и * л
Издательство
иностранной
литературы
H. PAUL
PRINZIPIEN
DER SPRACHGESCH1CHTE
HALLE
1937
Г. ПАУЛЬ
ПРИНЦИПЫ
ИСТОРИИ ЯЗЫКА
Перевод с немецкого
под редакцией
А. А. Холодовича
Вступительная статья
С. Д. Кацнельсона
ИЗДАТЕЛЬСТВО
IIII О С Т Р А Н Н О 1'1 ЛИТЕРАТУРЫ
Москва, 1960
АННОТАЦИЯ
«Принципы истории языка» Германа Пауля являются клас-
сическим трудом, отражающим концепцию «младограмматизма»
в языкознании. В своем труде автор касается всех основных
вопросов теоретического языкознания.
Книга Пауля, несмотря на утрату младограмматиками своего
прежнего ведущего положения в науке, представляет актуальный
интерес и в наши дни и может быть рекомендована для лингви-
стов всех специальностей.
Редакция литературы по вопросам филологии
г. ПАУЛЬ
ПРИНЦИПЫ ИСТОРИИ языка
Редактор 3. Н. ПЕТРОВА
Технические редакторы И. М. Лагутина н М. П. Грибова
Сдано в производство 4/VI 1959 г.	Подписано к печати 11/1 I960 г.	Бумага 60x92’/hl=a
=15,6 бум. л. 31,2 печ. л. Уч.-изд. л. 33,5. Изд. № 13/3917. Цепа 22 р. 10 к. Зак. 606.
ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва. Ново-Алсксеевская, 52.
Типография № 2 им. Евг. Соколовой УПП Ленсовнархоза. Ленинград,
Измайловский пр., 29,
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ
«Принципы истории языка» Германа Пауля широко известны
как классический труд, содержащий теоретическое обобщение
взглядов младограмматического направления, господствовав-
шего в зарубежном — а до некоторой степени и в русском —
языкознании в последней четверти прошлого и первой четверти
нынешнего столетия. «Катехизис младограмматизма» — так
иногда называют эту книгу. «Очень хорошее общее сочинение по
истории языка в изложении, хотя и не популярном, однако
ясном»1, — так отзывался об этой книге выдающийся русский
компаративист Ф. Ф. Фортунатов, основатель московской школы
языкознания, родственной по своей ориентации немецкому
младограмматизму.
Труд Пауля, первое издание которого появилось в 1880 г.
(последнее, пятое, издание вышло посмертно в 1937 г.), предста-
вляет актуальный интерес и в маши дни, несмотря на утрату
младограмматиками их прежнего положения в науке. Значитель-
ные успехи сравнительно-исторического и сравнительно-типоло-
гического языкознания за последние десятилетия, а также дости-
жения фонологии, лингвистической географии и т. д. сильно
расшатали теоретические устои младограмматической теории и
дискредитировали ее отправные положения. Теперь вряд ли уже
отыщется лингвист, готовый всерьез отстаивать субъективно-
психологические воззрения позитивистского языкознания и его
понимание движущих сил языкового развития. И все же непро-
стительной ошибкой было бы окончательно сбросить младограм-
матизм со счетов как отжившее свой век учение. Младограмма-
тизм все же удерживает за собой ряд существенных позиций
в современном советском и зарубежном языкознании, несмотря
на все успехи новых методов в исследовании языка. В одной —
притом решающей — отрасли лингвистических исследований,
в области внутренней истории языка, или, как ее еще называют,
исторической грамматики, младограмматизм по-прежнему играет
доминирующую роль, предопределяя отбор и систематизацию
фактического материала. То повое, что новейшие исследователи,
1 Ф. Ф. Фортунатов, Избранные труды, т. I, М., 1956, стр. 29.
5
л прежде всего структуралисты, вносят в историю языка, в коли-
чественном отношении еще весьма незначительно, а в качествен-
ном отношении нередко представляет собой лишь внешнюю
орнаментацию младограмматических схем структуралистской
терминологией. Не удивительно поэтому, что вузовское препо-
давание истории языка и теперь еще может опираться только па
учебники и учебные пособия, составленные младограмматиками
и их единомышленниками.
Преодоление младограмматизма в теории и практике лингви-
стического исследования — задача назревшая, но далеко еще не
решенная, задача, которую еще только предстоит решить кол-
лективными усилиями специалистов по истории различных
языков.
Для решения этой задачи необходимо глубокое изучение
младограмматизма и родственных ему направлений. Неоценимую
услугу в этом отношении может оказать труд Пауля, дающий
развернутое представление об эмпирической базе и теоретиче-
ских положениях младограмматической теории языка.
Младограмматическое направление возникло в Германии
в 70-х годах прошлого века. Виднейшими представителями этого
направления были А. Лескин, Г. Остхоф, К. Бругман, Б. Дель-
брюк, Г. Пауль, В. Брауне и др. В России к младограмматиче-
скому направлению близко примыкала московская лингвистиче-
ская школа во главе с Ф. Ф. Фортунатовым и несколько менее
тесно— казанская школа во главе с И. А. Бодуэном де Куртенэ.
К младограмматическим взглядам примыкали также скандинав-
ские исследователи С. Бугге и К. Вернер, французы М. Бреаль
и отчасти Ф. де Соссюр, итальянец Г. И. Асколи, американский
филолог У. Д. Уитни и др. Впрочем, что касается Ф. де Соссюра,
то в своей общетеоретической позиции он, как и Бодуэн де Кур-
тенэ, с самого начала обнаруживает ряд своеобразных черт, за-
метно отличающих его от собственно младограмматической тео-
рии языка.
Новое направление в развитии сравнительно-исторического
языкознания сложилось на основе многочисленных наблюдений
и открытий, позволивших глубже осветить историю индоевропей-
ских языков. Систематические наблюдения над живым произно-
шением, изучение физиологических и акустических условий звуко-
образования и взаимодействия звуков в потоке речи привели
к выделению фонетики как специальной лингвистической
дисциплины. Фонетический подход к показаниям исторических
памятников освободил исследователей от аберрации письма и со-
действовал выявлению реальных процессов, скрытых за буквен-
ными начертаниями. Особое значение для исторической фоне-
тики имело открытие позиционности или «комбинаторное™»
ряда фонетических процессов и влияния морфологии на измене-
ния в звуковом составе слов. В итоге младограмматикам уда-
6
точнее сформулировать звуковые закон ы, пайдеппыс
Л°нователями индоевропейского языкознания, и устранить ряд
мнимых исключений из этих законов. В области грамма-
тики новая эпоха ознаменовалась открытием ряда морфологи-
ческих процессов, по-новому осветивших становление и роль
флексии в грамматическом строе языка. Предшественники
младограмматиков склонны были переоценивать флексию, рас-
сматривая ее как высшее проявление грамматического строя и
отождествляя утрату флексии с деградацией грамматического
строя. Для объяснения возникновения флексии они прибегали
к теории агглютинации, согласно которой флективные формы —
это результат сращения первоначально неоформленных одно-
сложных слов-корней.
Новые открытия показали, что в процессе развития флексии,
кроме агглютинации, играют роль еще и другие морфологические
процессы — сдвиги границ между морфемами внутри слова
(переразложение и опрощение) и аналогическое выравнивание
форм. Стало очевидным, что «корни» не являются преимуще-
ством древнейшего состояния языка, что корни в языке суще-
ствуют постоянно, меняясь соответственно с изменением дру-
гих морфем в слове. Новое, более глубокое понимание природы
флексии сопровождалось признанием равноценности других
средств выражения грамматических функций. К числу этих
средств относились словопорядок, служебные слова, интонации,
ударение и др. Углубление фонетических и грамматических зна-
ний дало огромный толчок развитию этимологии. Много-
численные этимологические изыскания показали теперь, что зву-
ковые изменения и изменения значений протекают, как правило,
независимо друг от друга. Изучение смысловых изменений выде-
лилось вследствие этого в особую лингвистическую дисцип-
лину — семасиологию. Новые исследования осветили по-но-
вому и такие вопросы, как процесс расщепления языков и обра-
зования диалектов.
Новое, более глубокое понимание лингвистических фактов по-
влекло за собой пересмотр основных теоретических положений,
сложившихся в первой половине XIX в. под несомненным влия-
нием идеи романтизма. Компаративисты первого призыва усма-
тривали в основе всех языков мира единый процесс развития от
изначального аморфного состояния, характеризуемого суще-
ствованием изолированных слов-корней, через агглютинацию
к флексии. Чтобы примирить эту теорию единого морфологиче-
ского развития всех языков с реальным многообразием грамма-
тических структур, высказывались фантастические догадки вроде
Умозрительной теории В. Гумбольдта, согласно которой специ-
фика каждого языка, его «внутренняя форма», обусловлена «на-
циональным духом», остающимся неизменным и тождественным
всем протяжении развития данного языка. Рассматривая
процесс образования грамматического строя как процесс обра-
7
зования флексии и расценивая распад флексии как проявление
деградации языка, некоторые компаративисты старшего поколе-
ния, как, например, А. Шлейхер, выделяли в истории языков
два периода — доисторический период творческого развития
языка и позднейший, исторический, период разрушения и дегра-
дации языкового строя, отрицая, таким образом, наличие твор-
ческих процессов в исторической жизни языков.
Младограмматики и родственные им направления реши-
тельно разделались с спекулятивными идеями ранней компара-
тивистики — идеями исключительности флексии, единого мор-
фологического процесса, гумбольдтианского «национального
духа» и метафизического противопоставления доисторического
развития историческому. Разочарование в глоттонических тео-
риях Гумбольдта и Шлейхера побудило младограмматиков отка-
заться от философского рассмотрения языка и заняться эмпири-
ческими исследованиями истории конкретных языков н языко-
вых групп. Такому умонастроению во многом способствовал
господствовавший в буржуазной научной мысли того времени
позитивизм с его пренебрежением ко всякой философии. Младо-
грамматиков не интересуют больше такие общие вопросы фило-
софии языка, как соотношение языка и мысли, причины различия
структуры отдельных языков и т. п. Их теория индуктивна, они
сознательно ограничивают себя выводами, которые, как им
кажется, непосредственно вытекают из эмпирического исследо-
вания истории языков. Если, несмотря на это, теория позити-
вистского языкознания все же несвободна от ряда априорных
и умозрительных положений, то это недостаток всякого узко-
эмпирического исследования, которое, пренебрегая философией,
нередко, как заметил Энгельс, оказывается в плену у филосо-
фии, притом чаще всего самой скверной.
Г. Пауль в своей книге подробно знакомит читателя с со-
держанием основных разделов языкознания, как они сложились
в результате исследований нового направления, и выясняет об-
щие предпосылки исторического исследования языка. В своем
изложении Пауль, естественно, отражает преимущественно
взгляды немецких младограмматиков, а в ряде случаев выска-
зывает индивидуальную точку зрения, не совпадающую с точ-
кой зрения других представителей современного ему языкозна-
ния.
Из специальных разделов книги наименьший интерес пред-
ставляет, пожалуй, глава III, посвященная звуковым измене-
ниям. Общие фонетические взгляды Пауля значительно уста-
рели не только в сравнении с современной фонологией, но и
в сопоставлении с трудами казанской лингвистической школы,
впервые внесшей понятие фонемы в языкознание. В некоторых
случаях, впрочем, Пауль несколько приближается к понятию
фонемы. Так, Пауль различает устойчивый слуховой образ и из-
менчивые артикуляторные воспроизведения звука речи, при этом
8
но слуховой образ он считает основой существования звука
ИМеН как константного, закрепленного узусом образования,
гт^уль не вычленяет смыслоразличительной функции в качестве
снования для отграничения звуков речи ст их позиционных
аоиантов; тем не менее он ясно отдает себе отчет в том, что
количество звуковых оттенков всегда превосходит количество
основных звуковых единиц, поскольку «наиболее близкие ва-
рианты очень часто взаимно исключают друг друга, и если счи-
тать за один звук те оттенки, которые с точки зрения практи-
ческих потребностей можно и не разграничивать, то в пределах
данного диалекта их число примерно совпадает с числом букв,
имеющихся в алфавите» (§ 267). Впрочем, дальше отдельных
эпизодических замечаний Пауль в этом направлении не идет.
В части исторической фонетики Пауль правильно подчеркивает
чисто эмпирический, констатирующий характер так называемых
«звуковых законов», из перечня которых складывается раздел
исторической фонетики младограмматической истории языка.
«Звуковой закон, — резонно замечает Пауль,— не содержит
в себе указаний на то, что непременно должно наступить всякий
раз при данных общих условиях, он констатирует лишь регуляр-
ность внутри определенной группы исторических явлений»
(§ 46). Звуковой «закон» не является, следовательно, законом
в том смысле, как его понимает химия или физика. Пауль пра-
вильно подчеркивает неполноценность зарегистрированных фоне-
тикой «законов», но он ошибается, отрицая возможность подлин-
ных звуковых законов в языкознании. Гораздо глубже на
эти вещи смотрела казанская школа, представитель которой
Н. В. Крушевский в прямой полемике с Паулем отстаивал «су-
ществование всеобщих звуковых... законов, по природе своей
ничем не различающихся от законов физических или химиче-
ских»1. Крушевский ссылался при этом на сходные звуковые
изменения, наблюдающиеся в разных языках и в разные эпохи
одного и того же языка.
В главе о смысловых изменениях отправным пунктом всех
своих рассуждений Пауль делает разграничение узуальных (т. е.
внеконтекстных) и окказиональных (конкретизированных в ин-
дивидуальном речевом акте) значений слов. Пауль подробно
описывает средства «индивидуализации» слова (то есть превра-
щения узуального значения в окказиональное в конкретной
речи), выступая в этой области как предшественник учения
Ш. Балли об актуализации слов в предложении2.
Особого внимания заслуживают содержащиеся в семасиоло-
гической главе полемические замечания против так называемых
«общих значений» (§ 53). Сторонники «общих значений» и,
1 Н. В, Крушевский, Очерк науки о языке, Казань, 1883, стр. 60.
,л„2 Ш. Балли, Общая лингвистика и вопросы французского языка, М.,
’955, стр. 87 и сл.
9
в частности, Штейнталь, с которым полемизирует Пауль, отри-
цают полисемию и все значения многозначного слова так или
иначе сводят к единому всеохватывающему значению. Пауль
формулирует критерии несводимое™ полисемии к моносеми и,
позволяющие отличить окказиональные значения слова от обосо-
бившихся в процессе развития производных значений. Рассужде-
ния Пауля об «общих» значениях представляют злободневный
интерес в связи с стремлением структуралистов использовать
«общие значения» для защиты соссюриаиского тезиса о «парал-
лелизме» языка и мышления.
Основное содержание семасиологической главы образует
классификация типов смысловых изменений. Причину изменения
значений Пауль усматривает в неустойчивости индивидуальной
психики, порождающей постоянные колебания и передвижения
границы между узуальным и окказиональным значением в слове.
Возникающие таким путем изменения в объеме лексического
значения составляют, по Паулю, сущность не только процессов
сужения и расширения значений, но также процессов метафо-
рического семообразования. Отождествление метафорических
процессов с изменениями в объеме значений слов вызвало за-
конные упреки и послужило основанием для обвинений Пауля
в логицизме (ср. полемику с Вундтом в сноске к § 62). Го-
раздо существеннее, однако, другой, более общий недостаток
концепции Пауля. Рассматривая развитие значений как ре-
зультат отклонений и колебаний, вызванных неустойчивостью
индивидуальной психики и словоупотребления, Пауль иска-
жает действительную сущность процесса семантического раз-
вития, упуская из виду его объективные основания и обще-
ственно-историческую обусловленность. Значения слов — это
добытые в процессе общественного развития абстракции,
своеобразные отражения объектов действительности. Объем и
содержание значений, если отвлечься от вторичных, чисто сти-
листических наслоений в лексике, своеобразно отражает реаль-
ные различия вещей. Рассматривать лексические значения как
продукт случайных индивидуально-психологических процессов —
значит отстаивать идеализм и субъективизм в важнейшем во-
просе семасиологии.
Много места Пауль отводит в своей книге вопросам грамма-
тики. Особенно подробно рассматриваются им морфологические
процессы, протекающие в флективных — словообразовательных
и словоизменительных — рядах (процессы обособления и ана-
логического выравнивания формальных рядов, процессы пере-
разложения слова и выделения новых аффиксов и др.). В связи
с рассмотрением флективных рядов Пауль выделяет понятие си-
стемы языкового строя и подразумеваемых ею отношений. «От-
дельное языковое явление, — замечает Пауль, — можно исследо-
вать только при постоянном учете всей совокупности языкового
материала, только таким путем можно прийти к познанию при-
Ю
пй связи» (§ 178). Понятие системы должно, по мысли
найти себе приложение и пне специальной области мор-
ж^огии «Если история развития значений слов,— продолжает
_____станет когда-нибудь самостоятельной отраслью науки, то
°на должна будет самым тщательным образом исследовать эти
соотношения».
Пауль высказывает здесь мысли, подробнее развивавшиеся
казанской школой, а также Ф. де Соссюром и структуралистами.
Значение этих высказываний Пауля не следует переоценивать,
так как в явном противоречии со сказанным Пауль тут же до-
бавляет, что «для соотношений языковых явлений между собой
характерно как раз отсутствие всеобщих логических связей» и
что «в этой области мы постоянно сталкиваемся со случай-
ностью». Системные отношения и причинные связи приносятся
им, таким образом, в жертву предвзятой идее о безраздельном
господстве случайности в языке.
Характеризуя исторические изменения в области словообра-
зования, Пауль особо выделяет сдвиги в «отношениях произ-
водное™». Так, немецкие имена деятеля с суффиксом -ег в древ-
нюю пору образовывались не непосредственно от глагола, а от
отглагольных имен действия. Связь таких имен с глаголом
была, следовательно, в древневерхненемецком опосредованной.
