный дом Виельгорских, нежели скромное жилище
Одоевского»2. Известно, что Достоевский бывал на музыкальных
вечерах у Виельгорского. Атмосфера аристократического
художественного салона оказала сильное воздействие на молодого
Достоевского, ранее, до своего успешного писательского дебюта,
не имевшего доступа в эту среду. Таким образом, в изображении
дома князя Х-го и его самого нашли отражение черты, которые
получат свое дальнейшее развитие в романе «Идиот». В этом
образе, как отметил еще Л. П. Гроссман, впервые у Достоевского
намечен тип «кроткого князя»3. Князь Х-й прежде всего
беспредельно добрый и кроткий человек, чуждый сословной спеси и
высокомерия, свойственных обладателям высоких титулов.
Кротость и гордость — это два антонимически противопоставленных
качества, которые связываются с княжеским титулом у
Достоевского и создают весьма сложные и многообразные сочетания
применительно к разным героям-князьям. Но в любом случае,
каковы бы ни были личные качества носителя титула, он сам по
себе обладает силой магического воздействия, притягивает,
завораживает умы, создает вокруг личности некое поле, распростра-
2 Гозеипуд А. Достоевский и музыкально-театральное искусство:
Исследование. Л., 1981. С. 55.
3 Гроссман Л. П. Достоевский. Изд. 2-е. М., 1965. С. 126.
26

AI-КСЕМЛ «КНЯЗЬ» В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
няющее свое влияние и на окружающих, и на социальное
самочувствие героя. Во взаимоотношениях героя-князя с обществом,
с другими людьми возникают самые разнообразные ситуации,
завязка которых во многом обусловлена наличием титула. В
некотором отношении княжеский титул в произведениях Достоевского
соотносим по воздействию на общество с «ревизором» у Гоголя.
Особенно прозрачно это сходство в «Дядюшкином сне», где
гоголевские аллюзии весьма многочисленны и сознательно
обыграны. Возбуждение мордасовского общества в связи с появлением
князя, особенное движение, суета, вызванные его приездом,
тщеславные планы Москалевой, ревнивое соперничество дам вокруг
выжившего из ума князя объясняются не только его богатством,
но и «княжеством». Для Москалевой важно, что Зина станет
княгиней и будет занимать подобающее положение в высшем
обществе. Все это вызывает прямые ассоциации с «Ревизором»,
особенно усиленные комическим несоответствием претензий и
полной несостоятельностью героя, с помощью которого эти
претензии должны быть осуществлены.
Ни князь в «Дядюшкином сне», ни Хлестаков в «Ревизоре»,
упиваясь своим успехом и тешась всеобщими вниманием и
благосклонностью дам, в полной мере не отдают себе отчета во всех
перипетиях той игры, которая затеялась вокруг их персон. Князь
не способен этого понять в силу своего слабоумия, Хлестаков из-за
легкомыслия, граничащего с патологией, — в исполнении этой
роли Мих. Чехов акцентировал именно патологические
проявления личности Хлестакова4: в своем неведении и упоении он почти
идиот, распадающаяся личность, значение которой
гипертрофировано обществом лишь в силу магического воздействия чина,
номинатива, случайно и незаконно соединившегося с ним на
краткий миг. Князь Достоевского действительно князь, но, кроме
громкого титула, от него уже давно ничего не осталось и его
богатство, так возбуждающе действующее на умы, — тоже отчасти
фантом, так как наследники держат его под своим контролем и
решают, посадить ли князя в сумасшедший дом по слабоумию
или подождать, пока он сам умрет.
С этим персонажем связана тема механической куклы:
«Рассказывали, между прочим, что князь проводил больше половины
дня за своим туалетом и, казалось, был весь составлен из каких-то
кусочков. Никто не знал, когда и где он успел так рассыпаться <...>
4 Семашко Н. Хлестаков (Чехов) с медицинской точки зрения. Цит. по:
Манн Ю. Комедия Гоголя «Ревизор». М., 1966. С. 66.
27

Л1ЯКСНМА «КНЯЗЬ» В ПЮИЗВМКНИЯХ ДОСТОКВСКОГО
Уверяли, что он как-то расправлял пружинками морщины на
своем лице и что эти пружины были, каким-то особенным
образом, скрыты в его волосах» (2; 300-301). Здесь же передаются
слухи о том, что у князя одна нога поддельная, «правый глаз его
был стеклянный», «зубы тоже были из композиции».
«Князь» и «кукла» соединены у Достоевского неоднократно.
Слово «князь» в «Господине Прохарчине» появляется в
абсурдном контексте прохарчинского бреда: «Ты, мальчишка, молчи!
Празднословный ты человек, сквернослов ты! слышь, каблук!
князь ты, а? понимаешь штуку?» (1; 252). И далее, в обращении к
Зимовейкину: «...ты, несчастный, вор ты! слышь, понимаешь? туз
ты, князь, тузовый ты человек!» (1; 254). Объяснить логически,
почему именно «князь» вырывается из уст Прохарчина, весьма
трудно.5 Здесь оно в ряду других слов, безотчетно и бессвязно
срывающихся с языка героя, а вся дробная и рассыпающаяся речь
Прохарчина вписывается в кукольный мир рассказа,
составляющий существенный элемент его «подтекста»'. Князь-кукла — это
своеобразный персонаж-статист, который появляется и в «Бесах»,
в гостиной Юлии Михайловны, — «заезжий князек», в стоячих
воротничках и с видом деревянной куклы. <..„> Оказалось, что
эта немая восковая фигура на пружинах умела если не говорить,
то в своем роде действовать...» (10; 359). Княжеский титул
применительно к персонажу, лишенному полностью или почти
лишенному каких-либо личностных свойств, приобретает
саркастический смысл, придает ложную многозначительность. В этой
ситуации образ получает гротескное значение — в «прохарчин-
ском» контексте слово «князь» звучит абсурдно, а в «Дядюшкином
сне» оно сопрягается с представлением о персонаже, страдающем
слабоумием, идиотизмом. Правда, о князе К. говорится, что
«человек он был <...> добрейший, разумеется, не без некоторых
особенных княжеских замашек, которые <...> в Мордасове считались
принадлежностию самого высшего общества...» (2; 300). Таким
5 Одно из возможных объяснений связано со значением слова «князь»,
предложенным словарем Даля: «Русские князья частью потомки бывших
владетельных князей, частью признаны в этом звании из татарских мурз
и ханов <...>. Народ местами доныне то шутя, то почетно, всякого татарина
кличет князем». (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского
языка. М., 1978. Т. 2: И-О. 1979. С. 125). К этому следует добавить, что татары
традиционно занимались торговлей, так что возникает еще одно
локальное значение: князь — татарин, торговец, старьевщик.
6 Об использовании мотива куклы в «Господине Прохарчине» см.:
Чернова Н. В. «Господин Прохарчин». (Символика огня) // Достостоевский.
Материалы и исследования. СПб., 1996. Т. 13. С. 36-44.
28

ARKŒMA «КНЯЗЬ» В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
образом, в герое «Дядюшкиного сна» сочетаются княжеский
титул, доброта, слабоумие, то есть те основные «компоненты»,
которые войдут в образ главного героя романа «Идиот», но здесь их
соединение придает образу гротескный и комический характер.
Произведения Достоевского изобилуют чисто «упоминатель-
ным» употреблением слова «князь» — в таких случаях за этим не
стоит никакого конкретного персонажа, но смысл таких
упоминаний связан с возникающим при этом «социальным гипнозом».
Такое использование титула (как бы вскользь) дает возможность
несколько приподняться в глазах общества тому, кто это слово
произносит.
В «Преступлении и наказании» Катерина Ивановна
вспоминает и княгиню Безземельную, и князя Щегольского, который
протанцевал с нею мазурку и хотел приехать с предложением, —
это из области ее прошлого. И теперь перед Амалией
Людвиговной она подчеркивает свою (пусть и бывшую) принадлежность
к высшим слоям общества: «Князь знал меня еще в девицах и
очень хорошо помнит» (6; 141). Знакомство с князем (или даже
родство, как у Свидригайлова с неким князем Свирбеем) или хотя
бы какая-то возможность указать на прикосновенность к тем
сферам, где вращаются столь знатные особы, льстит тщеславию
и потому многие с видимым удовольствием просто произносят
княжеские имена. Про Кармазинова хроникер говорит, что он
«при первом князе, при первой графине, при первом человеке,
которого он боится, почтет священнейшим долгом забыть вас...»
(10; 10). Княжеский титул выступает своего рода ферментом,
содействующим обнаружению тщеславия, амбиций, светской
суетности и тому подобных качеств. При слове «князь»,
приложенном к имени человека, как будто сразу же магически изменяется
вокруг него «поле», появляется некий ореол, он приобретает
особую значительность, становится притягателен и интересен для
окружающих. Это особенно выразительно показано в «Подростке».
Аркадий — Долгорукий, но не князь, и всякий при знакомстве с
ним непременно спрашивал:
«— Князь Долгорукий?
И каждый-то раз я обязан был всем этим праздным людям
объяснять:
— Нет, просто Долгорукий.
Это просто стало сводить меня наконец с ума <...>. Услыхав,
что я просто Долгорукий, спрашивавший обыкновенно
обмеривал меня тупым и глупо равнодушным взглядом <...> и отходил
прочь» (13; 7). Не быть князем — это одно, но быть Долгоруким
29

ЛЕКСКМЛ «КНЯЗЬ» В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
и не быть князем — это уже надрыв и даже унижение. Несомненно,
что такое парадоксальное сочетание — княжеская фамилия,
полученная от простолюдина Макара Долгорукого
незаконнорожденным сыном Версилова, — один из сильнейших факторов,
влияющих на характер и судьбу Аркадия. Здесь почти как в
арифметической задаче показано, что остается, если вычесть из некоей
заданной суммы важный компонент, необходимый для
нормального полноценного самочувствия героя.
Княжеский титул как бы содействует в произведениях
Достоевского выявлению разного рода парадоксов личностного и
социального планов. Начиная с раннего творчества, за редкими
исключениями (князь Х-ий), князь всегда сочетается у Достоевского
с понятиями и сущностями, которые контрастируют, входят в
противоречие, так или иначе не совмещаются с высотой титула.
Мы не найдем у Достоевского персонажей, выражающих своей
личностью и своим семейным и общественным бытием тот
«красивый тип», который находим, например, у Толстого. Князей,
подобных князьям Болконским, Щербацким или даже князю Нехлюдову,
у Достоевского нет. Исчезает «красивый тип» (по «Подростку»),
и с распадом и гибелью явления происходит утрата
гармонического центра в значении слова. В нем совершается поляризация
смыслов, и слово оказывается носителем противоположных
значений: в действительности мы видим титулованных кукол,
фантомы вместо живых людей; а вместе с тем понятно, что на этой
почве рождается мечта об идеальном князе, с которым
связывается все героическое, рыцарственно благородное, —такова мечта
Хромоножки. Ничего этого нет в Ставрогине. С одной стороны —
мечта Марьи Тимофеевны, а с другой — маска, личина,
скрывающая безмерную гордость и внутреннее опустошение, — это
тайна Ставрогина. Оказывается, что он не князь, а самозванец,
«Гришка Отрепьев». Но угадать тайну Ставрогина дано не кому-
нибудь, а Марье Тимофеевне Лебядкиной, юродивой,
полусумасшедшей, ясновидящей: «Похож-то ты очень похож, может,
и родственник ему будешь <...> Только мой — ясный сокол и
князь, а ты — сыч и купчишка! <...> Говори, самозванец, много
ли взял?...» Реакция Ставрогина абсолютно точна в контексте
поэтики Достоевского: «— У, идиотка! — проскрежетал Николай
Всеволодович...» (10; 219). С.Н.Булгаков писал о Хромоножке,
что она «...под щитом своей юродивости, уродства и слабоумия
недоступна силе зла и открыта добру»7. Именно эта неожиданная
7 Булгаков С. Н. Русская трагедия // Булгаков С. Н. Соч.: В 2-х т. М., 1993.
Т. 2. С. 506-507.
30

AILKŒMA «КНЯЗЬ» в произведениях лостоевского
точность ее «фантастической», внерациональной реакции и
вызывает бешенство Ставрогина, оказавшегося «не тем князем».
Своего князя «намечтал» и Верховенский, назвав его «Иваном-
Царевичем». Характерно, что так же, как и в случае с Шатовым и
Кирилловым, когда Ставрогин послужил источником для
возникновения противоположных идей, — так и здесь нечто
структурно аналогичное: у Верховенского и у Лебядкиной «мечта»
связывается с образом, имеющим сходные черты, восходящие к фольк-
лорно-историческому прообразу, но внутренняя природа
«князя» — в воображении Хромоножки, и Ивана-царевича — в
построениях Верховенского, — противоположны, ибо одна — само
бескорыстие и чистый идеализм, а другой — мошенник и циник,
задумавший подлог в грандиозном масштабе. Оба сочинили,
нафантазировали каждый своего «князя», ничего общего не
имеющего с реальным Ставрогиным. Здесь следует отметить, что в
черновиках к роману, на ранних этапах его создания, Ставрогин
устойчиво именуется князем, причем с этим образом связывается
представление о безмерной гордости: «Главное. Характер Князя —
А. Б.? Горд — особого рода» (11; 60); «NB) С начала романа
поставить как бы героем романа и идеалом Князя, и так вести дело
до самого удара кулаком по лицу» (11; 63). Не вполне понятные
литеры «А. Б.», по предположению, высказанному Ю.Ф. Каряки-
ным, могут содержать отсылку-сравнение с Андреем Болконским.
Предположение вполне правдоподобное: образ героя Толстого
(гордый князь) мог служить для Достоевского на первых этапах
формирования образа князя-гордеца (будущего Ставрогина),
своеобразным ориентиром, отправным пунктом, ставшим
впоследствии ненужным.8
Несмотря на то что в произведениях Достоевского немало
«князей», но, пожалуй, основные значения, связанные с этим
словом, тяготеют к двум полюсам, выражающим, с одной стороны,
кротость, стремление к воплощению в жизни христианского
идеала, а с другой — гордость, крайний индивидуализм,
безбожие. Предельное выражение этих качеств находим у героев-
антиподов: князя Мышкина и Николая Ставрогина.
Эти два героя, как и оба романа — «Идиот» и «Бесы», —
могут рассматриваться как близнецы-антиподы. Не случайно они
как бы соседствуют по времени создания, написаны
непосредственно друг за другом. Есть определенное сходство и в их
построении: оба они моноцентричны, то есть в центре находится
8 См.: Сараскина Л. Федор Достоевский: Одоление демонов. М., 1996. С. 23-
38 (гл. 1 «Князь А. Б. — эволюция замысла»).
31

AI1KŒMA «КНЯЗЬ» В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
главный герой, к которому стягиваются все сюжетные нити, с
которым крепко связаны практически все главные и даже, так или
иначе, второстепенные герои. Разница заключается в том, что
в «Идиоте» центр являет собой источник света — князь Мышкин,
а в «Бесах» — источник тьмы и гибели для окружающих —
Николай Ставрогин. П. М. Бицилли писал, что «тема „двойничества"
разработана Достоевским много шире, чем <...> это было
установлено исследователями, во множестве вариаций, иной раз
столь, на первый взгляд, далеко отстоящих от самой темы, что их
принадлежность к ней ускользает от внимания; что в сущности на
этой теме держится все построение его романов и рассказов»9.
Думается, что рассматриваемый случай Мышкин / Ставрогин и
шире — «Идиот» / «Бесы»— относится как раз к такой неявной,
но глубинно очень существенной ситуации двойничества.
Любопытно, что два эти героя перекликаются и в
предварительных набросках к романам по своеобразному способу их
обозначения: «князь Христос» и князь-гордец, причем в
окончательном тексте в «Идиоте» остается только «князь Мышкин», а в
«Бесах» Ставрогин уже не носит титула «князь». То есть у
каждого из этих героев в их окончательном именовании происходит
своего рода редукция части какого-то предварительного имени,
которое на определенном этапе участвовало в формировании
образа. Князь Мышкин является носителем Христова духа по
самой своей сути, и автору уже не нужно стало указывать на это
прямолинейно. Ставрогин же является воплощением
аристократического индивидуализма и непреодолимой гордыни, и княжеский
титул как дополнительно подчеркивающая эти качества деталь
тоже оказался не нужен — зато появился символический смысл,
связанный именно со словом «князь». Кроме того, в фамилии
героя — Ставрогин — присутствует «крест», что также,
возможно, скрыто связывает этот образ с его двойником-антиподом.10
Каждому из этих двойников соответствует свой исторический
контекст. С образом Ставрогина связывается тема самозванства,
санкционирующего анархию, бунт, «бессмысленный и
беспощадный», с ножичком Федьки Каторжного. Образ же князя Мышкина
9 Бицилли П. М. К вопросу о внутренней форме романа Достоевского //
Бицилли П. М. Избранные труды по филологии. М., 1996. С. 493. Мысль о
таком «близнечном» соотношении Мышкина и Ставрогина намечена и у
Г. Померанца. См.: Померанц Г. Открытость бездне; Встречи с
Достоевским. М., 1990. С. 264—267.
10 О генезисе имени Ставрогина см. также статью «Отражения
художественного мира Диккенса в творчестве Достоевского» — С. 46-55.
32

ЛI • KŒMA «КНЯЗЬ» В ПРОИЗВДДЦНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
влечет совсем другой круг ассоциаций. Достоевский несомненно
знал, что среди князей уже в эпоху удельной Руси были князья-
изгои, потерявшие свои владения и ставшие как бы
деклассированными князьями". Мышкин, с самого первого с ним
знакомства, подан именно в этой стилистике:
«— Князь Мышкин? Лев Николаевич? Не знаю-с. Так что
даже и не слыхивал-с, — отвечал в раздумье чиновник Лебедев, —
то есть я не об имени, имя историческое, в Карамзина истории
найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж
что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с.
— О, еще бы! — тотчас же ответил князь, — князей
Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний.
А что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами
были» (8; 8).
Сама фамилия — Мышкин содержит в своей семантике
момент умаления (кенозис1') и находится в некотором
противоречии с титулом — так, видимо, она воспринималась и
собеседниками Мышкина, ведь не все же были начитаны в Карамзине, как
Лебедев, и о князьях Мышкиных уже подзабыли. Кстати, и
сочетание имени и фамилии (Лев Мышкин) этого героя также
неслучайно — в нем заложено соединение силы и слабости, понимаемой как
кротость, смирение, характерное для таких героев Достоевского,
которые являются носителями христианских начал.
В князе Мышкине предельно подчеркнуто его положение вне
того социума, в который он попадает, приехав в Петербург. Он не
вписывается в существующую общественную иерархию —
сначала как бедняк, лишенный каких-либо определенных средств к
существованию, — хотя при этом и князь, а затем, когда он
получает наследство и вполне может занять в обществе подобающее
ему по знатности и богатству положение, — он все-таки остается
тем же, каким был прежде: богатство не меняет ничего в его
поведении и стиле общения с окружающими. В романе Мышкин
показан в том обществе, которому он соответствует по своему
рождению и титулу, но при этом не «вписывается» в это общество,
остается другим. Особенно ярко это видно в эпизоде с китайской
11 Князья-изгои — это «бедные, жалкие люди, лишившиеся обыкновенных
в их положении способов существования и нуждавшиеся в
покровительстве, которое брала на себя Церковь» (Энциклопедический словарь / Изд.
Ф. А. Брокгауз, И. Л. Эфрон. СПб., 1895. Т. XV. С. 478 (статья «Князкг-изгой»)).
12 См.: Котельников В. А. Кенозис как творческий мотив у Достоевского //
Достоевский. Материалы и исследования. Т. 13. С. 194-199.
33

ЛЕКСЕМА «КНЯЗЬ» H ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
вазой, когда на «смотрины» собираются гости, среди них есть и
некто князь N, и «старуха Белоконская», и другие — своего рода
«фамусовское общество». Князь выглядит чудаком, от которого
ждут какого-то эксцентричного поступка, и таким поступком
стала не только разбитая ваза, но и антикатолическая,
почвенническая речь Мышкина, в которой он высказался также об особой
роли «верхнего слоя русских людей»: «Я боюсь за вас, за вас всех
и за всех нас вместе. Я ведь сам князь исконный и с князьями
сижу. Я, чтоб спасти всех нас, говорю, чтобы не исчезло сословие
даром, в потемках, ни о чем не догадавшись, за все бранясь и все
проиграв. Зачем исчезать и уступать другим место, когда можно
остаться передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем
и старшими. Станем слугами, чтоб быть старшинами» (8; 458).
Идеи Мышкина и его экстаз не только не встречают понимания,
но вызывают беспокойство как что-то выпадающее из
общественных приличий, — разбитая ваза подтверждает эти
беспокойства, и все объясняется болезнью князя, когда с ним случается
припадок.
Между тем речь князя, обращенная к обществу, представляет
собой прямой парафраз слов Иисуса Христа, обращенных к
ученикам: «Вы знаете, что почитающиеся князьями народов
господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами,
да не будет так: а кто хочет быть большим между вами да будет
вам слугою; кто хочет быть первым между вами, да будет всем
рабом» (Мк. 10: 42-44). Мышкин в согласии с евангельским
учением, будучи князем, готов быть всем слугою, что для
окружающих остается выражением чудачества или болезни.
Князь Мышкин живет в мире («в миру»), но не по его законам
и правилам — потому он юродивый, идиот. Такие, как он, князья-
изгои чаще всего в старину постригались в монастырь и
становились князьями-иноками. Особые способности князя Мышкина к
каллиграфии — это некоторый намек на его иноческие влечения,
что подчеркнуто и текстом, который князь написал для генерала
Епанчина: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил» (8; 29).
После романа «Идиот» Достоевский последовательно
развивает тему русского инока и показывает мир монастыря. Тема
монастыря возникает уже в «Житии великого грешника» — в
неосуществленном плане, из которого проросли все романы: «Бесы»,
«Подросток», «Братья Карамазовы». В этом наброске намечен
и путь от безмерной гордости Великого грешника к смирению и
самоотречению, появляется как бы «мимоходом» и образ князя-
34

ЛИКСЕМЛ «КНЯЗЬ» В ПРОИЗВОДИМИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
инока в беглой строке: «Аникита идет к Чаадаеву усовещевать.
Зовет Тихона...» (9; 138)13.
Итак» Достоевского волновали два контрастирующих образа
с княжеским титулом: гордого и христиански кроткого,
смиренного. Оба эти характера он воплотил в своих романах. В обоих
случаях титул подчеркивает то качество характера, которое
является преобладающим в герое: гордость, презрение к
окружающим, высокомерие (князь Банковский, Ставрогин) и
христианскую кротость и смирение, усиленные тем, что сам княжеский
титул, по мирским законам, связывается с прямо
противоположными качествами (князь Мышкин). Между этими полюсами —
титулованные герои, живущие в сфере социально обусловленного
бытия с его устоявшимися формами, которые чаще всего в мире
Достоевского показаны как утратившие внутренний, органический
смысл — отсюда застылость, механистичность (мотив куклы),
ложная напыщенность, расслабленность и т. д.
Главные, полярные характеры князей объединены значением,
изначально заложенным в слове «князь», а именно: начальник,
властелин14. Князья-гордецы стремятся к владычеству над
людьми, которых презирают, — это «князья мира сего». В «Житии
великого грешника» эта черта неоднократно подчеркнута в эскизе
характера будущего героя: «Или рабство, или владычество» (10;
126); «Наклонность к безграничному владычеству и вера
непоколебимая в свой авторитет» (10; 127) и др. Но и в смиренных героях
находит выражение та же тема владычества, которое понимается
как духовная сила. Достоевский неоднократно писал о том, какой
огромный заряд силы несет в себе смирение: «Тихон. О смирении
(как могуче смирение)» (10; 138); «Муку прими. (Смирение —
величайшая сила)» (15; 244). Владычество — слово, также
наделенное большим смыслом в художественном мире Достоевского, —
может быть направлено во вне и выражаться в стремлении к
безграничной власти над другими, но может явить себя как огромная
благая духовная сила в смирении, кротости и любви. Это
противопоставление проходит через все романы Достоевского и
является органическим выражением его религиозного понимания
13 Тихомиров Б. Н. Иеромонах Аникита (в миру князь С.А.Ширинский-Ших-
матов) в творческих замыслах Достоевского // Достоевский. Материалы и
исследования. СПб., 1997. Т. 14. С. 202-215.
14 Князь — {норманск. Копипд) начальник, властелин; владетель области,
княжества (Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2.
С. 125).
3S

ЛЕКСЕМА «КНЯЗЬ» В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОС TOI -ВСКОГО
мира и человека. Однако в Библии слово «князь» по преимуществу
обозначает сильных мира сего, военачальников, тех, кто наделен
реальным, земным владычеством над людьми: «Он укрощает дух
князей, он страшен для царей земных» (Пс. 75: 13); «Восстали
цари земные и князи собрались вместе на Господа и на Христа
Его» (Деян. 4: 26)'\ К Евангелию от Иоанна восходит выражение
«князь мира сего» (Ин. 12: 31; 14: 30; 16: 11). И наконец, в
евангельской притче об изгнании бесов и исцелении бесноватого
больного, имеющей столь важное значение для романа «Бесы», есть
выражение «князь бесовский»: «А фарисеи говорили: Он изгоняет
бесов силою князя бесовского» (Мф. 9: 34)16. В этом выражении
буквально заложен образ Ставрогина, по крайней мере тот, каким
его увидела Марья Тимофеевна Лебядкина17. Черты кротости и
всепрощения, которые в романе «Идиот» связываются с князем
Мышкиным, в библейских текстах к слову «князь» не относятся...
Однако, называя своего героя «Князь Христос», Достоевский мог
вкладывать в это имя не только представление о «положительно
прекрасном человеке» как носителе черт духовной красоты и
смирения, но и представление о силе и владычестве «не от мира
сего», которые неотрывны от образа Иисуса Христа.
Слово «князь», как и другие лексемы, связанные с наиболее
значимыми сущностями художественного мира Достоевского,
несет в себе и положительный, и отрицательный заряд.
Художественная диалектика в произведениях Достоевского находит
выражение в каждой микроструктуре текста и проявляет себя в полной
мере в борьбе полярных начал внутри каждого слова.18
15 См.: Симфония на Ветхий и Новый Завет: СПб., 1900. Ч. I: А-О
(репринтное изд. М., 1994). С. 521-523.
1ЙСм. также: Мк. 3: 22; Лк. 11:15; Еф. 2: 22.
17 В словаре В.И.Даля даны также и другие значения слова «князь»:
«князь мира сего, князь бесовский, сатана» и еще: «по свадебным
обычаям, жених и новобрачный, в день брака, князь» Именно эти значения
актуализируются для Марьи Тимофеевны Лебядкиной в ее отношении к
Ставрогину.
18 См.: Ашимбаева Н. Т. Особенности «сердцеведения» Достоевского. С. 67-
87 наст, издания.
36

КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖ'
Комическое между полюсами смешного и трагического,
прекрасного и безобразного
В произведениях Достоевского огромную роль играют
многообразные проявления комического. Достоевский — трагический
гений, «жестокий талант», но с не меньшим основанием о нем
можно говорить как о гении юмора и комизма. На это свойство
его художественного мира уже обращали внимание многие
исследователи творчества Достоевского: Ю.Н.Тынянов,
М.М.Бахтин, П.М.Бицилли, И.И.Лапшин, Р.Г.Назиров, В.А.Туниманов,
А. Е. Кунильский и др.
Роман-трагедия Достоевского, по замечанию П. Бицилли,
может быть определен и как «роман-трагикомедия»1. И.И.Лапшин
писал, что Достоевский глубоко чувствовал «трагику как основу
комизма» у великих гениев юмора — Сервантеса, Гоголя,
Грибоедова2.
В творчестве Достоевского присутствуют все виды
комического: от мягкого юмора до бурлескной буффонады. Едва ли
не во всех произведениях, начиная от самых ранних, находим
разные виды пародии. Исследователи неоднократно обращались
к разным формам сатиры, представленной у Достоевского в
многообразии видов и оттенков: от сатирической публицистики до
философско-сатирических образов, сцен, диалогов.
К сфере комического относятся образы шутов и различные
сцены с шутовскими выходками и пассажами, неожиданными и
неуместными появлениями в драматических ситуациях нелепых
персонажей, диссонирующих с основным событием (генерал
Иволгин в сцене визита Настасьи Филипповны в дом И Волгиных
и др.)3. «Комически-безобразное и цинически-шутовское, —
отмечал Н. М. Чирков, — служат одним из условий создания
драматического напряжения...»
' Первая публикация: Pro memoria: Памяти академика Георгия
Михайловича Фридлендера (1915-1995). СПб., 2003. С. 195-203.
1 Бицилли П. М. Избранные труды по филологии. М., 1996. С. 504.
2 Лапшин И. И. Комическое в произведениях Достоевского // О
Достоевском. Сб. статей / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1933. Сб. II. С. 34.
3 См.: Чирков Н.М. О стиле Достоевского. М., 1963. С. 173; Назиров Р. Г.
Юмор Достоевского // Русская литература 1870-1890 годов. Свердловск,
1977. Вып. 10. С. 47-48.
4 Чирков H. М. О стиле Достоевского. С. 173.

КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖ
Такие сцены с большим количеством участников, между
которыми возникает особого рода напряженность, приводящая к
скандалам и разнообразным эксцессам (а их немало в романах
Достоевского), Л.П.Гроссман назвал «конклавами». По
определению М.М.Бахтина, они относятся к сфере «серьезно-смехово-
го»5. Неразрывность смешного и трагического, жизни и смерти,
освобождающая стихия карнавального смеха — все это мы
находим в мире Достоевского. Особый пласт его творчества,
требующий совершенно отдельного исследования, — это комическое на
уровне слова и интонации.
Исследовательская литература о комическом у Достоевского
весьма обширна — от специальных работ о тех или иных
проявлениях комического до отдельных замечаний и суждений в общих
исследованиях.6 Однако полное описание всех приемов
комического в творчестве Достоевского отсутствует, да и задача такого
описания представляется огромной, ибо стихия комизма
пронизывает его художественный мир.
Комизм в творчестве Достоевского имеет основой и причиной
дисгармонию, хаос, беспорядок, неблагообразие бытия, всякого
рода диссонансы и непонимание, существующие в отношениях
между людьми, то есть трагизм и комизм в его художественном
мире имеют один общий источник. В дневниковых записях
Бахтина есть важное суждение о природе комического: «Смех — это
мера исправления; комическое — это недолжное. Трудность
анализа подлинно комического (смехового) определяется тем, что
отрицательное и положительное в явлениях комического
неразъединимо слиты, между ними нельзя провести четкой границы»7.
Для понимания поэтики Достоевского в целом и места
комического в его произведениях особенно важен принцип,
сформулированный Бахтиным: «Основной категорией художественного
видения Достоевского было не становление, а сосуществование
и взаимодействие. <...> Разобраться в мире значило для него
помыслить все его содержания как одновременные и угадать их
взаимоотношения в разрезе одного момента»*. Эта мысль
Бахтина представляется исключительно плодотворной. Идеи Бахтина
о связи с традициями мениппейной литературы и народного кар-
5 Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963. С. 142.
6 Основательный обзор литературы, затрагивающей проблемы комического в
произведениях Достоевского, см.: Кунильский А.Е. Смех в мире
Достоевского. Петрозаводск, 1994. С. 5-22.
7 Бахтин М. М. Из заметок о комическом //День поэзии 1986. М., 1986. С. 223.
8 Бахтин M. М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 38.
38

КНЯЗЬ МЫШКИ H КАК КОМИЧ1-СКИЙ ПЕРСОНАЖ
навала выявляют глубокие генетические корни в творчестве
Достоевского («память жанра»). В свете этих идей в мире
Достоевского обнаруживается действие общих законов литературного
творчества. Однако это те законы, которые реализуются помимо
осознанного замысла художника, — как законы природы.
«Сосуществование и взаимодействие» — принцип, связанный с
основами художественного и философского мировоззрения
Достоевского, нашедший последовательное воплощение в поэтике его
произведений. Он представляется наиболее продуктивным и для
изучения поэтики комического в его творчестве.
Попытаемся в свете этого положения Бахтина рассмотреть
место комического в романе «Идиот» и проанализировать такие
моменты «сосуществования и взаимодействия» разноприродных
элементов в некоторых узловых темах и сценах романа, которые
относятся по преимуществу к образу главного героя — князя
Мышкина.
ЕВАНГЕЛЬСКИЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ
И КОМИЧЕСКОЕ
В «Идиоте» отчетливо выражено присутствие евангельских
сюжетов, реминисценций, аллюзий — исследователи и
комментаторы выявили немалое количество таких ассоциаций и прямых
отсылок к Евангелию. Однако этот высокий, сакральный план
романа и образ его главного героя — князя Мышкина, прямо
названного в черновиках «Князь Христос» (9; 249, 253), в тексте
романа всюду представлен в несколько «стушеванном»,
закамуфлированном виде и чаще всего «подсвечен» комизмом. Таковы
сюжеты «осла» и «поучения» в разговоре в гостиной Епанчиных.
В настоящее время уже накопилась литература, посвященная
истолкованию этого места в романе. Некоторые трактовки имеют
тенденцию уходить от контекста, устремляясь к некоему
метафизическому смыслу, который не всегда увязывается с романом.
Комические компоненты сцены при этом в расчет не берутся, а
сами толкования порой принимают некоторый комический оттенок,
на удивление, не замечаемый интерпретатором. Такова
интересная статья Т. А. Касаткиной, которая в крике осла (у Достоевского
он не воспроизведен) услышала «Я, я!» и определила это как
начало «личностного воплощения» Мышкина . Однако обратимся
к тексту.
9 См.: Касаткина Т. А. Крик осла // Роман Достоевского «Идиот»: Раздумья,
проблемы. Межвуз. сб. науч. трудов. Иваново, 1999. С. 146-148.
39

КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖ
В контексте светского разговора тема «осла», крик которого
слышал и как-то особенно пронзительно запомнил князь Мышкин
при въезде в Базель, выглядит немного нелепо. Нелепость
усиливается слегка капризным непониманием Лизаветы Прокофьевны:
«Осел? Это странно, — заметила генеральша. — А впрочем,
ничего нет странного, иная из нас в осла еще влюбится, — заметила
она, гневливо посмотрев на смеявшихся девиц. — Это еще в
мифологии было» (8; 48). Литературные и мифологические
ассоциации («Золотой осел» Апулея) камуфлируют цитатную отсылку
к Евангелию. Далее под смех сестер тема «осла» развивается еще
на полутора страницах. Шутливые намеки связывают осла с
князем, который в глазах его новых знакомых не то идиот, не то
плут, хотя они уже чувствуют, что все гораздо сложнее. Князь
отлично замечает эту словесную игру, но очень искренне смеется,
принимая комичность ситуации. Подлинный же план,
отсылающий к евангельскому эпизоду въезда Иисуса Христа в Иерусалим
на осле, остается скрытым от участников разговора и не сразу
внятным читателю.
Эпизод с ослом произошел в Базеле. Там находилась и
находится по сей день картина Ганса Гольбейна Младшего «Христос
во фобе», столь значимая для этого романа. В этом же разговоре
князь пытается рассказать: «Я в Базеле недавно одну такую
картину видел. Мне очень хочется вам рассказать...» (8; 55), но его
перебивает Аделаида, и рассказ не получается, картина остается
неназванной. Но Базель — не Иерусалим, и в Базеле именно
«мертвый Христос».
Вслед за темой «осла» возникает тема «поучения». Князь
рассказывает о своей жизни в уединении, о мечтах: «...такой большой
город мне всё мечтался, как Неаполь, в нем всё дворцы, шум,
гром, жизнь... Да мало ли что мечталось! А потом мне показалось,
что и в тюрьме можно огромную жизнь найти» (8; 51).
Размышления и мечты князя — это «анамнезис», припоминание. Большой
город — это небесный Иерусалим, ведь он видится ему там, «где
небо с землей встречается» и где наступает «разгадка», где
«тотчас же новую жизнь увидишь». Таким образом, сюжет «входа в
Иерусалим» получает развитие, но как неосознанная греза.
Эти раздумья перебивают насмешливые реплики сестер:
«— Последнюю похвальную мысль я еще в моей
„Хрестоматии", когда мне двенадцать лет было, читала, — сказала Аглая.
— Это всё философия, — заметила Аделаида, — вы философ
и нас приехали поучать.
40

КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИЙ ППРШНЛЖ
— Вы, может, и правы, — улыбнулся князь, — я
действительно, пожалуй, философ, и кто знает, может, и в самом деле мысль
имею поучать... Это может быть; право, может быть» (8; 51 ).
Весь разговор в гостиной, вся ситуация знакомства Епанчи-
ных с князем проходит в двух планах. На сакральный план
указывают такие образы, оговорки, отдельные слова, которые
вызывают ассоциации с евангельскими эпизодами. Князь искренне,
хотя и ненарочито, бессознательно ведет некий «второй» рассказ
о провиденциальном предчувствии своего назначения и своей
судьбы. Эти предчувствия сокрыты в воспоминаниях князя о
смертной казни, о жизни в Швейцарии, о Мари. Реальный же план —
это живая картина жизни генеральского семейства. Насмешливый
тон сестер, высмеивание князя, шутки и намеки их по отношению
друг к другу, любовная ирония по отношению к матери, — все
это создает ситуацию, окрашенную комизмом, который «снимает»
высокий план. ° Именно в сцеплении этих планов изображения,
реального и сакрального, в их «сосуществовании и
взаимодействии» заключается тайна художественности: ни отдельный
«каталог» евангельских цитат, их «расшифровка», ни собственно
психологическое описание отношений князя с семейством Епанчиных
не приведут к адекватному пониманию образа главного героя.
Здесь уместно вспомнить мысль Бахтина, высказанную по поводу
принципов выражения комического у Гоголя: «Зона смеха у
Гоголя становится зоной контакта. Тут объединяется
противоречащее и несовместимое, оживает как связь. <...> Простая болтовня
(дамы) звучит в этом контексте как речевая проблема, как
значительность, проступающая сквозь не имеющий, казалось бы,
значения речевой сор»п.
Объединение «противоречащего и несовместимого»,
комического и серьезного проведено достаточно последовательно в образе
князя Мышкина. Конечно, окружающие чувствуют в нем какую-то
другую сущность, но в «плотной атмосфере» земных отношений,
социальной иерархии князь с его асоциальным поведением и
10 О.Меерсон отметила последовательно проявляющееся стремление
Достоевского «прятать» библейские реминисценции (Меерсон О.
Библейские интертексты у Достоевского: Кощунство или богословие любви? //
Достоевский и мировая культура. М., 1999. Т. 12. С. 40). Во многих работах
последних лет выявлено немало библейских цитат, не отмеченных ранее
в комментариях. Потенциально может быть сделано еще значительное
количество таких открытий, именно потому что эти цитаты и
реминисценции «вживлены», «впаяны» в художественный текст, спрятаны в нем.
1 Бахтин ММ. Рабле и Гоголь // Бахтин ММ. Вопросы литературы и
эстетики. М., 1975. С. 493.
41

КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖ
экзистенциальными, глубинными, а не сиюминутными
критериями ценностей предстает как чудак и комический персонаж.
Такой акцент в характере Мышкина прослеживается и в рабочих
материалах к роману на заключительном этапе его создания:
«Князь согласен. Жених. Смешон. Как он отклоняет смех.
? А не выставить ли Князя беспрерывным сфинксом?
? Несколько ошибок и комических черт Князя» (9; 242).
Все главные встречи, имеющие роковое значение для героев
романа, также происходят как бы одновременно «в двух планах»
и сопровождаются непременно элементами комизма. Такова
первая встреча князя с Настасьей Филипповной в доме Иволгиных,
когда она принимает его за лакея (8; 86), но вслед за этим
происходит «узнавание»: «Я ваши глаза точно где-то видел... да этого
быть не может! Это я так... Я здесь никогда и не был. Может быть,
во сне...» (8; 90). Сквозь комическую нелепость первых
обстоятельств встречи всплывает глубинный, словно бы «довременной»
пласт — Мышкин и Настасья Филипповна «узнают» друг друга
(еще один вариант «припоминания»).
В отношениях князя с Аглаей комическое и серьезное
переплетаются весьма прихотливо, как бы отражая всю их сложность
и неустойчивость. Чтобы понять князя, Аглая сравнивает его с
«рыцарем бедным» и Дон Кихотом. Все колебания Аглаи в оценке
личности и поведения князя отражаются в этом ее сравнении:
«...ясное дело, что этому „бедному рыцарю" уже все равно стало:
кто бы ни была и что бы ни сделала его дама. Довольно того, что
он ее выбрал и поверил ее „чистой красоте" <...> в том-то и
заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он все-таки
должен был ей верить и за ее чистую красоту копья ломать» (8;
207; курсив мой. — Н. А.). И рядом с этими ядовитыми словами
совсем другая мысль: «„Рыцарь бедный" — тот же Дон-Кихот,
но только серьезный, а не комический. Я сначала не понимала
и смеялась, а теперь люблю „рыцаря бедного", а главное, уважаю
его подвиги.
Так кончила Аглая, и, глядя на нее, даже трудно было понять,
серьезно она говорит или смеется» (8; 207).
КОМИЧЕСКОЕ
В ПЛАНЕ СОЦИАЛЬНОГО БЫТИЯ ГЕРОЯ
Князь Мышкин никогда не комичен и не смешон, когда он
один, наедине со своими мыслями, предчувствиями, сомнениями.
Сложная структура его трагической, раздвоенной внутренней
42

КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМПЧГ-СКИЙ ГШРСОНЛЖ
жизни показана в статье М. Джоунса12. Комическое же возникает
именно в общении, среди людей, когда разного рода
несоответствия, несовпадения, диссонансы, недопонимание создают почву
для его проявления. В обществе всегда, даже в наиболее
драматические моменты, находится кто-то, кто может видеть и
понимать ситуацию «со стороны» или не понимать ее вовсе и
реагировать неадекватным образом.
Такова сцена на даче Епанчиных, где князь появляется в роли
жениха Аглаи. Общество, собравшееся в доме Епанчиных в
ожидании объявления помолвки, изображено сатирически, через двойное
восприятие: с одной стороны — автора, а с другой — наивного,
доверчивого героя. Автор едко отмечает тщеславие, чванливость,
внутреннюю недоброжелательность — в общем, все свойства
света, описанные еще Грибоедовым в комедии «Горе от ума»,
с которой, безусловно, перекликается эта сцена в «Идиоте»13.
Но князь Мышкин видит общество другими глазами: эти люди
кажутся ему чрезвычайно симпатичными и дружелюбными, так
что в течение вечера «мало-помалу он становился ужасно
счастлив» (8; 446). В отличие от Чацкого, Мышкин не наделен
желчной язвительностью и способностью видеть тайные мотивы
поведения людей в обществе. И в восприятии общества князь
странный, смешной и даже жалкий человек. Однако любопытно,
что слишком умный Чацкий был объявлен сумасшедшим, так же
как и слишком искренний и наивный Мышкин был воспринят как
больной (так в этой сцене реализуется одно из значений слова
«идиот», вынесенного в заглавие романа).
«И вот всё-то это общество, — замечает автор, — князь
принял за самую чистую монету, за чистейшее золото, без лигатуры»
(8; 445). Отсюда его горячность, искренность в завязавшемся
разговоре о Павлищеве, об иезуитах и католичестве и те серьезность
и страсть («до дрожи»), которые неуместны «в обществе».
Кульминацией несостоявшейся помолвки стал момент, когда
Мышкин разбил китайскую вазу, затем последовал болезненный
припадок. История с разбитой вазой также является «зоной
контакта». Она комично демонстрирует неловкость князя, неумение
и неспособность свободно и непринужденно вести себя в обществе
и в то же время как бы проецируется на судьбу Мышкина: не
случайно он боялся приблизиться к вазе и словно бы предчувствовал,
12 См.: Джоунс М. К пониманию образа князя Мышкина // Достоевский.
Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 106-112.
13 См.: Бем АЛ. Достоевский — гениальный читатель // Бем А. Л.
Исследования. Письма о литературе. М., 2001. С. 42.
43

КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖ
что так может произойти. Это чувство усилили провоцирующие
насмешливые слова Аглаи накануне вечера: «Разбейте по крайней
мере китайскую вазу в гостиной! Она дорого стоит; пожалуйста,
разбейте» (8; 435).
Однако разбитая ваза и последовавший припадок приобрели
значение катарсиса: настороженное, неприязненное, опасливое
отношение окружающих к князю исчезает, сменившись
сочувствием, симпатией, состраданием. Ценой болезненного припадка,
напугавшего гостей, Мышкин очеловечивает маски. Такого
момента катарсического разрешения не наступает в «Горе от ума»,
маски не только не очеловечиваются, но превращаются в
пугающий, враждебный карнавал.
В письме к С.А.Ивановой Достоевский писал: «...из
прекрасных лиц в литературе христианской стоит всего законченнее Дон
Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время
и смешон. <...> Является сострадание к осмеянному и не
знающему себе цены прекрасному, — а стало быть, является симпатия
и в читателе» (282; 251). Этот механизм человеческой психики —
от осмеяния к состраданию и очищению — Достоевский показал
в романе «Идиот». Смешной человек, «соглашающийся» быть
комичным, — в мире Достоевского уже не погибший, даже если
он низко упал и уже не поднимется в социальном плане.
Соединение комического и трагического в князе Мышкине
было продиктовано стремлением к достоверности. Комические
элементы в образе Мышкина многофункциональны: благодаря
комизму автор избегает пафоса, прямой учительности, однолиней-
ности и показывает обреченность на непонимание и одиночество
героя среди окружающих его людей.
ОСМЕЯНИЕ В ТОЛПЕ
В романе есть такие многолюдные сцены, где смех над князем
приобретает характер осмеяния, издевательства, поругания. Это
гл. XV, XVI части первой — завершение вечера у Настасьи
Филипповны, когда князь предлагает ей выйти за него замуж. Такой
поворот событий вызывает «хихиканье» Фердыщенко и Лебедева,
двусмысленные улыбки и смешки среди присутствующих.
Ситуация видится комичной пошлым и ничтожным людям и шутам,
представляющим мнение толпы. Возможный союз Мышкина и
Настасьи Филипповны — это постоянный повод для слухов,
насмешек, сплетен. Зловещий характер этот смех толпы приобретает
во время приготовления к свадьбе и в момент несостоявшегося
венчания Мышкина и Настасьи Филипповны (см.: 8; 492).
44

КНЯЗЬМЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИМ ГШРСОНЛЖ
Роману «Идиот» присущ определенный «ритм» в развитии
сюжета. Сцены, исполненные драматизма, напряжения, чреватые
накалом страстей, скандалами («конклавы»), сменяются «беглыми
обозрениями», когда главные участники событий не действуют активно.
О них сообщаются какие-то сведения с преимущественной опорой
на слухи, занимающие в романе весьма существенное место.
Происходит профанирование событий через «слухи», сплетни,
молву. Так, после вечера у Настасьи Филипповны о Мышкине
«говорили» как «о каком-то князьке и дурачке (никто не мог
назвать верно по имени), получившем вдруг огромнейшее наследство
и женившемся на одной заезжей француженке, известной
канканерке в Шато-де-Флёр в Париже» (8; 150).
Примечательно, что чем более многолюдным является
общество, вершащее свой суд над князем, чем дальше он от конкретных
людей, которые о нем судят, тем восприятие его личности
приобретает все более нелепый, абсурдный, абстрагированный
характер. Два полюса такой «удаленной» трактовки личности князя —
это, с одной стороны, слухи и сплетни, а с другой — творение
компании нигилистов, поданное как прогрессивная и радикальная
мысль, направленная против ретрограда и миллионщика-князя —
статья «Пролетарии и отпрыски...»
Ложью о человеке оказывается и «безыдейная» сплетня, и
бессовестная статья с «идеологической» подкладкой.
КНЯЗЬ
ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ МЫШКИН
«Князь Христос» черновых тетрадей романа превратился в
окончательном тексте в князя Мышкина. Почему именно Мыш-
кин, Лев Николаевич? На этот вопрос было несколько ответов в
литературе о романе «Идиот» — все они по-своему справедливы.
Важно, что Мышкин принадлежит к древнему, но захудалому
роду, упомянутому в «Истории» Н. М. Карамзина, важно оксюмо-
ронное сочетание имени и фамилии, в котором соединены
указание на силу и слабость одновременно. Несомненно, присутствуют
в сочетании «князь Мышкин» кенотические мотивы. Но, думается,
не будет ошибкой сказать, что в имени героя есть и нечто
комическое — это утверждение не противоречит всем остальным
толкованиям, но как-то «окрашивает» их, придает всем другим
значениям особую теплоту, не отменяя ни одного из них. В самом
имени героя также находит выражение тот принцип
«сосуществования и взаимодействия», который проявляется всюду в
поэтике романа и дает возможность ощутить всю глубину, объемность
жизни, где ничто не существует в отдельности.
45

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА
ДИККЕНСА В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО*
Великий английский романист несомненно был одним из
«вечных спутников» Достоевского. Творчество Диккенса, как и
Бальзака, составляет во многом тот культурный пласт, который
был органически вплавлен в его художественный мир. В таких
произведениях, как «Село Степанчиково и его обитатели»,
«Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание»,
«Идиот», «Бесы», «Подросток», находим разнообразные связи с
миром романов Диккенса. Многие «цитатные ситуации» в
романах Достоевского уже были описаны в исследовательской
литературе и прочно вошли в научный обиход. Среди отечественных
исследователей, посвятивших свои труды теме взаимодействий
художественных миров Достоевского и Диккенса, необходимо
назвать И. М. Катарского, Б. Г. Реизова, А. С. Долинина, Ф. И.
Бенина, Г.Каткова, Р. Г. Назирова.1 В зарубежной науке о влиянии
Диккенса на Достоевского писали J.Frank, N.Lary, L.Mac-Pike,
M.H.Futrell, D. Fanger и др. Однако исследования, посвященные
теме «Достоевский и Диккенс», — по большей части давние2;
многие наблюдения, содержащиеся в них, оказались забытыми,
выпали из поля зрения современных комментаторов
Достоевского, а некоторые реминисценции Диккенса в произведениях
Достоевского до сих пор остаются неотмеченными.
Достоевский читал многие романы Диккенса уже в
юношеском возрасте, так как их русские переводы стали появляться
в 1830-е гг. Правда, с полной уверенностью можно
констатировать факт такого знакомства относительно далеко не всех романов.
Он, безусловно, читал и хорошо знал «Лавку древностей», «По-
' Первая публикация: Достоевский и мировая культура СПб., 2005. № 20.
Доклад на XII Симпозиуме Международного общества Достоевского. 1-5
сентября 2004 г. Женева. См. программу и тезисы: XII Symposium International
Dostoievski. 1-5 septembre 2004. Université de Genève. 2004. P. 88-89.
1 См.: Катарский И. Диккенс в России. Середина XIX века. М., 1966;
Катков Г. Стирфорд и Ставрогин // Slavonic and East European Rewiew. № 27.
[1949]. P. 469-486; Назаров P. Г. Диккенс, Бодлер, Достоевский // Уч.
записки Башкирского гос. университета. 1964. Вып. 17. Серия филологических
наук. №7(11). С. 169-182.
2 Из работ последнего времени можно указать: Михновец Н.Г. От
Ч.Диккенса к Достоевскому и Толстому («Рождественская песнь в прозе» —
«Сон смешного человека» — «Сон молодого царя») // Филологические
записки: Вестник литературы и языкознания. Воронеж, 2004. Вып. 21. С. 51-65.

ОТР.УЖКНИЯ ХУЛОЖНСПЯ-ИНОГО МИРА дикккнсл
смертные записки Пиквикского клуба», «Оливера Твиста», «Домби
и сын», «Жизнеописание Дэвида Копперфилда», «Холодный дом».
В «Дневнике 1867 года» А.Г.Достоевская записала, что в
дрезденской библиотеке «Федя взял „Nikolas Nickleby"»3. Другая запись
(20 / 8 сентября) свидетельствует о чтении «Крошки Доррит».4
Известно также, что в последней квартире Достоевского на
Кузнечном переулке существовала книжная торговля для
иногородних, которой занималась А. Г.Достоевская, — среди книг,
распространявшихся таким способом, были и некоторые романы
Диккенса (их перечень, написанный рукой А.Г.Достоевской,
содержится в письме Достоевского к Неустановленному лицу от
19 декабря 1880 г.): «„Записки Пиквикск<ого> клуба" 3 р. 50;
„Приключения Никльби" 2 р.; „Домби и сын" 3 р. 50; „Холодный
дом" 3 р.; „Давид Копперфильд" 4 р.» (30,; 238).
В письме к Н.Л.Озмидову (18 августа 1880 г.), откликаясь на
просьбу посоветовать, что читать его дочери, Достоевский
писал: «Диккенса пусть прочтет всего без исключения». (30ь 212).
Прочитал ли сам Достоевский «всего без исключения» Диккенса,
сказать с уверенностью нельзя, но то, что ему были известны
и другие романы, помимо перечисленных, в этом сомневаться
не приходится, — доказательства этого присутствуют в его
произведениях.
«Достоевский любил устанавливать своим персонажам
литературную родословную, — писал С.Г.Бочаров, добавляя при
этом: — особенно охотно пушкинскую родословную...»". Однако
многие персонажи и ситуации произведений Достоевского поли-
генетичны и нередко одновременно оказываются цитатными по
отношению к разным источникам, среди которых немало
связанных с миром романов Диккенса. Это отражения «Лавки
древностей» в «Униженных и оскорбленных»6, «Записок Пиквикского
клуба» — в «Селе Степанчикове»7. В романе «Идиот» мистера
Пиквика, по указанию самого Достоевского, можно
рассматривать как одного из прототипов князя Мышкина. Однако случай
3 Достоевская А. Г. Дневник 1867 года. М.. 1993. С. 69.
4 Там же. С. 260.
5 Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 157 (Из статьи
«Онегин и Ставрогин»).
6 См.: Mac Pike L. Dostoevsky's Dickens. A Study of Literary Influence. To-
towa-New Jersey, 1981; Lary N. M. Dostoevsky and Dickens. A Study of
Literary Influence. London and Boston, 1973.
7 См.: Реизов Б. Г. К вопросу о влиянии Диккенса на Достоевского // Язык и
литература. 1930. № 5. С. 253-270.
47

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖНСТШ-ИНОГО МИРА ДИККГЛ1СА
с Пиквиком, пожалуй, единственный, когда Достоевский раскрыл
связь своего персонажа с героем Диккенса, причем такого героя,
который все-таки не слишком похож на Пиквика, в то время как
у Достоевского немало диккенсовских ситуаций, которые он сам
ни в каких источниках напрямую с Диккенсом не связывал.
Не имея возможности обозначить и проанализировать всю
огромную «диккенсиану» Достоевского, обратимся
преимущественно к таким реминисценциям в тех романах Диккенса,
относительно которых нет прямых данных о знакомстве с ними
Достоевского.
Среди них особенно интересен роман «Наш общий друг». Хотя
нигде у Достоевского, а также ни в Дневнике, ни в Воспоминаниях
А.Г.Достоевской мы не встречаем даже его упоминания, но
различные реминисценции этого произведения присутствуют в его
романах начиная с «Преступления и наказания». Русский перевод
романа «Наш общий друг» был напечатан в 1864-1866 гг. в
журналах «Отечественные записки» и «Русский вестник». Вполне
естественно, что он отразился в «Преступлении и наказании», над
которым в это время шла работа. На сходство переживаний Рас-
кольникова и Брэдли Хэдстона после совершения убийства указал
еще Страхов8, о чем Достоевский, конечно, знал. Следы влияния
романа «Наш общий друг» присутствуют в «Идиоте», что
отметил Ф. Евнин и даже обозначил некоторые парные сопоставления:
Джон Гармон — князь Мышкин, Белла Уилфер — Аглая, Бредли
Хедстон — Рогожина Однако эти остроумно подмеченные
параллели все-таки оставляют вопрос: сознательно ли они выстроены
или являются результатом подспудно отложившихся в памяти
«литературных припоминаний» (по определению А.Бема). В этом
плане любопытна комическая перекличка второстепенных
персонажей: Вегга и Лебедева. Последний рассказывает историю о своей
отстреленной французами ноге, которую он похоронил на
Ваганьковском кладбище и постоянно отслуживает по ней
панихиды, для чего специально ездит в Москву. В романе «Наш общий
друг» Вегг, у которого ампутировали в больнице ногу, узнает, что
она попала к чучельнику Венусу, но оказалась негодной для
составления сборного скелета, после чего Вегг пожелал выкупить
у Венуса эту драгоценную для него ногу и был оскорблен тем,
8 См.: Страхов Н. Н. Литературная критика. М., 1984. С. 116-117.
9 См : Евнин Ф. И. Об источниках романа Достоевского «Идиот» //
Искусство слова. М.: Наука, 1973. С. 208-216.
48

отражения художественного мира диккг.1 к: а
что Венус непочтительно принес ему ногу под мышкой, а не
нанял для такого дела кеб. У Достоевского это особенное почитание
отрезанной ноги доведено до комического абсурда и сарказма, так
как нога у Лебедева на месте. Однако подобные мелкие,
второстепенные реминисцентные эпизоды порой весьма красноречиво
обнаруживают знакомство Достоевского с романом Диккенса, а
также указывают на механизм переосмысления заимствованного
мотива.
Про роман «Наш общий друг» можно сказать, что это одно из
самых «достоевских» произведений Диккенса, так как его влияние
заметно в трех романах: «Преступление и наказание», «Идиот»,
«Бесы».
Остановимся на «Бесах», которые вообще исключительно
богаты разнообразными диккенсовскими отражениями («Барнеби
Радж», «Наш общий друг», «Давид Копперфильд»). Не все они
были отмечены в примечаниях к Полному собранию сочинений
в качестве источника некоторых образов Достоевского.
Так, маленькая кукольная швея Дженни Рен имеет много черт
сходства с Марьей Тимофеевной Лебядкиной. Она, как и Марья
Тимофеевна, мечтательница и фантазерка, странное существо,
одаренное неясным, интуитивным даром, способностью
угадывать тайную сущность человека: Дженни с первого взгляда
почувствовала, что Хэдстон опасный человек, как Хромоножка
увидела в Ставрогине не светлого жениха, сказочного князя, а
Гришку Отрепьева, самозванца. Долгими днями, сидя в полном
одиночестве в убогой хижине за своей работой, она мечтает о
будущем женихе, о котором рассказывает своей подруге Лиззи
как о совершенно конкретном человеке и так же, как Марья
Тимофеевна, называет его «мой». Дженни Рен еще совсем ребенок,
но у нее от работы и убогой жизни «спина болит и ноги не
слушаются», она тоже «хромоножка». С нею вместе живет пьяница-
отец, с которым Дженни обращается весьма сурово, называет его
«дрянным старым мальчишкой», своим ребенком, всячески
шпыняет это жалкое существо, подобно тому, как Марья Тимофеевна
свысока третирует своего брата Лебядкина. Но в то же время
Дженни кормит своего отца-пропойцу; кстати, его гибель под
колесами экипажа поразительно напоминает гибель Мармеладова.
С Петербургом «Преступления и наказания» ассоциируются и
образы Лондона. Но эта параллель относится не только к роману
«Наш общий друг», но также и к романам «Лавка древностей»,
49

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ДИККЕНСА
«Крошка Доррит» и др. Лондон Диккенса и Петербург
Достоевского вообще имеют немало общих черт.
Дженни Рен и Марья Лебядкина, каждая по-своему,
юродивые, сумасшедшие, но такие, каких «Бог любит». Скорее всего,
образ Дженни Рен дал какой-то импульс для создания образа
Хромоножки. Однако на этом примере можно особенно ясно
увидеть не только сходство образов, но и существенную разницу
между ними. Если исходные черты образов обеих героинь
близки, так что эта похожесть выступает достаточно ярко, то развитие
образа идет у Достоевского совершенно иным путем, чем у
Диккенса. Дженни Рен в конце романа оказывается в кругу любящих
ее, состоятельных и благородных друзей, она продолжает шить
своих кукол в уютной комнате-мастерской, а вместо неведомого
загадочного жениха появляется неотесаный, но добрый,
мастеровитый Хлюп.
Житейски беспомощные, хрупкие диккенсовские безумцы,
юродивые, чудаки, кроткие и незаметные в обществе люди (как Джо —
«Большие надежды», Том Пинч — «Жизнь и приключения
Мартина Чезлвита» и др.) — это герои чистые сердцем, обладающие
особым душевным тактом, добротой и мудростью. Эти черты
героев Диккенса были близки и дороги Достоевскому. Именно о
Диккенсе — создателе целой галереи таких образов Достоевский
отозвался как о великом христианине, однако впоследствии
признал, что «идеал его слишком скромен и незамысловат» (24; 159).
В благополучных финалах романов Диккенса реализовыва-
лась его утопия, мечта о благородстве и сострадательности,
которые должны были украсить и спасти мир, о воздаянии здесь, на
земле, за терпение, кротость, причем воздаяние мыслилось не
только в виде разрешения душевных страданий, но и
подкрепленным хотя бы скромным, но надежным устройством
материальных дел — идиллия в духе «Старосветских поомещиков».
Конечно, диккенсовская идиллия как последний идеал
счастливого устройства жизни людей представлялась Достоевскому
наивной и архаичной.
Совсем по-другому складывается судьба юродивых
Достоевского. Они чаще всего становятся трагическими жертвами зла,
которого нет в их душе, но перед которым они беззащитны (Ли-
завета в «Преступлении и наказании», князь Мышкин,
Хромоножка, Лизавета Смердящая). В героине Диккенса — Дженни
Рен, как и в других его «странных» героях, нет того
экстатического, мистического начала, которое есть в природе Хромоножки.
50

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ДИККЕНСА
С. Н. Булгаков писал об этой героине Достоевского:
«Хромоножка — ясновидящая, она из рода сивилл, которые читают в книге
судеб с закрытыми глазами. <...> Она медиум, хотя по чистоте
своего сердца и под щитом своей юродивости, уродства и
слабоумия она недоступна силе зла и открыта добру»10.
При всех различиях в понимании христианского идеала есть,
однако, и немало общего у русского и английского писателей.
Особенно ярко это сходство проявилось в понимании
исторических потрясений и способов изменения жизни людей. У Диккенса
этим проблемам посвящены его исторические романы «Барнеби
Радж» ( 1841 ) и «Повесть о двух городах» ( 1859). В первом
романе изображено антикатолическое восстание 1780 г. под
предводительством лорда Джорджа Гордона". Во втором — жизнь
частных людей на фоне событий Великой Французской революции.
Существенные переклички с романом «Барнеби Радж»,
относительно знакомства с которым Достоевского также нет точных
данных, обнаруживаются в «Бесах». Достоевский писал, что хотя
образ Петра Верховенского и всей группы «наших» создавался
под впечатлением нечаевского процесса, но Нечаева как личность
он не знал и не претендовал на воспроизведение его портрета
(см.: 21; 125). Однако у Петра Верховенского есть литературный
прототип — это Гашфорт из романа «Барнеби Радж», двуличный
и циничный секретарь лорда Гордона, религиозного фанатика,
имевшего в английском обществе репутацию безумца. Роль Гаш-
форта при лорде Гордоне, как это изобразил Диккенс, подобна
той, которую хочет играть и частично играет Петр Верховенский
при Ставрогине. Обоим необходим аристократ, который мог бы
стать знаменем, символом движения, его моральным и
эстетическим оправданием в глазах массы, не ведающей тайных
политических пружин, но нуждающейся в лозунгах, в идеале. Гашфорт
исподволь провоцирует начало восстания, а затем погромы
католических церквей и домов католиков, то есть «пускает смуту»,
используя при этом темную массу, чернь. Он пользуется
религиозным фанатизмом лорда Гордона, поддерживает в.нем пафос
защиты протестантизма, используя лесть, показную преданность
делу и т. д., в то время как сам, будучи законченным циником,
Булгаков С. И. Русская трагедия // Булгаков С. Н. Соч. в 2-х т. М., 1993.
Т. 2. С. 506-507.
11 Gordon George, lord (1751-1793). См. о нем: La Grande encyclopédie.
Inventaire raisonné de sciences, de lettres et des arts. T. 1-31. Paris. [1885-
1901]. T. 19. [S. a.]. P. 14.
51

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ДИККЕНСА
готов на любое предательство. В этом романе Диккенс показал
ту иерархию мятежа, политического заговора, которую находим и
в «Бесах»: аристократ, стоящий во главе смуты, далекий от черни,
но тайно связанный с нею, нуждающийся в ней для
осуществления фанатических идей или личной корысти. У Диккенса это, с
одной стороны, лорд Гордон, с другой — Джон Честер (по
цинизму и интриганству он в большей степени сопоставим с Гаш-
фортом). У Достоевского это Ставрогин — по роли, которую ему
навязывает Верховенский. Сам же Ставрогин аполитичен и
равнодушен. Его образ точно соотносится со Стирфордом из романа
«Давид Копперфильд», своего рода «калькой» которого является
Ставрогин по личностным качествам и по сходству его
отношений с другими героями романа и даже по созвучию имен. Этому
интереснейшему сопоставлению было посвящено уже несколько
исследований (Л.Мак-Пайк, Н.Лари, Г. Катков)12, а потому здесь
мы не останавливаемся на нем.
Посредником и помощником («секретарем») такого героя
являются властолюбцы и мошенники, как Гашфорт или Петр
Верховенский, а уж они-то умело манипулируют людьми с меньшим
«кругозором». У Диккенса это Симон Тэппертит, озлобленный
силач Хью, палач Деннис и, наконец, несчастный идиот Барнеби,
которого толкают на передний край восстания со знаменем в
руках, используя его полное непонимание смысла происходящего.
У Достоевского — это одураченные «наши», Лебядкин, Федька
Каторжный. Трудно окончательно определить, заимствована ли
эта схема Достоевским у Диккенса, или здесь два писателя
сходным образом постигли механизм политического авантюризма в
истории. Сопоставление романов «Бесы» и «Барнеби Радж» было
сделано впервые в книге Н.Лари, который также задается
вопросом, насколько сознательно использованы Достоевским образы
романа «Барнеби Радж», и считает, что сама по себе психология
злодея не является достаточным доказательством
заимствованного характера образа. Но в Гашфорте есть конкретные черточки,
которые живо напоминают Петра Верховенского, прежде всего
манерой поведения: оба героя, и Гашфорт, и Верховенский,
много и изворотливо говорят, во время беседы едят, пьют,
подстригают ногти, оба стремятся к одурманиванию народа с помощью
религии, броских лозунгов и алкоголя. Наконец, в отношении
того и другого есть определенные намеки на роль провокаторов,
связанных с тайной полицией.
12 См.: примеч. 1,6.
52

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ДИККЕНСА
В главе 50 «Барнеби Раджа» описано, как Гашфорт направил
своих «подчиненных» на погром церкви, а потом «крадучись
бродил в толпе», прислушивался, наблюдал зарево пожара, видел,
как промчалась толпа, впереди которой бежали Хью, Деннис и
Барнеби. Эта картина напоминает главу «Окончание праздника»
в «Бесах», где описан пожар в Заречье, явившийся результатом
провокации все того же двойника Гашфорта — Петра Верховен-
ского.
В романе «Повесть о двух городах» эмблемой событий эпохи
террора стал лозунг Великой Французской революции «Liberté,
égalité, fraternité», который к августу 1793 г. приобрел зловещее
продолжение — «Liberté, égalité, fraternité ou la mort!» Впервые
в такой формулировке этот лозунг появляется в июне 1793 г.13
И опять сближение Достоевского с Диккенсом: этот лозунг и
именно в этой же формулировке: «fraternité ou la mort!» — с едким
сарказмом вспоминает Достоевский в «Зимних заметках о летних
впечатлениях». Эта формула представлялась Достоевскому
настолько выразительной и вопиющей, что он возвращался к ней
и в «Идиоте» (8; 451), и в «Бесах» (10; 473 — лозунг «Liberté,
égalité, fraternité ou la mort» вписывает в свою предсмертную
записку обезумевший Кириллов). Этот лозунг был для Достоевского
доказательством невозможности братства в мире, где нет братьев.
Вновь возникает вопрос: читал ли Достоевский «Повесть о двух
городах»? Продолжил ли он, развивая ее в своей философской и
художественной системе, мысль Диккенса о невозможности
достижения братства и любви через насилие, ненависть и террор,
или в этих раздумьях у обоих писателей был общий источник?
Скорее всего, им могла быть «История Французской революции»
Томаса Карлейля, но прежде всего, в основе такой позиции лежит
христианский взгляд на историю, присущий обоим писателям.
Русский перевод «Повести о двух городах» был напечатан в
«Отечественных записках» в 1859 г. Это обстоятельство делает
весьма вероятным прочтение Достоевским нового романа
любимого писателя, книги которого он читал в ссылке. Можно
предположить, что один из персонажей «Повести о двух городах»
отразился в «Преступлении и наказании», а именно в образе
следственного пристава Порфирия Петровича. Имеется в виду
Сидни Картон — судейский чиновник, внешне потрепанный, как
будто ко всему безразличный, но по сути настоящий диккенсов-
13 См.: Бабкин А. М., Шендецов В. В. Словарь иноязычных выражений и
слов. СПб., 1994. Т. 2. С. 803-804.
53

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ДИККЕНСА
ский герой, способный на глубокое чувство и самопожертвование.
При подчеркнутом внешнем равнодушии и рассеянности
Картону свойственны профессиональная наблюдательность и острота.
На себя он смотрит как на потерянного и никчемного, никому не
нужного человека. Близкое самоощущение, при внешнем
сходстве, присуще и Порфирию Петровичу, который во время
последней встречи с Раскольниковым говорит о себе: «Кто я? Я
поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй, чувствующий
и сочувствующий <...>, но уж совершенно поконченный» (6; 352),
и в этом признании неожиданно приоткрывается тайная,
интимная стороны личности этого героя.
Конечно, несколько штрихов в образе героя Диккенса,
вызывающих ассоциации с тем или иным героем Достоевского, еще не
есть доказательство заимствованного характера образа. Но таких
летучих, локальных моментов сходства с миром романов Диккенса
в произведениях Достоевского можно найти немало. Иногда они
проявляются в большей или меньшей «похожести» персонажей
(как Дженни Рен — Марья Лебядкина, Картон — Порфирий
Петрович и др.), в иных случаях — в некотором сходстве фрагментов
сюжетных ситуаций или каких-то частных эпизодов. Так, в
романе «Жизнь и приключения Николаса Никльби» можно заметить
определенный параллелизм в исходной жизненной ситуации, в
которой оказываются главные герои. Провинциальная английская
семья: овдовевшая миссис Никльби со своими детьми —
Николасом и Кэт, — приезжает в Лондон искать покровительства и
помощи у брата покойного мужа — Ральфа Никльби. Эта
семейная группа напоминает другую — в романе «Преступление и
наказание»: Пульхерия Александровна, Раскольников, Дуня. Брат и
сестра в романе Диккенса, как и в романе Достоевского, —
гордые, благородные; Николас вспыльчив, порой необуздан в гневе.
Кэт с ее юностью, красотой и чистым отношением к людям
вынуждена искать заработки, при этом ей приходится столкнуться
с корыстью и грязными посягательствами. Мать и дочь обожают
Николаса, как Пульхерия Александровна и Дуня — Раскольнико-
ва. Определенное сходство в расстановке персонажей, в их
отношении к жизни и людям в «Преступлении и наказании» и в романе
о приключениях Николаса Никльби достаточно хорошо заметно,
хотя дальнейшее развитие характеров героев и их судеб
происходит по-разному в романах Диккенса и Достоевского.
Диккенсовские образы и мотивы у Достоевского в ряде случаев
ярко выражены, несомненны — таково влияние «Лавки древно-
54

ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА диккпнс.л
стей» на роман «Униженные и оскорбленные или «Давида
Копперфильда» на «Бесы»
Значительная же часть диккенсовских отражений у
Достоевского отмечена мгновенным сходством, но в процессе развития
образа эта связь утрачивается. Таких беглых, локальных,
«мерцающих» отражений из Диккенса немало разбросано в романах
Достоевского. В очерке, посвященном Диккенсу, Дж.Оруэлл
высказал такую мысль: «...Диккенс принадлежит к числу писателей,
которых стоит обокрасть»14. Смысл этого высказывания Оруэлл
поясняет следующим образом: «Диккенс, безусловно, писатель,
которому части удаются больше, чем целое. Он весь в отрывках,
в деталях <...> то же самое относится и к его персонажам: он
выстраивает характер и вынуждает его потом совершать
непоследовательные поступки <...> Они предстают поначалу как
слайды волшебного фонаря, а потом оказываются героями
низкопробной кинокартины»15. Это прекрасное сравнение (хотя и не со
всем здесь можно согласиться) что-то объясняет и в характере
реминисценций из Диккенса у Достоевского. Они именно
вспыхивали, «как слайды волшебного фонаря», перед творческим
воображением Достоевского, но, попадая в его художественный
мир, претерпевали глубокие изменения, развивались уже по
законам его творчества. Характерно, что в памяти Достоевского
оставались именно наиболее яркие, артистически обрисованные
персонажи или ситуации. Даже по обозначенному здесь ряду
диккенсовских реминисценций в романах Достоевского можно
видеть, сколь значим для него был мир английского писателя,
который «неотступно стоял»16 в его творческом сознании.
Диккенс, воплотивший с исключительной полнотой мир
викторианской Англии, оказался поразительно близок русскому
писателю. «Между тем, — писал Достоевский, — мы на русском
языке понимаем Диккенса, я уверен, почти так же, как и англичане,
даже, может быть, со всеми оттенками; даже, может быть, любим
его не меньше его соотечественников. А, однако, как типичен,
своеобразен и национален Диккенс!» (21; 69). Насыщенность
произведений Достоевского диккенсовскими реминисценциями —
доказательство этой любви.
14 Тайна Чарльза Диккенса. М., 1990. С. 235.
15 Там же. С. 240-241.
16 Долинин А. С. Последние романы Достоевского: Как создавались
«Подросток» и «Братья Карамазовы». М.; Л., 1963. С. 100-101.
55

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «БЕСЫ»*
К вопросу о поэтике топонима у Достоевского
Давно замечено, что имена людей, географические названия —
любые наименования в творчестве Достоевского несут большой
смысловой потенциал. Среди топонимов, упоминаемых в
произведениях Достоевского, одним из самых «интригующих»,
загадочных, многозначительных является Швейцария1.
Эта страна была знакома Достоевскому не понаслышке. В
Швейцарии он бывал проездом в 1862, 1863, 1874 гг., а во время своего
самого долгого пребывания за границей (1867-1871 гг.) жил здесь
более года, в основном — в Женеве. За это время он побывал
также в Базеле, Шильоне, Люцерне, лето 1868 г. провел в Веве2.
Если собрать все высказывания о Швейцарии, о Женеве и других
швейцарских городах, в которых побывал Достоевский, то
преобладать будут весьма едкие отзывы, направленные по преимуществу
на буржуазный образ и стиль жизни. Так, в письме к
С.А.Ивановой из Женевы 29 сентября / 11 октября 1867 г. Достоевский
писал: «В нашем ремесле <...> первое дело действительность, ну
а здесь действительность швейцарская. Женева на Женевском
озере. Озеро удивительно, берега живописны, но сама Женева — верх
скуки. Это древний протестантский город, а впрочем, пьяниц —
бездна» (28з; 224). Стоит отметить, что жалобы на скуку и
прозаичность швейцарской жизни в сочетании с восхищением от
природы Швейцарии— весьма характерная черта русских,
посещавших эту страну проездом или оседавших в ней надолго.3
Неудовольствие по поводу уклада жизни не только
Швейцарии, но и других европейских стран было достаточно характер-
' Первая публикация: Достоевский и мировая культура. СПб., 2001. № 16.
С. 177-185. Доклад на XI Симпозиуме Международного общества
Достоевского. Октябрь 2001 г. Баден-Баден.
1 «Одной из самых заметных и значимых стран на карте мира
Достоевского» назвал Швейцарию К.Степанян. См.: Степанян К. Швейцария на
метафизической карте мира Достоевского // XII Simposium International
Dostoïevski. 1-5 septembre 2004. Genève, 2004. P. 226.
2 См.: Летопись жизни и творчества Ф.М.Достоевского. СПб., 1993-1994.
Т. 1-2, а также: Странствия с Достоевским: [Каталог-буклет выставки в
Литературно-мемориальном музее Ф.М.Достоевского]. СПб., 1999.
3 См.: Шишкин М. Русская Швейцария: Литературно-исторический
путеводитель. Zurich: Рапо. 2000. С. 14-15 и др. В этой книге собраны
богатейшие материалы о пребывании русских в Швейцарии в XVIII—XX вв.