Впоследствии эта связь становится прямой: в современном не-
мецком языке такие имена деятеля производятся уже непосред-
ственно от глагола (§ 169). В ходе исторического развития
могут коренным образом изменяться отношения между произво-
дящим и производным словом. Так, в средневерхненемецком
глагол gitesen «быть жадным» был производным от существи-
тельного git «жадность», в новонемецком же глагол geizen по-
служил исходной базой для образования существительного Geiz
(§ 168). Разграничение исторической и актуальной деривации
показывает, что Пауль в ряде случаев сознавал недопустимость
подмены синхронных соотношений диахронными, хотя и не
в столь ясной форме, как современное языкознание.
Специальные главы посвящены рассмотрению проблемы ча-
стей речи и членов предложения. В главе о частях речи Пауль
убедительно показывает, что традиционная, унаследованная от
античной грамматики классификация частей речи носит чисто
эмпирический характер и страдает отсутствием единого логиче-
ского основания. Пауль не предлагает, однако, ничего нового
взамен устаревшей точки зрения. Заключая критический раз-
бор, он замечает, что «явления, с которыми при этом приходится
иметь дело, настолько многообразны и выступают в столь раз-
личных комбинациях, что классификации из восьми или девяти
рубрик тут явно недостаточно. Ведь здесь имеется множество
промежуточных ступеней, благодаря которым становится
возможным постепенный переход слова из одного класса
в другой» (§ 248). Вслед за этим Пауль переходит к рас-
смотрению переходов от одной части речи к другой. Так в духе
кратиловской диалектики проблема разграничения частей речи
растворяется в «промежуточных ступенях» и «постепенных пере-
ходах».
При анализе предложения (гл. VI) Пауль исходит из двух-
членное™ как конституирующей черты предложения. Каждое
предложение непременно является, по Паулю, сочетанием двух
представлений, из которых одно выступает как психологическое
подлежащее, а другое — как психологическое сказуемое. Пауль
остро полемизирует с Вундтом, видевшим в предложении ре-
зультат анализа, расчленения единого представления на состав-
ные элементы. Настаивая на своем толковании предложения как
акте синтеза, Пауль в ходе полемики признает, что в предложе-
нии в некоторых случаях содержатся и элементы анализа, не-
сколько приближаясь тем самым к диалектическому понима-
нию предложения как противоречивого единства анализа с син-
тезом.
Для всякой теории предложения, основывающейся на прин-
ципе двухчленное™, громадную трудность представляют одно-
членные предложения вроде назывных или безличных. Предла-
гаемый Паулем выход не обладает достаточной силой убеждения.
Пауль полагает, что и в одночленном предложении налицо два
члена, поскольку представление о внешней ситуации необходимо
дополняет в таком случае предложение и заменяет недостающий
составной элемент. Включение представления о внешнем объекте
в число внутренних элементов предложения само по себе недо-
пустимо подобно тому, как, с точки зрения самого Пауля, не-
допустимо предполагать эллипс в случае «неполного предложе-
ния» (§ 218). Но даже если на мгновение допустить такую воз-
можность, то выгода от нее окажется чисто призрачной. Ведь
представление о внешней ситуации необходимо сопровождает
любой акт речи. Если включение внешней ситуации позволяет
превратить одночленные предложения в двухчленные, то прин-
цип двухчленности все же не выдерживается, так как в резуль-
тате такой операции основной, двухчленный тип предложения
превратится в трехчленный.
В главе об основных синтаксических отношениях особого
внимания заслуживает попытка Пауля вывести второстепенные
члены предложения из главных. Проводимое Паулем, как и дру-
гими исследователями, разграничение психологических и грам-
матических членов предложения несомненно имеет под собой
реальную почву, хотя соотношение и содержание этих катего-
рий во многом еще требуют выяснения.
Собранный в грамматических главах фактический материал
поражает богатством и разнообразием. Трудно назвать другой
сводный труд по общему языкознанию, в котором грамматике
12
бы так много внимания. Наряду с морфологией здесь
уделял п дставлены синтаксические отношения и свопствен-
ШИР°индоевропейским языкам синтаксические конструкции. Что
НЫе ясается интерпретации исторических изменений грам.мати-
Же го строя, то Пауль и здесь основную причину развития
ЧеСит в постоянных отклонениях индивидуального употребле-
ВИД vavea в отсутствии устойчивых граней между отдельными
идиоматическими категориями, в постоянном изменении окка-
зионального значения отдельных форм и контаминации синтак-
сических типов.
Характеризуя книгу в целом с точки зрения приведенного
в ней иллюстративного материала, нельзя не отметить некото-
рую ограниченность круга использованных языков. В книге при-
водятся преимущественно данные классических языков, а также
германских и романских. Такой выбор материала отчасти
обусловлен методическими соображениями (взяты прежде всего
так называемые «школьные языки»), отчасти же объясняется
специальной подготовкой Пауля как германиста. Впрочем, из-
вестную роль сыграло и то обстоятельство, что материалы мно-
гих языков еще не проработаны в историческом плане, по-
скольку сравнительно-историческое языкознание занималось по
преимуществу языками индоевропейскими.
Обращаясь к теоретическим разделам книги, необходимо
остановиться прежде всего на паулевском понимании задач и
методов лингвистического исследования.
Метод языкознания по самому существу объекта исследо-
вания не может не быть историческим. Языкознание, подчер-
кивает Пауль, есть историческая наука, и никакого иного
языкознания, помимо исторического, нет и быть не может.
Пауль не отрицает правомерности описательного языкознания
и необходимости описания отдельных состояний языка. Описание
отнюдь не противоречит исторической сущности языка. Напротив
того, даже чистое описание препголага-'т. по Паулю, историче-
ский подход к языковым явлениям. И не только потому, что
последовательное описание всех исторических состояний языка
необходимо предваряет составление общей картины его истори-
ческого развития. Даже описание одного, отдельно взятого со-
стояния должно быть в сущности историчным. Ведь описать
объективно какое-либо состояние языка значит подойти к нему
с его собственной меркой, не привносить в него ничего посто-
роннего ни^из других языков, ни из других состояний данного
языка. Чтобы не архаизировать и не модернизировать описы-
ваемый язык, необходимо строго отличать его исторически
отжившие черты от актуально значимых, зародыши явлений от
их развитых форм, то есть необходимо строжайше придержи-
ваться историзма. Описание состояния подразумевает учет
относительной силы и степени продуктивности отдельных строе-
13
вых элементов, что открывает историческую перспективу в соот-
ношении элементов, составляющих структуру языка в данный
исторический момент. Пауль развивает здесь те же мысли, кото-
рые в афористической форме сформулировал Бодуэн де Кур-
тенэ: «В языке, как и вообще в природе, все живет, все дви-
жется, все изменяется. Спокойствие, остановка, застой — явление
кажущееся; это частный случай движения при условии
минимальных изменений. Статика языка есть только частный
случай его динамики или скорее кинематики»1.
Всеохватывающий историзм и гибкое понимание соотношения
исторического и описательного языкознания выгодно отличают
Пауля и других представителей позитивистского языкознания
от Ф. де Соссюра с его резким противопоставлением диахрони-
ческого языкознания синхроническому. Любопытно, что неко-
торые наиболее проницательные последователи де Соссюра из
лагеря структуралистов не следуют в этом отношении за своим
учителем. Так, в тезисах Пражского лингвистического кружка
читаем: «Нельзя воздвигать непреодолимые преграды между
методом синхроническим и диахроническим, как это делала же-
невская школа»... «Синхроническое описание не может целиком
исключить понятия эволюции, так как в даже синхронически
рассматриваемом секторе языка всегда налицо сознание того,
что наличная стадия заменяется стадией, находящейся в про-
цессе формирования. Стилистические элементы, воспринимаемые
как архаизмы, во-первых, и различие между продуктивными и
непродуктивными формами, во-вторых, представляют явления
диахронические, которые не могут быть исключены из синхро-
нической лингвистики»2.
Все сочинение Пауля пропитано духом историзма, и это при-
обретает особенную ценность в наши дни, когда в буржуазной
науке столь сильны тенденции антиисторизма и находятся язы-
коведы, призывающие к отказу от «фактора времени, замутив-
шего исследования XIX века»3. Всемерное подчеркивание зна-
чения исторического метода — вот что прежде всего привлекает
советского читателя в книге Пауля. Не следует, однако, упу-
скать из виду, что историческая концепция Пауля, его понима-
ние сущности языка, а также условий и движущих сил языко-
вого развития отличаются серьезными методологическими
изъянами, делающими историзм Пауля весьма ограниченным
и непоследовательным.
1 См. тезисы, воспроизведенные в некрологе Бодуэна де Куртенэ, со-
ставленном Л. В. Щербой (Известия по русскому языку и словесности,
АН СССР, т. III, стр. 325).
2 См. В. А. Звегинцев, Хрестоматия по истории языкознания XIX—
XX веков, М., 1956, стр. 428,
3 «Bulletin de la Societe de linguistique de Paris», t. XL1II, 1946, вып. 1,
стр. 114.
14
Одним из основных недостатков позитивистской теории языка
ляется свойственный ей психологизм, стремление объяснить
явления языка и его развитие с позиций индивидуальной
психологии. Конкретные явления языка теряют в работах по-
зитивистского направления свои реальные очертания. Каждое
явление как бы удваивается. В слове различается звуковая сто-
рона и представление о ней, значение и представление значе-
ния. Говоря о звуках речи, младограмматики и их единомышлен-
ники различают звук и образ этого звука, артикуляции и со-
провождающие их двигательные ощущения, акустические свой-
ства и связанные с ними ощущения. Загромождение изложе-
ния психологическими коррелятами лингвистических терминов
вызвано здесь непониманием принципиальной разницы ме-
жду языкознанием и психологией языка. Только психология,
изучающая психическую сторону корковых процессов, обуслов-
ливающих речевую деятельность индивида, нуждается в допол-
нительной терминологии сверх лингвистической. Что же касается
языкознания, то оно интересуется не психическими процессами
речи, а их «результативными» образованиями, элементами языко-
вого строя, рассматриваемого не в индивидуально-психологиче-
ском, а в общественно-историческом плане. Подмена лингвисти-
ческой точки зрения психологической ведет к утрате реальной
перспективы, ориентируя языковеда на изучение процессов, не
подлежащих его компетенции, и отвлекая его внимание от
социально-исторических условий формирования и развития речи.
К недостаткам психологизма в языкознании относится, далее,
злоупотребление понятием ассоциации. Рассматривая все много-
образные связи строевых элементов как ассоциативные, психо-
логизм в языкознании в сущности растворяет все конкретные
типы отношений, представленные в системе языка, в одном уни-
версальном типе связи. Тем самым понятие ассоциации оказы-
вается препятствием на пути к познанию системы языка, ее
внутренних связей и опосредований.
Кульминационным пунктом психологической трактовки языка
является отрицание существования языков и диалектов как об-
щественно-исторических образований. «Мы должны признать,—
уверяет Пауль, что, собственно говоря, на свете столько же
отдельных языков, сколько индивидов» (§ 22). Каждый индивид
это, по Паулю, носитель особого диалекта, развивающегося
своим самостоятельным путем. Реальные языки, согласно такой
субъективистской интерпретации, это лишь результат «пере-
растания индивидуальных различий за определенные рамки».
Впрочем, под давлением фактов Пауль делает признания, явно
противоречащие только что изложенным идеям. Рассуждая об
условиях образования «индивидуального языка», Пауль неожи-
данно для читателя находит, что «общение — вот единственно
то, что порождает язык индивида» (§ 22). Но раз конечной при-
чиной образования языка оказалось общение, то не обязывает
15
ли это исследователя языка обратиться к рассмотрению кон-
кретных общественных условий, в которых протекает речевое
общение людей? В некоторых случаях Пауль так и поступает;
например в последней главе, рассматривающей проблему койнэ.
Формирование койнэ вызывается, по Паулю, назревшей прак-
тической потребностью. Новый язык складывается при этом не
произвольно, а на основе диалекта, обладающего «каким-либо
естественным преимуществом перед другими, например в области
экономической, политической, в области религии, литературы
или же в нескольких областях одновременно» (§ 298). В целом
Пауль все же далек от признания активной роли общества и
общения в формировании речи. Эволюция языка обусловлена,
по Паулю, явлениями индивидуальной речи. Что же касается
общения, то ему отводится роль вторичного фактора, способ-
ствующего географическому распространению инноваций, воз-
никающих в речи отдельной личности. Эти идеи Пауля мало
чем отличаются от идей так называемого «социологического на-
правления» в лингвистике. Когда Ф. де Соссюр и Бодуэн де
Куртенэ заявляют, что основанием языкознания, помимо инди-
видуальной психологии, должна явиться и социология, то это
еще не выводит их за пределы младограмматического субъекти-
визма. Ибо и они, подобно Паулю, роль основного фактора
в развитии языка отводят индивидуальной психологии, а со-
циологию допускают лишь для объяснения внешних измене-
ний в языке (т. е. смешения языков, изменений в соотношении
литературного языка и диалектов, изменений в территориальном
распространении языка и т. д.). Младограмматическое понима-
ние истории языка раскрывается, таким образом, как идеали-
стическое извращение сущности языка и условий его историче-
ского развития. Оно слепо не замечает творческой роли народа
в формировании речи, общественно-исторической обусловлен-
ности языкового развития в целом. Историзм младограмматиков
при ближайшем его рассмотрении обнаруживает, таким образом,
непоправимую слабость в решающем вопросе истории языка,
в вопросе о причинах языкового развития. Это историзм
без учета созидательной роли общественно-исторического
фактора.
Но историзм младограмматиков — это не только историЗхМ
без учета реальной истории общества. Это вместе с тем историзм
без идеи развития, без признания закономерности процесса раз-
вития языка.
Характеризуя процесс функционирования языка, Пауль вы-
членяет в нем два полярных момента — индивидуальную рече-
вую деятельность и узус, общепринятую норму употребления,
в которых нельзя не заметить прообраза соссюровских «речи»
(parole) и «языка» (langue). Основным фактором эволюции
языка при этом оказывается, как уже говорилось, индивидуаль-
ная речевая деятельность. Речь индивида, по Паулю, зыбка и
к»
уЗУс
место.
новешенна, как неустойчив и лабилен порождающий ее
неуРавНм индивидуальной психики. Хотя узус и оказывает сдер-
МеХаЮшее влияние на речевую деятельность, но незаметные,
|аюте малые нарушения нормы постепенно подтачивают
и видоизменяют его. Для того чтобы такое изменение имело
необходимо, говорит Пауль, чтобы отдельные откло-
'""Зия не нейтрализовали друг друга, а постоянно шли в одном
^правлении как у отдельного лица, так и у разных индивидов,
такое совпадение — к тому же непрерывно повторяющееся —
может быть лишь делом случая. Именно случайность правит,
по Паулю, всей жизнью языка. Процесс развития языка в таком
понимании — это вечный беспорядочный процесс колебаний и
шатаний, которые то взаимно уравновешиваются, то случайно
совпадают и несколько сдвигают норму. В самом узусе нет ни-
чего такого, что определяло бы общее направление развития.
Движение в одну сторону столь же возможно, как и движение
вспять. Если под развитием разуметь последовательное восхо-
ждение от низших форм к высшим и от более простых к более
сложным, то развития в теории языковой эволюции Пауля и
в помине нет. Любопытно отметить, что казанская школа су-
щественно исправляет в этом пункте младограмматическую кон-
цепцию эволюции языка. «Жизнь слов и предложений языка,—
писал Бодуэн де Куртенэ, — можно бы сравнить с perpetuum mo-
bile, состоящим из весов, беспрестанно осциллирующих (колеб-
лющихся), но вместе с тем подвигающихся беспрестанно в из-
вестном направлении» 1 2.
В рассуждениях Пауля о соотношении индивидуальной рече-
вой деятельности и узуса кроется слабый момент. Пауль, как мы
видели, признает, что индивид осваивает речь в общении с дру-
гими индивидами. Он признает также наличие узуса или обще-
принятой нормы, выполняющей функцию регулятора речевого
общения. Любое отклонение, нарушающее норму, немедленно
регистрируется окружающими лицами и встречает отпор с их
стороны. Зная это, Пауль исходит в своей теории из допущения
таких отклонений, которые, будучи сами по себе ничтожно малы,
непосредственно не задевают нормы, и лишь в итоге, в меру их
постепенного накопления, незаметно для сознания говорящих
сдвигают ее. Так, окольными путями, минуя контроль участни-
ков общения, протаскивается нарушение нормы. Но одно из
Двух: либо отклонения индивидуальной речи укладываются
в рамки общепринятой нормы и не нарушают ее, и тогда это
в сущности не отклонения, а допустимые в пределах нормы ва-
риации, либо же это подлинные отклонения от нормы, и тогда,
сколь незначительны они бы ни были, они непременно будут за-
1 См. приложение к некрологу И. Л. Бодуэна де Куртенэ, Известия по
Русскому языку и словесности АН СССР, т. III, стр. 325.
2 Зак, ООО. Г. Пауль
мечены и натолкнутся на противодействие слушателей. Для
того чтобы определенные отклонения перестали осознаваться как
таковые и пропускались цензурой узуса, необходимо, чтобы пре-
терпел существенное изменение сам узус. Итак, Пауль допускает
логическую ошибку, принимая последующее за предшествующее.
Нельзя выводить изменения нормы из незаметных погрешностей
прочив нормы, так как возможность «нарушений» сама по себе
возникает лишь после того, как старая норма теряет силу и
уступает место новой.
С отрицанием развития как закономерного и последователь-
ного процесса тесно связан у Пауля другой порок его метафи-
зической философии языка—отрицание внутренних законов
развития языка. В истории языка, утверждает Пауль, нет зако-
нов в том смысле, как их знает химия или физика. Подобно со-
временным ему буржуазным философам, неокантианцам Вин-
дельбанду и Риккерту, Пауль делит все науки на два разряда —
науки законоустанавливающие, способные открывать законы, и
науки исторические, устанавливающие лишь «принципы», неко-
торые общие основоположения, но никак не законы. Наука
о языке по самой природе своего объекта будто бы не может
стремиться к познанию законов. Самое большее, на что она
вправе притязать, это раскрытие «принципов», обосновывающих
абстрактную возможность возникновения тех или иных изме-
нений. Чтобы выпятить эту основную идею своей истории языка,
Пауль поместил слово «принципы» в название книги.
Следует заметить, что некоторое основание для такой песси-
мистической оценки языка дает фактическое состояние историко-
языковых исследований. Одним из важнейших достижений срав-
нительно-исторического языкознания к концу XIX в. были фоне-
тические законы. Но, как справедливо отмечает А. Мейе, «фор-
мулы общей эволюционной фонетики означают возможность,
а не необходимость. Можно определить, каким образом должен
измениться согласный, оказавшись между гласными, но из этого
еще не следует, что он изменится»1. Еще менее строгими были
формулы исторической грамматики и лексикологии, установлен-
ные компаративистикой.
Из подобного состояния науки можно было сделать разные
выводы. Пауль рассуждал следующим образом. Коль скоро
историческому языкознанию известны лишь такие «законы», ко-
торые выражают возможность, а не необходимость развития, то,
значит, такова природа самого объекта этой науки. К другим,
гораздо более глубоким выводам пришла в этом вопросе казан-
ская школа. Задолго до появления книги Пауля Бодуэн де Кур-
тенэ справедливо писал, что «принимать возможность беспри-
чинных явлений и в то же время не отвергать науки невозможно
1 А. Мейе, Сравнительный метод в историческом языкознании, М., 1954,
стр. 78.
18
нательному уму». «Если мы, — настаивал он, — хоть один
послед объяснять самое ничтожное явление целесообраз-
Ра3 ью призванием, свободной волею, случаем, догматом н т. д.,
н°с^оспеДовательно мы должны будем допускать и всегда та-
Т° же объяснение, и, таким образом, видя в действительности
К°льку кучу несвязных и ничем не соединенных явлений, уничто-
жать всякую причинность, уничтожать всякую науку»1.
Ж Признавая, что внутренние законы развития языка «еще не
открыты», Бодуэн де Куртенэ относил это не за счет языка и нс
за счет науки о языке вообще, а только за счет современного
состояния науки. В будущем науки он не сомневался. «Тепереш-
нее языкознание, — писал он, — находится, по-видпмому, на
хорошем пути по направлению к этой цели», то есть к открытию
«законов жизни и развития языка»2.
В паулевской концепции языкового развития есть еще один
существенный недостаток, — «атомизм», о котором преимуще-
ственно говорят критики младограмматизма из числа структура-
листов. Действительно, Пауль рассматривает развитие языка не
как развитие системы, а как ряд не связанных между собой
линий развития. Каждое явление языка имеет в изображении
младограмматиков свою собственную историю, независимую от
истории других строевых элементов. Если младограмматизм не
сумел раскрыть причинность и закономерность языковых изме-
нений, то в значительной степени это объясняется атомистиче-
ским подходом к явлениям языка, неумением раскрыть взаимо-
связь и сцепление явлений, образующих ткань языка. Нужно,
однако, сказать, что «атомизм» до сих пор еще не преодолен
в науке о языке. Этот упрек действителен не только в отноше-
нии де Соссюра, ограничивавшего значение понятия системы
сферой синхронии и не видевшего системы в диахронических
изменениях. Упрек в атомизме можно бросить и в адрес струк-
туралистов, решительно отмежевывающихся от младограммати-
ков. Подавляющее большинство структуралистов, следуя за де
Соссюром, исследует системные отношения только в синхронии,
забывая про историю языка. Но даже те немногие структурали-
сты, кто пытается заниматься историей языка, нередко остаются
в плену атомистических представлений, не замечая внутренних
противоречий в системе языка и рассматривая ее как «спокой-
ную», всегда уравновешенную и в принципе неизменную «струк-
туру».
Мы видели, что историческая концепция Пауля страдает мно-
гими коренными пороками. Младограмматическая теория языка
'И. А. Бодуэн де Куртенэ, Некоторые общие замечания о языко-
ведении и языке. СПб, 1871, стр. 16.
СтР ^<рРн;10жсипе к Упомянутому выше некрологу Бодуэна де Куртенэ,
2*
19
с ее психологизмом и отрицанием законов внутреннего развития
языка нс может полностью удовлетворить требования марксизма
в языкознании. Следует, однако, иметь в виду, что подлинное
преодоление младограмматизма предполагает не только методо-
логическую его критику, но и углубленное исследование истории
языка с целью раскрытия общественной обусловленности и вну-
тренних закономерностей развития языка. Критическое осмысле-
ние младограмматических работ, в том числе и теоретического
исследования Пауля, является необходимой предпосылкой
теоретического и практического преодоления младограмматизма
как направления, поныне господствующего в области внутрен-
ней истории языка.
В переводе книги принимали участие Ю. Н. Афонькин
(гл. V—IX и XX—XXIII), С. Д. Кацнельсон (гл. 1—IV) и
И. А. Перельмутер (гл. X—XIX).
С. Кацнельсон
ПРЕДИСЛОВИЯ АВТОРА
ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
Еще до выхода из печати первого издания для меня стала
полностью очевидна необходимость дополнения книги, так как
некоторые важные вопросы жизни языка едва затрагивались
в ней. Задавшись целью подготовить дополненное издание, я не-
медленно приступил к сбору необходимых материалов. Все же
последовавшее вскоре предложение издателя выпустить второе
издание застигло меня врасплох, и я не мог принять его сразу.
Еще и сейчас я предпочел бы несколько повременить с пере-
изданием книги, чтобы дать отстояться некоторым мыслям. Но
в конце концов я вынужден был уступить обоснованным настоя-
ниям издателя, вызванным повышенным спросом на книгу.
Второе издание книги будет, вероятно, встречено некоторыми
языковедами не с большим сочувствием, чем первое. Одни най-
дут мою книгу слишком общей, другие — слишком элементар-
ной. Кое-кто посетует на недостаток изобретательности.
Замечу раз и навсегда: пишу я только для тех, кто разделяет
со мной убеждение, что в науке прогресс достигается не слож-
ными гипотезами, какими бы изощренными и остроумными они
ни были, а простыми и самоочевидными положениями, которые
становятся плодотворными лишь в меру полного их осознания
и строго последовательного проведения.
Без значительных изменений во второе издание вошли главы
XIII (VIII), XIV (VII), XXI (XIII), XXIII (XIV), а также IX
(X), в которой, однако, последний раздел опущен, так как его
тема получила более детальное освещение в гл. VI. Несколько
более серьезным изменениям и дополнениям подверглись вступ-
ление (гл. 1), гл. II (XII), III (III) и в большей мере гл. XIX
(IX, начиная с стр. 160), XX (XI), X (соответствующая V и VI).
Совершенно новыми или гораздо более развернутыми, чем в пер-
вом издании, являются главы IV, VI, VII, VIII, XII, XV, XVI,
XVII, XVIII и XXII.
Вначале я собирался добавить методологическую главу об
ограничении звуковых изменений от видоизменений звуковой
Ф°рмы, обусловленных функциональным воздействием. Но мне
о хочется повторять того, что я уже излагал в Beitrage z.
esch. d. deiitsclicn Spr. u. Lit., т. VI, стр. 1 и сл. Как языковедная
21
практика, так п теоретические работы последних лет показали
мне, что изложенные в этом труде идеи почти не были приняты
ио внимание. Их игнорировали прежде всего те, кто отвергает
значительный прогресс в методе морфологических исследований,
достигнутый за последнее время.
Фрейбург (Баден), июнь 1886г.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ
На этот раз книга не подверглась такой коренной перера-
ботке, как во втором издании. Существенно изменены и расши-
рены лишь гл. IV и VIII. Что касается других изменений, то
наиболее значительные из них затронули § 45, 98, 130, 152, 161,
172, 176, 184, 195, 202.
Мюнхен, апрель 1898 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ЧЕТВЕРТОМУ ИЗДАНИЮ
В новом издании читатель, вероятно, прежде всего будет
искать полемики с первым томом Volkerpsychologie Вундта
(Лейпциг, 1900, 2-е изд., 1904). К этой работе Вундта в целом
я, к сожалению, могу отнестись лишь отрицательно. Ряд воз-
ражений по этому адресу был уже сделан Дельбрюком (Gruncl-
fragen cler Sprachforschung, Страсбург, 1901) и Зюттерлином
(Das Wesen der sprachlichen Gebilde, Гейдельберг, 1902). Го-
раздо глубже в сущность вещей проник, как мне думается, Ве-
генер в аннотации на книгу Дельбрюка в Lit. СВ1., 1902,
столб. 401. Если не считать некоторых второстепенных пунктов,
то я целиком разделяю высказанные им взгляды.
Расхождение между мною и Вундтом сводится не только
к тому, что я опираюсь на психологию Гербарта (отвергая при
этом метафизические воззрения последнего), в то время как
Вундт основывается на собственной системе взглядов. Этим,
быть может, объясняется то, что аналогия, которой я (в согла-
сии со всеми современными исследователями языка) отвожу
столь значительное место в речевой деятельности и развитии
языка, у Вундта не играет почти никакой роли (ср. мое приме-
чание к стр. 138). Вследствие различного отношения к так назы-
ваемой этнопсихологии нас разделяет гораздо более глубокая
и широкая, абсолютно непреодолимая, пропасть.
Вундт, как показывает общее заглавие его обширного труда,
отводит этнопсихологии самостоятельное место рядом с индиви-
дуальной психологией, тем самым решительно отстаивая поло-
жения, против которых я выступаю во введении к моей книге
(ср. примечание к стр. 36). Он считает оправданным такой под-
ход, поскольку к психике уже больше не примышляется некий
трансцендентный носитель. Изменения в языке обусловлены,
22
по Вундту, изменениями в душе народа, а не в душах от-
дельных лиц. Проблема, которая для меня составляет средо-
точие всего исследования, — а именно вопрос о том, как
осуществляется взаимодействие между отдельными индиви-
мИ, _ для Вундта вообще не существует. В силу этого он рас-
сматривает язык исключительно с точки зрения говорящего,
не принимая в расчет точки зрения слушателя (ср. стр. 144).
fl убежден, что на этом пути нельзя обрести полного понимания
развития языка.
В ряде отзывов на книгу Вундта высказывается уверенность,
что книга послужит отправным пунктом для фундаментальной
перестройки науки о языке. Я не разделяю этих надежд. Ведь
сам Вундт в сочинении, где он защищается от нападок Дель-
брюка (Sprachgeschichte und Sprachpsychologie, Лейпциг, 1901),
на стр. 8 и сл. заявляет, что для него все дело сводится не к ис-
пользованию данных психологии в интересах языкознания, а, на-
оборот, к использованию данных языкознания в интересах пси-
хологии и что он стремится извлечь психологические законы из
рассмотрения языка. Конечно, психолог может почерпнуть из
рассмотрения языка нечто такое, что дает ему повод к размыш-
лению. Но всякое, даже наипростейшее изменение языкового
узуса, регистрируемое историей языка, является уже, согласно
отстаиваемым мною взглядам, результатом многообразных актов
произносительной и слуховой деятельности многих индивидов.
Не этот результат, а отдельные ведущие к нему процессы со-
ставляют объект психолога. Речевая деятельность в самом ши-
роком смысле, включая и процесс овладения языком, — вот та
область, исследованием которой должна заняться психология.
Но здесь психология опирается на непосредственные наблюде-
ния и не нуждается в данных истории языка. Психология, таким
образом, оказывается вспомогательным средством, крайне необ-
ходимым для понимания языкового развития; что же касается
истории языка, то она не в состоянии отплатить психологии
услугой за услугу, по крайней мере непосредственным образом.
Еще меньшую пользу психология может извлечь из рассмотре-
ния языковых состояний, предыстория которых не засвидетель-
ствована никакими источниками и которыми Вундт тем не менее
охотно пользуется. Скорее наоборот, лишь добытые иным путем
представления о сущности языкового развития и, следовательно,
почерпнутые из других источников психологические соображения
позволяют нам здесь строить до некоторой степени вероятные
предположения о возникновении таких состояний языка. Я и не
нахожу у Вундта изложения психологических выводов, будто бы
Полученных им с помощью языкознания. Напротив того, у меня
ложилось впечатление, что к изучению языка он приступил
с е с заранее сложившимися психологическими взглядами.
Разъяснений, данных мною выше, это никоим образом пе
*прек. Иначе и быть пе могло.
23
Из сводных трудов по общему языкознанию, вышедших
в свет после третьего издания, следовало бы еще упомянуть
книгу Я. ван Гиннекена «Grondbeginselen der Psychologische
Taalwetenschap», Лир, 1904—1906 (имеется и французская пере-
работка: Principes de linguistique psychologique, Париж, 1908),
а также книгу А. Марти «Untersuchungen zur Grundlcgung der
allgemeinen Grammatik und Sprachphilosophie», т. I, Халле, 1908.
Автор первого труда обнаруживает глубокое знакомство с пси-
хологической и лингвистической литературой и высказывает ряд
дельных замечаний. Я не могу, однако, следовать за ним в его
стремлении вывести все языковое развитие из нескольких общих
принципов. Труд Марти выдержан в границах логико-психоло-
гического исследования и не затрагивает специфическую область
языкознания. Меньше всего я собираюсь поставить ему это
в упрек. Но в силу этого труд Марти мало соприкасается
с моими исследованиями, повсюду опирающимися на частные
разыскания. О. Дитрих в первом томе своих «Grundziige der
Sprachpsychologie» (Халле, 1903) не продвинулся дальше вве-
дения (ср. стр. 21). Глубокие принципиальные замечания со-
держит пока еще незаконченный труд Ад. Норейна Vcirt Spr^k.
Помимо полемики с Вундтом, которая большей частью дана
в примечаниях, в новое издание я внес еще ряд изменений и
добавлений, а также ссылки на новейшую литературу. Наиболее
значительные изменения текста касаются стр. 64—66, 121 —123,
179, 181 — 182, 401—402.
Возможность применения моих принципов к неиндоевропей-
ским языкам подтверждается, по моему мнению, главным обра-
зом как замечательной книгой Симони о венгерском языке, так
и вышедшим ранее более ограниченным исследованием Реккен-
дорфа в области арабского синтаксиса.
Мюнхен, январь 1909 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЯТОМУ ИЗДАНИЮ
На этот раз в книгу внесены лишь небольшие добавления
и исправления. Так как в течение ряда лет я уже не в состоянии
читать печатные или рукописные тексты, то при подготовке ны-
нешнего издания я нуждался в посторонней помощи, оказанной
мне г-жей Аннемари Дедитиус и г-ном Рудольфом Блюмелем.
Мюнхен, январь 1920 г.
Г. Пауль
ВВЕДЕНИЕ
§ 1.	Как и всякий продукт человеческой культуры, язык —
предмет исторического рассмотрения. Но рядом с историей
языка, так же как и с другими отраслями исторических знаний,
должна существовать еще особая наука, изучающая
общие условия жизни исторически развиваю-
щегося объекта и исследующая сущность и дей-
ственность факторов, равномерно представлен-
ных во всех изменениях. Эта наука не имеет еще
общепризнанного и соответствующего ей наименования. Под
философией языка обычно понимают нечто иное. Да и по дру-
гим соображениям следовало бы, быть может, воздержаться
от подобного обозначения. В наш нефилософский век легко
могут возникнуть опасения, не скрываются ли за этим наимено-
ванием метафизические спекуляции, лишенные всякого интереса
для исторического изучения языка. Наука, которую мы имеем
здесь в виду, является в действительности философией не
в большей и не в меньшей мере, чем, скажем, физика или физио-
логия. Нет никаких оснований противопоставлять этот общий
раздел языкознания историческому как эмпирическому. Один
из них столь же эмпиричен, как и другой.
Для понимания исторического развития предмета, как пра-
вило, недостаточно знать законы какой-либо одной элементарной
экспериментальной науки. Всякому историческому процессу,
в тем более развитию целой отрасли человеческой культуры
свойственно постоянное взаимодействие весьма разнородных
сил, выяснение сущности которых составляет удел самых раз-
личных наук. Поэтому естественно, что общая наука, необходи-
мым образом дополняющая каждую отрасль исторических наук,
не может представлять собой некое замкнутое целое, наподобие
так называемых точных естественных наук — математики или
психологии. Скорее это конгломерат различных законоустанав-
ливающих наук, либо, чаще всего, отдельных сегментов этих наук.
Ьыть может, возникнут сомнения, вправе ли мы присваивать та-
кому механическому и по необходимости случайному соедине-
нию имя науки. Но что бы ни думали об этом, а историческому
25
исследованию все же не обойтись без такого подспорья, как
совокупное рассмотрение разнородных элементов, которые не
всегда самостоятельно добываются, а усваиваются как итоги чу-
жих изысканий. Большим заблуждением было бы, однако,
считать, что для создания той науки, которую мы имеем в виду,
достаточно простого объединения данных разных наук. Нет,
перед пей стоят еще такие задачи, которыми ничуть не интере-
суются законоустанавливающие науки, используемые сю в ка-
честве вспомогательного средства. Науки, устанавливающие за-
коны, сопоставляют единичные процессы, отвлекаясь от их
взаимоотношений во времени, и единственная их цель —вскрыть
сходства и отклонения с тем, чтобы на этой основе обнаружить
постоянное и тождественное в вечной смене явлений. Понятие
развития им совершенно чуждо, опо едва ли даже совместимо
с их основными положениями, что делает их прямой противопо-
ложностью историческим наукам. Чтобы сгладить эти противоре-
чия, нужна особая наука, которая в большей мере заслуживает
названия философии истории, нежели то, что обычно называют
этим именем. Но мы и на сей раз воздержимся от такого обо-
значения и предпочтем ему термин «учение о принципах», или
«основоустанавливающая наука». Эта наука призвана решить
трудную проблему, — как совместить возможность исторического
развития, поступательного движения от простейших и примитив-
нейших образований к наиболее сложным, признавая существо-
вание постоянных сил и условий. Как уже отмечалось выше,
подход этой науки к объекту отличается от подхода законо-
устанавливающих наук еще в одном отношении. Если наука,
устанавливающая законы, естественно, стремится выделить дей-
ствие отдельных сил из общего потока движения, с тем чтобы
познать каждую силу в чистом виде и на основе объединения
сходных черт построить систему, то устанавливающая принципы
историческая наука главное внимание уделяет взаимопроникно-
вению единичных сил и выяснению того, как самые разнород
ные силы, над взаимоотношениями которых науки, устанавли-
вающие законы, вовсе не задумываются, могут, постоянно взаи-
модействуя между собой, вести к общей и единой цели. Чтобы
уяснить себе процесс взаимопроникновения многообразных сил,
необходимо, конечно, досконально знать, какие единичные силы
участвуют в этом процессе и какова природа их действий.