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИЛИ(УГ» И «БГ-СЫ»
ным для Достоевского: «Жить же за границей очень скучно, где бы
то ни было» (282; 223). Основой антиевропейских взглядов
Достоевского было его почвенничество. Жизнь, кипевшая вокруг него
в Европе, мало привлекала внимание Достоевского. Его интересы
были направлены исключительно в сторону России, а то, что он
все же отмечал в окружающей жизни, воспринималось через
призму русских проблем, в той или иной связи с Россией. Из письма
Майкову от 31 декабря 1867 г. из Женевы: «Всего более
натерпелись мы из материальных неудобств в Женеве от холода. О, если б
Вы знали, как глупо, тупо, ничтожно и дико это племя! Мало
проехать, путешествуя. Нет, поживите-ка! <...> Буржуазная жизнь
в этой подлой республике развита до nec-plus-ultra» (282; 243).
Однако Достоевский был не только противником современной
буржуазной европейской цивилизации, адресовавшим ей немало
убийственных сарказмов в «Зимних заметках о летних
впечатлениях», но, подобно своему герою Версилову или в каком-то
отношении подобно Герцену, он любил Европу, испытал большое
воздействие европейской литературы, живописи. Это противоречивое
соединение любви и ненависти, насмешки и восхищения в
отношении к Европе, ее жизни, цивилизации, культуре — очень
русская черта, она в высшей степени была присуща Достоевскому и
в полной мере проявила себя в том образе Швейцарии, который
создал Достоевский в своих произведениях, в особенности в
романах «Идиот» и «Бесы».
В Швейцарии Достоевский работал над романом «Идиот».
Наиболее ранняя дата, относящаяся к работе над романом,
зафиксирована в черновых материалах: «14 сентября 67. Женева» (9; 140).
Швейцарские реалии, вошедшие в «Идиот», — это лишь в
небольшой степени реалии быта. Конкретные штрихи жизни четы
Достоевских в Женеве зимой 1867-1868 г. проскальзывают,
например, в словах Лизаветы Прокофьевны в финале «Идиота», когда
она «желчно и пристрастно критиковала <...> все заграничное:
„Хлеба нигде испечь хорошо не умеют, зиму, как мыши в
подвале, мерзнут..."» (8; 510). (На холод в домах Достоевский
жаловался в письмах из Женевы зимой 1868 г.)4. Но в творческий мир
Достоевского Швейцария вошла не бытом, не повседневностью,
а как некий культурно-исторический образ, в значительной
степени внушенный литературой. Это была страна Руссо,
просветительского гуманизма с его верой в человека («l'Homme de la nature
4 Ср.: в письме А. П. и В. М. Ивановым от 1 /13 января 1868 г.
57

ШВКЙЦЛРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «БИСЫ»
et de la vérité»). Карамзин, будучи в Швейцарии, совершил
паломничество по местам Эмилии и Сен-Пре, героев «Новой Элоизы»
Руссо, посетил остров Сен-Пьер, где в уединенном изгнании жил
«Женевский гражданин и философ». Достоевский великолепно
знал «Письма русского путешественника» Карамзина и «Письма
из-за границы» Фонвизина, которые он неоднократно цитирует в
своих произведениях. Прежде чем Достоевский попал в
Швейцарию, он уже знал ее по Карамзину. Кстати, в Женеве Достоевский
жил в доме (на пересечении улиц Бертелье и Вильгельма Телля),
из окон которого «были видны мост через Рону и островок Жан-
Жака Руссо» . Некоторые швейцарские эпизоды романов
Достоевского определенно цитатны по отношению к «Письмам русского
путешественника», особенно в романе «Идиот», в котором
„швейцарский миф" связан с просветительской культурой XVIII в.
Таким «цитатным» эпизодом можно считать размышления о
картине Гольбейна «Мертвый Христос». Эта тема в «Идиоте»
ведет свое происхождение от Карамзина, что было отмечено
исследователями. Картина «Мертвый Христос» Гольбейна,
произведшая столь сильное впечатление на Достоевского и ставшая одним
из центральных образов в этом романе, была «замечена»
Карамзиным в базельской картинной галерее: «В Христе, снятом со
креста, — пишет Карамзин, — не видно ничего божественного,
но как умерший человек изображен он весьма естественно»6.
В «Идиоте» Достоевский как бы продолжил, развил спокойное
наблюдение, сделанное Карамзиным, предельно его заострив и
придав ему глубочайший религиозно-философский,
экзистенциальный смысл.
Возможно, что есть в «Идиоте» перекличка с Карамзиным в
описании Мышкиным природы горной Швейцарии. В разговоре
в гостиной Епанчиных князь Мышкин рисует словесный пейзаж,
напоминающий не только по внешним признакам виды горной
Швейцарии в «Письмах русского путешественника» (гл.
«Пастушьи хижины на Альпийских горах»), но и по особенному тонкому
духовному настроению сопричастности какой-то высшей жизни:
«У нас там водопад был, небольшой, высоко с горы падал и
такою тонкою ниткой, почти перпендикулярно, — белый,
шумливый, пенистый <...> Я по ночам любил слушать его шум; вот
5 Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1971. С. 165.
6 Карамзин H. М. Письма русского путешественника. Л.: Наука, 1987. С. 98.
О «преемственности» восприятия Достоевским Гольбейна (от Карамзина)
см. в примечаниях Н.Н.Соломиной: 9; 399.
58

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «БЕСЫ»
в эти минуты доходил иногда до большого беспокойства. Тоже
иногда в полдень, когда зайдешь куда-нибудь в горы, станешь
один посредине горы, кругом сосны, старые, большие,
смолистые; вверху на скале старый замок средневековый, развалины;
наша деревенька далеко внизу, чуть видна; солнце яркое, небо
голубое, тишина страшная» (8; 50-51 ).
На фоне этой благодатной природы Мышкину пригрезился
таинственный град, «как Неаполь, в нем все дворцы, шум, гром,
жизнь». Мне уже приходилось высказывать мысль о том, что это
видение — смутная догадка Мышкина о его «другой природе»,
а мистический град — это видение Нового Иерусалима, который
и сам Мышкин не может «назвать»7.
Швейцария в «Идиоте» — это некое сакральное место,
отмеченное присутствием Бога, или, точнее, — место, где, по какой-то
неясной причине князь Мышкин догадывается о своей иной
природе. Эти прозрения не получили в его сознании вербального
оформления, но в то же время весьма точно, на интуитивном
уровне, открыли ему его предназначение. Особые знаки или
какие-то предуказания Мышкин получает всюду: в общении с
природой Швейцарии, в картинной галерее в Базеле; наконец, на
то же намекают уличные впечатления, городской рынок, на
котором он слышит крик осла — о многозначительности этого
эпизода написано уже немало8. Именно в швейцарских эпизодах жизни
князя Мышкина очень велика плотность евангельских намеков,
реминисценций. Именно там он постиг свое предназначение и с
этим направился в Россию.
Кстати, в Швейцарии принял обет служения Богоматери
пушкинский «рыцарь бедный», с которым столь явно сравнивала
Аглая князя Мышкина:
Путешествуя в Женеву,
На дороге у креста
Видел он Марию деву,
Матерь Господа Христа.
С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел...
Правда, в стихах, которые читает Аглая, строфы о Женеве нет,
но в анненковском собрании сочинений Пушкина Аглая и не
могла прочесть строк о «женевском видении» рыцаря бедного.
7 См.: С. 40 наст, книги.
8 См.: С. 39-40.
59

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» 11 «БКСЫ»
Однако Достоевский эти строки знал9. Аглая цитирует стихи о
«рыцаре бедном» по «Сценам из рыцарских времен». На вопрос же
о том, почему именно в Швейцарии, во время путешествия в
Женеву «рыцарь бедный» Пушкина имел свое «виденье,
непостижное уму», ответ найти не так-то просто10. Можно только
предположить, что Швейцария располагает к визионерству, и это было
угадано Пушкиным и Достоевским.11
В образе князя Мышкина присутствуют и другие
«швейцарские составляющие».
Именно в Швейцарии была развита система лечебных
учреждений для больных, страдавших душевными расстройствами. В этом
плане князь Мышкин не случайно оказался пациентом
швейцарской клиники доктора Шнейдера, «который занимается именно
этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне
Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой,
лечит и от идиотизма, и от сумасшествия, при этом обучает и
берется вообще за духовное развитие» (8; 25).12 Хотя об этих
методах князь Мышкин говорит серьезно, но заметна ирония автора.
Безусловно, швейцарским является и «педагогический пласт» в
«Идиоте». В гостиной Епанчиных в ответ на насмешливые слова
Аглаи о том, что он приехал «поучать», князь говорит: «...я
действительно, пожалуй, философ, и кто знает, может, и в самом деле
мысль имею поучать» (8; 51). Эти слова трактуются обычно как
9 См. комментарии к «Идиоту» Н.Н.Соломиной: 9; 403.
10 Редакция журнала «Звезда» в № б за 2001 год задала этот вопрос
читателям, пообещав тому, кто сможет дать убедительный ответ, бесплатную
годовую подписку журнала, даже если этот человек живет в Женеве. Ответ
см.: Звезда. 2002. № 6 (статьи: Старк В. П. Почему «рыцарь бедный»
путешествует в Женеву?; Уилле, Ник. Был ли скупой рыцарь бедным, а
бедный скупым.). Отметим, что эти интересные и содержательные статьи,
открывающие новые возможности в понимании и комментировании
пушкинского стихотворения, не дают окончательного ответа на вопрос о
Женеве. Кажется, годовая подписка «Звезды» никому не досталась.
11 См. также: Новоселов В., Улановская Б. Альпийский пейзаж Александра
Калама и бесприютные скитальцы Ф.М.Достоевского. Попытка
воссоздания Одухотворенного Дома (Достоевский, Бунин, Шмелев) // XII Simposium
International Dostoïevski. Genève. 1-5 septembre 2004. Université de Genève.
2004. P. 194.
12 См.: Местергази E. Вера и князь Мышкин // Роман Ф.М.Достоевского
«Идиот»: современное состояние изучения. М.: Наследие, 2001. С. 300. В этой
работе остроумно увязана семантика имени доктора Шнейдера (Schneider —
портной) с его методикой, подразумевающей возможность «скроить»
человека, воссоздать его разумными, почти ремесленными способами.
60

ШШ-ЙЦЛРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» II «БГ.СЫ»
еще одно указание на тайную, сокрытую от окружающих его
связь с Христом. Этот намек, безусловно, есть. Однако есть здесь
и другой смысл: Мышкин как учитель и наивный утопист, верящий
в то, что люди могут стать лучше, если только дать им
возможность самим в это поверить, — в этом он педагог в швейцарском
смысле.
Он верит, что в каждом человеке есть иная, лучшая сущность,
и этот истинный образ только искажен случайными наслоениями.
«Разве вы такая..?» — говорит он Настасье Филипповне, а в
сущности это же он говорит и детям в швейцарской деревне, и Гане
Иволгину, и Бурдовскому, и Рогожину — всем, с кем приходится
ему общаться. Обычно эту особенность князя объясняют его
христианским отношением к миру и к людям. Однако вместе с тем
здесь явственно просматривается и другой источник. Своим
обликом и поведением князь во многом напоминает классический
образ педагога-швейцарца, укоренившийся в русском
культурном сознании, с его идеализмом, просветительской верой в
человека («Phomme de la nature et de la vérité»)13. «О, князь, до какой
степени вы еще, так сказать, по-швейцарски понимаете
человека», — восклицает Келлер (8; 257).
Князь Мышкин похож в чем-то очень важном и на самого отца
швейцарской педагогики Иоганна-Генриха Песталоцци,
идеалиста, бессребренника, отдавшего свое состояние на дело
воспитания детей. В глазах окружающих он нередко являлся чудаком,
человеком «не от мира сего».14
Таким образом, среди всех составляющих образа князя Мыш-
кина есть и заметный «швейцарский» компонент. «Князю Христу»
придан некоторый оттенок раннесоциалистического утопизма.
Христианская жертвенность и гуманистическая,
просветительская вера в добро, правду, в разумное устройство человека почти
неотделимы друг от друга в князе Мышкине. В сущности, именно
его наивная вера в лучшие природные качества людей и
подвергается трагическому испытанию и в конце концов оказывается
несостоятельной. В «Записках из подполья» Достоевский подверг
сарказмам «l'homme de la nature et de la vérité». В «Идиоте» он
показал трагедийную сторону этой веры.
13 См.: Данилевский Р. Ю. Россия и Швейцария: Литературные связи XVIII —
XIX веков. Л.: Наука, 1984. С. 30-36.
14 См.: Песталоцци // Энциклопедический словарь. Изд. Брокгауз, Ефрон.
СПб., 1898. Т. XXIII. С. 427-428.
61

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «Б1лСЫ»
«Идиот» и «Бесы» представляют собой как бы диптих, в одной
части которого преобладает свет, борющийся с тьмой, а в другой —
тьма, сквозь которую едва пробивается свет
(близнецы-антиподы15). Так же, как и в «Идиоте», швейцарский фон весьма заметно
выделен и даже акцентирован в «Бесах». Однако так же, как
различны и даже противоположны в этих двух романах значения
слова «князь», так же различна в них и семантика топонима
Швейцария. Сегодня это уже предмет для полемики. Т. Касаткина
справедливо отрицает концепцию «двух Швейцарии» у
Достоевского, усматривая «общую точку» между Швейцарией в романах
«Идиот» и «Бесы». Эта «общая точка», согласно выводам
исследовательницы, находится в «метафизическом плане» и в
конечном итоге родственна свидригайловской бане с пауками как
символу безбожного мира.16 Однако такое подведение к «общему
знаменателю» сложной, насыщенной многими составляющими
семантики «швейцарского мифа» представляется сугубо идеоло-
гичным и малопродуктивным для исследования художественного
смысла и структуры топонима. Швейцария в двух романах одна,
но этот образ как бы двоится, если рассматривать его статично.
На самом деле два образа Швейцарии соответствуют двум стадиям,
двум эпохам в истории развития «женевских» идей: от
швейцарского утопического идеализма к радикализму крайних левых
движений, нашедших пристанище в Швейцарии, от «Идиота» к «Бесам».
Швейцария как культурно-исторический феномен в «Идиоте»,
несомненно, изображена в более мягких тонах, чем в «Бесах»,
несмотря на видимый печальный итог: крушение гуманистического,
«швейцарского» идеализма в финале романа.
Швейцария в «Бесах» — это некое особое место, где в
предыстории романного действия произошли наиболее важные
события и встречи, где завязались судьбы едва ли не всех главных
героев романа. Швейцария — это прошлое героев, которое
роковым образом влияет на их настоящее. В непосредственном
романном действии, совершающемся «на глазах» читателя, происходят
развязки узлов, завязавшихся в прошлом, в Швейцарии.
15 См.: С. 31 наст, книги.
16 См.: Касаткина Т. Роль художественной детали и особенности
функционирования слова в романе «Идиот» // Роман Ф.М.Достоевского «Идиот»:
современное состояние изучения. С. 79.
Г.С.Морсон предлагает трактовку Швейцарии в «Бесах» как особого,
запасного места, «шляпы», из которой при необходимости можно извлечь
объяснение событий, никак не мотивированных, неожиданно пришедших в
62

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «БЕСЫ»
В «Бесах» заострена связь политического бесовства и
интриганства со Швейцарией. В Швейцарии скрывался Петр Верховен-
ский после того, как открылось дело о каких-то прокламациях,
оттуда он, «пробыв за границей года четыре, вдруг появляется
опять в своем отечестве...» (10; 63) и оказывается в гуще
событий. Швейцария в «Бесах» изображена как эпицентр
политической интриги русских заговорщиков-революционеров, чему
имеется свое конкретное историческое объяснение. Либеральные
демократические законы этой страны позволили ей сделаться
одним из центров европейской политической эмиграции, несмотря
на то что в самой Швейцарии социализм не получил большого
распространения. В период работы над романом «Бесы»
Достоевский, живя за границей, мог особенно наглядно наблюдать
оживление радикальных движений: было создано Международное
общество рабочих (International), один из конгрессов которого
проходил в 1869 г. в Базеле. Тот факт, что Швейцария стала
прибежищем для интернациональных политиков радикального толка,
Достоевский расценил как убедительное доказательство, что
«женевские идеи» не только не умерли, но получили новую жизнь.18
В «Бесах» «Интернационалка» — это что-то вроде зловещего
всемирного заговора, в который невольно вовлекаются
совершенно неподходящие люди: «У нас вот говорят теперь, когда уже всё
прошло, что Петром Степановичем управляла Интернационалка,
а Петр Степанович Юлией Михайловной, а та уже регулировала
по его команде всякую сволочь» (10; 354).
Версилов разъясняет Аркадию, что «женевские идеи — это
добродетель без Христа, <...> лучше сказать, идея всей
теперешней цивилизации». Но далее Версилов говорит: «...Это одна из
тех длинных историй, которые очень скучно начинать, и гораздо
будет лучше, если мы с тобой поговорим о другом...» (13; 173).
Создавая „Бесов", Достоевский не раз подчеркивал, что пишет
политический, тенденциозный роман, и то, что Швейцария
явилась в нем как гнездилище, рассадник «женевских идей» в их
современной редакции, — достаточно хорошо оправдано, и понятно.
Но... «поговорим о другом».
голову автору, который стремится скрыть «недостатки построения» романа.
См.: Морсон Г. С. «Идиот», поступательная (процессуальная) литература и
темпика // Там же. С. 14. С такой точкой зрения трудно согласиться.
18 Выразительная в своей пестроте картина деятельности разных партий
русской политической эмиграции в Швейцарии дана в указанной кн.:
Шишкин М. Русская Швейцария (см. примеч. 2).
63

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИЛИОТ» И «БИСЫ»
Все «бесы» «хлынули» (так пишет Т.Касаткина19) в Россию
из Швейцарии. Но стоит учесть, что в Швейцарию-то они попали
все же из России, как и из других средоточий радикальных
движений. Бесноватым больным в «Бесах» изображена Россия
(вспомним эпиграф к роману), а не Швейцария.
Из Швейцарии прибыл не только политический интриган
Верховенский, но и едва ли не все другие герои приехали оттуда
или когда-то там побывали. И уж точно ни Лиза Дроздова, ни
Варвара Петровна Ставрогина или Даша Шатова не занимались там
интригами политического свойства. Однако все такого рода
персонажи, как заговоренные, на все лады упоминают Швейцарию,
и возникает вопрос: какой в этом смысл? Почему Швейцария, а
не Париж, Ницца или Баден-Баден? Ведь это тоже знаменитые
центры европейской культуры или модные курорты, одно
упоминание о посещении которых как-то льстит тщеславию.
Тщеславием, гордостью как особенными проявлениями бесовской
одержимости в той или иной степени поражены едва ли не все герои
романа, а не только те, кто непосредственно вовлечен в
политические интриги. Именно гордость и тщеславие и являются
причиной какой-то отрицательной связи, которая роковым образом
соединяет и одновременно разделяет героев романа. Замыслив
«Бесы» как произведение прежде всего тенденциозное,
Достоевский не остался в пределах этой злободневной задачи. Беснование,
одержимость приобретают характер какой-то тотальной «повя-
занности» в грехе, и политический план становится лишь одной
из составляющих этой всеобщей одержимости. Расширилась
область обобщения для всего романа, и вместе с этим
расширилась и сфера семантики топонима. Происходит мифологизация
и демонизация Швейцарии. Теперь это уже не только прибежище
сомнительных политиков, плетущих свою интригу, засылающих
своих эмиссаров и т. д. Теперь это особая страна, где как бы
некая Парка вершит судьбы и держит нити этих судеб. Происходит
символизация топонима. Вяч. Иванов определил роман «Бесы»
как «символическую трагедию»20, в которой происходит процесс
глубокой символизации, захватывающий все пласты романного
мира, первоосновной частицей которого является слово,
именование.
19 Касаткина Т. Указ. соч. С. 76.
20 Иванов Вяч. Экскурс: основной миф в романе «Бесы» // Властитель дум:
Достоевский в русской критике конца XIX — начала XX века. СПб., 1997.
С. 432.
64

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «БЕСЫ»
Вряд ли стоит приписывать эти демонические свойства
реальной Швейцарии, прекрасной альпийской стране с ее историей,
культурой и традициями. Ошибочно, скорее всего, думать, что
на Швейцарию был направлен гневный пафос автора «Бесов»,
несмотря на весьма едкие его суждения о буржуазном укладе
жизни современной ему Швейцарии.
Но, как мы знаем, этот роман завершается еще одним зловещим
«швейцарским» образом: Ставрогин хочет свое последнее
пристанище найти в кантоне Ури, куда он зовет с собой Дашу («...я, как
Герцен, записался в граждане кантона Ури...» — 10; 513). Этому
замыслу не суждено осуществиться. Несостоявшийся «гражданин
кантона Ури» покончил жизнь самоубийством.
И снова вопрос: почему именно кантон Ури избрал Ставрогин
для своего бегства — своей эмиграции? На этом последнем
швейцарском примере ярко проявляются особенности
символизации слова в творчестве Достоевского вообще, а в «Бесах» в
особенности. У читателей «Бесов» навсегда остается жуткое
впечатление от финала романа и вместе с этим уже одно упоминание
кантона Ури вызывает мрачные ассоциации.
Между тем Ури, один из старинных лесных кантонов
Швейцарии, расположен у южной части озера Четырех кантонов. Ури —
свободолюбивый кантон, его уроженцем был едва ли не самый
знаменитый гражданин Швейцарии Вильгельм Телль: памятник
В.Теллю стоит в главном городе кантона Ури — Альтдорфе.
Достоевский великолепно знал Шиллера и, конечно, знал
швейцарского героя Вильгельма Телля, упоминания о нем встречаются
в его произведениях и письмах. Напомним еще раз один из
женевских адресов Достоевского: дом на углу ул. Бертелье и
Вильгельма Телля. Кстати, Герцен натурализовался в кантоне Фрибур,
что, безусловно, было известно автору «Бесов». Что же
послужило толчком к созданию такого зловещего ореола вокруг Ури?
Природа этой альпийской области величественная, суровая;
до того как во второй половине XIX в. в тех краях прошла Сен-
Готардская железная дорога, это была пастушеская и
малонаселенная страна. Возвращаемся к «Письмам русского
путешественника», где, обращаясь к своим друзьям, автор восклицает: «Ах!
Если вас не будет на свете, то связь моя с отечеством прервется —
я пойду искать какой-нибудь пустыни во глубине Альпийских
гор и там, среди печальных и ужасных предметов натуры, в
вечном унынии проведу жизнь мою»21. Этот отчаянный возглас и кар-
21 Карамзин И. М. Письма русского путешественника. С. 187.
65

ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «БЕСЫ»
тина альпийской пустыни сильно напоминают образ того
уединенного прибежища, в котором решил навсегда скрыться Ставрогин.
Скорее всего, этот образ запомнился Достоевскому еще с момента
начала работы над «Идиотом». Ведь на самых первых страницах
этого романа возникает пейзаж кантона Ури, который замечает
князь Мышкин в кабинете Епанчина: «Вот этот пейзаж я знаю;
это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я
уверен, что это место я видел: это в кантоне Ури...» (8; 25).
Появление этого пейзажа — сначала как-то бегло, без
описания и оценки в начале одного романа («Идиот»), а затем в
грозной, зловещей тональности в конце другого («Бесы») — замыкает
в кольцевую композицию швейцарскую тему и еще раз
подтверждает единство этих двух романов, сцепленных в своей
противоположности на «клеточном» уровне.
Однако любопытно сравнить: князь Мышкин направляется из
Швейцарии в Россию, где проходит хотя и краткий период его
жизни, но наиболее насыщенный общением с людьми,
отмеченный интенсивностью сердечных переживаний, внутренним
беспокойством («.. .я к людям иду» — 8; 64).
В «Бесах» стремление Ставрогина в Швейцарию из России
знаменует его духовный крах. То есть сознательные стремления
этих двух героев имеют прямо противоположную направленность.
И не в том дело, что кантон Ури является каким-то роковым и
гиблым местом, а в том, что пустынное и безлюдное место, где
собирается поселиться Ставрогин, оторвано, отрезано от всего,
что связывает с родиной. Это эмиграция, чужбина. И это одно из
последних и, может быть, наиболее важных для Достоевского
значений, которое он связывал с Швейцарией.
66

ОСОБЕННОСТИ «СЕРДЦЕВЕДЕНИЯ»
ДОСТОЕВСКОГО*
М.М.Бахтин писал об исключительном значении, которое в
романах Достоевского имеет «слово героя о себе самом и о
мире». Оно, по Бахтину, звучит «так же полновесно, как обычное
авторское слово, <...> как бы рядом с авторским словом и особым
образом сочетается с ним и с полноценными же голосами других
героев»1. Этот тезис — основа концепции полифонического
романного мира Достоевского, явившейся исключительным по
значению для науки о Достоевском открытием ученого. В настоящее
время в научной литературе проанализированы различные формы
выражения авторского начала в романах Достоевского. Одна из
наиболее активных сфер его проявления — та, которая может
быть отнесена к области иррационального. «Авторский смысл
активно спорит со смыслом героя-оппонента, и прежде всего в той
части „самосознания", которую можно отнести к
подсознательной сфере», — пишет современный исследователь'. Действенным
средством выражения подсознательного, наряду со снами, бредами,
импульсивными поступками героев Достоевского, является
речевая сфера. «Слово героя о мире и о себе» реализовано в «словах»,
исходящих от автора. В литературе о Достоевском было давно
замечено, что некоторые «слова» в его произведениях наделены
особым значением и настойчиво повторяются, особенно в
ответственные моменты действия, когда возникают острые коллизии
философского или личностного плана. Это слова «вдруг»,
«странный», «совесть», «мечта», «фантазия», «фантастический», «душа»,
«хаос», «безобразие»3, и среди них особое место занимает слово
' Первая публикация: Indiana Slavic Studies. 1996. V. 8. P. 5-25. Часть этой
статьи была представлена как доклад на IX Симпозиуме Международного
общества Достоевского. Август 1995 г. Гаминг. Австрия. См.: Ашимбае-
ва Н. Т. Сердце в произведениях Достоевского и библейская антропология //
Достоевский и мировая культура. СПб., 1996. № 6. С. 109-117. То же //
Достоевский в конце XX века. М.: Классика Плюс, 1996. С. 378-387.
1 Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского, М., 1963. С. 8.
2 Хоц А. Н. Пределы авторской оценочной активности в полифоническом
«самосознании» героя Достоевского // Достоевский: Материалы и
исследования. Л., 1991. С. 33.
3 См., например: Слонимский А. «Вдруг» у Достоевского // Книга и
революция. 1922. № 8; Топоров В. Н. Поэтика Достоевского и архаические схемы
мифологического мышления («Преступление и наказание»), Проблемы

«сердце». Оно появляется в первых строках «Бедных людей»
(«...Подымаю глаза, — право, у меня сердце вот так и запрыгало!
Так вы-таки поняли, чего мне хотелось, чего сердчишку моему
хотелось!» — 1; 13), и оно же, это слово, звучит на последней
странице «Братьев Карамазовых»: «Все вы, господа, милы мне
отныне, всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу и меня
заключить в ваше сердце!» (15; 196 — из слов Алеши, обращенных
к мальчикам).
Почти во всех произведениях слышно биение сердец героев,
автор настойчиво фиксирует все проявления их сердечной
деятельности. В иных случаях герои являют собой как бы одно
обнаженное, мучительно сжимающееся или неистово бьющееся,
«стукающее» сердце. Еще А.С.Долинин писал, что «Достоевский
переносит центр внимания в область сердца, единственную сферу,
где нет, мыслил он, да и не может быть никаких количественных
измерений; там каждое мгновение у каждого человека
исключительно, неповторимо»4. Обращенность к сердцу выражает
неизменную, константную сущность всего творчества Достоевского.5
Изображение жизни сердца его героев и степень проникновения
в нее автора претерпевают изменения и направлены на
углубление познания человека, борющихся в нем антиномий, не
совместимых друг с другом и все же уживающихся именно в сердце,
которое, по выражению Мити Карамазова, становится «полем
битвы», где «дьявол с Богом борется» (14; 100). Эта эволюция
«сердцеведения» Достоевского и является предметом
рассмотрения в данной статье6.
поэтики и истории литературы (Сб. статей). Саранск, 1973. С. 96; Хоц А. Н.
Типология «странного» в художественной системе «Преступления и
наказания» //Достоевский: Материалы и исследования. СПб., 1992. Т. 10. С. 30-41;
Такахаси С. Проблема совести в романе «Преступление и наказание» //
Там же. С. 56-61.
4 Долинин А. С. Достоевский и другие: Статьи и исследования о русской
классической литературе. Л., 1989. С. 271.
5 «Сердце» принадлежит к числу наиболее часто употребляемых слов в
художественных произведениях Достоевского: встречается 1876 раз (в
критике — 387, а в письмах — 385; всего, во всех текстах — 2658 раз). Шай-
кевич А.Я., Андрющенко В.М., Ребецкая НА. Статистический словарь
языка Достоевского. М., 2003. С. 367.
6 О «сердцеведении» Достоевского см. также: Буланов А. М.
Художественная феноменология изображения сердечной жизни в русской классике.
(А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский, Л. Н.
Толстой). Волгоград, 2003. С. 72-156 (гл. «Диалектика „ума" и „сердца" в
романах Ф. М.Достоевского»).
68

С)СОБКННСХ:ГИ«С11РДЦЕШ;Д1:Л-1ИЯ»Л()СТ()ЕВСК(^ГО
Герои ранних произведений Достоевского отличаются
повышенной эмоциональностью: их сердца «изнывают», «разрываются»,
бывают «сдавлены тоской», сердце может «поневоле умилиться»,
как у Макара Девушкина с его добрым, «овечьим» сердцем.
Диапазон различных сердечных состояний достаточно велик; можно
отметить и повторы, стилистические клише, связанные с
определенными ситуациями, на которые сердце реагирует
соответствующим образом7. Сердце может быть «уязвлено» обидой,
несправедливостью, непониманием; все тяжелые впечатления проникают
именно глубоко в сердце, которое у героев Достоевского является
главным органом восприятия. Особенно интенсивна жизнь сердца у
детей. В «Неточке Названовой» формирование личности героини,
ее раннее столкновение с трагизмом жизни сопряжены с
мучительными сердечными переживаниями, которые дают импульс
для взросления Неточки, — они постоянно акцентируются
автором: «...все, насколько было во мне сердца, было возмущено и
потрясено» (2; 172); «...как будто ледяная рука сжала вдруг мое
сердце» (2; 180); «...страх и смятение нападали на меня и крепко
билось мое сердце» (2; 189). Все сколько-нибудь существенное,
серьезное в жизни героев «Бедных людей», «Хозяйки», «Белых
ночей», «Неточки Незвановой» и др. произведений неизменно
отзывается в их сердцах болезненным сжатием, неровным биением,
замиранием, ноющим ощущением. Автор прислушивается к стуку
сердец своих героев и регистрирует все оттенки их работы: сбои,
неровности, остановки или гибельный, ненормальный ритм.
Однако в начале творческого пути для Достоевского были
одинаково важны как сам предмет художественного изображения
и анализа, так и литературная форма, поиски которой составили
важный момент его писательского самоопределения. С. Г. Бочаров
точно подметил, что в «Бедных людях» проявляются два начала,
взаимодействие которых определяет внутреннюю динамику этого
произведения: «сердце» и «слог»к. Достоевский, упорно и
мучительно искавший форму для своего первого произведения, зака-
7 Интересные наблюдения над словесными повторами у Достоевского
содержатся в работе: Кошкаров В. Л. Как мыслят герои Достоевского
(номинация психических состояний) // Новые аспекты в изучении
Достоевского: Сб. научн. трудов. Петрозаводск, 1994. С. 130-143.
8 Бочаров С. Г. Переход от Гоголя к Достоевскому // Бочаров С. Г. О
художественных мирах. М., 1985. С. 207.
69

ОСОБЕННОСТИ «скрдцквгаения» достоквского
муфлировал в жалобах Макара Девушкина на отсутствие «слога»
своеобразное автопризнание.9
Непосредственность сердечных излияний корректируется у
Макара Девушкина стремлением к литературной форме: «Начал я
вам описывать это все частию, чтоб сердце отвести, а более для
того, чтоб вам образец хорошего слогу моих сочинений
показать» (1; 88). Так же, как для чувств своих Девушкину хочется
найти «форму», так и в отношениях с окружающими он хотел бы
сохранить внешний вид, не выделяться, быть «как все».
Катастрофически теряемая внешняя благопристойность нужна Девушкину
как защита, возможность оградить от враждебных воздействий
наиболее уязвимое и сокровенное — сердце. Эпизод у «его
превосходительства» обнажает всю меру отчаянного положения
героя и сопровождается мучительными ощущениями в сердце:
«...задрожало у меня сердце в груди, и уж сам не знаю, чего я
испугался...» (1; 91). Пик мучительных ощущений связан с
оторвавшейся от вицмундира пуговкой, а по возвращении домой,
после всего пережитого, Девушкин пишет Вареньке: «Мое
сердце бьется, хочет из груди выпрыгнуть. И я сам весь как будто
ослаб» (1; 93).
В 1849 г. Анненков писал о «болезненной говорливости сердца»
героев Достоевского, о том, что она «составляет исключительное
достояние расслабленных людей»10. В ранних произведениях
Достоевского тема «слабого сердца» является доминирующей"; в
1840-е гг. писатель отдает предпочтение героям социально и
внутренне уязвимым. Все они в той или иной мере обделены,
нуждаются в защите, у всех болезненно и тоскливо сжимаются
сердца, томимые предчувствиями. Действительность теснит этих
героев: господина Голядкина, Ордынова, Васю Шумкова,
Мечтателя, и это давление, враждебный натиск обращены прямо к сердцу,
которое способно порой угадывать тайный, сокрытый смысл
событий, не укладывающихся в логические схемы. Так, в «Слабом
сердце» Аркадий догадывается о причине трагедии, постигшей
Васю Шумкова, глядя на панораму Невы: «он вздрогнул, и
сердце его как будто облилось в это мгновение горячим ключом
крови <...> Он как будто только теперь понял всю эту тревогу
и узнал, отчего сошел с ума его бедный, не вынесший своего
счастия Вася» (2; 48).
9 Якубович И. Д. Достоевский в работе над романом «Бедные люди» //
Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1990. Т. 9. С. 50-52.
Современник. 1849. № 1, отд. III. С. 3.
11 См.: Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964. С. 361.
70

ОСОБЕННОСТИ «СКРДЦЕВГАКНИЯ» А(ХЛОМВСКС)ГО
Бегство от мира, поиски согласия с самим собою,
инстинктивное желание защитить сердце рождают мечту — все ранние герои
Достоевского мечтатели. Контраст мечты и действительности, их
многообразные и дисгармоничные взаимоотношения определяют
внутреннюю жизнь героев, проходя через их сердце. В этом
трехчленном и триедином соотношении: «действительность-мечта-
сердце» — главный акцент у Достоевского на сердце, именно
сюда устремлен его интерес как писателя. В «Петербургских
сновидениях в стихах и прозе», вспоминая начало своего
литературного пути, Достоевский писал: «И замерещилась мне тогда
другая история, в каких-то темных углах, какое-то титулярное
сердце, честное и чистое, нравственное и преданное начальству,
а вместе с ним какая-то девочка, оскорбленная и грустная, и
глубоко разорвала мне сердце вся их история» (19; 71).
Чем острее у героев Достоевского контраст мечты и
действительности, тем более резко проявляются болезненные результаты
этого разрыва, словно физический состав человека, его сердце не
выдерживают напряжения: безумие господина Голядкина и Васи
Шумкова, болезнь Ордынова.
Подчеркнутая обращенность Достоевского к сердцу человека
не только особенная и исключительная черта его писательской
индивидуальности. В этой ориентации на психологизм, в
понимании сердца как средоточия внутренней жизни, на глубинные
свойства личности Достоевский получил импульс и от
предшествующей литературы, и от фольклора.12
А. Григорьев относил творчество раннего Достоевского к школе
«сентиментального натурализма»13, подчеркивая его особое
положение среди писателей натуральной школы. В. В. Виноградов
видел в сентиментальном натурализме соединение
гоголевского начала с формами и приемами сентиментальной литературы
XVIII — начала XIX в. и стремление «обновить гоголевским
стилем старые сентиментальные формы», сочетавшееся с
филантропическими тенденциями французской литературы»14.
Сентиментально-сердечное начало в творчестве Достоевского,
несомненно, соотносится в самом широком плане с сентиментализмом
12 См.: Владимирцвв В. П. Мотив «горячее-горящее сердце» у
Достоевского (в срезах исторической поэтики, культурологии и этнографии) //
Проблемы исторической поэтики. Петрозаводск, 1992. Вып. 2. С. 137-144.
13 Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967. С. 429.
14 Виноградов В. В. Школа сентиментального натурализма (Роман
Достоевского «Бедные люди» на фоне литературной эволюции 40-х годов) //
Виноградов В. Избранные труды: Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 151.
71

ОСОБЕННОСТИ «СШ'ДЩШГуЦ-ниЯ» ДОСТОЕВСКОГО
как литературным течением конца XVIII — начала XIX в. и его
влияниями на литературу 1840-х гг. Но в то же время для
Достоевского были существенны конкретные органические связи с
творчеством Н.М.Карамзина, произведения которого входили в круг
чтения семьи Достоевских и были хорошо знакомы Федору
Михайловичу с раннего детства.15 Между произведениями
Достоевского и Карамзина могут быть прочерчены многие линии,
указывающие на прямые переклички творческого плана.
Проза Карамзина говорила языком сердца, который был
воспринят юным Достоевским и стал для него органичным,
естественным — об этом свидетельствуют и письма писателя конца
1830 — 1840-х гг. Повести Карамзина изобилуют описаниями
сердечных состояний; слово «сердце» неизменно присутствует в
них, когда речь идет о внутреннем мире героев, о чувствах, а это
и было главным предметом изображения и в «Бедной Лизе», и
в «Острове Борнгольме», и в «Сиерра-Морене» и в др. повестях.
В «Бедной Лизе» сердце автора «содрогается и трепещет» возле
Данилова монастыря; он любит предметы, которые «трогают
сердце и заставляют проливать <...> слезы нежной скорби»; Лиза
«для успокоения матери старалась таить печаль сердца своего...»;
автор, обращаясь к Эрасту, восклицает: «Безрассудный молодой
человек! Знаешь ли ты свое сердце»16? О том, что «Бедная Лиза»
была прочно связана с миром Достоевского, говорит и тот давно
замеченный факт, что все Лизы в его произведениях —
«бедные».17 Примеры описаний сердечных переживаний героев
Карамзина могут быть извлечены из всех его произведений, иные же
заставляют думать о неслучайных совпадениях с некоторыми
ситуациями в произведениях Достоевского. Так, осталось
незамеченным, что рассказ «Маленький герой», насыщенный различными
литературными реминисценциями, может быть прямо соотнесен
с повестью Карамзина «Рыцарь нашего времени». Как и в повести
Карамзина, речь идет о любви одиннадцатилетнего мальчика к
взрослой, замужней женщине. Вполне возможно, что и название
рассказа Достоевского заимствовано у Карамзина, где Леон так
15 См.: Архипова А. В. Достоевский и Карамзин // Достоевский. Материалы
и исследования. Л., 1982. Т. 5. С. 101-112: Белов СВ. Достоевский и
Карамзин // Москва. 1988. № 5. С. 136-140.
" Карамзин H. М. Соч. в 2-х т. Л., 1984. Т. 1. С. 507, 508, 513.
17 Белов СВ. Достоевский и Карамзин. С. 137. Зорин АЛ., Немзер А. С.
Парадоксы чувствительности. «Столетья не сотрут...» // Русские классики
и их читатели, М.: Книга, 1989. С. 7-54.
72

и назван однажды — «маленький герой»18. Отношения Леона с
графиней, взявшей на себя роль воспитательницы («маменьки»),
носят форму доброй дружбы, покровительства рано
осиротевшему ребенку, но сердце мальчика своим «биением» и «трепетом»
говорит о иных чувствах.19 Некоторые эпизоды в «Маленьком
герое» написаны в «карамзинском» духе — таково
«пасторальное» оформление финала рассказа («рощица была усеяна
мостиками, беседками, фотами и тому подобными сюрпризами» (2; 292).
Может быть, даже неназванное имя героини: м-ме М. указывает
на героиню повести Карамзина: графиня Мирова. Однако при
очевидности сходства, определенной цитатности «Маленького
героя» по отношению к «Рыцарю нашего времени» ярко выступают
и различия. Сердечный трепет несколько аморфного,
податливого Леона несравним с тем, что происходит в сердце «маленького
героя»: он именно герой, готовый на самоотверженный,
отчаянный поступок (таков эпизод со скачкой на необузданном коне).
В рассказе Достоевского карамзинекое начало преодолевается
шиллеровским.20 На фоне идиллического пейзажа в сердце
мальчика происходят настоящие бури: «...в этот миг сердце, наконец,
изменило мне и, казалось, выслало всю кровь мне в лицо».
Маленький герой «невозбранно отдался первому сознанию и
откровению сердца, первому еще неясному прозрению природы»
своей (2; 295).
Обращение к Карамзину-писателю не ограничивается
ранними годами творчества Достоевского.21 Одна из повестей
Карамзина — «Моя исповедь» словно предвосхищает «ставрогинскую»
ситуацию в романе «Бесы». Проблема «Достоевский и Карамзин»
тесно связана с проблемой «Достоевский и Руссо», еще не вполне
изученной и нуждающейся в углубленном рассмотрении22, осо-
18 Карамзин Н. М. Соч. Т. 1. С. 594.
19 Следует отметить, что и повести Карамзина, и рассказ Достоевского
восходят к общему источнику — «Исповеди» Руссо, где также описывается
любовь одиннадцатилетнего мальчика к женщине 22-х лет (см.^ Руссо Ж.-Ж.
Исповедь. М., 1949. С. 51), однако «Маленький герой» более
непосредственно связан с повестью Карамзина.
20 См. примеч. H. М. Перлиной к рассказу «Маленький герой» (2; 507).
21 Подчеркнем, что здесь не рассматриваются проблемы соотношения
идейных позиций Карамзина и Достоевского. Об этом см. указ. работу А. В.
Архиповой.
22 См.: Жилякова Э. М. К вопросу о традициях сентиментализма в
творчестве Достоевского 40-х годов // Проблемы метода и жанра. Томск, 1976.
Вып. 3. С. 51-56.
73

ОСОБЕН НОСТИ «СЕРДЦЕВЕДЕНИЯ» ДОСТОЕВСКОГО
бен но в плане развития «сердцеведения» у Достоевского и в
русской литературе XIX в. в целом.
Иронические отсылки к Карамзину, пародийность некоторых
«карамзинеких» ситуаций в позднем творчестве Достоевского
также представляются сложными и неоднозначными и не
указывают на отрицание карамзинского начала как чего-то изжившего
себя. Утверждение, что в художественных произведениях «да» —
порою на деле «нет»23, — действительно и в обратном смысле,
особенно это справедливо по отношению к произведениям
Достоевского, где голоса автора и героев находятся в таком сложном
соотношении. Так, в черновых материалах к «Крокодилу»
несколько раз записано: «карамзинский слог» (5; 328, 329, 336),
а также фраза: «Люди дикие любят независимость, люди мудрые
любят порядок» (5; 198, 328), что является явной пародией на
суждение из «Марфы Посадницы».24 Однако направлены ли эти
сарказмы на Карамзина или должны быть отнесены к
изображаемой ситуации, однозначно решить нельзя (хотя думается, что в
большей степени здесь второе). Решение этого и других
подобного рода вопросов связано с природой пародии у Достоевского и
сложным отношением автора к пародируемому материалу,
далеко не всегда предполагающим отрицание.25
Ясно, что в 1860-е гг. преломление традиций Карамзина в
творчестве Достоевского становится более сложным. Здесь
сказался общий кризис просветительского миропонимания у
Достоевского. В этом свете Карамзин с его верой во все «прекрасное и
высокое» представлялся уже слишком прекраснодушным и
идилличным. Отсюда и ирония, которая однако же не подразумевает
полного отрицания художественной ценности Карамзина, связь с
миром которого оказывается значительно глубже, чем это
принято считать.26 Несомненно, что Достоевский в своем творчестве
продолжил и развил именно карамзинскую линию в литературе,
и как бы ни отзывался он о Карамзине в разные годы, как бы
пародийно ни высвечивались порой в его произведениях карам-
23 Такахаси С. Проблема совести в романе «Преступление и наказание».
С. 57.
24 См.: Архипова А. В. Достоевский и Карамзин. С. 108.
25 См.: Тынянов ЮН. Достоевский и Гоголь: К теории пародии. Поэтика.
История литературы. Кино. М., 1977. С. 198-226.
26 См.: Архипова A.B. Достоевский и Карамзин. С. 101. Впрочем,
утверждение автора, что Достоевский «не вынес из родительского дома большой
любви к Карамзину...» отчасти опровергнуто содержанием статьи.
74

ОСОБЕННОСТО «СЕРДЦЕВЕДЕНИЯ» ДОСТОЕВСКОГО
зинские сюжеты (например, упоминание «Фрола Силина» в «Селе
Степанчикове»), — «карамзинский пласт» был органически
вживлен в его художественный мир. Не случайно в письме к
Н. Н. Страхову от 2 / 14 декабря 1870 г. Достоевский писал: «К
статье о Карамзине (Вашей) я пристрастен, ибо такова почти была
и моя юность и я возрос на Карамзине» (29i; 153). Эта
преемственность наиболее ощутима по линии развития и углубления
психологизма, понимаемого как познание сердца человека.
Рядом с сильно и глубоко чувствующими героями у раннего
Достоевского часто изображены, хотя и не как основные,
«бессердечные»: г-н Быков, Юлиан Мастакович («Елка и свадьба»),
муж Александры Михайловны в «Неточке Незвановой» — это
герои, у которых «вместо сердца кусок жира» (2; 275). Они
представляют жестокий мир, непосильный для «слабых сердец». В
произведениях Достоевского 1840-х гг. основной конфликт
происходит по преимуществу не внутри человека, а между его сердцем и
бессердечным миром. Продолжив начатое Карамзиным познание
«тайны человека», Достоевский пришел к пониманию антиномич-
ности человеческой природы, коренящейся в глубинах сердца, где
«берега сходятся» и «все противоречия вместе живут» (14; 100).
Уже в ранних произведениях намечены персонажи, сердце
которых поражено злом, вследствие чего человек теряет власть над
собой, становится одержимым. Таков музыкант Ефимов,
ощущающий демоническую природу мастерства, полученного им от
скрипача-итальянца: «Дьявол ко мне навязался», — говорит он
своему бывшему покровителю, многократно отказываясь
продемонстрировать ему свое искусство, но когда все же соглашается,
то объясняет свое согласие только тем, что «теперь сердце его
разрешилось» (2; 147). Оставляя в стороне связь образа
одаренного музыканта-безумца с романтической традицией, отметим,
что злое начало проникло именно в сердце Ефимова и привело
его к гибели. Примечательно, что в этом раннем образе
«одержимого» у Достоевского уже показано, что когда сердце во власти
зла, сознание открыто для ложных, нелепых, фантастических и
гибельных «идей». Так, Ефимов «чуть не помешался на той идее,
что когда он схоронит жену, которая погубила его, все пойдет
своим чередом» (2; 153). С помощью «идеи», герой как бы
переносит центр тяжести, выдвигает мотивировку, которая заслоняет
от него самого истинную причину гибели таланта и самой жизни.
Этот механизм для Достоевского был исключительно важным
открытием. В сущности, он же действует и в судьбах других его
75

ОСОБЕННОСТИ «СМРДЦКВЦ/ииШЯ)» ДОСТОЕВСКОГО
героев: Раскольникова, И.Карамазова, хотя, конечно, размах
«идеи», масштабность ее у поздних героев несравнима с «идеей»
Ефимова, но почва, питающая «идею», коренится в глубинах
природы человека, в его сердце.
II
Способ изображения жизни сердца в произведениях,
написанных в 1860 — 1870-е гг., заметно меняется: усиливается
выразительность в описании внутренних состояний героев, ярко
проявляется глубоко антиномичная диалектика зла и всех его
хитросплетений в сердце человека. При этом порочные,
уродливые, роковые для героев идеи сопряжены с самыми
мучительными коллизиями жизни их сердец.
«Униженные и оскорбленные» — это последний всплеск
«сентиментального натурализма», но в то же время в этом
произведении уже отчетливо видны новые черты в «сердцеведении»
Достоевского. Носителем зла в этом романе является князь Вал-
ковский, который, в отличие от других героев романа с их
обильными проявлениями сердечной чувствительности, — сердца как
бы лишен: он сам говорит, что у него «сухое сердце». Но
страдающие, оскорбленные герои романа также в той или иной мере
причастны злу. Противоречия, борьба происходят в сердцах
старика Ихменева, Нелли, ее матери, Смита. Про последнего
говорится, что он был «злой и жестокосердый», в Ихменеве борются
любовь и желание простить дочь с той же «жесткостью» сердца
и гордостью; Нелли — это само сердце, «больное, измученное и
оскорбленное» (5; 371), способное самоотверженно любить, но
и рано ожесточившееся. Даже болезнь Нелли связана именно с
сердцем: у нее «что-нибудь вроде неправильного сердцебиения»
(5; 271), «порок в сердце» (5; 371). Добрый, не желающий никому
зла Алеша, из-за своей слабости, становится невольным
источником страдания и причиняет зло Наташе Ихменевой. Он
подобен Эрасту из «Бедной Лизы», который был «добрым от природы,
но слабым и ветреным», — эти же свойства неоднократно
подчеркнуты в Алеше, образ которого прозрачно «цитатен», как и
вся пушкинско-карамзинская ситуация его отношений с Наташей
и история ее ухода из родного дома. «Чистая сердцем» Наташа
становится жертвой своего чувства к Алеше и тонкой интриги
князя Валковского, опирающегося именно на знание сердца
Алеши, его неустойчивости и слабости, но и сама Наташа причи-
76

няет зло своим родителям. Таким образом, в романе создается
атмосфера тотального проникновения зла в сердца героев — зла,
уродующего жизнь и несущего гибель. Зло показано как
иррациональная сила, наваждение, сопротивление которому
невозможно именно потому, что оно проникает слишком глубоко,
захватывая сердце человека. Таков смысл финала романа, когда Наташа
говорит Ивану Петровичу: «... Ведь это был сон! <...> Ваня, зачем
я разрушила твое счастье? И в глазах ее я прочел: Мы бы могли
быть навеки счастливы вместе!» (5; 442). Сердце, вопреки разуму,
разрушило счастье.
Подлинно новый этап в познании иррациональных глубин
человеческого сердца в творчестве Достоевского начинается с
«Записок из подполья». Дисгармония между сердцем и разумом,
своеобразная «аритмия» ярко выражены у первого
героя-идеолога 1860-х гг., подпольного парадоксалиста. Его отношения с
действительностью носят совершенно ненормальный характер,
и как бы в соответствии с этим и сердце его в своей работе дает
«сбои», часто при весьма простых житейских ситуациях,
разрешаемых другими людьми без особых осложнений. Так, задумав
одолжить денег у столоначальника, он приходит в состояние
лихорадки, не может спать «две-три ночи», а сердце его при этом
«как-то смутно замирало или вдруг начинало прыгать, прыгать,
прыгать» (5; 131). Во время товарищеского ужина, зная, что его
присутствие всем в тягость, он испытывает жестокие муки
самолюбия, а мысль об унижении «с ядовитой болью вонзалась в его
сердце». Превратившись же из мученика (история с «местью»
офицеру, дружеская пирушка) в мучителя (в сценах с Лизой), —
он апеллирует именно к ее сердцу: «Любишь ли ты маленьких
детей, Лиза? Я ужасно люблю. Знаешь — розовенький такой
мальчик, грудь тебе сосет, да у какого мужа сердце повернется на
жену, глядя, как она с его ребеночком сидит!» (5; 158). Лиза была
«целомудренна сердцем» (5; 159) и не осталась равнодушна к
бессердечному красноречию подпольного героя, который ищет
лишь острых ощущений: «Я вошел в пафос до того, что у меня
самого горловая спазма приготовлялась, и ... вдруг я остановился,
приподнялся в испуге и <...> с бьющимся сердцем начал
прислушиваться. Давно уж предчувствовал я, что перевернул всю ее
душу и разбил ее сердце. <...> Игра, игра увлекла меня; впрочем,
не одна игра». (5; 162). Однако после этой подлой «игры» что-то
все же томит героя: «Что-то не умирало во мне внутри, в глубине
сердца и совести, не хотело умереть и сказывалось жгучей тос-
77

ОСОБЕН НОСГИ «СЕРДШШ1-ДКНИЯ» ДООХШВСКОГО
кой» (5; 165). Парадоксалист не выдерживает голоса сердца и
глушит его припадками ненависти к той же Лизе: «Придет,
непременно придет! <...> И таков проклятый романтизм всех этих
чистых сердец!» (5; 166). «Чистой сердцем» Лиза названа в
евангельском смысле: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят»
(Мф. 5: 8). Авторский курсив указывает на цитатность этих слов,
и источник цитаты (не обозначенный в примечаниях ПСС)
достаточно прозрачен. «Чистой сердцем» Лизе подпольный герой
противопоставлен как человек с раздраженным,
гипертрофированным сознанием, но «сердце его развратом помрачно, а без
чистого сердца полного, правильного сознания не будет» (5; 122,
слова воображаемого собеседника во внутреннем диалоге героя).
Таким образом, «помрачение сердца» — это диагноз той
болезни, которой страдает «усиленно сознающий», вышедший «из
реторты» человек, живущий в Петербурге, «самом отвлеченном и
умышленном городе на всем земном шаре» (5; 104, 101). «Записки
из подполья» давно и справедливо рассматриваются как пролог к
романам Достоевского, в котором впервые получил
художественное оформление герой-идеолог со своим свободно звучащим
голосом, являющий, по определению М.М.Бахтина, «особую
точку зрения на мир и на себя самого»27. Однако здесь же и
впервые «идеология», «самосознание» так определенно показаны
неотделимыми от состояния сердца героя, а Лиза открывает
вереницу образов «чистых сердцем» героев и героинь в романах
Достоевского; Соня Мармеладова, князь Мышкин, Хромоножка,
книгоноша Софья Матвеевна, мать Аркадия Долгорукого, старец
Макар Долгорукий, Алеша Карамазов, старец Зосима.
В письме к брату в связи с публикацией 1-й части «Записок из
подполья» в журнале «Эпоха» Достоевский жаловался на цензуру:
«Свиньи цензора, там, где я глумился над всем и иногда
богохульствовал для виду, — то пропущено, а где из всего этого я
вывел потребность веры и Христа, — то запрещено...» (282; 73).
Уста овить точно меру искажения авторского текста цензурой
не представляется возможным, так как автограф не сохранился.
Однако в последующие издания Достоевский не внес
существенных исправлений, и следов авторской правки на основе первого
издания не известно. Ясно, что не только для цензуры, но и
вообще для первых читателей «Записок из подполья» это
произведение казалось «циничным» — именно так определила его
27 Бахтин M. М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 62-63.
78

ОСОБЕННОСТИ «СКРЛЦЕВГДКНИЯ» АОСТОКВСКОГО
А. П. Суслова" . Видимо, возникало ощущение, что новая вещь
Достоевского не содержит никакого нравственного противовеса
изломанному и неприглядному подпольному герою.
В критике, как при жизни писателя, так и после его смерти,
нередко отождествляли Достоевского с его героем (H.H. Страхов,
Л. Шестов). M. М. Бахтин указал на диалогическую природу
«Записок из подполья», герой которых постоянно обращен к некоему
воображаемому оппоненту.29 Можно утверждать, что диалог в
этом произведении носит тотальный, перекрестный характер: он
направлен как вовне, так и внутрь; здесь происходит
напряженное взаимодействие рассудка и восстающего против него,
неподотчетного разуму, иррационального, глубинного ядра личности,
«воли» человека, его «хотенья»; при этом происходит также
потаенный, не всегда осознаваемый героем конфликт в его сердце,
которое «помрачено», но инстинктивно хотело бы чистоты и веры.
Эта «потребность веры и Христа» осталась в произведении,
несмотря ни на какую цензуру, так как была заложена на столь
глубоком уровне, что не подлежала механическому отсечению.
Глубоко христианская мысль «Записок из подполья»
целомудренно заложена в «сердцевине» произведения, воспринятого под
воздействием его формы как «циническое».
Начиная с «Записок из подполья», устанавливается сложная и
неразрывная связь между «самосознанием» героя, миром его
идей и жизнью его сердца. Романы Достоевского могут быть
рассмотрены как грандиозное исследование всех возможных
вариантов этого сложного хитросплетения. Идеи, которые вынашивают
его герои, которыми они мучаются и за которые расплачиваются
жизнью, только тогда действенны и обретают существенное
значение, когда они пережиты сердцем. Именно сердце, его отклик
или, напротив, молчание становится критерием истинности или
неистинности идейных убеждений и всего жизнечувствия.
Истина же для Достоевского — в личности Иисуса Христа и
евангельском учении; она единственна, непреложна и внерациональна.
«Все Христовы идеи оспоримы человеческим умом и кажутся
невозможными к исполнению», — писал Достоевский в записной
тетради 1880-1881 гг. (27; 56). Логика, убеждения, даже согласие
их с совестью, не проверенные высшим критерием Христова уче-
28 Ф.М.Достоевский: Статьи и материалы / Под ред. А.С.Долинина. Сб. 2.
Л.;М., 1924.С. 269.
29 Бахтин M. М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 70.
79

ния, для Достоевского — зыбкая почва, на которой возрастают
гибельные заблуждения. «Совесть без Бога есть ужас, она может
заблудиться до самого безнравственного. Недостаточно
определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще
беспрерывно возбуждать в себе вопрос, верны ли мои
убеждения? Проверка же их одна — Христос, но тут уж не философия,
а вера...» (27; 56). Эта «проверка», по Достоевскому, не головное,
рассудочное дело; она должна совершаться в глубинах личности
человека, в его сердце, там, где «дьявол с Богом борется». В своих
романах Достоевский приходит путями художника и мыслителя
к той концепции человека и его духовой жизни, которая
представлена в Библии.
Сердце, по библейскому учению, — это центр всего духовно-
физического бытия человека: «Больше всего хранимого храни
сердце твое; потому что из него источники жизни» (Прит. 4: 23).
В книгах Ветхого и Нового Завета содержится много изречений,
обращенных к человеческому сердцу, которое может помутиться
от греха и злых помыслов, но может и возвыситься до истинной
мудрости. Собранные вместе библейские изречения о сердце
являют чрезвычайно выразительную, разностороннюю и «полифонич-
ную» картину человеческого бытия в единстве его полярных
начал.30 Приведем лишь некоторые примеры: «Блуд, вино и напитки
завладели сердцем их» (Ос. 4: II); «И сердце свое окаменили,
чтобы не слышать закона и слов, которые посылал Господь Саваоф
Духом Своим» (Зах. 7: 12); «...и в сердце всякого мудрого вложу
мудрость, дабы они сделали все, что я повелел тебе» (Исх. 31:6);
«Ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния,
любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления. Это оскверняет
человека...» (Мф. 15: 17-20); «...Вы — письмо Христово, <...>
написанное не чернилами, но Духом Бога живого, не на
скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца» (2 Кор. 3: 3).
Библейское учение о сердце охватывает всю многосложность
человеческой жизни, рассматривая ее не только в крайних
состояниях греховности, подвластности злу или чистоты и высшей
одухотворенности, но во всех промежуточных, переходных
состояниях, которые намного чаще встречаются в реальности.
Библейскому учению о сердце посвятил одну из лучших своих
30 См.: Симфония или алфавитный указатель к Священному Писанию.
Изд. 3-е. Иэд-во Миссионерского Союза «Свет на Востоке» Корнталь,
1971. С. 936-944.
80

работ — «Сердце и его значение в духовной жизни человека по
учению Слова Божия» — современник Достоевского П. Д. Юрке-
вич.31 Опираясь на Священное Писание и на творения отцов
Церкви, Юркевич вывел следующие основные положения
относительно значения сердца в жизни человека во всем ее многобра-
зии (подтвердив их обильными и выразительными цитатами):
«Сердце есть хранитель и носитель всех телесных сил человека;
<...> средоточие его душевной и духовной жизни <...> В сердце
зачинается и рождается решимость человека на такие или другие
поступки; в нем возникают многообразные преднамерения и
желания; оно есть седалище воли и хотений. <...> Сердце есть
средоточие <...> душевных чувствований, волнений и страстей.
Сердцу усвояются все степени радости, от благодушия <...> до
восторга и ликования пред лицом Бога; все степени скорбей, от
печального настроения <...> до сокрушающего горя <...>; все
степени вражды от ревнования и горькой зависти до ярости, когда
человек скрежещет зубами своими. <...> От сострадания сердце
превращается. <...> Благодатное Слово Божие действует яко огнь
горящ <...>; сердце воспламеняется и горит, когда к нему
прикасается луч божественного слова...».32 В своих рассуждениях
Юркевич подчеркивал, что столь частое повторение в разных
контекстах слова «сердце» в Священном Писании, а также и в
святоотеческой литературе является не результатом «случайного
образа слововыражения», а указывает на то, что «священные
писатели определенно и с полным сознанием истины признавали
сердце средоточием всех явлений человеской телесной и
духовной жизни».33
Произведения Достоевского 1860 — 1870-х гг. в понимании
сердца и его значения во всех областях духовно-нравственной
жизни человека обнаруживают близость к библейской концепции
и ее трактовке Юркевичем. Настойчивая частота употребления
писателем слова «сердце» также имеет глубоко неслучайный
характер и говорит о пристальном внимании Достоевского к
человеческому сердцу, в котором завязываются и разрешаются все
важнейшие проблемы и «вековечные» вопросы. Вероятность того,
что Достоевский был знаком с работой Юркевича «Сердце и его
значение в духовной жизни человека по учению Слова Божия»
31 Юркевич П. Д. Философские произведения. М., 1990. С. 69-103.
32 Там же. С. 69. 70, 71.
33 Там же. С. 73.
81

особенности «сш^щглгаения» достоквского
достаточно велика , хотя прямых подтверждений этого факта
нет. Но здесь речь идет, конечно же, не о каком-то заимствовании
или влиянии. К сходным результатам в понимании человека
религиозный философ Юркевич и Достоевский, писатель с глубоко
христианским мировоззрением, пришли каждый своим путем;
общей была основа жизнечувствия и миропонимания, главные
постулаты которого заложены в Библии.
Рассмотрим под этим углом зрения лишь некоторые ключевые
моменты в романах Достоевского.
В «Преступлении и наказании», до того как Раскольников
воплотил свой замысел и совершил убийство, его сердце
обнаруживает признаки болезненной, ненормальной деятельности.
Направляясь к старухе на свою «пробу», он чувствует «замирание сердца
и нервную дрожь» (6; 7), а выйдя из ее квартиры, он
останавливается «как будто чем-то внезапно пораженный»: «...И неужели
такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно,
однако, мое сердце!» (6; 10). Раскольников ошибался, приписывая
сердцу «грязь» своих намерений, их источник совсем не здесь, а
в разуме, воле, находящихся в борении с сердцем. Он постоянно
испытывает тоску, неуверенность, его одолевают дурные
предчувствия, его сердце словно бы оказывает противодействие
задуманному. Когда преступление становится неотвратимой
реальностью, работа сердца начинает напоминать работу какого-то
механизма, находящегося на пределе своих возможностей и
готового немедленно выйти из строя. Здесь выразительно
сопоставление боя часов, напоминающего о роковом «семом часе», и
страшного сердцебиения, которое чувствует Раскольников:
«Вдруг он ясно услышал, что бьют часы. <...> Сердце его
страшно билось. <...> Он напрягал все усилия, чтобы все сообразить и
ничего не забыть; а сердце все билось, стукало так, что ему
дышать стало тяжело» (6; 56). Этот «стук» сердца Раскольников
мучительно ощущает на протяжении всего времени своего пути к
преступлению, и если все внешние обстоятельства складываются в
пользу его беспрепятственного продвижения, то сердце изо всех
34 Достоевский проявил интерес к полемике между Юркевичем и
Чернышевским, возникшей в связи с сочинением последнего
«Антропологический принцип в философии» (1860), на которую Юркевич откликнулся
работой «Из науки о человеческом духе», опубликованной в Трудах Киевской
духовной академии (1860, № 4), а работа «Сердце и его значение в
духовной жизни человека по учению Слова Божия» была напечатана там же,
в № 1 за тот же год.
Н2

ОСОБЕННОСТИ «СИРДЦНВГ1Д1-Н11Я» ДОСТОЕВСКОГО
сил этому противится: «Переведя дух и прижав рукой стукавшее
сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал
осторожно и тихо подниматься на лестницу <...> „Не подождать ли еще,
пока сердце перестанет?" Но сердце не переставало. Напротив,
как нарочно, стучало сильней, сильней, сильней...» (6; 61).
После того как все было кончено, стук сердца прекращается,
а в комнате, где было совершено убийство, воцаряется тишина и
с особенной отчетливостью слышны только внешние звуки:
голоса со двора, звуки шагов на лестнице, наконец, жестяной звук
колокольчика. Мерность, раздельность этих звуков словно бы
подчеркивает состояние распадения органических связей всего со
всем; мир теряет свое слитное, гармоническое звучание.
Несмотря на весь ужас, пережитый Раскольниковым, когда пришедшие
дергали дверь и могли вот-вот войти, внутри у него все как бы
замерло, сердце больше не «стукало». И дальше на многих
страницах о сердце едва ли не единственный раз упоминается, когда
при посещении конторы по вызову он понял, что это не было
связано с «тем» делом: сердце его вдруг «опустело» (6; 81). Теперь,
когда Раскольников шагнул за черту, отделившую его от других
людей, резко обозначилась его раздражительность, стали часто
проявляться «бешенство», злая желчная судорога на лице, плохо
скрываемое желание оставаться одному. Стук сердца снова дает о
себе знать, когда Раскольников вступает в борьбу с Порфирием
Петровичем: «...Хорошо или не хорошо, что я иду? Бабочка сама
на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!» (6; 190).
Когда мещанин бросает ему страшное: «Убивец!», «ноги его
ужасно вдруг ослабели, на спине похолодело, и сердце на
мгновение как будто замерло; потом вдруг застукало, точно с
крючка сорвалось» (6; 211).3э Страшно стучит сердце и в том сне Рас-
кольникова, когда он снова проделывает путь к дому старухи и
повторяет свое преступление: «...И чем тише был месяц, тем
сильнее стукало его сердце, даже больно становилось» (6; 213).
В произведениях Достоевского стук, замирание, усиленное
биение сердца всегда сопряжены с переломными событиями в
жизни героев. Своим стуком сердце указывает на предельную
ситуацию. «Стукает» сердце у Свидригайлова, когда он увлекает
Дуню в пустую квартиру. В «Бесах» среди множества героев,
живущих многообразной и сложной внутренней жизнью, единст-
Выразительность этого сравнения отметил И. Анненский; см.: Анненский И.
Книги отражений. М., Наука, 1979. С. 242.
ИЗ

ОСОБЕННОСТИ «С1'РАЩ-ВЕА11НИЯ»АОСТОКВСКОГО
венным, о движениях сердца которого ничего не сообщается,
является Ставрогин. В сцене пощечины хроникер комментирует:
«Разумеется, я не знаю, что было внутри у человека, я видел
снаружи» (10; 66). Внутренняя жизнь Ставрогина для всех
составляет загадку, таимую за бесстрастной маской. Тайна Ставрогина
именно в том, что внутри его опустошенное, утратившее
способность любить сердце. Это становится ясным вполне только в
«исповеди», где впервые можно узнать о том, что происходит в тайниках
его личности. Сердце Ставрогина начинает гулко биться перед
преступлением над Матрешей, причем это биение, так же как и
перед преступлением Раскольникова, связывается с часами: «Я
вынул часы и посмотрел, который час, было два. У меня начинало
биться сердце» (11; 16) — разница в том, что эта связь не
осознается Раскольниковым. Ставрогин же сознательно, с холодной
аналитичностью смотрит на часы, хронометрирует свои действия.
Догадавшись о намерениях девочки, он следит за тем, как она
идет в чулан, выжидает с часами в руках, сердце при этом
«билось до боли» (11; 19); выждав еще четверть часа он убеждается
в самоубийстве Матреши и никем не замеченный уходит. В этой
сцене единственным «свидетелем» преступления Ставрогина
является его сердце. По-настоящему, во всех криминальных
ситуациях в романах Достоевского именно сердце преступника и
выступает как последний свидетель и судья, от которого
невозможно укрыться.
Двусмысленная проблема виновности или невиновности Ивана
Карамазова в отцеубийстве для самого Ивана втайне совершенно
ясна, хотя он и ищет аргументы, доказывающие его
невиновность. В последнюю ночь, проведенную в отцовском доме перед
отъездом, которому придано такое значение, он все время почему-
то прислушивался, «как шевелился и похаживал там внизу Федор
Павлович, — слушал подолгу, минут по пяти, со странным
каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для
чего он все это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не
знал» (14; 251). Но потом он неоднократно возвращался памятью
к этой ночи: «...некоторая незажившая в сердце его царапина»
(15; 49) мучила Ивана, о чем никто не мог даже и подозревать,
может быть, кроме Смердякова. Сердце и в этом случае было
тайным и единственным беспощадным свидетелем, заставившим
Ивана выступить на суде, а Ставрогина написать свою исповедь.
Тихон угадал, что исповедь Ставрогина «идет прямо из
потребности сердца, смертельно уязвленного». За эту проницатель-
84

ОСОБЕННОСТИ «СГ.РДцкВГуД11НИЯ» ДОСТОЕВСКОГО
ность Ставрогин с едкой иронией называет Тихона
«сердцеведом» ( 11 ; 29).
Принято разделять героев Достоевского на бунтарей и
«кротких», атеистов и тех, кто живет по Христовым заповедям. Это
противостояние жизненных позиций носит не только
идеологический, мировоззренческий характер; оно, по Достоевскому,
выражает различия в мироотношении глубинного, личностного
плана, связанные с состоянием человеческого сердца. Порфирий
Петрович «угадывает» преступление Раскольникова, так как
видит в нем симптомы болезни, которой поражено современное
общество: «Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное,
нашего времени случай-с, когда помутилось сердце
человеческое. Тут книжные мечты-с, тут теоретически раздраженное
сердце...» (6; 348). Тема «помутившегося сердца» проходит через
все творчество Достоевского 1860 — 1870-х гг. Это болезнь,
которой страдают в той или иной форме многие герои, от
подпольного парадоксалиста до Ивана Карамазова, включая героев
второго и третьего плана. Им противостоят «чистые сердцем». Мир,
«лежащий во зле», — это мир, в котором «помутилися источники
жизни», по словам Лебедева, «да еще дух свободный, и сердце
чистое, и тело здравое, и все дары Божий при этом хотят
сохранить...» (8, 167-168).
Между героями двух крайних планов в романах Достоевского
представлено все многообразие человеческих характеров, не
являющихся ни крайними отрицателями и бунтарями, ни такими,
кто стремится осуществить со всей возможной полнотой в своей
жизни евангельские заветы. Для таких героев их сердце является
верным подсказчиком во многих жизненных ситуациях и в
отношениях с окружающими. Можно утверждать, что все герои, у
которых есть живое, сердечное отношение к жизни или которые
способны чуть ли не неожиданно его проявить, даже в слабостях
и грехах, все же изображены автором с симпатией. Самое важное
в человеке — это «умное сердце», или «главный ум», как говорит
Аглая князю Мышкину (8; 356). Высказывания о сердце в
романах Достоевского нередко приобретают характер отточенных
формулировок, афоризмов, свидетельствующих о глубочайшей
продуманности всего, что связано с «тайной человека», его сердцем.
Так, Лизавета Прокофьевна говорит: «...Я умею различать. Потому
сердце главное <...> Дура с сердцем и без ума такая же
несчастная дура, как и дура с умом без сердца. Старая истина» (8; 69).
Лизавета Прокофьевна в «Идиоте» вообще является своего рода
85

ОСОБЕННОСТИ «ŒPAUHBlу\КНИЯ» АОСЮКВСКОГО
«оракулом» сердечности, ей принадлежит несколько весьма
колоритных высказываний на эту тему. Бурной жизнью сердца
живут такие герои, как Аркадий Долгорукий и Митя Карамазов.
Неслучайно последнему принадлежит ставшее едва ли не
крылатым размышление об идеале содомском и небесом, которые
уживаются в сердце человека (См.: 14; 100).
Все эти герои с большей или меньшей мерой осознанности
стремятся к идеалу, тоскуют по «чистоте сердца», которая,
однако, является достоянием немногих, полученная ими как дар или
приобретенная ценой трагического жизненного опыта,
многолетней работы над собой и следования путем евангельских заповедей.
Среди героев этого плана есть свои оттенки и градации. Такие,
как Соня, Лизавета, Хромоножка приняли истину Христова
учения чисто интуитивно, внерационально. С.Н.Булгаков писал о
Марье Тимофеевне Лебядкиной: «Хромоножка — ясновидящая,
она из рода сивилл, которые читают в книге судеб с закрытыми
глазами. Но и она не принадлежит к положительным героям Добра,
носителям мужественного начала религии, и она тоже медиум, хотя
по чистоте своего сердца и под щитом своей юродивости,
уродства и слабоумия она недоступна силе зла и открыта добру»36.
К образу героя, которого можно отнести к «носителям
мужественного начала религии», Достоевский подходит постепенно.
Изображение такого героя составляет одну из его заветных задач.
В князе Мышкине проницательность в понимании человеческого
сердца основана на интуитивном сверхзнании; его «главный ум»
как-то связан и с болезнью, от которой также по-особому
утончено его восприятие мира и людей. Любимый Достоевским образ
монаха, схимника, удалившегося от мира и одновременно
мудрого «сердцеведа», сострадающего миру и людям, он воплотил в
образах старцев Тихона и Зосимы, которые являют
мужественную духовность высшего порядка, основанную на опыте
самопознания, самоотречения, «хранения сердца» и трезвения в
согласии со святоотеческим учением.37
В романах Достоевского дана сложнейшая картина борьбы
добра и зла в человеческом сердце, представлен едва ли не весь
Булгаков С. Н. Русская трагедия. Соч. в 2-х т. М., 1993. Т. 2. С. 506-507.
37 См.: Плетнев Р. Сердцем мудрые: О «старцах» Достоевского // О
Достоевском / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1933; Буланов А. М. Святоотеческая
традиция понимания «сердца» в творчестве Ф.М.Достоевского //
Христианство и русская литература: Сб. статей. СПб., 1994. С. 270-306.
86

оа)Бпнн(хгги«(:ЕРДЦЕВгл1?.»11я»А()Стокж:к()Г()
спектр его многообразной жизни, и в своей целостности эта общая
картина сопоставима с христианским («кардиоцентрическим»)
пониманием человека, лежащим в основе библейской антропологии.
Ближе всех к этой мысли подошел В.В.Розанов, который в
одной их своих статей писал: «После Лица и Книги, которых я не
хочу здесь называть, ибо они вне человеческих сравнений,
Достоевский есть самый интимный, самый внутренний писатель, так
что его читая — как будто не другого кого-то читаешь, а слушаешь
свою же душу, только глубже, чем обычно, чем всегда...» .
Достоевский-художник начал свое исследование «тайны
человека» в русле школы сентиментального натурализма и пришел
к ее осмыслению в христианском духе. Чаще всего эта эволюция
связывается с тем, что пережил писатель на Семеновском плацу
и в годы сибирской каторги; несомненно, что сама пристальная
обращенность к сердцу, ко «всем глубинам души человеческой»
также влекла Достоевского по пути понимания человека и его
сердца как глубоко религиозной проблемы.
38 Розанов В. В. Чем нам дорог Достоевский? (К тридцатилетию со дня его
кончины) // Новое время. 1911. 6 августа. С. 4. То же: Властитель дум:
Ф. М.Достоевский в критике конца XIX — начала XX века. СПб., 1997. С. 274.
Далее ссылки на это издание: Властитель дум. С.
87

II

А.МАЙКОВ
ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
1867-1878*
Ф.М.Достоевский был дружен с А.Н.Майковым, начиная со
второй половины 1840-х годов и до конца жизни. Их переписка
представляет собой важнейший материал для изучения жизни и
творчества обоих писателей, их интересов, взглядов и убеждений,
отношений их с писателями-современниками.
Среди друзей, единомышленников, близких знакомых
Достоевского едва ли можно указать кого-либо помимо Майкова, с кем
отношения его были бы столь же длительными и прочными,
начиная с 1840-х годов, когда обоих объединяла (хотя и в разной
мере) близость к идеям утопического социализма, и до 1870-х
годов, когда убеждения обоих писателей приобретают ярко
выраженную славянофильскую окраску. Достоевский писал Майкову
15/27 мая 1869 г. из Флоренции: <«...> Вас и одного только Вас
считаю я человеком по сердцу своему из тех, с которыми
случалось встречаться и жизнь изживать, вот уже в продолжение сорока
восьми лет. Из всех встретившихся, во все 48 лет, вряд ли у меня
был (не говорю уж есть) хоть один такой, как Вы (я о брате
покойном не говорю). Мы с Вами хоть и розной общественной жизни,
но по сердцу и по сердечным встречам, по душе и дорогим
убеждениям — почти однокашники. Даже выводы ума и всей прожитой
жизни нашей до странности, в последнее время, стали схожи у нас
обоих, и думаю, что и сердечный жар один и тот же» (29|; 38)1.
Однако, будучи единомышленниками, Достоевский и Майков
каждый по-своему осмысляли одни и те же идеи. Увлекшись
' Первая публикация: Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник 1982.
Л.: Наука, 1984. С. 60-98. Для настоящего издания заново
отредактирована вступительная статья, обновлен и расширен справочный аппарат.
1 История дружеских и идейных отношений Достоевского и Майкова
подробно описана в кн.: Гачева А. «Нам не дано предугадать, как слово наше
отзовется...»: Достоевский и Тютчев. М., 2004. С. 569-637 (глава «„Дружное
искание истины соединенными силами..." (Ф.М.Достоевский, Ф.И.Тютчев,
А.Н.Майков)»).