Выделение и обособление должны предшествовать обобщению
и сведению воедино. Ибо пока исследование имеет дело с нераз-
решенным многообразием, научная разработка материала еще
далека от цели. Мы видим, таким образом, что хотя наука
о принципах в нашем смысле и покоится на базисе эксперимен-
тальных законоустанавливающих наук (к которым я, разу-
меется, отношу и психологию), опа содержит еще существенное
добавление, дающее нам право отвести ей самостоятельное ме-
сто рядом с законоустанавливающими науками.
26
обширная наука делится на много отраслей по числу
пей истории, понимаемой здесь пе только как история че-
OTPaCpZKoro рода^ а в самом широком смысле. Можно с самого
Л°Вела допустить существование общих условий, неизбежно
Нлпазуюших базу всякого исторического развития; но более до-
пвеоно что специфическая природа каждого объекта обуслов-
Сивает особенности его развития. Кто задался целью установить
сновы какой-либо исторической дисциплины, тот должен
постоянно учитывать и другие, в особенности близкородствен-
ные отрасли исторической науки, чтобы уловить общие руково-
дящие линии и не дать им исчезнуть из виду. Но, с другой сто-
роны, необходимо остерегаться общих мест, которые могут по-
мешать найти точное определение для каждого отдельного слу-
чая, а также метафорического употребления терминов других
дисциплин, способного лишь затемнить исследуемые реальные
отношения.
Только с созданием основоустанавливающих наук частное
исследование истории обретет свою подлинную ценность. Лишь
таким образом оно сможет подняться над регистрацией фактов,
кажущихся случайными, и приблизиться в отношении общезна-
чимости получаемых им результатов к уровню законоустанавли-
вающих наук, которые слишком уж охотно оспаривают его
равноценность. Если, таким образом, учение о принципах вы-
ступает как высшая цель, к которой устремлены все усилия
специальной науки, то, с другой стороны, оно является для нее
незаменимым руководством, без которого она ни шагу не может
ступить вперед за пределы непосредственно данного, суще-
ствующего не иначе, как в фрагментарном виде и в сложных со-
единениях, требующих предварительного анализа. Выяснение
условии исторического становления наряду
с общей логикой образует основу методологии,
которой следует руководствоваться при уста-
новлении каждого факта в отдельности.
§ 2.	Далеко не все области исторического исследования
с одинаковой серьезностью и основательностью разрабатывали
до сих пор свои основоположения и принципы. Для исторических
отраслей естествознания сделано в этом плане несравненно
олыне, чем для истории культуры. С одной стороны,
это объясняется тем, что в последнем случае исследование
наталкивалось на значительно большие трудности. История
культуры в общем имеет дело с гораздо более сложными фак-
торами, сцепление и переплетение которых чрезвычайно затруд-
яет точное познание каузальной связи. К тому же важнейшая
нова истории культуры, экспериментальная психология, — еще
ень молодая наука, связи которой с историей пока еще недо-
т аточно вскрыты. С другой стороны, чем значительнее были
удности, стоявшие на пути исследования, тем меньшей или
крайней мере менее ощутимой была потребность в таком
27
исследовании. Основным источником для истории человеческого
рода всегда считали свидетельства современников, какими бы
окольными путями они до нас не доходили; что же касается па-
мятников, продуктов человеческой культуры, в общем сохранив-
ших облик, приданный им историей культуры, то им отводится
второстепенная роль. Кое-кто считает даже возможным гово-
рить об истории и доистории, причем граница между этими
эпохами определяется началом письменной традиции. Таким
образом, для исторической эпохи картина исторического разви-
тия уже дана, как бы искажена она ни была, и наука легко
может счесть, что она уже достаточно потрудилась над кри-
тическим прояснением этой картины, и даже сознательно отка-
заться от всяких умозрительных рассуждений па этот счет.
Иначе обстоит дело с доисторическим периодом человеческой
культуры, а тем более с историей развития органической и не-
органической природы, уходящей в несравненно более далекие
времена. Здесь чуть ли не полностью отсутствуют всякие исто-
рические данные. Любая попытка исторического осмысления мо-
жет в этом случае опираться лишь на опосредствованные вы-
воды, за исключением немногого, что содержится в наблюдениях
древних периодов. Здесь вообще невозможно добиться положи-
тельных результатов без решения основных принципиальных
вопросов, без выявления общих условий исторического становле-
ния. Эти принципиальные вопросы поэтому всегда и стояли
в центре исследований, вокруг них разгоралась борьба мнений.
С наибольшей остротой эта борьба в настоящее время ведется
в области органической природы, и следует признать, что именно
в этой области созрели прежде всего идеи, весьма плодотворные
для понимания исторического развития в целом, включая и раз-
витие человеческого рода.
Теперь в науке обнаруживается явная тенденция к распро-
странению умозрительного способа рассмотрения на область
истории культуры, и мы убеждены, что эта тенденция с течением
времени одержит верх, вопреки всякому активному и пассив-
ному сопротивлению. Такой способ рассмотрения, как мы охотно
признавались в этом раньше, не столь настоятельно необходим
науке о культуре, как естествознанию, и в нашей области не
приходится ждать от него столь далеко идущих успехов Но это
не освобождает пас от обязанности тщательно проверить, как
далеко мы можем продвинуться в этом направлении, и пусть
даже результаты окажутся отрицательными, — точная фикса-
ция границ нашего познания уже сама по себе при известных
условиях будет иметь огромное значение. Не следует, впрочем,';
преждевременно терять надежды, так как по меньшей мере
в некоторых областях еще могут быть получены значительные
результаты. Но ошибочнее всего было бы недооценивать мето-i
дологическую выгоду, проистекающую из рассмотрения'
проблемы принципов. Думать, что можно выделить простейший.
2^	>
д факт без умозрительных рассуждений,— значит
историче~ б На деле же никто не обходится без умозре-
обманывать
многие при этом пользуются им бессознательно и
НИЯ, тол биваются положительных результатов, то исключи-
есЛИнп благодаря счастливому инстинкту. Можно даже сказать,
Те методы исторического изучения, бывшие до сих пор в ходу,
ЧТбпльшей мере обязаны своим происхождением инстинкту, чем
ВгАстооонней рефлексии, проникающей во внутреннюю сущность
₽тей Не удивительно поэтому, что к исследованию примешн-
ияется много произвольного, вызывающего бесконечную борьбу
мнений и школ. Выход из такого состояния—лишь один: со
всей серьезностью необходимо заняться сведением исследова-
тельских методов к исходным основоположениям, устраняя при
этом все, что не удается вывести из них. Эти основоположения,
поскольку они не относятся к чисто логической сфере, могут
быть получены лишь путем исследования сущности историче-
ского развития.
§ 3.	Нет другой такой отрасли культуры, в которой условия
развития поддаются столь точному определению, как в языке,
и, соответственно, нет другой такой культурно-исторической
науки, метод которой мог бы быть доведен до такой степени
совершенства, как метод языкознания. Ни одна другая наука
ке сумела до сих пор выйти так далеко за пределы письменной
традиции, ни одна наука не достигла такой степени умозритель-
ности и конструктивности. Именно эта особенность главным
образом и сближает языкознание с естественно-историческими
науками настолько, что встречаются поползновения исключить
языкознание из числа культурно-исторических наук. И все же,
несмотря на место, занимаемое языкознанием с момента его
основания, необходимо еще многое, чтобы постепенно довести
его метод до той степени совершенства, которая возможна
в этой науке. С конца 70-х годов XIX века начало проклады-
вать себе путь новое направление, настаивающее на необходимо-
сти коренного преобразования метода. В разгоревшемся по
этому случаю споре обнаружилось, как неясны были представ-
ления многих языковедов об основах их науки. Этот-то спор
и послужил ближайшим поводом к написанию настоящей ра-
оты. Цель ее способствовать по мере возможности проясне-
нию взглядов и договориться по крайней мере с теми, кто не
°™£ИТСЯ С предубеждением к истине. Для этого представилось
X? °ДИМЫМ как можно всестороннее описать условия жизни
развития ТеМ Самым вбросать общий очерк теории языкового
оснп§Л1,?СТОрИЧеСКие наУки в широком смысле мы делим на две
ческир HBJPyriDbI: ест„ественн°-исторические и культурно-истори-
татк vuo КИ‘ Важнеишим признаком культуры необходимо счи-
единстиАиоИе психических факторов. Таков, как мне думается,
енно возможный способ точного отграничения данной
области от объектов чистого естествознания. В соответствии
с этим мы вынуждены признать наличие культуры также и
у животных, причисляя исследование развития художественных
инстинктов и общественной организации животных к разряду
культурно-исторических наук. Только такой подход способство-
вал бы правильной оценке отношений.
Психическое начало — важнейший фактор вся-
кого движения культуры, все вращается вокруг
этого фактора. Психология является поэтому
главной базой культурно-исторической науки
во всей полноте ее содержания. Сказанное не
означает, однако, что психический фактор —
единственный. Культуры на чисто психической
основе не существует и по меньшей мере неточностью
было бы называть культурно-исторические науки духовными.
В действительности существует лишь одна подлинно духовная
наука, а именно — психология как законоустанавливающая
наука. Но стоит нам ступить в область исторического развития,
как рядом с психическими появляются еще и силы физиче-
ские. Чтобы произвести какой-либо продукт культуры, чело-
веческий дух должен постоянно взаимодействовать с человече-
ским телом и окружающей природой. Свойства продукта куль-
туры и способ его возникновения в одинаковой мере зависят как
от физических, так и психических условий; знание всех этих
условий в равной мере необходимо для полного понимания исто-
рического процесса. Поэтому, помимо психологии, надо еще
знать законы действия физических факторов культуры. Есте-
ственные науки и математика также являются необходимой осно-
вой культурно-исторических наук. Если, как правило, мы не
отдаем себе в этом отчета, то только потому, что обычно до-
вольствуемся ненаучными наблюдениями повседневной жизни и
обходимся ими даже тогда, когда занимаемся историей в ее
обычном понимании. Ведь и с психическим фактором дело об-
стояло не лучше вплоть до последнего времени. Но постичь ка-
кое-либо историческое событие либо заниматься критикой в об-
ласти истории немыслимо без накопления эмпирических данных
о физической возможности или невозможности процесса. Из
всего этого следует, что важнейшей задачей осново-
устанавливающей науки в области истории
культуры является выявление общих условий,
позволяющих психическим и физическим факто-
рам, подчиняющимся своим самобытным зако-
нам, взаимодействовать для достижения общей;
цели.	•
§ 5.	Несколько иными представляются задачи осиовоуста-.
навливающей науки с другой точки зрения: культурно-'
историческая наука — это всегда общественная
наук а. Лишь общество создает культуру, лишь оно делает’
30
историческим существом. Конечно, совершенно обособ-
человеческая душа также имеет свою историю развития,
леННавЯхотят и ее взаимоотношения с телом и средой, по даже
одаренная душа могла бы достичь лишь весьма прнми-
саМного развития, которое оборвалось бы с ее смертью. Только
1Испространение достижений одного индивида на других и вза-
Рмодействие множества индивидов делают возможным дальней-
ее их развитие. Не только хозяйственная, но и всякая иная
культура основаны на принципе разделения труда и кооперации.
Специфическая задача основоустанавливающей культурно-исто-
рической науки, позволяющая ей занять самостоятельное место
по отношению к законоустанавливающим наукам, в том, быть
может, и состоит, чтобы показать, как протекает процесс вза-
имодействия индивидов, как отдельное лицо, выступая в роли
получателя и дающего, определяемого и определяющего, соот-
носится с общностью, как младшее поколение овладевает на-
следием старшего.
Впрочем, этой своей стороной история культуры близко со-
прикасается с историей развития органической природы. Высший
организм всегда образует соединение множества клеточек,
взаимодействующих по принципу разделения труда и дифферен-
цированных в своей конфигурации по тому же принципу. И в от-
дельной клеточке, этом элементарнейшем органическом обра-
зовании, продолжает действовать этот принцип, что и пред-
определяет сохранность формы в смене вещества. Всякий
организм рано или поздно погибнет, но при этом он может
оставить себе смену; в ней будет продолжаться действие форми-
рующего принципа, по которому был образован сам этот орга-
низм, и она извлечет пользу из всякого прогресса, достигнутого
в процессе развития организма, если этому не помешают раз-
рушительные влияния извне.
§ 6.	Может показаться, что наше учение о принципах об-
щественной науки в основном воспроизводит то, что Лаца рус
и Штейнталь называют этнопсихологией и что они
пытаются отстаивать в своем журнале. Между тем это далеко
не так. Из предыдущего изложения вытекает, что наша паука
должна интересоваться многими непсихологическими вопросами.
Все воздействия^ которые индивид получает от общества и ко-
торые он со своей стороны осуществляет в сотрудничестве с дру-
гими индивидами, можно разделить на следующие четыре основ-
rfin ГРУППЫ- Во-первых, в индивиде порождаются психические
погкВаНИЯ ИЛИ комплексы представлений, до которых он сам
«пенне 6 ни“огда бЬ1 не дошел либо дошел бы значительно мед-
°н ов* Не °УДЬ они подготовлены усилиями других. Во-вторых,
Разлии1аДеВает 2пРеделенными Целесообразными движениями
пости НЬ1Х часте® своего тела, позволяющими по мере надоб-
случаяПРИВ°ДИТЬ В движение Другие тела, орудия; и для этого
сохраняет силу положение, что без примера других
31
отдельный индивид, вероятно, не осилил бы этого вовсе либо
осилил с большим трудом. Перед нами здесь физиологические
процессы, являющиеся в то же время и психологическими. Само
по себе движение — явление физиологическое, но способности
произвольно управлять движением — а в ней здесь все дело-J
недостижима без участия психических факторов. В-третьих, &
одного индивида к другому, от старшего поколения к млад-
шему переходят еще и предметы природы, обработанные рукой
человека или перемещенные им в определенных целях с их
месторождений и тем самым ставшие орудиями или богатством.
Все эти процессы осуществляются путем сотрудничества разных
индивидов. В-четвертых, индивиды употребляют физическое на-
силие по отношению к другим индивидам и независимо от того,'
приносит ли такое насилие вред или благо делу прогресса, оно
не может быть отделено от сущности культуры.
Из рассмотренных четырех групп разве только первая вхо-
дит в сферу интересов этнопсихологии Лацаруса — Штейнталя.
Следовательно, лишь раздел, посвященный первой группе явле-
ний нашей основоустанавливающей науки, может более или
менее совпасть с этнопсихологией. Но не говоря уже о неправо-
мерности рассмотрения одной группы явлений в отрыве от всех
остальных, то, что я имею в виду, и в других отношениях суще-
ственно отличается от задач этнопсихологии, как они сформу-
лированы Лацарусом и Штейнталем в введении к их журналу
(т. I, стр. 1—73).
Как высоко я ни ставлю заслуги этих ученых в области пси-
хологии и особенно психологического понимания истории, все
же предложенные ими в вступительной статье определения по-
нятий представляются мне шаткими, а в известной части даже
сбивчивыми и затемняющими реальные отношения. В основу
всей их работы лежит идея, будто этнопсихология так же отно^
сится к отдельным народам и, в известной мере, к человечеству
в целом, как обычная психология — к отдельной личности. Этд
мысль, как я убежден, покоится на ряде логических замен. При-
чина этих ошибок кроется, как мне кажется, в отсутствии noJ
следовательного разграничения законоустанавливающих и источ
рических наук1 * * * * *, что приводит к постоянным колебаниям и сме-
шению понятий.	1
1 Впрочем, намек на это различие встречается на стр. 25 и сл., где все
естественные пауки подразделяются на «синтетические, рациональные» я
«описательные» и предпринимается попытка соответствующего раэграниче-.
ния этнопсихологии. Но полная путаница царит, например, на стр. 15 и сЖ
Из того факта, что существуют лишь две формы всякого бытия и становле*
ния, а именно природа и дух, авторы делают умозаключение, что воэмож7';
лишь два класса реальных наук: один класс, предметом которого является
природа, и другой, предмет которого дух. При этом упускается из видУ»
что могут существовать и 1акие науки, предметом которых является взаимо-
действие природы и духа. Еще больше сомнений вызывает их дальнейшая
32
Само понятие этнопсихологии является двойственным. С од-
ной стороны, она определяется как учение об общих условиях
духовной жизни в обществе, с другой — как характеристика
духовной самобытности различных народов и исследование при-
чин возникновения этой самобытности. На стр. 25 и сл. эти раз-
тичные понимания науки выступают в виде двух частей одной
;ауки, из которых первая образует синтетическую основу для
другой. Ни одна из этих двух точек зрения не соответствует
исходным положениям о соотношении этнопсихологии с инди-
видуальной психологией.
Согласно второй точке зрения, характеристике отдельных на-
родов может соответствовать лишь характеристика отдельных
индивидов. Но ведь не это составляет предмет психологии. По-
следняя никогда не имеет дела с конкретным складом психики
отдельного лица, она интересуется лишь общей сущностью ду-
шевных процессов. Что же дает нам право называть психоло-
гией описание самобытного психического склада отдельного на-
рода? То, что авторы имеют в виду, есть лишь часть того —
правда, важнейшая, но не поддающаяся обособлению и выде-
лению, — что до сих пор называлось историей культуры или
филологией, с тем лишь отличием, что теперь она содержит еще
и психологическое обоснование в соответствии с требованиями,
предъявляемыми ныне ко всякому культурно-историческому ис-
следованию. Это, однако, не законоустанавливающая наука, как
психология, и не наука, устанавливающая принципы, или, если
воспользоваться выражением самих авторов, не синтетическая
основа истории культуры.