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ЛОСПХ)ПВСКОМУ
утопическим социализмом и критикой социального устройства
России, Майков оказался в среде радикально настроенной
интеллигенции 1840-х годов. Но это общественное движение,
очевидно, было органически чуждо ему. Консерватизм, умеренность
были всегда присущи натуре Майкова, и он очень рано отошел от
кружка петрашевцев." После этого процесс поправения Майкова
происходит неуклонно, и в 1850-1870-х годах он исповедует
вполне консервативные и даже официозные взгляды на многие
важные вопросы современности. Весьма ярко это иллюстрируют
его письма к Достоевскому за границу (1867-1871), когда
переписка их была особенно интенсивной. В своей речи на
торжественном общем собрании Славянского общества 14 февраля 1881 г.,
посвященном памяти Достоевского, Майков вспоминал: «Годы,
проведенные им за границей с 1867 года по 1871 включительно,
вызвали между нами постоянную переписку, которая еще более
закрепила в нас общность идей и взглядов, симпатий и антипатий,
так что по возвращении его из-за границы в Петербург видаться
часто сделалось нашею взаимною потребностью. <...>
Беседовали мы с ним по многим часам в течение многих лет, вырабатывали
сообща многие идеи, спорили, судили друг друга помогали таким
образом один другому уразумевать вещи. Текущие дела,
отдельные случаи частной и общей жизни, великие события, которые мы
пережили во внутренней жизни нашего отечества и на мировом
поприще, — все это приводилось к своему
всемирно-историческому значению: все мелкое, случайное, преходящее приводилось
в логическую связь с общим началом»3. Этот характер личного
общения двух писателей нашел свое выражение и в их переписке.
В письмах к Достоевскому Майков стремился как можно
полнее освещать различные стороны жизни России. Для Достоевского
письма из России, и особенно письма Майкова и Н.Н.Страхова,
имели исключительное значение, так как давали ему возможность
не утратить живой связи со всем, что происходило на родине,
скрашивали его одинокую, изолированную от окружающего мира
жизнь за границей. «Вы, конечно, не можете себе вообразить, как
Ваши письма меня здесь оживляют, — писал Достоевский
Майкову 11/23 декабря 1868 г. из Флоренции. — Вот уже с мая
2 См. об этом признание самого Майкова в черновом письме его к
М.А.Языкову, которое приводится в статье: Ямпольский И. Г. Из архива
А.Н.Майкова // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1974 год. Л.,
1976. С. 37-38. Там же см. о повороте во взглядах Майкова и о написании
им верноподданического стихотворения «Коляска» (1854) (С. 33-42).
3 Ф.М.Достоевский. Биография, письма и заметки из записной книжки.
СПб., 1883. С. 54, 56 (трет. паг).
92

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСГОМВСКОМУ
месяца не читал ни одной русской газеты! Получаю только один
„Русский вестник", и день получения книжки — целый
праздник! <...> Судите после того, как же мне дороги письма такого
изведанного и испытанного приятеля, как Вы. А когда Вы пишете
мне о Ваших беседах со Страховым, то ведь я точно сам тут
присутствую» (282; 327-328).
Очевидно, что информация Майкова о событиях в
общественной жизни России носила весьма тенденциозный характер.
Например, в письме от 14 марта 1868 г. Майков сообщает о вступлении
на пост министра внутренних дел А.Е.Тимашева, заменившего
Н.А.Валуева. А.Е.Тимашев, бывший шеф жандармов и
управляющий III отделением, был государственным деятелем,
сформировавшимся в николаевскую эпоху, и представлял собою тип
нерассуждающего служаки. Понятно, что смена министерства, во
главе которого стал теперь Тимашев, признавалась многими (даже
вполне умеренными либералами, не говоря уже о радикально
настроенной части общества) как безусловный признак движения
правительства в сторону реакции. Майков же приветствует
вступление Тимашева на пост министра. Более того,
недвусмысленные обещания Тимашева сломить всякое «противодействие»,
иными словами — задушить освободительное движение,
вызывают у Майкова явно одобрительную реакцию (письмо 4).
Не меньшей определенностью отличается отношение Майкова
к польскому вопросу.4 Здесь он солидаризируется с катковским
направлением, с общим духом «Московских ведомостей»,
занимавших последовательную, непримиримую антипольскую и
антидемократическую, враждебную по отношению к современным
радикальным движениям позицию. Революционное движение в
России (у Майкова — «нигилизм») и на ее западных окраинах
представляется ему главным бедствием русской жизни, борьба с
которым понимается как задача патриотическая. Все факты
революционного движения в России (упоминание о процессах 1862-
1863 гг., о студенческих волнениях 1869 г. и о процессе Веры
Засулич) и на Западе (взлет революционного движения во Франции
в 1871 г.) освещаются Майковым с крайне правых позиций,
оцениваются резко отрицательно. Однако из самого материала писем
становится очевидным, что широкое распространение революционных
4 Отношение Достоевского, Тютчева и И.С.Аксакова к польской проблеме
глубоко проанализировано в кн.: Гачева А. «Нам не дано предугадать...»
С. 485-507 (гл. «Польский вопрос»). Отношение Майкова к этой проблеме
было более односторонним.
93

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
идей в России и на Западе в 1860-1870-е гг. приобрело большое
влияние и стало общественно значимой проблемой, в отношении
которой Майков и Достоевский были единомышленниками.
В письме от 25 февраля 1870 г. Майков пишет о нечаевском
процессе, которым так остро интересовался Достоевский: «Ведь
тут уж не мнения политические, тут уголовное дело, — неужели
новая нравственность с этих подпольных заговорщиков снимает
даже кровь и дозволяет все средства! Это ужасно! <...> А какие
явления в обществе от новых доктрин! Верите ли, что если взять
хоть круг моих знакомых, в редком семействе отец и мать не
несчастные люди в мире от сынков и особенно от дочек, ибо
прямо идут в разврат, в холодный разврат по убеждениям! тяжкая
борьба предстоит обществу — и на что оно обопрется? У меня
растут дети: верите ли, со страхом смотришь в свою и их
будущность» (письмо 14). «Нечаевщина», представлявшая собой крайнее,
уродливое выражение радикальных направлений эпохи,
рассматривается Майковым как наиболее выразительное и
симптоматичное явление, характеризующее революционное движение вообще.
Этой же идеей руководствовался Достоевский при создании
своего романа «Бесы».
Впрочем, Майков вынужден был, хотя и с раздражением, все-
таки признать, что идеалы революции обладают особой
притягательностью для молодежи. «Ведь у нигилистов есть хотя и
глупый, — пишет он, — но соблазнительный идеал» (письмо 11).
Во многих вопросах общественно-политической жизни
России Достоевский и Майков — несомненные единомышленники:
«Общие начала давно выработаны у нас с вами — с двух слов
понимаешь», — писал Майков (письмо 3). В его письмах
постоянно звучат темы Достоевского. Так, например, Майков негодует
против западников, которые, по его мнению, явились духовными
отцами современного нигилизма, — характерно в этом
отношении «антитургеневское» письмо от 27 августа 1867 г., в котором
Майков обвиняет Тургенева в ненависти к России. Однако в своих
размышлениях о деятелях 1840-х годов (в связи с романом
Писемского «Люди сороковых годов») Майков пытается пересмотреть
свое отношение к Белинскому и Грановскому. Концепция
Майкова сводится к тому, что если бы они оба дожили до 1860-х гг.,
то, по его мнению, отошли бы от западничества и примкнули бы
к «русскому направлению». «<...> Горе — умереть на полпути и
остаться неконченным образом в истории <...>» — пишет Майков
(письмо 7). Его уверенность в направлении возможной эволюции
94

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОС! (ШВСКОМУ
Белинского и Грановского диктуется отчасти полемической
задачей — спором с концепцией некрасовской «Медвежьей охоты»,
только что появившейся в «Отечественных записках». Майков
хочет «отвоевать» наиболее ярких деятелей 1840-х гг. у
демократической литературы 1860-х гг. Можно предположить, что
Достоевский продолжил разговор с Майковым в «Дневнике писателя за
1873 г.» (глава «Старые люди»): «О, напрасно писали потом, что
Белинский, если бы он прожил дольше, примкнул бы к
славянофильству. Никогда бы не кончил он славянофильством. Белинский,
может быть, кончил бы эмиграцией <...> и скитался бы теперь
маленьким и восторженным старичком с прежнею теплою верой, не
допускающей ни малейших сомнений, где-нибудь по конгрессам
Германии и Швейцарии <...>» (21; 11-12). Домысливая
возможную биографию Белинского, Достоевский явно отвечает какому-то
оппоненту и с определенным полемическим азартом рисует
совершенно противоположную картину. Вопрос о дальнейшей
возможной эволюции Белинского был предметом неоднократного
обсуждения в близком Достоевскому кругу, и в иных случаях он
допускал и славянофильский итог идейных скитаний критика.5
Весь круг имен и тем, которые фигурируют в письмах
Майкова, дает возможность соотнести их с «Бесами» Достоевского.
И дело не только в том, что у Майкова есть отзывы на этот роман
(например, в письме от 13 марта 1871 г.). Сама тематика этих
писем, еще до «Бесов», соответствует роману: антинигилистический
пафос, отношение к западничеству, проблема 1840-х гг., процесс
Нечаева — все это темы будущего романа Достоевского. Однако
письма Майкова дают скорее материал для «антинигилистического
романа», в то время как «Бесы» Достоевского выходят за рамки
узко тенденциозного произведения, написанного «на злобу дня».6
Глубокое проникновение в жизнь и современность сообщает
мировоззрению Достоевского более сложный, противоречивый и
трагический характер, чем это мы находим у Майкова. Печатаясь
в «Русском вестнике» Каткова, редактируя журнал «Гражданин»
В. П. Мещерского и, казалось бы, солидаризируясь с общим
направлением этих изданий, Достоевский никогда полностью не
становился на позиции официальной идеологии. Более того, в 1870-е гг.
как в публицистике Достоевского, так и в художественных
произведениях можно отметить мысли о его внутренней связи с
5 См. прим. к статье «Старые люди»: 21; 384.
6 Об отличиях «антинигилистических» романов и повестей 1860-х гг. от
«Бесов» Достоевского см. комментарий В. А. Туниманова: 12; 254-256.
95

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
идеями юности.7 По поводу Нечаева Достоевский в «Дневнике
писателя за 1873 г.» высказывал знаменательную мысль: «Почему
же вы знаете, что петрашевцы не могли бы стать нечаевцами, то
есть стать на нечаевскую же дорогу, в случае если б так
обернулось дело! Конечно, тогда и представить нельзя было: как бы это
смогло так обернуться дело! Не те совсем были времена. Но
позвольте мне про себя одного сказать: Нечаевым, вероятно, я бы не
мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог
бы... во дни моей юности» (21; 129).
Отсюда и отношение Достоевского к молодому поколению, к
«разбрасывателям прокламаций» не может быть сведено только
к осуждению, — оно отмечено пристальным, а порой и
сочувственным вниманием, стремлением если не принять, то понять
убеждения революционной молодежи. Именно здесь
обозначилось расхождение между Достоевским и Майковым, несколько
омрачившее их отношения во второй половине 1870-х гг.
В 1875 г. в связи с печатанием «Подростка» в «Отечественных
записках» произошло некоторое сближение Достоевского и
Некрасова, и Майков, безусловно, не мог одобрительно отнестись к
этому. В письме к А.Г.Достоевской от 6 февраля 1875 г.
Достоевский пишет о некотором «нерасположении», которое он
заметил по отношению к себе во время визита к Майкову и связал это
именно с печатанием «Подростка» в «Отечественных записках»:
«Он же встретил меня по-видимому радушно, но сейчас же
увидал я, что сильно со складкой. Об романе моем ни слова и видимо
не желая меня огорчать. <...> Я было заговорил насчет того, что
если Толстой напечатал в „Отеч<ественных> записках", то
почему же обвиняют меня, но Майков сморщился и перебил разговор,
но я не настаивал» (292; 9).
Негодующую реакцию со стороны Майкова вызвал эпизод,
свидетелем которого он стал на обеде профессоров и литераторов
в честь Тургенева 13 марта 1879 г.: на вопрос, заданный
Достоевскому кем-то из молодых людей, о причинах печатания его
романов в «Русском вестнике», писатель не нашел никаких других
объяснений, кроме того, что там выше гонорары и не так
придирчива цензура. Майков ждал, что его давний друг н
единомышленник скажет об убеждениях, которые связывают его с
Катковым, и был потрясен, не услышав этого.
7 См.: Комарович В.Л. «Мировая гармония» Достоевского» // Властитель
дум. С. 583-611.
96

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОКВСКОМУ
В этот же день Майков пишет Достоевскому письмо, в
котором прямо высказывает свои чувства в связи с этим инцидентом:
«Любезнейший Федор Михайлович! Вернулся я с Тургеневского
обеда измятый, встревоженный, несчастный, одинокий. <...> Удар,
от которого у меня забилось сердце, нанесен был в святую святых
души моей, поколебал веру в человека — хуже, веру в трех
праведников — <...> этот удар нанесли Вы. Поймите меня. <...>
Я ждал, Вы, как независимый, должны были сказать: по
сочувствию с Катковым и по уважению к нему, даже по единомыслию во
многих из главных пунктов <...> Вы уклонились, не сказали.
Как? из-за денег Вы печатаете у Каткова? Ведь это несерьезно,
это не так. <...> Разве это передо мною пример, как Вы
приобретаете доверие молодежи? Скрывая перед нею главное,
подделываетесь к ней? Пока меня осаждают эти вопросы, я не могу прийти в
себя! Не могу помириться с тем, что вы уже не тот перед моими
глазами как были до той минуты! <...> Отправить к Вам это
письмо или нет? Что из того должно быть? Впрочем, отправлю,
всегда действовал начистоту. Будь что будет»8. Это письмо было
последним в переписке Майкова с Достоевским. Возможно, что
более поздние письма не сохранились.
Достоевский явно не хотел быть причисленным к
«ретроградам» не потому, что ему нужна была популярность у молодежи.
Он находил в себе сочувствие к ее поискам, ее мятежному и
неуспокоенному духу и даже стремился вступиться за молодое
поколение, за идеалы социализма, когда они подвергались нападкам
со стороны рьяных реакционеров.9
И если Майков писал о том, что испытывает чувство страха за
будущность молодого поколения, в котором он видит испорчен-
8 Ф.М.Достоевский: Материалы и исследования. Под ред. А.С.Долинина.
Сб. 2. Л., 1924. С. 364-365. Здесь же изложена история этого инцидента —
С. 361-363. (Далее ссылки на это издание: Достоевский. Сб. 2. С...).
9 См.: Туниманов В. А. Публицистика Достоевского. «Дневник писателя» //
Достоевский — художник и мыслитель. М., 1972. С. 167. Там же приводятся
слова Достоевского в связи с книгой генерала Р.Фадеева «Русское
общество в настоящем и будущем (чем нам быть?)»: «Ростаслав Фадеев и Фурье.
Нет, я за Фурье... Я даже отчасти потерпел за Фурье наказание... и давно
отказался от Фурье, но я все-таки заступлюсь. Мне жалко, что генерал-
мыслитель трактует бедного социалиста столь свысока. То есть все-то эти
ученые и юноши, все-то эти веровавшие в Фурье, все такие дураки, что
стоило бы им прийти только к Ростиславу Фадееву, чтоб тотчас поумнеть.
Верно, тут что-нибудь другое, или Фурье и его последователи не до такой
степени все сплошь дураки, или генерал-мыслитель уж слишком умен.
Вероятнее, что первое» (21; 265).
97

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА к достсжвскому
ность, развращенность «новыми идеями», отсутствие
спасительной веры, то Достоевский об этой же молодежи, в письме к
студентам Московского университета от 18 апреля 1878 г., писал:
«<...> никогда еще не было у нас, в нашей русской жизни, такой
эпохи, когда бы молодежь, (как бы предчувствуя, что вся Россия
стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездной)
в большинстве своем огромном была более, как теперь,
искреннею, более чистою сердцем, более жаждущею истины и правды,
более готовою пожертвовать всем, даже жизнью, за правду и за
слово правды. Подлинно великая надежда России!» (ЗОь 23).
Однако эти разногласия не привели к разрыву давних
дружеских отношений двух писателей, которых связывали не только
общность взглядов, но и глубокая взаимная симпатия.
Достоевский не мог не ценить всего, что сделал для него и его семьи
Майков во время его заграничных скитаний.
Для Достоевского письма Майкова имели очень большое
значение в плане его самоощущения, самопроверки в процессе
работы над произведениями, которые были написаны вне России.
Он с острым интересом читал отзывы Майкова о только что
изданных своих романах и повестях или об их отдельных частях
(«Идиот», «Вечный муж», «Бесы»). Интересен отзыв Майкова о
несохранившейся статье Достоевского о Белинском (письмо 2).
Первостепенную важность для писателя представляли
получаемые им через Майкова мнения первых читателей его
произведений, которые выслушивались им с особым пристрастным
интересом и, вероятно, оказывали свое воздействие на процесс его
дальнейшей работы над романами «Идиот» и «Бесы». Посредство
Майкова помогало Достоевскому установить контакт с
читателями в России.
Письма содержат также весьма богатые и многообразные
сведения о современной литературной жизни, иногда даже с
элементами скандальной хроники из сферы литературного быта (см.,
например, письмо 12 — о ссоре между литераторами
Д.Ф.Щегловым и Е.Ф.Зариным). Майков стремился «включить» своего
корреспондента в литературную повседневность Петербурга, с тем
чтобы он меньше ощущал свою изолированность. В этом смысле
он считал, вероятно, что Достоевскому могут быть небезынтересны
факты разномасштабные.
Через посредство Майкова (в данном случае как и
Н.Н.Страхова) Достоевский становится сотрудником нового журнала
«Заря», вступает в обсуждение помещаемого в нем материала (пись-
98

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОНВСКОМУ
ма 7, 10, 15). В письмах содержатся и некоторые сведения о
внутриредакционной жизни этого журнала, имеющие значение
для его истории.
Майков сообщает также Достоевскому о литературных
новинках, давая им свою оценку. Так, например, в письме от 24 мая
1868 г. он пишет о только что вышедшей в свет трагедии
А.К.Толстого «Царь Федор Иоаннович»: «Алексей Толстой
напечатал „Феодора Иоанновича". Характер Феодора очень
интересен, возбуждает сочувствие своими добрыми намерениями и
слабостью — очевидно, человек назначен к угодническому подвигу,
а очутился на престоле. Очень хорошая мысль. Жена его Ирина
тоже недурна. Остальные лица, по прочтении, через несколько
дней пропадают в воображении. Годунов, как и в „Грозном",
противен. Опять и здесь проводится мотив, нестерпимый для меня
в „Грозном", — предсказание волхвов его политики. И на этом
предсказании вырос весь Годунов. Это черт знает что. Умный,
могучий Годунов — создание того, что сбрехали волхвы! Как у
Пушкина-то он — человечен!» (письмо 6).
Среди литературных новинок Майков называет «Медвежью
охоту» Некрасова (1868), романы «Обрыв» Гончарова (1869) и
«Люди сороковых годов» Писемского (1869), собрание сочинений
А.Ф.Гильфердинга (первые два тома — 1868) и др. Кроме того,
письма содержат отклики на журнальную полемику, упоминания
критических статей и обзоров, публиковавшихся в журналах
различных направлений, — например, дается оценка разборам «Войны
и мира» Анненкова в «Вестнике Европы», Писарева в
«Отечественных записках» (письмо 3) и Страхова в «Заре» (письмо 10).
В вопросах литературных Майков также выступает противником
демократического направления, предпочтение он отдает
безусловно статьям Н.Н.Страхова, которого высоко ценит как
публициста и критика, представлявшего то антизападническое,
почвенническое направление общественной мысли, которое Майков
считал своим.
Достоевский весьма высоко ценил поэтическое творчество
Майкова и интересовался его творческими замыслами. В своих
письмах Майков подробно рассказывает о работе над переводом
«Слова о полку Игореве» (письма 2, 3, 7), о замысле цикла
рассказов для народа из русской истории (письмо 11). В письме от
1 О журнале «Заря» в письмах Достоевского Майкову и Страхову см.: 282;
334-335; 29,; 14-18, 29-36, 71-73 и др.
99

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
17 сентября 1868 г. Майков пишет о переработке своей поэмы
«Три смерти» («Переделал, т. е. почти вновь написал вторую
половину второй части „Люция" <...> Это теперь вещь конченная.
Теперь могу приняться и за издание сочинений»). Таким образом,
здесь зафиксирован важный момент работы Майкова над
произведением, которое следует отнести к числу лучших его созданий.
Эти сведения могут иметь определенный интерес для биографии
Майкова-поэта.
Со страниц публикуемых ниже писем облик Майкова
предстает в самом благоприятном свете с чисто человеческой точки
зрения. Майков являлся посредником Достоевского во
всевозможных денежных делах, связанных с его родственными
отношениями. В этих вопросах трудно представить себе более
заботливого и преданного исполнителя всех хлопотливых и подчас
весьма щепетильных поручений Достоевского. Майков проявлял
исключительную дружескую преданность и не жалел своего
времени для исполнения его просьб (заботы о пасынке писателя
П.Исаеве, семье М.М.Достоевского, хлопоты по делам со Стел-
ловским и т. д.). «Характер его отношений к людям, близким и
чужим, во многом определялся полнотой и искренностью его
веры, — пишет современный биограф семьи Майковых. —
Майкова отличала не только готовность помочь ближнему
(достаточно вспомнить о его отношениях с Ф.М.Достоевским), но редкое
умение простить обиду или несправедливость. Это была
совершенно осознанная жизненная позиция...»".
Дружба обоих писателей длилась почти сорок лет и
сохранилась до последних дней Достоевского, когда Майков находился
в доме уже смертельно больного писателя в качестве одного из
близких ему людей. Присутствовал он и на похоронах
Достоевского, и в своей речи, посвященной его памяти (не произнесенной,
но напечатанной в «Новом времени»), Майков подчеркнул
значение того внутреннего перерождения, которое испытал
Достоевский на каторге.12
Публикуемые 24 письма Майкова к Достоевскому (1867-1878)
хранятся в рукописном отделе Российской государственной
библиотеки (РГБ, ф. 93, П.2.6. 42-44)13. Они органически входят в
11 Володина И. В. Майковы. СПб., 2003. С. 232.
12 См.: Новое время. 1881. № 1775 (5 февраля).
13 В состав этих же единиц хранения входят: 1) копия опубликованного
письма Майкова от 10 мая 1868 г.. сделанная рукой А.Г.Достоевской, —
подлинник в РО ИРЛИ (см.: Достоевский. Сб. 2. С. 351-353); 2) письмо от
ИХ)

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТИГ-ВСКОМУ
состав обширной переписки писателей и составляют большую ее
часть.1 Отдельные выдержки из этих писем были опубликованы
А.С.Долининым в примечаниях к письмам Достоевского
(Достоевский Ф.М. Письма. М.; Л., 1928-1959. T. I-IV). Все эти
случаи особо оговорены.
Стоит отметить, что письма Майкова и вообще все, что
написано его рукой, представляет собой серьезную текстологическую
проблему: почерк Майкова очень труден для прочтения. Он знал эту
свою особенность и в одном из писем спрашивал Достоевского:
«Не знаю, разбираете ли вы мои griffonage [каракули (франц.)]?»
(Письмо 11). Этими трудностями можно объяснить
незначительные расхожденеия в прочтении отдельных слов в опубликованных
А.С.Долининым фрагментах этих писем и в настоящей
публикации, в которой все же остаются неразобранные слова (помечены
в скобках: нрзб.). Разночтения с публикацией А.С.Долинина
специально не оговариваются.
В первой публикации этих писем (Памятники культуры.
Новые открытия. Ежегодник 1982. Л., 1984)'5 были сделаны
некоторые купюры, относящиеся к резким высказываниям Майкова по
польскому вопросу. В настоящем издании все эти изъятия
восстановлены.
Письма публикуются с частичным сохранением пунктуации и
орфографии оригинала.
7 августа 1869 г. с припиской Н.Н.Страхова (См.: Шестидесятые годы.
Материалы по истории литературы и общественному движению. М.; Л., 1940.
С. 264); 3) телеграмма (1871), короткая записка (б. д.), листок с
денежными расчетами (б. д.); 4) письмо члена Совета Славянского
благотворительного общества С.А.Золотарева (19 ноября 1878 г.) с приглашением
Достоевскому и Майкову принять участие в обеде, организованном
Советом общества в честь министра народного просвещения и духовных дел
Сербии А. Васильевича.
14 Публикации писем Майкова к Достоевскому, предшествовавшие
настоящей, см.: 1) 1867-1871 (9 писем); 1872-1879 (4 письма) —
Достоевский. Сб. 2. С. 332-365; 2) 7 августа 1869 (1 письмо) — Достоевский Ф. М.
Письма. T. I-IV. 1928-1959. Т. II. С. 458 (далее: Письма: Т.; С); 3) 23
сентября 1870 г. (1 письмо) — Русский современник. 1924. № 1. С. 208-211 ; 4) 20
ноября 1871 г. (1 письмо) —Лит. наследство. Т. 15. 1934. С. 149.
15 При подготовке первой публикации писем А. Майкова помощь в
прочтении сложных мест автографа оказал В.М.Сергеев (1938-1994). Цитаты из
писем Майкова, опубликованных в «Памятниках культуры...»,
неоднократно использовались впоследствии в примечаниях к Полному собранию
сочинений Ф. М.Достоевского в 30-ти тт., а также в других научных изданиях.
101

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
*&<-<<*+. tYtY
+<*<& ми Л%* JytJuiit ~*иуы* л^уии +*uiS**J, 1**J*******
*JLr«■■■'«.... *£>.*«, *4nw^C -k* *?*«- !
^
.У
fcT-
+v $~
**>
<u*(^ ~ >^^л*«Л, if*M»y*/^ Peewit <**• yw* rt^rn,^
t^uuL
f^^u^y
102

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТСЖВСКОМУ
I16
Вчера получил я Ваше письмо, любезнейший Федор
Михайлович, и спешу перекинуть вам несколько слов. Экой же вы
какой, ей Богу! ну что бы, кажется, на 4000 остановиться! или бы
половину Анне Григорьевне, а потом другою рисковать! Но об
этом уж нечего говорить. Главное — как дальше жить? Вижу, что
хоть умри, а надо. Я и сел поскорее написать вам, чтобы моя
проволочка не лишила вас бодрости работать. Постараюсь достать.
Сам я, по поводу производства в чин, терплю вычет, четвертый
месяц вычет почти в 200 р., и не знаю, как буду отдавать за
квартиру за эти 4 месяца. Но уж непременно вам достану. Надобно.
Не назначаю срока, когда, но постараюсь поскорее. Только
работайте, пишите, не создавая себе новых беспокойств. Но об этом
полно.17
Не знал я, что Ив<ан> Алек<сандрович>18 поигрывает: всегда
молчал об этом, а насчет Тургенева — так и должно было быть.
Воображает из прекрасного далека, что Россия на коленях примет
все, что он плюнет, — а оказалось, что она смеет думать и тебя
судить. «Да как же она смеет? Да чтоб ей провалиться!» Вот весь
процесс в нем. И ожидаю, что еще хлеснет он теперь с
бешенством — а Россия-то посмеется и по доброте своей пожалеет.19 Что
16 Является ответом на письмо Ф.М.Достоевского от 16 / 28 августа 1867 г.
(282; 203-215). Отрывки из письма Майкова были напечатаны
А.С.Долининым (Письма: 2; 388).
17 См. в связи с этим письмо Майкова К. Д. Кавелину от 24 сентября 1867 г.,
в котором он ходатайствовал об оказании денежной помощи Достоевскому
через Литературный фонд (Кавелин был в это время секретарем Комитета
Литфонда) — Из неизданных писем А.Н.Майкова о Достоевском /
Публикация И. Г. Ямпольского // Достоевский. Материалы и исследования. Л.,
1980. Т. 4. С. 279-280.
18 Гончаров Иван Александрович (1812-1891). О встрече с Гончаровым в
Бадене Достоевский писал Майкову в письме от 16 / 28 августа . (282; 208-
210). Об отношении Достоевского к Гончарову см.: Письма: 1 ; 490-491.
19 Такое же отношение к Тургеневу Майков высказывает и в письме,
написанном несколько ранее. См.: Достоевский. Сб. 2. С. 338-339. Резкий отзыв
Майкова о Тургеневе соответствует суждениям о нем Достоевского (282;
210-212), является выражением отношения обоих к
либерально-западнической ориентации Тургенева и находится в прямой связи с известной ссорой
писателей во время их встречи в Бадене в 1867 г. См. об этом: Зильбер-
штвйн И. С. Встреча Достоевского с Тургеневым в Бадене в 1867 г. //
Ф.М.Достоевский и И.С.Тургенев. Переписка. Л., 1928. С. 143-187. См.
также примечания А. С.Долинина к указанному письму Достоевского (Письма:
2; 384-388), где говорится о выписке из этого письма, попавшей в руки
103

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСЛЧЖВСКОМУ
у нас деется — не знаю, ибо живу на даче, с мая не видел
литературного лица, читаю только газеты. Много скверного, много
грустного, но вообще все хорошо. Главное, что хорошо, — это
что в среднем обществе развивается сильно самосознание. Катков
и Аксаков недаром трудились.20 Вот в верхних — гораздо туже.
Слишком задавлены комфортом цивилизации, и так легко,
приятно и комфортабельно самоубийство! Европа выработала тысячи
путей и средств для того, чтобы обезнародить всех париев —
молдаван, валахов, грузин, армян и нас в том числе. Но как может
русский писатель поддаться на эту удочку, непостижимо! Ведь
талант в высшей степени инстинкт, чутье правды, жизни, нет
Тургеневу спасения! а опять жаль! — а я от вашего таланта
ожидаю многого — он пишет при таком господстве таких идей в душе
у вас и вокруг. — Но пока довольно с этой писульки, поеду в
город хлопотать и тогда надеюсь написать побольше. Здесь же у
меня на даче ни чернил, ни перьев. Анне Григорьевне поклон.
Весь ваш
А.Майков.
1867, 27 августа
П.И.Бартенева, а затем приобретшей скандальную известность. На
Майкове как корреспонденте Достоевского лежало подозрение, что именно он
предал огласке адресованное ему письмо (такого мнения придерживались
и И.С.Зильберштейн, и А.С.Долинин — см. указанные работы). Однако
более поздними публикациями доказано, что Майков не был причастен к
этой истории, а копия с письма Достоевского, без согласия Майкова, была
снята Н.П.Барсуковым и от него попала к П.И.Бартеневу. Подробнее об
этом см.: Лит. наследство. Т. 86. 1973. С. 411; Рабкина Н. Письма
А.Н.Майкова // Вопросы литературы. 1978. № 4.
20 Катков Михаил Никифорович (1817-1887) — редактор газеты
«Московские ведомости» (с 1863 г.), журнала «Русский вестник» (с 1856 г.). Катковские
издания являлись выразителями официальной идеологии, а в некоторых
вопросах порою даже критиковали справа правительственную политику.
Аксаков Иван Сергеевич (1823-1886) — публицист, поэт, виднейший
представитель славянофильства. Издавал целый ряд журналов и газет:
«Московский сборник» (1852), «Русская беседа» (1858-1859), «День» (1861-1865),
«Москва» (1867-1868), «Москвич» (1868), «Русь» (1880-1885). Был одним из
руководителей Славянского благотворительного комитета. Майков имеет в
виду публицистическую деятельность Каткова и Аксакова. Однако следует
учесть, что взгляды Аксакова не могут быть всецело сведены к
официозным политическим воззрениям, ярким идеологом которых был Катков.
104

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОКВСКОМУ
22'
<1867>
Опять возвращаюсь к Паше22. Он был у нас. Оказалось
хорошо, что ему денег я не дал. В римском праве он разочаровался,
еще не внеся 15 р. На сей раз, так как уже 25 число близко, я дал
ему 15 р., а остальные 10 попридержал. Придет! Он показывал
мне письмо, т. е. несколько строк, и говорил, что вы журите его,
что он не пишет. Но это был заговор с Вашей belle mère и belle
soeur*, чтобы он не расстроивал вас своими письмами, почему
они мне сказали, чтобы я не давал ему вашего адреса. Если это
вам не понравится, то не ругайте нас, ибо все было сделано с
единственной целью вашего спокойствия.
Письмо Ваше и статью получил и переслал к Соловьеву в
Москву.23 Статья — вот какое впечатление производит; автор взялся
рассказывать все, да как стал писать, и увидал, что рассказывать
нельзя. Нет, это только в посмертных мемуарах можно.
Вот что: с чего вы взяли, что в Женеве хороший и здоровый
климат? Да там ветры, раздражающие нервы, мне известные. Зимой
и в Италии — тоже. А вот на другом конце Женевского озера
в Монтре, Кларанс и Вейто Шильон — прелестнейший климат, и
я вам советую туда переехать поскорее. Можете съездить и
нанять, да и переехать. Сегодня я видел Яновского24, приехавшего
21 Является ответом на письмо Достоевского от 15 сентября 1867 г. (282;
215-217). Фраза из этого письма: «Статья вот какое впечатления
производит <...> в посмертных мемуарах можно» — была опубликована
А.С.Долининым (Письма: 2; 390). Дата на письме проставлена рукой
А.Г.Достоевской. Более точная дата: 20, 24 сентября дана в «Летописи жизни и
творчества Достоевского» (Т. II. 1865-1874. СПб., 1994. С. 137; далее:
Летопись: Т.; С).
22 Исаев Павел Александрович (1847-1900) — пасынок Достоевского, сын
его первой жены М. Д. Исаевой (1824-1864).
' тещей и свояченицей (франц.).
23 Соловьев Иван Григорьевич (1818-1881) — московский книгопродавец.
Речь идет о статье Достоевского «Знакомство мое с Белинским»,
написанной для предполагавшегося литературного сборника «Чаша». Достоевский
просил Майкова доставить статью в книжный магазин И. Г. Соловьева для
передачи литератору К. И. Бабикову. Однако, несмотря на то что Майков
выполнил просьбу, статья пропала. Майков сообщал о пересылке статьи
также и в письме от 3 ноября 1867 г. (см.: Достоевский. Сб. 2. С. 342).
Судьба статьи неизвестна.
24 Яновский Степан Дмитриевич (1817-1897) — военно-медицинский
инспектор Московского военного округа, муж артистки А.И.Шуберт, приятель
Достоевского с 1840-х годов. См. также примеч. 167.
105

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
из Италии, — два раза он проезжал Женеву и ужасно досадует,
что не знал о вашем пребывании там. Ну что еще вам сказать?
Ничего не представляется. Поговаривают у нас, как видите, о
разных переменах в администрации — умер Толстой (министр почт)25.
На его место прочат Баранова26. На место Баранова — разных, но
все что-то похоже на вздор, напр<имер> прочат Левашова27,
петербургского губернатора. Это первый губернатор в Петербурге,
о котором говорит город. До него не говорили о гражданских
губернаторах, потому что были все-таки люди не глупые.
Баранов взял себе (в Вильну) помощником Черткова, хорошего,
говорят, русского человека, из славянофильской партии, которому
Аксаков посвятил целую статью.28 Дай-то Бог!
Переехав с дачи, я занялся окончательно Игорем29, кажется,
кончил и теперь впадаю в тоску. Очень бы желал побежать,
побеседовать с вами — да вы далеко и пойти не к кому. Иногда,
видите, не то чтоб сказать хотелось что-нибудь особенное, а так, как
будто музыки послушать, — послушать строю душевного
сочувственного человека. Послушаешь и оживишься и ободришься.
Но ободритесь же и оживитесь вы, переезжайте в одно из
сказанных мест, не отыскивайте наудачу нигде. Зима в Европе везде
скверная, кроме Ниццы и сказанных мест. Хорошо еще, пожалуй,
в России — по крайней мере, дома хорошо. Милую Анну
Григорьевну — за все, что вы о ней пишете, поцелуйте в ручку от
меня. Жена моя кланяется вам обоим, и именно она-то и настаи-
25 Толстой Иван Матвеевич (1806-1867) — сенатор, товарищ министра
иностранных дел, с 1863 г. руководил почтовым департаментом Главного
управления почт, в 1865-1867 гг. — министр почт и телеграфа.
Баранов Эдуард Тимофеевич (1811-1884) — генерал-адъютант,
председатель Совета Главного общества российских железных дорог, в 1866-
1868 гг. виленский, ковенский, гродненский и минский генерал-губернатор
и командующий войсками Виленского военного округа, с 1868 г. — член
Государственного Совета. Министром почт после И. М. Толстого стал А. Е. Тима-
шев (см. примеч. 57).
27 Левашов Николай Васильевич (1827-1884) был С.-Петербургским
генерал-губернатором с июня 1866 г.
Чертков Михаил Иванович (1829-1905) — член Государственного Совета.
В 1865 г. — волынский губернатор. См. статью Аксакова «По поводу
назначения генерала Черткова помощником гр. Баранова» (Москва. 1867. 21
сентября; см. также: Аксаков И. С. Поли. собр. соч. М., 1886. Т. 3. С. 477-483.
29 Имеется в виду работа над переводом «Слова о полку Игореве». Майков
делится с Достоевским своими мыслями об этой работе и в других
письмах (см., например: Достоевский. Сб. 2. С. 343). Впервые «Слово о полку
Игореве» в переводе Майкова было напечатано: Заря. 1870. № 1. См.:
Майков А. Н. Избр. произв. Л., 1977. С. 423-440.
106

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОКВСКОМУ
вает на сказанных 3-х местах, она ведь там жила, в pension (толпа
в пансионах— да ведь что ж делать!) в Вейто Шильон платят по
5 фр. в сутки за все. Но летом и дешевле, До свидания!
На Большой Садовой, против Юсуповского сада, дом Шеффера.
Весь ваш
А.Майков.
3
<1868,февраль>30
Знаю, знаю, знаю, любезнейший Федор Михайлович, знаю,
как Вы сгораете нетерпением слышать, что роман?31 Виноват,
голубчик, что просбирался, да не успевал засесть написать Вам.
Прочел сам, да хотел прислушаться — ну, и имею сообщить Вам
известие весьма приятное: успех. Возбужденное любопытство,
интерес многих лично пережитых ужасных моментов,
оригинальная задача в герое (которого, кажется, я угадываю, ибо он
мне знаком — верите ли по ком?., по себе! Но об этом не говорю,
потому что могу ошибаться, не зная, что у Вас в голове создалось
и что будет дальше). — Генеральша, обещание чего-то сильного
в Настасье Филиповне и многое, многое — остановило внимание
всех, с кем говорил я, между прочими — Тютчев32, Соловьев33,
Милюков34, Ламанский35, мои все, и многие, кого вы не знаете.
30 Дата проставлена рукой А.Г.Достоевской. Ответное письмо
Ф.М.Достоевского от 2 / 14 марта 1868 г. содержит основание для датировки: там
указано, что на почтовом штемпеле майковского письма стоит 26 февраля
(282; 271). То, что речь идет именно об этом письме, доказывается
откликом Достоевского на сообщение Майкова об успехе романа «Идиот» (гл. Ill
и IV первой части). В Летописи (II; 164) это письмо датируется 26 февраля.
Отрывки из настоящего письма Майкова были опубликованы
А.С.Долининым в примечании к указанному письму Достоевского (Письма: 2; 410,
413,414).
31 Речь идет о романе «Идиот» — см. ниже.
32 Тютчев Федор Иванович (1803-1873) — поэт, председатель Комитета
иностранной цензуры в Министерстве внутренних дел, являлся
непосредственным начальником Майкова. См. прим. 89.
33 Вероятно, имеется в виду Соловьев Сергей Михайлович (1820-1879) —
историк.
34 Милюков Александр Петрович (1817-1897) — писатель, критик, историк
литературы, педагог, товарищ Майкова по университету, знакомый
Достоевского.
35 Ламанский Владимир Иванович (1833-1914) — историк, филолог,
этнограф и общественный деятель славянофильской ориентации. См. о нем:
Славяноведение в дореволюционной России. Био-библиографический
словарь. М., 1979. С. 214-217 (далее: Славяноведение).
107

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА к досгоглкжому
Дело в том, что прочли все, хвалят книжку «Р<усского> вестн<и-
ка>» упоминая — «кажется, хорошее что-то Достоевский начал
писать»; некоторые прибавляют, — «и опять страшно читать:
мучает» (это о смертной казни). Словом, можете быть за эту часть
спокойны и работать с духом. В «Голосе» есть отзыв, что это
лучше и «Преступления и наказания».36
Знаю также, что Вас томит отсутствие из России: знаю, как
чуть не по полету птиц хочется угадать, что там деется? Но как
удовлетворить Вас? Вблизи-то случаи следуют один за другим,
сегодня кажется важно, завтра окажется вздором и summa
summarum* сидеть писать, и представляется, что нечего сказать.
Общие начала давно выработаны у нас с вами — с двух слов
понимаешь. А вне печати что значит с двух слов: встретился я с
Данилевским, не Григорием Петр<овичем>, а Николаем Яковлевичем17,
естествоиспытателем, он недавно приехал сюда: и в самом деле,
с четырех коротких фраз мы поняли друг друга. Право, начинаешь
людей узнавать, как металл по звону, постучав раза два.
Выработались направления. Этот Данилевский — вы его знаете —
бесподобная голова. Он написал книгу листов в 25 под заглавием
«Россия и Европа». Тут и история, начиная с арийцев, и
этнография, и политика, и восточный вопрос. Представьте себе: методы
естественных наук, приложенные к истории, — прелесть что
такое! Это будет капитальное явление. Поди-ко нигилисты и
западники — сломи! Будет печататься по частям в «Ж<урнале>
М<инистерства> нар<одного> просв<ещения>».38 Светлая
голова, развившаяся в странствованиях по России и окрепшая в науке.
36 См.: Голос. 1868. 16 февраля. № 47. Там в обзоре «Библиография и
журналистика» сказано, что «Идиот» обещает быть «интереснее романа
«Преступление и наказание», хотя и страдает теми же недостатками —
некоторою растянутостью и частыми повторениями одного и того же
душевного движения». Майков приводит только ту часть отзыва, которая
могла быть приятна Достоевскому.
' в конечном итоге (лат).
37 Данилевский Григорий Петрович (1829-1890) — исторический романист.
Данилевский Николай Яковлевич (1822-1885) — философ, публицист,
естествоиспытатель, его книга «Россия и Европа», в которой он изложил свое
отношение к славянскому вопросу, впервые была напечатана в журнале
«Заря» (1869. № 5-6, 8-9). Майков был знаком с книгой Данилевского,
вероятно, еще по рукописи. О Н.Я.Данилевском см.: Русские писатели 1800-
1917: Биографический словарь. М., 1992. Т. 2. С. 83-84; а также прим.
А.С.Долинина к письму Достоевского от 2 / 14 марта 1868 г. (Письма: 2;
414-415).
38 Книга Н.Я.Данилевского «Россия и Европа» печаталась в «Заре» — см.
пред. примеч.
I08

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОКВСКОМУ
Крепкая мысль. А кстати западники: Анненков написал разбор
«Войны и мира» Толстого : для приличия и по недостатку
смелости хвалит, но так и слышно, что западному человеку не по
нутру. В журнале Некрасова «Отечественные записки» (писал
я вам об этом христопродавстве?)40 тоже разбор — под
заглавием: Старое барство , где тоже, скрепя сердцем, похваливают,
но беспрестанно говорят, что вот мы (нигилисты) умнее.
Впрочем, и эти новые издания не похожи па прежние 50-х годов:
много уступок сделали. Что же нового, однако, спрашиваете вы?
постойте, может быть и припомню. Умер Филарет Московский42.
Так вот что: в художеств<енном> клубе был устроен на 19 фев-
р<аля> вечер с живыми картинами: 1) На мою «Ниву» —
прелесть что за картина! 2) На мою «Картинку »АЪ чтение вслух
манифеста; причем перед открытием я читал сии пьесы; и 3)
громадная картина, для которой отведено было 1/8 залы, — апофеоз:
бюст государя, на пьедестале «Освоб<одитель> крест<ьян>» —
на фоне орел (герб) и кругом более ста человек — народы
России. Электрическое освещение, «Боже царя храни», ура! гвалт,
требование повторения, слезы. Очень хорошо было. Попался мне
на глаза тут в этот момент один плюгавенький нигилистик: чудно
было видеть, как он старался морщиться, вертелся, поглядывал
во все стороны, нет ли симпатического ему лица, — а кругом все
раскрытые рты, из коих рычит и его оглушает ура! Воочию видел
беса перед заутреней, застигнутого колоколом! или еще лучше —
это покаяние беса, которого Иоанн Новгород<ский> архиеп<ис-
коп>44 крестом запер в умывальнике. Какой-то господин спросил
его: а вы успеете продраться (т. е. вперед, ибо давка в зале была
страшная) — и я тоже. «Да, отвечал он, хорошеньких много в кар-
39 Анненков П. В. Исторические и эстетические вопросы в романе гр.
Л. Н.Толстого «Война и мир» // Вестник Европы. 1868. февраль.
40 Майков имеет в виду приобретение в 1868 г. Некрасовым у Краевского
«Отечественных записок».
41 Писарев Д. И. Старое барство // Отечественные записки. 1868. февраль.
42 Филарет Московский (Василий Михайлович Дроздов, 1782 — 19 ноября
1867), митрополит московский.
43 «Нива» (1856) и «Картинка. После манифеста 19 февраля 1861 г.» (28
февраля 1861 г ) — стихотворения Майкова, включавшиеся в многочисленные
дореволюционные хрестоматии. В демократической прессе и то и другое
стихотворения были оценены отрицательно и подвергались
пародированию. См. примечания к этим стихотворениям: Майков А. Н. Избр. произв.
С. 811, 830.
44 Иоанн (в миру Илья) Новгородский — первый архиепископ Новгорода
(ум. 7 сентября 1186 г.). Эпизод, о котором упоминает Майков, почерпнут
из жития Иоанна Новгородского.
10V

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
тине поставили — как же не посмотреть». Душка! — Приезжали
наши послы сюда, о чем говорили, разумеется, мы не знаем,
теперь уехали: подождем, посмотрим. — Вы знаете, что «Москва»
получила 3 предостережения4* (главное, за провозглашение
голода, т. е. предлог нашли другой) и на 4 месяца умолкла. Вместо ее
стал издаваться «Москвич» под подставною редакцией, что
дозволили, и при этом подставного спросило начальство, будет ли
Аксаков писать? Подставной отвечал «будет». И «Москвич»
издавался в форме «Москвы», с переменою трех букв. Тоже не
понравился начальству — и вдруг внесли в Ком<итет> мин<истров>,
что это подлог, и потому исходатайствовали его запрещение.
Сроку «Москве» остается молчать еще месяц. Аксаков не знает,
что делать, но издатели объявили ему, что они согласны на убытки
до 50 000, лишь бы он продолжал. Дело не дурное. У нас теперь
вопрос о тарифной комиссии, о пошлинах46 занимает серьезные
умы. Одни, фритретеры, верующие в науку, бьются, чтобы совсем
уничтожить пошлины и сбавить их до нельзя. Другие,
понимающие полит<ическую> эк<ономию> не как совокупность вечных
глаголов премудрости, а как «искусство» и в предвидении, что
нам придется в близком будущем бороться со всей Европой
(Данилевский говорит — была 30, а теперь начнется 60-летняя
война) — хлопочут, чтобы нам устроиться так, чтоб на сей случай
иметь все у себя, ибо из-за границы взять будет негде, и потому
за пошлины. Разумеется, первые войны не предвидят, смеются,
да и вообще войну в принципе отрицают — а принцип конечно
avant tout*. «Да ведь будет война», — говорите. «Цивилизация
45 «Москва. Газета политическая, экономическая и литературная».
Выходила в Москве в 1867-1868 гг. ежедневно. Изд.-ред. И.С.Аксаков. За
время своего существования газета получила 9 предостережений и 3 раза
была приостановлена. Во время второй приостановки вместо нее
выходила газета «Москвич» (декабрь 1867 — февраль 1868); вышло 38 номеров.
Номинальным издателем-редактором значился П.Андреев, фактическим
же продолжал оставаться И.С.Аксаков. Во время последней приостановки
«Москвы» министр внутренних дел Тимашев поставил в Сенате вопрос о
прекращении издания «Москвы», после чего Аксаков был лишен права
издавать какую бы то ни было газету (это запрещение тяготело над ним
в течение 12 лет).
46 Вопросы экономической политики находили в 1868 г. широкий отклик
на страницах печати. В газетах обсуждались преимущества и недостатки
протекционизма и свободной торговли (фритредерства). Так, например,
«Голос» и «Москва» заняли в этом вопросе противоположные позиции.
«Москва» отстаивала протекционизм как основу национальной
экономической политики России.
' прежде всего (франц.).
МО

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
должна стремиться к тому, чтоб ее не было? а думать о войне —
это еще варварство, переселение народов!» — отвечают. NB.
Фритретеры — западники. Как все логично в человечестве! и
какая умная и глупая вещь в то же время логика! Глупая, потому
что умных и честных людей делает совершенными дураками!
только дурость-то их оказывается — увы! событие, и что за нее
приходится платить народам! «Слово о П<олку> Иг<ореве>» все
еще разрабатывается: много я сделал в нем просто открытий, это
ужасно завлекательно! Рад, что моя Царевна47 вам понравилась;
мне тоже очень нравится живая картина. А знаете что? Чуть не по
поводу каждого стихотворения вы мне говорите: сделать бы из
него поэму. Это мне очень приятно: значит штука возбуждает
воображение, значит хватил верно, — это и дело поэзии двумя
чертами возбуждать образы, целую драму, сквозь строк, значит,
сквозит целый мир. Слабость ли это, — но я этим доволен и
претензий далее не простираю. Поэмы же писать — скучно! встал,
пошел, приехал... Полонский который раз уж обрывается48. Поэма
наша — это роман, и роман не в стихах. Поэмы-то — вы пишете!
Ну, будет. Комиссии ваши, разумеется, исполню. А что: Соня или
Миша? Как-то все обошлось.49
Насчет попа: я знаю их, заграничных; да я имел в виду более
ваше на него влияние, а через него — хоть на детей, которых он
учит, а женевский учит.30 Право, но я везде старался и стараюсь
наших попов крестить в православную веру. И вы бы покрестили
вашего. Все же и вам развлечение. Да и роман почитаете, опять
важно, себя услышать.
Жена просила Вам передать, что она с живейшим участием
думает о Вашем семейном положении; вы-то, главное, держите
себя крепко, на расстройство нерв Анны Григорьевны не сетуйте,
47 Речь идет о стихотворении Майкова «Стрелецкое сказание о царевне
Софии Алексеевне», которое было опубликовано в «Русском вестнике»
(1868. № 2). Достоевский писал Майкову в письме 18 февраля / 1 марта
1868 г.: «Ваша „Софья Алексеевна" — совершенная прелесть, но у меня
мысль махнула: как бы хорошо могло бы быть, если б вот этакая „Софья
Алексеевна" очутилась эпизодом в целой поэме из того времени <...»>
(282; 259). В связи именно с этими словами Достоевского находится
дальнейшее рассуждение Майкова о «поэме».
48 Имеются в виду обращения Я.П.Полонского к жанру поэмы: роман в
стихах «Свежее предание» (1862), историческая поэма «Братья» (1866-
1870) — после 1876 г. печаталась под заглавием «В конце сороковых
годов. (Из поэмы „Братья")». Обе поэмы остались незавершенными.
49 Майков интересуется тем, кто родился у четы Достоевских.
50 Петров Афанасий Константинович, о нем см.: 282; 587.
111

Л. МАНКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
это в порядке вещей, нервы поправятся, когда встанет. Сейчас
пришел Соловьев51 и просит передать Вам свой искренний
восторг от «Идиота». Он свидетельствует, что видел на многих
сильное впечатление: образы, говорит, в мозг врезываются.
Весь ваш
А.Майков.
4
<1868г>52
14-е марта. Оказывается, что письмо-то мое я к Вам не отпра-
вил.х1 Кстати, дополню его, хоть совестно по-настоящему
посылать такой бессвязный вздор, какой я написал Вам, разве только
за границей еще можно прочесть его, где всякая строчка с
родины дорога, хоть и пустяки пишутся. Во-первых, о делах: был у
меня Паша: хоть у него в голове все виды на разные места, и хоть
он говорит о себе, что уж теперь не барин, а знает счет копейкам,
я все-таки советовал ему держаться Разина54 и настоящего места,
а там, что Бог даст. Выпытал о его нуждах: у Эм<илии> Фед<о-
ровны>55 жить ни за что не хочет; Прасковье...56 должен около
20 р., нужны сапоги, платье и пр., так что, говорит, нужно, кроме
данных от вашего имени мною 25 р., занять. В отвращение оного
я предложил ему занять у меня и дал еще 25 р. из ваших денег, но
сказал, что это мои. Вы и поддержите меня; так что ваших денег
у меня не 75 как писал выше, а 50. Об них и напишите, что с
ними мне сделать. — Ну, общих новостей вот что: был прием
51 Возможно, что имеется в виду историк С. М. Соловьев — см. выше.
52 Год обозначен рукой А.Г.Достоевской. Является ответом на письмо
Достоевского от 2 / 14 марта 1868 г. Отрывок из письма был напечатан
А.С.Долининым в примечаниях к письмам Достоевского (Письма: 2; 419) с
некоторыми сокращениями.
53 Имеется в виду письмо от 7-8 марта 1868 г., которое было, по-видимому,
отправлено вместе с этим письмом. Опубликовано А.С.Долининым
(Достоевский. Сб. 2. С. 345-349).
54 Разин Алексей Егорович (1823-1875) — известный писатель для
юношества. Сотрудничал в журналах «Время» и «Эпоха». В этот период служил в
канцелярии по делам Царства Польского и содействовал устройству Павла
Исаева.
55 Достоевская Эмилия Федоровна (до замужества Дитмар, 1822-1879),
вдова М. М.Достоевского.
56 Аникиева Прасковья Петровна — мать побочного сына
М.М.Достоевского — Вани.
I12

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
у Тимашева при вступлении его в Министерство, и об речи его
теперь толкует Петербург, комментируя, главное, следующие
слова: «Противоречия — я люблю, прошу их, выходит спор, можно
уяснить обоюдно дело. Но противудействия я не потерплю — ни
явного, ни тайного — подпольного. Это буду преследовать всеми
средствами». Мне очень нравится это откровенное изложение
мысли, которое есть критика на все Валуевское управление58 <1 нрзб>
по польским и остзейским, да и земским делам. Да и разным
губернаторам и генерал-губернаторам avertissement*, очень полезно.
Словом, мне нравится. Но во всемирном городе Петербурге
толкуют и иначе, и многие носы повесили. Вообще же
обрисовывается человек по первым шагам очень недурно. Вот посмотрим,
что будет. Власти он не нравится, и слава Богу.
Об нем еще рассказывают, что в Комит<ете> министров
рассматривают дело: Мих<аил> Львович Лонгинов59 (он теперь
крепостник, в их стиле, орловский губернатор) высек мужика. Суд
оправдал мужика и присудил Лонгинова к штрафу или другому
взысканию — не знаю. Валуев представлял в Ком<итет> м<и-
нистров>, что надо отменить приговор суда, что роняет
губернаторскую власть. Тимашев упорно и прекрасно доказывал
противное (это, кажется, из верного источника): отменить взыскание —
признаться, что губернатор мог сечь, — значит уронить суд. В
литературе Некрасов и Краевский нынче все кричат о честности: на
ворах и шапка горит. Прочел вторую половину первой части
«Идиота», в февральской книжке. Я не знаю, что вы называете
57 Тимашев Александр Егорович (1818-1893) — государственный деятель.
В 1856-1861 гг. начальник штаба корпуса жандармов и управляющий III
отделением, с 1861 г. — генерал-губернатор Перми, в 1867-1868 гг. — министр
почт и телеграфов, в 1868-1877 гг. — министр внутренних дел. В свое
время Тимашев был противником освобождения крестьян, врагом
либеральных реформ. Назначение его на пост министра внутренних дел было
шагом по пути реакции. См.: Толстой А. К. История Государства
Российского от Гостомысла до Тимашева («На утешенье наше / Нам, аки свет
зари, / Свой лик яви Тимашев — / Порядок водвори...») // Толстой А. К.
Полное собрание стихотворений: В 2-х т. Л., 1984. Т. 1. С. 337.
58 Имеется в виду период, когда министром внутренних дел был П. А. Валуев,
предшественник Тимашева. См. прим. 104.
* предостережение (франц.).
59 Лонгинов Михаил Николаевич (1823-1875) — библиограф, историк
литературы, с 1867 г. — орловский губернатор, с 1871 г. до конца жизни —
начальник Главного управления по делам печати. Майков ошибочно назвал
его Михаилом Львовичем.
ИЗ

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
второй частью и ее финалом60: то ли, что в февральской книжке,
или еще впереди. Что касается до этой, то впечатление вот какое:
ужасно много силы, гениальные молнии (напр<имер>, когда
Идиоту дали пощечину и что он сказал, и разные другие), но во
всем действии больше возможности и правдоподобия, нежели
истины. Самое, если хотите, реальное лицо — Идиот (это вам
покажется странным?), прочие же все как бы живут в
фантастическом мире, на всех хоть и сильный, определительный, но
фантастический, какой-то исключительный блеск. Читается запоем, и
в то же время — не верится. «Преступл<ение> и наказ<ание>»,
наоборот, — как бы уясняет жизнь, после него как будто яснее
видишь в жизни. Передаю вам первое впечатление, после сейчас
прочитанного. Но — сколько силы! сколько мест чудесных! Как
хорош Идиот! Да и все лица очень ярки, пестры — только
освещены-то электрическим огнем, при котором самое обыкновенное,
знакомое лицо, обыкновенные цвета — получают
сверхъестественный блеск, и их хочется как бы заново рассмотреть. Не могу
сознательно высказать, что чувствую, но что чувствую —
передаю посильно — верно. В романе освещение, как в «Последнем
дне Помпеи»:61 и хорошо, и любопытно (любопытно до
крайности, завлекательно), и чудесно! Прислушаюсь, что скажут другие,
и передам вам: но до сих пор одно несомненно, — успех.
Весь ваш
А.Майков.
60 В февральской книге «Русского вестника» было напечатано окончание
первой части «Идиота». Майков дает отзыв на эти новые главы в ответ на
просьбу Достоевского: «Умоляю Вас, голубчик, когда прочтете финал 2-й
части (т. е. в февральской книжке), — напишите мне сейчас же. Поверьте, что
Ваши слова для меня ключ живой воды» (282; 273). Под «финалом 2-й
части» Достоевский имел в виду окончание первой части.
61 Имеется в виду картина К. Брюллова «Последний день Помпеи» (1834).
П4

Л. МАНКОВ. ПИСЬМА К ЛОСТОПВСКОМУ
5
<Апрель 1868 г.>62
(Не помню числа — но перед отъездом Анны Николаевны)63
Очень жалею, что все так вышло! что письмо мое не дошло к
Вам, дело в том, что я не понял, что значит recommander, — я
думал, что афраншировать, а не застраховать, — вот бы и не
случилось. Но об этом еще я наведу справки. Пока скажу главное, что в
том письме я благодарил Вас за то, что мне дали Вы покрестить
Вашу Соню, уже сочиняющую роман,64 и изъявил мою полную
готовность к исполнению вашего желания. В этом, впрочем,
вероятно, вы не сомневались. Но вас ждет Анна Николаевна
(полагаю, что это письмо отправлю с ней, она, верно, зайдет), и вручу
ей и крестик для крестницы. Жаль, что ей долго нельзя было быть
при вас. Вообще видно, что Вы не сумели устроиться там так,
чтоб вас не обкрадывали. Вы хотите переехать в Вевей — но это
по дороговизне та же Женева, надобно ехать в местечки
Montreux, Château и пр. Там сходите. Грустно было читать ваше
последнее письмо. Зачем такое отчаяние? Роман имеет успех.
Первая часть — повальный успех; относительно второй — одни
в восторге, другие замечают, что есть форсировка; но все-таки
успех. Пожалуйста, на этот счет будьте покойны. Скучновато без
известий из России — ну, это дело понятное! да что ж тут делать.
Ведь и здесь живешь, не знаешь всего, что делается; все слухи да
слухи, которые верны ли, нет ли, не знаешь. О переменах начальст-
62 Дата обозначена А.Г.Достоевской. Является ответом на письма
Достоевского от 21 марта / 2 апреля 1868 г., а также 9 / 21 апреля 1868 г., из
которого Майков узнал, что Ф. М. не получил письма с 25 руб. (письмо
пропало). Можно предположить, что в ответ на письмо от 9 / 21 апреля
Майков послал одно за другим два письма: 1) от 17 апреля 1868 г.
(Достоевский. Сб. 2. С. 349-351), 2) публикуемое здесь письмо. Это письмо было
написано в связи с отъездом за границу к Достоевским матери Анны
Григорьевны — Анны Николаевны Сниткиной, но не было отправлено — см.
письмо Майкова от 10 мая 1868 г. (Достоевский. Сб. 2. С. 351).
63 А.Н.Сниткина — теща Достоевского; приехала в Женеву около 19-
20 апреля. Это позволяет более точно датировать настоящее письмо —
незадолго до 19 апреля. Приписка в верхней части письма была сделана
позднее, скорее всего перед отправкой письма от 10 мая (Достоевский. Сб. 2.
С. 351 ), вместе с которым было послано и это письмо.
64 Достоевский писал Майкову о своей новорожденной дочери Соне:
«Ребенку только что месяц, а совершенно даже мое выражение лица, полная
моя физиономия, до морщин на лбу, — лежит — точно роман сочиняет!»
(282; 277).
\\5

Л. МАЛ КОН. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
ва вы знаете. О Тимашеве — большею частью слухи хорошие —
человек совсем русский; если его ругают, так только те, которых
он ловил и бил в восточной России и от которых очистил
Поволжье.65 Относительно колонизма он бич надежный. Говорят, что
Потапов (в Вильне)66, получивший впрочем от Государя тоже
наставление, как и его предшественники, мирволил полякам —
правда ли или нет, не знаю; но когда об этом говорили с Тимашевым,
он сказал, что если это окажется верным, то или ему или
Потапову не быть на своих местах. Относительно литературы еще ничего
не определилось. Тимашев оказал слабость, поддавшись на
разные влияния и дав Аксакову предостережение, которое с своей
стороны вызвало другое гонение, т. е. неудовольствие со стороны
другого лица и особенно наследника.67 Ничего, все это школа,
увидят, что нельзя этим делом шутить безнаказанно. А у
Аксакова славные статьи. Не знаю, зачем вы не распорядитесь, чтоб
«Москву» получать вам за границу, — вам она доставляется к
Паше. Напишите в редакцию. Кстати, об наследнике — много
говорят. По поводу продажи жел<езной> дороги к нему ездят
московские купцы, да и по голоду с множеством народу видится.
Принимает в кабинете, больш<ей> частью поодиночке, и от него
выходят в восторге, что всем русский и близкий человек, подает
руку при входе и выходе. Петербургская литература такая, что не
хочется, да и нечего говорить, разве только бы в веселую минуту
и на досуге, но досуга-то пока нет, ибо жду Анну Николаевну.
Да и не перескажешь: возьмешь книжку — и злит и смешит. А в
компании читать — так очень смешно, главное, когда пишут
серьезно. — Я все еще сижу за разысканиями к моей истории
Имеется в виду деятельность Тимашева в качестве начальника штаба
корпуса жандармов и управляющего III отделением в 1856-1861 гг. по
подавлению революционного движения в этих областях. См., например, о
роли Тимашева в разгроме «казанского заговора»: Герцен А. И. Собр. соч.
в 30-ти т. М., 1959. Т. 18. С. 250, 426, 436.
66 Потапов Александр Львович (1818-1886) — генерал-адъютант, участник
военных компаний под командованием И.Ф.Паскевича. С 1860-х гг.
занимал высокие административные посты. В начале 1868 г. был назначен
генерал-губернатором Северо-Западного края и командующим войсками
Виленского военного округа. Годы правления Потапова (до 1874 г.) были
отмечены примирительным отношением к полякам, что вызвало резкую
критику со стороны идеологов русификации края и проведения жестких
мер, направленных против польского влияния.
67 Великий князь Александр Александрович, будущий император
Александр III.
116

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
русской древней поэзии, которые вышли из предисловия к
«Слову о П<олку> Игор<еве>». Тут есть все, даже варяги. Смелых до
дерзости идей много. Все смело и ново, но и ученых людей,
которые поясняли (я, впрочем, таким только и давал читать), очень
занимает и даже пленяет. — Главное, кажется, тем, что у меня
нет ни исследований, ни доказательств, а все картины, жизнь, из
которых ученое положение выходит само собой. Теперь же сижу
на варягах: Новгород — это часть славянских государств
балтийских, торговавших в VI и VII веке уже по мелким речкам до Волги с
Азией и по Днепру с Грецией. У них были флоты торговые; море
кишело разбойниками, славянскими и скандинавскими и датскими.
В норманнах — столько же славян, как и прочих. Новая
балтийская удаль. Эти торговцы у нас назывались варягами, как и теперь.
Быт, устройство, расселенность этих славян, которым другого
выхода избытку народонаселения не было, как на север, все сходно
с новгородским; по падении их Новгород устоял; вот откуда
деятельное, промышленное великорусское племя, противуположное
сонным хохлам южной Руси. Южнорусское население хотя и не
хохлы, но в том же роде: все делают князья и дружина, народа
не видать. Даже не колонизует. Как вам нравится эта идея?
Призвание князей, — вероятно, обыкновенный эпизод, повторялось,
вероятно, и прежде, и князья, какие бы ни были родом, только
непременно были со славянской дружиной; впрочем сбродной.
Это отголосок каких-нибудь событий в метрополии, т. е. у
балтийских славян. Много, много идей изложилось тут — как жалею,
что без связи это пишется; а работается всласть. Но полно об этом.
Представьте себе, какой я старик: другой раз уже сегодня
исполняю роль посаженного отца у родственников! Это обидно! Хорошо,
что еще нет звезды. А кстати, при записях в Книге — при
крестинах Сони надо знать мой чин: действ<ительный> статс<кий>
сов<етник>. Вот до чего дошло. Но несмотря на все это, кажусь
себе еще очень молодым человеком; право! Так, кажется, недавно
стал вернее видеть и понимать. Не знаю, придет ли Анна
Николаевна; если не придет, то письмо пошлю по почте, а крестик
останется у меня; кроме крестика, еще назначается для Сони образок
от Сергия Чудотв<орца> Московского: я ведь вырос почти под
сенью Троицкой лавры68.
Раннее детство Майкова прошло в родительском имении неподалеку от
Троице-Сергиевой лавры.
117

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
б69
24 мая 1868 <г.>
Ваше письмо, любезнейший дружище, есть всегда для меня
явление радостное, и когда приносят красивый конверт с
разноцветными штемпелями, я жадно всегда на него накидываюсь.
Представьте же себе, как меня поразили первые строки, в
которых читаю, что я будто бы когда-нибудь на вас рассердился.10
И придумать не могу, с чего это могло вам показаться.
Припоминаю, не было ли какого-нибудь двусмысленного выражения в
моем письме? Выражений не помню, но душевного настроения,
из которого могло бы выйти что-нибудь неприятное, ни одного
движения мысли и чувства — таковых решительно никогда не
было и быть не могло. Был я в скверных хлопотах — разные
неприятности были в обстановке по случаю болезни отца и детей, —
об этом я, кажется, сообщал — но потому что в данную минуту
это меня наполняло и об этом я говорил: где же, что могло быть
для Вас нехорошее? Говорил о денежных затруднениях — но
единственно только, чтобы Вы не винили меня за то, что Паше
не дал 150 р., кот<орые> он просил; объяснял, что их у меня не
было; из этого не следует, чтобы я имел в виду что-нибудь
другое. Словом, выкиньте из головы мысль о том, что я сердился, как
для меня обидную, т. е. она бы была обидная, если б я не умел бы
себе представить Вашего внутреннего настроения, Вашего
бедственного положения, в котором естественно преувеличиваются
вещи и создаются страдания. А ведь и предположение, что я
рассердился, не пришло бы Вам без страданий, я это знаю,
угадываю, а потому и тотчас же по получении письма Вашего
поспешил Вам объяснить этот пункт, надеюсь, что Вы мне поверите,
ибо я никогда не лгу.
Ну-с, об этом пункте можно еще говорить; а вот о том, что за
ним в Вашем письме следует, мне говорить уже трудно, просто
невозможно. Я помню, что я даже с некоторой злобой читал
письма, где утешали меня в потере моей дочери.71 Какие тут уте-
69 Является ответом на письмо Достоевского от 18/30 мая 1868 г.
Несколько отрывков из этого письма было опубликовано А.С.Долининым:
Письма: 2; 422, 424.
70 В письме Достоевского от 18 / 30 мая 1868 г. в первых же строках
написано: «Благодарю Вас за Ваше письмо, дорогой мой Аполлон Николаевич, и
за то, что, разсердясь на меня, не прекратили со мной переписку» (282; 297).
71 Дочь Майкова Вера, родившаяся в 1855 г., умерла 11 лет от роду.
118

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТ01ЯВСКОМУ
шения! Я и теперь пишу и из-за слез ничего не вижу. Сжимает
горло. Чувство сиротства невыносимое.
Нет, об этом говорить, а тем паче писать не могу. Уж все
знаю, все знаю, что Вы с этим (бедный!) испытываете. Не
понимаю, что Вы называете смешным в вашем чувстве к ребенку.72
Только скоту двуногому может показаться смешным наше,
пожалуй, ребячество с детьми. Но и скоту такому, который не имеет
детей. Образок и крестик сберегу и передам Вам по возвращении.
Далее, что говорится о деньгах, — считаю, что этого и нет в
Вашем письме. Если бы, зная Ваше положение, я об них думал,
то был бы тоже скот.
Паша меня беспокоит не тем, что обращается ко мне с своими
нуждами, но тем, что делает не так, как бы следовало, ergo*
беспокоить должен Вас. Как он мне ни объясняй, а я все стою на
своем, что уж от Разина-то выходить не следовало. Если что не
нравилось ему в непосредственном начальнике (столо-начальни-
ке), мог бы сказать мне, и устроили бы дело, ибо Разин — ради
Вас, в разговоре со мной проектировал для него целую карьеру,
и поверьте, совершенно искренне готов был ему содействовать,
что доказал тут же прибавкою жалованья, вм<есто> 25 назначив
на первый раз 35. Я не знаю — как и понимать — на мои
вопросы, пишет ли он к Вам, уверяет, что пишет, и беспрестанно
осведомляется об адресе Вашем — в Женеве ли? Письмо Ваше он мне
показывал и говорил об нем с чувством. Я был, словом, такого
мнения, что он Вам часто пишет. Увижу, скажу, чтоб он переслал
к Вам по крайней мере чужие письма, надписал адрес Genève
poste restante, куда адресую и это письмо, помня, что Вы сделали
распоряжение там в почтамте, куда пересылать Вам.
Я наконец выбираюсь на дачу. У нас нынче весна ранняя, с
апреля погода чудная, даже липы в половине мая распустились
совсем. Меня держала в городе болезнь отца. Наконец вздохну!
В последнее время занимаюсь собиранием своих стихов для
издания. Помните, у меня было послание князю Друцкому-Любец-
кому73, я его кончил и послал к Каткову, не знаю, напечатает ли.
А полячишки, слышно, из Швейцарии полетели на новую повстан-
72 Сообщая Майкову о смерти дочери, Достоевский писал: «Ох, Апполон
Николаевич, пусть, пусть смешна была моя любовь к моему первому дитяти,
пусть я смешно выражался об ней во многих письмах моих < > Смешон
для них был только один я, но Вам, Вам я не боюсь писать...» (28г; 297).
следовательно (лат.).
73 «Князю Друцкому-Любецкому» («Литовских смут печальные картины...»),
1863. См.: Майков АН. Поли. собр. соч. Т. 2. СПб., 1914. С. 183.
119