утверждение: «В соответствии с этим естественной истории противостоит исто-
рия человечества». Слово «история» употреблено здесь совершенно не в том
значении, которое обычно связывается с ним, как с обозначением науки о со-
бытиях и процессах. Как мог здесь «человек» внезапно очутиться на месте
«духа»? Ведь оба понятия далеко не равноценны. Далее проводится раз-
граничение между природой и духом в том плане, что природа якобы дви-
жется в вечном круговороте закономерных процессов, где отдельные «струи»
текут обособленно друг от друга, ничего нового не создавая и воспроизводя
всякий раз лишь то, что ранее существовало, тогда как жизнь духа протекает
® виде ряда взаимосвязанных творческих актов и обнаруживает прогресс,
проведенное здесь в столь общей форме разграничение явно несостоятельно.
природа, по крайней мере органическая, представляет собою поток взаимо-
связанных процессов творчества, и в ней отмечается прогресс. С другой сто-
МепЫ’ И ДУХ (что пРизнается также нашими авторами) развивается законо-
д £н°’ повторяя вечно одни и те же основные процессы. Тут смешиваются
нос ПР°ТИВОПОЛОЖНОСТИ> которые следует строго различать, — противополож-
nDoTb ПРИР°ДЫ и духа, с одной стороны, и противоположность закономерного
biQj5ecca и исторического развития — с другой. Только таким смешением
''ол Н° °^ъяснить> что авторы вообще колеблются, следует ли нм отнести пси-
ВодяГИК? К естественнЬ[м наукам или же наукам о духе, и в конце концов от-
HeqHT еи промежуточное место между ними. Это смешение объясняется, ко-
дости* тРадициея» но от 1,его наДо, наконец, освободиться после успехов,
Рол₽ ГнУтых психологией, с одной стороны, и наукой об органической при-
другой.
3 Зак. биь. Г.
33
Неправильное сопоставление привело и к другим, еще более
сомнительным выводам. Согласно нашим авторам, этнопсихоло-
гия изучает «дух общности, который отличается от всех при-
надлежащих к этой общности индивидуальных духовных сущно-
стей и управляет всеми ими» (стр. 5). Далее говорится (стр. 11)-
«Отношения, рассматриваемые этнопсихологией, частью заклкк
чены в народном духе, который мыслится как некое единство^'
выступая как отношения между элементами этого единства (как^
например, отношения между религией и искусством, между гср
сударством и нравственностью, языком и интеллектом и т. n.)j
частью же сводятся к отношениям между индивидуальными ду-j
ховными сущностями, составляющими народ. Здесь, следовав
тельно, фигурируют те же процессы, что и в индивидуальной
психологии, но в более сложной и расширенной форме». Такое
гипостазирование отвлеченных понятий извращает истинную^
сущность процессов. Все психические процессы протекают лиш^
в психике индивида и нигде больше. Ни народный дух, ни такие^
его элементы, как искусство, религия и т. д., не имеют само-
стоятельного бытия и, следовательно, в них и между ними ни-;
чего происходить не может. Эти абстракции должны быть по-.'
этому решительно устранены. «Прочь все абстракции» — таким
должен быть наш лозунг, когда мы пытаемся определить фак-
торы реальных процессов1. Мне не хотелось бы, однако, вме^
нять авторам в слишком большую вину ошибку, которая встреч
чается в науке на каждом шагу и избежать которой пе всегда
удается даже самому осторожному и проницательному иссле-!
дователю. Иной ученый с высоты XIX в. не может без улыбки
вспомнить о спорах между средневековыми номиналистами И
реалистами, недоумевая, как люди доходили до того, чтобы аб-
стракции человеческого ума объявлять существующими realiter
вещами. Но стихийные реалисты еще не совсем перевелись и
в наше время, даже среди естествоиспытателей. А среди иссле-
дователей культуры их и вовсе не счесть; здесь они чувствуют
себя вольготно, в особенности те, кто мнит себя выше других
на том лишь основании, что их речь пестрит дарвинистскими
оборотами. Но даже умалчивая об этой несуразности, необхо-
димо признать, что времена схоластики, а тем более мифоло-
гии не столь уж далеки от нас, как это обычно думают; наше
сознание еще слишком опутано их узами, потому что они под-
чинили себе наш язык в такой мере, что он уже не может вы-
1 Мистели («Zschr. f. Vdlkerps.», т. XIII, стр. 385), как это ни странно
настолько не понял меня, что утверждает, будто бы я ратую за устрЯ1
нение всех и всяких абстракций, в то время как я, естественно, противлюс!
лишь тому, чтобы абстракции становились помехой между глазом наблюдя*
теля и реальным миром и препятствовали постигать каузальные связи вещей
Наставление о пользе абстрагирования, которое он делает мне, является пО‘
этому столь же излишним, как и его критическое замечание, будто я caw
прибегаю к еще большим абстракциям, чем другие.
31
из их плена. Тот, кто не старается изо всех сил осво-
рватьс гнета слова, тот никогда не возвысится до непред-
бодить взгЛЯД0В на Вещи. Психология стала наукой лишь тогда,
®зЯТЫ она перестала рассматривать абстракции душевных спо-
к0£Достей как реальные самостоятельные предметы. Быть может,
ому и в некоторых других областях знания удастся еще
"Мигнуть значительных успехов, лишь устраняя опредмечен-
абстракции, заслоняющие от глаз наблюдателя конкретные
явЛсН7ЯПрошу не расценивать эти замечания как простое от-
ступление'. Они предваряют те наблюдения касательно раз-
вития языка, которые предстоит нам самим в дальнейшем сде-
лать и о возможности которых теория ,Лацаруса — Штейнталя
даже и не подозревает. С этих позиций мы подходим также и
к критике упомянутого выше понимания сущности этнопсихо-
логии.
Поскольку и здесь мы, естественно, не можем допустить су-
ществования общего духа и элементов этого общего духа, то
в «этнопсихологии», во всяком случае, может идти речь лишь
о взаимоотношениях между духовными сущностями отдельных
индивидов. Но и здесь лишь в одном, совершенно определен-
ном смысле можно утверждать, что основные процессы, харак-
теризующие эти взаимоотношения, те же, что и в индивидуаль-
ной психологии. Сказанное нуждается в некотором пояснении.
Дело, во всяком случае, обстоит не так, будто за пределами
индивидуальной души представления воздействуют на представ-
ления других лиц так же, как они воздействуют друг на друга
в психике одного лица. Равным образом и целые комплексы
представлений не могут воздействовать друг на друга за преде-
лами индивидуальной души так, как они воздействуют друг
на друга в психике индивида. Скорее следует принять — и этот
факт имеет основополагающее значение, — что всякое чисто
психическое взаимодействие совершается в
недрах души индивида. Психическое общение
ВопРеки моей ясно выраженной просьбе Л. Тоблер («Lit.-Bl. f. germ,
und rom. Phil.», 1881, столб. 122) сделал следующее замечание о моем вве-
дении: «Все эти вводные определения понятий более уместны в философском
Ж”аЛпе и на да^ьнеишии ход изложения не оказывают влияния». И Мистели
лишь нп^Чп. СЛР- 400) солидаРизУется с ним, замечая, что сам он добавил бы
Факт итп ’п ° счастью>>- Признаться, на меня угнетающе подействовал тот
смогли I ппХУЧе”ЫХ’ специально интересующихся общими вопросами, не
моей паботы Пп А°И -Мере Говить' чтб собственно является стержнем всей
"ОГО влияния °оКЛм»аИ Моеи целью было вывести развитие языка из взаим-
Лацаруса -ШтХ« "^видами друг на друга. Критика воззрений
эана поэтому	недостато?но учитывавших это влияние, тесно сви-
вается мнения цтп ЩеН тенденциеи моей книги. Мистели вообще придержи-
Вателя языка’ мо” теоРетические выкладки несущественны для исследо-
грамматики Т™°^орЬ1и вполне может обойтись категориями традиционной
* преодолеиит ,ЫМ са|,кцио||иРУвтся старый дуализм философии и на\кн.
ию которого следовало бы теперь стремиться всеми силами
3*
Зо
индивидов между собой не может быть прямым,
оно всегда опосредовано физическими связями.
Таким образом, остается лишь признать, что в действительности
существует лишь индивидуальная психология и что никакая
этнопсихология, или как бы ее еще не называли, не может быть
ей противопоставлена.
Нередко в пособиях по индивидуальной психологии к общей
части, освещающей основные процессы, добавляется еще спе-
циальная часть, рассматривающая процесс развития сложных
образований, которые мы находим опытным путем в нас самих
и в наблюдаемых нами индивидах и которые в основных своих
чертах всюду одинаковы. Возражать против этого не прихо-
дится, пока живо еще сознание принципиального различия обеих
частей. Вторая часть — это уже не законоустанавливающая
наука, а история. Легко заметить, что эти сложные образования
могли возникнуть лишь потому, что индивид живет в обществе
вместе с многими другими индивидами. Чтобы глубже проник-
нуть в тайну их возникновения, необходимо ясно представить
себе те различные стадии, которые они ранее последовательно
прошли в разных индивидах. Именно этот момент послужил,
очевидно, Лацарусу и Штейнталю отправным пунктом для их
этнопсихологии. Но точно так же, как историческое изыскание,
изображающее действительный ход этого развития, не вправе
называться психологией, так не может называться психологией
и основоустанавливающее учение, показывающее, как такое
развитие может вообще осуществляться. То психическое, что со-'
держится в таком развитии, совершается в единичной душе,;
согласно общим законам индивидуальной психологии. Все то же,:
благодаря чему становится возможным воздействие одного ин-
дивида на другого, не является психическим *.	i
Говоря о различных стадиях в развитии психических ком-^
плексов, я пользовался обычным образным способом выраже-j
ния. Согласно данным выше разъяснениям, нельзя и думать;
о том, чтобы психический комплекс, как он сложился в одной!
душе, действительно мог послужить реальной основой для воз-|
никновения его в другой душе. Напротив того, каждая душа
1 В работе, появившейся в «Zschr. f. Volkerps.», т. 17, стр. 233, Штейнталь
отвечает па мою критику. Он, к сожалению, не оценил важности проводимого,
мной разграничения, хотя вся моя книга доказывает это. Критика воззрений
Лацаруса—Штейнталя, данная мною выше, не утратила значения и понынв|
так как эти воззрения, хотя и с многочисленными изменениями, все еще на-|
ходят себе приверженцев. В наиболее существенном пункте примыкает к ниМ^
и Вундт, несмотря на ряд критических замечаний. Свою большую работу*
о языке, мифах и нравах он не только назвал этнопсихологией, но и прямо]
заявил (I, 1, стр. 9), что если понятие души употреблять в эмпирической
смысле, то народная душа может притязать па реальное значение с не мень\
щим правом, чем индивидуальная душа. Я вижу в этом роковое заблужД®^
ние. Трудно понять, как может Вундт упрекать своих противников, что они на<
холятся в плену мифологических представлений. Как раз эти противники 
совершенно свободны от каких бы то пи было предвзятых метафизически**
36	•
начинать все сначала. Нельзя извне вносить в нее не-
д°лжн _0ое; все в ней должно создаваться сызнова, с помощью
ЧТ° ^логических раздражений должны зародиться вновь прими-
Физ1!?е представления, и затем из отношений, в которые всту-
тйВН в душе сами примитивные представления, должны
^ожиться комплексы представлений. Вызвать в другой душе
^четание представлений, соответствующее сочетанию представ-
ний, возникшему в ней самой, душа может не иначе, как
ле ’ образуя с помощью моторных нервов физический про-
ект который в свою очередь, возбуждая сенсорные нервы
другого индивида, вызывает в его душе соответствующие пред-
ставления, притом в соответствующей ассоциативной связи.
Среди физических продуктов, служащих этой цели, важнейшими
являются звуки языка. К числу других средств относятся про-
чие звуки, далее, мимика, жесты, образы и т. д.
Способность переносить представления на другую личность
физические продукты получают либо благодаря их внутрен-
ней, непосредственной связи с определенными представлениями
(вспомним, например, крик боли, жест бешенства) либо же бла-
годаря связи, опосредованной ассоциацией пред-
ставлений, когда представление, непосредственно связан-
ное с физическим орудием, служит связующим звеном между
ним и сообщаемым представлением; так обстоит дело
с языком.
§ 8.	Сообщения такого рода не создают в душе каких-либо
новых представлений. Как раз наоборот, соответствующие пред-
ставления должны существовать в ней заранее, чтобы теперь
в результате физиологического раздражения всплыть на поверх-
ность. Оказываемое сообщением воздействие сводится к тому,
что некоторые покоящиеся в недрах души совокупности пред-
ставлений могут теперь появиться в поле сознания, вследствие
чего между ними при некоторых обстоятельствах устанавли-
ваются новые связи, либо же укрепляются старые.
Само по себе содержание представлений не
может, следовательно, передаваться. Все, что
мы, как нам кажется, знаем о содержании
тол* сущности Души. Даже если вместе с Вундтом считать психическими
что^иа Факты сознания и ничего больше, то и в этом случае совершенно ясно,
созняии.соэнания» кроме сознания отдельных индивидов, и что о народном
Шегп гЛ М0ЖП0 гов°рить лишь метафорически в смысле большего или мень-
как бы ЛлТВа явлени11 сознания у отдельных индивидов. Ясно, далее, что
личными НИ пРедстав;1ЯТЬ каузальную связь, существующую между раз-
Соэнателкип ЭМИ сознания одного индивида, — то ли как опосредованную бес-
°на все пяп1?УХ0ВИЬ1М’ Т° ЛИ как опосРеДованную физическими условиями,—
Ния РазлииииЛНС может 0 том же виДс существовать и между актами созна-
ВеРШенно ина индивидов; здесь каузальная зависимость осуществляется со-
п°лучить пп Че* ЧТ° необходимо постоянно иметь в виду, если хочешь
ВзаимолейРтРиаВИ''Ь11Ое представление об отношениях, ставших в результате
действия индивидов историческими,
37
представлений другого лица, покоится на выво-
дах из наших собственных представлений. При
этом мы исходим из предпосылки, что душа другого индивида от*
носится к внешнему миру так же, как наша, что одинаковые фи-
зические впечатления порождают в ней представления, тожде-
ственные нашим, и что эти представления сходным образом
группируются. Известная степень соответствия в умственном и
телесном строении, в окружающей природе и переживаниях
является, таким образом, предварительным условием возмож-
ности общения и взаимопонимания между индивидами. Чем это
соответствие значительнее, тем легче достигается взаимопони-
мание. И наоборот, всякое различие в этом плане влечет за со-
бой не только возможность, но даже неизбежность частичного
или полного непонимания и недоразумений.
Достичь взаимопонимания легче всего с помощью физи-
ческих средств, непосредственно связанных с сообщаемым со-
держанием; ибо в этом случае взаимопонимание сплошь и
рядом вытекает из общих черт сходства, заключенных в челове-
ческой природе. В случае употребления иных — опосредован-
ных— способов предполагается, что в душах различных людей
одинаковые ассоциации сложились на базе одинакового опыта,
Поэтому следует считать самоочевидной истиной, что общение
людей вначале происходило с помощью средств первого рода
и лишь позднее стало осуществляться с помощью средств дру-
гого рода. Необходимо, однако, подчеркнуть, что средства пер-
вого рода весьма ограниченны, в то время как перед вторым!
открыт беспредельный простор, поскольку произвольные ассо'
циации допускают бесконечное множество комбинаций.
Нас могут спросить, как же так получается, что индивид
вынужденный сам создавать свой круг представлений, тем hi
менее обязан обществу определенным направлением духовноп
развития и значительно более высокой степенью образованно
сти, чем та, которой он мог бы достичь самостоятельно. В от
вет сошлемся на превращение косвенных ассоциа
ций в прямые, играющее важную роль в этом процессе
Такое превращение протекает в недрах отдельной души, но до
стигаемый ею результат передается другим лицам, разумеется
с помощью физических средств, действие которых описано выше
Это имеет положительное значение, так как совокупности!
представлений уже нет необходимости совершать те обходны
пути, которые пришлось им проделать в первой душе, чтоб!
соединиться друг с другом. О выгоде речь здесь может идт1
разумеется, лишь в том случае, если опосредствующие связ
требуют меньших усилий, чем образующаяся в конечном итог
связь. Эта экономия труда и времени, которой один иадивИ
обязан другому, позволяет теперь использовать высвободи*
шиеся таким образом силы для установления дальнейших си*
зей, на что прежде не оставалось времени.
38
rt едача какого-либо комплекса представлений другому ин-
ЛеР не означает одновременной передачи всего хода пред-
дИВИДУ „ способствовавшего образованию данного комплекса,
^’^апример, кто знакомится с теоремой Пифагора, тем самым
^°Т’ не познает, как впервые была найдена эта теорема. Он мо-
eUie теперь ограничиться готовым результатом либо посредством
**жственных творческих комбинаций сделать дальнейший шаг
с0° л связав теорему с другими известными ему математи-
ческими положениями. Последнее, впрочем, явилось бы делом
более легким, чем открытие теоремы. Таким образом, поскольку
возможны многообразные опосредования, то теперь уже нет не-
обходимости прибегать к тем же опосредованиям, что и прежде.
Из сказанного вытекает, что в важном процессе преемствен-
ности, когда одно поколение получает от другого некую цепь
представлений, из нее непременно выпадают многочисленные
промежуточные звенья, в прошлом способствовавшие установ-
лению связи между началом и концом цепи. Во многих случаях
это приводит к избавлению от ненужного балласта, открывая,
таким образом, простор для дальнейшего развития. Но позна-
ние генезиса психических явлений становится в результате этого
гораздо более трудным.
§ 9.	Сделанные выше замечания касаются всякого куль-
турно-исторического развития, и в дальнейшем нам еще пред-
стоит специально заняться ими в применении к истории языка.
Теперь же попытаемся выяснить, в чем заключаются важнейшие
особенности, отличающие языкознание от других культурно-
исторических наук. Выделив факторы, действие которых должна
учитывать наука о языке, мы уже здесь сможем обосновать
наше утверждение, что из всех исторических наук лишь языко-
знание может достигнуть наиболее достоверных и точных ре-
зультатов.
Всякая наука, основанная на опытных данных, добивается
тем большей точности, чем лучше ей удается выделить отдель-
ные факторы из исследуемых ею явлений и изучить дей-
ствие каждого из этих факторов в отдельности.
В этом, собственно, и заключается коренное отличие научных
воззрений от обычных. Легко понять, что чем запутаннее и
сложнее переплетения и сцепления явлений, тем труднее выде-
ить из них отдельные факторы. В этом отношении язык весьма
аг°приятствует исследованию. Иным, конечно, покажется нам
ниеК+если Мы будем рассматривать его вещественное содержа-
на ' °ГДа МЫ обнаРУжим> что все> так или иначе воздействующее
"СИХИКУ человека>—строение тела, окружающая природа,
опыт У™°СТЬ явлений культуры, все переживания и житейский
ваемый ВСе ос„тавляет после себя отпечаток в языке. Рассматри-
вай о С этой точки зрения язык представляется нам зависи-
JI*o6bixT(hCaMbIX Разно°бРазных, можно даже сказать вообще от
факторов. Но такое изучение вещественного содержания,

собственно, не входит в задачи языкознания. Языкознание
в сотрудничестве с другими культурно-историческими науками
может лишь содействовать выполнению этой задачи. Само же
языкознание рассматривает все эти представления только с од.
ной стороны — с точки зрения их отношений к сочетаниям зву.
ков. Таким образом, лишь первые два из перечисленных на
стр. 31—32 четырех типов общественного воздействия сохраняют
свое значение для языка. Поэтому-то языкознанию и нужны
в качестве вспомогательных наук преимущественно лишь две
законоустанавливающие науки — психология и физиология*
причем последняя из них только в известной части. То, что
обычно понимают под физиологией звуков или фонетикой, охва!
тывает далеко не все связанные с речевой деятельностью фи-
зиологические процессы; возбуждение моторных нервов, при^
водящее в движение органы речи, не входит в область ее инте^
ресов. Следовало бы, далее, принять во внимание и акустику^
как раздел физики и физиологии. Но акустические процессы!
зависят от психических не прямо, а косвенно, через физиологий
ческие процессы артикуляции. Они обусловлены артикуляцион*-
ними процессами таким образом, что после полученного вначале^
импульса ход процесса в общем не испытывает больше никаких^
изменений, или по крайней мере никаких существенных для^
языка изменений. Это обстоятельство делает излишним более;
глубокое проникновение в эти явления или, во всяком случае^
не столь необходимым, как изучение движений органов речи.;
Сказанное не означает, конечно, что вообще не бывает таких
случаев, когда акустика могла бы оказать некоторую помощь;
Относительная простота языковых процессов ясно обнару-?
живается при сравнении их с хозяйственными процессами. В noj
следних наблюдается взаимодействие буквально всех физ-иче-j
ских и психических факторов, имеющих какое-либо отношение
к людям. Даже прилагая самые серьезные усилия, мы никогда;
не сумеем полностью выяснить роль каждого единичного фак^
тора в этом процессе. Сюда присоединяется еще один важный
момент. Всякое языковое творчество всегда индивидуально. Не-;
редко бывает, что несколько индивидов создают нечто сходное^
но от этого ни акт творчества, ни продукт его не перестают быть
индивидуальными. Никогда группа лиц не создает здесь чего:
либо сообща, совместными усилиями, соответственно распреде^
лив роли. По-иному опять-таки обстоит дело в хозяйственной
или политической сфере. Чем больше в ходе хозяйственного
или политического развития усложняются кооперация и разделе:
ние труда, тем трудней разобраться в существе отношений, Да
и сами по себе простейшие отношения в этих областях менее
прозрачны, чем в языке. Конечно, и в языке имеет место сотруД
ничество и разделение труда, поскольку всякое языковое нов0*
образование передается другому индивиду и им преобразуете#
вновь, причем процесс этот никогда нс прерывается. Ведь бе$
яции и разделения труда немыслима, как мы видели, ни
коопер ^aCTb культуры. Исследователь языка также сталки-
°^яа я со сложнейшими сцеплениями явлений, когда в пись-
вЯ ой традиции не хватает ряда промежуточных звеньев. Но
М€И ность здесь не в процессе одновременной совместной дея-
СЛ<>>ности Ряда индивидов, а в последовательности преобразо-
Тан«й продуктов речи при переходе их от одного индивида
к другому*
При этом важную роль играет еще и то обстоятельство, что
Жакты языка порождаются в общем без сознательного наме-
оения. Хотя намерение сообщить что-либо всегда присутствует,
за исключением лишь самых ранних стадий, но при этом нет
стремления закрепить что-нибудь в общем употреблении и ин-
дивид не отдает себе отчета в своей творческой деятельности.
Процесс образования языка отличается этим от процесса худо-
жественного творчества. Непроизвольность, выдвигаемая здесь
как специфическая особенность языка, далеко еще не общепри-
знана и в деталях еще подлежит обоснованию. При этом сле-
дует отграничить естественное развитие языка от искусствен-
ного, осуществляемого путем преднамеренного вмешательства
в развитие языка с целью нормирования. Сознательные устрем-
ления этого рода направлены преимущественно к созданию об-
щего языка на определенной, раздробленной в диалектном от-
ношении территории либо технического языка некоторых про-
фессиональных групп. В дальнейшем мы временно отвлечемся
от них, чтобы ознакомиться с естественным развитием в его
чистом виде, и лишь позднее в особом разделе вернемся к их
рассмотрению. Мы не только вправе, но даже обязаны следо-
вать этим путем. Иначе мы уподобились бы такому зоологу
или ботанику, который готов допустить искусственный отбор
и улучшение породы во всех случаях, чтобы объяснить проис-
хождение^ современной фауны и флоры. Такое сравнение имеет
под собой вполне реальную основу. Как скотовод или садов-
ник никогда не создает чего-либо из ничего по собственному
произволу и во всех своих начинаниях вынужден считаться
с конкретными возможностями преобразования того, что сло-
жилось естественным путем, так и искусственный язык выра-
стает лишь на базе естественного. Как искусственный отбор не
устраняет действия факторов, определяющих естественное раз-
витие, так и в языковой области их не устраняет сознательное
нормирование. Эти факторы продолжают действовать вопреки
сякому вмешательству извне и все, что, будучи искусственно
оздано, входит в состав языка, подпадает под их воздействие.
ц епеРь нужно показать, как непроизвольность языковых про-
Вно °В содействУет познанию их сущности. Прежде всего отсюда
НойВ1пСЛеД^еТ- ЧТ0 эти пР°цессы Должны отличаться сравнитель-
frecbiw	всякое изменение в языке может быть лишь
а незначительным. Да и как могло бы обстоять иначе,
41
коль всякое изменение совершается здесь непреднамеренно и
в большинстве случаев без того, чтобы говорящий отдавал себе
отчет в том, что он произносит нечто, ранее в языке не суще-
ствовавшее. Это, конечно, не освобождает нас от необходимости
восстанавливать ход этих процессов по памятникам, прослежи-
вая по возможности все развитие шаг за шагом. Из присущей
этим процессам простоты следует, однако, еще и то, что инди-
видуальные особенности в них слабо выражены. Ведь простей-
шие психические процессы одинаковы у всех индивидов, а осо-
бенности отдельных лиц основываются на разных комбинациях
этих элементарных процессов. Равномерный характер
протекания всех языковых процессов у разных
индивидов составляет важнейшую основу точ-
ного научного познания этих процессов.
К тому же и овладение языком приходится на ранний период
развития, когда во всех психических процессах вообще еще не-
достаточно проявляется намерение и сознание, когда в них еще
мало индивидуальности. Аналогично обстоит дело и с тем пе-
риодом в развитии человеческого рода, когда впервые возникает
язык.
Если бы язык в такой мере не опирался на общие свойства
человеческой природы, он не был бы орудием, столь приспособ-
ленным для общения. И наоборот, из того обстоятельства, что
язык служит орудием общения, неизбежно вытекает, что он
отвергает все чисто индивидуальное, так или иначе навя-
зываемое ему, не впитывая и не удерживая ничего такого, что
не было бы санкционировано согласием данной общности лю-
дей.
Выдвинутое нами положение о том, что непроизвольный ха-
рактер процесса благоприятствует научному его изучению, легко
подтвердить данными истории других отраслей культуры. Раз-,
витие социальных отношений, права, религии, поэзии и осталь-
ных видов искусства обнаруживает тем больше единообразия
и тем сильнее производит впечатление естественной необходи-
мости, чем примитивнее ступень развития, на которой находятся
люди. Но если в этих областях в ходе исторического развития
с возрастающей силой дают знать о себе преднамеренность
и индивидуализм, то язык здесь в большей мере сохраняет
черты первоначального состояния. При этом язык выступает
в качестве первоосновы всякого дальнейшего духовного разви-
тия как отдельного лица, так и человеческого рода в целом.
§ 10.	Остается еще коротко остановиться на мотивах, кото^
рыми я руководствовался при выборе названия книги «Прин-
ципы истории языка». Кое-кто, возражая мне, указывал, что,
помимо исторического, существует еще и другой способ научного
изучения языка L Никак не могу согласиться с этим. То, что
1 Ср. Ми стел и, указ, соч., стр. 382 и сл,
42
ют под неисторическим и все же научным рассмотрением
есть по сути дела также историческое, но не совершен-
яэЫКизучение языка — несовершенное отчасти по вине исследо-
отчасти же в силу особенностей изучаемого материала,
только исследователь переступает за пределы простой кон-
ации единичных фактов, как только он делает попытку
СТовить связь между явлениями и понять их, так сразу же на-
У дается область истории, хотя, быть может, он и не отдает
Ч0бе ясного отчета в этом. Научное оперирование материалом
С03можно, конечно, не только тогда, когда перед нами различ-
ные ступени развития одного языка, но и тогда, когда материал
пан 0 виде ряда сосУЩествУюших фактов. Всего благоприят-
нее дело обстоит, если нам при этом известны некоторые род-
ственные языки или диалекты. Тогда задачей науки является
не только констатация взаимных соответствий в родственных
языках или диалектах, но и по возможности реконструкция
исходных форм и значений на основе засвидетельствованных
данных. Тем самым сравнительное изучение языков явно пре-
вращается в историческое. Но и в том случае, когда перед
нами лишь данная ступень развития некоего изолированного
наречия, научное рассмотрение все еще в известной мере воз-
можно. Но каким же образом? Сравнивая, например, между
собой различные значения одного слова, нужно выяснить, какое
из них является основным или какое исходное значение они
предполагают в прошлом. Но определяя исходное значение,
лежащее в основе других, мы тем самым констатируем исто-
рический факт. Равным образом сравнивая между собой грам-
матические формы, можно вывести их из единой исходной
формы. В этом случае также констатируется исторический факт.
Да и вообще утверждать, что определенные формы восходят
к общей исходной форме, — значит уже разделять историческую
точку зрения. Если, далее, наблюдая определенные чередования
звуков в родственных формах и словах, исследователь задается
целью объяснить эти чередования, то он с неизбежностью при-
ходит к выводу, что они — результат звукового изменения, то
есть исторического процесса. Если же он стремится охаракте-
ризовать внутреннюю форму языка, как ее понимают Гум-
больдт и Штейнталь, то и такая попытка неосуществима без
прослеживания происхождения форм выражения и их исходного
значения. Таким образом, мне вообще неизвестно, как можно
с успехом рассуждать о языке, не добывая сведений о его
Историческом становлении L Единственно, что могло бы еще
Qr О. Дитрих («Grundziige der Sprachpsychologie», стр. 43 и сл. и «Die
*>MeinZen ^ег ^Prachwissenschaft»( стр. 10 и сл.) называет множество паук,
явля ^ИХ отношение к языку. Следует, однако, сказать, что некоторые из них
По рЮтся ™ разделами прикладного языкознания, другие же, являющиеся
Меж°ему х?Ра1<теру чисто теоретическими дисциплинами, так тесно связаны
ДУ собой, что для пауки было бы крайне вредно заниматься каждой из
43
явиться предметом неисторического рассмотрения, — это общие
размышления об индивидуальном использовании языка, об от-
ношении личности к общему языковому узусу, куда входит
также процесс овладения речью. Но именно рассуждения на
эту тему должны быть тесно связаны с рассмотрением исто-
рического развития, как это и будет показано в дальнейшем.
них порознь. Сказанное относится и к так называемой психологии языка.
Языкознание должно быть психологистическим насквозь, даже там, где речь
идет о констатации единичных фактов. Как самостоятельная дисциплина пси-
хология языка не найдет себе места ни в языкознании, ни в психологии.
Существует лишь одно языкознание и одна психология. Или, быть может,
надобно еще выделить особую психологию права, психологию экономики
и т. д.? Почему бы тогда не создать вдобавок еще и психологию игры, и даже
психологию шахматной или карточной игры? Когда Дитрих («Grenzen», стр. 6)
утверждает, что моя книга является по сути дела пламенным протестом про-
тив моего же тезиса «языкознание — это история языка», то он не замечает,
что и моя основоустанавливающая наука относится целиком к той же области
развития языка, что весь ее материал почерпнут из истории языка, а выводы,
извлеченные из этого материала, предназначены оказать обратное воздействие
на отдельные исторические исследования. Я не задавался целью создать нечто
такое, что существовало бы рядом с историей, не оказывая на нее ни малей-
шего влияния; как раз наоборот, разрабатываемая мной наука призвана про-
низать всю историю и придать ей большую научность. Ведь то лишь по
праву может принадлежать исторической науке, что только и придает ей под-
линно научный характер. Отсюда и название моей книги, и если ее английская
переработка носит название «Introduction to the Study of the History of Lan-
guage», то и против этого возражать не приходится.
ГЛАВА I
ОБЩИЕ замечания о сущности языкового
РАЗВИТИЯ
§ 11.	Точное определение объема и природы предмета, раз-
витие которого изучается, имеет основополагающее значение
для историка. Обычно такое определение считают чем-то само
собой разумеющимся и не способным породить кривотолки.
Но именно в этом пункте прежде всего и сказывается, что
в наши дни в языкознании началось преодоление отставания,
длившегося в течение ряда десятилетий.
Историческая грамматика произошла от старой,
чисто описательной грамматики и многое от нее унаследо-
вала. Во всяком случае, она сохранила полностью старую
форму изложения. Историческая грамматика представляет со-
бою в сущности лишь соединение ряда параллельных описа-
тельных грамматик. Именно сравнение, а не исследование раз-
вития было воспринято на первых порах как важнейшая осо-
бенность новой науки. Некоторые исследователи стали даже
противопоставлять сравнительную грамматику, за-
нимающуюся взаимоотношениями родственных групп языков,
восходящих к общему, утраченному для нас источнику, исто-
рической грамматике, прослеживающей дальнейшее раз-
витие от начального, засвидетельствованного в письменной тра-
диции пункта. Многие языковеды и филологи до сих пор еще
Далеки от мысли, что обе науки едины, что задачи и метод
У них одинаковы и что в них лишь в разной пропорции пред-
ставлены данные письменных памятников и деятельность срав-
исния. Но даже историческая грамматика в более узком смысле
использует тот же способ изложения: она строится в виде ряда
°писательных грамматик различных периодов развития. Такое
Расположение материала отчасти вызвано практической потреб-
ностью в систематическом изложении и в известной мере будет
Рактиковаться и впредь. Нельзя, однако, отрицать, что все
Нимание языкового развития определялось до сих пор, а от-
асти определяется еще и теперь способом изложения.
л Описательная грамматика регистрирует все грамматические
сти?МЬ1 и пРавила> употребительные в данной языковой общно-
Ри В данное время, все, чем каждый может пользоваться, не
кУя быть ложно понятым и показаться странным. Содер-
45
жапие такой грамматики составляют не факты, а лишь абстрак-
ции, извлеченные из наблюдаемых фактов. Для различных пе-
риодов в развитии данной общности эти абстракции окажутся
различными. Сравнение их показывает, что в языке произошли
перемены; оно позволяет даже выявить ряд соответствий между
сопоставляемыми периодами, но специфическая сущность про-
исшедших изменений не может быть выяснена таким путем.
Каузальные связи останутся нераскрытыми, пока исследователь
будет оперировать лишь такими абстракциями, воображая, что
они па самом деле происходят одна от другой. Ибо вообще
каузальные связи свойственны не абстракциям,
а только реальным объектам и фактам. Пока иссле-
дователь удовлетворяется абстракциями описательной грамма-
тики, он не в состоянии достичь научного понимания языковой
жизни.
§ 12.	Подлинным объектом языкового иссле-
дования является совокупность проявлений
речевой деятельности всех относящихся к дан-
ной языковой общности индивидов в их взаимо-
действии. Все звуковые комплексы, которые когда-либо про-
износил, слышал или представлял себе какой-либо индивид, все
ассоциированные с ними представления, символами которых они
являются, все многообразные отношения, в которые вступают
между собой элементы языка в душах отдельных лиц, — все это
относится к истории языка, и без учета всего этого невозможно,
собственно говоря, достичь полного понимания развития. Пусть
мне не говорят, что нелепо выдвигать заведомо невыполнимую
задачу. Иметь наглядное представление об идеале науки во
всей его чистоте важно уже потому, что это позволяет нам осо-
знать, как далеки наши возможности от идеала, учит необхо-
димости быть скромным во многих вопросах и усмиряет сверх-
мудрость, мнящую познать сложнейшие исторические процессы
с помощью нескольких остроумных приемов. Мы должны непре-
менно составить себе общее представление о силах, участвую-
щих во всем этом огромном потоке, ибо такое представление
должно постоянно присутствовать в нашем сознании при всякой
попытке определить внутренний порядок явлений на основании
тех немногих отрывочных сведений, которыми мы располагаем
в действительности.