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
скую мазурку.74 Я так смотрю, что это даже недурно, ибо мы
слишком склонны к успокоению и примирению, а вот они и отрезвят,
заснуть не дадут, <2 нрзб> «Весть» и «Нов<ое> Время» работают
с азартом. Убаюкивают кого им нужно. Изгажено много, ну да
полячишки сами помогут! Образумят! А как хорошо обрисовано
их отношение к славянам по поводу Пражского съезда!75 Это все
видно впрочем из газет. Но неужели у нас-то этого не поймут!
А что еще замыслил Наполеошка с кузеном? Не случалось Вам
подмечать как там в Швейцарии смотрят на эмигрантов из
поляков? да и на наших... <1 нрзб>. Ничего не могу сказать Вам об
литературе, ибо не видел ничего. Алексей Толстой напечатал
«Феодора Иоанновича». Характер Феодора очень интересен,
возбуждает сочувствие своими добрыми намерениями и слабостью —
очевидно, человек назначен к угодническому подвигу, а очутился
на престоле. Очень хорошая мысль. Жена его Ирина тоже не
дурна. Остальные лица, по прочтении, через несколько дней
пропадают в воображении. Годунов, как и в «Грозном»76, противен.
Опять и здесь проводится мотив, нестерпимый для меня в
«Грозном», — предсказание волхвов его политики. И на этом
предсказании вырос весь Годунов. Это черт знает что. Умный, могучий
Годунов — создание того, что сбрехали волхвы! Как у Пушкина-
то он — человечен!
Вы хотите заняться романом: верьте, одно утешение в горе —
это труд. Непременно диктуйте, чтоб и Анну Григорьевну занять.
Знаю по опыту, что только труд может помочь пережить
подобные потери.
74 В газете «Московские ведомости» (1869. № 108. 22 мая. С. 3) были
напечатаны известия о том, что отмечаются факты передвижения польских
эмиграционных сил и что «недавно несколько эмигрантов <...> прибыло во
Львов из Франции и Швейцарии».
75 Это суждение Майкова остается не вполне понятным. Славянский съезд
проходил в Праге («Пражский съезд») в 1848 г. Вряд ли здесь имеется в
виду событие двадцатилетней давности. Однако в апреле 1868 г. в Чехии
проходили бурные многолюдные собрания и манифестации (таборы), на
которых высказывались требования национальной независимости, против
австро-венгерского владычества (См.: История Чехословакии. М., 1959.
С. 97). В той же газете «Московские ведомости» от 22 мая 1868 г. с
сочувствием сообщалось о народных митингах в Праге. Майков явно выражает
свои антипатии к польскому движению и не без сочувствия относится к
народному движению в Чехии.
6 Майков сравнивает трагедии А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного»
(1866) и «Царь Федор Иоаннович» (1868), которые являются первыми
частями трилогии. Третья часть — «Царь Борис» — вышла в 1870 г.
120

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ЛОСТСЖВСКОМУ
На этом месте меня прервал Паша. Он уверяет, что послал к
Вам 4 письма. Предпоследнее Вы должны были получить вместе
с моим последним. Письма не афраншированные. Он в отчаянии,
что не может достать 150 р. для отправления с письмом Пор-
ф<ирия> Ламанского77 в Козлов получить место. Я ему о смерти
Сони ничего не говорил. Ей-Богу не знаю, как ему помочь. Денег-
то, конечно, не достанет; пойду к Кашпиреву78 попросить, нет ли
у него места или работы.
Прерывают меня беспрестанно. Кругом укладываются. До
свидания! Хочется, чтобы поскорей пошло мое письмо к Вам.
Весь ваш
А.Майков.
779
17 сентября 1868 <г.>
Любезнейший, милейший Федор Михайлович, мне, наконец,
мысль об Вас не дает покою. Столько было в течение этого
времени мыслей, которые надо было вам сообщить, это раз; и потом
еще такая мысль, что Вы обо мне думаете, как вы меня честите
за то, что не писал я вам столько времени. Ну, да об этом деле
покаяться поскорей и разом — простите, да и все тут. Было лето,
жаркое, душное, словно апокалипсические дни, когда солнца и
луны убавилось на треть и вся трава земная сгорела. Не доставало
только, чтоб люди, задыхаясь в дыму, вопияли к горам и камням:
расточитесь на нас, горы и камни, и укройте нас от лица
Грядущего судить живых и мертвых. Возвратимся — если не к мыслям,
которые ждали, ждали, что я их запечатаю в конверт и отошлю к
вам, да и разлетелись по неизвестным адресам. Возвратимся хоть
к делам. Первое и самое важное вот что. В Петербурге давно уж
чувствовалась потребность нового журнала, русского. Таковой, на-
77 Ламанский Порфирий Иванович (1824-1875) — брат В. И. Ламанского
(см. прим. 35).
8 Кашпирев Василий Владимирович (1836-1875) — скорее всего, имеется
в виду литератор, с 1869 г. издатель «Зари». О нем Майков пишет в
следующем письме от 17 сентября 1868 г.
Письмо написано после длительного летнего перерыва в переписке.
Майков не писал Достоевскому с мая (последнее его письмо от 24 мая).
На письмо Достоевского от 22 июня / 4 июля он также не отвечал. Именно
поэтому письмо начинается с оправданий. Притом письмо Достоевского
от 19 июля / 2 августа 1868 г. Майков еще не получил (см. прим. 102).
Выдержки опубликованы А.С.Долининым (Письма: 2; 429, 432-433).
121

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
конец, является80, издатель, положим, человек неизвестный (я-то
его знаю), Кашпирев (не музыкант), но редактор вам известный —
Страхов . Умственным фондом его пока будет статья
Данилевского, о которой я писал вам когда-то: Европа и Россия82. Страхов
важен как звено, соединяющее с журналом славянофильскую
сторону. Что будет, увидим. А пока мне поручено просить Вас
быть сотрудником — Страхов будет писать о том же. Не
распространяюсь об этом обо всем, потому что наперед знаю, что мы
скажем оба одно и то же, те же опасения и то, что бы надо. Будем
довольны тем, что есть, не раздувая надежд издателей, не
предаваясь скептицизму. Так вот об этом вы мне черкните, могу ли я дать
Ваше имя к именам: Ламанского83, Григорьева (Вас. Вас.)84, Гиль-
фердинга85, Бестужева86, Кохановской87, Писемского, Фета,
Толстого («Война и мир») и пр. Я думаю, что можно, и в случае
спешки за вас дам согласие на свой страх.
Другое дело вот какого свойства. Попался мне один
самомерзейший роман немецко-французского изделья.88 Роман из времен
Николая Павловича. Заглавие, кажется, «Les secrets du palais
de Tzars»*. Не знаю, попался ли он вам за границей, не рассчитан,
очевидно, на сбыт русским путешественникам. Мы его запрети-
80 Речь идет о журнале «Заря» (1869-1873).
81 Страхов Николай Николаевич (1828-1896) — публицист, критик,
философ. Был сотрудником журналов братьев Ф.М. и М.М.Достоевских
«Время» и «Эпоха», на страницах которых выступал с позиций почвенничества.
Антизападнические тенденции были свойственны Страхову на протяжении
всей его литературной деятельности. В журнале «Заря» Страхов являлся
фактическим редактором.
См. прим. 37.
83 О Ламанском Владимире Ивановиче — см. прим. 35.
84 Григорьев Василий Васильевич (1816-1881) — востоковед, публицист,
профессор Петербургского университета.
Гильфердинг Александр Федорович (1831-1872) — славяновед,
собиратель и исследователь былин. Входил в кружок славянофилов
(А.С.Хомяков, Аксаковы, Киреевские и др.). См. о нем: Русские писатели. 1800-1917.
Биографические словарь. М., 1989. Т. 1. С. 560-561.
86 Бестужев-Рюмин Константин Николаевич (1829-1897) — историк.
87 Кохановская — псевдоним Соханской Надежды Степановны (1825-1884),
писательницы славянофильской ориентации. Сотрудничала в «Заре», в
изданиях И.С.Аксакова, в «Гражданине» и др.
88 Роман, о котором здесь идет речь, — «Les mystères du Palais des Czars
(sous l'empereur Nicolas I) par P.Grimm...» (Vurcbourg, 1868). См. о нем:
Письма: 2; 428, 432-433 (здесь опубликована выдержка из письма,
касающаяся этого романа).
' «Тайны царского дворца» (франц.).
122

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОГ.ВСКОМУ
ли. Между невообразимыми глупостями, которые и смешат и
сердят, в этом романе повествуется, что известная гадальщица
Марфуша — жена Рылеева, Асенкова актриса — дочь Ник<олая>
Павл<овича>: он представлен под конец жизни отравляющимся.
Интрига идет между заговорщиками, и, представьте себе,
главным лицом между ними являетесь — Вы, с женой своей. В конце
романа вы умерли, жена ваша постриглась в монастырь. Когда
я читал, мне было больно за вас, меня оскорбляла наглость
мерзавца-автора брать имена живых людей, навязывать на них
небывальщину, ведь это только китайские понятия европейцев о
России могут производить безнаказанно подобные литературные
блины. Когда я читал, я думал, что вам не худо было бы в каком-
нибудь журнале, хоть в «Nord», отлупить на обе корки автора.
Этот же мошенник этим романом напакостил еще не только своим
героям, но и тому лицу, чье имя он взял как псевдоним, а именно
Гримма, бывшего при великих князьях наставника. Мне заверно
говорили, что это не тот Гримм90, да и быть не может. Вот что
терпят типографские станки в Европе. Ну, смел бы кто у нас
писать роман об Наполеоне и французских деятелях известных с
таким невообразимым искажением правдоподобия, не то что
истины. Итак, сперва я думал, что вам следует отлупить автора,
а потом перешел к тому: да стоит ли... Свинья, мол, и все тут.91
Ну-с, еще хотел спросить вас, во удовлетворение собственного
любопытства: в «Голосе» в корреспонденции сказано, что в
Женеве издаются два русских издания или газетки, названия забыл.
В одной помещается вздор восстановления Польши, женский
вопрос и пр., а другую корреспондент очень хвалит, говоря, что она
должна окончательно убить «Колокол» (хоть он уж и убит),
положим, не «Колокол», но направление, и виденные им шесть Nr
отличаются талантом и здравым русским взглядом.92 Кто этот не-
89 Майков с 1852 г. был цензором комитета иностранной цензуры,
председателем которого в это время был Ф. И. Тютчев.
Наставником великих князей был другой Гримм (Август-Теодор) — см.:
Письма: 2; 428.
91 См.: 282; 482-483.
92 Речь идет о журнале «Народное дело», издававшемся в Женеве с
сентября 1868 по сентябрь 1870 г. (в издании принимали участие
М.А.Бакунин, Н. И.Жуковский, М. К. Элпидин, вскоре покинувшие журнал, и Н. И. Утин,
который его возглавил), и газете «Современность» — издавалась с 20
апреля по 15 сентября 1868 г. (ред. Н. И. Мечников и Н. Я. Николадзе). Оба эти
издания приветствовал Герцен (см.: Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т. Т. 20.
Кн. 1. С. 313, 370-372). Однако в «Современности» была помещена
статья, содержавшая выпады против Герцена и Огарева, которая и дала повод
123

л. млйкоп. письма к лосюинскому
известный издатель? по этим отзывам, видно, хороший господин.
Может быть, не знакомы ли вы с ним? Или не из обратившихся
ли на путь истины бедных заблудших, которых собственные
глупости и подлая интрига выкинули с родной почвы: в последнем
случае это, должно быть, очень несчастный человек. Нельзя ли
для него что-нибудь сделать? Достаньте хоть газетки,
посмотрите сами и, пожалуй, пришлите их в Ком<итет> иностр<анной>
ценз<уры> на имя председателя Фед<ора> Ив<ановича> Тютчева.
Посреди непостижимого затишья в политике, литературе и
вообще нашей жизни, затишья, нарушаемого только тревогами,
что в Северозападном крае польская справа проникла в кабинет
генерал-губернатора и под сурдинкой повертывает дела в свою
сторону, тревогами еще об обмелении наших рек и вследствие
того новом грозящем голоде, — вдруг появилась книга, которая,
как брошенный камень, возмутила тишь и гладь русских салонов.
Салоны еще не опомнились, волнуются, не знают, что сказать,
что подумать, ибо решающая вина пока еще не здесь: это книга
Самарина «Окраина России»93, о Балтийском Поморье нашем.
Вы ее, может быть, и читали. Она издана в Праге. В «Москве» и
«Моск<овских> вед<омостях>» она приветствована и оценена по
достоинству.94 Написана со знанием дела, горячо. Трудно себе
представить, чтоб она осталась без влияния. Никогда еще русское
государство не имело такого могучего защитника в умственной
сфере, на политическом поприще и по вопросу специальному.
Это уже не газетные статьи, имеющие свое значение, но в другом
роде, т. е. важные для масс; а это книга для русских
государственных людей как настольная, которую они должны выучить
наизусть, и если бы от поступающих на высшие государственные
корреспонденту «Голоса» «хвалить» «Современность» в расчете на то,
что это издание послужит делу борьбы с «Колоколом». См.: Голос. 1868.
№ 254. 14/26 сентября. С. 5. Заметка из раздела «Новости заграничные.
Женева».
93 Самарин Юрий Федорович (1819-1876) — публицист и общественный
деятель славянофильского лагеря. Книга его «Окраины России», за
которую автору было выражено в 1868 г. высочайшее неудовольствие,
печаталась за границей отдельными выпусками, из которых первые два вышли
в свет в 1868 г. в Праге, третий — шестой (Берлин, 1871-1876). Выдержка
из настоящего письма, относящаяся к появлению книги Самарина, с
сокращениями была опубликована А.С.Долининым (см.: Письма: 2; 433-434;
там же см. подробнее о Самарине и его книге). О Самарине см. также:
Славяноведение. С. 299-301.
94 Книге Ю. Ф. Самарина было уделено много внимания на страницах
указанных газет (см., например: Московские ведомости, 1868, №№ 191, 193,
194, 200 и др.).
124

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСГОКВСКОМУ
должности нужно было бы установить экзамен, то от них бы я
потребовал зазубрения книги Самарина. Это уже зрелый плод
русского народного самосознания...95 А что еще произвела наша
литература, не могу вам сказать, ибо еще ничего не читал с лета.
Видел только Некрасова «Медвежью охоту»96 и то перелистывал.
Поразил меня до нельзя прозаический стих, прозаический до
гадости. Это все повествования о разных степенях николаевских
времен. Видно, что и этих времен не осмыслил автор и ничего не
понял и в душу не принял из того, что в русском обществе
пробудило сознание себя как народа, чем мы обязаны нынешнему
царствованию, что и на прошлое заставляет посмотреть
несколько иначе, чем как смотрели на него Белинский и Добролюбов.
Грустно поражает во всем этом необразованность и, прибавлю
еще, невежество, т. е. невежество давнее; виден человек, не
приготовленный наукой, не имеющий массы знаний, чтобы судить
самостоятельно, а не быть вечным рабом учителей. Увы! учителя
померли, реформы сделаны, последние крестьяне освобождены —
и не от кого ему больше узнавать, на что писать стихи. Во всем
этом притом какое-то деревянное сердце... Писемский написал
роман: «Люди сороковых годов»97. Не знаю, не читал. Но боюсь
одного: хватит ли у Писемского высоты взгляда и исторического
чутья, чтобы на людей 40-х годов взглянуть уже не с той точки,
как их рассматривала тогдашняя литература, т. е. обличавшая
только их темные стороны; сумел ли он понять, что все благие
дела нынешнего царствов<ания> произведены людьми 40-х
годов, т. е. разумея под этим поколение, к которому и мы с вами
принадлежим. До сих пор еще и в науке, и в культуре, и в
администрации все еще стоят люди того поколения и, увы! пока мало
еще является на смену. Но это не значит, что мы были последние
могикане: я уверен, что из молодежи, производившей скандалы
в университетах, выйдут деятели, мож<ет> б<ыть>, еще более
крепкие, т. е. когда жизнь возьмет свое и мысль их совершит
полное свое хождение по всяким мукам, т. е. отрицаниям и
положениям. Жизненная сила выведет на единую истинную дорогу —
но дорога эта будет несомненно наша. Ведь и колоброжения-то
их на новые пути, а нам давно известные. Вот горе остановиться
95 В записях к «Дневнику писателя» за 1876 г. Достоевский писал:
«„Окраины России". Высший смысл этой книги совпадает с древним пониманием
народа о своем значении. 3-й Рим — Москва, а 4-го не будет» (24; 181).
96 Опубл.: Отечественные записки. 1868. № 9.
97 Роман А.Ф.Писемского «Люди сороковых годов» печатался в «Заре»
(1868. №1-9).
125

Л. МАЙКОП. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
где-нибудь в этом прохождении, горе — умереть на полпути и
остаться неконченным образом в истории: имевшие счастье
пережить и пойти дальше на отставшего собрата будут смотреть
только как на ошибавшегося. Напр<имер>, как представляются
нам Грановский, Белинский? Некрасов смотрит на них, как
смотрели тогда. Но уже в крымскую войну, когда западники
радовались, что вот, мол, англичане придут и устроят у нас парламент и
их самих туда посадят говорить речи о человечестве, Грановский
с негодованием сказал: «Нет, господа, чуть только они
подвинутся на русской территории — увидите, мы все пойдем против
них!» . Этой способности развития и не видали они у него, он
умер, и, увы! по нем собираются служить панихиды
космополитические фракции юношества. Если бы дух жил и по смерти,
видел и продолжал бы развиваться под уроками событий — и мог бы
являться — о, с каким негодованием, с каким чувством
оскорбления разогнал бы их Грановский, восстав из могилы! То же я думаю
и о Белинском — если б он не был разрушаем болезнью. И вот
где приговор Некрасову. Все это я, впрочем, говорю по поводу
романа, которого не читал. Его, впрочем, хотят приобрести для
«Зари» — Толстой тоже пишет роман из времен Суворова". Вы не
поверите, как я рад явлению исторических романов, писанных
талантливо! Дай бог, больше и больше! Успех их — успех
русского дела. Но об этом распространяться с вами нечего, вы
понимаете, без сомнения, так же. Ну, что еще вам сказать. Сию-то
минуту не представляется ничего. С неделю я переехал с дачи,
где не открывал ни разу своих бумаг; как переехал же, на другой
день тотчас за стол и знаете, что сделал? Не угадаете. Переделал,
т. е. почти вновь написал вторую половину второй части «Лю-
98 Источник, на который опирается Майков в своем рассуждении о
Грановском, не установлен — возможно, что оно восходит к устным рассказам о
нем. О реакции Грановского на известие о падении Севастополя см. в кн.:
Станкевич A.B. Т.Н.Грановский. М., 1869. С. 292-293. Там приведена
цитата из его письма К.Д.К-ну (Кавелину): «Будь я здоров — я ушел бы
в милицию без желания победы России, но с желанием умереть за нее.
уша наболела за это время» (19 сентября 1855 г.).
Следов работы над этим замыслом у Толстого нет. Однако в дневнике
МП. Погодина есть следующая запись о визите Толстого к нему 14 апреля
1868 г.: «Посещение Толстого. Он хочет писать жизнь Суворова и
Кутузова. Очень был рад. Много толковали» (цит. по: Толстой Л. Н. Полн. собр.
соч. Юбилейное издание. М., 1953. Т. 61. С. 196). Очевидно, у Толстого
возникал подобный замысел в связи с работой над «Войной и миром» и
размышлениями о роли исторической личности. Итогом явился образ
Кутузова в «Войне и мире», а замысел, связанный с личностью Суворова,
остался неосуществленным.
126

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ЛОСГСШВСКОМУ
ция» ; теперь уж скажу, что язычество (гордость разума) и
христианство у меня стоят лицом к лицу и очеркнуты широко. Это
теперь вещь конченная. Теперь могу приняться и за издание
сочинений. Не издавал до сих пор, потому что в «Люции»
чувствовал этот капитальный недостаток, не дошли лица, не
определились до последней ясности идеи. Страхов, кажется, поразился,
когда я прочел ему. Эх, жаль вас нет! Теперь примусь за
окончание «Слова о П<олку> Иг<ореве>», т. е. предисловие.101 Это
будет нечто смелое до дерзости, а по изложению совсем
оригинальное. Ну, голубчик, кончаю письмо и отправляю его, а то позабуду,
и оно проваляется дня два-три. Напишите, если вам роман
позволяет: ах, а об «Идиоте» ничего не сказал: читаю с жадностью;
видны местами живые нитки, для того чтобы свести лица, но
когда сойдутся — то уж держите человека за горло. — По поводу
Гриммовой гадости жена моя того мнения, что вам следует его
отдуть за нахальство: как сметь брать живые лица, навязывать им
черт знает что — называть по именам. Передаю вам это вместе с
ее негодованием за вас на подлого автора. Милой барыне вашей
поклон и от жены, и от меня.
А. Майков.
Я думаю, в письмах моих есть страшные небрежности, может
быть неконченные периоды, пропущенные слова: поправьте при
чтении, перечитывать сам никогда не могу.
8.02
Марья Григорьевна вручила мне Ваше письмо, любезнейший
Федор Михайлович, которое меня несколько удивило: из чего, из
каких поводов заключаете Вы что я на Вас сержусь? Да как это
и делается — сидел, сидел да и рассердился — я не знаю. А уж к
Вам, кроме самых доброжелательнейших слов, я ничего не мог
Речь идет о поэме «Три смерти» (подзаголовок «Лирическая драма»)
(1851) (первая публикация: Библиотека для чтения, 1857, № 10). Над этой
поэмой Майков работал в течение многих лет (первый набросок, как
установил И. Г. Ямпольский, относится к июню 1842 г. — см.: Ежегодник Рукописного
отдела Пушкинского Дома на 1976 г. Л., 1978. С. 31). В настоящем письме
фиксируется факт работы над поэмой в первой половине сентября 1868 г.
См. прим. 29.
102 л
Это письмо написано вслед за предыдущим и является запоздалым
ответом на письмо Достоевского от 19 июля / 2 августа 1868 г., которое только
в конце сентября было получено от М. Г.Сватковской (сестры А.
Г.Достоевской) и с нею же был отправлен ответ. Выдержки были опубликованы
А.С.Долининым: Письма: 2; 426, 430, 433, 434.
127

Л. МАНКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
послать. Может быть, в каких-нибудь общих взглядах и
рассуждениях, которые попадаются под перо, когда пишу к Вам, — вы
сделали такое заключение, видя там arrière pensée , т. е. ища
arrière pensée, но со мной этого нечего делать; задничных мыслей
не имею. Повод может быть один — не писал все лето. Ну, да уж
об этом я отповедовал вам, и дело кончено, да, полагаю, вообще об
этом говорить нечего как о предмете фантастическом. — Вот
другое обстоятельство вас беспокоит, о читаемости наших писем.1
Ну — что ж тут читать. И не мудрено, что швейцарская
корреспонденция читается: мало там русских и польских
революционеров живет! В этом случае даже хорошо, если ваши письма читались
и мои тоже к вам. Хоть писали мы их, не предполагая, чтобы из-за
плеча кто-нибудь запускал в них глазенапа. Обидно это, конечно,
но да ведь не именно же на нас с вами обращено внимание, а на
других. Всем известно, законы пишутся против мошенников, а
всею тяжестью падают на честных. При бестолковости же наших
влияющих голов и не такие курьезы у нас бывали. Не знаю, при
вас или без вас — было тайное распоряжение Валуева104 и
Шувалова105 читать все письма к Каткову и Аксакову, и в числе
подозрительных личностей, с ними переписывавшихся, был пойман —
' заднюю мысль {франц.).
103 В письме от 21 июля / 2 августа 1868 г. Достоевский высказывал мысль
о том, что его переписка перлюстрируется и что за ним «приказано
следить» (282, 309); см. примечание 3 к этому письму (282; 481), а также
примечания А. С.Долинина, где доказывается, что подозрения Достоевского
были обоснованны (Письма: 2; 425-426).
104 Валуев Петр Александрович (1815-1890) — министр внутренних дел с
1861 по 1868 г.; в его ведении находилось Главное управление по делам
печати. Двойственность и уклончивость политики Валуева неоднократно
отмечались современниками. Герцен в «Колоколе» назвал его «флюгером,
управляемым ветром придворным» (1867. 1 марта. Л. 235). Майкову
принадлежит эпиграмма на Валуева: «Мысли — тени ни малейшей, / Но как
важен, светел он! / Это — пошлости полнейшей / Министерский Аполлон!»
(см.: Майков А.Н. Избр. произв. С. 668 и прим. С. 864). Особенное
недовольство Майкова в действиях Валуева вызывали цензурные стеснения
по отношению к «Московским ведомостям» Каткова, а также изданиям
И.С.Аксакова.
105 Шувалов Петр Андреевич (1827-1889) — с 1861 г. управляющий III
отделением, начальник штаба корпуса жандармов, в 1865-1866 гг. прибалтийский
генерал-губернатор и командующий войсками Рижского военного округа.
С 1866 по 1874 г. — шеф жандармов. Его всесильность и мрачная роль в
общественной жизни России в этот период были отмечены в известной
эпиграмме Ф.И.Тютчева: «Над Россией распростертой / Встал внезапною
грозой — / Петр, по прозвищу Четвертый, / Аракчеев же — второй»
(Тютчев ФИ. Лирика. М., 1965. Т. 2. С. 186).
I28

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К АОСГОКВСКОМУ
кто бы вы думали? — наследник Алекс<андр> Александрович.
Что же нам-то с вами обижаться, если и он отнесен к категории
подозреваемых для временно возвышающихся партий. Итак,
насчет этого пункта можете быть спокойны и относиться к нему
только с юмором. Все эти симптомы шаткости умов, неясного
понимания наших дел и обстоятельств — то же, чем мы страждем и
во внутр<енней> и внешней политике вообще. Но ведь русские
идеи — дело новое в России. Исторические силы народного
самосознания лежали во 1-х, в инстинкте, 2) в знании. Инстинкт, живой
в народе, обществом утрачен, а знаний, т. е. знания истории,
которое бы осмыслило этот инстинкт, в этом обществе нет. Оно и
шатается.
Ну что же еще вам написать? А вот что, не пригодится ли, по
крайней мере для освежения вас: недалеко от вас, в Венеции
живет Ламанский Владимир — спишитесь, да съездите к нему
поговорить, поболтать, душу отвести. Уж очень я боюсь вашего
одиночества. Ведь мы все питаемся друг другом, а вы обречены
только есть самого себя. Боюсь, что вы уж так зарылись в себя,
что вам трудно будет и в Венецию съездить. Нет, послушайтесь,
развлекитесь, ну, на два, три дня, не более. Из Милана ведь
несколько часов туда. Анна Григорьевна! к вам взываю: свозите
Фед<ора> Мих<айловича> к Ламанскому.
Часто, часто мы об вас говорим и вздыхаем со Страховым:
обещал он мне принести к вам письмо — жду. Сильно он занят,
раскачивается и, знаете, даже в азарт некоторый входит по
изданию журнала, о чем я уже писал вам; ожидается ваше согласие
участвовать. Поговорите и Ламанскому, чтобы что-нибудь живое
дал, он необходим для обозначения колора, т. е. славянского
оттенка. Книга Самарина у нас в ходу страшном:106 нет ни позволения,
ни запрещения, и, разумеется, расход страшный. Вы, верно, и
прочли. Да что вы так беспокоитесь насчет своего романа? Уж одно,
что он очень интересен, заставляет его публику читать. Прозре-
ваемая мною мысль великолепна. Да ведь и не кончен еще, нельзя
сказать положительного приговора окончательно. Отзывы
разные, главный упрек в фантастичности лиц, даже один господин
говорил, что «эдаких дач нет в Павловске, он все обошел
нарочно». Но дело все-таки в том, что его читают, — так что и тут
особенно тревожиться вам нечего.
Но вы начинаете уже подавать надежду на скорое
возвращение — о как обрадуете многих из ваших друзей, по крайней мере,
См. прим. 93, 94.
12«)

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
меня и Страхова! Пора, давно не видались, так давно, что, я
думаю, у всех нас заметны стали на лицах новые бразды времени и
кинутся в глаза друг другу. Что делать!
На днях схоронили Е<гора> Петр<овича> Ковалевского.107
Очень жаль этой потери; конечно, не для литер<атурного> фонда
только, но по влиянию его на нашу славянскую и азиатскую
политику, по влиянию на общественные высокие сферы, где он
сильно ратовал в прояснении русской идеи; все-то хорошие люди
убывают. Прибывающих же немного, да и те еще молоды и без
влияния.
Возвратившись с дачи, нашел много новостей литературных,
т. е. по русской истории, Записки Ник<олая> Ник<олаевича>
Муравьева , очень любопытные. Сочинения Гильфердинга109, как
нельзя более кстати являющиеся, и пр., Тургенева еще не видал.
С тем, впрочем, кончаю письмо, чтоб бежать отнести его к
Марье Григорьевне, бежать-то далеко. Кланяется Вам жена моя и
Анне Григорьевне тоже. Надеюсь, что эта милая барыня, т. е. Анна
Григорьевна, поможет мне заверить Вас, что сердиться я не
умею, за что я лишний раз целую ее ручки.
А.Майков.
Сент<ября> 30. 1868
9
22 ноября 1868 <г.>
Каждое письмо мое к вам, голубчик Федор Михайлович, мне
хочется начать с ругательства самому себе за то, что давно не
писал к вам, зная, как ужасно жить за границей и не иметь из
России вестей. Вот и от вас получил письмо и не отвечал еще! Да что
вам сказать, есть у нас, и помимо нашей неряшливости в этом
отношении, много причин, не располагающих к самой невинной,
Ковалевский Егор Петрович (1811-1868) — писатель, путешественник,
дипломат, во второй половине 1850-х годов директор Азиатского
департамента Министерства иностранных дел, автор нескольких ценных
исторических и географических трудов, председатель Общества для пособия
нуждающимся литераторам и ученым (Литературного фонда).
Речь идет, очевидно, о книге «Русские на Босфоре в 1833 году. Из
записок Н.Н.Муравьева (Карского)» (М., 1868).
109 Гильфврдинг А. Ф. Собр. соч. Т. 1-2. СПб., 1868; т. 3 вышел в 1873, а
т. 4 — в 1874 г. Майков особенно благожелательно отнесся к выходу
первых томов собрания сочинений Гильфердинга, так как они были посвящены
проблемам славянства (Т. 1. История сербов и болгар. Кирилл и Мефодий.
Обзор чешской истории; Т. 2. Статьи по современным вопросам славянства).
130

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ЛОСКШВСКОМУ
к самой патриотической переписке. В последнее же время
особенно воздвигались гонения на русский образ мыслей. Аксакова,
хвастался одни чиновник, мы уже убили, теперь очередь за
Катковым и вообще за этим направлением. Зато польские
нигилистические направления процветают, по крайней мере не получают
никаких предостережений и не знают удержа, по крайней мере
первых. Самое непонятное в этом то, что русское-то направление
одно, по убеждению, по самой своей сущности, есть поистине
исповедание коренных основ русской жизни, силы, целости и
величия России, а эти основы — престол и вера и
самостоятельность России как народа. Об эти основы разбиваются все
конституционные фантазии западников, как французская зараза, все
республиканские и социалистические глупости герценистов, все
посягательства на разделение и ослабление России. Вы помните
рассказ одного шляхтича в записках о польской кампании
в 1612 году в Москву: уговаривая бояр (заметьте, бояр), шляхтич
говорил: выбирайте Владислава, и вы получите те же вольности,
что и мы имеем. Бояре отвечали: вы, поляки, всегда перед нами
хвалитесь вольностями, а мы вам скажем, что нам эти вольности
вот что: значит, коли ты большой человек, то можешь всякого
маленького человека давить и на тебя нет управы, и оттого у вас
вечная путаница и король ничего доброго не может сделать; а у
нас маленький человек всегда на большого человека управу
найдет у великого государя, а у государева суда нет лицеприятия.
Поляк называл это московской дуростью и понять не мог. ,0 Да и
ни один западный человек не поймет и теперь. И заметьте ответ,
кот<орый> давали бояре, те, которым предлагалась возможность
давить. Кто же был умнее, спрашиваю вас. И вот это предание
в нас — в боярах оно было — инстинкт, у нас осмысленное
сознание. Но неужели страшно так сознание? А пожалуй. Существует
факт. Объясните значение факта, разумное, хорошее. Не
привыкшим к сознательности покажется, что эта сознательность
колеблет факт. Так что ли понимать это! — Должно быть, так, хотя,
с другой стороны, сознательное понимание факта удесятеряет
силу его. Но для этого надо было привыкнуть к сознанию. Этой
привычки у нас нет, и вот — колебание, шатость, недоверие, неуз-
Имеется в виду эпизод из истории польской интервенции 1605-1612 гг.
Источник, по которому Майков приводит «рассказ одного шляхтича»,
установить не удалось. Однако известен момент сговора между тушинскими
боярами и Владиславом, сыном польского короля Сигизмунда III, согласно
которому в 1610 г. Владислав был призван русским королем, хотя и на
очень короткое время. Таким образом, приведенный здесь рассказ скорее
всего не имеет реальной основы.
П1

Л. МАЙ КОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
навание своих — все от этого. Впрочем, в сущности дело от того
не теряет. Наделается несколько временного зла, отсрочится
решение некоторых вопросов, но факт все-таки факт, хоть себя и не
сознающий. Так что вообще-то предаваться грусти нечего. Факт
стоит и укрепляется все более и более распространяющимся
сознанием в образованном обществе, которое, видимо, излечивается
от болезни верить безусловно в превосходство Запада и в свою
приниженность. Европа, спасибо, сама помогает, ругая нас
напропалую и высказывая свой страх все более и более по мере нашего
роста. А мы все-таки растем, хотя этот рост сопровождается
золотушной сыпью, и корью, и даже венерической болезнью: что
делать, молодость! Французского гувернера-вольтерианца уж
понял юноша, понял, что в его поругании церкви есть нечто
высшее, чем его легкая болтовня, да и немецкого дядьку-таки понял:
всем им неохота место и жалованье потерять, по объявлении
мальчика совершеннолетним, пожалуй, чего доброго еще и
совсем выгонит из дома, да и за пояс заткнет. Это время, очевидно,
проходит, несмотря на временные припадки. Припадок-то,
видите, в том, что хотя вообще дворянство обнаружило себя в
последнее время еще верным инстинктам тех бояр, которые дали такой
вышеприведенный ответ шляхтичу, но в некоторой части его,
образованной по-парижски, дворянский свой вопрос связали с
польским и в борьбе России с Польшей, Запада с Востоком,
феодализма и земства, православия со всей его шириной с
католическим рационализмом замешали свой личный интерес, т. е. видят
в поляках также гонимый принцип дворянства, и в польском нам
видится нарушение только папских прав, а не оборону, законную
оборону России, царской России, где маленький человек у
великого государя одно с большим человеком и где велик<ий>
государь смотрит, чтоб всем было хорошо. Этим роковым
заблуждением и пользуется, разумеется, враг.
Но что же я делаю? Вместо того чтобы сообщать вам кой-какие
новости, предлагаю вам свои рассуждения! Да что возьмете! Уж
такие мы люди. Сойдемся и давай доходить до корней, до
результатов, до простейшего объяснения фактов. Я хожу к Страхову —
наши беседы все — б<ольшей> ч<астью> объяснение фактов
психологических, научных, литературных. Приходил раз Аверкиев1",
который говорил все аксиомами своей ковки. Для него нет
сомнений. В голове у него приговор всему легко и скоро, так что, мол,
нечего говорить. Ну — и тоска с ним, потому что он нарушает
111 Аверкиев Дмитрий Васильевич (1836-1905) — писатель, драматург,
театральный критик. Сотрудник журналов «Эпоха» и «Заря».

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОКВСКОМУ
нашу беседу, которую можно назвать — дружным исканием
истины соединенными силами. Кстати: Страхов тоже мучится тем,
что не написал еще к вам. Вчера уговорились — чтобы сегодня
сесть с утра за письмо к вам. Не знаю, удастся ли ему, а я, вот,
сел. Мы уговорились, чтобы вы разом получили два письма, от
меня и от него. Ну — и «Заря» журнал, кажется, идет на лад.
Публика поняла направление; в редакцию получаются
предложения сотрудничества от разных лиц, которые рекомендуют себя,
выставляясь, что, мол, участвовал в «Русской беседе». Теперь занят
чтением большого романа Писемского, приобретенного редакцией.
Всего 4 части. Прочел 1 '/4 Впечатление вот какое. Называется
«Люди 40-х годов»112. Как он их понял, не знаю еще и потому об
общем взгляде, об историческом значении ничего не могу
сказать. Первая половина из прочитанного объясняет детство героев
и разных мальчиков, будущих деятелей. Эта половина хорошо
написана, есть лица прекрасные, выработано, даже все чисто и
опрятно, без цинизма. Но все это ужасно холодно—умно; это
превосходно составленная докладная записка о делах такого-то
с указанием причин, влиявших на развитие в герое таких-то и
таких-то свойств. Вообще при отсутствии милого, неожиданного,
вдохновенного. Вторая половина — зато очень хороша, есть
забирающий интерес, лица интересные, обаяние жизни. Если
пойдет все crescendo, то слава Богу, я буду очень рад. Но, главное,
будет зависеть от того — как же понять людей 40-х годов? Об этом
напишу вам. — К новому году явилось много объявлений новых
журналов. Тиблен113 издавал журн<ал> «Совр<еменное>
обозрение», но, обокрав кассу и надув издателей тысяч на 40, бежал
за границу. Это «Совр<еменное> обозр<ение>» преобразуется в
другой журнал. Характеристика его — Пыпин и Антонович."4
«Отеч<ественные> зап<иски>» Некрасова выходят. Там возводят
в гении Решетникова115, автора разных вещей с
наблюдательностью, но без всякого смысла. Появляется Щедрин — вообще же
112 См. прим. 97.
113 Тиблен Николай Львович (1825 — после 1869) — известный издатель
1860-х годов. В 1868 г. издавал журнал «Современное обозрение». Вышло
6 номеров. В журнале участвовали писатели и публицисты круга
«Современника». Ю.Г.Жуковский и А.Н.Пыпин составили программу и весь
первый номер, после чего журнал покинули.
114 По-видимому, имеется в виду журнал «Космос», который выходил
в Петербурге в 1869 г. под фактической редакцией М.А.Антоновича и
Ю.Г.Жуковского.
115 Решетников Федор Михайлович (1841-1871) — писатель,
принадлежавший к лагерю демократической литературы 1860-х годов. В «Отечественных
записках» (1868. № 7-10) печатался роман Решетникова «Где лучше?».
133

в критике и обозрении бездарность и крайнее невежество. Пашу
определили в канцелярию к Порецкому1 6. Он хочет держать
экзамен на чин. Не достанете ли вы себе прочесть 2-й том Хомякова,
богословские сочинения, изд. в Праге11 : это краеугольный камень
православия в сознании нашем, т. е. нынешнего века. Господи!
Индифферент, прочтя его, должен, смотря на католиков и
протестантов, с гордостью сказать — я православный, как вы ниже меня.
Как следует, духовная цензура запретила. Толстой118 остановил
пока запрещение, сам просматривает. Тут тоже история о факте,
что я писал выше. Факт сам себя не узнал, когда его ему
растолковали. Испугался своего значения и лежащих на нем
обязанностей и ответственности. А главное — надо голос подавать! Теперь
вот Собор Пия IX.119 Нельзя не высказаться... Но увы! В
Филарете120 угасла последняя свеча, светившая сколько-нибудь
сознательно внутри факта, и мрак заступил кругом. В потемках не познали
Хомякова... До свидания в следующем письме. Мне хотелось бы
поговорить с вами, да ускользает из-под пера. И об «Идиоте», и о
своих трудах. Прилагаю, впрочем, стихотворение, которое будет
в «Заре».121 Анне Григорьевне поклон, и вам обоим от жены.
А.Майков.
116 Порецкий Александр Устинович (1819-1879) — публицист, сотрудник и
официальный редактор журнала «Эпоха». Оказывал содействие в
устройстве П.Исаева не только в этот момент, но и позднее (см., например,
письмо к нему Достоевского от 8 / 20 января 1871 г. (29^ 171-172).
117 Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Прага, 1867. Т. 2. Сочинения богословские.
118 Толстой Дмитрий Андреевич (1823-1889) — государственный деятель.
С 1865 по 1880 г. обер-прокурор Синода и одновременно с 1866 по 1880 г.
министр народного просвещения. С 1882 г. — министр внутренних дел.
119 Пий IX, граф Джованни-Мариа Мастаи (1792-1878) — римский папа с
1846 г. Собор Пия IX, по римскому счету двадцатый, заседал с 8 декабря
1869 г. по 20 октября 1870 г. в Риме и провозгласил 18 июля 1870 г. догмат
о непогрешимости папы. Созыв собора был провозглашен папскою буллою
29 июня 1868 г.
120 См. примеч. 42.
121 К письму было приложено стихотворение Майкова «У часовни» («Вечно
полн противоречий...») (автограф хранится: РГБ, ф. 93.11.6.41). В ответном
письме от 11 /23 декабря 1868 г. Достоевский восторженно отзывается об
этом стихотворении, но делает принципиальное замечание относительно
«тона»: «Вы как будто извиняете икону, оправдываете...» (282; 333).
Майков отреагировал на это замечание Достоевского и фактически переписал
заново всю первую часть стихотворения, в том числе сняв и
первоначальное название. В новом варианте стих. «Дорог мне перед иконой...» опубл.:
Заря. 1869. № 1. С. 1. О творческой истории этого стихотворения см.
статью И.А.Битюговой «К переписке Достоевского с А.Н.Майковым»
(Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1991. Т. 9. С. 254-256).
134

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
10
<1869г.> 3-го марта122
Любезнейший друг Федор Михайлович! Видел я вчера Марью
Григорьевну Сватковскую, и она сообщила нам две новости, с
которыми можно Вас поздравить, с одной громко, с другой
тихонько. Первое — то, что Вы кончили роман! Слава богу! из писем
Ваших я видел, как он вас мучил! Второе — что Анна
Григорьевна начала обдумывать тоже роман, а какой — она и сама сказать
не может, хотя будет его обдумывать 9 месяцев. Все это хорошо
и о хороших вещах приятно говорить, хотя говорить и не следует,
особенно о романе Анны Григорьевны, почему я и говорю только
тихонько. И то и другое обстоятельство, однако, должно влиять
на ваши планы, т. е. капитальный вопрос, где вы будете жить,
во Флоренции или здесь? Где роману Ан<ны> Гр<игорьевны>
явиться на свет? Очень бы желалось, чтобы поскорей открылась
возможность для вас переехать сюда, но заочно трудно решить,
что для Вас лучше; т. е. относительно здоровья... Давненько не
имел я от Вас известий; но вот еще что: не помню, отвечал ли я
на последнее Ваше письмо? Кажется, что отвечал. Но едва ли писал
я Вам о том, что получил от Каткова для Вас 100 рублей; в то же
время приехала и Марья Григорьевна и сказала, чтобы я
распорядился деньгами так: 40 р. дал бы Паше, 40 — Эмилии Федор<ов-
не>, а 20 р. оставил бы до нового распоряжения, я так и сделал.
Но тут вышло вот что: Паша уведомил меня, что от Вас
получено у Достоевских письмо, в коем Вы пишете, что Паша должен
получить 60 р., а 40 — они. Они и решили, что Паша от них
скрыл 20 р. Я ему отвечал, что имею от Вас инструкцию, чтобы
то, что получу от Каткова, разделил бы пополам между Пашей и
Д<остоевски>ми; а получил 80, почему и дал им по 40. Надеюсь,
что этой запиской его «ужасное положение» там успокоится.
Но Вы все-таки напишите, что мне делать с этими остающимися
у меня 20 р. Не выдать ли их по истечении известного времени
Паше, сказав, что я опять получил? Он мне принес письмо к
Вам, и оно давненько у меня валяется, все собирался писать, да
не мог присесть. И завертелся, и работал, и болен был, да вообще
Год на первом листе письма указан рукой А. Г.Достоевской. Приписка от
8 марта сделана на полях первого листа. Отрывки из этого письма
опубликованы А.С.Долининым (Письма: 2; 443, 458-459).
В рукописи: уведомлен.
" Сейчас, вернувшись домой, я нашел от него записку, в коей он (Паша)
просит денег взаймы 6 р. Я выдал их из этой суммы. (Прим. А. Н. Майкова).
135

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТСШВСКОМУ
обескуражен, в-третьих, тем обстоятельством — насчет чужого
рыла1" , о чем я писал вам. — Получили ли Вы «Зарю» и что
скажете? Во-первых, вид скверный, печать, бумага
отвратительные. Связалась неопытная редакция с маленькой типографией, где
шрифты старые, машины подержанные и пр. Я уговорил их ее
бросить и устроиться с типографией брата, большой и
аккуратной. Как всегда при начале, редакция затратится, особенно
неопытная: вдруг обессилили себя на 12 000! Положим, никто не
нудил, и предстояло или согласиться, или нет! Но как бы то ни было
обессилили себя, так что о предложении Вашем пока еще
редакции и думать нельзя.124 И хочется приобрести, да вперед-то
давать не из чего, по крайней мере до тех пор, пока не закончится
подписка. Теперь подписчиков до 2000. Хороши статьи
Данилевского и Страхова125— это его, кажется, лучшее произведение, как
образчик органической критики. Прочее все жидко. Впрочем,
Щебальского Екатерина II126 не дурно. Сыграли с «Зарей» наши
проказники забавную штуку: получает редакция стихотворение и
письмо за подписью Фета. Стихотворение туманное, ну, куда ни
шло! все-таки фетовское, пусть судят сами читатели! Печатают.
Выходит книжка: на другой день в «СПб. ведомостях» статейка:
«Что это нынче Фет вздумал шутить или пророчить; он написал
акростих...» и перепечатывают стихотворение. Оказывается, что
это точно акростих на фразу: «Зоря Кашпирева умирает».
Разумеется, Фет здесь не при чем. Штука скверная, но в наших
литературных нравах.127 «Вестник Европы» выходит с «Обрывом»
Намек на перлюстрацию переписки Майкова и Достоевского.
124 Речь идет о будущем рассказе «Вечный муж», который Достоевский
собирался написать и предлагал его в «Зарю» с условием, чтобы редакция
выплатила ему вперед тысячу рублей (тогда еще Достоевский
предполагал, что это будет роман или повесть). См. об этом: 9; 471-472.
126 См. прим. 37 (о Н.Я.Данилевском). Н.Н.Страхов поместил две статьи о
«Войне и мире» Толстого (Заря, 1869, №№ 1-2). О первом номере «Зари»
и о впечатлении от этих же статей Страхова и Данилевского Достоевский
писал С. А. Ивановой 8 / 20 марта 1869 г. (29i; 25-26).
126 Щебальский Петр Карлович (1810-1886) — историк, автор работ:
«Правление царевны Софьи» (1856), «Русская политика и русская партия
в Польше до Екатерины II» (1862) и др. И здесь речь идет о его
исследовании «Екатерина II как писательница» (Заря. 1869. № 2-5, 8, 9).
127 Во 2-м номере «Зари» было помещено стихотворение «Дикарка» за
подписью «А.Фет», которое представляло собою акростих: «Зоря
Кашпирева умирает». В мартовском номере «Зари» было помещено «Заявление
от редакции», где указывалось, что стихотворение «Дикарка» не
принадлежит Фету, о чем он сам написал письмо в редакцию. Стихотворение
оказалось литературной мистификацией. «Статейку», о которой пишет Майков,
см.: Санкт-Петербургские ведомости. 1869. 18 февраля / 2 марта. С. 2.
136

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
Гончарова.128 Как Вы не читали, то излишне говорить мое
мнение. Одно скажу — это ряд дуэтов. Тщательность разговоров
доходит до скуки. Но из двух частей решительно не выходит, в чем
главная жила романа. Когда кончится, напишу побольше. Есть
черты очень хорошие. Гораздо больше обещает Костомарова
«Падение Польши» в том же «В<естнике> Евр<опы>»129. Я читал
пока 1-ю статью, вышла впрочем и 2-ая. В 1-й статье он высказал,
что Польша не могла существовать вследствие внутренних
причин, нравов и общественных своих элементов. Что же Вам еще
сказать? Процесс Аксакова, чай, знаете?130 «Москва» его обвинялась
во вредном направлении, и дело рассматривалось в 1-м Деп<арта-
менте> Сената. Вышло разногласие, меньшинство говорило, что
вредного направления нет, но что если есть проступки против
законов печати, то они предвидены кодексом и должны быть
судимы обыкновенным судом. Вследствие чего перенесено дело в
общее собрание, и там вышло разногласие, так что пошло теперь
на консультацию министра, и если его предложение не изменит
числа голосов в общ<ем> собр<ании>, то все перейдет в Госуд<ар-
ственный> Совет. Все это очень прискорбно, ибо в основе всего
лежит неуяснение в обществе вопроса: что и насколько
общественная жизнь подлежит обсуждению общественного мнения. Мне
кажется, что от неуяснения этого вопроса и обвинение на
«Москву» формулировано неточно; не за направление надо было судить
ее, ибо направление ее — самодержавие, православие и
народность — и она самая ревностная поборница этих принципов,
высказанных еще гос<ударем> Николаем Павл<овичем>, но разве
за резкость выражений. Тем не менее отсутствие «Москвы» очень
заметно в хоре нашей журналистики; некоторых вопросов
решительно некому разрабатывать, никто не понимает; напр<имер>,
религиозные вопросы, движение к православию (протестантское),
самая сущность православия, истолкование книги о том
Хомякова131; также о торговле «Москва» смело воевала против эконо-
«Обрыв» Гончарова печатался в «Вестнике Европы» (1869. № 1-5).
129 Костомаров Николай Иванович (1817-1885) — историк, писатель,
этнограф. Его большой труд «Последние годы Речи Посполитой» печатался в
«Вестнике Европы» с № 2 до конца 1869 г.
130 Речь идет об окончательном запрещении Аксакову издавать его газету
«Москва» — см. прим. 45.
131 См. прим. 117. И.С.Аксаков откликнулся на это издание богословских
сочинений Хомякова двумя статьями. См.: Москва. 1868. 22 и 23 октября.
В последней статье Аксаков обещал дать еще одну статью, в которой
хотел написать о значении трудов Хомякова для церковной науки, однако не
137

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
мистов и фритретеров.132 Без нее в этом последнем мире —
отчаянное согласие — долой таможни, и кончено! Вообще страсть к
радикальным перестройкам наша болезнь. Перестроили вдруг
почтовое ведомство — и представьте себе — подписчики внутри
России не получают вовсе журналов! Жалобам конца нет. Каково это
начинающим издателям? Ну, до свидания — может быть, и в
самом деле — до свидания? Право, я надеюсь увидеть Вас скоро!
Весь ваш
А.Майков.
1869. Марта 3.
8-го марта. Сейчас был у меня Страхов и сказал, что Вы опять
пишете ему, будто я сержусь.133 Это уж из рук вон! Впрочем,
предоставляю ему отвечать и прошу его быть моим адвокатом.
А жар к переписке лично у меня ослабел, как я вам писал, из
чужого рыла, сующегося в наши невинные и искренние письма.
И это письмо пролежало у меня на столе до 8-го числа, когда
пришел Ник<олай> Николаевич, которому я его и передаю для
отсылки к Вам.
И
1869 <конец апреля — май>134
Любезнейший друг Федор Михайлович! Хотя и давно не
получал я от Вас беседного письма, но знаю, что это не вследствие
недоразумений, а просто потому, что не до того. Мне же хочется
поговорить по душе. Мысли определенной нет, чтобы надобно
было сообщить, а просто нужен сочувственный аккомпанемент
другой души на то, что звучит в груди. Отдельно сочувственных
смог этого сделать, потому что «Москва» была запрещена. См. также:
Аксаков И. С. Поли. собр. соч. М., 1886. Т. 4. С. 150-174.
132 См. прим. 46.
133 Приписка была сделана в связи с тем, что Достоевский предположил,
что Майков «сердится» на него за давний долг в 200 руб., в то время как
последний знает, что он оказывает помощь П.Исаеву и семье брата
М.М.Достоевского. Об этих подозрениях Достоевского Майков узнал из
письма его к Страхову (см. письмо Достоевского Н.Н.Страхову от 26
февраля /10 марта 1869 г. — 29i; 21-22)
34 Год проставлен рукой А.Г.Достоевской. Можно предположительно
датировать 12 апреля или вскоре после этого дня, так как в письме
сообщается о похоронах Н.Ф. Щербины (ум. 10 апреля) (см.: Летопись: 2; 209).
Ряд выдержек из этого письма опубликован А.С.Долининым (Письма: 2;
454-456).
138

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТСШВСКОМУ
струн и много у разных милых людей из наших приятелей, но у
Вас у одного их больше; уж с того начиная, что Вы поэт и
художник; вот творческой-то стихии и нет у них, а она предполагает в
человеке не одну струну (ум, доброе сердце, ясный взгляд и пр.),
а целую гамму, и выражается полными аккордами. Я же именно
люблю всякую арию (мысль, громы) сыграть и видеть сыгранную
не на одной струне, а полным аккордом... Но почему эти
метафоры? Так уж. Такое настроение; а сложилось оно из разных
фактов. Ближайший — сегодняшний есть тот, что я был на
похоронах — это не первые литературные похороны, где я был, —
первые Белинского — долг благодарности, потом Мея135,
Григорьева136 и вот за ними последовал Щербина137. Эти, кроме
единомыслия, были и приятели, близкие. Щербину мне очень жалко.
Младенец-философ был. Я об нем мог бы рассказать один
случай, который рисует его вполне, но рассказывать неприлично,
ибо дело касается меня, разве только вам бы рассказал. Когда еще
он западничал, во время Крымской войны, он сочинял на меня
разные эпиграммы, по своему обыкновению. Потом не знаю, что
натолкнуло его заниматься русской историей, именно разбирать
акты исторические, едва ли не примкнул он как-то к
археографии. Канул и пропал. Встретился я с ним на юбилее Вяземского и
по обыкновению встретился как с добрым товарищем. Пошли
домой мы вместе — и Щербина разразился, что чувствует себя ви-
Поэт Лев Александрович Мей (1822-1862).
136 Григорьев Аполлон Александрович (1822-1864) был близким
сотрудником журналов «Время» и «Эпоха», разделяя почвеннические воззрения
остоевского и Страхова.
7 Щербина Николай Федорович (1821-1869) высоко ценил антологическую
поэзию Майкова, но в период Крымской войны, когда последний выступил
с верноподданическими стихами, воспевающими Николая I («Коляска»), и
со стихами, направленными против революционной Франции и
европейского демократического движения («Арлекин», 1854), Щербина высмеял
его в ряде язвительных эпиграмм. Например:
ДИЛЕММА
Ты гимны воспевал «откинутой коляске»,
Лбу медному кадил и льстил ты медной каске;
Стремленье к вольности, гражданскую борьбу
Ты гнусно порицал, как немец Коцебу,
И, как хамелеон, меняя убежденье,
Ты заслужил себе всеобщее презренье...
Но я спрошу тебя дилеммою такой:
Скажи — подлец ли ты, иль «скорбен головой»?
(Щербина Н. Ф. Избр. произв. Л., 1970. С. 266-268).
8
139

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
новным передо мною, что его давно мучит мысль, что <3 нрзб.>;
словом, он плакал, говоря на эту тему, да и меня довел до слез.
Можете себе представить, как это скрепило наши отношения;
русская история, сухие акты вывели его из бесцветного
космополитического западничества и пробудили теплое русское чувство.
Этому уж он отдался вполне, и своими эпиграммами, рассказами,
тешившими общество, был, может быть, одним из самых
сильных противников и бойцов против крайнего западничества,
явившегося польской агентурой в лице гимназистов с
прокламациями и своими толстыми журналами. Недаром «Петерб<ург-
ские> ведом<ости>»138, которым Григ<орий> Данилевский на
другой день смерти Щербины послал Щербиною за день до
смерти написанный биографический краткий очерк139, род докладной
записки для получения какого-то места, — возвратили
Данилевскому этот очерк назад, сказав: что об эдаких людях не может
быть речи в их издании. Но вы, может быть, и не знаете, что
«С<анкт>-Петер<бургские> вед<омости>» находятся теперь в
руках этой компании?140 Да-с, кроме «Голоса» и «Зари», в Петер-
б<урге>, сколько я знаю, едва ли не все издания таковы, что нам
нельзя там печататься. В Москве — только Катков, Аксакова уж
убили; запретили газету, уже по приговору Государственного>
Совета.141 Я не понимаю, правительство видит разлитие
нигилизма, само от него страдает. На что же оно надеется? Ведь у
нигилистов есть хотя и глупый, но соблазнительный идеал. Идеал
вытесняется только идеалом. Идеал языческий был вытеснен
христианским. Если бы христианство шло только с логикой да
Кесарскими декретами, никогда бы оно не победило эпикуреизм.
У нас нигилистическому идеалу страшен только идеал живой,
выработанный вековой жизнью русского народа. Те уничтожают
государство и мечтают о всемирной бордели, этот противупола-
гает семью, монархизм царский, христианскую душу; там все-
В это же время «Санкт-Петербургские ведомости», редактором которых
с 1863 г. был либеральный деятель В.Ф.Корш, выступили в защиту
реформ 1860-х годов, вели резкую полемику с консервативными,
охранительными органами печати, особенно с «Московскими ведомостями».
139 Свой автобиографический очерк Щербина отредактировал за несколько
дней до смерти. Опубликован он был в предисловии к посмертному
собранию его сочинений: Щербина Н. Ф. Полн. собр. соч. СПб., 1873. С. 21.
140 Майков имеет в виду либеральное направление «С.-Петербургских
ведомостей», выходивших под редакцией В.Ф.Корша и выступивших с
критикой писателей консервативного направления. См. примеч. 138.
141 См. предыдущее письмо и прим. 45.
140

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ЛОСГОКВСКОМУ
мирно-демократические стремления — здесь право на жизнь
русского народа в той государственной форме, ради которой он
столько перенес. Но не с вами об этом толковать. Я сказал: «Не
понимаю, на что прав<ительство> надеется?» Да, признаюсь,
понять в этом случае едва ли не то же ли, что сойти с ума! Но пока
еще этого ни с кем не случилось, объясняю себе все громадным
невежеством русской жизни, русской истории. У нас много и на
верхах людей умных, образованных^ но образованных по
последнему слову европейской науки. А ведь наука есть продукт места
и. времени. Наука одного века не похожа на науку другого, по
крайней мере что касается до наук политических. Вся наука есть
только осмысление фактов, осмысление того выхода из
современной путаницы, а как путаницы разные на разных местах
земного шара, то и выходы разные. Возьмите хоть политич<ескую>
экономию, вся смена теорий физиократов, меркантилизма, фрит-
ретерства и пр. — все это изыскание способов, что в данную
минуту данной стране выгоднее? У нас свой мир, особенно в
настоящий период. В Европе — освобождение крестьян без земли
породило задачи, как устроиться с мильонами пролетариев?
Пошли теории, крайняя точка коих — коммунизм. У нас
освобождение с землей: применимы ли эти теории, последние слова
науки — к нам? ясно, что у нас д<олжна> б<ыть> другая теория
и другое первое и последнее слово. Кто же этот выход у нас
указывает? Славянофильство: глупое это название, а просто люди,
осмелившиеся судить своим умом, на основании своей
исторической науки, осмелившиеся делать вывод прямой из данных своей
земли, народа и истории. Но — ничто не является в мир вдруг.
Европейская, всемирная, космополитическая жидовская
цивилизация должна смениться русскою, как в Англии она английская,
во Франции — французская и пр. А что в платок сморкаться
лучше, чем пальцами, — это принадлежит всему миру. Христос —
тоже; исследование законов природы — тоже.
Вы, вероятно, читали в газетах и беспокоились о том, что за
студентские мятежи у нас происходят. Иностранным газетам
много не верьте. Я слышал от профессоров, производивших
следствие, вот что. Добрались они до 9 или 12 человек (не помню),
которые еще в октябре разъезжали в Харьков, в Киев и пр.
университеты, с подговором, чтобы единовременно произвести
беспорядки. Почву более удобную нашли, разумеется, в Петербурге.
Появилась прокламация. Писал ее сотрудник «Дела» Ткачев.
141

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
Печатала стриженая девица Дементьева.142 Ясно уж из этого, что
почин и корень не между студентами, а в той же среде, откуда
вышли все <1нрзб> истории 62-х и 63-х годов; хотя эта среда,
как мы знаем, первым врагом себе считает не правительство, а
русскую так называемую партию; а друзьями — угнетенных
поляков, восстающих за свободу, за общее дело против деспотизма.
Очевидно откуда идут нити, заставляющие подымать руки и ноги
наших арлекинов. Но все-таки надо сказать, что огромное
большинство студентов было против этих глупостей; некоторые даже
были биты за слезное умаливание своих товарищей
образумиться. — Так как я заговорил уж об этих несчастных, то уж еще
расскажу небезынтересный для вас эпизод жизни этой среды.
Появилась книжка Антоновича и Юлия Жуковского в обличение
Некрасова.143 Сущность такая: ты архиподлец, ибо нас
приглашаешь к терновым венцам, а когда затевается и делается и
приходит кара, ты в английском клубе науськиваешь: «Вырви с
корнем», чтобы себя выгородить от общей солидарности. Потом гроза
прошла, пишешь: «Я, мол, это так только, чтобы сделать доброе
дело, вас же спасти», — и снова начинаешь песню о терновых
венках. Книга была бы безобразная и пустая, если бы не
выяснила многое из закулисной жизни не только литературного дела
этого кружка, но и кой-чего побольше. Любопытен жаргон их.
Главное, голубчик Вы мой, почему я вас вспоминаю часто, это
вот что. Это труд, который меня увлек до того, что только его сплю
и вижу. Затеял я написать русскую историю в 10 или 12
рассказах144 для сельских и других первоначальных школ. Впрочем, они
142 Речь идет о прокламации «К обществу», написанной П.Н.Ткачевым.
Прокламация была напечатана в подпольной типографии, устроенной на
средства девятнадцатилетней А.Дементьевой (впоследствии жены Ткачева).
Дементьева сообщила суду, что она сама отпечатала сочиненную ею же
прокламацию, с тем чтобы возбудить сочувствие к положению
студенчества. Дементьева явилась прототипом девицы Виргинской в романе «Бесы».
143 Имеется в виду брошюра: Антонович М. А, Жуковский Ю. Г. Материалы
для характеристики современной русской литературы. СПб., 1869. Книжка
носила пасквильный характер и была направлена против Некрасова.
Антонович Максим Алексеевич (1835-1918) и Жуковский Юлий Галактионович
(1833-1907) являлись сотрудниками «Современника», однако к участию в
издании «Отечественных записок» приглашены не были.
144 План, который далее излагает Майков, был осуществлен им лишь
частично: он опубликовал рассказы «О святых митрополитах Петре и Алексее
и о славном Мамаевом побоище» (Заря. 1869. № 5) и «Взятие турецким
султаном Магометом II Константинополя. Москва — третий Рим.
Покорение при царе всея Руси Иване Васильевиче Грозном мусульманских
1-12

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
полезны будут и чиновникам и светским дамам. Все у нас
русские истории для этой цели — или сухи, или тенденциозны, или,
наконец, рассчитаны, чтоб действовать на рассудочность, и,
разумеется, не достигают цели. Я беру только капитальные эпохи,
приурочивая их к известным для всех именам, и пишу живую
историю, пишу чувством и воображением, чтобы заставить
почувствовать и вообразить. Тогда только это — семя, прочно
засевшее. Из краткого перечня некоторых рассказов вы поймете
какое, в целом, громадное здание должно соорудиться в душе
читателя при представлении о России. Первый рассказ: Владимир и
принятие христианства. 2. Александр Невский: нашествие татар,
его страдальчество за русскую землю, им завещанное терпение
русскому народу. 3. Москва: маленький князь Иван Данилыч и
беседы его с митрополитом Петром. Собирание земли, Донской.
4. Взятие Царьграда турецким султаном Магометом II,
возникновение третьего Рима (Москва), брак с Софьей, герб, упование
Востока, новая роль московских царей, т. е. Иван III, Василий,
Иван IV— покорение магометанских царств и требование отчины
Киева и русских земель от Литвы. Во всей истории проходят два
врага России Азия и Европа, тогда олицетворяемая Папой. Это
уже написано. 5^е"будет: Троицкая лавра, т. е. 1612 год, 6-е Киев —
судьба Западной России, Богдан Хмельницкий. 7-е Петр: О Петре
мысль такая: апогея Москвы — Иван IV. Потом потрясение
иезуитами и Польшей, Романовы — реставрация. К Петру уже
возвращается Россия на ту точку, как была за несколько лет до смерти
Грозного (т. е. до Батория), и Петр продолжает Ивана IV,
который продолжал Ивана III. Завоевание Балтийского моря, и в
турецких войнах его — пробуждение православия на Балкане, где
его царствование есть эра. Вот пока бы эти еще три рассказа
написать и издать. 8-й об Екатерине — не сформировался в идее, но
думаю, что это продолжение Петра. 9. Европа проговорилась:
нашествие двудесяти языков. 10. Сбросила маску: Крымская
война. 11. Освобождение крестьян, т. е. история сословий и осво-
б<ождение> крестьян, характер его в восточной России и в
западной — там доверие сословий, здесь вражда и следствие того
царств: Казанского, Астраханского и Сибирского» (Там же. № 8). В письме
от 27 октября / 8 ноября 1869 г. Достоевский писал о своем впечатлении от
этих рассказов (29i; 74-75). Однако толчок к обдумыванию серии
рассказов о русской истории был дан скорее всего самим Достоевским, который
побуждал Майкова к осуществлению этого плана в письмах от 20 марта /
2 апреля 1868 г. (282; 282) и 15 / 27 мая 1869 г. (29^ 38-39).
143

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
польский бунт. Трудно уместить на одной страничке всю идею.
Но из намеков вы поймете. Одно могу сказать — четыре
рассказа, особенно 2-й, 3-й, 4-й, написаны поэтически и без вранья.
Я уверен, что вам бы понравилось. Писать ничего не могу, не
вообразив, оттого чтения ужас как много, пока у самого не будет
ясно в голове. Вот, будь вы здесь, в этом деле вы бы мне
капитальную помощь оказали, да, пожалуй, и сами бы написали. Что
дальше, то труднее, потому что до сих пор занимался я больше
древней историей, т. е. русской-то. Недостаточно знаю старину.
А ведь Наполеон I должен был понимать дело лучше многих
наших. В Тильзите он, впрочем, говорил вот что: «Ты, Россия, —
третий Рим, центр и сила восточного мира Европы. Возьми
славян, и Балкан, и Царьград, и это будет восточная империя,
особый, православный мир. Для округления географических границ
прихвати Финляндию, да у тебя и без того много чухон, оно сле-
дов<ательно> идет. Мне же предоставь романо-германский мир
и не путайся в мелкие интересы ее корольков. Тебе там нечего
делать. Это своя история, у тебя своя. И будем тогда жить
ладно».145 Я даже во сне видел этот разговор. Не смейтесь. Наполеон
говорил же: Александра окружают мерзавцы, разумея Штейна146
и немцев, склонявших государя идти освобождать народы от ига
французов. И с русской точки зрения это были мерзавцы. Нечего
нам соваться в Европу. У нее свои судьбы, ибо семена в ней
посеяны другие, у нас своя. Ежеминутно готовые составиться коа-
1 Тильзитский мир (июль 1807 г.) в глазах значительной части русского
общества приобрел символическое значение и рассматривался как
договор России и Запада. Такое суждение, не опирающееся на конкретную
историческую ситуацию, которая привела обе страны к Тильзитскому миру,
высказывает и Майков. Однако возможно, что в этих словах, которые Майков
приписывает Наполеону, отразился так называемый «Секретный
тильзитский договор», распространявшийся во Франции вскоре после заключения
Тильзитского мира, летом 1807 г. Этот документ предусматривал передачу
России европейских владений Турции, признание всех будущих
завоеваний России в Азии, с одной стороны, и беспрепятственность действий
наполеоновской Франции в Европе (романо-германский мир), с другой
стороны. «Секретный тильзитский договор» был французской фальшивкой,
сфабрикованной в целях ухудшения отношений России с Англией, Турцией
и другими странами. Однако он, видимо, имел значительный
общественный резонанс. См.: Внешняя политика России XIX и начала XX века. Сер. 1.
М., 1963. Т. 3. С. 762 (прим. 424).
146 Штейн Генрих Фридрих Карл, фон (1757-1831) — прусский министр,
изгнанный Наполеоном и приглашенный в Россию Александром I. Жил в
России в 1809-1812 гг. В 1812-1813 гг. был главой «центрального
правительственного совета» освобожденных немецких территорий.
144

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
лиции держав против нас доказывают, что в Европе понимают
дело исторически верно, это свой мир. У нас только не хотят
понять, что у нас свой и что нам быть не может в Европе друзей.
Нужна им Россия только тогда, когда надо, в частном быту,
позвать городового. Экая всемирно-историческая роль —
городовым быть для совершенно чужих людей! Бог не для этого нас
создал; это не наш квартал. Делай они себе там, что хотят.
Старых же грехов у них столько, что не скоро друг с другом
рассчитаются. Ну, полно! иду спать.— Паша у меня бывал и получил
по частям 20 рублей. У них там какие-то несогласия, о коих он
вам писать не хочет, да и я не советовал; напишет — вы
встревожитесь, тоже напишите, придет письмо, — а там уж
перемололось и заварилось, может быть, новое. И опять писать! и опять то
же! Впрочем, важного ничего нет. Ну, до свидания! Анне
Григорьевне поклон. Чай, похорошела еще в Италии?.. А Флоренция
была маленьким городком, когда я ее знал. Что Ниобея147? Напи-
шите-ко. А разве вы не съездите к Аполлону, моему бельведер-
скому тезке148? Не знаю, разбираете ли вы мои griffonage*?
12
21 сент<ября> 1869<г.>
Несколько раз принимался я писать Вам, любезнейший Федор
Михайлович, — и находился всегда в великом затруднении: не
знаешь, с какого конца повести речь. Вывод из этого такой: вам
необходимо вернуться домой. Вы уж сами в последнем письме
заметили, что наша переписка затрудняется.149 Вероятно, не все
становится понятным в письмах. Я с своей стороны вижу, что в
самом деле, желая сообщить Вам новость, должен бы начать
Ниобея — жена царя Фив Амфиона, была многодетной и возгордилась
перед богиней Лето, имевшей только двоих детей: Апполона и Артемиду,
которые, мстя за мать, стрелами из луков убили всех детей Ниобеи, а
сама Ниобея окаменела от горя. В галерее Уффицци во Флоренции с конца
XVIII в. существует зал Ниобеи, в котором выставлены античные
скульптуры, посвященные мифу о Ниобее.
Скульптура Апполона Бельведерского, являющаяся римской копией в
мраморе с греческого оригинала Леохара, находится в Риме, в музеях
Ватикана.
' каракули (франц.).
149 В письме от 14 / 26 августа 1869 г., в ответ на которое начал Майков это
письмо, написано: «Знаете что, мне приходит иногда в голову, что мы
гораздо более отстали друг от друга, чем кажется, и что нам уже трудно в
полноте передать свои мысли в письмах» (29i; 52).
145

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
издалека подготовления, чтобы было понятно. Прикидывая это к
авторской деятельности — выходит еще вопиющее: надо
вернуться домой. Жизнь не ждет, все видоизменяется незаметно, одни
краски линяют, набегают новые, зародыши вылупляются в
факты, младенцы-факты растут, случайности оказываются законом:
каково это нарождение, поспевание, смерть эфемерного и блеск
истинного — в сфере мысли — просто страшно! Надо вам
вернуться домой! Беру только самого себя, один только продукт моей
умственной жизни: у меня созрело новое — и на сей раз
несомненное и имеющее утвердиться решение варяжского вопроса и
проникновение во множество других вопросов, сколько
выяснилось личностей — исторических — чуть не до портретной
ясности: и все это в ваше отсутствие! Пример взял я почти внешний,
а сколько назрело менее очевидного, в суждениях, в понятиях!
Необходимо вернуться! ...
Сию минуту получил Ваше письмо от 17 сентября — и мои
философствования разбиваются в прах о то живое, что в вашем
письме. Во-первых, поздравляем Вас и Анну Григорьевну.150
Причем жена прибавляет, плача, «и напиши от меня, что я
завидую ей, ее счастью, что у нее дочь»... Наша дочь, наша Вераы
(именинница тоже 17 сентября) не вытеснена еще привычкой из
сердец наших, и — верите ли! и до сих пор — при случае —
память ее вызывает слезы... Господи, дай чтобы Ваша Любовь —
была на нее похожа! оно и может быть: дочери наследуют по
большей части свойства матерей, но если на эти свойства ляжет
еще хорошее влияние отца, т. е. хорошего, умного отца... что за
прелесть выходит! Ваша Любочка по этим общим данным = Вере.
Но тут уж выходят обоюдные комплименты: простите, слезы
туманят глаза. Бегу сейчас к Кашпиреву. Если у него нет (на днях
не было; у них убийственное условие с Базуновым152, делающее
то, что у них и есть и нет денег) — заставлю достать и сам помогу,
14 сентября 1869 г. у Достоевских родилась дочь Любовь. Достоевская
Любовь Федоровна (ум. 1926) — писательница, автор воспоминаний об
отце, вышедших на немецком языке в Мюнхене (1920), в русском переводе
под названием: Достоевский в изображении его дочери. М.: Л., 1922. См.
также: Достоевская Л.Ф. Достоевский в изображении своей дочери /
Вступит, статья С.В.Белова. — СПб., 1992; Тихомиров Б. Любовь
Достоевская — дочь писателя // Любовь Достоевская: С.-Петербург — Больца-
но / Редакторы-составители Бьянка Марабини Цёггелер, Михаил Талалай.
Флоренция, 1999.
151 См. выше, примеч. 71.
152 Базунов Александр Федорович (1825-1899) — издатель и книгопродавец.
I4(.