Не все эти действующие силы проявляются открыто. К числу,
историко-языковых процессов относятся не только говорение и
слышание и не только всплывающие при этом представления
и смутно мелькающие в сознании языковые образования. Са-
мым значительным достижением современной психологии яв-
ляется, быть может, открытие, что многие психиче-
ские процессы протекают не вполне осознанно
и что все побывавшее в сознании остается как
потенция в сфере бессознательного. Эта истина
46
величайшее значение и для языкознания, и Штейнталь
иМееТ широко применял ее в языковедных целях. Все прояв-
весьМапечевой деятельности вытекают из смутной сферы бессо-
леНИЯльН'Ого. Все языковые средства, используемые говорящими,
зНаТ н0 сказать даже кое-что сверх того, чем он пользуется
И ^чных условиях, хранятся в сфере бессознательного в виде
В °жнейшего психического образования, состоящего из раз-
^боазных сцеплений групп представлений. В нашу задачу
йО°0ходит здесь рассмотрение общих законов, по которым обра-
неюТся эти группы. Сошлюсь в этом отношении на «Einleitung in
Psychologie und Sprachwissenschaft» Штейнталя. Здесь все
одится к тому, чтобы наглядно представить содержание и
действенность этих групп1.
Они являются следствием всего того, что появлялось ранее
сознании при слушании других и в процессе собственного
говорения и мышления с помощью форм языка. Они обусловли-
вают возможность повторного появления в сознании, при на-
личии благоприятных условий, того, что некогда в нем уже
было, а следовательно, также возможность понимания или про-
изнесения того, что ранее понималось или произносилось. В со-
ответствии с упомянутым общим законом необходимо строго
помнить, что вообще ни одно представление2, вошедшее в ре-
зультате речевой деятельности в сознание, не теряется бес-
следно, хотя след этот часто настолько незаметен, что требуются
чрезвычайные, а то и вовсе несбыточные обстоятельства для
1 Я считаю необходимым держаться этих взглядов, несмотря на возраже-
ния новейших психологов, и прежде всего Вундта, против оперирования поня-
тием бессознательного. Согласно Вундту, ничего духовного за пределами
сознания не существует; то, что перестает существовать в сознании, оставляет
после себя лишь физические последствия. Эти последствия якобы являются
посредствующим звеном между предшествующими и последующими актами
сознания; они якобы делают возможным повторное появление в сознании
того, что некогда уже присутствовало в нем, без помощи нового чувственного
впечатления, как непосредственной причины этого появления. Пусть так, ио
все же необходимо признать, что физические последствия, наличие которых
я вовсе не собираюсь отрицать, остаются еще в общем неизвестными, несмотря
На достижения физиологии и экспериментальной психологии, и что, будь они
Двже более знакомы нам, все равно было бы неясно, как проистекают из них,
помощи чувственных впечатлений, процессы сознания. Если, стало быть,
ы все еще стремимся познать связь между предшествующими и последую-
щими процессами сознания, то нам остается лишь настаивать на чисто пси-
с огическом подходе к делу и представлять себе опосредование по аналогии
Пп1?01*ессами сознания. За воззрением, которое я отстаиваю, должны быть
наупНа?ы по меньшей мере права гипотезы, подобно правам естественпо-
НЫм а гипотезы, с помощью которой устанавливают связь между единич-
Ви и 5*актами и предсказывают, что должно наступить при известных уело-
Подоб °’ ЧТ0 наше воззрение действительно удовлетворяет в известной мере
стя»/НЬ1м требованиям, доказывается в моей книге, как мне кажется, в до-
стойной мере.
говопи?аМеЧу Раз и навсегда- что когда я здесь и в последующем изложении
Иуьгт ° представлениях, то я подразумеваю заодно и сопутствующие им
* ^тва и стремления.
47
повторного его осознания. Представления появляются в созна-
нии целыми группами и поэтому сохраняются в виде групп
в области бессознательного. Представления следующих друг за
другом звуков ассоциируются с совершаемыми друг за другом
движениями органов речи в целостный ряд. Звуковые ряды и
ряды артикуляций ассоциируются между собой. С этими ря-
дами в свою очередь ассоциируются представления, для которых
они служат символами, — притом не только представления син-
таксических отношений; не только отдельные слова, но и боль-
шие звуковые ряды, целые предложения непосредственно ассо-
циируются с заключенным в них мыслительным содержанием.
Эти по крайней мере вначале приходящие из внешнего мира
группы образуют теперь в душе индивида более богатые и
сложные соединения, которые лишь в меньшей своей части про-
являются сознательно, продолжая затем действовать бессозна-
тельно, а в подавляющем большинстве никогда не достигают
ясного осознания и тем не менее оказываются действенными.
Так ассоциируются между собой различные способы употреб-
ления слова или оборота речи. Так ассоциируются между со-
бой по родству звуков и значения различные падежи одного
и того же имени, различные времена, наклонения и лица одного
глагола, различные производные образования от одного корня;
далее, все сходные по функции слова, например все существи-
тельные, все прилагательные, все глаголы; все производные
слова от разных корней, образованные с помощью данного
суффикса; все одинаковые по функции формы различных слов,
так, например, все родительные падежи, все формы страдатель-
ного залога, все перфекты, все конъюнктивы, все первые лица;
все слова с одинаковым типом флексии, например в нововерхне-
немецком— все слабые глаголы в отличие от сильных, все су-
ществительные мужского рода, образующие множественное число
с перегласовкой (умлаутом) в противоположность лишенным
перегласовки. Слова, обнаруживающие частичное сходство
в типе флексии в отличие от слов более далеких в этом отно-
шении друг от друга, также могут объединяться в группы;
равным образом ассоциируются между собой предложения,
сходные либо по форме, либо по функции. И так же образуется
еще множество типов ассоциаций, отчасти многократно опо-
средованных, имеющих большее или меньшее значение для
жизни языка. Все эти ассоциации могут проявляться не вполне
осознанно и тем не менее быть достаточно действенными. Их не
следует смешивать с категориями, получаемыми путем
грамматической рефлексии, хотя обычно они и совпадают друг
с другом.
§ 13.	Существенное значение имеет тот вполне очевидный
факт, что психический организм, образуемый всеми этими
группами представлений, находится у каждого индивида в со-
стоянии непрестанного изменения. Так, всякий элемент пси-
44
кого организма все более теряет в силе, не будучи под-
хйЧеС„н новыми впечатлениями или повторным появлением в со-
К тому же с каждым новым актом говорения, слуша-
з11Я и мысли к данному содержанию прибавляется нечто новое.
ниЯ в случае простого воспроизведения былого акта неко-
^аые элементы сложившегося организма обновляются или, по
Т°ныпей мере, получают подкрепление. Возможность приобре-
ме я нового дана всегда, даже если индивид обладает богатым
теытом, не говоря уже о сдвигах в употреблении языковых
Алом или новых вариациях старых элементов. Наконец, вслед-
гтвие ослабления и усиления старых элементов, как и появления
новых, в организме имеет место смещение отношений между
ассоциациями. Поэтому многообразным колебаниям подвержен
и психический организм взрослых, несмотря на его относитель-
ную стабильность сравнительно с периодом самого раннего
детства.
Необходимо отметить еще и другой не менее очевидный и
важный момент. Организм, образуемый относящимися к языку
группами представлений, развивается у каждого индивида по-
своему, приобретая тем самым своеобразную форму. Даже если
такие индивидуальные организмы образованы из вполне одина-
ковых элементов, то и в этом случае они отличаются один от
другого порядком, частотой и интенсивностью появления этих
элементов в душе, а также составом группировок, вследствие
чего по-разному складывается соотношение сил между различ-
ными элементами и самый способ их группировки. Эти расхо-
ждения будут еще более значительными, если мы примем во
внимание различия в общих и специфических способностях от-
дельных лиц.
Уже одного только учета бесконечной изменчивости и свое-
образия отдельных организмов достаточно для понимания не-
обходимости бесконечных изменений языка в целом и непре-
станного возникновения диалектных различий.
§ 14.	Описанные мной психические организмы
являются подлинными носителями историче-
ского развития. Речь сама по себе не разви-
Вается. Когда говорят, что данное слово произошло от дру-
Пого» ранее существовавшего слова, то это лишь оборот речи,
способный ввести в заблуждение: как акустико-физиологический
Р°ДУкт слово бесследно погибает, как только пришедшие в дан-
р и м°мент в движение тела возвращаются в состояние покоя.
авным образом исчезает и физическое впечатление, произве-
опгНое словом на слушателя. Когда одни и те же движения
РазН0В Речи повторяются дважды, трижды и большее число
Физ i*0 Ме^Ду этими одинаковыми артикуляциями нет никакой
ЛНШк1еСК°й каУзальной связи; они соединяются друг с другом
ХИче ЧеРез посредство психического организма. Только в псн-
ском организме остаются следы всего, что происходит,
4 За«- 606. г. Пау.п>	И1
обусловливающие возможности дальнейших изменений, только
в нем заложены предпосылки исторического развития.
Физический компонент языка имеет лишь одно назначение —
служить посредником при воздействии психических организмов
друг на друга, и в этой функции он незаменим, поскольку, как
это уже отмечалось в введении, прямое воздействие одной души
на другую невозможно. Будучи сам по себе мимолетным яв-
лением, физический компонент путем взаимодействия с психи-
ческим организмом тем не менее способствует накоплению до-
стижений, передаваемых в наследство. Так как действие каждого
психического организма прекращается со смертью индивида, то
не будь постоянного притока вновь нарождающихся индивидов,
у которых под воздействием готовых языковых организмов скла-
дываются новые, развитие языка ограничивалось бы продолжи-
тельностью жизни одного поколения. То, что все носители исто-
рического развития языка по прошествии сравнительно корот-
кого срока неизбежно отмирают и заменяются новыми, это,
конечно, весьма простая, но отнюдь не маловажная истина,
хотя ею нередко пренебрегают.
§ 15.	Рассмотрим теперь, какие задачи вытекают из спе-
цифики данного объекта для историка. Ему, конечно, не ми-
новать описания состояний, поскольку он имеет дело
с обширными комплексами сосуществующих элементов. Но для
того, чтобы такое описание могло послужить прочной основой
для исторических изысканий, необходимо, чтобы оно учитывало
реальные объекты, то есть только что описанные нами психиче-
ские организмы. Такое описание должно дать верное изображе-
ние этих организмов; в нем должен быть не только полный
перечень их составных элементов, но также наглядное отобра-
жение внутренних взаимоотношений этих элементов, их отно-
сительной силы, образуемых ими многообразных сочетаний, сте-
пени близости и прочности таких сочетаний. Выражаясь проще,
такое описание должно раскрыть перед нами то, что состав-
ляет «чутье языка». Чтобы как можно полнее описать состоя-
ние какого-либо языка, следовало бы, собственно говоря, под-
вергнуть обстоятельным наблюдениям все относящиеся к языку
массы представлений у каждого члена данной языковой общно-
сти и затем сопоставить полученные таким образом данные.
На деле, однако, мы вынуждены удовлетвориться чем-то весьма
несовершенным, чем-то всегда чрезвычайно, — хотя и не в рав-
ной мере, — далеким от идеала.
Нередко мы оказываемся вынужденными ограничиться изу-
чением языкового организма нескольких индивидов или даже
одного, да и то изучаем его не полностью. Сравнение отдельных
языковых организмов позволяет выявить нечто среднее, на
основе чего определяются существующие в языке нормы упо-
требления, языковой узус. Это среднее может быть, естественно,
установлено с тем большей достоверностью, чем больше индИ'
50
рилов охвачено наблюдением и чем полнее обследован каждый
них. И наоборот, чем менее полными будут наблюдения,
тем больше возникнет сомнений относительно того, что следует
рассматривать как индивидуальную особенность и что — как до-
стояние всех или большинства лиц. Узус, описание которого
составляет обычно основную цель исследователя грамматики,
Есегда лишь до известной степени управляет языком индивида,
где наряду с узуальным встречается еще много такого, что не
зависит от узуса и даже прямо ему противоречит.
Даже в самом благоприятном случае изучение языкового
организма сопряжено с величайшими трудностями. Непосред-
ственно наблюдать его вообще невозможно, гак как этот орга-
низм есть нечто неосознанно покоящееся в душе. Его можно
познать лишь по его проявлениям, по отдельным актам рече-
вой деятельности. Лишь путем многочисленных умозаключений
можно составить себе суждение о совокупности представлений,
хранящихся в сфере бессознательного.
Из физических проявлений речевой деятельности наиболее
доступны наблюдению — акустические. Но слуховые впечатле-
ния по большей части плохо поддаются измерению и опреде-
лению, а еще труднее дать кому-либо представление о них, не
прибегая к прямому воспроизведению слышимого. Движения
органов речи в меньшей мере доступны непосредственному на-
блюдению, но зато они могут быть точнее определены и опи-
саны. В наши дни нет нужды доказывать, что нет иной точной
характеристики звуков языка, кроме той, что основывается на
артикуляциях, необходимых для их произнесения. Приблизиться
сколько-нибудь к идеалу такой характеристики можно лишь
непосредственно наблюдая речь живых индивидов. В тех слу-
чаях, когда мы лишены этой возможности, такой идеал должен
по меньшей мере витать перед нашим умственным взором, мы
должны стремиться к нему, стараясь, насколько это возможно,
восстановить живое явление из суррогата буквенного письма.
Стремления этого рода могут увенчаться успехом при том лишь
условии, если исследователь несколько натренирован в физио-
логии звуков речи, если он обладает уже опытом наблюдений
над живой речью, облегчающим переход к мертвым языкам,
если он вдобавок правильно уяснил себе соотношение языка и
письма. Уже здесь, стало быть, открывается широкий простор
Для теоретических сопоставлений, уже здесь знакомство с усло-
виями жизни объекта выступает как необходимая предпосылка
исследования.
Психическая сторона речевой деятельности, как вообще все
психическое, может быть познана лишь непосредственно, путем
самонаблюдения. Всякие наблюдения над другими индивидами
Доставляют нам непосредственным образом только физические
факты. Более или менее успешно вывести из них психиче-
ские факты можно лишь путем умозаключения по аналогии
4*
51
с данными, полученными посредством наблюдения собственной
психики. Постоянные повторные самонаблюдения и тщательный
анализ собственного чутья языка поэтому совершенно необхо-
димы для овладения мастерством языковедного исследования.
Умозаключения по аналогии, разумеется, тем скорей достигают
цели, чем больше исследуемый объект напоминает паше соб-
ственное «я». Вот почему уловить сущность речевой деятель-
ности гораздо легче, когда исследуется родной язык, а не чу-
жой. Мы оказываемся, далее, в более выгодном положении
тогда, когда можем наблюдать живых индивидов, нежели тогда,
когда располагаем лишь случайными свидетельствами про-
шлого. Ибо только наблюдая живых индивидов, можно добиться
результатов, свободных от всякого подозрения в искажении,
только в таком случае можно непрестанно восполнять свои на-
блюдения и проводить методичные опыты.
Вот почему описание состояния языка, которое может по-
служить надежной основой для исторического исследования1,—
дело нелегкое и подчас совсем трудное. Чтобы дать такое опи-
сание, необходимо заранее иметь ясное представление о сущ-
ности языковой жизни, причем нужда в таком понимании тем
более велика, чем меньше надежных и полных материалов
в нашем распоряжении и чем значительнее расхождение между
исследуемым и родным для исследователя языком. Нет поэтому
ничего удивительного в том, что обычные грамматики мало
удовлетворяют нашим требованиям. Традиционные граммати-
ческие категории лишь весьма несовершенное средство для
раскрытия внутренней группировки языковых фактов. Наша
грамматическая система отнюдь не разработана с такой тща-
тельностью, чтобы быть адекватной членению психологических
групп. В дальнейшем нам еще не раз придется указывать на
многие недостатки этой системы. К тому же нередко возникают
заблуждения вследствие некритического перенесения в один
язык абстракций, добытых на материале другого языка. Даже
в ограниченном кругу индоевропейских языков использование
готовых грамматических шаблонов порождает множество извра-
щений. Картина данного состояния языка легко может подверг-
нуться искажениям, если исследователю знаком какой-либо
близко родственный язык или другой — более ранний или позд-
ний— период развития того же языка. В таких случаях тре-
буется соблюдать величайшую осторожность во избежание по-
сторонних примесей. Множество ошибок этого рода сделало и
историческое языкознание, которое механически распространяло
на более позднюю ступень развития то, что установлено иссле-
1 Требования, предъявляемые здесь нами к научной грамматике, должны
быть предъявлены, впрочем, и к практической грамматике, но с некоторыми
ограничениями, зависящими от уровня познавательной способности учащихся.
Ибо целью практической грамматики является ознакомление с чутьем чужого
языка.
-оватгием для более ранней ступени. Таковы, например, случаи
определения значения слова по его этимологии, тогда как эти-
мологическое значение давно уже не сознается, будучи вытес-
нено новым значением. В морфологии имеют место случаи пере-
несения разрядов древнейшей эпохи во все последующие эпохи,
что хотя и способствует уяснению дальнейшей исторической
судьбы первоначальных отношений, но затемняет новую орга-
низацию психических групп.
§ 16.	Наличие описаний различных периодов развития од-
ного языка, произведенных в соответствии с нашими требова-
ниями, создает необходимое условие для того, чтобы путем со-
поставления этих описаний выработать себе представление
о совершившихся исторических процессах. Успех этого дела бу-
дет, естественно, тем заметнее, чем ближе примыкают друг
к ДРУГУ сопоставляемые состояния языка. Ведь даже малей-
шие изменения узуса являются обычно результатом взаимо-
действия целого ряда процессов, в большей своей части пол-
ностью ускользающих от наблюдения.
Прежде всего попытаемся в общих чертах установить под-
линные причины изменений языкового узуса. Изменения, со-
вершаемые сознательно по воле отдельных лиц, отнюдь не
исключены. Грамматики трудились над стабилизацией письмен-
ных языков. Терминология наук, искусств и ремесел упорядо-
чена и обогащена усилиями мастеров, исследователей и изо-
бретателей. В деспотическом государстве иногда могла про-
явиться прихоть монарха. Однако в подавляющем большинстве
случаев мы имеем здесь дело не с созданием чего-то совершенно
нового, а лишь с нормированием, устраняющим колебания
в употреблении языковых элементов. Роль такого произвольного
установления бесконечно мала сравнительно с медленными, не-
произвольными и бессознательными изменениями, которым не-
престанно подвержен языковой узус. Подлинной причиной
измен енийузуса является не что иное, как обыч-
ная речевая деятельность. Эта деятельность исключает
всякое преднамеренное воздействие на узус. В ней не обнару-
живается ничего иного, кроме намерения, связанного с испыты-
ваемой в данный момент потребностью сделать свои желания
и мысли достоянием других. Впрочем, целенаправленность в раз-
витии языкового узуса играет такую же роль, какую отвел ей
Дарвин в развитии органической природы; большая или мень-
шая целесообразность возникших образований определяет их
существование или гибель.