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
чтобы завтра, в понедельник выслать. О Паше что Вам сказать?
Он от времени до времени заходит и все спрашивает ваш адрес: и
куда писать? И я все даю ваш адрес, и мы удивляемся оба —
отчего его письма не доходят? Грешный человек, не уверен, пишет
ли он. Ибо мои письма, кажется, не пропадали. Он говорил мне,
что, состоя на службе у Порецкого, имеет от него льготу,
вследствие коей служит у нотариуса, изучил нотариальную часть и
получает 20 р. жалования. Жалование же казенное идет на уплату
долга какой-то старушке153, кажется, которая приходила и ко мне
и говорила, что вас всех знает; и Марью Дмитриевну, кажется,
даже и ее первого мужа знала. Фамилии ее не спросил. Она
давала Паше 30 р. Выбрала из жалованья 22, что-то осталось.
Помнится, около 8 р. Об Веселовском154 я слышал то, что тогда же
вам написал: слышал у Кашпирева. Допрошу последнего. Кладу
перо и отправляюсь к нему.
Кашпирева нашел с Вашим письмом. Завтра он отправляет к
вам 70 р. Не знаю, что Вы нашли сомнительного в Вашем письме
к нему: никакого нет повода в нем обидеться. Une lettere
pressante* — больше ничего. Так и понято. Ждет вашей повести с
нетерпением156, ибо посылаемый хлам в редакцию — просто
повергает в отчаяние. Насланы горы, а печатать нечего. Спешу, однако,
сейчас же кинуть этот листик на почту, чтобы вы поскорее его
получили. А так ничего и не написал об жизни-то нашей. А одних
литературных скандалов была куча: напр<имер>, суд Щеглова с
Зариным за то, что первый написал письмо жене последнего,
адресовав его: содержанке Г. Зарина. Присужден на три месяца
тюрьмы. Апеллировал, представил доказательства, что Зарин сде-
Неустановленное лицо.
154 Веселовский Владимир Иванович — адвокат, член Московского
окружного суда, с 1868 г. официальный опекун (совместно с А.М.Достоевским)
тетки Достоевского А. Ф. Куманиной.
155 Содержание письма к Кашпиреву Достоевский изложил Майкову в своем
письме от 17/29 сентября 1869 г., ответом на которое является вся
вторая часть настоящего письма (после слов: «Необходимо вернуться!»). См.:
29^ 62-64.
* настоятельное письмо (франц.).
156 Речь идет о рассказе «Вечный муж», который был напечатан в «Заре»
(1870. № 1-2).
57 Щеглов Дмитрий Федорович (1835-1902) — публицист 1860-х годов,
сотрудник «Времени», «Отечественных записок» Краевского, «Библиотеки
для чтения». Псевдоним: Охочекомонный. Зарин Ефим Федорович (1829-
1892) — литературный критик, переводчик.
!47

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
лал подлог для записания незаконных детей законными (каково?
т. е. каков Щеглов?). Суд его освободил от тюрьмы, но на его
заявления отнесся, что они к делу нейдут. А скандал напечатания
письма Белинского к Боткину?158 Но об этом Вы, может быть,
знаете... из писем других. Но вот что жаль, что Вы уклоняетесь
русских за границей. Какой интересный предмет: Россия вне
России; здесь господа, там парии добровольные.
Крестницу целую. Крестик ей приготовлю. Вот новость
приятная: вчера у меня Кусков159 читал свой перевод Шексп<иров-
ского> Отелло — прелесть! Смело говорю — это первый перевод
Шексп<ира> по-русски. Берг Фед<ор> Ник<олаевич>160 искал Вас
в Дрездене и, к великому своему сожалению, не нашел. Он очень
развивается; жизнь в Вологодской губ<ериии> и дела
деревенские, тяжбы много его воспитали. Начал писать славную вещь:
дело происходит в лесной Росии. Ну, до свидания.
Ваш А. Майков.
13
<1869,29ноября>161
Вот Вам, любезнейший друг, целая кипа бумаг по делу со
Стелловским.162 Паша имеет при этом сообщить Вам нужные к
Имеется в виду публикация письма Белинского к В.П.Боткину от 4-8
ноября 1847 г. в «Санкт-Петербургских ведомостях» (1869. № 187 и 188).
В этом письме Белинский дает очень резкую характеристику Краевскому,
называя его «Ванькой-Каином, человеком без души, без сердца», говоря
о нем как об эксплуататоре литераторов, сотрудничавших в его органе
«Отечественные записки». Краевский откликнулся на эту публикацию в
газете «Голос» (1869. № 204). Однако письмо Белинского имело широкий
резонанс в общественно-литературных кругах, и репутация Краевского
была сильно подорвана. Об этом «скандале» и пишет Майков.
159 Кусков Платон Александрович (1834-1909) — писатель, поэт и переводчик.
См.: Шекспир В. Отелло. Трагедия. Пер. и предисл. Пл. Кускова. Пб., 1870.
160 Берг Федор Николаевич (1840-1909) — поэт, писатель. Речь идет,
очевидно, о его работе над книгой: Заозерье. Очерки и рассказы из жизни
лесного края. СПб., 1874. В 1872 г. был издан его рассказ «Три ключа»,
вошедший в книгу «Заозерье».
161 Дата проставлена рукой А.Г.Достоевской. Часть письма напечатана
А. €. Долининым (Письма: 2; 461).
J6? Стелловский Федор Тимофеевич (1826-1875) — книгоиздатель.
А.Г.Достоевская пишет о нем: «Стелловский был хитрый и ловкий эксплуататор
наших литераторов и музыкантов <...> Он умел подстерегать людей в
тяжелые минуты и ловить их в свои сети» {Достоевская А. Г. Воспоминания.
М., 1971. С. 58). Именно в таком положении оказался и Достоевский, когда
148

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ЛОСТСШВСКОМУ
ним объяснения, которые не успел сделать теперь же, но пришлет
к Вам через несколько дней. Проект контракта и доверенность
писаны нотариусом, — и посылаются Вам на просмотр —
утверждения и дополнения. — В «Зарю» я передавал Ваше желание о
печатании повести в декабре, там с повиновением принято; но —
повести еще нет, а обе книжки, ноябрьская и декабрьская, уже
печатаются, чтобы наверстать сроки: посему Вы не должны
обвинять редакцию, если она принуждена будет поместить что-
либо иное, а Вас приберечь к январю — ибо войти в сроки к
Новому году — для нее существенный вопрос.
Весь Ваш
А.Майков.
14163
25 февр<аля> 1870 <г.>
Ради Бога, любезнейший Федор Михайлович, не сердитесь на
меня, что я так неисправен в моих ответах; но это не значит,
чтобы я был неисправен в действиях. Получивши Ваше письмо,
немедленно отправил я головомой Кашпиреву и получил в ответ,
что деньги уже посланы. Засим принялся ходить к Стелловскому,
чтоб от него узнать, в каком положении дело о продаже Ваших
сочинений (т. е. «Идиота»); был шесть раз и этого господина дома
не заставал, и он был такой скот, что хоть и живет подле меня
(в Кукановом доме)164 и я просил его зайти ко мне, — не зашел.
Между тем, получив от Паши записку, в коей он просит денег,
приписал ему мягко, что, видно, Вы раздумали продавать «Идиота»
и желаете потому, чтоб он доверенность доставил мне. На другой
день явился Паша, торжественно вручил мне доверенность и
проболтался, что он обижен и накатал Вам письмо. Поговорив,
однако, со мной, успокоился и письма к Вам не пошлет. От него
в тяжелую минуту, после смерти брата, продал в 1865 г. Стелловскому
ма крайне невыгодных для себя условиях право издания своих сочинений.
О Стелловском Достоевский писал в письме от 27 октября / 8 ноября 1869 г.
Майкову в связи с переговорами о продаже Стелловскому права на
отдельное издание романа «Идиот» (переговоры велись через П.А.Исаева):
«...Стелловский такая шельма, что подденет, где и не предполагаешь»
(29,; 75).
Является ответом на письмо от 12 / 24 февраля 1870 г. Несколько
отрывков из этого письма были опубликованы А.С.Долининым: Письма: 2;
474, 473, 476.
164 Дом на углу Садовой и Екатерингофского проспекта, принадлежавший
домовладельцу Е. Е. Куканову.
149

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОКВСКОМУ
я узнал, что дело все на том же, т. е. что Стелловский без денег и
обещал на 1-й неделе поста уведомить его, есть ли у него деньги
или нет. Я еще хотел было подождать вам писать, но
Стелловский Бог знает когда ответит, а Вы между тем томитесь. Вот
почему и пишу вам с сожалением, что не имею ничего путного
и положительного Вам сообщить. Беспокойств и предположений
Ваших о Паше я ему не высказывал, ибо, кажется, они не
основательны. Он ветрогон, хвастун, с замашками серьезного делового
человека, сквозь которые прорывается юность и задор, но не
думаю, чтоб был наклонен сделать что-либо худое; своими же
манерами вредит себе чрезвычайно; являясь искателем, врет и
хвастает и тем не располагает людей, у коих просит, так что
рекомендовать его, кроме уж самых близких, трудно решиться.
Вечно в планах; раз даже уж был в мечтах посланником, и это
казалось ему почти наверное. Так, явясь к Кускову, огорошил его
манерами своими, и тот порекомендовал его, но выгораживая
себя от ответственности; Кускова я не виню; я бы то же сделал.
Главная рекомендация, конечно, Ваше имя, которое и заставляет
только хлопотать. Вот с братом Леонидом165, так как он его знает,
все-таки успели мы дать ему работу по переписке жителей в
Петербурге, и пока он ею занят. Теперь у него в голове: только бы
фрак и вся бальная пара, то он бы великолепную карьеру сделал.
«Вот, говорит, получил я приглашение от Мте Померанцевой166
на вечер — достал на прокат фрак — и все это мне страшных
денег стоило! и видел там людей, с которыми завел связи, мог
бы...» и пр. Вот образец его слога, и все скороговоркой, и как
будто о страшных деньгах говорит какой-нибудь кавалергард!
Вот это-то его и разрекомендовывает.
Теперь о Кашпиревых. Медленность и неумелость этой
редакции, откладывание на завтра, что можно и должно сделать
сегодня, просто в отчаяние приводят. Я уж им разрывных писем
(и все по поводу Вас) писал несколько; но черт их возьми, во
всем у них такое добродушие и светлодушие, что сердиться на
них можно только заочно. Это — помещичье старых времен
хозяйство, добродушное, сонное, между тем Кашпирев в год
поседел. Нерасчетливость страшная, страх кредита, ожидание денег
Майков Леонид Николаевич (1839-1900) — историк русской
литературы, библиограф, этнограф. С 1891 г. — академик.
Померанцева Юлия Петровна (ум. 1873), дочь зятя Достоевского
П. А. Карелина от первого брака, переводчица, сотрудница журналов
«Время» и «Эпоха».
150

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
от управляющих из деревень, те опаздывают, словом, все пораз-
берешь, руки опускаются, обвинять нет духу. Но Господь хранит
еще журнал: первые две книжки обращают на себя внимание.
Прочел «Вечного мужа» — узнал историю Яновского167 и его
характер, так что для меня был двойной интерес. Читал с
удовольствием и интересом; но вот какой осадок оказался в результате
впечатлений: во всем создании есть раздвоенность интереса
трагического и комического; всего рельефнее это выражается в
сцене с урыльником168: не знаешь, которому впечатлению отдаться.
Урыльник мешает трагизму, но недостаточно обстановлен, чтобы
рассмешить. Зато Лиза, смерть ее, вечер на даче, легкие черты,
коими обрисованы юноши нового поколения, и бездна других
сцен и черт, напр<имер> явление на похороны Вечного мужа, —
все это прелестно. Не умею я на письме отдавать отчета в своих
впечатлениях. Но, между прочим, знаете ли, что мелькает передо
мною? Вам, для писания, необходимо вернуться домой. Я
чувствую у Вас уже усилие воображения; тогда как жизнь, встречи и пр.
моменты всегда доставляли Вам богатые краски, неимоверно
свежие. Это я говорю в видах будущего романа. Да и есть ли
расчет жить за границей? Если припадки не оставляют Вас — то,
следовательно, главной причины заграничное житье не устраняет;
с другой стороны, отсутствие своей среды, впечатлений общих,
разговоров, общих интересов, всего калейдоскопа жизни,
влияющего на нашу мысль, — все это не может быть полезно для
здоровья. Так мне кажется. И не одно желание Вас видеть здесь
говорит во мне. Впрочем, в делах другого трудно судить.
А что же скажу о наших делах? Да уж так много Вам
неизвестного, что надобно бы было написать для вас целую хронику
жизни за два, за три года. Теперь все говорят об адресе лифляндско-
го ландтага169 государю с сепаративными тенденциями. Не знаю,
в чем состоит дело, потому и ничего не пишу. О нечаевском деле
См. прим. 24. Ситуация «Вечного мужа» в некоторых моментах
напоминает семейную историю С.Д.Яновского. См. об этом подробнее: (9; 474-475).
168 Урыльник — ночная ваза. Имеется в виду эпизод в главе IX
«Приведение» (9; 58).
169 Речь идет о ландтаге лифляндского дворянства, который состоялся в
январе 1870 г. и выработал адрес, поданный Александру II, в котором
указывалось на «неприкосновенность <...> феодальных привилегий»
дворянства. Резолюция царя была — «решительно отказать». — См.: Неввден-
ский С. Катков и его время. СПб., 1888. С. 320. Этот эпизод нашел
отражение на страницах газет. См.: Московские ведомости. 1870. № 36, 59, 65.
151

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
мало кто интересуется170, какова должна быть Рошфоровская
шайка, что этот убийца провозглашается его газетой le grand
patriote russe*171 и является его сотрудником! Ведь тут уж не мнения
политические, тут уголовное дело, — неужели новая
нравственность с этих подпольных заговорщиков снимает даже кровь и
дозволяет все средства! Это ужасно! После этого и жить окажется
невозможно — не равно не понравишься великим патриотам, и
они из-за угла убьют! И где же заводится этот шанкер! посреди
русского государства! в земле добродушного и монархического
народа! А какие явления в обществе от новых доктрин! Верите ли,
что если взять хоть круг моих знакомых, в редком семействе отец
и мать не несчастные люди в мире от сынков и особенно от дочек,
ибо прямо идут в разврат, в холодный разврат по убеждениям!
тяжкая борьба предстоит обществу — и на что оно обопрется? У меня
растут дети: верите ли, со страхом смотришь в свою и их
будущность. Но до — свидания!172 Кланяйтесь милой Анне
Григорьевне, об ней часто вспоминает моя жена как об одной из лучших
встретившихся ей на пути женщин, а моя Анна Ивановна не
очень способна смотреть на людей в розовом свете; вот почему ее
отзывы об Анне Григорьевне для меня так вески, и я за Вас
радуюсь, любезнейший друг.
Ваш А.Майков.
Речь идет об убийстве 21 ноября 1869 г. студента Петровской
земледельческой академии И.И.Иванова членами кружка С.Г.Нечаева (кроме
Нечаева в убийстве участвовали: П.Г.Успенский, А.К.Кузнецов, И.Г.Пры-
жов, Н.Н.Николаев). Связанное с этим преступлением уголовное дело
освещалось в газетах («Московские ведомости», «Правительственный
вестник» и др.). Нечаев Сергей Геннадьевич (1847-1882) — участник
революционного движения 1860-х годов, организатор подпольного кружка
«Народная расправа». Убийство Иванова было организовано им с целью
избавиться от колеблющегося участника кружка (Иванов — частично
прототип Шатова в «Бесах») и, главное, «скрепить кровью» союз остальных.
После убийства Иванова Нечаев скрылся за границу, сблизился с
Бакуниным, издавал вместе с ним «Колокол» (после смерти Герцена), «Народную
расправу», «Общину». В 1872 г. Нечаев был арестован и как уголовный
преступник выдан русскому правительству. См. о нем: Лурье Ф. М. Нечаев:
Созидатель разрушения. М., 2001, а также: [А.Шилов] Деятели
революционного движения. Библиографический словарь. Т. 1.4. 2. С. 267-269;
Государственные преступления в России в XIX веке. Т. I (1825-1876). СПб., 1906.
О Нечаеве и отражении его процесса в романе «Бесы» см.: 12; 202-211.
Великий русский патриот (франц.).
171 В «Московских ведомостях» (1870. 15 февраля) приводились мнения
газеты А. Рошфора «La Marseillaise» о Нечаеве: «Le grand patriote russe».
172 Так в автографе.
152

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
,5.73
Дек<абря>20, 1870 <г.>
Получил я Ваше письмо, любезнейший Федор Михайлович, и
не отвечал сию же минуту, ибо немедленно-то Вы хотели иметь
от меня только уведомление да или нет, т. е. пойду я к Стеллов-
скому или нет? Я полагал, что да само собою разумеется, — и
хотел после Вам уж что-нибудь сообщить. Поэтому на следующее
утро пошел к Стелловскому и не застал его дома. По опыту знаю,
что будет еще несколько с моей стороны покушений, прежде чем
его лицезрю. С своей стороны сделаю все, что могу, но признаюсь,
ужасно боюсь этой бестии. Не застав его, я, однако, не пошел на
другой день (надо ходить рано утром), рассудив, что надобно
прежде убедиться, какое это объявлено им издание, старое или
новое, как вы пишете, и в каком формате, и вообще обо всем этом
узнать на стороне, иначе Стелловский меня опутает какими-
нибудь пустяками.
Полагая, что все же Вы беспокоитесь и ждете от меня да или
нет, и решился уведомить Вас двумя строчками. — Я на первый
раз решил явиться к Стелловскому с вопросом: Фед<ор> Ми-
х<айлович>, мол, пишет мне и спрашивает, какое это издание
«Прест<упления> и нак<азания>» объявил Стелловский и в
каком формате, и что я эту справку вздумал сделать прямо у
источника, т. е. у него, и ничего не говорить, что буду иметь цель
требовать с него для Вас денег, а вместе с тем невинным манером
расспрошу о том, когда он купил право и за сколько и пр., и о
Ваших делах, причем, думаю сказать, что дела ваши не особенно,
кажется, дурны, т. е. Вы пишете новый роман, и даже два, и пр.
Кажется, с такой физиономией явиться к нему лучше.
Дек<абря> 21. Сейчас опять ходил к Стелловскому и опять не
застал, «уехавши с полчаса» — всякий раз этакий ответ. — Но уж
не беспокойтесь, поймаю его.
Является ответом на письмо Достоевского от 15 / 27 декабря 1870 г., в
котором он просил Майкова справиться, в какое отношение к трехтомному
собранию сочинений Достоевского 1865-1866 гг. поставил Стелловский
изданный им в 1870 г. роман «Преступление и наказание». Это было
особенно важно для Достоевского, так как Стелловский обязан был заплатить
ему за издание «Преступления и наказания», в противном случае с него
можно было взыскать неустойку. См: 29ь 154-159. Выдержки из
настоящего письма Майкова опубликованы: Письма: 2; 494.
153

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
Что Вам сказать об наших делах? Да нет пока ничего
хорошего. «Заря» ошиблась в расчете, получив обещание Л.Толстого
доставить на первые №умера повесть174 — но Толстой потом
отказался, объявив, что то, что он обещал, вышло плохо и он
бросил. Помещается плохенькая детская комедия Кохановской175, да
моя штука: Смерть Бальдура176: ничего об ней не пишу,
любопытствую, как вам покажется. «Отеч<ественные> зап<иски>»
явятся с комедией Островского и поэмой Некрасова.177 «Русский
вестник» не знаю, с чем выйдет, — а прошлогоднее его
украшение «Степной Лир», по-моему, из лучших вещей Тургенева —
только не вышло лицо дочери, которая кончает раскольничьей
Богородицей. Зима пока была у нас суровая, приятная. Как-то
вокруг Вас отражается война?178 особливо после того, как она
вступила «в новый фазис», т. е. когда оказалось, что есть какая-то
сила, которую бьют и которая все-таки растет, т. е. сила
народная? Если б Вам было время, ответ на этот вопрос мог бы быть
В письме к Н.Н.Страхову от 25 ноября 1870 г. Л.Н.Толстой писал: «Вы
не поверите, как мне больно отказать в содействии уважаемому журналу и
в особенности Вам; но я не могу поступить иначе. Судите сами: у меня не
только нет названия тому, что я буду писать (названий вообще я не умею
придумывать и приискиваю большей частью, когда все написано), но и нет
ничего, над чем бы я работал). Я нахожусь в мучительном состоянии
сомнения, дерзких замыслов невозможного или непосильного и недоверия
к себе и вместе с тем упорной внутренней работы. <...> Так вот почему
я решительно не могу ничего обещать, как ни сильно бы я желал
напечатать в „Заре"» {Толстой П. И. Поли. собр. соч. Юбилейное издание. Т. 61.
С. 242). Редакция «Зари» с самого начала существования журнала хотела
видеть Толстого среди своих авторов. Однако Толстой сумел дать в
«Зарю» свой рассказ «Кавказский пленник» лишь во 2-й номер за 1872 г., после
которого издание «Зари» прекратилось.
175 Кохановская Н. Слава Богу, что муж лапоть сплел. (Попытка в пользу
народного театра). Заря. 1871. № 1. С. 87-132.
176 Поэма Майкова «Бальдур» написана по мотивам скандинавской
мифологии. Опубликована в № 1 «Зари» за 1871 г.
177 В № 1 «Отечественных записок» за 1871 г. были напечатаны
стихотворение Некрасова «Дедушка Мазай и зайцы» и пьеса Островского «Лес».
178 Речь идет о франко-прусской войне (1870-1871). Достоевский и Майков
сходились в оценке важнейших событий, связанных с войной, в ненависти
к прусскому милитаризму, к пангерманизму, получившему особенное
развитие в связи с военными победами Германии. Достоевский в письмах к
Майкову от 30 декабря 1870 г. и от 26 января / 7 февраля 1871 г. резко
выражает свои антинемецкие настроения и сочувствие к патриотическим
настроениям в широких демократических слоях французской нации, а также
презрение к крупной французской буржуазии и низвергнутому Наполеону III,
которые были готовы предать интересы нации ради своих корыстных
интересов. См.: 29ь 161-162, 176.
154

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТСШВСКОМУ
предметом статьи. Но вам лучше Ваше решение весной быть с
нами. Душевно радуюсь. — До свидания. Буду отдавать отчет в
моих действиях со Стелловским.
Ваш А.Майков.
16
<1870,декабрь>179
Представьте себе, любезнейший Федор Михайлович, что у
Стелловского я был семь раз во всякие часы и не застал — он
ведь живет подле меня, так что уж вроде partie de plaisir*
предпринимал захождение к нему при каждом выходе. Догадался,
наконец, посмотреть у Исакова18 его издание «Пр<еступления> и
на-каз<ания>»181, и оказалось, что оно издано в прежнем его
формате, в два столбца, отдельно, без других Ваших сочинений,
как особый том в 225 страниц; печатных листов 28'/8 по восьми
страниц в листе. Не знаю только, двойной это лист или
обыкновенный. Продается отдельно 3 руб., подписчикам же 1-50 к.
Присылайте доверенность и будете получать с него деньги.
Действительно, я возьму какого-нибудь поопытнее человека. — Впрочем,
по принесенной мне из почтамта повестке подозреваю, не
пришла ли от Паши доверенность — завтра узнаю, так как сегодня
воскресенье. Покамест же бросаю эту записочку на почту.
Весь ваш
А. Майков.
17.82
19янв<аря> 1871 года
Не думайте, пожалуйста, Федор Михайлович, чтобы я дремал
с Вашим делом. К Стелловскому ходил Цветухин (тот чиновник,
о котором я говорил183); в первый раз застал, Стелловский обещал
быть у меня, и я его ждал с неделю, в продолжении которой,
Дата проставлена рукой А. Г.Достоевской. Более точная дата: 27
декабря; см.: Летопись: II; 265.
увеселительной прогулки (франц.).
1 Исаков Яков Алексеевич (1811-1881) — книгопродавец и издатель. В
Петербурге у него была книжная лавка.
181 Речь идет о следующем издании, предпринятом Стелловским:
Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. СПб., 1870. Т. IV.
182 Выдержки из настоящего письма, а также изложение его содержания
опубликованы А.С.Долининым: Письма: 2; 497-498.
183 По-видимому, в несохранившемся письме от 12 января (см.: 29i; 172).
155

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
впрочем, Цветухин был у него раза три, но не заставал. Наконец
сегодня явился, но об этом скажу после, а теперь выражу мое
мнение о 8-м пункте контракта: меня очень смутило, что там не
определено время, когда Стеллов<ский> должен заплатить, издавши
будущие сочинения, именно нет фразы: немедленно по отпечата-
нии или по поступлении в продажу, почему он может Вам
сделать проволочку, сколько ему угодно. Поэтому надобно повести
дело так, чтобы он на письме назначил срок, и вот тогда, если не
заплатит, то и 13-й пункт о неустойке будет действителен. Имея
это в виду, я и решился быть осторожным. Стелловский, придя ко
мне, предложил следующее: денег у него нет, он сегодня же едет
в Москву и в конце января привезет денег — сколько не знает,
ибо едет сбирать с книгопродавцев. Возвратясь же, отдаст или '/3
или 72 суммы, на остальную же часть короткосрочный вексель.
Я согласился, но с тем, что Вам отпишу; сам же убежден, что и
Вам надо согласиться, ибо в векселе будет хоть какой-нибудь
срок, через что исполнится промах 8-го пункта. На вопрос мой:
как велика сумма, которую Вам придется получить, —
Стелловский отвечал от 800 до 900 р., рассчитывая, что в прежних томах
100 листов, на которые разделить 3000 р., и выходит по 30 р.
лист; в изданном же теперь томе 28 с дробью. По моему же счету
выходит меньше, а именно: в первых трех томах 1123/4 листа,
считая только занятые печатью страницы, откинув белые
страницы, откинув дробь, делю 3000/1,2/2бР.88к. В изданном им
«Преступлении и наказании» 275/8 листа; откидывая дробь, получаю:
27x26=702 р.; помножив засим 27 листов на 88 к. получим еще
23 р. 76 к. Следовательно, вся сумма будет: 725 р. 76 коп. Так по
моему счету, но я буду держаться счета Стелловского, если он не
будет меньше моего.
Вот в каком положении дело. Я думаю, что Вам опять-таки —
лучше всего согласиться на выраженное Вам предложение уж
хоть потому, чтобы сейчас иметь что-нибудь в руках, ибо Вам
деньги нужны, да и для обозначения срока, без чего 13-й пункт
остается в своей неопределенности без всякой для Вас пользы.
Но вот вопрос — не нарушается ли он уплатою части долга?
На это не знаю, как отвечать. Боюсь промахнуться. Если
откажусь взять часть, Стелловский будет иметь отговорку, что, мол,
хотел платить, но виноват я, что не взял, и, следовательно, он
от неустойки свободен. Все это ведет к юридической
казуистике, от которой избави нас Боже. И вообще избави Бог от
судебного дела, особенно художника, как Вы. Адвокатура создала у нас
особый тип, еще небывалый и стоящий изучения, похожий на
156

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
докторов-шарлатанов. Все они имеют вид образованных людей,
с особого рода либерализмом, но без особого эстетического
образования, без высших политических и нравственных взглядов.
Сухость и ирония. Да уж довольно сказать, что в университетах,
на юридич<еских> факультетах, нет кафедры словесности или
эстетики, — и вот по нескольку сот юношей вылетают
юридическими орлами без всякого помысла, что есть литература, искусство.
То же на естеств<енном> факультете, — и вот Вам одна из
причин, действующих каждый год в увеличивающейся прогрессии,
для распространения величайшего духовного упадка и невежества.
Отсюда понижение уровня образованности, поражающее
человека наших лет, т. е. иного образования, высшего. Чем более
стараешься, тем чаще на каждом шагу приходится учить азбуке.
Но вот, наконец, Вы, любезнейший друг, живете теперь в недрах
Германской империи! каково-то она себя чувствует? Не знаю,
как вблизи, а мне кажется, что все это не более как кабинетная
гегелевская философия. Как-то ответит на этот вопрос
физиология? т. е. натура немцев, действительно ли немцы все, и южные
католики и восточные пруссы и всякий партикуляризм,
соответствующий развитию личности, способен претворяться в
прусскую бюрократию, централизацию и постоянное военное
положение? Посмотрим. Но пока шар катится еще в одну сторону,
следует ждать поглощения австрийских немецких земель; а засим
что? Где другой встречный шар, с коим д<олжно> б<ыть>
столкновение? В славянстве, и выкатится он из России? — Ух, темно
и грозно грядущее!.. Впрочем, вместо этих чаяний Вам были бы
приятнее факты из нашей жизни, хотя бы литературы. Но уж
извините, не купил еще микроскопа, ибо простым глазом трудно в ней
различить явления. Все это инфузории, — но в массе громадны, и
имя им: самолюбие. Эх, приезжайте-ко, а то скучно, право. Анне
Григорьевне спасибо, что скучает.
Весь ваш
А.Майков.
18.84
<1871 г., марта 13-го>185
Получив Ваше письмо, где Вы мне пишете, что я должен
делать по поводу Стелловского, я на другой же день отправил к
Является ответом на письмо Достоевского от 2 / 14 марта 1871 г. (29ь
182-185). Несколько фраз из этого письма приведены А.С.Долининым:
Письма: 2; 503.
185 Дата проставлена рукой А. Г.Достоевской.
157

А.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
нему учтивое, но краткое письмо, уведомляя, что по полученным
от Вас инструкциям не могу принять никаких его предложений,
а предоставляю ему три дня срока для доставления мне половины
долга, а на остальное трехмесячный вексель. Предложения же,
которые он мне делал прежде, вот какие: он хочет выдать мне три
векселя на три срока, предлагая их дисконтировать. Не зная того,
что такое дисконт и как это делается, я все-таки сообразил, что
тут может быть потеря, и обещал подумать, просил Пашу собрать
сведения, но пока он собирал сведения, пришло Ваше последнее
письмо, так что я порядочно и теперь не знаю, принимают ли
вексель Стелловского и с какой потерей. Прошли три дня,
является делец Стелловского с ответом, что денег нет, напрасно я не
хочу взять вексель и пр. Он порядочный, кажется, человек, и я
ему прямо говорю, что действую буквально по Вашему
наставлению; он опять утверждает, что скорее получите, дисконтируя
вексель; что во всяком случае прежде месяца не будет у
Стелловского денег; что если заводить дело, то еще больше времени
пройдет и пр. Я ему на это сказал, что напрасно Стелловский,
получив от Вас через меня письмо, лично не писал к Вам, и он ушел
с тем, что Стелл<овский> Вам напишет. — Так как теперь все-
таки уже затягивается дело и на скорое получение денег нет (у
меня) надежды, то я и решился еще Вас уведомить обо всем этом,
а может быть, и Стелл<овский> напишет, и Вы что-нибудь
велите делать пока, а покамест, в ожидании ответа, войду в сношение
с Арсеньевым186. Он по литературным делам уже имеет
несколько процессов; к Спасовичу1 7 же пока что не лежит сердце; по
получении от Вас ответа, окончательно с ним соглашусь (?). Очень
чувствую, что, может быть, я не вполне оправдываю Вашу
доверенность, любезнейший Федор Михайлович, но извините меня
моею неопытностью и страхом Вам нагадить. Дело же ясно —
что у Стелл<овского> нет денег, он бы тотчас заплатил, в этом,
кажется, не может быть сомнения. Но вот еще вопрос: адвокату
взыскивать ли неустойку? или только долг? Об этом выразитесь
мне точно, да и вообще напишите о деле письмо такое, чтобы я
Арсеньев Константин Константинович (1837-1919) — адвокат,
журналист, критик, член Литфонда. Автор статьи о Майкове «Поэт и
тенденциозный писатель (А. Н. Майков)». — См.: Арсеньев К. К. Критические этюды по
русской литературе. Пб., 1888. Т. 2. С. 43-66. В письме от 4 апреля 1871 г.
Майков сообщает о своей встрече с Арсеньевым по делам Достоевского:
Достоевский. Сб. 2. С. 353.
187 Спасович Владимир Данилович (1829-1906) — известный адвокат,
профессор Петербургского университета, историк литературы.
15К

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
мог показать, да и передать как выражение Вашей воли адвокату.
Мне же при этом письме можете приложить особый листик...
Возвращаю Вам по принадлежности название гениальное
замечание о Троф<име> Степановиче1"8: Гениально его создание; а я
только, как мальчик в сказке Андерсена (помните: двое
мошенников взялись сшить королю платье, которого только дурак не
увидит, н ничего не сшили, и король вышел голый и ходил так
три дня: и только мальчик воскликнул: да король-то голый!), —
назвал его своим именем. Прочел и вторую часть. Может быть,
потому, что я предупрежден, а мне действительно видно, что на
лицах, уже выведенных, отражается только как рефлект чего-
то такого, что уж происходит, началось и явится позже. Тем не
менее вторая часть (т. е. в книжке «Р<усского> в<естника>») сама
по себе очень интересна; обрисовалось лицо Шатова очень
хорошо, господина с короткими фразами,189 не говоря уж о старых
знакомых; заинтересовала Лизавета Ник<олаевна>, но главную
прелесть этого отрывка составляет сестра Липутина190,
сумасшедшая — оригинальное и любопытное явление. Сам Липутин пока
не ясен — пьяница, забулдыга и сплетник. Не знаю, сплетничест-
во и, так сказать, шпионство в городе вяжется ли с его постоянно
пьяным состоянием; но все это должно разъясниться. Вообще надо
поздравить Вас с этим романом судя по началу; дает ожидать
многого. Похвалы слышу отовсюду. Конечно, помещение
маленькими частями в журнале романа ужасно ему вредит. Целое
поневоле распадается в голове — но уж против этого нечего
делать! Всякий роман (т. е. хороший, что особенно важно) вводит
в известную сферу жизни, в мир особых воззрений;
наэлектризовывает сначала и поддерживает, усиливая, это настроение до
конца. А тут — надобно всякий раз опять собираться с мыслями,
и только что почти к концу отрывка войдешь опять в
настроение — бац и перерыв опять на месяц!.. Вот, кажется, в романах
Писемского это обстоятельство не так вредно — они как-то
развиваются не из центра. Не читал я еще его романа в «Беседе»191,
Достоевский писал Майкову: <«...> у вас, в отзыве Вашем проскочило
одно гениальное выражение: „Это тургеневские герои в старости". Это
гениально!» (29i; 185). Майковское письмо с этими словами не
сохранилось. Речь идет о герое романа «Бесы» Степане Трофимовиче Верховен-
ском (Майков путает его имя).
189 Имеется в виду Кириллов.
190 Майков имеет в виду сестру Лебядкина, Марью Тимофеевну,
хромоножку. И далее — не Липутин, а Лебядкин.
1 1 Имеется в виду роман А.Ф.Писемского «В водовороте» (Беседа. 1871.
№ 1-2).
159

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ЛОСТОР.ВСКОМУ
т. е. как он там напечатан, но слышал его вчерне; из черновых же
до намечатания обыкновенно вывозятся возы грязи. Ну-с, эта
первая часть мне очень не понравилась, тем более что Писемский
наперед сказал мне, что роман психологический. Этого-то я и не
увидел при чтении — если только он не считает в числе
душевных деятелей кайенский перец. Впрочем, есть лица и эпизоды
хорошие и смешные. Прочел я еще в рукописи присланный для
«Зари» роман Вельтмана (покойного) ; нелепая завязка, белые
нитки, но живые лица и разные физиономии. — В последних
письмах я, кажется, Вам все говорил — каковы немцы! а теперь
скажу — каковы французы!193 Ведь все это продолжение истории
начавшейся в конце прошлого столетия ломки исторических
преданий и постройки по разуму жизни народа. То есть: революция
открыла поле господству головного, голого принципа, это начало
господства насилия и являет пример, что революция, т. е.
перестройка по теории жизни народной (и государства, ибо сие есть
череп на черепах, брань), есть смерть, тогда как спасительны и
необходимы только реформы. Не знаю, может быть это
ретроградство, что я говорю; но, по-моему, мысль, как сказал Гете, не
может быть ни ретроградна, ни прогрессивна, ни либеральна, она
только есть истинна, т. е. если мысль честная. Либеральная,
ретроградная и пр. мысль — то же, что мысль коричневая, серая,
синяя и пр., тогда как может быть только: верная или неверная.
Иных качеств существенных в ней быть не может. Поэтому я и
думаю, что моя мысль верная независимо от ретроградства или
прогрессизма. И смотрите: юг и север Франции не слились,
несмотря ни на какие спайки; Париж выродился в какое-то
чудовище. Потом вот еще физическая причина: когда образовалось
московское государство, гулящие люди, вольный, буйный
элемент, не подчинявшийся госуд<арственным> порядкам, утекал в
казачество; в росс<ийском> госуд<арстве> эти не
подчиняющиеся общей вере в собств<енность>, в законы и пр. — выделяются в
Сибирь. Во Франции — он остается дома, земли нет, и приходится
его от времени до времени истреблять пушками. Но неужели это
финал цивилизации? и тогда кончат перерезаньем друг друга?
И неужели наше-то счастье в том только, что много земли? Едва ли
это не так. Я между прочим упомянул о том, что мысли якобы
разделяются на ретроградные и прогрессивные, потому что те-
192 Вельтман Александр Фомич (1800-1870) — писатель. Здесь,
по-видимому, речь идет о его романе «Последний в роде и безродный»,
оставшемся неопубликованным.
193 Речь идет о Парижской коммуне.
160

Л.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТСЖВСКОМУ
перь у некоторых это вошло в моду. Даже из именующих себя
славянофилами некоторые вдруг вздумали поступать по-добро-
любовски: поставили трибу Нальчик и на нем закон освобождения
крестьян. И давай выводить умерших на суд: «Ты не
проповедовал освоб<ождение> крестьян? Ну — в подлецы тебя». Такой
участи подвергся Карамзин. Зато возвеличены разные другие,
личности. Пушкин тоже в подлецах за то, что написал
«Уединение» (увижу ли когда народ освобожденный и рабство, падшее по
манию царя)194 и продолжал быть помещиком. Возвышается зато
Каразин™ , который, в сущности, хотел быть конституционным
помещиком, с правом veto в случае несогласия с ним его «душ»
из крестьян; Радищев и пр. Они называются прогрессистами,
Карамзин ретроградом. Я понимаю это со стороны тех, которые не
могут ему простить его записку о Польше196, но со стороны якобы
славянофильствующих — не понимаю. Вообще надо сказать, что
чувствуешь, что много умных людей, но талантливых, с
гениальностью — нет. Меня услаждает только Тютчев, возмещая этот
недостаток: старец этот головою выше всех этих умных. На что и
Катков оплошал: помешало самолюбие — именно в
черноморском вопросе.197 Уж кончилось дело и благополучно, и новая по-
Имеется в виду «Деревня» Пушкина (1819). Первая часть этого
стихотворения под названием «Уединение» была напечатана в собрании
стихотворений Пушкина 1826 г. Строки: «Увижу ль, о друзья! Народ неугнетенный /
И рабство, падшее по манию царя...» — из второй части стихотворения,
распространявшейся в списках среди других вольнолюбивых стихов
Пушкина, Майков цитирует неточно.
195 Каразин Василий Назарьевич (1773-1842) — общественный деятель
периода начала царствования Александра I. Автор проектов по
распространению народного образования, по крестьянскому вопросу и мн. др.
196 Речь идет о записке Карамзина «Мнения русского гражданина»,
написанной 17 октября 1819 г. в Царском Селе в ответ на высказанное в личной
беседе с Карамзиным желание Александра I «восстановить Польшу в ее древних
границах». Карамзин выступил противником либеральных начинаний в
Польше, к которым был склонен в этот период Александр. См.: Погодин МП.
Н.М.Карамзин. Материалы для биографии. М., 1886. Ч. 2. С. 236-240.
197 В конце 1870 — начале 1871 г. одной из важнейших
внешнеполитических проблем России был вопрос об отмене запрещения содержать русский
военный флот в Черном море (этого права она была лишена по
Парижскому мирному договору 1856 г.). Катков, ратовавший за отмену этого
запрещения, был все же недоволен некоторыми статьями Лондонской
конференции, по которой признавалось за султаном право пропускать в
Черное море, в мирное время, военные суда других наций. Катков
усматривал в этом ущемление интересов России и в связи с этим воздержался от
патриотического ликования по поводу подписания Конвенции. — См. об этом:
Московские ведомости. 1871. 11 марта. № 54, а также: Неведомский С.
Указ. соч. С. 401-^02.
161

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТСШВСКОМУ
беда без крови и передвижения армии, значит умно сделано —
ан нет, все стоят на своем, что это вредно для России, и не
победа, а подвиг Бисмарков — Бисмарку же, на деле, эта нота была
сюрпризом! — Сейчас прочел, что умер Решетников, которого
«трезвая правда» пленила Тургенева.98 Тургенев был проездом в
Петербурге и накутил! Видите ли, у Рубинштейна давно мысль —
соединить все артистические силы в одно собрание, для обмена
мыслей, единения и пр. — Тургенев и говорит: а попробуем,
может что и выйдет, и разослали приглашения по художникам,
актерам, музыкантам, писателям, собраться у Демута199. Сошлось
человек 150, говорили, слушали музыку, заплатили по 1 р. 50 к.
за тоненький кусочек жареной говядины, называвшейся ужином,
и, избрав Комитет для выработки проекта, разошлись с
убеждением, что ничего из этого выйти не может. Не знаю, как другие
художники, но что касается до пишущей братии, то, судя по
писаниям их, между ними слишком неравно воспитание, главная
основа возможности какого-нибудь клуба — пример —
блаженной памяти шахматный клуб200 — помните?
Опоздал я отослать Вам вчера это письмо в хлопотах за отцом
моим. Не знаю, известно ли Вам, что он на один глаз слеп, а
другим видит в маленькую щелочку — это уже лет пять; а вчера
случился паралич левой руки, и, кажется, также и ноги не в порядке;
190 См. прим. 99. Ф.М.Решетников умер 9 марта 1871 г. Здесь имеются
в виду слова Тургенева из его «Воспоминаний о Белинском». См:
Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем в 28-ми томах. Сочинения в 15-ти т. М.; Л.,
1967. Т. 14. С. 57.
199 Речь идет о собрании литераторов, художников и музыкантов,
затеянном А. Г. Рубинштейном, который привлек к этому начинанию Тургенева в
качестве одного из организаторов. Рубинштейн хотел устроить в
Петербурге художественный клуб. Заседание, о котором пишет Майков,
состоялось 4 марта 1871 г. у Демута и было организационным, однако после
второго заседания деятельность кружка прекратилась. См.: Тургенев И. С.
Полн. собр. соч. и писем в 28-ми томах. Письма в 13-ти т. Т. 9. С. 37, 470.
200 Майков имеет в виду известный Шахматный клуб («Шах-клуб»),
который существовал в Петербурге с января по июнь 1862 г. Шахматный клуб
по сути дела представлял собой клуб литературный, в котором собирались
петербургские писатели разных направлений, но главенствующую роль
играли представители революционно-демократического лагеря и прежде
всего Н.Г.Чернышевский, по инициативе которого клуб и был организован.
Закрыт Шахматный клуб был по распоряжению санкт-петербургского
генерал-губернатора по причине того, что «в нем происходили и из него
исходили неосновательные суждения». См.: Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М.,
1958. С. 270-271. Историю этого клуба см. также: Коган М.С. Шахматы в
жизни русских писателей. Пушкин, Тургенев, Толстой, Чернышевский. Л; М.,
1933. С. 69-76.
162

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
весь день и всю ночь прохлопотал я с ним, ужасно устал — и на
душе тяжело: видеть разрушение человека, о котором все еще
жива мысль как о существе энергическом. В нем и теперь виден
духовный-то человек — тот же; конечно, есть изменения, но
физическая парализация по частям — ужасно неприятно действует.
И теперь беспрестанно отрываюсь. — Очень кланяется Вам Вис-
коватов201, в великом удовольствии от «Бесов» и хотел выразить
Вам это удовольствие письменно. Вас он видел в Дрездене; мне
очень нравится этот юноша, у него чутье поэтическое и
образование весьма серьезное и, главное, нет тупости в понимании явлений
искусства и жизни, тупости, столь свойственной особенно
преподавателям русской литературы всяких оттенков. Спешу, однако,
отослать письмо, а то опять опоздаю и пропущу день. — До
свидания же. Анне Григорьевне и крестнице искренний поклон и от
меня и от жены.
Весь Ваш
А. Майков.
13 марта 1871 <г.>
19
Любезнейший Федор Михайлович! Благодарю Вас за
избрание меня в крестные отцы Вашему сыну202 и постараюсь
исполнить все, как Вы пишете, т. е. в среду явлюсь к Вам часов около
четырех. Жалею только, что мне непременно надо поспеть к
последнему поезду и потому уехать от Вас в б'/2 часов, чтобы
ночевать непременно здесь (на даче), ибо нельзя оставить семьи одной;
все кругом выехали, а мой хозяин пьян и в пьянстве свиреп и
мрачен, и его все боятся. Вот если б крестить после четверга
(день, когда мы переезжаем в город), то уж нечего бы наблюдать
сроков для возвращения и мы могли крестить хоть до полуночи,
и водой и духом, т. е. назидательной беседой.
Висковатов (Висковатый) Павел Александрович (1842-1905) — историк
литературы. См. его письмо Достоевскому от 6 марта 1871 г. с
восторженным отзывом о «Бесах»: Лит. наследство. Т. 86. С. 420. После встречи с
Висковатовым в 1867 г. в Дрездене у Достоевского остались совсем другие
впечатления от его личности, чем у Майкова (см.: 282; 206, прим. 449).
202 16 июля 1871 г., через несколько дней после возвращения в Петербург
из-за границы, у Достоевских родился сын Федор. Крещение состоялось
1 сентября во Введенской церкви лейб-гвардии Семеновского полка.
163

Л. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
Итак, до свидания; бросаю эти строчки на почту, чтобы Вам
поскорее иметь мое да.
Весь Ваш
А.Майков.
1871. Авг<уста>30
20
Вчера я узнал, что здесь в настоящее время находится Катков.
Остановился у Маркевича203, видеть можно по утрам. Может быть,
Вы этого не знаете, а между тем Вам нужно его видеть (Вы хотели
даже в Москву ехать для этого) — я и поспешаю сообщить.
Адрес Маркевича не знаю — кажется, на Фурштадской.
Впрочем, можно справиться или в редакции «Гражданина», или у
Филиппова204 (дом Риттера в Кирочной и Знаменской).
А.Майков.
1874. Апр<еля> 16
21
Не хотите ли прийти ко мне обедать, любезнейший Федор
Михайлович, завтра, во вторник; так как Вы сидите под
колоколом205 до пяти часов, то мы будем Вас ждать потребное для
проезда к нам время от 5 часов. Если же освободитесь раньше, то тем
лучше. Не думайте, чтоб это был особенный обед, по вторникам
обедает у нас Страхов, и кроме его — никого не будет. Собери-
тесь-ко!
Ваш А.Майков.
Понед<ельник> 1875, 10февр<аля>
Маркевич Болеслав Михайлович (1822-1884) — писатель, постоянный
сотрудник изданий Каткова «Русский вестник» и «Московские ведомости»,
автор ряда антинигилистических романов.
204 Филиппов Тертий Иванович (1825-1899) — публицист славянофильского
лагеря, член редакции «Гражданина», крупный правительственный
чиновник. См. его письма Достоевскому: Лит. наследство. Т. 15. С. 149-156;
Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1992. Т. 10. С. 198-202.
205 Имеется в виду лечение сжатым воздухом (под колоколом), которое
Достоевский проходил в эти дни в специальной лечебнице для легочных
больных доктора Л. Н. Симонова.
164

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
22
<31 марта 1877 г.>206
Любезнейшие Федор Михайлович и Анна Григорьевна!
Сегодня решено: нам надобно провести лето в Старой Руссе. Неужели
нельзя устроить так, чтоб поместиться нам в Вашем доме! Ввиду
аргумента — что 30-летняя приязнь обязывает — не может
устоять возражение никакого наемщика постороннего. А ему
сейчас готов возвратить задаток. Об Аполлоше207 я получил от
Склифосовского208 самые тревожные сведения и обещания... Все
это повергло меня (жене не говорю) в состояние скверное, чтобы
не сказать отчаянье...
Устройте!
Ваш А.Майков.
23
<1877, вторая половина>209
В «Моск<овских> вед<омостях>» все нет моих стихов210, хоть
я отослал их на другой же день, как с Вами виделся. Сегодня
наконец спросил по телеграфу, с уплоченным ответом, но такового
все еще пока нет. Между тем мне пришло в голову вот что: не
вздумаете ли Вы (а может быть, и не вздумали ли уже) на тему
этих стихов написать страничку в Дневник (было бы очень
хорошо, а то все Скобелев да Скобелев, да русский солдат211), и, может
быть, не пригодились бы Вам эти стихи как повод. Если я угадал
или по душе Вам эта мысль, то Вы могли бы, не дожидаясь напе-
Дата обозначена рукой А.Г.Достоевской.
207 Майков Аполлон Аполлонович (1866 — ?) — сын А. Н. Майкова.
208 Склифосовский Николай Васильевич (1836-1804) — хирург, с 1871 по
1880 г. — профессор Медико-хирургической академии.
209 Письмо может быть датировано второй половиной 1877 г., так как в нем
идет речь о событиях русско-турецкой войны 1877-1878 гг. (война была
объявлена в апреле 1877 г.), а судя по приложенному к письму
стихотворению «На Дунай» — к тому ее моменту, когда развернулись действия на
нае, т. е. не ранее июня 1877 г. и вплоть до конца этого года.
Стихотворение «На Дунай» («Вся эта кровь, что там ручьями льется...»)
в «Московских ведомостях», видимо, так и не было напечатано. В
собрание сочинений Майкова оно также не включено.
211 Майков имеет в виду публикации в периодической печати: в «Дневнике
писателя» Достоевского имя М.Д.Скобелева не упоминается.
Ш
165

А.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
чатания стихов где бы то ни было, поместить их в Дневнике с
такой оговоркой — что вот, мол, слышал от автора что ли или от
него имею список таких-то стихов, которые он хотел напечатать
в газетах, и в скобках: «(может быть уж напечатаны)» — и засим
самые стихи.
Не знаю, входит это или нет в планы Вашего Дневника, и Вы
мне скажите не обинуясь, а я бы был этим очень порадован.
На всякий случай сообщаю стихи, — в воскресенье, если не
будет Славянского Комитета212, забегу к Вашему petit lever*.
Ваш А. Майков.
НА ДУНАЙ
Вся эта кровь, что там ручьями льется,
И вопль, и стон, — все, из конца в конец,
По всей России отдается
В мильонах любящих сердец...
Возьми ж ты скорбь всех этих миллионов
И возложи на одного, —
Тогда поймешь, что там, средь этих стонов,
Что сердце чувствует Его!
Но погоди: уже минуют беды,
С лица России уж спадает тень,
Уж занимается победы
Нетерпеливо жданный день:
При славословиях великой литургии,
В благословениях родных племен, —
Великой радостью России
О, как возрадуется Он!
24
<21 апр<еля> 1878 года>213
Некогда мне сегодня самому работать с Вами, любезнейший
Федор Михайлович, но не могу не перекинуться с Вами за двумя
212 Славянский благотворительный комитет был организован в 1858 г.
кружком славянофилов с целью благотворительной деятельности из
добровольных пожертвований среди православных и других славян. С 1868 г.
в Петербурге был организован Петербургский отдел комитета. Майков и
Достоевский являлись его членами.
* завтраку (франц.).
213 Дата проставлена рукой А. Г.Достоевской.
166

А. МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
словами хоть на письме — в такой пришел умиленный восторг,
два раза вслух прочтя процесс штундистов214: что за милые,
чистые сердцем! какая простота! Этот процесс утешил и внутренне
успокоил и утвердил меня, встревоженного процессом Засулич и
сумасшедшим духом Петербургекой> печати.215 Какая разница
среды — той, которая порождает этих, и той, которая производит
вторых! Вот они где, те праведники, ради коих царство наше еще
спасается. Слава богу, их еще много на Руси, можно жить, ни
10 заповедей, ни Христово слово не забыты и не затуманены
софизмами вроде учения о вменяемости или невменяемости, о среде,
и пр. — А камень-то в Ермогена?216 Это все резче объясняют себя
народу. Должно думать, что чего другого, а этого камня народ не
забудет, когда случится история вроде московской.
Но какая — глупость или умышленное нечто, что его объявили
сумасшедшим! Правды-то боятся, когда в правде-то сила и
спасение!
Читая процесс штундистов, я все ждал, что же скажет суд, —
и когда прочел оправдание — перекрестился. Но много грустного
Штундисты — представители штундизма, религиозного движения,
возникшего во второй половине XIX в. на Украине и в юго-западной России.
Штундисты отвергали обрядность официальной церкви, критически
относились к государству и проповедовали служение Богу «в духе и истине» на
основе Евангелия. Отношение церковных и гражданских властей к штун-
дистам было весьма отрицательным, и эта секта, несмотря на ее
миролюбивый характер, подвергалась гонениям. Здесь Майков имеет в виду
процесс над штундистами, проходивший в Одесском окружном суде в 1878 г.
Отчет об этом процессе печатался в газете «Голос» (1878. 20-21 апреля.
№ 108-109), где сообщалось и об оправдательном вердикте, вынесенном
присяжными. См.: Арсений Рождественский. Южнорусский штундизм. СПб.,
1889. С. 129-133. О штунде Достоевский писал в «Дневнике писателя за
1877 г.» (Январь. Глава первая. § 2 «Миражи. Штунда и редстокисты»).
См.: 25; 9-11.
215 В это время газеты подробно освещали процесс Веры Засулич,
стрелявшей в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова. Достоевский
присутствовал на судебном заседании 31 марта 1878 г., закончившемся
оправдательным приговором, который был вынесен Засулич судом
присяжных.
216 По-видимому, имеется в виду Ермоген (Добронравов Константин
Петрович, 1819-1893), епископ ряда северных и южных епархий. С сентября
1876 г. в течение 9 лет был епископом ладожским и первым петербургским
викарием. См.: Гермоген, епископ псковский. Мое прошлое. Странник,
1908, № 1-11. Однако воспоминания Ермогена обрываются на 1873 г.,
другие же источники для уточнения, о каком эпизоде идет речь в данном
письме, не установлены.
167

А.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ
и в этой истории. Отчего штунда? Кто в ней повинен?.. А как,
кажется, легко было бы с этим народом сговориться, и креститься
бы не переставали, и иконы почитать, и не перекрещивались бы.
Вот горе.
До свидания.
Ваш А. Майков.
168

Ill

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ ФИЛОСОФСКО-
КРИТИЧЕСКОЙ мысли
КОНЦА XIX — ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XX ВЕКА*
На рубеже XIX и XX веков русская интеллигенция ощущала
Достоевского как «наиболее живого из всех от нас ушедших
вождей и богатырей духа» (Вяч. Иванов). Сегодня, в начале XXI века,
можно снова повторить эти слова. Кажется, никто из крупных
мыслителей, критиков, писателей XX столетия не остался вне
воздействия Достоевского, не только в России, но и за ее
пределами. Истинное осознание значения Достоевского началось в эпоху
русского культурного ренессанса. По литературе о Достоевском
этого периода можно составить достаточно полную и яркую
картину духовной жизни России в один из самых напряженных
этапов ее истории. В связи с Достоевским, через «призму» его идей
русская философско-критическая мысль рассматривала самые
существенные проблемы бытия. Вл.С.Соловьев, К.Н.Леонтьев.
В.В.Розанов, С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев, Д.С.Мережковский,
Вяч. И. Иванов, А. Белый, Л. Шестов, С. А. Аскольдов, Л. П.
Карсавин, С.Л.Франк, Б.М.Энгельгардт, В.Л.Комарович,
А.С.Долинин, М. М. Бахтин — вот далеко не полный перечень имен,
вошедших в отечественную «достоевиану», и каждое из них
неотторжимо от путей русской мысли в целом. Без обращения к трудам
этих мыслителей, критиков, ученых невозможно представить себе
изучение творчества Достоевского в наше время.
Причины, в силу которых именно Достоевский так сильно
привлекал к себе критическую и философскую мысль (несмотря
на то что существует богатая литература этого периода о Пушкине,
Лермонтове, Гоголе, Толстом), заключались в особенностях его
художественного метода и в его отношении к миру и человеку,
позволивших ему многое предугадать в судьбах своего народа.
' Первая публикация: Властитель дум: Достоевский в русской критике конца
XIX — начала XX века / Составление, вступительная статья, комментарии
Н.Ашимбаевой. СПб., 1997. С. 3-28. Для настоящей публикации статья
отредактирована заново.

ЛОСГОКВСКНЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Предметом изображения Достоевского-художника всегда
была тайная, сокрытая суть вещей, глубинный смысл явлений и
событий. Достоевский называл себя писателем, «одержимым
тоской по текущему», но каждый данный момент всегда был связан
у него с прошлым, со всей совокупностью малых и больших
событий, фактов, причин, — отсюда ощущение динамики, чувство
постоянной «связи времен». Преимущество Достоевского перед
другими писателями Вл. Соловьев видел в том, что «предмет
романа здесь не быт общества, а общественное движение. <...>
Достоевский <...> не следовал покорно за фазисами общественного
движения, — он предугадывал повороты этого движения и
заранее судил их...»1. Так преходящее, случайное, сиюминутное у
Достоевского оказывалось связанным с прошлым и будущим и
было подсвечено вечным. Он не был «живописцем внешних
явлений» (Вяч. Иванов), но развернул перед нами огромную по все-
охватности и трагедийную по своей внутренней сути картину
становления духа человека и целого народа. Это сообщило его
творчеству безграничные возможности обновления и обогащения
внутреннего содержания новыми смыслами, которые обнажаются
с наступлением иных эпох. Причины такой жизнеспособности
произведений Достоевского весьма точно обозначил В. В. Розанов:
«<...> Тревога и сомнения, разлитые в его произведениях, есть
наша тревога и сомнения, и таковыми останутся они для всякого
времени. В эпохи, когда жизнь катится особенно легко или когда
ее трудность не сознается, этот писатель может быть даже совсем
забыт и нечитаем. Но всякий раз, когда в путях исторической
жизни почувствуется что-либо неловкое, когда идущие по ним
народы будут чем-либо потрясены или смущены, имя и образ
писателя, так много думавшего об этих путях, пробудится с нисколько
не утраченною силой»".
В тревожной и катастрофически меняющейся действительности
XX-XXI веков романы Достоевского обрели особую
актуальность, стали, может быть, даже понятнее и ближе человеку нового
времени, чем современникам писателя. «...Подлинный
Достоевский нашим поколением уже замечен, — писал С. Н. Булгаков, —
мы знаем его во всю величину, и это есть во всяком случае исто-
1 Властитель дум. С. 38.
2 Розанов В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М.Достоевского: Опыт
критического комментария. // Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития:
Литературно-эстетические работы разных лет. М., 1990. С. 62.
172

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
рический факт, неоспоримое и неотъемлемое приобретение
русского сознания в истекшую четверть века...»3.
Но восприятие Достоевского шло не только под знаком
безоговорочного его приятия. Вокруг наследия писателя, в связи с
разными сторонами его мировоззрения шли споры. В
полемических сшибках порой явственно обнажались тенденции
поляризации на основе идейных разногласий. Полемика вокруг творчества
Достоевского, актуальная и сегодня, началась еще при жизни
писателя.
Известно, что в последние свои годы Достоевский
пользовался огромным авторитетом у читающей публики. «Дневник
писателя», «Братья Карамазовы» принесли ему настоящую славу, но в
то же время вызвали резкие несогласия, в особенности по поводу
его речи о Пушкине (1880, 8 июня).4 Слова о «русском
скитальце», которому необходимо «всемирное счастье» («дешевле он не
примирится»), об особом назначении русского народа с его
«всемирной отзывчивостью» и о необходимости смирения перед
великой правдой народа — вызвали сначала бурю почти
экстатического восторга и энтузиазма, но вслед за тем начались раздумья,
возникли споры, сомнения. Примирение разных партий оказалось
эфемерным. «...Гам поднялся страшный, — писал Достоевский
в связи с этим. — И гордец-то я, и трус-то я, и Манилов, и поэт,
и полицию надо бы привесть <...> — полицию моральную,
полицию либеральную, конечно. <...> Воистину, немного недоставало
до настоящей!» (26; 149). Ему пришлось отражать нападки не
только либеральных публицистов и профессоров А. Д. Градовско-
го, К.Д.Кавелина, но и Г.Успенского, Н.К.Михайловского, по-
разному не удовлетворившихся обещанием «всемирного счастья»
и считавших нужным говорить о реальных и насущных нуждах
и проблемах русской жизни.5 Правда, прозвучали и другие
оценки, по которым слово Достоевского имело высший пророческий
смысл (Л. Е. Оболенский, О. Миллер и др.).
3 Булгаков С. Очерк о Достоевском. Чрез четверть века (1881-1906) //
Булгаков С. Н. Тихие думы. М., 1996. С. 188.
4 Обзор критических откликов на речь о Пушкине см. в примечаниях ПСС:
26; 475-486.
5 См.: Михайловский Н. Литературные заметки. 1880 г. VII. Сент. //
Михайловский И. Соч. СПб., 1897. Т. 4. С. 940-952; Кавелин К.Д. Письмо Ф.
М.Достоевскому // Кавелин К. Д. Наш умственный строй: Статьи по философии
русской истории и культуры. М., 1989. С. 448-475; Успенский Г. И. Праздник
Пушкина // Успенский Г. И. Собрание сочинений. В 9-ти тт. М., 1957. С. 91-99.
173

ДОСЮ1-ВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Так еще при жизни Достоевского обозначились
противоположные взгляды на его творчество и его идейную позицию. По
существу, вспыхнул давний спор_об общественном идеале и путях его
достижения, начатый когда-то Белинским и Гоголем. С новой
силой потребовали разрешения те же проблемы, и так же, как и
тогда, разные стороны не смогли найти общий язык. В 1847 году,
после «Выбранных мест из переписки с друзьями», Гоголь
остался не понят почти никем и имел все основания чувствовать себя
«осмеянным пророком». Отвечая Белинскому на его знаменитое
письмо (июль 1847. Зальцбрунн), содержавшее упреки в ложном
смирении, забвении действительности, ханжестве, Гоголь писал:
«Поверьте мне, что и вы, и я виновны равномерно перед ним
(перед веком. — Н. А.). И вы, и я перешли в излишество. Я, по
крайней мере, сознаюсь в этом, но сознаетесь ли вы? Точно так же,
как я упустил из виду современные дела и множество вещей,
которые следовало сообразить, точно таким же образом упустили и
вы; как я слишком усредоточился в себе, так вы слишком
разбросались. Как мне нужно узнавать многое из того, что знаете вы и
чего я не знаю, так и вам тоже следует узнать хотя часть того, что
знаю я и чем вы напрасно пренебрегаете»6. Спор между
Белинским и Гоголем имел эпохальное значение, он стал венно-для-
щимсярусским спором: что важнее — исправить общество,
условия жизни людей, «среду» или сделать лучше самого человека,
иными словами, обратиться прежде к самосовершенствованию.
В процессе исторического движения в обществе становилась
преобладающей то одна, то другая тенденция, но всегда были
сторонники и той и другой.
Тогда, в конце 1840-х годов, Достоевский воспламенился
идеями Белинского и, как для Тургенева, в «зальцбруннском» письме
была вся его вера. Нужно было пережить опыт ожидания казни,
прожить четыре года в остроге, увидеть и узнать, наконец, тот
народ, о котором пеклись и которого не знали
мечтатели-человеколюбцы, чтобы на многое взглянуть по-другому. Тяжкий опыт
оставил, конечно, свой след во взглядах Достоевского. Однако
неверно думать, что «новое зрение» пришло к нему только
благодаря перенесенным испытаниям. Уже в ранних произведениях
проявилась та особенность его художественного дара, которая
должна была непременно войти в противоречие с просветительскими,
социалистическими воззрениями автора, и расхождение с
Белинским после «Двойника», недовольство критика и опасение его
6 Гоголь Н. Собр. соч. в 9 т. М., 1994. Т. 9. С. 407.
174

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
насчет некоторых тенденций в творчестве писателя — вещь
далеко не случайная. В своем духовном развитии Достоевский шел от
письма Белинского к Гоголю (которое сам читал на собраниях
у Петрашевского) — к ответу Гоголя на это письмо; от
социализма с его пафосом преобразования общества по справедливости —
к славянофильско-почвенническим идеям. Эта эволюция
причиной своей имела не только суровые испытания, выпавшие на
долю Достоевского, но сам его подход к человеку, убеждение в
беспредельной сложности и несводимости его природы к
рациональным схемам. «Человек есть тайна, — писал Достоевский в
юношеском письме к брату. — Ее надо разгадать, и ежели будешь
ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я
занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» (28ь 63). Эти
слова стали творческим кредо писателя на всю жизнь. Проблема
общественного идеала, устройства всего человеческого
сообщества в согласии с идеей «мировой гармонии» у Достоевского
неотторжима от проблемы отдельного человеческого
существования. И чем больше углублялся он в мир души человека, постигал
его связи с другими людьми, тем острее и трагичнее обнажались
противоречия, тем проблематичнее становилась возможность
«развязать все узлы», найти рациональное разрешение
неразрешимых антиномий — смерти и бессмертия, добра и зла, веры и
безверия. Достоевский был убежден, что разум человеческий, как
бы силен и изощрен он ни был, не может одолеть этих
противоречий. Возможность их разрешения он видел не на путях разума
(всегда ограниченного), но на путях веры. Впервые эта тема с
небывалой остротой была разработана в «Записках из подполья»,(
которые явились философско-художественным прологом к его
большим романам.
В 1880 — 1890-е годы критика о Достоевском в своих главных
направлениях придерживалась схемы, предложенной им самим: pro
и contra. Проблемы, поставленные Достоевским, не только не
становились менее актуальными, но острота их как бы
увеличивалась с течением времени, а потому и после смерти писателя
спор, начатый при его жизни, продолжался.
В 1882 году в журнале «Отечественные записки» (№ 9, 10) была
напечатана статья давнего оппонента Достоевского Н. К.
Михайловского «Жестокий талант». Заглавие ее оказалось столь
выразительным (заключавшим в себе помимо прямого, весьма
язвительного смысла возможности разных толкований), что оно
прочно вошло в обиход литературы о Достоевском.
175

лостсшвский В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Михайловский был убежден, что главный изъян огромного
дарования Достоевского заключался в отсутствии у него
общественного идеала. По его мнению, в силу какой-то слепоты к
потребностям общества Достоевский проглядел основные противоречия
русской жизни, в «Бесах» оклеветал русское революционно-
освободительное движение и от конкретной деятельности уводил
общество в сторону религиозных проблем. Михайловский
полагал, что если бы у Достоевского был определенный идеал, «он не
допустил бы его заниматься ненужным мучительством и
беспредметною игрою мускулов творчества, направил бы его
жестокие наклонности в какую-нибудь определенную сторону»7.
Заявление Михайловского о беспредметности всех сложных
коллизий романов Достоевского вызвало резкое возражение Вл.
Соловьева. В статье «Несколько слов по поводу „жестокости"»,
которая не была опубликована при жизни Соловьева, он писал: «Да,
не было у Достоевского такого общественного идеала <...>,
который требует необузданной и дикой вражды. <...> У него был
нравственный и общественный идеал, не допускавший сделок с
злыми силами, требовавший не того или другого внешнего
приложения злых наклонностей, а их нравственного перерождения, —
идеал, не выдуманный Достоевским, а завещанный всему
человечеству Евангелием»8. Аргументация Соловьева, его защита
Достоевского остались неизвестными публике, а досадные нападки
Михайловского «въелись» в сознание, запомнились.9
В статье Вл. Соловьева нашла выражение суть полемики,
разгоревшейся вокруг творчества Достоевского. Критика
демократическая, атеистическая дала образцы острого анализа социального
пласта произведений Достоевского (Белинский, Добролюбов,
Писарев), но одновременно происходила и вульгаризация его
творчества, непонимание его истинных масштабов (в статьях
Антоновича, Ткачева, М. Протопопова и др.). Сам писатель считал, что
человек никак не исчерпывается своим социальным бытием,
высмеивал теорию «среды», которая «заедает». Социальная сфера,
по Достоевскому, — лишь срединный пласт его бытия. Он назы-
7 Михайловский Н. Литературно-критические статьи. М., 1957. С. 251.
8 Соловьев B.C. Философия искусства и литературная критика. М., 1991.
С. 267-268.
9 В неопубликованной работе А.П.Флерова «Достоевский и
Михайловский» (1917) выражено сожаление, что никто из авторитетных
исследователей Достоевского «не нашел возможным выступить в защиту памяти
великого учителя». — ГПБ, ф. 1008, ед. хр. 5, л. 2 (эта работа как раз и
посвящена опровержению Михайловского).
176

ДОСТОКВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОМ мысли
вал себя реалистом «в высшем смысле», изображавшим «глубины
души человеческой», и верил, что в глубинах этих человек,
преодолев замкнутый круг земного бытия, входит в соприкосновение
с вечным, становится частью его. Примечательно, что именно так
поняла художественную задачу Достоевского по прочтении
«Братьев Карамазовых» Е. Ф. Юнге (тогда еще не знакомая с
Достоевским) и даже употребила те же выражения, что и он сам, для
характеристики его метода: «Невольно сравниваешь
Достоевского с европейскими романистами, — писала она в письме к матери,
делясь своими впечатлениями о прочитанном, — <...> они все
честные, желают лучшего; но, боже мой, как мелко плавают!
А этот ... и реалист, такой реалист, как никто из них! <...> И
вместе с этим крайним реализмом, можно ли на свете найти еще
такого поэта и идеалиста?! Ведь это почти достижение идеала
искусства <...> реалист, точный исследователь, психолог,
идеалист и философ!>к^ "
«Реалист <...> психолог, идеалист, философ» — эти качества
лежат в основе художественного гения Достоевского, и именно
в силу особенностей его мировоззрения и метода наиболее
глубоко творчество писателя было понято критикой
идеалистической, религиозно-философской и символистской.
Первое слово здесь принадлежит Вл. Соловьеву, стоящему
у истоков религиозно-философской мысли XX века в России.
Вл. Соловьева нельзя назвать пропагандистом идей Достоевского
или просто его «последователем». Он был его
единомышленником в главных, «вековечных» вопросах, хотя впоследствии
(вторая половина 1880-х — 1890-е гг.) по некоторым существенным
позициям (национальный вопрос, христианская политика) он
отошел от Достоевского, как и от славянофильства, с которым в
течение длительного времени вел острую полемику.11
Соловьева и Достоевского связывали личные отношения
дружбы и взаимопонимания. Их знакомство состоялось в 1873 году.
Лит. наследство. М., 1973. Т. 86. С. 497. Ср.: «Совершенно другие я
имею понятия о действительности и реализме, чем наши реалисты и
критики. Мой идеализм реальнее ихнего. <...> Это-то и есть реализм, только
глубже, а у них мелко плавает...» — Из письма А. Н. Майкову от 11
декабря 1868 г. (282; 329).
См.: Радлов Э. Соловьев и Достоевский // О Достоевском: творчество
Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов. Сб. статей. М., 1990. С. 316-
331. Гальцвва Р., Роднянская И. Раскол в консерваторах
(Ф.М.Достоевский, Вл.Соловьев, И.С.Аксаков, К.Н.Леонтьев, К.П.Победоносцев в
споре об общественном идеале) // Неоконсерватизм в странах Запада. М.,
1982. 4.2. С. 227-291.
177

ДОСТОКИСКИП В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Первое письмо Соловьева к Достоевскому датировано 24 января
1873 года и содержит отклик на январский выпуск «Дневника
писателя за 1873 год». Молодой философ обращался к
знаменитому писателю не как робкий ученик, а на равных, «как человек
неукоснительно ведомый мобилизовавшей его истиной и потому
нечувствительный к дистанции между собой и знаменитым
адресатом»12. Интенсивное общение между ними следует отнести
к 1877-1878 годам. В марте 1878 года Достоевский посещал со-
ловьевские «Чтения о Богочеловечестве», а в июне 1878 года он«
совершили совместную поездку в Оптину пустынь13 — известно,
как глубоко отозвалась эта поездка в романе «Братья
Карамазовы». 6 апреля 1880 года Достоевский присутствовал на защите
докторской диссертации Соловьева «Критика отвлеченных
начал». Эти немногочисленные, но несомненные факты встреч,
личных контактов писателя и философа являются вехами в
истории их взаимоотношений. В письмах Достоевского есть намеки
на содержание их бесед во время этих встреч. В письме к
последователю Н.Ф.Федорова Н.П.Петерсену от 24 марта 1878 года
Достоевский высказал солидарное с Соловьевым мнение о
«воскресении прежде живших предков» — центральной идее
«философии общего дела». Обсуждение этой идеи дало обоим
«прекрасных два часа», в результате чего Достоевский твердо заверяет
своего корреспондента в единстве их мнений по данному вопросу:
«...я и Соловьев по крайней мере верим в воскресение реальное,
буквальное, личное и в то, что оно сбудется на земле» (ЗОь 14).
Очевидно, здесь обнаруживается какая-то общая точка в идеях
трех мыслителей: «философия общего дела» в чем-то совпала с
идеями Соловьева о грядущем богочеловечестве и с мечтами
Достоевского о «мировой гармонии». Для всех троих незыблемой
основой была вера в бессмертие и во Христа14. Безрелигиозное
общество, лишенное главных ценностных ориентиров, неминуемо
приходит к самоуничтожению — эту мысль находим в
произведениях Достоевского, выраженную в форме своего рода
антиутопии (сон Раскольникова в эпилоге «Преступления и наказания»,
12 Неоконсерватизм в странах Запада. С. 236.
13 См.: Котельников ß. Оптина пустынь и русская литература // Рус.
литература. 1989. № 3. С. 19-31; Геннадий (Беловолов), свящ. Оптинские
предания о Достоевском // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 14.
СПб., 1997. С. 301-312.
14 См.: Гачвва А. Новые материалы к истории знакомства
Ф.М.Достоевского с идеями Н.Ф.Федорова // Достоевский и мировая культура. СПб.,
1999. №13. С. 205-232.
178

достогж;кий В РУССКОЙ критической мысли
шигалевщина в «Бесах», «Сон смешного человека»). Глубокое
взаимопонимание между Соловьевым и Достоевским было не
только на положительном полюсе идейных убеждений — оба
знали всю острейшую диалектику борьбы добра и зла,
божественного и дьявольского в природе человека.
Драгоценные свидетельства о содержании бесед писателя и
философа можно найти в «Трех речах в память Достоевского
(1881-1883)», которые являются итогом размышлений Соловьева
о писателе и в то же время выражают его собственное кредо.
В «Речах» мир художественных произведений Достоевского, все
многочисленные коллизии его романов остаются за пределами
внимания Соловьева. В предисловии к ним он писал о том, что
более всего его волновал «только один вопрос: чему служил
Достоевский, какая идея вдохновляла всю его деятельность?». Об этом
он доподлинно знал от самого Достоевского: «В одном
разговоре Достоевский применял к России видение Иоанна Богослова
о жене, облеченной в солнце и в мучениях хотящей родити сына
мужеска: жена — это Россия, а рождаемое ею есть новое Слово,
которое Россия должна сказать миру»15. Высший идеал писателя
Соловьев с полным убеждением определяет как Церковь и
утверждает, что Достоевский хотел воплотить этот идеал в «Братьях
Карамазовых». «Свободная теократия Соловьева есть то же, что
„Церковь как общественный идеал" Достоевского, — писал К. Мо-
чульский. — <...> Речь идет не о влиянии одного писателя на
другого, а об их едином духовном опыте»16.
Несмотря на элемент «мемуарности», «Речи» Соловьева
представляют собой не спокойные воспоминания, а слово,
обращенное к людям и имеющее целью дать ответы на главные вопросы
жизни и потребности духа. Здесь речь идет о таких проблемах,
по поводу которых и писатель и философ мыслили согласно.
Опираясь на Достоевского, Соловьев говорил о том, что самое
лучшее дело, самый высокий общественный идеал могут быть
опорочены, извращены неприготовленными внутренне
«делателями», которые «требуют от человечества не внутреннего
обращения, а внешнего переворота», — но это путь насилия,
развязывания сил зла, путь, который осуждали оба (именно о
воплощении христианских идеалов в политике думал Соловьев
и тогда, когда в известной своей речи, произнесенной 28 марта
15 Властитель дум. С. 62.
16 Мочульский К. Гоголь, Соловьев, Достоевский. М., 1995. С. 134.
179

ДОСГСЖВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
1881 года в зале Городской думы при большом стечении
публики, призвал к прощению цареубийц1 ).
Проблема идеала у Достоевского — «мировая гармония», как
он сам определял его, — всегда служила предметом острого
внимания критики. В ранней критике о Достоевском наибольший
интерес представляет спор Вл.Соловьева и К.Леонтьева на эту
тему. Речь Достоевского на открытии памятника Пушкину
вызвала статью Леонтьева «О всемирной любви». Будучи убежденным
идеологом реакции, «эстетического охранительства» , стоявший
на позициях православной ортодоксии, Леонтьев усмотрел в идее
«мировой гармонии» своего рода апокрифическую фантазию,
ересь, то, что невозможно вычитать в Евангелии: «Христос
пророчествовал не гармонию всеобщую... а всеобщее разрушение».
А спустя десять лет, вспомнив этот спор, в котором были задеты
столь глубокие проблемы веры, он писал: «Гармонии (à la
Достоевский), „всеобщей любви", конечно, не будет; для этого <...>
надо нам химически переродиться: молочные реки и тогда не
потекут в кисельных берегах — это все чушь, противная и
здравому смыслу, и Евангелию, и естественным наукам даже»19.
На критику Леонтьева Соловьев откликнулся заметкой, в
которой дал свое понимание идеала у Достоевского. Защищая его
от суровых обвинений в «розовом христианстве», Соловьев
настаивал на том, что под «мировой гармонией» Достоевский
разумел Церковь, но не ту реальную, которая сложилась исторически
и несла на себе печать несовершенства, а ту, которая постигается
мистически, через веру в Христа: «Церковь есть обоженное через
Христа человечество, и, при вере в Церковь, верить в
Человечество — значит только верить в его способность к обожению,
верить, по словам Св. Афанасия Великого, что в Христе Бог стал
человеком для того, чтобы человека сделать богом». Вся суть
непонимания, по Соловьеву, заключалась в том, что
Достоевскому «приходилось говорить с людьми, не читавшими Библии и
забывшими катехизис. Поэтому он, чтобы быть понятным,
поневоле должен был употреблять такие выражения, как „всеобщая
гармония", когда хотел сказать о Церкви торжествующей...»20.
17 Может быть, прав К.Мочульский, считавший, что память о Достоевском
сыграла свою роль в этом поступке. См.: Там же. С. 134-135.
18 Бердяев И. К. Леонтьев — философ реакционной романтики // Бердяев Н.
Философия творчества, культуры и искусства. М., 1994. Т. 2. С. 246-273.
19 К.Леонтьев о Владимире Соловьеве и эстетике жизни (по двум
письмам). М., 1912. С. 11-12.
20 Властитель дум. С. 66.
180

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Леонтьеву вдохновенная устремленность Достоевского к
идеалу, вера в осуществление его здесь, в земной жизни,
представлялась не только бесплодной, но и опасно обманчивой. Он полагал,
что надежды на лучшее — самообман, а все
«эвдемонистические» (направленные к достижению счастья) теории представляют
собой никчемные и вредные фантазии. Общественное неравенство,
бедствия, испытания, по Леонтьеву, религиозно необходимы
человечеству как противоядие против сытости и бездуховности,
причем противоядие реальное (в отличие от утопических
построений, в которых все гипотетично и неосуществимо). Леонтьев был
противником эгалитарности, так как считал, что демократия
ведет к измельчанию и всеобщей пошлости.21
Примечательно, что намного снисходительнее, чем Леонтьев,
к Достоевскому отнеслись богословы, деятели русской
православной церкви, высоко ценившие в нем гениального художника
и истинно христианского писателя.22 Видный иерарх
архиепископ Волынский и Галицкий Антоний (Храповицкий) в своих
богословских трудах часто обращался к произведениям русских
писателей, а более всего — к Толстому и Достоевскому. И если
с Толстым еп. Антоний вел постоянную полемику (выражая
официальное отношение к нему русской православной церкви как
к основателю новой ереси), то произведения Достоевского ему
представлялись глубоко христианскими по самой концепции
человека, пониманию его сущности, по выраженной в них вере в
возможности восстановления падшего человека. Определенный
парадокс состоит в том, что писатель К. Леонтьев упрекал
Достоевского за отклонения от катехизических и догматических начал
православия, а богослов и священнослужитель оценил его
дарование прежде всего в «человековедческом», сострадательно-
гуманитарном плане, имея в виду задачи воспитания в духе
христианского учения.
Разумеется, названными именами работы о Достоевском
1880-х — начала 1890-х годов не исчерпываются. Здесь
необходимо назвать О. Миллера, знатока, ценителя и страстного пропа-
21 См.: Бочаров С. Г. Леонтьев и Достоевский // Бочаров С. Г. Сюжеты
русской литературы. М., 1999. С. 341-397; Буданова Н. Ф. Достоевский и
Константин Леонтьев // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1991. Т. 9.
С. 199-222.
22 См., например: Побединский Н. Религиозно-нравственные идеи и типы в
произведениях Достоевского. М., 1899; Светлов П., прот. Идея Царства
Божия в его значении для христианского миросозерцания. Св.-Троицкая
Сергиева лавра, 1905. С. 216-272.
181

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
гандиста творчества Достоевского и его
религиозно-общественных идей, первого биографа писателя23. Не утратили своего
интереса работы К. Случевского и С. Андреевского24, в которых
преобладает анализ художественного мира Достоевского, а не его
общественных и религиозных идеалов. Такую критику
Мережковский определил как «субъективно-художественную», а
Андреевского назвал «истинным поэтом-критиком»25.
* * *
При всем многообразии критических отзывов о Достоевском в
конце XIX — начале XX века, образующих истинное
многоголосие, первое место принадлежит критике
религиозно-философской. Новый этап в осмыслении наследия Достоевского начался в
1890-е — начале 1900-х годов в трудах В.В.Розанова,
А.Л.Волынского, Д. С. Мережковского. А. С. Глинки-Волжского, Л. Шес-
това, С.Н.Булгакова, H.A.Бердяева и др., которые стали
«первооткрывателями» Достоевского уже для иной эпохи, духовное
влияние которых значительно и для нашего времени. Это плеяда
мыслителей, тесно связанная с В л. Соловьевым, давшим мощный
импульс для пересмотра многих достижений литературы с
религиозно-философских позиций, хотя, разумеется, не все зачинатели
новой критики о Достоевском были последователями Соловьева.
Манифестами первых символистов Мережковского и Минского,
статьями «борца за идеализм» Волынского началась в 1890-е
годы эпоха «переоценки ценностей» в русской литературе. Поначалу
эти тенденции были восприняты по большей части отрицательно
«общественнически» настроенной русской читающей публикой.
Однако не считаться с этими умонастроениями было уже
невозможно. Под знаком идеалистических и символистских исканий
произведения Достоевского находили новое осмысление — это
было декларативно выражено Д.Мережковским. Рассматривая с
позиций «художественного идеализма» творчество Тургенева,
23 Миллер О. Материалы для жизнеописания Ф.М.Достоевского //
Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1; Миллер О. Русские писатели
после Гоголя: Чтения, речи и статьи. Часть 1. Тургенев — Достоевский.
СПб., 1886.
24 Случевский К. Очерк о жизни и деятельности Достоевского //
Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. СПб., 1888. Т. 1. С. 1—41 ; Андреевский С.
Литературные чтения. СПб., 1891. С. 37-125.
5 Мережковский Д. О причинах упадка и о новых течениях современной
русской литературы. СПб., 1893. С. 95.
182

ДОСТОНВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Гончарова, Майкова, Мережковский пришел к выводу, что по
дерзновенности мысли, по глубокой антиномичности своего
художественного мышления Достоевский не сравним ни с кем: он
опередил свой век, оказался во многом не по плечу своим
современникам. «Русские критики-реалисты! Что им было делать с
подобным характером? <...> Их тоненькие эстетические и
нравственные рамочки, хрупкие, как стекло, ломаются на этой
каменной, первозданной глыбе. Бедные критики-реалисты!»26
Достоевский был для Мережковского не только «величайшим реалистом,
измерившим бездны человеческого страдания, безумия и
порока», но «вместе с тем величайшим поэтом евангельской любви».
Эти качества великого дара Достоевского имели в глазах
Мережковского символическое, эпохальное значение — мысль, которую
вслед за ним подхватили и другие критики. В 1900-1902 гг. в
журнале «Мир искусства» Мережковский напечатал свой
двухтомный труд «Лев Толстой и Достоевский» — эта книга стала
событием в духовно-общественной жизни начала 1900-х годов,
как бы критически ни относились к ней современники. В основе
ее лежит довольно жесткая конструкция-схема, следуя которой,
Мережковский сравнивает две могучие, но во всем, по его мысли,
противоположные художественные вселенные: Толстого и
Достоевского. Задачей этого исследования было утверждение «нового
религиозного сознания», синтез ценностей культуры и религии,
соединение «нижней» и «верхней» бездн (то есть плоти и духа)
в гармонии нового синтеза («одухотворение плоти»). Полюсами
этой антитезы были Толстой («тайна плоти») и Достоевский
(«тайна духа»). Толстой и Достоевский здесь — символические
имена и для прошлого, и для будущего русской культуры и
духовности: «Может быть, и ныне существуют русские люди (о,
конечно, только жалкая горсть), алчущие и жаждущие нового
религиозного сознания <...> чувствующие, что именно где-то здесь,
где-то между Л.Толстым и Достоевским, в чаянии какого-то
великого Символа, великого Соединения, скрывается родник <...>
и что довольно, кажется, усилий детских рук <...> чтобы хлынула
живая вода, которая утолит жажду мира»"7.
Исследование Мережковского о Толстом и Достоевском
отмечено глубоким проникновением в творчество двух корифеев
русской литературы. Однако схематизм и отвлеченность общей
концепции, а в особенности последовавшие в других работах по-
Мережковский Д. О причинах упадка... С. 51-52.
27 Мережковский Д. Л.Толстой и Достоевский. СПб., 1901. Ч. 1. С. 363.
183

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
вторения аналогичных схематических построений вызвали
критическую реакцию на его труды. «Этот метод крайних анпцез был
нов и интересен в исследовании Мережковского о Толстом и
Достоевском, самом ценном его вкладе в духовную культуру <...> —
писал Н.Бердяев. — В Толстом и Достоевском Мережковскому
удалось что-то открыть через метод антитез, через
противоположение двух бездн, верхней, небесной, и нижней — земной. Но в
конце концов <...> отталкивает то, что все писатели
превращаются в орудие и средство проведения религиозных схем»28. Другой
критик упрекал Мережковского за «попытку создать новую
религию на основе чужого религиозного опыта»29. И все же именно
книга Мережковского знаменовала новый подход к творчеству
Достоевского и существенно повлияла на сознание
интеллигенции, не чуждой религиозных исканий.
В 1921 году Н.Бердяев подводил итоги целого периода,
прошедшего «под знаком Достоевского»: «Много интересного и
верного о нем было сказано. <...> К Достоевскому подходили с разных
„точек зрения", его оценивали перед судом разных
миросозерцании, и разные стороны Достоевского в зависимости от этого
открывались или закрывались. Для одних он был прежде всего
предстателем за „униженных и оскорбленных", для других —
„жестоким талантом", для третьих — пророком нового
христианства, для четвертых он открыл „подпольного человека", для
пятых он был прежде всего истинным православным и глашатаем
русской мессианской идеи»30. За этим описанием узнаваемы
позиции Добролюбова, Михайловского, Мережковского, Л.Шестова,
С. Булгакова, Вяч. Иванова и др. — целой плеяды русских
писателей и критиков, сказавших свое слово о Достоевском.
Среди тех, кому Достоевский сопутствовал в течение всей
жизни, был В. В. Розанов, писатель, которого называют
«конгениальным Достоевскому» и «который по глубине своей мысли, по
зоркости своего взгляда — может действительно вести с ним
диалог»31. Розанов первым «открыл» Достоевского для новой эпохи
<£&oevT«Легендой о Великом инквизиторе» (1891)32, и на протяже-
Бердяев Н. О «двух тайнах» Мережковского // Биржевые ведомости. 1915.
17 сентября.
29 Лундбврг Е. Мережковский и его новое христианство. СПб., 1914. С. 2.
30 Бердяев Н. Философия творчества, культуры и искусства. Т. 2. С. 11.
31 Зандер Л. Монашество в творениях Достоевского: (Идеал и
действительность) // Записки русской академической группы в США. Т. XIV. С. 170.
32 С «легкой руки» Розанова главу «Великий инквизитор» (поэма Ивана
Карамазова) стали чаще всего называть «Легендой о Великом инквизиторе».
184

ДОСТОНВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
нии многих лет он постоянно писал о Достоевском
(многочисленные статьи в газетной и журнальной периодике и размышления
о Достоевском и в связи с ним в книгах). При этом значительно,
что в своем собственном литературном творчестве Розанов был
«интимно», родственно связан с Достоевским, а более всего —
с его подпольным парадоксалистом. Отношение Розанова к
Достоевскому как будто противоположно соловьевской линии
истолкования его творчества, устремленной к общим выводам и
положительным религиозно-общественным идеалам. В работах
о Достоевском Розанов проявляет себя в основном своем
качестве мыслителя принципиально адргматичного. как бы заранее
разрушающего всякую схему во имя живой жизни, протестующего
против рационалистического упрощения или какого бы то ни
было абстрагирования ради теплоты и неповторимости личного,
субъективного, потаенного. В статье «Чем нам дорог
Достоевский?» (1911) Розанов несколько неожиданно утверждает, что «суть
Достоевского, ни разу в критике не указанная <...> заключается
в его бесконечной интимности. <...> Достоевский есть самый
интимный, самый внутренний писатель, так что, его читая, — как
будто не другого кого-то читаешь, а слушаешь свою же душу,
только глубже, чем обычно, чем всегда» .
Издание «Легенды о Великом инквизиторе» принесло
Розанову литературную известность, а сама эта книга стала в
значительной степени новым этапом в истолковании произведений автора
«Братьев Карамазовых». Проблема личности в ее глубоко
интимном, тайном, иррациональном бытии была для Розанова
исходным пунктом его философствования, и именно у Достоевского он
нашел истинные откровения в «Записках из подполья» и во всем
дальнейшем творчестве, вплоть до последнего романа и Легенды,
которую он считал центральной «...по отношению ко всему
длинному ряду произведений Достоевского, которые можно
рассматривать как предварительные, неясные и неполные вариации
мучительной темы, вылившейся неожиданно, почти без связи с
самим романом в этих главах, по времени написания — почти
предсмертных (имеются в виду книга «Pro u contra» и ее 5 гл.
«Великий инквизитор». — H.A.)»34. Недопустимость
превращения человека в средство на путях достижения высших, но
далеких целей человечества в будущем — вот главный аргумент «от
33 Властитель дум. С. 274.
34 Розанов В. О Достоевском // О Достоевском: творчество Достоевского в
русской мысли 1881-1931 годов... С. 73.
185

ДОСТОКВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Достоевского», который важнее всего для Розанова:
«...Человеческое существо, до сих пор вечное средство, бросается уже не
единицами, но массами, целыми народами во имя какой-то общей
далекой цели, которая еще не показалась ничему живому, о
которой мы можем только гадать. И где конец этому, когда же
появится человек как цель, которому принесено столько жертв, —
это остается никому не известным»35. Оправдание отдельной,
неповторимой жизни человека, поиски смысла существования,
поиски веры как пути спасения — это проблемы, которые «с
помощью Достоевского», через его посредство, комментируя
«Великого инквизитора», решает Розанов. Своей «Легендой» он
положил начало целому ряду критических работ на эту тему: «Иван
Карамазов как философский тип» С. Булгакова, «Великий
инквизитор» Н. Бердяева — эти работы представляют собой не
литературную критику, а скорее философские эссе, в которых проблема
счастья человека ставится в связь с вопросом о цене гармонии.
«Тема, данная Достоевским в гениальной Легенде <...>
неисчерпаема. Не исчерпал ее и Розанов», — писал Н. Бердяев в рецензии
на третье издание книги Розанова36. Обращаясь к теме Легенды,
каждый из мыслителей одновременно решал и свои
мировоззренческие проблемы, но в одном ответ на «карамазовский» вопрос
был общим: личность не должна быть принесена в жертву, стать
подножием для блаженства будущих поколений. Каждое
человеческое существование оправдано — личность «есть сама себе цель»
(С. Булгаков). Проблема счастья будущих поколений становится
проблемой религиозного оправдания бытия. Каждый из этих
мыслителей приходит к вере, к религиозным проблемам по-
разному: Булгаков и Бердяев — пережив период увлечения
марксизмом, Розанов — непосредственно «от человека»,
утратившего первоначальную гармонию, глубоко одинокого и
беззащитного в мире зла, жаждущего «крепкого берега».
В статьях о Достоевском верность христианскому духу
сохранялась у Розанова, пожалуй, более последовательно, чем в других
его сочинениях, сочетаясь иногда с любимыми розановскими
идеями о власти над человеком семейственного, родового,
почвенного начала. В статье «Белинский и Достоевский» Розанов
сравнивает два типа отношения к реальной жизни, к домашнему
быту, к роду, семье: духовного разночинца, безбытного скиталь-
Розанов В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М.Достоевского. С. 73.
36 Книга. 1906. №5. С. 10.
186

AOCTOI-ВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
ца, для которого «мать была просто кормилицею», а отеческий
дом — «папашиною квартирой», которому «социализм был на
роду написан», и почвенного, «полноприродного» человека. Это —
два мировоззрения, два пути духовных, воплощенные в личностях
Белинского и Достоевского. «Достоевский был необыкновенно
иолно-природный человек. <...> Посмотрите — у него семья. Как
она въязвилась в него <...> Какие любящие письма, любящие
воспоминания о первой жене; сколько, в конце концов, „простой
и православной" заботы о детях, о семейной нужде <...> Как это,
наконец, вошло в его идеи, все их окрасило собою. <...> Это
слишком интимно для личности Достоевского: но кто знает
Достоевского, тот увидит везде, что нити его идейности растут в
огромном числе из чувства семьи (слова о „земле": „целуй эту
землю", „что есть Богородица? Мыслю так, что Богородица есть
Мать-сыра-земля" и т. д.). Весь образ старца Зосимы —
характерно семейный образ, отнюдь не аскетически-монашеский. Таким
образом, этот игрок на рулетке на самом деле есть „корневик"
русской семьи»37.
Интересно взглянуть на позицию Розанова в связи с
некоторыми проблемами мировоззрения Достоевского, соотнеся ее со
взглядами других его современников, — например, Вл. Соловьева
и К.Леонтьева. Обращаясь к их полемике по поводу «всеобщей
гармонии», идеала у Достоевского, Розанов, признав известную
правоту каждого, все-таки избирает «третью» позицию, которая
не может быть сформулирована так структурно ясно и логично,
а скорее определяется интуитивно, через отталкивание от каких-
то неприемлемых для него черт во взглядах обоих: суровой
ортодоксальности и аскетичности позиции Леонтьева и некоторой
рационалистичности, которую он находил у Соловьева (статьи
«Вл. Соловьев и Достоевский» и «Размолвка между Достоевским
и Соловьевым»). Пожалуй, Розанову даже мил у Достоевского
именно элемент фантастичности, мечтательности, склонности к
апокрифичности мышления, за которую осуждал его с такой
пристрастно-ригористической настойчивостью К.Леонтьев.
Близость Розанова к Достоевскому определяется не только и не
столько «мировоззрением», сколько какой-то внутренней
«созвучностью» Розанова-писателя с миром Достоевского. Эта близость
заметно сказалась в его лучших произведениях: в «Уединенном»,
37 Розанов ВВ. О писательстве и писателях. М., 1995. С. 595-596 (первая
публ.: Новое время. 1914. 8 июля. С. 4).
187

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
«Опавших листьях», построенных как собрание пестрых,
разрозненных мыслей, беглых суждений, непреднамеренных,
случайных, бессистемных и в то же время внутренне спаянных
притягательной личностью самого Розанова. Невольно вспоминается
принцип писания подпольного героя Достоевского: «Я ничем не
хочу стесняться в редакции моих записок. Порядка и системы
заводить не буду. Что припомнится, то и запишу» (5; 122).
Творчество Розанова — это одна из возможностей
погружения в «тайну человека», это еще один шаг к углублению того
процесса «самопознания», под знаком которого развивалась
русская литература XIX века. «Самопознание — это хромое наше
место, наша потребность», — писшГДостоевский в одном из
писем к А. Н. Майкову (282; 323). В целостный процесс
самопознания внесли свой вклад все лучшие русские писатели и критики
начала XX века, и почти никто из них не миновал на этих путях
Достоевского38.
Мысль Достоевского о неразумности, иррациональности
природы человека послужила отправной точкой для таких разных
мыслителей, как В. В. Розанов и Лев Шестов. Если их что и
роднит, так это вражда к разуму, особенно в том его понимании,
которое принято в житейском обиходе и которое является
достоянием «всех» — «всемства» (словечко подпольного
парадоксалиста, часто употреблявшееся Л. Шестовым). «Всемство» не
любит погружаться в глубины знания, где разум уже не помощник
и где открываются самые страшные, предельные тайны бытия.
Но знание истины, холод истины могут выдержать лишь
немногие бесстрашные и сильные духом, истина не для «всемства».
Такое искание истины не есть дело академическое, научное. Оно
требует «всего человека», а потому не уживается с системой,
регламентацией и строгой научной методологией. «Философия есть
просто царство мысли, мышления <...> Том, глава, параграф,
„введение" и „заключение" суть просто формы немецкой
философии, а не вообще философия, — писал Розанов. — И вот с этой
точки зрения русская литература <...> есть одна из самых великих
мировых философий, ибо она носит все черты мышления,
идущего необыкновенно глубоко...» Для Розанова большой похвалой
в адрес Соловьева было сказать, что он «все сделал, чтобы стать
добрым русским литератором»39. Но в известном смысле русские
38 Не случайно свою духовную биографию и одно из своих главных
философских сочинений Н. Бердяев назвал «Самопознание».
39 Властитель дум. С. 243, 244. ^"~~
188

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
философы начала XX века все были в той или иной мере
«литераторами».
Философские сочинения Шестова представляют собой не
систематическое изложение взглядов, а скорее критические эссе, тон
которых всегда окрашен личностно, лишен бесстрастия — все это
выражало сам способ мыслить40. Но ведь и Достоевский, давший
импульс философии XX века (и не только русской), был
художником и едко высмеивал всякую глубокомысленную
псевдонаучность. В этом отношении принципиальный адогматизм Шестова
происхождением своим обязан и Достоевскому. «Л. Шестов был
философом, который философствовал всем своим существом, для
которого философия была делом жизни и смерти. <...> Для Льва
Шестова человеческая трагедия, ужасы и страдания <...>,
переживание безнадежности были источником философии. <...> Его
героями были Ницше, Достоевский, Лютер, Паскаль и герои
Библии — Авраам, Иов, Исайя»41, — так писал Н.Бердяев.
Перечисленные здесь имена сопровождали Шестова в течение всей его
жизни, они постоянно встречаются в его сочинениях. С книги
«Достоевский и Ницше (Философия трагедии)» (1903) началась
для Шестова тема Достоевского в философском плане. На
протяжении почти сорока лет, помимо работ, специально ему
посвященных, Шестов все время обращался к Достоевскому в своих
трудах. Он был его «вечным спутником» и союзником в
сокрушении всяческих успокоительных для человеческого сознания
философских систем, от античности до XX века: Сократ, Платон,
Спиноза, Гегель, Кант, наконец, Вл. Соловьев — его идейные
противники. «Идеализм из безгрешного судьи обратился в
подсудимого. Он оказался не в силах победить несчастье и сомнение:
человек ясно увидел, что добро, гуманность — всякие идеи —
ложь, ничего не дающая страдающему и придуманная
мудрецами <...> не для нуждающихся в утешении, а для самих
утешителей»42, — писал М. Гершензон в связи с книгой Шестова
«Достоевский и Ницше». Всякая умозрительная система, по Шестову,
это бегство от реального трагизма бытия, стремление отгородиться
от него чем-то вроде стены, с которой не желает примириться
40 См.: Ахутин А. В. Одинокий мыслитель // Шестов Л. Сочинения в 2-х
томах. М., 1993. Т. 1. С. 3-14.
41 Бердяев Н. Основная идея философии Льва Шестова / Шестов Я
Умозрения и откровения. Париж, 1964. С. 1. Статья была написана в 1938 г.,
после смерти Шестова.
42 Гершензон М. Литературное обозрение // Научное слово. 1904. Кн. 2. С. 109.
189

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
подпольный человек Достоевского.43 Для классической системы
идеализма истина надлична и всемирна. Для Шестова истина
всегда связана с личностью, она результат не «умозрения», а
«откровения». Достоевский — полагал Шестов — знал откровения, он
был медиумом, посредником между Богом и человеком, пророком.
Но ведь и Вл. Соловьев тоже называл Достоевского «пророком
Божиим», однако понимание «пророческого дара»44 глубоко
различно у двух философов: Соловьев связывает это понятие с
учительством, проповедничеством; Шестов же не верит в учительство,
ведь учить — это созидать положительные ценности, «идеалы»,
но пророк Шестова трагически одинок и безмерно отягощен
страшным знанием, ему не с кем поделиться своей верой в Бога.
Это одиночество в «последней тайне» и в вере Шестов видел и
в Достоевском, который однажды обрел «новое зрение». Это
событие Шестов относит к периоду каторги, когда Достоевскому
открылась трагическая диалектика свободы. Прозрение сделало
Достоевского одиноким духовным скитальцем, который уже
никогда це примщштся ни с какой успокоительной доктриной или
системой. В отличие от Соловьева, Шестов не ценил у Достоев-
ЪшгсГучительное начало: его положительные герои — князь Мыш-
кин, старец Зосима, Алеша — казались ему слишком холодно и
риторично написанными.45 Истинный Достоевский для Шестова
там, где разверзаются бездны, где тьма подполья, где человек в
смертельном поединке с железной необходимостью, с законами
общества и природы испытует свободу, — все это нашло
воплощение в образах Раскольникова, Кириллова, Ивана Карамазова.
В своей неподвижной сосредоточенности на вечном Шестов вне-
историчен. Он вообще понимает историю как процесс, лишенный
целесообразности, а потому всякий смысл, который ей
приписывают, для него иллюзорен. Для Шестова публицистика
Достоевского, его предсказания о путях России, о ее предназначении —
как раз самая слабая часть его наследия, здесь его пророческий
дар как бы утрачивал свою силу.
43 См.: Туниманов В.А. Ф.М.Достоевский и русские писатели XX века. СПб.,
2004. С. 154-178.
44 Так называлась одна из статей Шестова о Достоевском. См.: Шестов Л.
Начала и концы. СПб., 1908. С. 69-91; то же: О Достоевском: Творчество
Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов. С. 119-127.
45 В этом с Шестовым решительно не согласился С.Н.Булгаков — см.:
Властитель дум. С. 382-383, а также статью С. Н. Булгакова «Некоторые
черты религиозного мировоззрения Л. И. Шестова» (Булгаков С.Н.
Сочинения. М., 1993. Т. 1. С. 519-537).
190

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
Однако в русской критике начала века тема Достоевского ярко
проявилась и в иной традиции — следующей идеям Вл.
Соловьева: в работах С.Н.Булгакова, Вяч.Иванова, А.Белого. Для этих
мыслителей, напротив, характерно напряженное переживание
Достоевского именно в связи с историей России, ее прошлым,
настоящим и будущим, которое во многом было предугадано писателем.
Проблема будущего России рассматривается этими критиками
«sub specie finis» (под знаком конца): «...Именно в России
высказывается какая-то особенно острая мысль о конечных
исторических судьбах. Не случайно на вершинах русской религиозной
философии мысль всегда была обращена к Апокалипсису.
Начиная с Чаадаева и славянофилов и далее у Владимира Соловьева,
у К. Леонтьева и Достоевского, русская мысль была занята
темами философии истории, и эта русская философия истории была —
апокалиптической»46, — писал Н. Бердяев в своей книге «Смысл
истории».
Такое мирочувствие поддерживалось катастрофичностью
событий начала XX века. Первая русская революция была
«подсвечена» Достоевским, он для многих интеллигентов был
современником, только более прозорливым, способным угадывать
глубинный смысл событий. Д. Мережковский выпустил брошюру
о Достоевском «Пророк русской революции» (1906); Блок
определил это название как «неожиданно верное»47. С.Н.Булгаков
подчеркнул особенный смысл творчества писателя для
переживаемой эпохи: «...невольно хочется мысленно пережить с ним
развертывающиеся перед нами события, отгадать его слово о них...»48,
а в статье «Венец терновый» он писал: «В эти мучительные дни
нравственного падения русского народа, в этой атмосфере
всеобщего озверения и одичания, я часто думал последнее время
о Достоевском. Выдержала ли бы его вера эти мучительные
испытания, что он чувствовал и говорил бы, если бы был жив
теперь?»49 Для религиозного мыслителя, прошедшего путь от
марксистских взглядов к философскому идеализму и вере,
сделавшему выбор еще в предреволюционные годы, вопрос об
общественном идеале решался так, как ставил и решал его Достоевский.
Булгаков приводит слова Достоевского из черновых набросков
к роману «Бесы»: «„Православие велит веровать? Если же нет, то
46 Бердяев Н. Смысл истории. М., 1990. С. 144.
47 БлокА. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 8. С. 493.
48 Булгаков С. Очерк о Ф. М.Достоевском. С. 188.
49 Властитель дум. С. 391.
191

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
гораздо лучше, гуманнее — все сжечь и присоединиться к Верхо-
венскому". — Или вера, или жечь — это безупречная постановка
вопроса <...> или Бог, или хаос, уничтожение и
самоуничтожение»50.
«Бесы», «Великий инквизитор», многие страницы «Дневника
писателя» — все это в 1905-1906 годы приобретает новый,
исключительный по остроте смысл (и уже не теряет этого смысла для
всех последующих лет русской истории). Не случайно, конечно,
что именно эти произведения привлекали внимание разных
мыслителей, стремившихся снова поставить проблемы веры, свободы,
возможности счастья для людей в их земной жизни, проблемы
путей и судеб России.
Для С. Н. Булгакова характерна последовательно соловьевская
позиция в вопросе об общественном идеале, который мыслился
им как Церковь, а история — как необходимое звено богочелове-
ческого процесса. В то же время с большой реалистичностью и
чувством конкретной истории он говорил о политических
убеждениях Достоевского — это естественно вытекает из
мировоззрения Булгакова: его «софиология» не противоречила озабоченности
земными делами людей, а предусматривала такую
озабоченность51. Философ, богослов, общественный деятель, экономист —
все стороны его жизни были органически связаны с его
религиозными убеждениями. Булгаков верил, что взаимное
проникновение христианства и политики может привести к благим
результатам в общественном, экономическом и нравственном бытии
людей. Не без помощи Достоевского пришел он к той мысли, что
«в материалистических теориях социализма вопрос ставится
слишком просто и недостаточно глубоко и что для достижения
всеобщей солидарности одного механического соединения людей
слишком мало», что, не отрицая правды социализма, нужно «эту
относительную правду поставить в связь и подчинить высшей
религиозной правде, согреть и оживить холодные и мертвые стены
религиозным огнем»52.
Утверждение свободы человека, подчиняющегося только
божественному Промыслу, — один из главных мотивов философии
Н. Бердяева. «Меня называют философом свободы. <...> И я
действительно превыше всего возлюбил свободу. <...> Были философы
Булгаков С. Очерк о Ф.М.Достоевском. С. 190.
51 См.: Хоружий С. София — Космос — Материя: устои философской
мысли отца Сергия Булгакова // Вопросы философии. 1989. № 12. С. 73-89.
52 Властитель дум. С. 385.
192

ДОСТОПВСКИИ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
и писатели, которые особенно питали мою любовь к свободе духа,
подтверждали ее и помогали ее развитию во мне. В этом
отношении огромное значение для меня имела „Легенда о Великом
инквизиторе" и вообще Достоевский»51, — писал Бердяев в своей
философской автобиографии. Его статья «Великий инквизитор» — это
апология свободы, защита ее от любых посягательств, с какой бы
стороны они ни были заявлены: «Дух Великого инквизитора жил
и в католичестве, и вообще в старой исторической церкви, и в
русском самодержавии, и во всяком насильственном абсолютном
государстве, и ныне переносится этот дух в позитивизм,
социализм, претендующий заменить религию, строящий Вавилонскую
башню»54. Это «инквизиторское» начало — по Бердяеву — везде,
где заявляет о себе атеизм, «вражда к вечности», — здесь он
выступает с резкой критикой марксизма (перекликаясь со статьей
С. Булгакова «Карл Маркс как религиозный тип»55). Тема
Великого инквизитора вошла в философию Бердяева надолго, она
становилась все более многозначительной в последующие годы войны,
революции, изгнания из России. В одной из лучших своих статей
о Достоевском «Откровение о человеке в творчестве
Достоевского» (1918) Бердяев пишет о глубочайшем человеческом смысле
«Легенды»: «В поэме этой Достоевский вплотную сдвигает свою
тайну о человеке с тайной о Христе. Человеку дороже всего его
свобода, и свобода человека дороже всего Христу. <...> Это
поэма о гордой, горней свободе человека, о бесконечно высоком его
призвании...»56.
В статье «Духи русской революции», вошедшей в сборник «Из
глубины» (М.; Пг., 1918), Бердяев прослеживает пути русского
нигилизма, революционности русской интеллигенции через призму
легенды о Великом инквизиторе: «Русские мальчики были ниги-
листы-апокалиптики. Начали они с того, что вели бесконечные
разговоры в вонючих трактирах. И трудно было поверить, что эти
разговоры о замене Бога социализмом и анархизмом и о
переделке всего человечества по новому штату могут стать
определяющей силой в русской истории и сокрушить Великую Россию. <...>
Русский нигилизм казался многим наивным и благожелательным
людям очень невинным и милым явлением. Многие даже видели
Бердяев Н. Самопознание. Л., 1991. С. 64, 66.
54 Властитель дум. С. 303.
55 Булгаков С. Два града: Исследования о природе общественных
идеалов. М., 1911. Т. 1. С. 68-105. То же: Булгаков СИ. Сочинения в двух
томах. М, 1993. Т. 2. С. 15-^5.
56 Бердяев H.A. О русских классиках. М., 1993. С. 71, 72.
193

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
в нем нравственную правду, но искаженную умственным
заблуждением. <...> Достоевский глубже проник в тайники русского
нигилизма и почувствовал опасность. <...> Философом русского
нигилизма и атеизма является Иван Карамазов»57.
Обращение к Достоевскому философов и критиков, изгнанных в
1922 году из России или иными путями оказавшихся в эмиграции
(Н.Бердяев, С.Булгаков, Л.Шестов, Н.Лосский, К.Мочульский,
С.Франк. Ф.Степун и др.), развивалось по преимуществу в плане
философского н историософского осмысления наследия
Достоевского, особенно в связи с Октябрьской революцией, подтвердившей
многие пророчества писателя. В русской зарубежной литературе
преимущественное развитие получила традиция «софилософст-
вования» с Достоевским и его героями, в то время как в России
исследование творчества писателя шло по линии постижения его
художественного мышления и структуры его художественного
мира. Обе эти линии развивались, почти не соприкасаясь между
собой, прежде всего, конечно, в силу изолированности советской
науки, ее закрытости. Но обе эти линии имели в каком-то
отношении общую почву, общий корень — в традициях осмысления
наследия Достоевского в предреволюционный период. Для крупных
ученых-достоеведов, работавших в Советском Союзе (В.Л.Кома-
рович, А. С. Долинин, Б. М. Энгельгардт, M. М. Бахтин, Л. П.
Гроссман и др.), эти традиции не остались забытыми, отторгнутыми
от их собственных исследований. Думается, что весьма
существенную роль сыграли здесь труды критиков-символистов,
особенно Вяч. Иванова, хотя это воздействие и не имело характера
«заимствования», прямого развития его идей, но, несомненно, было
плодотворным даже и в плане «отталкивания» — например, для
трудов М.М.Бахтина. Вяч.Иванов определеннее, чем кто-либо
другой, связал миросозерцание Достоевского с формой и
структурой его романов. До Иванова попытка анализа «принципа фор-
\ мы» на материале «Преступления и наказания» была предпринята
И. Анненским, который в этом плане предугадал некоторые
открытия науки о Достоевском в 1920-е годы.58
Определение романа Достоевского как «романа-трагедии» было
важным моментом в осмыслении природы художественного мира
Достоевского, в исследовании которого Иванов использовал струк-
57 Из глубины: Сборник статей о русской интеллигенции. [Б. м.]: Изд-во
«Проспект», 1988. С. 58
58 См.: Анненский И. Достоевский в художественной идеологии // Аннен-
ский И. Книги отражений. С. 181-198. См. также: С. 220-221 наст, книги.
194

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
турные принципы античной трагедии9. Рассматривая роман
Достоевского, Вяч. Иванов совершил экскурс в область истории
романа и архаического мифологического сознания, представляющего,
по его концепции, подпочву, глубинный пласт всякого
творчества, — а затем вернулся к исследуемому им романному миру,
который на фоне обозначенной перспективы как бы обогатился
новыми смыслами. «Фантастический реализм», «реализм в высшем
смысле» Достоевского получил у Иванова глубинную трактовку,
как и обоснование вины и возмездия, путей сознания,
потерявшего исконную связь с «Землей», — все «достоевские» проблемы
были переосмыслены в трагедийном плане.60
Н.Бердяев упрекнул Вяч.Иванова в отвлеченности,
умозрительности его построений, исходящих не от первоосновных
сущностей, а «от культуры»61. М.М.Бахтин, анализируя концепцию
Иванова, писал, что «несмотря на ряд ценнейших наблюдений, он
все же воспринимает роман Достоевского в пределах
монологического типа»62, то есть не угадывает основного структурного
качества художественного мира Достоевского — полифонии, хотя и
приближается к его формулированию. Думается, что Вяч. Иванов
был все-таки очень близок к тому открытию, которое уже
детально разработал в своих трудах M. М. Бахтин. «Подобно творцу
симфоний, — писал Вяч. Иванов, — он [Достоевский]
использовал его механизм для архитектоники трагедии и применил к
роману метод, соответствующий тематическому и
контрапунктическому развитию в музыке...»63.
Художественный мир Достоевского Вяч. Иванов «подключал»
к своим утопическим построениям об искусстве как воплощении
Сравнение мира античной трагедии и творчества Достоевского
предпринял также М. Волошин. См. его работу «Отцеубийство в античной и
христианской трагедии» («Братья Карамазовы» и «Эдип-царь»). — ИРЛИ, ф. 562,
оп. 1, ед. хр. 246, л. 1-36. О восприятии М.Волошиным творчества
Достоевского см.: Купченко В.П. Ф.Достоевский и М.Волошин // Достоевский:
Материалы и исследования. Л., 1988. Т. 8. С. 203-217.
60 См. также: Келдыш В. А. Вячеслав Иванов и Достоевский // Вячеслав
Иванов: Материалы и исследования. М., 1996. С. 247-261.
61 Бердяев Н. Очарования отраженных культур // Биржевые ведомости.
1916. 30 сентября, (то же: Бердяев H.A. О русских классиках. С. 285-293).
Подобные упреки адресовали Иванову и другие критики. См.: Шестов Л.
Вячеслав Великолепный // Русская мысль. 1916. № 10. С. 80-110 (то же:
Шестов Л. Сочинения в 2-х томах. М., 1993. Т. 1. С. 243-277); Франк С.
Артистическое народничество // Русская мысль. 1910. № 1. С. 28-29.
62 Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 13.
63 Властитель дум. С. 404.
195

ДОСТОНВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
мистериального действа, о соборности. Достоевский для него был
художником, в творчестве которого утопия «обещает» реальное
воплощение. В годы войны и революции Иванов с особенной
остротой переживал проблемы, связанные с историческими
судьбами России, тайной ее предназначения, которые он склонен был
трактовать в духе славянофильских концепций. Сборник статей
«Родное и вселенское» (М., 1917) представляет собой
философские раздумья на национально-исторические темы; он посвящен
памяти Ф.М.Достоевского и включает статью о нем — «Лик и
личины России». Вяч. Иванов полагал, что в последнем романе
Достоевского заключено пророчество о будущей «агиократии,
господстве святых», которая должна свершиться и подготовить
«обетованную будущность воцарившегося в людях Христа»64.
Однако путь к этому идеалу неопределим ни по времени, ни по
средствам его достижения и лежит «через тьму Ариманову».
***
В 1920-е годы рядом с продолжающей развиваться
философской критикой Достоевского (к названным уже именам можно
присоединить имена Л.Карсавина, С.Аскольдова, Н.Лосского и
др.) получило интенсивное развитие научное
литературоведческое освоение творчества писателя как в плане биографическом,
историко-литературном, сопровождавшееся значительными
публикациями текстов, воспоминаний, переписки65, так и в плане
теоретическом. Но резкой, непереходимой черты между
собственно философской и чисто литературоведческой критикой
провести нельзя: такие исследователи/ как В.Л. Комарович,
А.С.Долинин, Б.М.Энгельгардт, М.М.Бахтин опирались на
глубокую философскую традицию, были не только «историками
литературы», но и мыслителями с большой философской культурой.
Отечественное литературоведение 1920-х годов —
интереснейшая страница в истории нашей культуры. Работы о
Достоевском представлены именами блестящих ученых, трудившихся как
в России, так и за рубежом (А.Л.Бем, П. М.Бицилли и др.), —
работы многих из них требуют переиздания отдельными
книгами66. Так, в редких и часто труднодоступных изданиях остаются
64 Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1917. С. 169.
65 См., например: Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы / Под ред. А.
С.Долинина (Сб. NI). Пб.; Л.; М., 1922-1924.
66 В последнее десятилетие такие издания стали появляться, возвращая
в активный научный оборот труды замечательных ученых. См.: Бем АЛ.
196

ДОСТОНВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
статьи В.Л.Комаровича, ставшие неотъемлемой частью науки о
Достоевском. Одна из замечательных его работ «Мировая
гармония у Достоевского» возвращает нас к проблеме положительного
идеала писателя, напоминает о «Трех речах в память
Достоевского» Вл.Соловьева и о споре его с К.Леонтьевым, обо всех
коллизиях полемики по этому вопросу. Хотя Комарович прямо и не
называет всех этих имен, его статья представляет синтезирующее
решение сложного вопроса о положительном идеале у
Достоевского и указывает на присутствие в этом понятии, казалось бы,
разноприродных элементов: религиозная утопия и ранние
социалистические мечтания, вера во всеобщее счастье людей, в
«золотой век».
Статья Б. М.Энгельгардта «Идеологический роман
Достоевского» стала классической для изучения творчества писателя.
Но она долгое время была более известна по изложению
основных ее положений в работе М.М.Бахтина «Проблемы поэтики
Достоевского», чем сама по себе. Между тем здесь обозначены
важнейшие уровни сложной идейно-художественной структуры
романов Достоевского: «среда», «почва», «земля». Б. Энгельгардт
с большой убедительностью показал, что «идеологический роман»
Достоевского — это принципиально, качественно новая структура
по сравнению с классическим романом XIX столетия: он не имеет
ничего общего с привычным «романом с идеей». Жизнь идеи в
романах Достоевского кровно связана с судьбой его героев, идея
непременно «воплощается в натуру». «Достоевский постоянно
говорит, — пишет Энгельгардт, — о том, как „сильные" идеи
обрушиваются на людей и придавливают их, уродуют их, словно
огромные камни, как бродят идеи в обществе, выходят на улицу,
кочуют из души в душу»67.
Влияние идей в обществе — эта тема поистине одна из самых
острых и «чувствительных» для нашей действительности многих
десятилетий. «Идеологизировавшееся» общество, основанное на
попрании прошлого и на насилии, словно бы оправдывало,
воплощало в жизнь страшное пророчество Достоевского — шигалев-
щину: «...Каждый член общества смотрит один за другим и обязан
доносом. <...> В крайних случаях клевета и убийство, а главное —
равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук
Исследования. Письма о литературе. М., 2001; Бицилли П.М. Избранные
труды по философии. М., 1996.
6 Властитель дум. С. 560. См. также: Энгельгардт Б. М. Избранные труды.
СПб.: Из-во С.-Петербургского ун-та, 1995. С. 289.
197

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ КРИТИЧЕСКОЙ мысли
и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только
высшим способностям, не надо высших способностей! <...> их
изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику
выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шига-
левщина!» (10; 322). Некоторые факты нашей истории выглядят
как результат неукоснительного следования этой программе: в
1922 году высылают из России философов — лучшие умы,
интеллектуальная элита, оказались ненужными в строительстве «новой
жизни» (среди высланных были С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев,
Ю. И. Айхенвальд, Л. И. Шестов, С. Л. Франк). Судьба оставшихся
на родине выдающихся философов, писателей, религиозных
деятелей была трагична: многих ожидали лагерные скитания,
мучительная смерть, безвестная могила (П.А.Флоренский,
Л.П.Карсавин, Г. Г. Шпет, О. Э. Мандельштам — это лишь несколько
наиболее «громких» имен). «Высшие способности» действительно
оказались неудобными и опасными в эпоху повсеместного
насаждения единомыслия и единогласия.
В 1929 году (год «великого перелома»!) вышла книга M. М.
Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского», в которой была
разработана идея «полифонического романа» — в условиях тотальной
«монологизации» жизни она явно выпадала из предуказанного
тона и направления научных исследований68. Стал не нужен и
Достоевский с его беспощадной диалектикой, с его
художественным миром, где все в противоборстве и становлении: Все ценности,
которые утверждал Достоевский: вера в Христа, Церковь,
свобода человека в его выборе между добром и злом, красота, народ
как носитель выработанных веками форм жизни и нравственных
начал — все уничтожалось или подвергалось нивелированию.
Достоевский был объявлен мракобесом, реакционером, в лучшем
случае — художником, находящимся в противоречии со своими
идеями. Вражда официальной идеологии 1930 — 1950-х годов к
Достоевскому-мыслителю имеет своими корнями давнюю
традицию (от Михайловского). Роковую роль сыграли и выпады против
Достоевского М. Горького, предпринявшего атаку на писателя еще
в 1905 году («Заметки о мещанстве»), а затем ратовавшего за запрет
постановки «Николая Ставрогина» в МХТ в 1913 году («О
„карамазовщине"» и «Еще о „карамазовщине"»), — тогда в защиту
Достоевского выступили многие писатели69 (в 1930 — 1950-е годы
См.: Гурввич П., Махлин В. Пророк в своем отечестве. О M. М. Бахтине //
Сов. культура. 1989. 22 июля. С. 6.
69 О выпаде г. Горького против Достоевского (Мнения писателей) //
Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1913. 8, 9 октября.
198

ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ К1>11ТИЧЕСКОЙ мысли
такая защита станет уже невозможной). Самому Горькому
довелось убедиться в страшной силе темной стихии зла, грозящей
смести культуру и самое человечность. В первые
послереволюционные месяцы в «Несвоевременных мыслях» Горький выразил
страстный протест против жестокости и насилия. Силой слова —
в духе Вл. Соловьева, Толстого, Достоевского — с отчаянным
мужеством пытался он остановить кровопролитие, грозящее
новыми бедствиями России. «Думал ли он, — пишет современная
исследовательница, — что заговорит когда-нибудь языком Шатова, что
словами Достоевского будет опровергать „принцип топора"?»70
Как бы в последующий период мракобесия и террора ни
отвергали и ни предавали поношению идеи Достоевского, мир,
вызванный им к жизни, слишком живо отзывался на все
происходившее в России, и никакими заклинаниями уже нельзя было
сделать его как бы несуществующим. Духовное значение
творчества Достоевского глубоко поняли русские мыслители начала
XX века, для которых история России эпохи революции и
послереволюционных лет была живым подтверждением прозорливости
великого писателя. Это значение во всей глубине открывается
для нас и сейчас, в конце XX — начале XXI века. Поистине, как
писал А.М.Ремизов в 1921 году в очерке, посвященном памяти
Достоевского:
Достоевский — это Россия.
И нет России без Достоевского71
70 Сараскина Л. Страна для эксперимента // Октябрь. 1990. № 3. С. 162.
71 Ремизов А. Огненная Россия // Пушкин. Достоевский. Пг., 1921. С. 138.
То же: Ремизов А. Взвихренная Русь. М., 1991. С. 505.
199

двойник или
«ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»*
Некоторые вопросы поэтики Достоевского
в свете взглядов А. Ухтомского на человека
и его отношения с окружающим миром
«Двойник» и «заслуженный собеседник» — это, по
определению знаменитого русского ученого-физиолога, создателя теории
доминанты, Алексея Алексеевича Ухтомского (1875-1942),
полярные понятия, соответствующие противоположным человеческим
характерам, наиболее ярко воплотившимся в художественном
мире Достоевского. К пониманию этих характеров Ухтомский
пришел и как ученый-физиолог, и как религиозный мыслитель,
философ, проявившийся в этом качестве в своих научных трудах,
а в большей степени в письмах, беседах с учениками, в записных
книжках, служивших ему дневником с начала 1900-х гг. и почти
до конца жизни (архив РАН, ф.749), — в них содержится
большое количество упоминаний о Достоевском, размышлений о его
произведениях в контексте общих научных и философских идей
ученого.1 Эта часть его наследия многие годы в значительной
степени оставалась неопубликованной. В вышедших за последнее
десятилетие книгах А.А.Ухтомского «Интуиция совести» (СПб.,
1996), «Заслуженный собеседник» (Рыбинск, 1997), «Доминанта
души: Из гуманитарного наследия» (Рыбинск, 2000)2 эти
материалы напечатаны; они дают возможность оценить глубину и
универсальность личности ученого. Современный исследователь
справедливо пишет: «Ухтомский был человек уникальный <...>.
По стилю мышления, по широте кругозора, по диапазону
обобщений и остроте предвидения он был гениальным теоретиком в
области гуманитарного знания»3.
' Первая публикация: Достоевский и мировая культура. СПб., 1999. № 13.
С. 123-131. Доклад на X Симпозиуме Международного общества
Достоевского. Август 1998 г. Нью-Йорк.
1 В.Л.Меркулов напечатал в 1971 г. статью «О влиянии Достоевского на
творческие искания А.А.Ухтомского» (Вопросы философии. 1971. № 11),
где впервые были опубликованы некоторые материалы архива,
содержащие высказывания о Достоевском.
2 В дальнейшем ссылки на эти книги — в тексте статьи, соответственно:
Интуиция совести; Заслуженный собеседник; Доминанта души (с
указанием страницы).
3 Г. М. Цурикова. Из предисловия к книге: Ухтомский А. А. Заслуженный
собеседник. С. 3.

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»
С ранней юности Ухтомский находился в поисках ответов на
«вековечные», по слову Достоевского, вопросы. Об этом говорит
и его биография: с 13 лет — обучение в кадетском корпусе в
Нижнем Новгороде (который он закончил с блеском и мог, при
своем аристократическом происхождении, сделать яркую
военную карьеру); затем неожиданное (конечно, с внешней точки
зрения) поступление в Московскую Духовную академию на
словесное отделение, изучение философии, чтение трудов Владимира
Соловьева. В это время он стоит перед решением: посвятить себя
Церкви, стать монахом или выбрать научную стезю. Выбор был
сделан в 1899 г., когда Ухтомский поступил в Петербургский
университет, сначала на восточное, а через год на естественное
отделение физико-математического факультета. С этого времени и до
конца жизни он был связан с Петербургским-Ленинградским
университетом, с кафедрой физиологии, где он начал работать под
руководством проф. Н.Е.Введенского. После смерти
Введенского в 1922 г. он эту кафедру возглавил и оставался на ней до конца
жизни. Умер А.А.Ухтомский в 1942 г. в блокадном Ленинграде.
В начале 1920-х гг. он дважды подвергался арестам и
кратковременному тюремному заключению. Первый раз в связи с
арестом его родного брата Александра — епископа Уфимского Андрея
(впоследствии погиб в заключении).4 Второй арест был связан с
изъятием церковных ценностей. Ухтомский многие годы был
старостой единоверческой церковной общины. Кстати, путь A.A.
в его церковь часто лежал мимо дома, где жил последние годы
своей жизни Ф.М.Достоевский: единоверческая церковь
находилась на углу нынешней ул. Марата и Кузнечного пер. Жизнь
ученого складывалась в процессе его выбора между мирским и
церковным служением — проблема в духе романов Достоевского.
Ухтомский прожил жизнь отшельником, никогда не имел семьи,
но всегда вокруг него были ученики, людей притягивала его
способность к духовному, интеллектуальному общению, «поверх»
житейских и практических ежедневных проблем. В повседневной
жизни он был непритязателен, аскетичен, всегда был готов прийти
на помощь всякому, кто в ней нуждался. Из воспоминаний
бывшей студентки кафедры физиологии А. В. Казанской мы узнаем,
что он считал себя монахом в миру: «Но ты пойми меня, —
говорил он ей, — ведь я монах в миру! А монахом в миру быть, ой,
как трудно! Это не то, что спасать свою душу за монастырскими
4 См. о нем: Нежный А. Князь Ухтомский. Епископ Андрей // Звезда. 1997.
№10. С. 5-37.
201

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»
стенами. Монах в миру не о себе, а о людях думать должен!»
(См.: Доминаннта души. С. 480).
На протяжении всей своей жизни Ухтомский стремился к
глубокому синтезу, который охватывал бы и науку, и наиболее
общие основы мировоззрения. Именно поэтому он не мог быть
только ученым-естествоиспытателем, равно как не мог
отказаться от науки, чтобы всецело уйти в жизнь Церкви (после
пребывания в Иосифо-Волоколамском монастыре в течение полугода он
окончательно решает, что монашество не его путь).5
В главном открытии Ухтомского — учении о доминанте
биологическое понимание законов поведения человека и его бытия
в целом неразрывно связано с религиозно-нравственным, которое
не только не входит в противоречие с первым, но оба эти подхода
органически увязываются в единую концепцию человека как
существа материально-духовного по своей природе. В Записной
книжке 1920-1929 гг. находим такую запись: «В Духовной академии у
меня возникла мысль создать биологическую теорию религиозного
опыта. При этом основою религиозного опыта заранее
предполагалась известная физиологическая роль его, то есть a priori
предполагался и затем разыскивался биологически целесообразный
момент богопочитания» {Заслуженный собеседник. С. 133).
Таким образом, Ухтомский разомкнул пределы
естественнонаучного познания, очерченные классической наукой XIX века, и
обозначил глубокое, универсальное единство телесно-духовной,
нравственной природы человека. Учение о доминанте и
сопутствующие этому учению идеи, родившиеся в процессе чисто
физиологических, лабораторных исследований, сразу же приобрели
для Ухтомского смысл закона, распространяющегося не только
на физиологию, но и на психологию человека, на его творческую
деятельность и общественное бытие. Ухтомский считал, что
подлинная наука не может развиваться в каком-то отдельном русле.
«Мы привыкли думать, — писал он, — что физиология — это
одна из специальных наук, нужных для врача и не нужных для
„выработки миросозерцания". Но это столь же неверно, как и
положение, что не дело врача, а дело специально священника, или
метафизика, — вырабатывать миросозерцание. Теперь надо
понять, что разделение „души" и „тела" — есть лишь
исторические основания имеющий, психологический продукт, что дело
„души" — выработка миросозерцания — не может обойтись без
5 См.: Цурикова Г., Кузьмичев И. Странная профессия — писательство //
Интуиция совести. С. 5-6.
202

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»
законов „тела" и что физиологию надлежит положить в
руководящие основания при изучении законов жизни (в обширном
смысле)» (Заслуженный собеседник. С. 43).
Изучая «законы жизни в обширном смысле», Ухтомский
находил в произведениях русских писателей: Пушкина, Толстого,
Салтыкова-Щедрина, Достоевского подтверждение этой
органической связи «всего со всем». Литературные примеры Ухтомский
нередко использовал в виде иллюстрации к своим идеям о
доминанте. Так, А.В.Казанская вспоминала, как A.A. разбирал
«страницу за страницей, как у Анны Карениной складывалась
доминанта на самоубийство» {Домининта души. С. 472). Все студенты,
проходившие летом 1923 г. практику в физиологической
лаборатории Петергофа, прочли по настоянию Ухтомского «Братьев
Карамазовых», а после этого A.A. «в своих беседах все чаще стал
цитировать и разбирать отдельные страницы и целые главы из
этого произведения, касаясь вопросов раздвоения личности и
„заслуженного собеседника"».
Стоит остановиться на понятии доминанты, обратившись к
одному из определений, данных самим Ухтомским. В Записной
книжке находим такую характеристику доминанты:
«12 мая 1922. Вознесение Господне. Можно сказать, в нашем
предметном мышлении стадия доминанты есть первая стадия
всего прочего процесса. В это время наметившаяся доминанта
привлекает к себе самые разнообразные возбуждения — все
служит поводом к ее возбуждению и подкреплению!»
«Вторая стадия будет уже стадией условного рефлекса, когда
кора связывает с данной доминантой определяющую группу
раздражителей <...> и с этого момента выделяет для нее
определенный образ, определенную законченную вещь, законченное
„слуховое или зрительное лицо", которое отныне становится
исключительным возбудителем данной доминанты и
воспринимается как некоторая законченная в себе отдельность изо всей
прочей реальности».
«Третьей стадией <...> будет то состояние, когда
определенная группа внешних признаков <...> тотчас вызовет в
центральной нервной системе ту доминанту, которая некогда вызвала к
существованию данное индивидуальное лицо» (Заслуженный
собеседника. 140-141).
Эти положения о стадиях доминанты в человеческой психике
Ухтомский иллюстрировал примером из «Войны и мира», но
такую же операцию можно проделать и по отношению к одному из
203

лвойник или «заслуженный собеседник»
произведений Достоевского, уже не прибегая к примерам,
которые использовал сам Ухтомский. Едва ли не во всех своих
произведениях Достоевский изображал героев с ярко выраженными и
весьма многообразными по своей направленности доминантными
состояниями психики.
Классическую картину развития доминанты можно найти в
«Преступлении и наказании». В самом начале романа главный
герой находится в состоянии формирования его преобладающей
идеи. Вынашивая ее, Раскольников отбрасывает все, не имеющее
отношения к тому главному, что всецело занимает его. В первых^
главах все впечатления, от самых случайных до значительных
и важных, служат «поводом к возбуждению и подкреплению»
доминантной идеи Раскольникова. Окрик извозчика «Эй ты,
немецкий шляпник!» (6; 7) заставляет его ужаснуться тому, что
шляпа его слишком приметна, а не тому, что вид ее безобразен.
Встреча с Мармеладовым в трактире, посещение его семьи,
казалось бы, сильно отвлекли Раскольникова, но когда он остается
один, вдруг возникает неожиданный вывод: «Ну а коли <...>
действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть
человеческий, то значит, что остальное все — предрассудки, одни
только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и
следует быть!..» (6; 25). Чему следует быть? — ответ не во
внешних событиях, участником которых был Раскольников, а в том,
что внутри него; этот вывод является возвращением к
прерванному внутреннему диалогу. События, вопреки внешней логике,
лишь подкрепили доминанту. И далее это происходит неудержимо.
Письмо матери с известием о готовящемся браке Дуни, встреча
на Конногвардейском бульваре с девочкой, сон о забитой
лошади, случайная встреча на Сенной, где он услышал разговор Лиза-
веты и мещанина и узнал, что завтра «в семом часу» старуха
будет одна, наконец, услышанный «месяца полтора назад»
разговор студента и офицера в трактире о старухе, Лизавете и о том,
чтобы, убив старуху, использовать ее деньги на «тысячи добрых
дел», — все «работает» на доминантную идею, которая не только
не ослабевает, но укрепляется и обретает настоящую власть над
Рас кол ьн и ковы м. Его сознание безотчетно избирает из всего
многообразия действительности только то, что соответствует его
доминанте. Вот конкретное литературное воплощение того, что
Ухтомский определил как первую стадию доминанты. Любопытно,
что слитный шум жизни, обрывки речей и все многообразие
звуков (которые он слышал и воспринимал избирательно, как бы для
204

лвойник ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ шбесцдник»
развития своей «идеи») — внезапно умолкают, наступает мертвая
тишина и опустошение, когда доминанта получила действенное
разрешение в преступлении. Наступает вторая стадия. Теперь
убийство, совершенное им, стало для Раскольникова
«определенной завершенной вещью», к которой он неудержимо влечется
уже как к результату, почти забыв про ту цель, ради которой оно
было совершено.
И, наконец, в каторге, после болезни, он видит сон, наподобие
бреда, о людях, одержимых злыми духами, в котором неожиданно
узнает все, что вызвало некогда к жизни его идею-доминанту —
именно потому этот сон так «грустно и мучительно» отозвался
в его душе. Так идея Раскольникова прошла весь цикл развития,
в полном согласии с учением о доминанте, применительно к
психике человека.
Кстати, теория доминанты Ухтомского едва ли не
сформулирована героем «Подростка» Васиным в его рассуждении об «идее-
чувстве» (речь идет об идее Крафта о второстепенном значении
России; в возникшем споре его никто не понимает): «Тут,
очевидно, недоумение, — ввязался вдруг Васин. — Ошибка в том, что
у Крафта не один логический вывод, а, так сказать, вывод,
обратившийся в чувство. Не все натуры одинаковы; у многих
логический вывод обращается иногда в сильнейшее чувство, которое
захватывает все существо и которое очень трудно изгнать или
переделать. Чтоб вылечить такого человека, надо в таком случае
изменить самое это чувство, что возможно не иначе как заменив
его другим, равносильным. Это всегда трудно, а во многих случаях
невозможно. <...> Люди очень разнообразны: одни легко
переменяют чувства, другие тяжело» (13; 46). Это замечательное
высказывание представляет, конечно, результат размышлений
Достоевского над природой всякой идейной одержимости, и его можно
рассматривать как догадку о ее психофизиологической природе.
Не случайно Ухтомский так любил обращаться к произведениям
Достоевского: разными путями, но ученый и художник пришли
к общим выводам.
Доминанты являются неотъемлемыми спутниками жизни
людей, без них невозможна никакая концентрированная, направленная
созидательная деятельность. Идеи, страсти, творчество требуют
фокусированности на объекте стремлений; они доминантны по
своей природе. В Записной тетради 1923 г. находим такую запись:
«Безынтегральное и бездоминантное отношение к среде
переживается нами как бесформенный поток ощущений, в котором не
205

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ собнсглник»
разберешь, что тут вносится нашими внутренними процессами, что
приходит в самом деле извне. Такое состояние бесформенного
душевного переживания бывает в нас, когда мы иногда проснемся
темной ночью и прислушиваемся к неясному трепетанью
приходящих впечатлений. <...>» и далее цитирует Пушкина: «Парки
бабье лепетанье, / Спящей ночи трепетанье, / Жизни мышья
беготня...» (Заслуженный собеседник. С. 153-154).
Кстати, такое полуреальное, «безынтегральное» состояние
психики описано у Достоевского в том сне Раскольникова, который
он видит перед убийством (Африка, оазис, вода ручья, которая
бежит по разноцветным камням (см.: 6; 56; на перекличку мотивов
этого сна с «Тремя пальмами» Лермонтова указал Р. Г. Назиров6).
Этот сон связан с напряжением, переживаемым Раскольниковым,
и может быть истолкован как отрицание его доминанты,
безотчетное стремление от нее освободиться. Кстати, и мотив
сна-забвения в лирике Лермонтова имеет сходное значение. Вероятно,
и с биологической точки зрения можно объяснить такие
состояния как временный отдых, временное освобождение от
неподвижной идеи, принимающей болезненный и непереносимый для
психики характер.
Способность человека к динамической смене доминант
определяет гибкость его психики, ее творческий потенциал, а
отсутствие, затухание доминант, омертвение ведет к застою, к энтропии,
к тому, что можно определить как «смерть при жизни» (таковы
герои «Мертвых душ»). Доминанты небезразличны в плане этики.
Пример с Раскольниковым служит тому ярким доказательством,
как и другие, которых немало в произведениях Достоевского: игрок
Алексей Иванович, Рогожин, Кириллов, Петр Верховенский,
Аркадий Долгорукий и др. — все они, каждый по-своему, находятся
под властью некоей преобладающей над прочими установки,
имеющей тенденцию заслонить «живую жизнь». Всякого рода
одержимость, фанатизм, страсти, затмевающие разум,
двойственны по своей природе: это и результат действия определенных
физиологических механизмов, и своего рода духовный недуг, с
которым человек может и должен бороться. Возможность
объяснения механизма действия страстей не дает основания считать их
чем-то роковым и неизбежным, против чего нет никаких средств
борьбы. Напротив, Ухтомский был убежден, что природа человека
6 См.: НазировР.Г. Реминисценция и парафраза в романе «Преступление
и наказание» // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2.
С. 94-95.
206

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»
«делаема» и что можно и необходимо воспитывать свои
доминанты. Как и Достоевский, Ухтомский никогда не соглашался с
детерминированностью человеческой природы, ее
обусловленностью биологическими или социальными причинами, с
формулой «среда заела».
Непосредственным выводом из теории доминанты явилась
любимая мысль Ухтомского о «заслуженном собеседнике»,
оформившаяся в процессе размышлений над «Двойником» Достоевского,
к которому он особенно часто обращался. Из письма к В. А.
Платоновой (весна 1918г.): «...Читали ли Вы „Двойника"
Ф.М.Достоевского? Странный рассказ юношеского периода его писательства.
Я с удивлением читал потом в отрывках вновь найденных
дневников Достоевского, что, по его убеждению, это одна из наиболее
важных для него тем, которою он болел с первых лет
писательства <...> Я стал давно ... вдумываться, в чем тут корень задачи,
мучившей Достоевского. И, кажется, постепенно это раскрылось.
Знаете ли, что, может быть, труднее всего освободиться от
Двойника, от автоматической наклонности видеть в каждом встречном
самого себя, свои пороки, свои недостатки, свое тайное уродство;
но труднее — освободиться от постоянного сопровождения своим
Двойником! И только с этого момента, как преодолен будет
Двойник, открывается свободный путь к собеседнику!
<...> И тысячи народа шли тогда к этому „понимателю",
тысячи собеседников со всех концов норовили войти в сообщение с
таким собеседником, научившимся видеть и слышать
приходящего собеседника, помимо отброшенного Двойника»7.
Мысли о тесной связи проблемы «двойника» и «заслуженного
собеседнике» развиты подробно в письмах к Е. И. Бронштейн-
Шур, особенно в письме от 3 апреля 1927 г., написанном на
другой день после доклада «Доминанта как принцип поведения» (см.:
Интуиция совести. С. 248-252). Ухтомский писал о том, что
существует «закон заслуженного собеседника», обладающий
некоторым универсальным для сферы человеческого общежития
смыслом, который великолепно можно подтвердить содержанием
произведений Достоевского. Так, «Кроткая» представляет в этом
отношении один из самых интересных примеров, именно потому,
что она построена на противопоставлении внутреннего монолога
(или диалога с самим собой) — несостоявшемуся подлинному
диалогу между главным героем и его женой. Утверждая свою
7 Цит. по: Меркулов В. Л. Указ. соч. С. 117 (приводится выдержка из
черновика несостоявшегося письма).
207

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»
власть над женой, свое превосходство, он навсегда погубил
ростки доверия, общительности, диалога. Они с женой не только не
стали друг для друга «заслуженными собеседниками», но
отчуждение, одиночество вдвоем, глухая борьба в полном молчании
стали для них повседневностью и привели к гибели Кроткую.
Любимыми примерами героев, преодолевших «двойника» и
воспитавших в себе «доминанту на лицо другого», были для
Ухтомского Тихон и Зосима. Способность к диалогу, к пониманию
другого он считал одним из лучших и благороднейших проявлений
человеческой природы. С понятием «заслуженный собеседник»
связано и из него вытекает другое — «доминанта на лицо»,
которая несовместима, по Ухтомскому, с разными фантомами
идеологического плана, «доминантными абстракциями» (Великий
Инквизитор). Итак, отказ от эгоцентризма, диалог — вот
ценностные ориентации личности, благодаря которым жизнь может
получить новый смысл и красоту.
Мысли Ухтомского о Достоевском органично вписывались в его
мировоззрение, опиравшееся на христианское святоотеческое
предание, на достижения русской и европейской науки и глубоко
соотносившееся с современной философской мыслью. Проблемы
«диалога» разрабатывались в это время немецкой философской
школой «диалогистов». Современный исследователь считает, что
«...центральный тезис диалогического мышления XX в.
(западного и русского) — „утверждение Ты в качестве этического
требования", <ссылка на Casper Bernard>, в русском ивановском
варианте: „ты еси" <Вяч. Иванов. Достоевский и роман-трагедия>»8.
Идеи диалога в России в это время разрабатывались в трудах
М. М. Бахтина и прежде всего — в книге о Достоевском.
Об определенных философско-терминологических связях
Ухтомского и Бахтина стоит сказать особо. Сегодня термины
«хронотоп», «диалог», «полифония» прочно связаны с именем Бахтина.
Но философские проблемы соотношения пространства и времени,
диалога, многозвучия, «полифонизма» действительности
постоянно были предметом раздумий Ухтомского. Остановимся на
термине «хронотоп», который часто встречается в переписке
Ухтомского, в записях для себя, в научных статьях. Возможно, что
импульсом к разработке Бахтиным поэтики хронотопа
послужили именно идеи Ухтомского, доклад которого о хронотопе в
биологии Бахтин слушал летом 1925 г., о чем он счел нужным сде-
8 Махлин Вл. Немецкий Кьеркегор // Философские науки. М., 1995. № 1. С. 159.
208

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЦДНИК»
лать примечание в своей статье «Формы времени и хронотопа в
романе». Бахтинекий «хронотоп» — это прежде всего принцип
поэтики. Ухтомский понимает «хронотоп» как экзистенциальные,
неизбежные условия бытия каждого человека. Это — бытийная,
экзистенциальная универсалия. Именно этот философский смысл
звучит в одном из писем Ухтомского к Е.И.Бронштейн-Шур:
«Да, вот он — хронотоп в своей страшной реальности, в которой
предопределяются количественные связи истории и
человеческого бытия; где пространственные определения связаны неразрывно
со временем; где траектории, или „мировые линии",
предопределяют события так же, как уравнение кривой предопределяет
координаты точек, которые на этой кривой лежат; и где событие, как
раз навсегда неизменный и роковой факт, предопределяет
дальнейшее течение во времени, — прибавлю я от себя» {Интуиция
совести. С. 274).
«Хронотоп» Ухтомского сродни образу природы как
безжалостной и безличной машины, неотвратимо поглощающей все
живое, который рисует Ипполит Терентьев или которую подпольный
человек уподобляет неумолимому закону «дважды два —
четыре». И так же как Достоевский, Ухтомский верил, что природный
детерминизм может быть преодолен духовным усилием
человека, его желанием и способностью вырваться за пределы
собственного «я».
Глубинные точки соприкосновения взглядов Ухтомского и
Бахтина или, точнее, некоторые совпадения в важнейших
понятиях, в терминологии были замечены и ранее, но носили характер
фиксации, дальше которой никто из исследователей не пошел,
хотя эти совпадения весьма многозначительны и указывают на
определенное влияние научных и философских взглядов
Ухтомского на Бахтина. Интересно замечание известного критика
И.Дедкова в его заметках из записной книжки: «Читал
А.А.Ухтомского о доминанте и думал, что М.М.Бахтин с пользой для
себя слушал в свое время этого человека, и дело не только в
понятии „хронотопа"; у Бахтина, мне кажется, откликнулось,
отозвалось кое-что из внутреннего пафоса и даже стиля Ухтомского;
во всяком случае, ощущение незаконченности и беспрестанного
свободного, всепреодолевающего движения научной мысли»9.
Глубокий динамизм мировоззрения Ухтомского, отталкивание
от всяческой застылости, омертвелости в отношении к действи-
9 Дедков И. Обессоленное время // Новый мир. 1988. № 6. С. 141.
209

ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»
тельности — одна из главных черт и его представлений о
внутреннем мире человека, который мыслится в постоянном процессе
становления. Потребность в диалоге, так остро выраженная
Ухтомским, была для него не только знамением эпохи общественных
потрясений, революции, войн, следствием которых был распад
связей, общественное одичание, но рассматривались им «под
знаком вечности» — как и Достоевским. И хотя можно указать
много пунктов расхождения по отношению к явлениям
общественной и церковной жизни между ученым и писателем, но это
отдельная тема, заслуживающая специального рассмотрения.
Существующая недооценка значения взглядов Ухтомского
для более глубокого постижения творчества Достоевского и его
влияния на научные взгляды Бахтина представляется
несправедливой. Широко используемые в науке термины хронотоп, диалог,
полифония должны быть откорректированы и развиты с учетом
взглядов Ухтомского, а термин доминанта должен быть внесен
в специальные философские и литературоведческие справочники
и энциклопедии.
210

IV

ДОСТОЕВСКИЙ
В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ И. АННЕНСКОГО*
В блестящей плеяде критиков и интерпретаторов творчества
Ф.М.Достоевского конца XIX — начала XX в. одним из самых
глубоких и тонких был И.Ф. Анненский. Однако его критическое
наследие, относящееся к творчеству Достоевского, в свое время не
получило такой известности, как работы Вяч. Иванова, Д.
Мережковского, В. Розанова, Л. Шестова. Дело не только в том, что
написанное Анненским о Достоевском невелико по объему, но и в
особенностях самой критической манеры Анненского. Статьи Аннен-
ского не являются философскими, идеологическими построениями,
он не стремился терминологически определить сущность романных
композиций Достоевского (например, «роман-трагедия» Вяч.
Иванова) или посредством контрастных сопоставлений вычленить
некую основную идею, где в одной точке сошлись бы все нити.
Написано Анненским о Достоевском немного, его статьи и
отдельные замечания, на первый взгляд, кажутся несколько
фрагментарными, не объединенными общностью идеи, построения и даже
стиля. Однако почти все статьи, связанные с осмыслением как
русской классической, так и современной литературы, насыщены
реминисценциями из Достоевского и рассуждениями о нем и его
эстетике. Специально Достоевскому посвящены статьи в «Книгах
отражений» (две под общим заглавием «Достоевский до
катастрофы» в первой и две — «Мечтатели и избранник» и «Искусство
мысли» — во второй). О духовной значимости Достоевского
Анненский также говорил, обращаясь к юношеской аудитории.1
Наследие Достоевского Анненский воспринимал как нечто
живое, остро современное и не только как человек начала XX века, но
и как художник: «...мы прошли сквозь Гоголя и нас пытали Дос-
' Первая публикация: Вестник Ленинградского университета. № 9. Серия:
История, язык, литература. 1985. Вып. 2. С. 40-47. См. также: Статьи о
Достоевском: 1971-2001. СПб., 2001. С. 108-118.
1 См.: Речь о Достоевском <1883>; Достоевский (1905) // Анненский И. Книги
отражений. М., 1979. С. 233-242. Далее ссылки на это издание: (КО. С...).

ДОСТОЕВСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННЕНСКОГО
тоевским» (КО. С. 358). Отсюда его постоянный и глубокий
интерес к творчеству этого писателя.
В сложной и не организованной единством идеи критике Аннен-
ского (за нею укрепилось определение «импрессионистическая»)
сочетается попытка определить принципы поэтики Достоевского,
интерес к чисто словесной ткани его произведений и к системе
построения его романов (принцип композиции) со стремлением
выявить общие нравственные, этические категории, которые
определяют непреходящую духовную значимость всего творчества
Достоевского. При этом у Анненского нет разграничения этих
направлений по статьям. В каждой из них есть сочетание
структурного, аналитического подхода, отмеченного пристальным
вниманием к поэтике Достоевского, и оценки с точки зрения этических,
ценностных категорий, преломленных сквозь призму
субъективного творческого восприятия Анненского-художника, поэта.2
Возможно, что у критика был замысел книги о Достоевском,
которую он не успел написать. Следы напряженного и
пристального изучения Анненским творчества Достоевского мы находим
в его архиве, где хранятся рукописи «Слог Достоевского»,
«Достоевский. Лица. План и анализ персонажей произведений
Достоевского», «Заметки к статье о Гоголе, Достоевском, Толстом»3.
Чрезвычайно интересна рукопись «Достоевский. Лица...». Аннен-
ский подробнейшим образом выписал из произведений
Достоевского всех героев вплоть до самых эпизодических, а также
клички животных. Эта рукопись может рассматриваться как основа
для словаря личных имен, встречающихся в произведениях
Достоевского. Не исключено также, что Анненский предполагал описать
все созданное Достоевским как некую единую систему, все части
которой связаны и взаимодействуют. Начало рукописи
представляет собой набросок плана статьи или более обширного
исследования: «Типы и их генезис. Типы речей. Типы наружностей.
Фантастическое у Достоевского. Связи фантастического с реальным:
сон, сумасшествие, картины природы. Откровенности и
лихорадочная припадочная экспансивность лица»4. Замысел этот остался
неосуществленным, а потому о нем можно только строить
предположения.
2 Об общих принципах критики И. Анненского см.: Подольская И. И. И.Ан-
ненский-критик // Анненский И. Книги отражений. С. 501-542; Федоров А. В.
Стиль и композиция критической прозы И. Анненского // Там же. С. 543-576.
3 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 197, 195, 206 (последняя рукопись опубликована;
см.: Анненский И. Заметки о Гоголе, Достоевском, Толстом. С. 256-263).
4 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 195, л. 2.
214

ДОСТОЕВСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННИНСКОГО
Первая «Книга отражений» открывается критическим эссе
«Виньетка на серой бумаге к „Двойнику" Достоевского», которое
представляет собой парафраз «Двойника». Здесь Анненский
выступает не как критик, а, скорее, как имитатор, стремящийся
максимально войти в речевую ткань исследуемого произведения.
Синтаксис, лексика «Двойника» воспроизведены с такой точностью,
что голос автора едва ощутим. «Виньетка на серой бумаге» — это
артистическая попытка стилевого освоения; образ повести
Достоевского дан здесь без всякого анализа, без оценок.5
В предисловии к первой «Книге отражений» Анненский
объяснял эту своеобразную манеру письма стремлением войти
во внутреннюю жизнь произведения не только потому, что оно
особенно близко ему, но и из интереса к тому, как оно сделано
(см.: КО. С. 5).
Внимание критика к слову, к материалу самого произведения
видно на примере его статьи «Господин Прохарчин», в которой
дается детальная и точная характеристика убогой и косноязычной
речи героя. Анненский пристально всматривается в оттенки речи
Прохарчина в связи с его душевными состояниями и показывает,
с каким мастерством Достоевский на основе самого бедного
словесного запаса героя создает художественно выразительный
образ.6 В этой статье он определяет и организующий принцип
произведений раннего Достоевского: канцелярия как
универсальная и отработанная система и соотнесенность с ней человека.
Этот конфликт в самом общем виде Анненский находит во мно-
5 Своим интересом к речевой структуре, стилю исследуемого произведения
Анненский предвосхитил тот принцип, который сформулировал и развил в
своих трудах В.В.Виноградов: «...Анатомо-морфологическое описание
„Двойника", как и других произведений Достоевского, должно начаться со
стилистического анализа и лишь затем перейти к композиционной схеме»
(Виноградов В. В. Избранные труды. Поэтика русской литературы. М., 1976.
С. 106). Интересно, что Виноградов обратился в своих стилистических
исследованиях к тем же произведениям, что и Анненский: к «Носу» Гоголя
и «Двойнику» Достоевского. Сходство здесь в самой направленности
освоения и изучения творчества Достоевского, но не в методе: Анненский
написал лирическое эссе с обозначенным в заглавии стилизаторским заданием
(«виньетка»), а В. В. Виноградов — строгое научное исследование: «К
морфологии литературного стиля. Опыт лингвистического анализа
петербургской поэмы Двойник"».
6 Анненский первый обратил внимание на особенности стилистики этого
раннего произведения Достоевского. В настоящее время некогда забытая
повесть Достоевского неоднократно привлекала внимание исследователей
(см. работы В. А. Туманинова, В. Н. Топорова, Н. В. Черновой и др.). Мысли и
наблюдения Анненского не утрачивают при этом своей значимости и
нередко служат импульсом для дальнейшего исследования.
215

ДОСТОЕВСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ AHHllHCKOI о
гих последующих произведениях Достоевского и во всех
произведениях «до каторги». В заметке «Слог Достоевского» он писал:
«Гениальность, юмор, блеск, трогательность, трагизм через
канцелярщину. Явление в высокой степени поучительное и
интересное. К нам культура входит через чиновника, а не через рыцаря
или купца»7.
В критике Анненского «юмор» — одна из важнейших
эстетических категорий, своего рода мерило в оценке художественного
мира того или иного писателя (см., например, статью «Юмор
Лермонтова»). Свое понимание юмора он разъясняет в «Заметках
о Гоголе, Достоевском, Толстом»: «При юмористическом
изображении действительности мыслятся в контрасте не средние люди,
а высокие идеи». И далее: «Юмор связывает высокое с
низменным, благородное с разнузданным, идеальное с реальным...»8.
В произведениях раннего Достоевского Анненский видел эту
«юмористическую» контрастность между низкой
действительностью с ее «канцелярщиной» и высокими идеалами утопического
социализма и писал об этом в статье «Господин Прохарчин» (см.:
КО. С. 31 ). Несоответствие, диссонанс между идеальным и
действительным поддерживает и одушевляет, по Анненскому, все
раннее творчество Достоевского.
Из произведений раннего Достоевского, написанных «до
катастрофы», Анненский отдает несомненное предпочтение
«Господину Прохарчину», произведению, которое было для него
поэтическим переживанием. Один образ из этой повести он
многократно упоминает в статьях и письмах — это звук воды,
«стекавшей звучно и мерно в кухне с залавка в лохань» — образ
скуки, тоски, безнадежности. Сонет Бодлера «Сплин» Анненский
ощущает как подслушанный в осенней капели и ассоциирует
его с образом Достоевского, слушавшего «эту капель не раз» (КО.
С. 204). Этот же образ находим в письме к Е. М. Мухиной (5. VI.
1905): «На Ваше такое интересное и богатое красками письмо
отвечаю Вам таким скучным, точно „водяная капель"... помните
у Достоевского „звонко и мерно падающая с залавка в лохань".
Такова и моя жизнь... Только еще и ритма у нее нет, как у этой
капели» (КО. С. 459). Очевидно, эти строки из «нелюбимой и
обделенной счастьем повести» Достоевского, никем не замечаемые,
неожиданно стали источником лирического переживания Аннен-
7 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 197, л. 1.
8 О «юморе» как категории эстетики Анненского см. подробнее (С. 249-255).
216

Д0СТ01ШСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННЕНСКОГО
ского-поэта. С ними связано его стихотворение «Тоска медленных
капель» («О, капли в ночной тишине...»)9. Здесь прохарчинская
тема какой-то своей частью срастается с поэтическим
мироощущением Анненского. Так критика и поэзия оказываются
нерасторжимыми звеньями единого творческого процесса, в котором
осмысление «чужого» сопряжено с переживанием и созданием «своего».
В последующих статьях, помещенных во «Второй книге
отражений», мысль критика протягивает нить от ранних
произведений Достоевского к системе его романов, определяя связь, истоки
и вычленяя принцип композиции, столь важный для позднего
Достоевского. В статье «Мечтатели и избранник» Анненский
устанавливает генетическую связь между мечтателем «Белых ночей»
и Раскольниковым, родство которых осуществилось через
«подпольного человека». Анненский проследил эволюцию мечтателя,
сделавшего шаг к «овладению действительностью» в романах
Достоевского. Позднее об этом писали и другие исследователи,
но первым установил это парадоксальное родство именно
Анненский. Раскольников для него тоже мечтатель, дитя подполья, но
«уже отравленный мечтой о дерзании, которое должно сделать
его господином этой жизни» (КО. С. 127). Интересно сравнить,
как мысль о контрасте «созерцания» и «делания» («воли»)
выражает А.Блок. В письме к А.В.Гиппиусу от 23 июля 1902 г. он
обращается к образу Раскольникова и интерпретирует его в том же
ключе, что и Анненский, то есть как пример творческой личности,
отказавшейся от чистого «созерцания», вырвавшейся из-за «забора
мечтаний». «Раскольников ведь из нашей „эры"»10, — писал Блок
в этом письме.
Статья «Мечтатели и избранник» помещена Анненским в
разделе «Изнанка поэзии» вместе со статьями «Символы красоты у
русских писателей» и «Юмор Лермонтова». Это статьи о
проблемах творчества, которые явились важнейшими в эстетике
Анненского, и решал он их с той остротой, которая была знаком
времени, эпохи. В постановке этих проблем Анненский, безусловно,
человек рубежа веков, прошедший через «искусы» Ницше и
Вагнера. Он как бы предощущает те пути, по которым пойдет
философия XX в. с ее повышенным интересом к проблемам творчества.
Мысль о неслиянности мечты и действительности, искусства и
жизни была для Анненского исполнена мучительной остроты,
она составляет ядро его поэтического мироощущения. Это было
9 Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л., 1959. С. 161.
10 БлокА. Собр. соч. М.; Л., 1963. Т. 8. С. 36.
217

Достоевский в критичг.ской прозе Аннинского
отмечено и некоторыми из наиболее проницательных
современников. Так, К. Эрберг (Сюннерберг) писал: «Очевидно, что
антитеза: искусство и жизнь — стоит перед автором „Книг
отражений" во всей ее льдистой остроте. Именно изнанка поэзии
(понимаемой в ее широком и истинном смысле как творчество
вообще) притягивает Анненского с особой силой всюду, где только
можно эту изнанку подглядеть. И здесь глаз его зорок, как у
дикаря»11. В свете проблем творчества неожиданную трактовку
находит у Анненского образ Раскольникова, который предстает не
просто как выразитель определенной идеологии, но в самом
широком смысле — как тип поэтической личности, поэт по самому
характеру своего отношения к действительности (см.: КО. С. 127).
В статье «Достоевский в художественной идеологии» Аннен-
ский делает парадоксальный вывод о том, что в «Преступлении и
наказании» по сути и преступления-то не было, то есть
«физического убийства не было» (КО. С. 186).12 Таким образом, критик
подчеркивает, что у Достоевского центр тяжести приходится не
на реальное, физически ощутимое действие, а на изображение
жизни идеи в отвлеченном и безмерно удаленном от жизни
сознании. Эта жизнь исполнена своего внутреннего драматизма, она
катастрофична, и соприкосновение с реальностью — нередко
лишь мотивировка тех катастроф, которыми жизнь идей чревата
уже по самой своей сути.13
В лирике Анненского не так много прямых реминисценций из
Достоевского. Помимо стихотворения «Тоска медленных капель»
можно назвать «Петербург», где петербургская тема истолкована в
духе Достоевского, что для начала века становится традиционным:
«Петербург Достоевского» ощущался как органическая часть
«петербургского мифа». В стихотворении «Петербург» декларируется
«умышленность», «отвлеченность» этого города 4, подчеркивается
оторванность его от коренных начал русской жизни: «Ни Кремлей,
ни чудес, ни святынь...»15. И как порождение фантастического и
отвлеченного города дано мечтательство, обернувшееся «отравой
бесплодных хотений».
11 Эрберг К. Цель творчества. М., 1913. С. 225.
12 Это отметила И. И. Подольская (см.: КО. С. 535).
13 Мысль о «фиктивности» преступления в романе Достоевского
высказывал Л. Шестов; см.: Шестов Л. Достоевский и Ницше (Философия
трагедии). СПб., 1903. С. 108. См. также: Шестов, Лев. Избр. соч. М., 1993. С. 233.
14 Мысль об иллюзорности и призрачности Петербурга перекликается со
знаменитой картиной призрачного Петербурга в романе (см.: 13; 113).
15 См. об этом также: Долгополое Л. К. На рубеже веков. О русской
литературе конца XIX — начала XX века. Л., 1977. С. 181.
218

ДОСТОЕВСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННЕНСКОГО
В трактовке мечтательства, открытого Достоевским, у Аннен-
ского можно найти ключ и к собственным его поэтическим
произведениям. Именно здесь, в этой теме, обнаруживается
внутреннее родство его лирики с миром Достоевского. Лирический герой
Анненского в чем-то близок мечтателю «Белых ночей». Контраст
мечты-обмана, мечты-миража с серой, будничной
действительностью, героическое поведение в мечтах и невозможность его в
действительности составляют нерв и содержание многих стихов
Анненского. Таково, например, стихотворение «Который?» («Когда
на бессонное ложе...»)16.
Не случайно именно со стихотворением «Который?»
связывается имя Достоевского для О.Форш, писавшей Анненскому
23 августа 1909 г.: «Но вот когда я рядом с иным Вашим сонетом
припоминаю, как сквозь эту самую душу преломлен Достоевский
(именно он, что знаменательно!), то становится мне несколько
жутко. Так велика неслиянная двойственность Духа! И вместе с
Вами мучительно спрашиваю: „Который?"»17.
Острота ощущения «непризнания жизни», вечная неслиянность
мечты и действительности — один из характернейших мотивов
лирики Анненского. Если в системе романов Достоевского он
увидел в акции Раскольникова стремление разорвать круг
«подпольного» мечтательства, то для лирического героя самого Анненского
такая возможность (только как возможность) открывается в
творчестве.18
Устремленность к идеалу приближает духовный мир
Анненского к Достоевскому. В статье «Символы красоты у русских
писателей» Анненский пишет о красоте у Достоевского как о
«лирически приподнятой, раскаянно-усиленной исповеди греха» (КО.
С. 134). Красота рассматривается им не в отвлеченном,
философском плане, а в ее воплощении в женских образах романов
Достоевского, и прежде всего ей присущи страдание, «глубокая рана
в сердце». Далеко не все критики соглашались с такой трактовкой
женских образов Достоевского, по которой духовность и
страдание определяли их облик. А. Волынский в своей книге о
Достоевском, характеризуя Настасью Филипповну, говорил о ее
«склонности к вакхическому разгулу», о ее «беспутное™»19. Точка
зрения Волынского была весьма распространена в критической
16 Анненский И. Стихотворения и трагедии. С. 67.
17 Цит. по: Козлов MB. А. Блок и И. Анненский (к вопросу об
идейно-творческих контактах) // Вопросы русской литературы. Львов, 1980. Вып. 1 (35).
С. 52.
18 См.: Гинзбург Л. О лирике. Л., 1974. С. 315.
19 Волынский А. Ф.М.Достоевский. СПб., 1909. С. 30.
219

ДОСТОРБСКИЙ В КРИ ШЧЕСКОЙ ПРОЗК АННЕНСКОГО
литературе, где за Настасьей Филипповной укрепилось название
«камелии», «Аспазии». В 1922-1923 гг. А.П.Скафтымов подверг
критике подобный взгляд: «Ее бремя не есть бремя чувственности.
Одухотворенная и тонкая, она ни на мгновение не бывает
воплощением пола. Ее страсть в воспаленности духовных
обострений...»20. Но и Скафтымов не отметил, что первым о
страдальческой, духовной по преимуществу красоте женщин у Достоевского
писал Анненский.
Одна из самых цельных и замечательных работ Анненского
о Достоевском — статья «Достоевский в художественной
идеологии» (1908), помещенная в конце «Второй книги отражений» и
образующая раздел «Искусство мысли». В этой статье особой
задачей критика является обнаружение внутренней структуры
романа Достоевского, установление «родства» между героями разных
произведений. По мнению Анненского, структура
художественной идеологии Достоевского наиболее четко, прозрачно и логично
выразилась в «Преступлении и наказании». Отсюда тянутся нити
ко всем главным образам последующих его романов. Очевидно,
Анненский был первым, кто сказал об этом и показал, что
«Преступление и наказание» явилось своего рода
романом-экспериментом, в результате которого произошло рождение особенного и
уникального явления — романа Достоевского. Именно благодаря
этой экспериментальности «Преступление и наказание»
представляет собой благоприятный материал для литературного анализа.
Помимо логической стройности и прозрачности, роман этот
привлекал Анненского позицией автора, наделившего своих героев
максимальной свободой (см.: КО. С. 184-185). Подчеркивая
ненавязчивость авторского голоса, дающего свободно звучать голосам
всех его героев, Анненский как бы предвосхищает мысль M. М.
Бахтина о полифоническом принципе поэтики Достоевского.21 Но
высказана эта мысль лишь в форме беглого наблюдения, которое
не претендует на формулирование общего принципа поэтики
Достоевского, а только обнаруживает точку, момент, с которого
начинается развитие всей системы образов его романов. И опять,
как и в статье «Мечтатели и избранник», Анненский показывает
неожиданную и парадоксальную перспективу судеб героев
«Преступления и наказания», которые обретут новую, но органически
связанную с прежней жизнь в последующих романах Достоевского
(см.: КО. С. 185).
20 Скафтымов А. П. Нравственные искания русских писателей: Статьи и
исследования о русских писателях. М., 1972. С. 39.
21 См. об этом также: КО. С. 525, 605 (Примечания).
220

ДОСТОКНСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ ЛННЕНСКОГО
Анненский первым сделал попытку начертать структуру
образов Достоевского, правда только на примере «Преступления и
наказания»; с этой задачей связана и та схема, которую он
приложил к статье «Достоевский в художественной идеологии» (см.:
С. 222 наст. изд.). Схема представляет философско-поэтическую
систему образов романа, но при этом она не имеет ничего общего
со схематизмом, так как не упрощает системы образов, а лишь
выявляет, называет связи, прочерчивает линии. Сами категории, по
которым разделены герои Достоевского («приемлющие
страдание», «требующие счастья»), определены внутренним смыслом
романа и близки его философско-художественной системе.
Вяч. Иванов отметил проницательность Анненского в
отношении всей системы романов Достоевского: «Его [Достоевского]
лабиринтом был роман или, скорее, цикл романов, внешне не
связанных прагматическою связью и не объединенных общим
заглавием <...> но все же сросшихся между собой корнями столь
неразрывно, что самые ветви их казались сплетшимися такому,
например, тонкому и прозорливому критику, каким был
покойный Иннокентий Анненский; недаром последний пытался
наметить как бы схематический чертеж, определяющий
психологическую и чуть ли не биографическую связь между отдельными
лицами единого многочастного действа, изображенного
Достоевским»22. Вникая в слово Достоевского, стремясь постигнуть
строение его романов, внутреннюю связь между героями,
Анненский тяготеет к критике и науке более позднего поколения, в
частности акмеистов и затем опоязовцев, которым была свойственна
особенная пристальность взгляда на словесный материал
произведения и его структуру.
В творчестве Достоевского Анненскому чрезвычайно дорого
его гуманистическое содержание. Будучи формально весьма
близким в собственном поэтическом творчестве русскому и западному
модернизму, Анненский-критик духовно ближе всего традициям
русской классической литературы XIX в. с ее гуманизмом,
состраданием ко всякой боли и угнетению, с ощущением вины за
существующее в мире зло.23 Он считал, что совестливость, чуткость к
страданию нашли у Достоевского максимальное выражение. В речи,
произнесенной в Царскосельской гимназии в 1905 г., он
определил главный принцип творчества писателя: «Над Достоевским
тяготела одна власть. Он был поэтом нашей совести» (КО. С. 239).
22 Иванов Вяч. Борозды и межи. СПб.. 1916. С. 9. См. также: Иванов Вяч.
Родное и вселенское. М., 1994. С. 284.
23 О разнородности традиций и влияний в творчестве Анненского см.,
например: Гинзбург Л. Указ. соч. С. 312.
221

ДОСТОЕВСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ ЛННЕНСКОГО
Раскольников
4
V
Маляр
\
Соня
\
Л
L^J
'Дунечка)
//
Лужин
ж'
1
-L #
Х> I
\Caudpudi
аилов
^
Ж
-V
\/
Марфа
Петровна
äq Екатерина
^Ивановна
30'
:0**'
Р«
>*'
UP'
uû
Приемлемое страдание ill ' . " HI ' l Связь, но не логическая
—■— Требуемое счастье > Направление мысли
"-."STL-T^ Связь логическая —»^ Влечение — число — его степень
Чертеж символических обозначений
главных идей романа «Преступление и наказание»,
составленный Анненским
222

ДОСТОЕВСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННИНСКОГО
Творчество Достоевского, понимаемое как поэзия совести и
страдания, было внутренне, интимно близко Анненскому.
Вяч. Иванов писал о специфически русской окрашенности его
творчества: «Именно жалость как неизменная стихия всей лирики
и всего жизнечувствия делает этого полуфранцуза, полуэллина
времен упадка — глубоко русским поэтом»24.
Слова-символы «совесть», «страдание», «жалость», «боль»,
«красота» для Анненского составляют единство, без которого нет
духовного смысла, духовной ценности творчества, и ближе всего
ему те формы сцепления этих понятий в одно целое, какие он
находит у Достоевского. Следует оговориться, что весьма
существенным для Анненского было понимание совести и сострадания
в духе народнической идеологии, влияние которой он испытал в
ранней юности в доме своего брата Н.Ф. Анненского. Это
влияние не пропало бесследно, но стало частью его мировоззрения.
Хотя найти прямых высказываний «в народническом духе» в
статьях Анненского невозможно, некоторые точки соприкосновения
его с демократической мыслью могут быть обозначены.25
По поводу известного определения таланта Достоевского как
«жестокого» (Н.К.Михайловский) Анненский писал, что хотя
«жестокость» таланта «не кардинальный признак его поэзии», но
«все-таки она несомненно жестока, потому что жестока и
безжалостна прежде всего человеческая совесть» (КО. С. 240). Таким
образом он ответил на хлесткую и враждебную Достоевскому
«формулу» Михайловского, выступив в защиту писателя. В этом
он был солидарен с Вл. Соловьевым, хотя и не мог прочесть
его не опубликованной тогда статьи «Несколько слов по поводу
„жестокости"»26.
В лирике Анненского также много мучительного и
«жестокого»27, но, как и у Достоевского, это мучительность и
беспощадность неуспокоенной совести, помнящей о страданиях («Старые
24 Иванов Вяч. Борозды и межи. С. 295. См. также: Иванов Вяч. Родное и
вселенское. С. 172.
25 Г. М.Фридлендер отметил сходство в трактовке Анненским «Господина
Прохарчина» с добролюбовской трактовкой в статье «Забитые люди» (см.: 1;
503. примечания).
26 См.: Ашимбаееа Н. Достоевский в русской философско-критической
мысли конца XIX — начала XX века (наст. изд. С. 175-176).
27 В статье И. В. Корецкой «Импрессионизм в поэтике и эстетике
символизма» талант Анненского был определен также как «жестокий» (см.:
Литературно-эстетические концепции в России конца XIX — начала XX в. М.,
1975. С. 324).
223

ЛОСТОПВСКИЙ В КРИТИЧГХЖОЙ ПРОЗГС AHHEHCKOIX)
эстонки», «Моя тоска», «Дети» — здесь мы находим разрешение
«детской темы» в духе Достоевского, и др.).
В речи 1905 г. Анненский на воспоминании о том, как
Достоевский читал «Пророка» Пушкина, построил размышление о
поэте-пророке, каким он видел самого Достоевского (см.: КО.
С. 237-238).
Мысль о пророческом значении творчества Достоевского, о
пронизанности его идеями и предчувствиями всей русской жизни
рубежа эпох высказывалась разными писателями, связанными с
культурой символизма или близкими к ней. А. Блок писал о связи
души Достоевского «с глубинами»28, образ Петербурга
представлялся ему «напророченным» Достоевским29. Мережковский назвал
Достоевского «пророком русской революции» — выражение,
которое Блок отметил как «неожиданно верное»30.
1905 год в сознании некоторой части интеллигенции
«подсвечивался» Достоевским. Речь Анненского была произнесена именно
в этот момент, но пророческое значение творчества
Достоевского, о котором говорилось в речи, Анненский не ставил в прямую
связь с событиями современности. Образ поэта-пророка находит
у него истолкование в обобщенных этических категориях.
«Отражая острую тревогу современного человека, Анненский-критик
непосредственно не ставит ее в связь с
социально-политическими и историческими факторами, — писал об этой черте критики
Анненского А. В. Федоров, — связь эта может быть прослежена
опосредованным образом...»31. В этой камерности, приглушенности
акцентов в трактовке творчества Достоевского — отличие
Анненского от многих его современников. Анненский являл собой
пример творческой личности особого типа: он не возводит здание
концепции на глазах у читателя, а, напротив, дает возможность
составить представление о целом по различным частям,
разбросанным по разным статьям, не сведенным воедино, не выстроенным.
Это затрудняет воссоздание цельной картины, но одновременно
предполагает и значительную свободу читателя, его сотворчество.
28 БлокА. Собр. соч. М.; Л., 1962. Т. 5. С. 488.
29 Там же. Т. 3. С. 462.
30 Там же. Т. 8. С. 493.
31 Федоров А. В. Проза А. Блока и «Книги отражений» И. Анненского //
Тезисы I Всесоюзной (III) конференции «Творчество A.A.Блока и русская
культура XX в.». Тарту, 1975. С. 95.
224

СЕРДЦЕ
КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ И. АННЕНСКОГО*
Одной из существенных особенностей поэтического текста
является его плотность, насыщенность, предельная экономия
средств выразительности, не допускающая «лишних», случайных
слов. Факты повторов отдельных слов или тяготение к
некоторым образам, приобретающим характер лейтмотивов,
несомненно, свидетельствуют об особом их значении для художественного
мира поэта.
В поэзии Анненского одним из наиболее часто встречающихся
слов является слово «сердце». Это было бегло отмечено А.Жу-
ринским: «...Из всех полнозначных слов существительное
„сердце" встречается в наибольшем числе стихотворений»1. Однако
сам факт столь напряженного и постоянного внимания поэта к
жизни сердца, стремление пропустить все явления бытия «через
сердце» дают основание обратиться к осмыслению значения этого
образа-символа в контексте лирики Анненского.
Уже в первых стихотворениях, вошедших в сборник «Тихие
песни», как бы ощущаются напряженное биение сердца и вся
сложная гамма душевных состояний лирического героя. Мир
сборника «Тихие песни» — по преимуществу ночной, сумеречный,
герой этой лирики — уединенная душа, стремящаяся к
самоуглублению, погруженная в мир своих фантазий и переживаний:
Бывает час в преддверьи сна,
Когда беседа умолкает,
Нас тянет сердца глубина,
А голос собственный пугает...
«В открытые окна»2
Тошно сердцу моему
От одних намеков шума:
Все бы молча в полутьму
Уводила думу дума.
«В дороге»
' Первая публикация. Иннокентий Анненский и русская культура XX в. СПб.,
1996. С. 95-104.
1 Журинский А. Семантические наблюдения над «трилистниками» Ин.
Анненского // Историко-типологические и синхронно-типологические
исследования. М., 1972. С. 106-117.
2 Здесь и далее стихотворения Анненского цит. по: Анненский И.
Стихотворения и трагедии. П., 1959.

СКРДЦЕ КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АНН III 1СКОГО
Внешний мир, людный, осязаемый, слишком грубый для
восприимчивости поэта, оставляет свой след в сердце — так,
в стихотворении «Трактир жизни»:
Вкруг белеющей Психеи
Те же фикусы торчат,
Те же грустные лакеи,
Тот же гам и тот же чад...
Муть вина, нагие кости,
Пепел стынущих сигар,
На губах — отрава злости,
В сердце — скуки перегар...
«Трактир жизни»
Стихи Анненского даже на безотчетном уровне восприятия
создают ощущение, что в них есть сокрытый центр, к которому
сходятся все нити душевной и интеллектуальной жизни, через
который проходят все впечатления бытия. Этот центр — в сердце
поэта, и это не какая-то банальная, расхожая истина, применимая
к любому поэту, хотя лирика по самой своей сути, по своей
природе является одним из наиболее «сердечных» искусств.
Разнообразие проявлений жизни сердца в поэзии поистине безгранично.
Думается, что сами способы выражения «сердечности» в поэзии
могут служить одной из наиболее существенных характеристик
поэтической индивидуальности. Для лирики Анненского это
утверждение приобретает глубокий смысл.
В критике, посвященной Анненскому, рано прозвучала мысль
об особой чуткости его лирики, ее сострадательности,
способности откликаться на боль, глубоко эмоционально ощущать
диссонансы бытия. Вяч. Иванов писал, что «жалость как неизменная
стихия всей лирики и всего жизнечувствия делает этого
полуфранцуза, полуэллина времен упадка глубоко русским поэтом»3.
В. Ходасевич в своей статье, посвященной Анненскому,
проницательно связал эту ранимость с сердечным недугом, которым
страдал поэт и который создавал постоянную угрозу его жизни:
«У Анненского был порок сердца. Он знал, что смерть может
настигнуть его в любую секунду. Когда читаешь его стихи, то
словно чувствуешь, как человек прислушивается к ритму своего
сердца: не рванулось бы сразу, не сорвалось бы. Вот откуда и
ритм стихов Анненского, их внезапные замедления и ускорения,
3 Иванов Вяч. Борозды и межи: Опыты эстетические и критические. М„
1916. С. 295.
226

СЕРАЦГС КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ ЛННКНСКОГО
их резкие перебои»4. О болезни сердца у Анненского пишет в
своих воспоминаниях сын поэта В. Кривич: «У отца была
органическая болезнь сердца — ослабление сердечных мускулов, и с
давних пор он всегда носил в жилетном кармане две какие-то
сильно действующие пилюли, кот<орые> он должен был
проглотить, если бы он почувствовал, что работа сердца
останавливается»5. А. Кушнер в связи с вопросом об интонации в лирике
Анненского писал, что поэту должна была бы понравиться
современная кардиографическая аппаратура.6
Хрупкость физического состава, тонкая грань, отделяющая
жизнь от небытия, постоянное «memento mori», которое носил
в себе Анненский, по-особому окрашивали его поэтическое
восприятие мира. Поэт постоянно чувствовал свое сердце, все
воздействия внешнего мира находили в нем отклик. В стихах
Анненского можно найти немало свидетельств о мучительных
бессонных ночах, когда обостренно переживаются впечатления
прожитого дня, неясные звуки, шорохи, тени, из которых
рождаются причудливые образы, отзывающиеся в сердце. Сумерки,
предзакатный час переживаются как граница света и тьмы, бытия
и небытия:
Но помедли, день, врачуя
Это сердце от разлада!
Все глазами взять хочу я
Из темнеющего сада...
«Перед закатом»
Наступающей тьме с ее фантомами сердце противостоит как
жизнь противостоит смерти:
Как странно слиты сад и твердь
Своим безмолвием суровым,
Как ночь напоминает смерть
Всем, даже выцветшим покровом.
А все ведь только что сейчас
Лазурно было здесь, что нужды?
О тени, я не знаю вас,
Вы так глубоко сердцу чужды.
«Nox vitae»
4 Ходасевич Вл. Колеблемый треножник: Избранное. М., 1991. С. 452.
5 Лавров A.B., Тименчик Р.Д. Иннокентий Анненский в неизданных
воспоминаниях // Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник, 1981. Л.,
1983. С. 94-95.
6 См.: Кушнер А. Заметки на полях // Вопросы литературы. 1981. № 10. С. 201.
227

СЕРДЦЕ K.VK ОБРАЗ ЛИРИКИ ЛННЕНСКОГО
Стоит заметить, что не только в этих, но и в нескольких
других стихотворениях Анненского соединяются в единый образ сад,
сердце, ночь или сумерки; иногда знаком сада становятся ветви
деревьев: стихотворения «Тоска сада», «Если больше не плачешь,
то слезы сотри...», «Последние сирени» («Заглох и замер сад. На
сердце все мутней / От живости обид и горечи ошибок...»).
В стихотворении «Утро» создана картина борения сердца,
слабого и беззащитного («птенец»), с тьмой и кошмаром ночи, с
надвигающимся ужасом небытия, — сердце при этом не названо:
нет самого слова, но есть образ, лежащий в основе стихотворения
как развернутая метафора:
Эта ночь бесконечна была,
Я не смел, я боялся уснуть:
Два мучительно-черных крыла
Тяжело мне ложились на грудь.
На призывы ж тех крыльев в ответ
Трепетал, замирая, птенец,
И не знал я, придет ли рассвет
Или это уж полный конец...
О, смелее... Кошмар позади,
Его страшное царство прошло;
Вещих птиц на груди и в груди
Отшумело до завтра крыло...
Облака еще плачут, гудя,
Но светлеет и нехотя тень,
И банальный, за сетью дождя,
Улыбнуться попробовал День.
Тема ночных кошмаров, бессонницы, тяжко отзывающихся
в сердце, варьируется во многих стихах Анненского:
— Сила Господняя с нами,
Снами измучен я, снами...
Ночью их сердце почуя
Шепчет порой и названье,
Да повторять не хочу я...
«Сила Господняя с нами...»
Наступающее утро, пробуждение заставляют отступить
чудищ ночи, однако ночной мир оставляет свой след в сердце. Так
происходит в стихотворении «Далеко... далеко...»:
Но жаркая стынет подушка,
Окно начинает белеть...
Пора и в дорогу, старушка,
228

СРРДЦК КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АННИНСКОГО
Под утро душна эта клеть.
Мы тронулись... Тройка плетется,
Никак не найдет колеи,
А сердце... бубенчиком бьется
Так тихо у потной шлеи...
В первом сборнике Анненского «Тихие песни» образы дня и
ночи со всеми тонкими градациями переходов: закат, сумерки,
предутренние часы — являются доминирующими, определяют
общую тональность всего сборника, но и впоследствии Аннен-
ский постоянно обращался к этим важным для него образам.
В переживании контраста дня и ночи Анненский — наследник
Тютчева, но разрешение этого двоемирия в его лирике
происходит совсем по-другому: не в устремленности к гармонии
космоса, а в погружении в «глубину сердца», которое связует эти два
мира. Непримиримость их, невозможность слияния в
гармоническом синтезе проходит через сердце лирического героя
Анненского. В его лирике положение человеческого сердца на границе
двух несоединимых, противостоящих и враждебных друг другу
миров глубоко трагично в экзистенциальном смысле этого слова.
Не случайно К. Эрберг отметил родство в основах мирооощуще-
ния Анненского и Л.Шестова.7 Творчеству Анненского присуще
острое переживание одиночества человека, его покинутости на
самого себя, как и у Тютчева («О вещая душа моя!..»):
О вещая душа моя!
О сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..
Однако ночная бездна Тютчева — это мир, существующий
вне человека, грозный и непостижимый хаос, враждебный ему:
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами —
Вот отчего нам ночь страшна!
«День и ночь»
Герой лирики Тютчева гибнет в борьбе с силами судьбы, и
изображение этой борьбы дано в тональности трагического
мажора:
Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна...
«Два голоса»
7 См.: Эрберг К. О воздушных мостах критики //Аполлон. 1909. № 2.
229

СЕРДЦЕ КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АНН ЕЙСКОГО
Ночь Анненского — это пугающий, населенный призраками
мрак, стремящийся поглотить человека, обладающий
способностью диффузного проникновения во внутренний мир. Для героя
лирики Анненского ночь — это борьба с мраком слабого
человеческого сердца, преодолевающего безнадежность, хорошо
осознаваемую невозможность (один из главных символов
лирики Анненского) усилием личного мужества и творчеством
(экзистенциальный героизм):
Я ночи знал. Мечта и труд
Их наполняли трепетаньем...
«Парки — бабье лепетанье»
Кто знает, сколько раз без этого запоя,
Труда кошмарного над грудою листов,
Я духом пасть, увы! я плакать был готов,
Среди неравного изнемогая боя;
Но я люблю стихи — и чувства нет святей:
Так любит только мать, и лишь больных детей.
«Третий мучительный сонет»
Сердце в лирике Анненского — это источник жизни и
творчества, неотделимых от страдания, муки, вечного преодоления
косности и враждебности «безликого омута» жизни, перед
которым оно — лишь «бабочка газа»:
Скажите, что сталось со мной?
Что сердце так жарко забилось?
Какое безумье волной
Сквозь камень привычки пробилось?
В нем сила иль мука моя,
В волненьи не чувствую сразу:
С мерцающих строк бытия
Ловлю я забытую фразу...
Не вспыхнуть ей было невмочь,
Но мрак она только тревожит:
Так бабочка газа всю ночь
Дрожит, а сорваться не может...
«Бабочка газа»
Л.Я.Гинзбург свою классическую статью об Анненском
назвала «Вещный мир», подчеркнув, однако, своеобразие
воплощения этой «вещности»: «Вещи интересуют его не сами по себе, но
всегда в своей соотнесенности с человеком. Вещи — знаки
душевного опыта, а психические процессы как бы ассимилируют
230

СЕРДЦП КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АННЕНСКОГО
материальную среду, окружающую человека»8. Можно было бы
сказать, что предметы и явления в лирике Анненского тогда
становятся особенно значимыми, приобретают какую-то яркость,
пронзительность, когда они отзываются в сердце: будильник,
шарманка, старая кукла («Бывает такая минута, / Такая игра
лучей, / Что сердцу обида куклы / Обиды своей жалчей». — «То
было на Валлен-Коски»).
В лирике Анненского есть два видения мира, два способа
восприятия его предметности, «вещности». С одной стороны, это
мир, отделенный от человека, замерший, выпадающий из
движения «соответствий», не откликающийся в сердце. И тогда:
О, канун вечных будней,
Скуки липкое жало...
В пыльном зное полудней
Гул и краска вокзала...
Полумертвые мухи
На забитом киоске,
На пролитой известке
Слепы, жадны и глухи.
«Тоска вокзала»
В стихотворении «Зимний поезд» («Трилистник вагонный»)
поезд, кажется, «...порвет мятежным бегом / Завороженной дали
сон». Однако этот прорыв не для людей в вагонах, чей сон ближе
к смерти, чем к жизни. Обыденная картина сна пассажиров в
ночном вагоне, по которому проходит проводник с фонарем,
становится метафорой смерти без надежды на воскресение:
Пока с разбитым фонарем,
Наполовину притушенным,
Среди кошмара дум и дрем
Проходит Полночь по вагонам.
Она — как призрачный монах,
И чем ее дозоры глуше,
Тем больше чада в черных снах,
И затеканий, и удуший;
Тем больше слов, как бы не слов,
Тем отвратительней дыханье,
И запрокинутых голов
В подушках красных колыханье.
8 Гинзбург Я О лирике. Л., 1974. С. 337.
231

CRPAUE КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АННИНСКОГО
Весь этот «хаос полусуществований», тяжелая и гнетущая
материальность так и не оживают:
Пары желтеющей стеной
Загородили красный пламень,
И стойко должен зуб больной
Перегрызать холодный камень.
Тема смерти во всем ее зримом обличье, со всей предметно-
вещественной атрибутикой смерти без воскресения достаточно
сильно обозначена в лирике Анненского — «У фоба», «Кула-
чишка», «Перед панихидой»:
Гляжу и мыслю: мир ему,
Но нам-то, нам-то всем,
Иль люк в ту смрадную тюрьму
Захлопнулся совсем?
«Перед панихидой»
В. Ходасевич в своей статье «Об Анненском» дал описание
мира его лирики как драмы, «остановившейся на ужасе — перед
бессмысленным кривлянием жизни и бессмысленным смрадом
смерти. Это ужас двух зеркал, отражающих пустоту друг друга»9.
Для Ходасевича поэзия Анненского воплощает «ужас человеческой
жизни, не получающей своего очищающего разрешения, не
разрешающейся религиозно»10, в его поэзии, по Ходасевичу, не
происходит чуда религиозного просветления, какое оказалось возможно
для обыкновенного человека, героя Л.Толстого — Ивана Ильича.
Эта мысль прекрасной статьи Ходасевича представляется глубоко
несправедливой. Истинная поэзия по самой природе своей так или
иначе содержит в себе момент просветления, катарсиса, так как
уже сам факт подлинного творчества несет в себе
освобождающее, очистительное начало. Это очень хорошо знал и глубоко
чувствовал Анненский, поэт Сомнения и Тревоги. В одном из своих
исповедальных писем он писал: «Для меня peut-être* — не только
Бог, но это все, хотя это и не ответ, и не успокоение...
Сомнение... Бога ради, не бойтесь сомнения... Останавливайтесь
где хотите, приковывайтесь мыслью, желанием к какой хотите
низине, творите богов и горе и долу — везде, но помните, что
вздымающая нас сила не терпит иного девиза, кроме Excelsior**,
9 Ходасевич Вл. Колеблемый треножник. С. 458.
10 Там же. С. 457.
[Может быть {фр). — Ред.
" Выше и выше (англ.). — Ред.
232

СЕРДЦЕ КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АННИНСКОГО
и что наша божественность — единственное, в чем мы, владеющие
словом, ее символом, — единственное, в чем мы не можем
усомниться. Сомнение и есть превращение вещи в слово, — ив этом
предел... желание стать выше самой цепкой реальности...»11.
Это «превращение вещи в слово», очеловечивание ее рождает
чудо. В лирике Анненского миру, застывшему в своей
непреодоленной материальности, невоскресшему, противостоит мир,
соотнесенный с живым человеком, у которого «бьется сердце». При
этом происходит «сцепление» (Л. Гинзбург), обозначается
неразрывная связь предмета и душевного переживания, которое
сосредоточено, локализовано в сердце, способном наделять неживой
предмет своими свойствами и одновременно уподоблять себя
этому предмету. Так, в стихотворении «Будильник» — звон
будильника, этот обыденный и привычный звук, становится
подобен «косноязычному бреду» человека, стремящегося выразить
невыразимое, а сердце, как бы устремляясь навстречу этому
импульсу, уже не «техническому», но человеческому по своей
сути, словно принимает на себя ту часть материальности, которой
лишился механизм, становится «счетчиком муки, машинкой для
чудес». У Анненского есть несколько стихотворений о часах —
это стихи о сердце: «Стальная цикада», «Тоска маятника», «Лира
часов». В них, как и в «Старой шарманке», происходит не только
«сцепление» между предметом и человеком в самой главной его
сути, но и своего рода «обмен смыслами»: «цепкий вал»
кружится и совершает свою работу, несмотря на то что «шарманку
старую знобит», несмотря на «злые обиды» старости, мучительность
этой работы, ее безостановочность — все это также вызывает
ассоциации с неназванным здесь сердцем. Остановится вал,
умолкнет музыка, наступит смерть. Стихотворение заканчивается
своего рода формулой творчества, наиболее отвечающей духу
творчества Анненского:
Но когда б и понял старый вал,
Что такая им с шарманкой участь,
Разве б петь, кружась, он перестал
Оттого, что петь нельзя не мучась?..
«Старая шарманка»
Близкая к ней и формула искусства, рожденного
страданием, — в стихотворении «Смычок и струны»:
11 КО. С. 481 (письмо к Е.М. Мухиной от 17 октября 1908).
233

СГЛ'ДЦВ КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АННЕНСКОГО
«Не правда ль, больше никогда
Мы не расстанемся? довольно?..»
И скрипка отвечала да,
Но сердцу скрипки было больно.
Смычок все понял, он затих,
А в скрипке эхо все держалось...
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.
Во многих стихах Анненского реальные, будничные предметы
неразрывно спаяны с глубоким бытийным смыслом. В них
выражена сокровенная человеческая и творческая суть поэзии
Анненского, а их настоящий центр — в сердце лирического героя,
живущем на пределе своих возможностей, рискующем
остановиться в любую минуту от каких-то случайных причин, как
маятник-лира в стихотворении «Лира часов». Эти стихи,
написанные более чем за два года до смерти поэта, заключают в себе
предчувствие последнего часа, когда остановилось сердце, а
рядом никого не оказалось:
О сердце! Когда, леденея,
Ты смертный почувствуешь страх,
Найдется ль рука, чтобы лиру
В тебе так же тихо качнуть,
И миру, желанному миру.
Тебя, мое сердце, вернуть?..
Проявления жизни сердца в лирике Анненского так же
многообразны, как многообразна и богата сложными душевными
состояниями его поэзия. Тоска, чувство пустоты, одиночества,
непрочности бытия, переживание красоты и неповторимости
каждого мига жизни, стремление к любви и осознание
невозможности счастья, сострадание и жалость не только к человеческой
боли, но и к неживым предметам, наделенным в воображении
поэта жизнью, — все это пережито сердцем.
Понятие сердца как центра духовной и физической жизни
человека относится к числу наиболее древних и отразилось в
разных религиозно-мистических учениях о человеке; оно является
центральным и в библейской антропологии.12 Никакая религиоз-
12 См.: Юркевич П. Д. Сердце и его значение в духовной жизни человека,
по учению Слова Божия // Юркевич П.Д. Философские произведения. М.,
1990; Вышеславцев Б. Значение сердца в религии // Путь. Кн. 1 (I—VI).
234

СЕРДЦЕ КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ АННИНСКОЮ
ная, духовная, творческая жизнь человека невозможна без участия
сердца. Очевидно, что возможен и обратный ход мысли: человек,
наделенный сердцем, отзывающийся на все впечатления бытия,
внутренне предрасположен к глубоко религиозному
мироощущению. П.Д. Юркевич в замечательной статье «Сердце и его
значение в духовной жизни человека, по учению Слова Божия»
выдвигает основные тезисы библейского учения о сердце человека:
«сердце есть хранитель и носитель всех телесных сил человека...»,
«...средоточие его душевной и духовной жизни», «...седалище всех
познавательных действий души», «...средоточие многообразных
душевных чувствований, волнений и страстей», наконец, «сердце
есть средоточие нравственной жизни человека»13. Все эти
основные положения Юркевич обильно подтверждает цитатами из книг
Ветхого и Нового Завета. Эти основы жизни сердца, создающие
необходимую основу для религиозного мировосприятия,
отзываются в поэзии Анненского, в которой сердце взыскует идеала,
хотя он и остается недостижимым.
Некоторые из библейских изречений о сердце связываются с
миром лирики Анненского наиболее живо: «И дам им сердце
единое и дух новый вложу в них и возьму из плоти их сердце
каменное и дам им сердце плотяное» (Иез. 11: 12); во Втором
послании к Коринфянам апостола Павла сказано, что Слово Бога
написано «не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях
сердца» (Кор. 3: 3).
Биение этого «плотяного сердца» слышимо в лирике
Анненского и выражает одну из самых существенных ее особенностей.
М., 1992. С. 65-79. См. также статью «Сердцеведение Достоевского» в
наст. изд. С. 81-82.
13 Юркевич П.Д- Сердце и его значение в духовной жизни человека, по
учению Слова Божия. С. 69, 70, 71.
235

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ
И. АННЕНСКОГО*
Из всего творческого наследия И.С.Тургенева Анненский-
критик выделил в своих статьях только два его рассказа —
«Странная история» и «Клара Милич», посвятив каждому из них
статью в «Книгах отражений». Крупные произведения Тургенева,
например, романы, не привлекли внимания критика. Да и те из
повестей, к которым он обратился, не самые «знаменитые» (как,
например, «Ася», «Первая любовь», «Вешние воды»). В своем
выборе Анненский и здесь как будто так же неожидан, как и при
обращении к Достоевскому, из всего наследия которого он
«выбрал» «Господина Прохарчина» и позднее — «Преступление и
наказание», но не со стороны их идейного, философского
содержания, а в плане «художественной идеологии». В творчестве
Тургенева Анненский также отметил прежде всего то, что им
«владело», что он «хотел сберечь в себе, сделав собою», что он считал
«субъективно-характерным» (КО. С. 5) для этого писателя.
И «Странная история» (1870), и «Клара Милич» (1882) —
произведения, которые исследователи творчества Тургенева относят к
группе «таинственных повестей». Сюда же относятся и
упоминаемые Анненским в других его статьях рассказы «Стук... стук...
стук», «Рассказ отца Алексея», «Несчастная». Таким образом,
именно «таинственные повести» особенно отмечены вниманием
критика, выделены им как наиболее характерные для Тургенева.
Причину такого предпочтения можно искать на том очень
ограниченном по объему материале, который дают нам две статьи
Анненского о произведениях Тургенева и упоминания о нем и его
персонажах в других статьях. При этом включение концепции
Анненского в контекст современной ему критической мысли о
Тургеневе, а также сопоставление ее с выводами науки более
позднего времени позволяют не только многое прояснить в плане
субъективного отношения Анненского к Тургеневу, но и
определить общее значение его статей о творчестве этого писателя.
«Таинственное», «неведомое» явилось для Тургенева как бы
особым объектом внимания. Тема «неведомого» возникает в его
творчестве в 50-е гг. «Фауст» (1856) открывает собою цикл
«таинственных повестей», а «Клара Милич», написанная незадолго
до смерти Тургенева, его завершает. Между ними такие произве-
' Первая публикация: Известия АН Каз. ССР. Сер. филол. 1984. № 1. С. 51-59.

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ ЛННЕНСКОГО
дения, как «Собака», «Призраки», «Сон», «Странная история»,
«Несчастная», «Рассказ отца Алексея», «Песнь торжествующей
любви» и др. Мысль о том, что над судьбой человека властвуют
непостижимые и могущественные силы, природа которых
неведома никому, но которые являют собой несомненную реальность
какого-то иного порядка, чем реальность осязаемая и видимая, —
эта мысль проходит через все произведения обозначенного цикла.
В истории восприятия творчества Тургенева сложилось так, что
именно «таинственные повести», в которых современники
Тургенева, особенно представители революционно-демократической
мысли, видели упадок таланта писателя, в конце XIX — начале
XX в. заслуживают особенно высокую оценку со стороны
символистской критики. Начало этому положил Мережковский в своей
программной работе «О причинах упадка и о новых течениях
современной русской литературы» (1893), декларативно заявив,
что тургеневские «безделушки» (имеются в виду
«Стихотворения в прозе») «едва ли не драгоценнее и не бессмертнее таких
серьезных общественных типов, как Рудин, Лаврецкий, Инсаров»1.
Такого рода «критический экстремизм» со стороны
Мережковского вызван был стремлением подчеркнуть «чисто
художественное» значение писателя, в то время как критика предшествующая,
по мнению Мережковского, была озабочена лишь поисками
прогрессивных тенденций в его романах. Тургенев для него ценен
прежде всего как «истинный предвозвестник нового идеального
искусства»2, и прежде всего это выразилось, по его мнению, в таких
произведениях, как «Довольно», «Призраки», «Собака», «Песнь
торжествующей любви», т. е. именно в «таинственных повестях».
Подобное отношение к Тургеневу складывалось и у других
представителей русского символизма, хотя по большей части и без
декларативных крайностей Мережковского. Мы знаем об
отношении к Тургеневу К. Бальмонта3, А. Белого4, А. Ремизова5. При всем
своеобразии понимания каждым из них творчества Тургенева
можно отметить, что общим было подчеркивание чисто
эстетического значения его произведений, в которых ценились черты,
1 Мережковский Д. С. О причинах упадка и о новых течениях современной
русской литературы. С. 44.
Там же. С. 46.
3 Бальмонт К. Рыцарь Девушки-Женщины // Тургенев и его время: Первый
сборник под ред. Н. Л. Бродского. М.; Пг., 1923.
4 См.: Тургенев и его современники. Л., 1977. С. 173.
5 См.: Афонин Л. А. Ремизов о творчестве Тургенева // Тургенев и русские
писатели: 5-й межвузовский тургеневский сборник. Курск, 1975.
237

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ аннинского
роднящие писателя с романтизмом. Симптоматичен и выбор
наиболее близких произведений: А. Белый писал о том, что
«Призраки» и «Клара Милич» явились для него «ярчайшими
переживаниями»6. А. Ремизов назвал Тургенева «поэтом мечты»7.
Тургенева символисты ценили как художника,
рассматривавшего человека не в социальной и исторической
обусловленности, а в плане его сопричастности вечному с его сокровенными
тайнами. Вне этой тенденции в отношении к творчеству Тургенева
остались Блок и Брюсов.8 Блок о Тургеневе высказывался крайне
мало, и, видимо, творчество этого писателя не соприкасалось с
его собственными творческими устремлениями, хотя Тургенев,
несомненно, был среди тех писателей, которые играли
существенную роль в той интеллигентски-дворянской среде, в которой
Блок воспитывался.9
Анненский-критик был далек от того, чтобы судить о писателе
прежде всего с точки зрения его общественно-политической
позиции, но при этом он никогда не был защитником «чистого,
искусства», искусства для искусства. Напротив, проблема
«искусство и жизнь» — одна из самых острых и жгучих в его творчестве.
«Эстетизм силою обстоятельств сроднился в нашем сознании с
нераскаянным барством», — писал Анненский (КО. С. 95).
Эстетическая по преимуществу критика Анненского не имеет ничего
общего с самодовольством и высокомерием того эстетизма,
который чуждается жизни с ее «грубой существенностью».
Выбор произведений Тургенева, которые для критика
оказались наиболее близкими, лежит явно в русле общесимволистских
тенденций. Однако в своих статьях Анненский дает им
совершенно оригинальную трактовку. Для него главным является не то, что
Тургенев был «поэтом вечной женственности», и совсем не
мистицизм или фантастика в его произведениях, хотя критик и
обращается по преимуществу к «таинственным повестям». В суждениях
Анненского о тургеневских героинях нет никакой идеализации,
свойственной, например, Мережковскому, который считал, что
все они «выше жизни, выше реальности и как будто бесплотны».
«Призрачность и влюбленность почти всегда сливаются у Турге-
6 См. прим. 5.
7 В 1930-е годы А. Ремизовым была выпущена на французском языке книга
«Tourgueniev poète de Rêve» («Тургенев — поэт мечты»).
8 См.: Брюсов о Тургеневе / Публ. С.С. Гречишкина и А. В.Лаврова //
Тургенев и его современники. Л., 1977.
9 Дед Блока. А. Н. Бекетов, произнес речь на похоронах Тургенева. Об этом
И. Анненский упоминает в статье, посвященной «Кларе Милич» (КО. С. 37).
238

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННИНСКОГО
нева, — писал Мережковский, — это как бы два явления одной
сущности: кто любит, тот вступает в царство призраков.
Тургеневские женщины и девушки среди человеческих лиц — иконы;
среди живых людей— „живые мощи"»10. Напротив, Анненский
в статье «Символы красоты у русских писателей» утверждает,
что красота у Тургенева, воплощенная в женском образе, —
«самая подлинная власть». «Кроткая красота у Тургенева нас как-то
не впечатляет. Она — Бог знает что. Она — живые мощи. Зато
Первая любовь кажется царицей и когда ее бьют» (КО. С. 134).
Примечательно, что именно героиню рассказа «Живые мощи»
Мережковский считал самым характерным женским образом
Тургенева". Утверждать факт сознательной полемики Анненского
с Мережковским в данном случае нет достаточных оснований, но
несомненно можно говорить о характерной
противопоставленности идейных установок критиков. Анненскому глубоко чужд
сам тон мистической экзальтации, и не только по отношению к
Тургеневу. К тургеневскому мистицизму он относится с
известной долей иронии и недоверия: «Я не думаю, чтобы Тургенев,
несмотря на свою склонность к мистицизму даже, верил в
бессмертие — очень уж он старался в нем уверить других, не себя ли?..»
(КО. С. 40).
Анненский считал, что таинственное у Тургенева не является
средством прикоснуться к «мирам иным», постичь ирреальный,
неведомый мир. Таинственное рождается у Тургенева на почве,
казалось бы, чуждой ему. Между влюбленностью Аратова в Клару
Милич после ее смерти и всей прозаической обстановкой его
жизни с фотографией, химическими опытами, хлопотливостью
Платоши как будто нет связи: «Вы думаете, что Тургенев хотел
изобразить нам в этом доме и в этой жизни что-нибудь
таинственное, как любил он делать это раньше... Ничуть! <...> Сам Яков
Аратов стыдился своих призраков еще больше, кажется, чем
мечтаний, и занимался самым прозаичным делом в мире —
живописью для фотографических целей» (КО. С. 38).
Многие исследователи, писавшие о «таинственных повестях»,
считали, что Тургенев пытался в них дать естественно-научное
объяснение тому странному, иррациональному, неведомому, что
вторгается в жизнь его героев и в «Фаусте», и в «Сне», и в
«Странной истории», и в «Кларе Милич». Еще в 1904 г. Н.И.Амман в
статье «„Неведомое" в поэзии Тургенева» писал о том, что харак-
Мережковский Д. С. Больная Россия. СПб., 1910. С. 187-188.
11 Там же. С. 189.
239

ТУРГКНГБ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННИНСКОГО
теристики героев, соприкоснувшихся с таинственным, содержат
как бы перечень обстоятельств, в которых заключено
естественнонаучное объяснение последующих событий. Так, например,
характеристика Аратова «похожа на скорбный лист»12 — в ней
тщательно учтены все предпосылки, связанные с обстоятельствами
наследственности, общего состояния здоровья, физического и
психического склада, образа жизни героя.
Сочетание целого ряда позитивных предпосылок,
«объясняющих» все, что происходит в рассказе, и дающих ему реальную
основу, с очевидной ирреальностью главного события, которое не
выводится полностью из своих предпосылок, — характерный
прием Тургенева при изображении им таинственного. От этого
столкновения взаимопротиворечащих друг другу «объяснения»
и события подвергаются сомнению одновременно и то, и другое.
Этот скепсис у Тургенева, порывание к ирреальному миру и
одновременное неверие в него были, несомненно, связаны с
самим духом второй половины XIX столетия с характерным для него
распространением естественно-научных знаний и в то же время
резко проявившимся увлечением мистикой, спиритизмом. Об этом
писали исследователи творчества Тургенева.13 В исследовании
А.Б.Муратова, посвященном творчеству Тургенева 1867-1871 гг.,
говорится, что в разработке темы таинственного Тургенев «все
более опирается на достижения естественных наук, но в то же
время его произведения нисколько не являются иллюстрацией
научных идей и гипотез: достаточно ясных объяснений, как
правило, не приводится, потому-то изображаемые явления и
таинственны. <...> По мере того, как будет углубляться скепсис
Тургенева по отношению к возможностям научного познания, будет
усиливаться и недостаточность рациональных объяснений
таинственных явлений»14. Действительно, как бы тщательно ни была
разработана у Тургенева «естественно-научная» основа
таинственного и неведомого, окончательной мотивировки его она все-
таки не дает. Остается некий «зазор» между объяснением и
фактом, более того, создается ощущение, что и само объяснение в
12 Амман. Н. И. «Неведомое» в поэзии Тургенева // Журнал Мин. нар. проев.
1904. №4. С. 282.
13 См., напр.: Фишер В. Таинственное у Тургенева // Венок Тургеневу.
1818-1918: Сб. статей. Одесса, 1918; Пумпянский Л. В. Группа
«таинственных повестей» // Тургенев И. С. Сочинения. М.; Л., 1929. Т. 8; Вялый Г. А.
Тургенев и русский реализм. М; Л., 1962. С. 208.
14 Муратов A.B. Повести и рассказы И.С.Тургенева 1867-1871 годов. Л.,
1980. С. 8.
240

1УРПлНКВ В КРИТИЧ1-СКОЙ ПРОЗЕ лнымпского
иных случаях (например, в «Кларе Милич») является своего рода
мистификацией.
Именно так понял последнюю повесть Тургенева И.Аннен-
ский и не принял нарочито преподнесенного автором
«объяснения»: «Тургенев дал нам образ Аратова в анализированном, я бы
сказал даже препарированном виде: вот черты, которые Аратов
унаследовал от отца, вот и другие, полученные им от матери,
а вот эти идут от предков; самое имя — Яков дано было ему не
даром, а в честь Брюса. <...> Но, разъяснив нам Аратова дарви-
нистически, Тургенев как бы нарочно оставил Клару феноменом,
парадоксом. И откуда у тебя этот чертенок черномазый? Этот
вопрос господина Миловидова остался без ответа...» (КО. С. 42).
Внутренний конфликт повести, по Анненскому, заключается не в
столкновении героя с враждебным «метабиологическим» миром,
в основе ее не лежит некий естественно-научный эксперимент,
служащий цели постижения самой сущности, субстанции
неведомого. В основе «Клары Милич» лежит давний тургеневский
конфликт: Аратов боится жизни, видит в ней угрозу своему
спокойствию и даже самому существованию. Этой своей чертой он
типично тургеневский герой. Еще в «Фаусте» героиня выразила
то же ощущение гибельности стихийных сил жизни: «„Я боюсь
жизни", — сказала она мне однажды. И точно, она ее боялась,
боялась тех тайных сил, на которых построена жизнь и которые
изредка, но внезапно пробиваются наружу. Горе тому, над кем они
разыграются!»15. Жизнь, любовь, красота, воплощенные в Кларе
Милич, вторгаются в размеренный и тщательно отгороженный
от всего внешнего мир. И если внутреннюю сущность Аратова
определяет страх жизни, то Клара — «это трагизм красоты,
которая хочет жизни и ждет воплощения» (КО. С. 42). Столкновение
этих столь противоположно ориентированных миров и составляет
в «Кларе Милич» сущность главного конфликта, многократно
варьированного в разных произведениях Тургенева и
доведенного до предельной высоты трагедийного звучания в последнем его
произведении.
Клара Милич и похожа и непохожа на прежних тургеневских
героинь — Ирину («Дым»), Марью Николаевну Полозову
(«Вешние воды»). В Кларе также ощутимы сила, властность, но ее победа
трагическая, победа «после смерти». Именно трагическое
разрешение конфликта — гибель не только побежденного, но и побе-
15 Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. М., 1960. Т. 5. С. 98. Далее при
ссылках на это издание в тексте (с литерой: Т.) указываются том и страница.
241

ТУРГЕНРБ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АН ВЕНСКОГО
дителя — вносит в повесть начало поэтическое, и этим-то
последнее произведение Тургенева более всего дорого Анненскому.
«И вот еще раз уходит от людей Красота, невоплощенная и
нелюбимая...» — этими словами Анненский подчеркивает в «Кларе
Милич» тему «недовоплощенности», «недосозданности» — одну
из характернейших тем своей собственной лирики. Неслучайно
лирическая взволнованность, заданная уже в начале статьи («Мне
стоит назвать это имя, — и туман, который там, за мною,
непременно хоть на минуту да посветлеет и расступится»),
поглощенная затем всем дальнейшим ходом рассуждений, окрашенных
иронией и скепсисом, прорывается в последних строках. Таким
образом, само построение статьи и ее интонационный рисунок
отражают ту победу над смертью, которая происходит на
сюжетном уровне.16
Анненского интересует не только разрешение конфликта
внутри самой повести, но и соотношение автора и его создания —
неслучайно статья названа «Умирающий Тургенев». Образ
Тургенева, не только поэта, художника вообще, но человека в его
слабости, болезни, муке входит в нее органически. «Сближение,
даже отождествление образа действующего лица с образом
создавшего его писателя в его человеческой конкретности заставляет
по-новому воспринять и тот и другой — во впечатляющей
неожиданности как внутреннего сходства, так и внешних
контрастов»17, — так писал об этой связи А. В. Федоров.
Трагическое противоборство двух разнонаправленных миров —
Аратова и Клары — как бы повторяется в душе умирающего
Тургенева, создавая ощущение невозможности счастья и
обреченности красоты как некоего трагического итога жизни. Этот мотив
органически вплетается в творческий мир Анненского — критика
и поэта, разработавшего в своих произведениях своего рода
поэтику «невозможности», «невозможного»18. В лирике Анненского
слова эти многократно повторяются и всячески варьируются
(см., например, стихотворения «Тоска припоминания»,
«Невозможно», «С четырех сторон чаши» и др.). В статье «Бранд — Ибсен»
Анненский писал: «Нас сближает не достижение, а его возмож-
16 «Кольцевой» принцип построения этой статьи отметил А. В. Федоров в
статье «Стиль и композиция критической прозы И. Анненского» (КО. С. 555).
17 Там же. С. 556.
18 См. об этом: Konrad В. J. Annenskijs poetische Reflexionen. München, 1976,
особенно главу этой книги, посвященную «Странной истории» в
истолковании Анненского (С. 71).
242

1УРП-Ш-В в критической прозк аннинского
ность, иногда даже невозможность» (КО. С. 174). Мотив этот
характерен и для Тургенева. «Недостигнутое, несбывшееся,
побежденное, разрушенное — вот обычные темы торжественного,
неотразимо-прекрасного тургеневского минора, обычного
музыкального строя его новеллистики»,— так писал об этом Л. В.
Пумпянский19. Несомненно, что этот мотив нашел самый живой отзыв
у Анненского с его ощущением «невозможности», «непризнания
жизни» (КО. С. 145). Не случайно он с таким постоянством
повторяется в его поэзии и художественной критике.
Понятен и выбор Анненского. «Клара Милич» и «Странная
история», а также названная в одном ряду с ними «Несчастная» —
все они, хотя и по-разному, объединены темой «невозможного».
В начале статьи «Белый экстаз» Анненский подчеркнул
внутреннюю связь, какое-то «родство» героинь этих трех повестей
Тургенева: «Между тургеневскими девушками есть три, которые
стоят особняком. Чистые, сосредоточенные и одинокие, они
странно похожи на статуи» (КО. С. 141). Их всех, по Анненско-
му, роднит «какое-то тревожное воспоминание о неоправданной
жизни». В сравнении тургеневских героинь со статуями, как бы
таящими какую-то обиду, недовоп лощен ность, есть черты
поэтической образности лирики Анненского, ощущается связь с его
стихотворением «„Расе". Статуя мира». Целый ряд эпитетов,
слов-сигналов («лирических магнитов») указывает на эту связь:
Меж золоченых бань и обелисков славы
Есть дева белая, а вкруг густые травы.
Не тешит тирс ее, не бьет она в тимпан,
И беломраморный ее не любит Пан,
Одни туманы к ней холодные ласкались,
И раны черные от влажных губ остались.
Но дева красотой по-прежнему горда,
И трав вокруг нее не косят никогда.
Не знаю почему — богини изваянье
Над сердцем сладкое имеет обаянье...
Люблю обиду в ней, ее ужасный нос,
И ноги сжатые, и грубый узел кос.
Особенно когда холодный дождик сеет,
И красота ее беспомощно белеет...
О, дайте вечность мне, — и вечность я отдам
За равнодушие к обидам и годам.
19 Пумпянский Л. В. Тургенев-новеллист // Тургенев И. С. Сочинения. М.; Л.,
1929. Т. 7. С. 12 (вступит, статья).
243

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ ЛННЕНСКОЮ
Это стихотворение и начало статьи «Белый экстаз»,
несомненно, перекликаются, хотя нет прямых оснований утверждать,
что в стихотворении «„Расе". Статуя мира» Анненский имел в
виду тургеневских героинь или наоборот. Но в неожиданном
схождении образов есть нечто более ценное, указывающее на
несомненную внутреннюю их близость. Эти образы (и
стихотворения, и статьи) проецируются на какие-то существенные стороны
поэтической впечатлительности Анненского, которая играла
важную роль не только в процессе создания стихотворных текстов,
но и в его критической рефлексии. Возможно, что для
Анненского могли стать «своими» только те «чужие» произведения,
которые той или иной цепью ассоциаций, опосредованных образов
связывались с его поэтическими переживаниями, «над сердцем
сладкое имели обаянье». Так было с «Кларой Милич», так было и
со «Странной историей», которая, пожалуй, более всего
перекликается со стихотворением «„Расе". Статуя мира».
Статья о «Странной истории» входит во «Вторую книгу
отражений» и, вероятно, написана позднее статьи о «Кларе Милич» —
более точной ее датировки установить не представляется
возможным (см.: КО. С. 584). Героиня этого рассказа Тургенева, Софи,
живет стремлением к самоотвержению, самоуничижению. Идеалом
для нее оказывается образ вельможи, который «велел похоронить
себя под папертью церковною для того, чтобы все приходившие
люди ногами попирали его, топтали...». «Вот это надо еще при
жизни сделать», — говорит Софи и выполняет это реально,
сделавшись спутницей юродивого. Смерть при жизни, полное
попрание самой воли к ней в Софи и воля к жизни и красоте, которая
побеждает после смерти в Кларе Милич, — вот антитеза этих
двух героинь Тургенева. Взгляд Клары покоряет, он обладает
неотразимым действием на Аратова, который влечется к ней против
своей воли. Глаза Софи, даже и устремленные на собеседника, «как
будто видят что-то другое, чем-то другим озабочены» (Т. 8; 149).
Неслучайно статья о «Странной истории» названа Анненским
«Белый экстаз». Белизна здесь является символом какой-то над-
жизненной чистоты. О Софи Анненский писал: «Она жила одним
изумлением, одной белой радостью небытия...» Сам по себе
подвиг Софи, хотя и вызывает изумление и уважение, остается чужд
и непонятен Анненскому. «Может быть, эта девушка и в самом
деле разрешила для себя задачу высшего из искусств, искусства
жизни», — пишет критик. Но настоящий, подлинный подвиг
немыслим для него как «белый экстаз», как подвиг во имя подвига.
244

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ АННЕНСКОГО
«Социальный инстинкт требует от нас самоотречения, а совесть
учит человека не уклоняться от страдания, чтобы оно не
придавило соседа, пав на него двойной тяжестью» — в этих словах
Анненский формулирует свое понимание самоотречения,
этический смысл которого прежде всего в его направленности на
служение ближнему. Тургенев находит оправдание для своей героини
в том, что она последовала своему призванию и осталась верна
ему до конца. Он, как пишет Анненский, «пробует сопоставить
правду Софи с другой правдой» (КО. С. 141), а именно сравнивает
ее подвиг с подвигом девушек-революционерок 1860-х гг.
Анненский усиливает смысл этого сравнения: дело не только в
верности призванию, но прежде всего в том, что «другие девушки»
жертвовали собою во имя «счастья многих» — это делает их
подвиг в глазах критика этически значимым и придает высокий
смысл их жертве.
Осмысленность и особое значение подвиг Софи приобретает
для Анненского в свете проблем творчества — с этой точки зрения
судьба Софи для него больше, чем просто «странная история»:
«Может быть, в изысканном аскетизме этой незаметной, этой
слившейся с массою подвижницы следует видеть лишь эстетизм
высшего порядка? <...> В основе искусства лежит как раз такое же,
как и в жизни Софи, обоготворение невозможности и
бессмыслицы. Поэт всегда исходит из непризнания .жизни...» (КО. С. 145).
Это переключение проблемы «белого экстаза» в сферу творчества
для Анненского очень характерно, ведь «Книги отражений» и
посвящены проблемам творчества, составляющим их суть, их
главное содержание. Там, где начинается творчество, исчезает
бессмыслица бытия, происходит его оправдание.
«Белый экстаз» как особое творческое состояние описан и в
стихах Анненского, в которых символика белого цвета
корреспондирует его значениям в статьях, хотя имеет больший спектр
оттенков: надмирность, наджизненность, но и пустота — в
соответствии с разными аспектами небытия: от высокого до
прозаического. Поэтический «белый экстаз» нашел выражение,
например, в «фортепьянных сонетах» Анненского:
Там в очертаниях тревожной пустоты
Упившись чарами луны зеленолицей,
Менады белою мятутся вереницей
И десять реет их по клавишам мечты.
(«Первый фортепьянный сонет»)
245

'1УРГЕНКВ В КРИ ТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ ЛННЕНСКОЮ
Над ризой белою, как уголь волоса,
Рядами стройными невольницы плясали,
Без слов кристальные сливались голоса,
И кастаньетами их пальцы потрясали...
Г орел и синие над ними небеса,
И осы жадные плясуний донимали,
Но слез не выжали им муки из эмали,
Неопалимою сияла их краса.
На страсти, на призыв, на трепет вдохновенья
Браслетов золотых звучали мерно звенья.
Но непонятною не трогаясь мольбой.
Своим властителям лишь улыбались девы,
И с пляской чуткою, под чашей голубой,
Их равнодушные сливалися напевы.
(«Второй фортепьянный сонет»)
Таким образом, в статье «Белый экстаз» перед нами еще один
пример сложного ассоциативного хода мысли Анненского,
приводящего его от конкретных литературных образов, о которых он
пишет, к проблемам творчества, решаемым в самом обобщенном
плане и в неразрывной связи с проблемами собственного
поэтического творчества.
Сравнение двух произведений Тургенева в трактовке
Анненского показывает, что творческое начало понимается им
многогранно: он находит его и в мощном трагическом порыве к жизни,
и в «белом экстазе», обращенном к небытию, но обладающем не
менее сильным творческим потенциалом. Физически, реально
конечный результат один и тот же для обеих героинь — смерть.
Но некий творческий, духовный итог размышлений над их
судьбами существенно различен. Это особенно ярко видно из
сравнения концовок обеих статей:
«Но когда она уходит, то после нее остается в воздухе тонкий
аромат, грудь расширяется и хочется сказать: да, стоит жить и
даже страдать, если этим покупается возможность думать о Кларе
Милич» (КО. С. 43).
«Но если вольное страдание сознательно бесцельно, если оно
ничего не ждет ни для себя, ни для других и ничего не выкупает,
если оно просто страданье, оно удел только избранных.
И только избранные умирают молча, в одиноком изумлении»
(КО. С. 146).
В свете всего сказанного становится возможным и разрешение
вопроса об отношении Анненского к мистицизму Тургенева, к
проявлениям «таинственного» в его творчестве. В сущности, выясне-
246

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ. АННЕНСКОГО
ние «субстрата таинственного» критика интересует менее всего.
Не случайно, что в статье о «Странной истории» он вовсе не
остановился на эпизоде медиумического действа с вызыванием образа
давно умершего человека. Понятным становится и то, почему из
всех «таинственных повестей» выбраны именно эти, а не «более
таинственные» «Сон», «Собака», «Песнь торжествующей любви».
Если бы Анненский искал разгадки «субстрата таинственного» у
Тургенева, он не обошел бы молчанием и другие повести этого
цикла. Получилось же так, что и самый мистицизм Тургенева
он поставил под сомнение, а в проявлениях таинственного в его
произведениях критик увидел выражение жизненно существенных
коллизий, столкновение и противоборство определяющих
человеческую судьбу сил. Чувство страха перед иррациональной
стихией жизни, находящей выражение в любви, смерти, судьбе,
чувство, столь явственно ощутимое во многих произведениях Тургенева,
Анненскому чуждо. С этим, несомненно, связана и ирония по
отношению к Аратову-Тургеневу в статье о «Кларе Милич».
Однако мир таинственного, неведомого не вовсе чужд
собственному мироощущению Анненского. Он существует как
предположение об инобытии, мыслимом как некая хрупкая субстанция,
проницающая самую обычную реальность. Ярче всего это может
быть проиллюстрировано стихотворением «Свечку внесли».20 Для
Анненского существует два мира: «вещный мир»2 , где все
осязаемо, рельефно, ярко очерчено, и хрупкий мир душевных состояний,
которые вступают с миром вещным в сложные
взаимоотношения, — в результате происходит преодоление этого «двоемирия»
и взаимное преображение обоих миров, или «взаимоотражение
субъективных переживаний и физических явлений»22.
Ощущение прикосновенности к иному, неуловимому и
иллюзорному миру выражено и в поэзии, и в критике Анненского.
В этом смысле для сопоставления со статьями о Тургеневе более
всего интересна статья «Гейне прикованный». В этой статье
образ поэта, создавшего на пороге смерти свои «Романцеро»,
соотносится с образом Тургенева, также обреченного, погруженного
в безысходные страдания и пишущего свою повесть о любви после
смерти. В последнем сборнике Гейне для Анненского важно
сочетание яркости, зримости, пластичности образов и их
призрачности, фантастичности. Это вереница видений, проносящихся
Смирнов И. П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем.
М., 1977. С. 77-78.
21 Гинзбург Л. О лирике. Л., 1974 (глава о лирике Анненского «Вещный мир»).
22 Смирнов И. П. Указ. соч. С. 79.
247

ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ ЛННЕНСКОГО
перед взором смертельно больного поэта, мощное воображение
которого придает им осязаемый, реальный характер. Возникает и
тема любви, которая сильнее смерти, в связи со стихотворением
«Азра» (КО. С. 158).
Сплав мира, сотворенного фантазией, хрупкого,
ускользающего, и мира осязаемо прочного, будничного — вот черты
«поэтики таинственного», которые близки Анненскому — поэту и
критику — ив «таинственных повестях» Тургенева, и в «Роман-
церо» Гейне. Мир таинственного для Анненского — это не
потусторонний мир, и художники, о которых он пишет как о причастных
к этому миру, вовсе не являются мистиками. Мир таинственного
для критика — это порождение сложной, изощренной работы
рефлектирующего сознания, но одновременно это и хранитель
творческого потенциала. Соединение мира иллюзорного и мира
реального творчески плодотворно, один без другого эти миры
пусты, не согреты теплом душевности или не одухотворены. Те
художники, у которых Анненский находит такое сцепление «двух
миров», воспринимаются им как близкие его собственной
художественной системе — таким близким, своим, несомненно, был
для него и Тургенев.
Подытоживая все сказанное, можно сделать вывод, что в своих
двух статьях о Тургеневе Анненский дает оригинальную
трактовку определенных сторон творческого мира писателя, причем на
фоне символистской критики, с которой критика Анненского
соотносима, его позиция отмечена большей реалистичностью.
Примечательна в этих статьях и высокая степень «вплавленности»
в художественный мир Тургенева собственного творческого мира
Анненского — критика и поэта. Для него это было такое
классическое наследие, которое кровно, органически вросло в его
художественное сознание и стало неотделимой его частью.
248

И.АННЕНСКИЙ
ЗАМЕТКИ О ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ, ТОЛСТОМ*
ЮМОР КАК КАТЕГОРИЯ
ЭСТЕТИКИ И.Ф.АННЕНСКОГО
Вступительная статья
Среди обширного и многообразного по своему составу наследия
И.Ф.Анненского важное место занимают его критические работы о
русских классиках. Значительная часть этого наследия была
опубликована еще при жизни Анненского и в 1979 г. была переиздана в
томе его критической прозы, вышедшем в академической серии
«Литературные памятники»1. Однако в архиве поэта наряду с
известными и опубликованными работами хранятся многочисленные
конспекты лекций, наброски статей, черновики незаконченных работ,
отражающие его многолетние напряженные размышления о русской
классической литературе. Чрезвычайно показательны некоторые
весьма объемистые рукописи, содержащие в основном выписки из
произведений Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского2. Аннен-
ский как ученый, педагог, критик тщательно изучал творчество этих
писателей и был блистательным знатоком текстов любимых им
произведений.
Публикуемые «Заметки о Гоголе, Достоевском, Толстом» являются
дополнением к статьям Анненского о русских классиках. По ряду
положений эти «Заметки» ближе всего примыкают к статьям о
Гоголе и особенно к статье «Эстетика „Мертвых душ" и ее наследие».
Однако ценность этих заметок заключается не только в интересных
высказываниях о Гоголе, Достоевском, Толстом. Существенный
интерес представляют содержащиеся в них пространные
рассуждения, проясняющие некоторые важные положения общеэстетических
воззрений Анненского. Прежде всего речь идет о столь часто
встречающемся в его статьях понятии «юмор», которое не всегда может
быть точно определено и очерчено в своих границах. Говоря о
Гоголе, Гейне, Лермонтове, Достоевском, Анненский определяет у
каждого из этих писателей особый тип проявления «юмористической»
Первая публикация: Известия АН СССР. Серия литературы и языка.
1981. Т. 40. №4. С. 378-386.
1 Анненский И. Ф. Книги отражений. М.: Наука, 1979.
2 См., например: Материалы для работы о Пушкине... (РГАЛИ, ф. 6, оп. I,
№ 198, 179 л.); Звуки и ритмы в пушкинской драме... (РГАЛИ, ф. 6, оп. 1,
№ 185, 14 л.); Выписки из произведений Достоевского... (РГАЛИ, ф. 6, оп. I,
№ 196, 372 л.); Слог Достоевского (РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 197, 4 л.).

И. АННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ о гоголг,достогсвском,толстом
соотнесенности мечты и действительности, характеризующий
важнейшие черты творческого метода художника. Наиболее ярко
выраженный «юмористический» тип творчества он находит у писателей,
внутренне связанных с романтизмом. Так^ например, в статье
«Эстетика „Мертвых душ" и ее наследие» Анненский называет Гоголя
«тревожным гением юмора», а о Толстом говорит, что «это Гоголь,
из которого вышла романтика» (КО. С. 231).
Очевидно, понятие «юмора» в эстетике Анненского сродни
«романтической иронии», теорию которой разработали иенские
романтики, и прежде всего Фр.Шлегель. Однако отсюда не следует, что
Анненский прямо перенес из эстетики романтизма одно из основных
ее положений в свою художественную систему. Здесь интересно и
важно то, как были восприняты и вплавлены в систему Анненского
(не только критика, но и поэта) традиции романтизма. Пристальное
изучение статей Анненского, и в частности публикуемых заметок,
позволяет говорить о его глубоких творческих связях с немецкой
культурой XVIII—XIX вв., а также о самом характере восприятия
Анненским этой культуры.
О разнородности всевозможных культурных традиций и влияний,
органически пережитых Анненским и нашедших оригинальное
преломление в его творчестве, писалось неоднократно. О связях
творчества И. Анненского с русской лирикой, французским символизмом,
античной эстетикой писал А.В.Федоров.3 Л.Я.Гинзбург отметила
культурную многоплановость творчества Анненского-поэта: «Много
напластований обнаруживается даже в пределах небольшого по
объему „Кипарисового ларца": русская лирическая классика, русский
романс, французский и русский символизм, эпохальное эстетство и
стиховое экспериментаторство <...> и в то же время воздействие
психологической прозы XIX века»4. Среди всех перечисленных
«составляющих», ни одна из которых не исчерпывает, не определяет
до конца художественную систему Анненского-поэта, критика,
ученого-филолога, свое место по праву должна занять немецкая
культура эпохи романтизма.
Не только поэзия Г.Гейне, которому Анненский посвятил свои
статьи «Гейне и его „Романцеро"» и «Генрих Гейне и мы (1856-1906)»,
была близка ему в немецкой литературе. В его рукописях мы
встречаем целый ряд имен немецких писателей и философов,
предшественников и современников Гейне: Жан-Поля Рихтера, И.-В.Гёте,
3 См.: Федоров А. В. Поэтическое творчество Иннокентия Анненского //
Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л., 1959. С. 36-60; также в кн.:
Федоров A.B. Иннокентий Анненский: Личность и творчество. Л., 1984 . С. 76-
169 (глава «Лирическое творчество).
4 Гинзбург Л. Я. О лирике. Изд. 2-е. Л., 1974. С. 312.
250

И. АННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ О I Öl ОЛЕ, досток веком, ТОЛСТОМ
Г.В.Гегеля, И-Г.Фихте, Ф.Шлегеля, М.Лазаруса, Р.К.Готшалля,
Г. Лотце, Л. Берне. Анненский обращается и к тем писателям и
философам, чьи произведения были особенно ценимы романтиками и
Гёте: Аристофану, Шекспиру, Л.Стерну и др. Центральной темой
рассуждений, где фигурируют эти имена, является юмор. Свои
мысли Анненский зачастую подкрепляет весьма обширными цитатами
из сочинений некоторых из этих писателей. Собственно теме юмора
посвящены пространные рассуждения в нескольких рукописях
Анненского. Помимо публикуемых заметок, тема эта
разрабатывается в рукописи «Звуки и ритмы в пушкинской драме»5 (здесь она
возникает среди выписок из произведений Пушкина) и в рукописи,
начинающейся словами «Драма Гоголевской жизни и ее развязка»6.
Как же понимал Анненский юмор и как это понятие соотносится
с романтической иронией?
Для романтиков ирония являлась тем синтезирующим началом,
в котором примирялись противоположности; в постоянно
возобновляющемся синтезе идеальное, абсолютное иронически сопрягалось
и примирялось с эмпирическим и конечным. Родоначальник
романтической иронии Фр.Шлегель писал: «Идея есть понятие,
доведенное до иронии в своей законченности. Абсолютный синтез
абсолютных антитез, постоянно воспроизводящее себя взаимодействие двух
борющихся мыслей»7. Вслед за Фр.Шлегелем теорию
романтической иронии развивали в своей художественной практике писатели
иенской школы романтиков и отчасти Жан-Поль Рихтер. О сущности
романтической иронии, как ее понимали ранние романтики, писал
Н.Я.Берковский: «Романтический юмор состоит в том, что
подчеркивается относительность, едва ли не иллюзорность всяких
ограничительных по смыслу и значению форм жизни <...> Жизнь играет, не
зная для своих свободных сил каких-либо неодолимых препон,
перекидываясь через все преграды, вышучивая, выставляя в осмеянном
виде всех и вся, кто противится ее игре. Волнение жизни —
величина абсолютная; всякая попытка остановить его, придать жизни
постоянные каменные формы относительна и в этой
относительности своей будет изобличена»8.
Таким образом, у романтиков в трактовке иронии преобладает
мотив абсолютной свободы, несвязанности. Этот мотив
подчеркивается даже самой фрагментарной формой изложения у Фр. Шлегеля,
5РГАЛИ, ф.б.оп. 1,№185.
6 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 208. Архивное название рукописи: «Черновые
разрозненные листки статей о русской литературе».
7 Литературная теория немецкого романтизма. Л., 1934. С. 174.
8 Краткая литературная энциклопедия. Т. 6. М., 1971. Стлб. 374.
251

И. АННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ О ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ,ТОЛСГОМ
Новаписа. Однако это стремление к абсолютной свободе на основе
вечно возобновляющегося синтеза оборачивается у Шлегеля
ослаблением связей с эмпирическим, «конечным». Н.Я. Берковский писал,
что ирония Шлегеля «положительно ничего не удерживает из
отрицаемого им эмпирического опыта. Синтез строится на основе
„чистых форм" <...> Об ироническом мире Фридриха Шлегеля следует
сказать позднейшими словами Ф.П.Карамазова: „тень каретника
тенью щетки чистит тень кареты"»9. Учение Шлегеля о романтической
иронии критиковал Гегель, упрекая его в «субъективности, знающей
самое себя наивысшим»10.
Для нас важно было в основных чертах охарактеризовать учение
о романтической иронии, чтобы соотнести его с понятием юмора,
столь часто встречающимся в статьях и неопубликованных
рукописях Анненского, и понять, что именно привлекло его к теориям иен-
ских романтиков, что родственного нашел он в этих теориях и как
они преломились в его собственной системе.
Для Анненского юмор — это также некое синтезирующее начало.
В юморе сопрягается для него «высокое с низменным, благородное
с разнузданным, идеальное с реальным», но при этом реальное не
обесценивается, не обращается в тень, а сохраняет все свое значение,
будучи высвечено и облагорожено идеальным. Контраст, на котором
основывается юмор, служит тому, чтобы придать особую цену
малому, конечному, земному. Юмор в понимании Анненского категория
не только философско-эстетическая, но и этическая. Жалость,
сострадание, сочувствие, «благосклонность к конечному» являются у
Анненского характернейшими чертами художника-юмориста: «В
юморе, несмотря на всю видимую противоположность, непобедимое
сочувствие. Связь с абсолютным, т<о> е<сть> духом боли, любви и
сострадания»". Такое мироощущение было в высокой степени
свойственно творчеству самого Анненского — это отметил еще Вяч.
Иванов в статье «О поэзии Иннокентия Анненского», написанной вскоре
после смерти поэта и напечатанной в журнале «Аполлон» (1910, № I):
«В поэзии Анненского <...> настойчиво слышится повсюду нота
жалости. И именно жалость, как неизменная стихия всей лирики и
всего жизнечувствия, делает этого полуфранцуза, полуэллина времен
упадка,— глубоко] русским поэтом, как бы вновь приобщает его
нашим родным христианским корням»12.
9 Литературная теория немецкого романтизма. С. 417.
10 Цит. по: Габитова Р. М. Философия немецкого романтизма. (Фр. Шлегель.
Новалис). М., 1978. С. 101-102.
11 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 208, л. 2, об.
12 Иванов Вяч. Борозды и межи. М., 1916. С. 294.
252

И. АННИНСКИЙ. ЗАМЁТКИ С) ГОГОЛК, ДОСЮКВСКОМ,ТОЛСТОМ
В рукописях Анненского постоянно появляется имя Жан-Поля
Рихтера, которого он высоко ценил как писателя-юмориста. Жан-
Поль не принадлежал к романтической школе, и в его произведениях
юмористическое мироощущение представляется Анненскому
наиболее близким его собственному: «Жан-Поль погрузился в
чувствительность, которая дала бесконечную цену малому»13. Внимание к
объективному миру, признание его самоценности и его прав входить
в свободные взаимоотношения с миром идей, не умаляясь при этом
в своем значении,— вот качества, которые ценил Анненский в
художественной системе Жан-Поля14.
Подчеркивание в юморе особой любви к предметному миру —
черта, характеризующая и творчество Анненского (не только критика,
но и поэта). Именно в вопросе о взаимоотношениях realia и realiora
(эмпирической и высшей, идеальной, реальностей) видел Вяч. Иванов
отличие символизма Анненского от того, к которому принадлежал сам,
и называл метод Анненского «ассоциативным» символизмом.
Ориентация на предметность, на особые, отличные от
символистских отношения предмета с миром идей послужила отправным
пунктом для поэтов-акмеистов, которые видели в Анненском учителя.
Художественный мир Анненского Л. Я. Гинзбург назвала «вещным
миром». Она писала о стремлении поэта преодолеть «романтическое
двоемирие», найти начало, примиряющее извечный романтический
конфликт низкой действительности и идеала15
Теория юмора подтверждает выводы критиков и исследователей,
сделанные на основе наблюдений над материалом художественного
творчества Анненского, и показывает, что романтический, а затем,
в обновленном варианте, символистский конфликт «двух
реальностей» был предметом напряженных размышлений Анненского и
нашел свое выражение и в его критике. При этом обращение его к
немецкой литературе и философии, к традициям романтизма было
закономерно и отражало тенденции всей символистской культуры,
для которой романтизм был глубоко родственным явлением.
Классическая немецкая традиция в эстетике Анненского была
переосмыслена, преломлена через призму его художественного и
этического мироощущения, и поэтому теория юмора не только не является
повторением теории романтической иронии, но в некоторых пунктах
входит в противоречия с нею.
13 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 185, л. 12.
14 О юморе Жан-Поля, об отличии его художественной системы от эстетики
романтиков см.: Адмони В. Г. Жан-Поль Рихтер // Ранний буржуазный
реализм. Л., 1936. С. 561-567.
15 Гинзбург Л. Я. О лирике. С. 311-353.
253

И. АННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ О ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ, ТОЛСТОМ
Отличие романтической иронии от юмора в собственном
понимании Анненский сформулировал следующим образом: «Юмор
никогда не может заполнить содержания национального духа, не может
быть движущим принципом народной жизни. Он есть
миросозерцание немногих. В нем нет при этом стимула для общественной
деятельности. В нем есть понимание деятельности, но нет энергии.
Юмору недостает практической энергии, романтике — этической
настроенности (gesinnung) к добру (курсив мой. — H.A.).
Романтика и обожествление женщины; небесная любовь—религия
чувственности. Ирония романтики — над всем парящий и все уничтожающий
взгляд»16. Юмористическому мироощущению, следовательно, при
общественной пассивности, свойствен этический пафос, глубина
проникновения в суть вещей. Юмор — не абстрактная философская
категория, а понятие, согретое мыслью о человеке, который, по Ан-
ненскому, и является мерилом всех ценностей: «Нас окружают и,
вероятно, составляют два мира: мир вещей и мир идей. Эти миры
бесконечно далеки один от другого и в творении один только
человек является их высоко-юмористическим (в философском смысле)
и логически-непримиримым соединением» (КО. С. 217).
В каждой художественной системе, которой в той или иной мере
присуще юмористическое мироощущение, юмор реализуется по-
разному. Анненский находил, что «юмористическая форма
изложения привилась наиболее в России»17, и это объяснимо прежде всего
в свете того этического содержания, которое он вкладывал в само это
понятие юмора. Для Анненского существует «юмор Гоголя», «юмор
Лермонтова», «юмор Достоевского». В каждом конкретном случае
речь идет об особом типе соотнесения мечты и действительности,
который представляет художественная система того или иного
писателя. В публикуемом тексте сочетание отдельных размышлений о
Гоголе, Достоевском, Толстом с общими положениями его теории
юмора представляется весьма характерным.
«Заметки» являются черновым, фрагментарным материалом.
Отдельные мысли высказаны конспективно, за ними ощущается
возможность их развития, но мы можем лишь угадывать, предполагать,
как автор развернул бы тот или иной тезис. Таково, например,
высказывание о Спинозе, из которого мы не можем вывести вполне
законченного представления о том, как Анненский относился к этому
философу и его системе. Здесь дан лишь образ, наметка мысли,
некое общее представление о пантеистическом характере философии
16 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 208, л. 3.
17 РГАЛИ, ф. 6, оп. 1, № 185, л. 12.
254

И.ЛННКНСКИЙ. ЗАМЕТКИ о гоголк, досюквском, голсгом
Спинозы. Такой же конспективный характер носит сравнение шута
у Шекспира с хором в «Антигоне» Софокла. За этим сравнением
кроется многое: и взгляд Анненского на историю драмы от
античности до нового времени, и представление об эволюции общественного
сознания и формах его выражения в искусстве столь удаленных друг
от друга исторических эпох. То же можно сказать и о некоторых
других мыслях и суждениях Анненского в этих «Заметках». Однако
это не означает, что, будь этот текст завершен, все мысли, в нем
собранные, обрели бы окончательность, «досказанность». Стремление
избегать застылости, однозначности решений — одна из основных
черт критики Анненского, отражающая принципиальный адогматизм
его мышления (см.: КО. С. 515-517, 560). В связи с этим можно
сказать, что конспективность черновых заметок отражает и некоторые
черты завершенных статей Анненского — в них мы узнаем
характерные особенности его критической манеры.
Рукопись «Заметок» не датирована, и установить, когда они были
написаны, не представляется возможным. По тому, что некоторые
мысли этих заметок нашли место в статьях о Гоголе (см. примечания
к публикуемому тексту), можно предположить, что они были
написаны раньше всех этих статей, по крайней мере, статей «Портрет» и
«Эстетика „Мертвых душ" и ее наследие», в которых усматривается
более всего связи с этим текстом. В таком случае «Заметки» были
написаны до августа 1905 г. (см.: КО. С. 580). Именно тогда Аннен-
ским решалась «проблема гоголевского юмора». Однако мысли этой
статьи могли быть повторены и в момент писания другой, более
поздней статьи — «Эстетика „Мертвых душ" и ее наследие», тогда
они могут быть датированы уже первой половиной 1909 г. (см.: КО.
С. 610-611). Из всей рукописи, объем которой — 18 листов, здесь
публикуются л. 1-8 об., так как остальная часть представляет собой
выписки из произведений Достоевского. Небольшая цитата из этого
текста была приведена мною в примечаниях к статье «Господин
Прохарчин» (см.: КО. С. 582-583). Рукопись «Заметок» хранится в
РГАЛИ (ф. 6, оп. 1,№206).
Перевод немецких цитат, встречающихся в тексте «Заметок»,
выполнен А. Г. Сулимовой.
В публикации рукописного материала конъектуры
публикатора взяты в ломаные скобки (< >); зачеркнутое И. Анненским —
в прямоугольные ([ ]).
255

ЗАМЕТКИ О ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ, ТОЛСТОМ
Покаяние у Гоголя. Покаяние Раскольникова. Покаяние Никиты
во «Власти тьмы». Сила Толстого в изображении жизни,
обстановки, людей, связанных с природой, сознания отчужденности,
удаления от природы и физического труда. Тайны для
Достоевского во всем, для Толстого ни в чем (нет тайны в религии, нет
тайны и в этике, нет тайны в смерти). Он гонит тайну, даже
предметом сатиры его спиритизм. У Достоевского это неверо-
ятно<е> соединение событий, это представление вечности в виде
деревенской бани, эта капель в весенний день, эти привидения
Свидригайлова, эти люди-маски. Он совсем не касается тайны
смерти. Для него слишком много тайн в жизни, в душе. Рождение
(«Бесы»)18. Отношение к труду: труд каторжника и труд Левина,
который косит. Анализ Достоевского и синтез Толстого.
Отсутствие картин природы и чувства природы у Достоевского19. Довле-
ние природы у Толстого. Отсутствие перспективы у Достоевского
и ее преобладание у Толстого. Гиперболичность и однотонность
Достоевского. Реализм и художеств<енная> умер<енность> и
пластич<ность> изображения Толстого. Безумные Достоевского
и люди здравого смысла Толстого. Вечный контраст Толстого и
сливающиеся контрасты Достоевского. Человек земли для
Толстого и Бог для Достоевского. Разоблачения Толстого (в «Смерти
Ивана Ильича») и закутывания Достоевского (его Голядкин,
губернатор в «Бесах»).
Символич<еский> элем<ент> применяется в лиризме, в области
сверхъестественного, в изображении пестрой действительности.
Демон Лермонтова и черт Достоевского.
***
Выяснение понятия пошлости20. Самодовлеющие поручик
Пирогов, майор Ковалев, хозяин Чарткова в «Портрете», Хлестаков...
18 «Бесы», ч. 3, гл. 5, подгл. VI (роды Марьи Шатовой) (10; 451-455).
19 На особую, нетрадиционную функцию пейзажей в произведениях
Достоевского впоследствии указывали многие исследователи. Так, А. П. Чудаков
пишет: «Природа Достоевского почти всегда дается в воспринимающем
сознании, но это не увиденность, а „созерцание"; именно поэтому пейзаж
так естественно инклюзирует философские и исторические ассоциации
<...»>. — Чудаков А. П. Предметный мир Достоевского // Достоевский.
Материалы и исследования. Л., 1980. Т. 4. С. 101.
20 Ср. развернутые рассуждения о пошлости как особой теме в творчестве
Гоголя в статьях «Портрет» (КО. С. 19), «О формах фантастического у Го-
256

И.АННЕНСКИЙ. ЗЛМГЛ'КИ О ГОГОЛГ-, ДОСТОКВСКОМ, толстом
Чичиков. Иван Иванович и Иван Никифорович. Собакевич
родоначальник кулаков. Коробочка и кузина Машенька. Манилов —
Тентетников — Подколесин — Обломов — Плюшкин21.
Приобретатели — Праздные мечтатели — Франты.
Забитые — Башмачкин и Поприщин.
Что изображать Зачем изображать Как изображать
Действительность, Для уяснения Образно и
которую читатель (обличения, поуче- символически,
может проверять, ния, наказания, са-
наблюдать. мобичевания).
Понятие юмора и иронии. Ирония есть принадлежность
[зачерни.: нрзб. 1 ел.] власти. Юмор — [зачеркн.: нрзб. 2 ел.].
(Сократа и богов). Ирония принадлежит югу, юмор — северу.
Символ является из контраста. Уленька. Ирония касается отношения
к предмету. Юмор заключается в изображении предмета. Ирония
ограничивается данным предметом. Юмор захватывает широкую
область явл<ений>, так или иначе связанных с предметом.
Ирония принадлежит жизни. Юмор выше жизни, он метафизичен.
Юмор всегда субъективен. Ирония над собою невозможна22.
Гоголю было не под силу бремя его юмора — оно раздавило
его. У него не было ни чувствительности Жан-Поля23, ни
неистощимой фантазии Диккенса, которые помогли этим поэтам
сохранить свежесть и полноту творчества, а суровый аскетический
идеал был слишком беспощаден. В сердце у него было [слишком]
голя» (КО. С. 211), «Художественный идеализм Гоголя» (КО. С. 222),
«Эстетика „Мертвых душ" и ее наследие» (КО. С. 226).
21 См. статью «Эстетика „Мертвых душ" и ее наследие»: «Пусть Гончаров
позже так открещивался от Гоголя, но ведь Захар-то налицо; и не в
прямом ли родстве состоит Обломов с Тентетниковым или семьей
Платоновых?» (КО. С. 230).
22 Здесь «ирония» рассматривается как явление эмпирической реальности;
«юмор» же выступает как философское понятие.
23 Жан-Поль (псевд., наст, имя Иоганн Пауль Фридрих Рихтер, 1763-1825) —
немецкий писатель, основоположник просветительского сентиментализма.
Некоторые черты творческого метода Жан-Поля — сатира, изображение
мира в двух планах, реальном и фантастическом,— нашли дальнейшее
развитие в творчестве немецких писателей-романтиков (Г. Гейне, Э-Т.-А.
Гофман и др.). Жан-Поль явился создателем своеобразной теории юмора,
которая нашла свое отражение и в его художественной практике. Понятие
юмора раскрывается в теории Жан-Поля как «конечное, соотнесенное с
бесконечным», что означает дискредитацию всего конечного по контрасту
с идеей (см.: Адмони В. Г. Жан-Поль Рихтер // Ранний буржуазный
реализм. Л., 1936. С. 561-567).
257

И.ЛННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ О ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ, толстом
мало любви к человеку. Он остановился на Ак<акии> Ак<акие-
виче>. Достоевский пошел дальше. Он стал искать небесных
лучей в море пошлости и безумия — он был представителем юмора
безумия и тайны. Толстой объединил человека и природу — это
настоящий реалист. Как древние давали нам чувствовать в
природе человеческую волю, страсти, так Толстой дает нам в
человеке сквозь условность и наносы чувствовать природу.
Преобладание этического элемента над эстетическим — отли-
чит<ельная> черта русского реализма. Мистицизм красоты у
Гоголя и Достоевского. Его дидактический характер:
самобичевание. Русский юморист — мыслитель. Сатира, ирония, комизм
могут входить в систему, в миросозерцание юмориста. Но юмор
может жить и без них. Самый смех вовсе не нужен юмору — ему
нужен только контраст между мыслью и наблюдаемым.
Истинный юмор русский имеет основу в нашей бесчисленности, в
резкой противоположности нашей интеллигенции с таинственными
и страшными массами, между блестками цивилизации и стихиями.
Толстой особенно и превосходно умеет показать эту
бессознательную связь с почвой (пляска Наташи Ростовой) и найти
аналогии с природой (Холстомер), это ничтож<ность> человеч<еской>
личности, мысль перед стихией, перед массой, гения перед силой
вещей. Нигде нет столько юмора, п<отому> ч<то> нигде нет
столько солнца, как в поэзии Толстого. Юмор принадлежит именно
этим оторванным от почвы горячим сердцам. У юмора нет
национальности, истории, для него есть только жизнь и горячее
биение пульса24.
Уже в первой части «Мертвых душ» виден будущий автор
«Переписки с друзьями». [Гоголевский юмор. Юмор требовал от
Гоголя переживания контрастов]. При юмористическом
изображении действительности мыслятся в контрасте не средние люди,
а высокие идеи. [При юмористическом изображении]. Когда
Гоголь писал Плюшкина, не Костанжогло и не Муразов рисовались
ему в перспективе, а тот пылкий юноша, полный веры в свои
идеалы, тот юноша, которому в известной лирической тираде он
дает совет забирать как можно больше духовной пищи в пору
восприимчивой молодости...25, но и тот пылкий юноша осмеян
24 Здесь понятие «юмор» имеет наиболее абстрагированное,
категориальное значение.
25 См.: «Мертвые души», т. 1, гл. 6: «Забирайте же с собою в путь, выходя
из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с
собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не
подымете потом!»
258

И.АННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ О ГОГОЛК, ДОСТОЕВСКОМ, ТОЛСТОМ
им в конце «Старосв<етских> пом<ещиков>». [Было бы ошибкой
видеть в откупщике].
Вглядитесь внимательнее в Костанжогло, разве вы не
замечаете «демона юмора», как он выглядывает из-за его плеча.
Вспомните, н<а> пр<имер>, восхищения Чичикова: «Экая
загребистая лапа!» — или мысленный отзыв Костанжогло о Чичикове:
«Приезжий, кажется, степенен и не щелкопер»26. А эти голые
стены комнат, эта скука, которая заставляет дремать Платонова
и его сестру.
Юмор Гоголя, может быть, не мог переработать Костанжогло
в Собакевича, но он, несомненно, работал над этим
«практическим мудрецом», и мне кажется, что, несмотря на всю его
эскизность, он жизненнее и гончаровского Штольца и тургеневского
Соломина.
♦♦♦
Гете говорил про Стерна: «Sein Humor ist unnachahmlich und
nicht jeder Humor befreit die Seele»*
***
Гоголь недостаточно сентиментален в сравнении с Жан-
Полем и Диккенсом.
У Гоголя нет доброты.
Юмор Гоголя жив и действен, лишь пока в нем живы
идеальные порывы.
Понятие пошлости и юмор. Пошлость серая — плесень
(хозяин в «Портрете») (ср.: КО. С. 19).
[Пошлость.] Люди в профиль — «Ревизор»27.
Полные фигуры — Собакевич и др.
Согретые образы Ак<акий> Ак<акиевич>, Старосв<ветские>
помещики.
Сравнение шута у Шекспира с хором греч<еской> траг<едии>.
Первый смелее, сильнее и свободнее, чем хор в «Антигоне».
26 См.: «Мертвые души», т. 2, гл. 3: «Экий черт! — думал Чичиков, глядя на
него в оба глаза, — загребистая какая лапа». «Гость не глупый человек, —
думал хозяин, — степенен в словах и не щелкопер».
* «Его юмор неподражаем, но не всякий юмор освобождает душу» (нем.).
27 Ср. в статье «Эстетика „Мертвых душ" и ее наследие»: «Гоголь —
профиль» (КО. С. 231). См. также афоризмы Фр. Шлегеля: «Большинство
мыслей — это мысли в профиль. Их нужно вывернуть наизнанку для того,
чтобы соединять их с антиподами. Многие философские сочинения
приобретают благодаря этому большой интерес, которого они без того не имели
бы» (Литературная теория немецкого романтизма. С. 172).
25У

И. АННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ С) ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ, ТОЛСТОМ
То, что обществ<енная> справедл<ивость> одев<ается> в шу-
товск<ое> платье и носит пестрый дурацкий колпак, скрываясь
под глупостью, это есть юмор.
Юмор связывает высокое с низменным, благородное с
разнузданным, идеальное с реальным, заимствуя поочередно от обоих
содержание и форму, но не вредя ни тому, ни другому. Он не
только оставляет высокому его возвышенность, но усугубляет ее
через сильнейшую противоположность, также и относительно
низменного. Это может случаться лишь при том условии, что юмор
исходит из достоинства, истины и существенности идеального
начала и постоянно ее удерживает. Вместе с тем он не отмечает
реального и низменного клеймом ничтожности, бессмыслицы,
пошлости (Wesenloses) ; он удерживает его и дает ему цену,
принимая в нем живое участие и изображая сладкую привычку бытия, и
именно та особенность реального, чувственного, что оно
постоянно возбуждает и связывает чувство, делает его для юмориста
милым, ценным, сохраняя за ним идеальное значение, и он может
поэтому не презирать его слабости и помехи, а только осмеивать.
Если в науке идеализм и реализм резко расходятся и столь
различны, что почти никогда один и тот же мыслитель <не>
соединяет их в своем миросозерцании, но в юморе они уживаются
друг с другом; не кончая борьбы, они живут врагами в груди
юмориста. Бог и мир, тьма и свет, Ормузд и Ариман живут стена
об стену в сердце и мозгу у юмор<иста>. То сердце ищет
примирить то, что разделила голова — Бога и мир, великое и малое, —
то голова стремится объединить, что разделено в сердце —
ненависть и любовь, доброе и злое. Это миросозерцание, где реальное
и идеальное спорят за степень и место, и реальное взбирается
наверх, а идеальное спускается вниз по лестницам чувств. Но
несоразмерно, как они относятся друг к другу, это стремление к
соединению дает то горький, то веселый смех, а самое соединение
создает юмористическую шутку.
Именно участием сердца, благосклонностью к конечному,
чувственному, обыкновенному отличается миросозерцание
юмористическое от идеального. Отсюда вытекает другая не раз
отмеченная черта юмора, не только любовь, но предпочтительная
любовь юмористов ко всему маленькому и узкому.
Но так как чувство юмориста к действительному, обычному
не есть [любовь к] нечто естественное и простое, а склонность,
обостренная и углубленная противоположностью с идеальным, то
* Несущественное, пустое; лишенное сущности (нем.).
260

И. АННЕНСКИЙ. ЗЛМ1П КИ О ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ, ТОЛСТОМ
оно ищет достигнуть соответствующих размеров, т. е. стремится
к бесконечному и всеобщему, и это выражается в наклонности
поднимать самое малое. Юмор сам по себе не наивен: ему для
этого не хватает важнейшего условия естественности,
непосредственности, бессознательности: юмор есть самое рефлектированное
из самосознаний. Легко и часто становится он сентиментальным,
п<отому> ч<то> все диссонансы в чувстве стремятся к гармонии.
Свою радость, сентиментальную радость юмор находит в наивном.
Всякое невинное человеческое сердце, которое когда-либо
было растрогано, обрадовано, испытывало восторг и восхищение,
[всяк] глаза, которые хоть раз проливали слезы боли или радости,
грудь, к<ото>рая вздымалась от [восторга] любви, какому бы
состоянию ни принадлежали их обладатели и на какой бы ступени
духовной лестницы они ни стояли, он привлекает их к себе на
грудь, и сердце его бьется в унисон с их слезами, радостями и
движениями. Юмор любит малое, затерянное (идея творит иной
миропорядок). Эта сторона юмора выводит его из сферы эсте-
тич<еского> и литерат<урного> наслаждения и оказывает
значительное влияние на основную идею этики.
Упрек Шлегеля Жан-Полю28.
Seine Madonna ist eine empindsame Küstersfrau und Christus ein
aufgeklärter Kandidat*.
Объяснение Лазаруса и Рудольфа Готтщалля29.
Идиллия Гёте «Герм<ан> и Доротея» поднимается перспек-
тив<ами> всемирно-историч<ескими>, а у Жан-Поля
богатейшими перспективами чувствительности.
Чем факт общее, абстрактнее, далее от конкретной
действительности, тем слабее ощущение.
— Нельзя рассчитывать на завтрашний день. —
— Мой друг случайно раздавлен каретой. —
Наоборот, состояния души или ощущения, если они одарены
выдающейся силой иметь влияния на деятельность и т<аким>
о<бразом> на мысли. Подавленность задерживает свободное
движение представлений, возбужденность будет их спутывать.
Есть представления господствующие и подчиненные;
сильнейшее чувство может иногда сопровождать подчиненное.
28 Откуда извлечено это суждение Шлегеля о Жан-Поле, не установлено.
* «Его мадонна — чувствительная жена кистера, а Христос —
просвещенный кандидат» (нем.). Кистер — церковный служка, дьячок, пономарь.
29 Лазарус — Лацарус Мориц (1824-1903) — немецкий философ. Готшалль
Рудольф Карл (1823-1909) — немецкий писатель, критик.
261

И. АННИНСКИЙ. ЗЛМКТКИ Ü ГОГОЛИ, ДОСТОЕВСКОМ, толстом
Занятия физикой, математикой, философией могут быть
проникнуты религиозным чувством ранних дней и уживаться с ним.
Так в Спинозе настроение душевное (das Gemüth) могло
оставаться светлым теплым летним днем, тогда как его дух был
светлой, холодной зимней ночью, п<отому> ч<то> он чувствовал бога
своих отцов, мысли бога своей системы30.
Юмор имеет тесную связь с безумием31. У юмориста чувство
реальности настолько же господствует, как мысль об идеале, у
Фихте и Беркли. <У этих философов — ?>32 теряется чувство
реальности для чувственного мира, у юмориста оно переносится на
идеальный мир.
Но чем выше поднимается идеальное в ценности, тем глубже
падает реальное; вся земля юмориста есть «ein Sackgäßchen in der
grossen Stadt Gottes, eine dunkle Kammer voll umgekehrter und
zusammengezogener Bilder aus einer Schöneren Welt, ein dunstvoller
Hof um eine bessere Sonne <...>»
«Die Musik ist, wenn sie nach der Wirklichkeit hinschaut, die
Mutter der Ironie»*.
Психолог<ически> состояние романтического [переживания]
является результатом произвольного углубления и погружения в
предмет, намерен<ного> напряжения чувства и интереса
[направленного] на известные вещи и развития, вырисовки,
облюбован ия их (Auskosten ).
30 Анненский отмечает сложность взаимоотношений «системы» Спинозы и
его мироощущения, не совмещающегося полностью с этой системой. В этом
беглом суждении ощущается сходство с некоторыми мыслями о Спинозе
Л.Шестова. Ср. также стихотворение Сюлли Прюдома «Un bonhomme» в
пер. Анненского {Анненский И. Стихотворения и трагедии. С. 281).
31 Это суждение Анненского интересно сравнить с размышлениями Гегеля
о связи романтической иронии с безумием. С точки зрения Гегеля, «в
сумасшествии находит свое выражение разрушительное воздействие иронии
на личность иронического субъекта: „Экстравагантность субъективности
доходит часто до сумасшествия, если она остается в области мысли, то
она увлекается вихрем рефлектирующего рассудка, который всегда
отрицателен по отношению к себе"» (Из «Лекций по истории философии»
Гегеля. — Цит. по: Габитова Р. М. Философия немецкого романтизма. С. 96).
32 Здесь в рукописи не вполне четко вычленяются предложения и какие-то
слова пропущены.
* «...тупичок в великом граде господнем, темная каморка полная
перевернутых и свернутых картин более прекрасного мира, туманный ореол вокруг
лучшего солнца <...>».
«Музыка, если она пристально следит за действительностью, — мать
иронии» (нем.).
" вкушение (нем.)
262

И. АННИНСКИЙ. ЗЛМ1ПКИ С) ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ,толстом
Содержание безразлично — наслаждение есть самоуслаждение.
Чувство чудесного как исключительного, изолированного,
ужасного в романти<зме>.
Слова Л отце33:
Для нового времени должен возникнуть новый идеал
искусственно, силой фантазии, которая не выражает то, что возбуждается
эстетически само собой, но которая покоряет и восторгает
восприимчивую душу свободным изобретением нового, интересного,
неслыханного. Она капризно отвращается от всего
действительного, здорового, реального к болезненной причудливости чувств,
от всего, что наблюдаем мы среди бодрствующего мира, к тому,
что колеблется среди полумрака и сомнений, от близкого,
настоящего и понятного к нрав<ам>34, настроениям и привычкам
народов и времен, которые лежат далеко от нас и жизнь к<ото>рых
нами никогда не может быть постигнута в целом.
Пусть фантазия будет свободна в своем субъективном начале,
но надо видеть, как мало силы и пользы в ней заключается, если
она без веры и преданности какому-нибудь жизненному
содержанию, играя, касается всяких материй.
Обратимся опять к юмору.
Контраст — игра слов. «Hier hast du mich ganz. Börnes Ochsen,
welche zittern, wenn eine neue Wahrheit entdeckt 1st weil Pythagoras,
als er seinen Lehrsatz entdeckt hatte, den Göttern eine Hekatombe
geopfert hatte»*.
Пародия и перелицовка основываются на контрасте интереса
(«Энеида» Котляревского).
Трагедия древних — истинная трагедия с трагич<еским>
контр<астом> мелкого, конечного против бесконечного.
В нов<ой> трагедии контраст юмора безумия и
нравственной — ?> над<ежды> — смерть есть лишь внешний конец.
Безумие является из внутренней необходимости. Офелия бросается
в воду в припадке ест<ественного> сумасш<ествия>, а не в
неестественном припадке романтической сентиментальности.
33 Лотце Герман (1817-1881) — немецкий философ. В системе Лотце,
сочетавшей элементы идеализма и реализма, Анненский, вероятно, находил
мысли и положения, созвучные своей эстетике. Какие именно слова Лотце
здесь имеются в виду, установить не представляется возможным. Можно
предположить, что дальнейшее рассуждение имеет связь с мыслями
Лотце или является их переложением.
или нравственности — ?
* «Здесь я весь. Быки Берне дрожат, когда открывается новая истина,
поскольку Пифагор, открыв свою теорему, принес богам гекатомбу».
263

V

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ*
(Литературно-мемориальному
Музею Ф. М.Достоевского
в Санкт-Петербурге — 30 лет)
Среди многих петербургских адресов Достоевского особое
место занимает дом на углу Кузнечного пер. и ул. Достоевского,
неподалеку от старинной церкви Иконы Владимирской Божией
Матери. Здесь писатель поселился с семьей в первых числах
октября 1878 г. и прожил до дня своей смерти — 28 января 1881 г.
Здесь был написан его последний роман «Братья Карамазовы».
В этом доме Достоевского посещали многие его современники.
Простой, вполне обычный петербургский дом, не отличающийся
архитектурными достоинствами, стал одной из наиболее
привлекательных достопримечательностей Петербурга, благодаря тому,
что здесь жил и умер Достоевский.
13 ноября 1971 г. в Ленинграде, в доме на углу Кузнечного
переулка и ул. Достоевского (до 1871 — Гребецкой, до 1915 —
Ямской), открылся Литературно-мемориальный музей
Ф.М.Достоевского. Создание музея в последней квартире писателя было
воспринято интеллигенцией Ленинграда как справедливое и давно
ожидавшееся приношение памяти великого писателя. В Музее
можно было не только посмотреть квартиру, где жил
Достоевский, но и основательно познакомиться с его жизнью и
творчеством, узнать о его взглядах на мир и на человека в этом мире.
Духовная, интеллектуальная потребность в таком знании, в
постижении Достоевского через общение, свободную дискуссию
были очень велики. Едва ли не с первых шагов своего
существования Музей стал особенно привлекательным местом для всех
почитателей творчества Достоевского1.
' Первая публикация: Статьи о Достоевском: 1971-2001. СПб., 2001. С. 7-15.
1 См. некоторые отклики в печати на открытие Музея Достоевского в
Ленинграде: Лит. газета. 1971. 10 ноября. № 46; Сов. культура. 1971. 11 ноября.
№ 135; Труд. 1971. 11 ноября. № 265; Смена. 1971. 14 ноября. № 267.
См. также: Tunimanov V. A Memorial Museum — Dostoevsky's Flat in
Leningrad // Soviet Literature. 1971. № 10.

муз1-й в контнксть: врпммни
Создание музея Достоевского в Ленинграде-Петербурге имеет
свою, теперь уже весьма длительную историю. Ее начальный
этап достаточно подробно описан в статье Г. Боград
«Литературно-мемориальный музей Ф.М.Достоевского в Ленинграде (1971-
1980)»2. Эта работа является первым очерком истории Музея и
содержит богатую и достоверную информацию о создании
Музея, формировании его коллекций, о научной деятельности Музея
в первые десять лет его существования.
Однако история Музея Достоевского интересна не только
в таком информативном, фактографическом ракурсе. Теперь, на
расстоянии более чем 30 лет с того момента, как началась работа
по его созданию, ясно ощущается, что Музей жил и развивался
в контексте определенного исторического времени. И даже сам
факт его появления — это тоже знак времени. Как по-разному и
часто противоречиво трактовали творчество писателя критики
в разные десятилетия нашей истории, от 1880-х гг. и вплоть до
наших дней, так же непросто решался и вопрос о сохранении
памятных мест, связанных с жизнью Достоевского.3 В истории
Музея, в его судьбе важную роль играли время и люди, которые так
или иначе были связаны с ним: от замысла до создания и на
протяжении многих лет его существования.
Еще в дореволюционной русской печати появлялись заметки,
в которых говорилось о необходимости отметить этот дом
памятной доской и открыть здесь музей, посвященный жизни и
творчеству великого писателя.4 Однако эта инициатива не была реа-
2 См.: Достоевский: Материалы и исследования: П., 1983. Т. 5. С. 236-245.
Далее ссылки на эту статью даются в тексте с пометой: Боград и указанием
страниц.
3 См.: Aschimbajewa N. Das Petersburger Dostojewskij-Museum. Seine
Geschichte im Kontext der Zeit // Das Prophetische in Dostojewskijs Dämonen.
Im Auftrag des Deutsch-Russischen Kulturinstituts herausgegeben von Olga
Grossmann und Roland Opitz. — Veimar: VDG, 1998. (Эта статья
представляет собой доклад на тему «Музей Достоевского в Петербурге в контексте
времени», прочитанный в ноябре 1996 г. на симпозиуме, посвященном
Достоевскому, в Дрездене.
4 См., например: Павленков Л. Н. Письмо в редакцию // Новое время. 1909.
5 апр. С. 5. Тогда же, в 1909 г., по решению Городской думы на этом доме
была установлена первая мемориальная доска. Текст ее гласил: «В этом
доме жил и скончался в 1881 г. Федор Михайлович Достоевский». Эта
мемориальная доска, расположенная на уровне 3-го этажа, отчетливо видна на
фотографии дома, сделанной в 1929 г. по заказу московского Музея
Достоевского (см. вклейку между стр. 332 / 333 в кн.: Гроссман Л. П. Жизнь и
труды Ф.М.Достоевского: Биография в датах и документах. М.; Л., 1935).
По свидетельству жильцов дома, в конце 1930-х гг. доска была
демонтирована.
268

МУ311Й В КОМПОСТЕ ВРЕМЕНИ
лизована, а в послереволюционные годы это стало практически
невозможно. В 1917 г. вдова писателя Анна Григорьевна
Достоевская покинула Петроград, поселилась в своем имении на берегу
Черного моря. В 1918 г. она умерла в полном одиночестве, вдали
от детей и внуков.5 Все предметы, находившиеся некогда в доме,
где жил Достоевский, были сданы ею еще в 1915 г. на хранение в
один из ломбардных складов, когда она переехала из Петрограда
в Сестрорецкий курорт, чтобы спокойно работать там над своими
мемуарами. После революции все вещи с этого склада пропали,
а материалы драгоценного архива, за некоторыми исключениями,
попали в государственные хранилища.6
Послереволюционные годы были неблагоприятны для
памяти Достоевского. Трагический художественный мир писателя, его
общественные и религиозные убеждения не совмещались с
советской идеологией, хотя официально он был признан классиком.
В эти годы трудно было представить, что возможно создание
музея в доме, где он жил. Конечно, можно поставить под сомнение
это утверждение, указав на то, что в 1928 г. в Москве, на Божедом-
ке, во флигеле Мариинской больницы для бедных, был открыт
Музей писателя. Однако в этом есть определенная логика и
закономерность времени. Московский музей был посвящен ранним
годам Достоевского: здесь он родился, здесь прошли детские годы
будущего певца «униженных и оскорбленных» «бедных людей».
Именно в таком качестве Достоевский был принят в семью
классиков русской литературы. Но автор «Бесов», «Братьев
Карамазовых», великий художник и религиозный мыслитель, каким его
признали русские читатели еще при жизни, был неудобен и даже
с точки зрения власти крайне нежелателен для советского
читателя. И если прямого запрета не было, то и пропагандировать
Достоевского, открывать музей, который неизбежно должен был
показать позднего Достоевского, не соответствовало позиции
властей по отношению к наследию писателя.
Однако и в те годы известные писатели и ученые напоминали
в печати о том, какое значение имеет Достоевский в истории рус-
5 См.: А. Г.Достоевская: последний год жизни в воспоминаниях и письмах /
Публ. В. Н. Абросимовой // Достоевский и мировая культура. № 12. М., 1999;
№14. М., 2001.
6 Судьбу предметов из квартиры Достоевского, сданных А. Г. Достоевской
на хранение на склад, находившийся на Новгородской ул., д. 10, изучал в
архивах Б. В. Федоренко (см.: Боград. С. 238); см. также его статью
«Глубокоуважаемый шкаф», посвященную истории находки книжного шкафа
Достоевского: Достоевский и мировая культура. СПб., 2003. № 18. С. 170-175.
269

МУ312Й В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
ской культуры, и говорили о необходимости создания музея в
городе, где прошли многие годы его жизни; это — Г. М.Фридлендер,
Д. А. Гранин, внук писателя А. Ф. Достоевский и др.7
В 1971 г. во всем мире отмечалось 150-летие со дня рождения
великого писателя. Этот год, по решению ЮНЕСКО, был объявлен
годом Достоевского. Международное значение юбилея великого
писателя, признанного во всем мире, не могло остаться без
должного внимания на его родине. В Институте русской литературы
(Пушкинский дом), под руководством Г. М.Фридлендера,
началась подготовка к изданию полного академического собрания
сочинений Достоевского в 30-ти томах. Издание растянулось на
многие годы (1972-1990) и стало одним из самых лучших полных
комментированных изданий классиков не только в России, но и во
всем мире. К юбилею Достоевского вышло огромное количество
публикаций, монографий, статей, посвященных его творчеству.8
Были поставлены спектакли, выпущены фильмы. Юбилей снял
существовавший многие годы «полузапрет» на свободное
исследование творчества Достоевского. И хотя в «застойные» 1970-е гг.
многие темы требовали ограничений и оговорок с оглядкой на
официальную идеологию (религиозные убеждения Достоевского,
его отношение к радикальным общественным движениям и др.),
все-таки стало появляться много работ по поэтике Достоевского,
публиковались различные материалы к биографии писателя.
Именно в этот период возрождения общественного интереса
к Достоевскому появилась возможность создания Музея в его
последней квартире. В 1968 г. Исполком Ленгорсовета принял
решение об открытии к 150-летию со дня рождения писателя
Литературно-мемориального музея Ф.М.Достоевского в Ленинграде,
в доме на Кузнечном переулке (Решение № 24 от 11 января 1968 г.).
Дом был поставлен на капитальный ремонт — создалась благо-
7 См., например, открытое письмо писателей и ученых Ленинграда
«Сохранить дом Достоевского», опубликованное 19 октября 1965 г. в «Лит. газете».
Среди подписавших письмо: Ю.Герман, М.Слонимский, Г.Гор,
Вс.Рождественский, Д.Гранин, Л.Пантелеев, академик М.П.Алексеев, Б.Бурсов,
крупнейший достоевед А.С.Долинин и др.; см. также: Достоевский А. Ф.
Музей Ф. М.Достоевского в Ленинграде (Старорусская правда. 1968. 10
февраля); Пионтек Г. Ф.Достоевский. Его дом и его город (Строительный
рабочий. 1969. 4 января); Федоренко Б. В. Рождение музея (Вечерний
Ленинград. 1969. 21 июля).
8 См. библиографию литературы о Достоевском, вышедшей в 1970-1971 гг.
на русском языке в СССР, составленную С. В. Беловым, в кн.: Достоевский:
Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 305-338.
2Т()

МУЗНЙ В KOHI 1ЯКС TK ВР1-Л1КНИ
приятная ситуация для восстановления квартиры, в которой
Достоевский жил последние два Года и четыре месяца своей жизни.
За время, прошедшее со дня смерти писателя, планировка квартиры
была полностью утрачена. В советские годы здесь были обычные
коммунальные квартиры. Трудно было даже представить себе, что
на этом месте, где практически не осталось никаких следов жизни
писателя, возможно создание Музея. Поначалу речь шла о
восстановлении малой части квартиры, но победила другая
концепция, которая предусматривала не только полное восстановление
квартиры, но и создание большой литературной экспозиции и
кинолекционного зала (см.: Боград. С. 236-237).
Однако при таком размахе планов у будущего музея еще не
было решительно никаких экспонатов, не было поначалу даже
никакого, хотя бы самого маленького помещения, где первый
директор — Борис Варфоломеевич Федоренко и первые научные
сотрудники (Н.М.Перлина, Н.Т. Ашимбаева, Б. Ю. Улановская,
Т.Г.Франкфурт), принятые на работу в начале 1969 г., могли бы
встречаться и обсуждать многочисленные вопросы, которые
вставали перед ними и требовали немедленного разрешения.
Создание архитектурного проекта будущего Музея было
поручено НИИ «Гипротеатр». Архитектором этого проекта стал
Георгий Владимирович Пионтек, творческий человек, немного
чудак и поэт в душе. Именно его проект был реализован при
создании Музея, хотя не все замыслы оказалось возможным
осуществить (например, книжная лавка в нижнем подвальном этаже). Для
работы над художественным проектом была приглашена Татьяна
Николаевна Воронихина (1930-1998), которая к тому времени
была уже очень известным музейным художником (по ее
художественному проекту была оформлена великолепная экспозиция
Всесоюзного музея А.С.Пушкина во флигеле Екатерининского
дворца в Царском Селе). Так сложился первоначальный
коллектив, который должен был сделать все необходимое, чтобы Музей
был открыт в ноябре 1971 г.
За этот короткий и бурный период, когда, начиная с нуля,
создавался Музей, огромную работу проделал Б. В. Федоренко.
Благодаря его усилиям Музей получил немало ценных
экспонатов. В столовой мемориальной квартиры и по сей день стоят
стулья, привезенные в Музей из дома Бориса Варфоломеевича. Это он
разыскал книжный шкаф, принадлежавший Достоевскому9, про-
9 См. прим. 6.
271

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
вел большую работу в архивах и собрал для Музея богатую
коллекцию микрофильмов с различных документов, относящихся к
Достоевскому и его окружению. И наконец, вся тяжелейшая
организационная работа по созданию Музея легла на его плечи.10
В 1969 г. для работы сотрудников будущего музея было
выделено временное помещение — неприглядный и темный подвал
на ул. Марата, д. 35. Музея как такового еще не было: основное
здание стояло в виде коробки с зияющими пролетами этажей.
Но маленький коллектив, состоявший из директора и молодых
сотрудников, выпускников филологического факультета ЛГУ и
Педагогического института, уже был «Музеем». Настоящий
Музей существовал еще только в их воображении, в бесконечных
обсуждениях всех деталей и подробностей того, каким он должен
был стать, но для них он был уже реальностью. Таким образом
этот подвал и получил рабочее название «Музей». «Я буду в такое-
то время в Музее»; «Встретимся в Музее» и т. д. — эти выражения
естественно вошли тогда в обиход сотрудников. В этот подвал-
музей стали приходить самые разные люди: букинисты,
коллекционеры, частные лица, которые хотели что-то подарить
будущему Музею — многие из этих первых даров вошли в экспозицию.
Очень большое впечатление оставило посещение Музея
замечательной художницей, одухотворенным и необыкновенным
человеком Александрой Николаевной Корсаковой, которая показывала
сотрудникам свою серию работ, посвященную героям
Достоевского. Теперь эти работы входят в коллекцию графики Музея.
Заходили в подвал знакомые, друзья по университету, поэты
и писатели, которых мало кто тогда знал и которые сами не знали
в то время, какая им предстоит слава и судьба. Среди тех, кто
бывал в нашем подвале, можно назвать Сергея Довлатова, Виктора
Кривулина, Льва Васильева, Андрея Арьева, Сергея Стратанов-
ского, Владимира Сергеева — библиографа-книголюба, благодаря
которому музей получил немало ценных книг, Федора Чирскова,
который впоследствии (1971) и сам стал сотрудником Музея, и др.
С первых шагов своего существования (с «доисторического пе-
После выхода на пенсию Б. В. Федоренко полностью отдал себя
исследовательской работе по изучению биографии и творчества Достоевского и
написал немало ценных работ, основанных на глубоких архивных
разысканиях (см. Избранную библиографию сотрудников Музея в кн.: Статьи о
Достоевском. 1971-2001. СПб., 2001. С. 297-302). Он является
постоянным участников научных конференций, проходящих в Музее и постоянным
автором сборников «Достоевский и мировая культура».
272

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
риода») Музей стал притягательным для дружеского
литературного общения. Особенную атмосферу этого странного подвала,
плохо вязавшегося с представлением о музее, описал В. Кривулин:
«В 1971 г. советское партийно-писательское начальство с грустью
осознало, что грядет 150-летний юбилей автора „Бесов" и что все
прогрессивное человечество под водительством ЮНЕСКО
готовится торжественно отметить эту дату. Ленинградский обком
после долгих колебаний разрешил устроить литературный музей
на последней квартире Ф.М.Достоевского. Музей должен был
открыться в ноябре, но в июне на просторах расселенной
коммуналки еще гулял вольный ветер, а будущие экспонаты были
свалены в сыром подвале неподалеку, на улице Марата. В сотрудниках
грядущего музея оказалось много моих знакомых — филологов
и поэтов. Филологи трудились над экспозиционными планами,
а поэты сторожили подвал или в качестве разнорабочих что-то
куда-то таскали. Обстановка была трогательно домашней,
подвальная плесень располагала к длительным чаепитиям и задушевным
беседам. Я заходил туда, как в Сайгон, — узнать новости,
услышать очередное творение Олега Охапкина, Петра Чейгина, байки
Федора Чирскова или Беллы Улановской.
В подвале, по милости сердобольной дворничихи, осел
вороненок со сломанным крылом, весь какой-то облезлый, но
веселый. В наши разговоры он не вмешивался...»11. Это
воспоминание поэта нельзя рассматривать как точное документальное
свидетельство: решение о создании музея было принято не в
1971 г., а значительно раньше; в июне 1971 г. ветер уже не гулял
«на просторах расселенной коммуналки» — здание в основном
было готово для размещения экспозиций; Петр Чейгин работал в
Музее уже в «постподвальный» период. Однако атмосфера этого
«подвального периода» передана весьма точно. И «облезлый»
вороненок, принесенный в подвал первой уборщицей музея Ольгой
Сергеевной Павской, действительно жил там какое-то время и,
хотя и причинял немало хлопот, был полноправным участником
всего, что там происходило. Ольга Сергеевна, пожалевшая ворона,
оказалась, по какому-то стечению обстоятельств, совсем не
случайным человеком среди первых сотрудников Музея. Во время
войны она потеряла мужа и сына, погибших в один день, в одном
бою. Теперь это была старая одинокая женщина. Она жила в
одном из «достоевских» домов на Свечном переулке, непонятно
11 Кривулин В. Охота на мамонта. СПб., 1998. С. 182-183.
273

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
как кормила и содержала огромную армию кошек. К Музею и всем
сотрудникам она прикипела душой и сопереживала всему, что было
с ним связано. Больше всего ее занимали люди — как
сотрудники, так и те, кто к ним приходил. О каждом у нее было свое
мнение, многие получили весьма меткие определения. Так, Сергея
Довлатова, жившего неподалеку, на ул. Рубинштейна, и иногда
заходившего в подвал, Ольга Сергеевна называла «большим
писателем», и это было точно во всех отношениях. Человеческий
смысл всего происходившего был для нее гораздо важнее
событийной канвы. За 30 лет существования Музея немало людей
успело поработать для него. Ольга Сергеевна находится в начале
этой длинной вереницы, и она неотделима от истории Музея
«подвального периода».
Общественный интерес к будущему музею был весьма
ощутимым. Он подтверждал давно назревшую необходимость его
появления («материализации»). Своим возникновением Музей
заполнял некую пустоту, зияние, органично устанавливая связь
между Достоевским и живым литературным процессом (их
родство определялось «запретом» и подозрительным отношением
со стороны властей). Не случайно впоследствии в Музее
Достоевского возник «Клуб-81», объединивший писателей и поэтов
андеграунда («второй культурной действительности»). Само
понятие литературного «андеграунда» перекликалось с «подпольем»
Достоевского, напоминало о его «подпольном» герое, а также
немного о том подвале, который был покинут, как только стало
возможно перебраться в основное здание Музея, но который
навсегда остался своеобразной «вехой» в истории Музея.12
Однако обратимся снова к началу. Мемориальная квартира
была восстановлена по архивным планам дома и по
воспоминаниям современников писателя. По фотографии В.Таубе, сделанной
вскоре после смерти писателя, был реконструирован его кабинет.
Проблема оформления мемориальной квартиры была предметом
долгих дискуссий. Воссоздать ее буквально такой, какой она была
при жизни писателя, не представлялось возможным: мемориаль-
12 Вообще с подвалами Музею «везло». Когда коллекция стала расти и
явно не хватало помещений для хранения фондов, Музей получил еще один,
правда, просторный, но также весьма сырой и негодный для хранения
музейных предметов подвал все по той же ул. Марата. Здесь значительная
часть разросшейся коллекции музея хранилась около 10 лет, до 1998 г.,
когда потоп, вызванный тушением пожара, возникшего в верхнем этаже
здания, заставил срочно эвакуировать все предметы в основное здание на
Кузнечный пер.
274

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТК ВРЕМЕНИ
ные предметы Достоевского сохранились в очень небольшом
количестве13, подлинных предметов мебели, быта не сохранилось
совсем. Именно поэтому было принято решение не стремиться в
полноте воссоздать какую-то типовую квартиру, которая не имела
бы ничего общего с той, в которой жил Достоевский, но,
воспользовавшись всеми имеющимися сведениями, подчас очень
скупыми, дать живое представление о том, как жила семья
Достоевских, дать почувствовать присутствие личности самого
писателя, с его отношением к семье, вкусами, привычками, а главное —
с его напряженной творческой работой.
Большой вклад в дело создания Музея внес внук писателя
Андрей Федорович Достоевский (1908-1968), собравший ценную
коллекцию, посвященную памяти его знаменитого деда. Ему не
довелось дожить до дня открытия Музея, о котором он мечтал.
Однако решение о создании Музея Достоевского было принято
еще при жизни Андрея Федоровича, и он завещал свою коллекцию
будущему Музею. Это собрание стало его основой.
Некоторые предметы из семейного собрания передали в
Музей правнуки писателя Д. А. и Т. А. Достоевские (бюро, шкафчик
и др.) — теперь эти предметы находятся в экспозиции
мемориальной квартиры.
Семейные реликвии передала в Музей внучатая племянница
Достоевского Мария Владимировна Савостьянова (1894-1982),
внучка младшего брата писателя Андрея Михайловича. Наиболее
ценные материалы этого собрания также находятся в экспозиции.
Рядом с мемориальной квартирой была открыта большая
литературная экспозиция, посвященная жизни и творчеству
Достоевского. Навсегда памятны долгие, содержательные и глубокие
беседы с Т. Н. Воронихиной о том, каким виделся образ этой
экспозиции сотрудникам Музея и ей как художнику. В соединении
научного понимания жизни и творчества Достоевского с
художественным представлением о возможностях подачи большого
и сложного материала рождался образ Музея, разрабатывались
принципы представления экспонатов — создавалась цельная
концепция Музея. Научно-экспозиционной работой Музея в этот
период руководила Нина Моисеевна Перлина (Nina Perlina — ныне
профессор кафедры славистики Университета штата Индиана,
13 См., наприм.: Описание рукописей и изобразительных материалов
Пушкинского Дома. [T.] Y: И.А. Гончаров. Ф. М.Достоевский. М.; Л., 1959. Раздел
«Личные вещи Ф.М.Достоевского и памятные предметы» насчитывает
здесь всего 15 номеров.
275

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
США). Первая литературная экспозиция Музея,
просуществовавшая до начала 1990-х гг., была результатом глубоко
продуманного синтеза научного и художественного постижения
творческого мира Достоевского.
В работе над этой экспозицией приходилось преодолевать
трудности «идеологического» характера. Сложно было,
например, решить тот узел экспозиции, который был посвящен роману
«Бесы». В разделе «Достоевский и современность» невозможно
было показать отражение Достоевского в критике рубежа веков,
так как здесь нельзя было обойтись без упоминания русских
религиозных философов, живших после революции в эмиграции
(Д.Мережковский, Н.Бердяев, С.Булгаков и др.). Их имена
вообще можно было произносить только в сопровождении
отрицательных эпитетов. Сложную проблему представляло
экспонирование иконы Достоевского (одного из немногих сохранившихся
мемориальных предметов) — в кабинете писателя.14 Все это
могло быть квалифицировано как пропаганда реакционной
идеологии и религии. Сегодня такие трудности кажутся нелепыми, но в те
годы все превращалось в нешуточное препятствие и грозило
искажением правды о писателе. Все эти проблемы требовали какого-
то оптимального решения, которое давало бы посетителю
правдивое представление о Достоевском и не вызвало бы
нежелательного внимания к Музею со стороны идеологических кураторов. В
первой экспозиции было найдено такое решение. Те стороны
творческого, духовного мира Достоевского, которые нельзя было
наглядно показать посетителю, восполнялись устным рассказом
сотрудников во время экскурсий.
Одновременно с большой работой по комплектованию
коллекции Музея шла работа по изучению всего объема научной
литературы о Достоевском, обследовались архивы и фонды музеев
(см. Боград. С. 239). Собранные материалы нашли свое место в
литературной экспозиции. Оформление, предложенное Т. Н.Во-
ронихиной: панно с изображениями очертаний Петербурга
Достоевского, лаконичные и выразительные приемы, позволявшие
ощутить атмосферу романов (например, условный образ
«каморки Раскольникова»), — все это придавало литературной
экспозиции образную цельность, сообщало нужное настроение. Помимо
своих содержательных достоинств, для начала 1970-х гг. литера-
14 См.: Ковина Е.В. Личная икона Ф.М.Достоевского // Достоевский и
мировая культура. СПб., 2001. № 16. С. 143-151.
276

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
турная экспозиция Музея Достоевского представляла собой
несомненное достижение в области музейного оформительского
дела.
На протяжении всех 30-ти лет, прошедших со дня открытия,
в Музее постоянно велась научная работа. До ноября 1971 г. эта
работа была направлена к главной цели — созданию Музея, так
как для этого нужно было не просто собрать экспонаты, но
выработать концепцию Музея, выполнить детальную проработку всех
разделов экспозиции. И теперь, в «обратной перспективе» лет,
особенно ощутимо, что период создания Музея был одним из
самых творчески интенсивных в его истории.
После открытия Музея, когда снизился накал
научно-экспозиционной деятельности, возникла настоятельная потребность в
доработке целых блоков вопросов, которые возникли в процессе
создания первой экспозиции. Необходимо было продолжить
научное комплектование фондов Музея, которые были еще очень
бедными: первая экспозиция почти не оставила экспонатов в
хранилище. Разыскания нужно было вести по всем направлениям:
предметы быта, мебель XIX в.; книги, особенно те, что входили
в библиотеку Достоевского; виды Петербурга и всех мест, где
побывал в своей жизни Достоевский; работы художников по
произведениям Достоевского; материалы театральных постановок и
экранизаций по произведениям Достоевского и др. За годы
существования Музея его коллекция многократно увеличилась, и к
началу 2005 г. основной фонд насчитывает более 18 000
предметов, научно-вспомогательный — около 15 500 и научная
библиотека — около 26 000 книг. Собирательская работа по-прежнему
остается важнейшей составляющей деятельности Музея.
Концепция Музея с первых шагов его существования
предполагала, что он станет центром по изучению жизни и творчества
Достоевского. После 1971 г. появилась возможность заниматься
исследованиями не только музейно-прикладного характера, но и
такими, которые имеют самостоятельное значение. Научная
деятельность начала интенсивно развиваться в Музее в 1970-е гг.
Начиная с 1974 каждый год, в ноябре, приуроченные ко дню
рождения Достоевского, в Музее проходят научные конференции
«Достоевский и мировая культура». Первые конференции сразу
стали событием в интеллектуальной жизни Ленинграда.
Участвовать в них охотно соглашались крупные исследователи творчества
Достоевского, философы, филологи разных научных направлений.
277

МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
Большой общественный интерес неизменно вызывали
выступления Г. С. Померанца, который с того времени стал постоянным
участником конференций, и всегда на его докладах небольшой
зал Музея бывал переполнен.
Общая атмосфера первых конференций была особенно
приподнятой. Для многих Музей в эти дни становился местом, где
можно было свободно обмениваться мыслями, находить отклик
своим идеям, сомнениям, надеждам. Не так много было таких мест
в Ленинграде в «застойные» 1970-е гг. В это время отечественная
филологическая наука, изучение русской литературы приобрели
какое-то особое общественное значение. Ученые и критики,
стремившиеся к свободному научному исследованию, вызывали
неодобрительное внимание со стороны властей. Не только поэт
оказывался в России «больше, чем поэт», но и ученый, не
склонный развивать свои научные идеи в фарватере «спущенных»
идеологических указаний, становился общественно значимой
фигурой с оттенком оппозиционности. Научная
литературоведческая статья порой приобретала более обширную аудиторию,
чем та, на которую она могла быть рассчитана по самому своему
жанру. Все эти особенности времени как-то отчетливо
проявлялись во время музейных научных конференций 1970-х гг. Доклады
Л. 3. Копелева, Р. Д. Орловой, В. Вс. Иванова, Ю. Ф. Карякина,
приглашенных к участию сотрудниками Музея, становились
событиями, их обсуждали в кулуарах конференции. Привлекали
внимание личности докладчиков. Конференции в Музее приобрели
репутацию свободных и интересных собраний, слишком
свободных, по мнению начальства и специальных органов,
курировавших идеологию.
Конференции «Достоевский и мировая культура» оказались
жизнестойким начинанием. К настоящему времени (2004) их
прошло уже двадцать восемь, и всегда оказывается много желающих
принять в них участие, выступить с докладами. По-прежнему
много разных людей наполняет зал Музея. Время сообщает
новые черты конференциям, которые проходят в последние годы,
особенно в послеперестроечный период. Стало намного больше
участников из других стран. Конференции приобрели отчетливо
выраженный международный характер. В их работе принимают
участие ученые из Японии, Польши, Франции, Чехии, США,
Канады, Румынии, Германии, Финляндии, Италии, Венгрии,
Австралии, Норвегии, Израиля, Великобритании и др. стран.
Произошли существенные изменения и в спектре тем, которые
278

МУЗЕЙ H КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
обсуждаются во время конференций, появились участники
нового поколения. С 1993 г. стали выходить сборники «Достоевский
и мировая культура», по большей части включающие в себя
доклады, прочитанные на конференциях, а также публикации
архивных документов и др. материалов, посвященных Достоевскому.
Сборники поочередно издаются Московским отделением Общества
Достоевского и Литературно-мемориальным музеем Достоевского
в Петербурге. В настоящее время вышло уже 20 выпусков под
общей редакцией К. А. Степаняна. Музеем изданы №№ 1 (в 3-х
частях), 2,6,11, 13, 15, 16, 18, 19, 20.
Пройдут еще годы, и можно будет оценить все, что
происходило и происходит в Музее в перспективе времени: новые
экспозиции и выставки, проекты, связанные с современными
компьютерными технологиями, издательские программы. Музей, согласно
требованию времени, вступил в совершенно новый этап своего
существования, о котором еще предстоит написать.
279

Наталья Туймебаевна
Ашимбаева
— кандидат филологических наук, доцент,
директор петербургского
Литературно-мемориального музея Ф. М.Достоевского.
В 1968 году окончила филологический
факультет Ленинградского университета.
Изучала русскую литературу конца XIX — начала
XX века в Блоковском семинаре профессора
Д.Е.Максимова. Еще с университетских лет в
центре ее научных интересов — творчество
Достоевского, А. Блока, И. Анненского.
С 1969 по 1977 год работала в
Литературно-мемориальном музее
Ф.М.Достоевского, была в первом составе его
сотрудников, создававших музей. С 1977 по 1994 год
работала ученым секретарем в академической
комиссии по изучению художественного
творчества, научным сотрудником в Музее-
квартире А. Блока, преподавателем кафедры литературы в Институте культуры
им. Н.К.Крупской. В 1994 году вернулась в Музей Достоевского в качестве
директора.
В 1985 году при кафедре русской литературы ЛГУ защитила диссертацию на
тему «Русская классическая литература в критике И. Анненского».
Н. Ашимбаева — автор статей и публикаций по истории русской литературы
XIX — нач. XX в. Принимала участие в работе российских и международных
симпозиумов и конференций, посвященных творчеству Достоевского, в Гаминге
(Австрия), Нью-Йорке, Ноттингеме (Великобритания), Дрездене, Тиба (Япония),
Баден-Бадене, Женеве, а также конференций и семинаров, посвященных
музейному делу (в Петербурге, Москве, Киеве, Пятигорске).
Основные публикации:
И.Анненский. Книги отражений. М.: Наука, 1979 (Подготовка части текстов,
примечания).
Властитель дум: Ф.М.Достоевский в русской критике конца XIX — начала
XX века. СПб., 1997 (Подготовка текстов, вступительная статья и примечания).
Музей Достоевского в Петербурге. СПб., 1999 (в соавторстве с В. Бирон).
Статьи и публикации о творчестве Достоевского в различных сборниках.
Публикации по музейному делу в специальных изданиях.

СОДЕРЖАНИЕ
От автора 3
I
«БЕДНЫЕ ЛЮДИ» — КОМИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКА
Начало развития комизма Достоевского в ранних произведениях 7
СНЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
И ПУШКИНСКИЙ СЛОЙ В ПЕТЕРБУРГСКИХ СНАХ
В «ПРЕСТУПЛЕНИИ И НАКАЗАНИИ» 17
ЛЕКСЕМА «КНЯЗЬ» В КОНТЕКСТЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
ДОСТОЕВСКОГО 25
КНЯЗЬ МЫШКИН КАК КОМИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЖ
Комическое между полюсами смешного и трагического,
прекрасного и безобразного 37
ОТРАЖЕНИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ДИККЕНСА
В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО 46
ШВЕЙЦАРИЯ В РОМАНАХ «ИДИОТ» И «БЕСЫ»
К вопросу о поэтике топонима у Достоевского 56
ОСОБЕННОСТИ «СЕРДЦЕВЕДЕНИЯ» ДОСТОЕВСКОГО 67
II
А.МАЙКОВ. ПИСЬМА К ДОСТОЕВСКОМУ. 1867-1878
Вступительная статья — Тексты — Примечания 91
III
ДОСТОЕВСКИЙ В РУССКОЙ ФИЛОСОФСКО-КРИТИЧЕСКОЙ
МЫСЛИ КОНЦА XIX — НАЧАЛА XX В 171
ДВОЙНИК ИЛИ «ЗАСЛУЖЕННЫЙ СОБЕСЕДНИК»
Некоторые вопросы поэтики Достоевского в свете взглядов
А. Ухтомского на человека и его отношения
с окружающим миром 200
IV
ДОСТОЕВСКИЙ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ И. АННЕНСКОГО 213
СЕРДЦЕ КАК ОБРАЗ ЛИРИКИ И. АННЕНСКОГО 225
ТУРГЕНЕВ В КРИТИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ И. АННЕНСКОГО 236
И. АННЕНСКИЙ. ЗАМЕТКИ О ГОГОЛЕ, ДОСТОЕВСКОМ,
ТОЛСТОМ
Вступительная статья — Тексты — Примечания 249
V
МУЗЕЙ В КОНТЕКСТЕ ВРЕМЕНИ
267

ISBN 5-902238-14-5
Ашимбаева H. Т. Достоевский. Контекст творчества и времени.
СПб.: «Серебряный век», 2005 — 288 с.
Жизнь и творчество Достоевского — главная тема многолетних исследований Натальи
Ашимбаевой, которой она занимается и как ученый, и как сотрудник (а с 1994 г. директор)
Музея Ф.М.Достоевского в Петербурге. В книге «Достоевский. Контекст творчества и
времени» собраны статьи и публикации, созданные на протяжении последних лет. В первом
разделе книги проблемы творчества Достоевского исследуются в широком историко-
культурном контексте. Важное значение для изучения биографии Достоевского периода его
пребывания в Европе ( 1867-1871 ) имеют письма к нему А. Майкова, впервые подготовленные
к печати и прокомментированные Н. Ашимбаевой еще в 1984 г. (публикуются, с
дополнениями и исправлениями, во втором разделе сборника). В книге также рассмотрены некоторые
преломления творчества Достоевского в литературе XX века (раздел третий). Четвертый
раздел посвящен темам и образам критической прозы И.Анненского, исследование наследия
которого явилось отдельной темой автора. Завершает сборник статья «Музей в контексте
времени», написанная к 30-летнему юбилею петербургского Литературно-мемориального
музея Ф.М.Достоевского.
Почти все работы, вошедшие в книгу, были ранее напечатаны в разных научных
изданиях; для этого сборника они заново отредактированы, обновлен и существенно пополнен
справочный аппарат.
ИЗДАТЕЛЬСТВО
негосударственное учреждение культуры
«СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК»
Санкт-Петербург, наб. р. Фонтанки, д. 34
e-mail: silverage@peterlink.ru
Художественная и техническая редакция: В. В.Уржумцев
Верстка: Г. Ф. Груздева
Корректура: Е.П.Пирогова, И.А.Осницкая