§ 17.	То обстоятельство, что речевая деятельность приводит
к сдвигам в узусе ненамеренно, естественным образом вытекает
Из факта, что узус не полностью подчиняет себе речевую дея-
тельность, оставляя всегда некоторый простор индивидуальной
свободе. Проявления индивидуальной свободы оказывают
обратное воздействие на психический организм говорящего,
53
воздействуя в то же время и на организм слушателя. В резуль-
тате накопления в отдельных организмах ряда подобных сдви-
гов, идущих в одном направлении, образуется в общем итоге
сдвиг в узусе. То, что первоначально было лишь индивидуаль-
ным отклонением, составляет теперь новый узус, который при
известных обстоятельствах вытесняет старый. Одновременно
совершается множество сходных сдвигов в отдельных организ-
мах, которые не находят подобного отражения в узусе в силу
того, что они не подкрепляют друг друга.
Все учение о принципах истории языка концентрируется та-
ким образом вокруг одного вопроса: Как относится язы-
ковой узус к речевой деятельности? Как последняя
определяется первым и как в свою очередь влияет на него? 1 * * * * * * В
Задача заключается в том, чтобы подвести различные изме-
нения узуса, присходящие в ходе развития языка, под общие
категории и исследовать становление и различные стадии раз-
вития каждой отдельной категории. Чтобы достичь цели, необ-
ходимо при этом опираться на случаи, которые как можно пол-
нее и отчетливее отражают эти стадии развития. Поэтому,
вообще говоря, наиболее благодарный материал дают нам со-
временные эпохи- Но даже совсем незначительное изменение
узуса является уже сложным процессом, который нельзя понять
без учета индивидуальных видоизменений узуса. Там, где обыч-
ная грамматика расчленяет и проводит границы, там мы должны
стремиться отыскать все по возможности промежуточные сту-
пени и опосредования.
Во всех областях языковой жизни возможно развитие, рас-
членяющееся на этапы, постепенно переходящие один в другой.
Это обнаруживается, с одной стороны, в видоизменениях инди-
видуальных языков, и, с другой — во взаимоотношениях между
отдельными индивидуальными языками. Показать это — задача
всей моей книги. Здесь же пока следует указать еще лишь на
то, что отдельная личность относится к языковому материалу
своего сообщества отчасти активно и отчасти пассивно, то есть
не все воспринимаемое и понимаемое употребляется ею
самой. Сюда присоединяется еще и то, что из языкового мате-
риала, одинаково используемого многими индивидами, один
1 Из сказанного явствует также, что разница между филологией и
наукой о языке не в том, что одна будто бы всегда пользуется готовыми
результатами другой. Разницу между языкознанием и филологической трак-
товкой языка можно определить следующим образом. Первая наука зани-
мается общими, узуально упроченными языковыми отношениями, а вторая —
их индивидуальным использованием. Заслуги какого-либо писателя не могут
быть оценены по достоинству без правильных представлений об отношении
продуктов его речи к совокупности его языковых представлений и об отно-
шении этой совокупности к общему узусу. И наоборот, изменение узуса
может быть понято без изучения индивидуальной речевой деятельности-
В остальном сошлюсь на Бругмана (Brugmann, Zum heutigen Stand der
Sprachwissenschaft, стр. 1 и сл.)(
□4
предпочитает одно, другой — другое. Этим в первую голову
определяются различия, существующие даже между самыми
близкими индивидуальными языками, и возможность постепен-
ных сдвигов в узусе.
§ 18.	Языковые изменения совершаются в индивиде отчасти
посредством его собственной спонтанной деятельности, посред-
ством речи и мышления в формах языка, отчасти же посред-
ством влияний, оказываемых на пего другими индивидами. Изме-
нение узуса происходит, видимо, лишь вследствие совместного
действия обоих факторов. Индивид всегда подвержен влияниям
со стороны других индивидов, даже если он уже полностью вла-
деет употребительными средствами языка. Основной период, на
который приходятся эти влияния, это время первичного освое-
ния речи. Овладение речью ничем принципиально не отличается
от влияний, испытываемых в другие периоды, и протекает в об-
щем одинаково; ведь в жизни отдельной личности нельзя вы-
делить момента, когда можно было бы заявить, что процесс
овладения языком завершен. Однако различия в степени овла-
дения здесь огромны. Совершенно ясно, что протекающие
при овладении речью процессы имеют первосте-
пенную важность для объяснения изменений
языкового узуса, что они-то и составляют важнейшую
причину этих изменений. Когда мы, сравнивая две эпохи, раз-
деленные значительным отрезком времени, говорим, что язык
изменился в таких-то и таких-то пунктах, то мы тем самым еще
не вскрываем реальной сути дела. Ближе к истине было бы ска-
зать: язык сотворился вновь, и это новообразование не во всем
совпадает с тем, что было раньше и что уже отмерло.
§ 19.	При классификации изменений языкового
узуса можно руководствоваться различными точками зрения.
Прежде всего хотелось бы выделить важное разграничение об-
щего порядка. Процессы могут быть положительными
или отрицательными, другими словами, это могут быть
процессы возникновения нового, либо процессы отмирания ста-
рого, либо еще, наконец, процессы замены, когда отмирание
старого и появление нового совпадают в однохМ акте. Процессы
последнего рода наблюдаются исключительно при звуковых
изменениях. Случаи замены обнаруживаются и в других обла-
стях, но это, как правило, мнимые замены. Видимость замены
создается в этих случаях невниманием к промежуточным сту-
пеням, из которых явствует, что в действительности здесь перед
Нами последовательная цепь положительных и отрицательных
Процессов. Отрицательные процессы сводятся к тому, что
в языке младшего поколения не воссоздается нечто, уже имев-
шееся в языке старшего поколения; говоря точнее, мы имеем
3Десь дело не с отрицательными, а с невозобновившимися про-
Чессами. Прекращение процесса должно быть, однако, подго-
товлено тем, что уже в языке старшего поколения становится
весьма редким употребление языкового факта, позднее вовсе
исчезающего. Между поколением, активно владеющим данным
фактом, и поколением, утратившим его полностью, стоит поко-
ление, лишь пассивно владеющее им.
Изменения узуса можно еще подразделить с другой стороны,
исходя из того, затронута ли ими звуковая сторона или
же значение. Согласно такому делению, мы получаем про-
цессы, касающиеся исключительно звуков и не затрагивающие
при этом значения, и процессы, касающиеся значения и не за-
трагивающие при этом звуков, иначе говоря, изменения звуко-
вые и смысловые. Всякое изменение значения предполагает, что
группа представлений, относящихся к звуковой форме этого
значения, осталась при этом неизменной, равно как и всякое
звуковое изменение предполагает, что значение пе изменилось.
Не исключена, конечно, возможность, что со временем изме-
нятся как звук, так и значение. Но оба процесса не будут в этом
случае стоять в каузальном отношении друг к другу; нельзя
будет сказать, что один процесс обусловлен другим или что оба
они вызваны общей причиной. Существуют, однако, еще осо-
бого рода изменения, касающиеся звуковой формы и значения
одновременно. Сюда относится прежде всего первоначальное
объединение звука и значения, которое можно назвать перво-
творчеством. С него началось развитие языка и лишь на
основе того, что было создано первотворчеством, стали воз-
можны все остальные процессы. Но сюда же относятся и раз-
личные другие процессы, имеющие между собой то общее, что
готовые звуковые элементы языка вступают в новые комбинации
на основе присущего им значения. Важнейшим фактором при
этом является аналогия, которая встречается, впрочем, и
в чисто звуковой области, но действует главным образом тогда,
когда одновременно участвует и значение.
§ 20.	Если мы верно определили наш способ рассмотрения,
то полученные общие результаты должны быть применимы ко
всем языкам, ко всем их ступеням развития, в том числе и
к начальному периоду языка. Вопрос о происхождении
языка может быть освещен лишь на основе учения о принци-
пах. Других вспомогательных средств для ответа на этот во-
прос не существует. Мы лишены возможности набросать исто-
рическую картину становления речи на основе письменных па-
мятников. Вопрос, на который возможно ответить, может быть
поставлен, вообще говоря, лишь таким образом: как возник
язык? Вопрос этот можно считать удовлетворительно решен-
ным, если нам удастся вывести происхождение языка из дей-
ствия тех только факторов, действие которых мы и теперь еще
наблюдаем в дальнейшем развитии языка. Совершенно непра-
вильно было бы противопоставлять начальное состояние языка
его дальнейшему развитию. Наряду с образованием первых за-
чатков речи появился язык и началось его дальнейшее развит
56
тИе. Между первыми зачатками языка и позднейшими эпохами
существуют лишь различия в степени.
§ 21.	Здесь я должен кратко остановиться еще па одном
пункте. В борьбе с некогда распространенной трактовкой языка,
попросту выводившей все грамматические отношения из логиче-
ских, иногда заходят так далеко, что при рассмотрении языка
вовсе не принимают в расчет невыраженные в грамматической
форме логические отношения. Этого нельзя одобрить.
Если, с одной стороны, необходимо проводить различие между
логическими и грамматическими категориями, то, с другой —
не менее необходимо выяснить их взаимные отношения. Грам-
матика и логика не совпадают прежде всего потому, что обра-
зование языка и его употребление осуществляются не с помощью
строго логического мышления, а посредством естественного, не
вышколенного движения совокупности представлений, которое
в той или иной степени, — в зависимости от способностей или
образования,— руководствуется логическими законами или вовсе
не считается с ними. Но языковая форма выражения также не
совпадает с реальным движением совокупности представлений,
отличающимся то большей, то меньшей логической последова-
тельностью и психологические категории не тождественны грам-
матическим. Отсюда следует, что языковед не должен смешивать
данные категории. Но это не значит, что при анализе человече-
ской речи он вправе игнорировать психические процессы, кото-
рые протекают при говорении и слушании, но не обнаружи-
ваются в языковом выражении. Только лишь путем всесторон-
него учета того, что само по себе не проявляется в элементах,
из которых складывается индивидуальная речь, но что все же
встает перед умственным взором говорящего и улавливается
слушателем, языковед постигает происхождение и превращения
языковых средств выражения. Тот, кто всегда рассматривает
грамматические формы обособленно, безотносительно к инди-
видуальной духовной деятельности, тот никогда не достигнет
понимания языкового развития.
ГЛАВА II
РАСЩЕПЛЕНИЕ ЯЗЫКОВ
§ 22.	Сравнительное языкознание твердо установило» что
из одного в сущности единого языка в истории не раз возни-
кали многие языки, которые в свою очередь не оставались еди-
ными и распадались на ряд диалектов. Этот процесс больше
чем какой-либо другой напрашивается на аналогии с раз-
витием органического мира. Поэтому приходится
удивляться, что сторонники дарвинизма в языкознании не набро-
сились на этот вопрос в первую очередь. Именно в этом пункте
сопоставление поучительно и в известной мере оправдано.
Попытка проследить эту параллель может быть начата не
иначе, как с приравнивания языка отдельной личности или,
другими словами, совокупности имеющихся в ее распоряжении
языковых средств, к животной или растительной особи, а диа-
лектов, языков, семей языков и т. д. — к видам, семействам,
классам животного и растительного царства.
Прежде всего необходимо признать полное тождество отно-
шений в одном существенном пункте. Великий переворот, про-
изошедший в зоологии в новейшее время, в значительной мере
обязан своим происхождением тому открытию, что реальным
существованием обладают только индивиды, что виды, семей-
ства и классы являются на деле лишь обобщениями и разграни-
чениями, произвольно и по-разному устанавливаемыми челове-
ческим умом, что видовые и индивидуальные различия отли-
чаются друг от друга только по степени, а не принципиально.
Из этого положения мы должны исходить также при рассмо-
трении диалектных различий. Мы должны признать, собственно
говоря, что на свете столько же отдельных языков, сколько
индивидов. Когда мы объединяем языки множества индивидов
в одну группу и противопоставляем ей языки других индивидов
той же группы, то при этом мы всегда отвлекаемся от одних
различий и принимаем в расчет другие. Здесь есть где разгу-
ляться произволу. Нельзя заранее предполагать, что индиви-
дуальные языки можно обязательно подвести лишь под одну
систему классов. Нужно быть готовым к тому, что сколько бы
ни было установлено групп, всегда найдется какое-то число ин-
дивидов, относительно которых трудно будет решить, в какую
53
двух смежных групп их надо зачислить. С особенной остро-
* й та же дилемма встает при попытке объединения меньших
гРупп в большие и их взаимного размежевания. Резкое разгра-
ничение можно провести лишь в случаях, когда единство
общения прерывается на ряд поколений.
Поэтому когда говорят о расщеплении ранее единого языка
на разные диалекты, то подлинная суть процесса выражается
этими словами из рук вон плохо. В действительности в каждый
данный момент в данной народной общности насчитывается
столько диалектов, сколько говорящих индивидов, причем ка-
ждый из этих диалектов обладает собственным историческим
развитием и подвергается непрерывным изменениям. Расщеп-
ление на диалекты означает не что иное, как
перерастание индивидуальных различий за
определеннные рамки.
Мы можем проследить параллелизм и в следующем. Раз-
витие животной особи зависит от двух факторов. С одной сто-
роны, оно обусловлено природой родителей, от которых она
с самого начала в результате наследования получает опреде-
ленную направленность. С другой стороны, это развитие зави-
сит от всех тех случайных воздействий климата, пищи, образа
жизни и т. д., которым индивид подвергается в своем обособ-
ленном существовании. Первым фактором определяется суще-
ственное сходство с родителями, другой делает возможным от-
клонение от них до известных пределов. Так и язык каждого
индивида формируется, с одной стороны, под воздействием язы-
ков других членов сообщества, которые с нашей точки зрения
являются чем-то вроде родителей его собственного языка, с дру-
гой стороны, в зависимости от специфических особенностей и
свойственных ему возбуждений его духовной и телесной при-
роды. Сходство сказывается, далее, еще и в том, что главную
роль играет всегда первый фактор. Лишь благодаря тому, что
каждое видоизменение природы индивида, отклоняющееся от
первоначального направления, соучаствует в определении пути
развития последующего поколения, получается со временем бо-
лее сильное изменение типа. Так же обстоит дело и в истории
языка. О языке можно сказать то же, что и об организме жи-
вотного: чем ниже ступень развития, тем сильнее сказывается
роль второго фактора сравнительно с первым.
Не следует однако, с другой стороны, забывать и о тех
больших различиях, которые существуют между зачатием
в языке и в органическом мире. В последнем случае прямое
воздействие родителей в определенный момент прекращается
и продолжает действовать лишь унаследованный от них путь
развития. В формировании языка индивида окружающие языки
Принимают участие вплоть до гибели этого языка, хотя
сильнее всего их воздействие сказывается в период младенче-
ства этого языка, все больше слабея, по мере того как растет
он и крепнет. Животный организм порождается одним индиви-
дом или парой индивидов. В порождении языка индивида при-
нимает участие великое множество языков других индивидов,
вообще всех, с кем он вступает в речевое общение па протяжении
всей своей жизни, хотя и в различной мере. И еще больше ослож-
няет дело то, что в этом процессе рождения языка различные
языки могут выполнять одновременно противоположные роли,
быть и активными и пассивными, родители могут стать детьми
их собственных детей. Наконец, не следует упускать из виду,
что, говоря о языке отдельного индивида, мы до тех пор имеем
дело не с конкретной сущностью, а с абстракцией, пока не разу-
меем под этим совокупность заключенных в душе групп пред-
ставлений, относящихся к речевой деятельности, во всем много-
образии их отношений.
Общение — вот единственно то, что порождает язык ин-
дивида. Происхождение данного лица должно приниматься во
внимание лишь постольку, поскольку оно сказывается на его
физических и духовных свойствах, которые хотя и являются,
как уже говорилось, фактором формирования языка, но факто-
ром весьма второстепенным по сравнению с ролью общения.
§ 23.	Если руководствоваться бесспорным положением, что
каждый индивид обладает собственным языком, а каждый из
этих языков — собственной историей, то проблема, встающая
перед нами в связи с фактором образования диалектов, не будет
уже сводиться к вопросу, как из одного в общем единого языка
получаются разные диалекты; происхождение различий пред-
ставится теперь чем-то само собою разумеющимся. Вопрос, на
который надлежит ответить, заключается скорее всего вот в чем:
если язык каждой отдельной личности имеет
свою особую историю, то как же так получается,
что внутри данной группы индивидов, сложив-
шейся поопределенномупринцип у, наблюдается
та или иная степень общности?
Всякий рост диалектных различий обусловлен, конечно, из-
менением языкового узуса. Чем значительнее изменение, тем
больше возможностей для возникновения различий. Но степень
этого роста не зависит от одних только масштабов изменений,
так как изменение не всегда предполагает необходимость диффе-
ренциации, а обстоятельства, способствующие сохранению или
быстрому восстановлению общности, могут присутствовать
в разной мере.
Нельзя представить себе жизнь языка без непрестанной диф-
ференциации. Даже если бы вдруг все индивидуальные языки
на данной территории стали на мгновение совсем тождествен-
ными, то минуту спустя возникли бы уже зародыши новых рас-
хождений. Каждый отдельный язык в своем спонтанном разви-
тии непременно пошел бы своим путем в зависимости от специ-
фических природных задатков и переживаний его носителя»
он
Влияния, которые оказывает или испытывает отдельное лицо,
всегда распространяются лишь на некоторую часть сообщества,
па и внутри этой части интенсивность распространения будет
весьма различна. Распространение влияний ведет, конечно,
К постоянному сглаживанию сложившихся различий, вследствие
чего отклонения от узуса либо вытесняются, либо же распро-
страняются на лиц, не выработавших спонтанно эти отклонения,
j-jo такая нивелировка никогда не бывает полной. Она может
приблизиться к такой полноте лишь в кругу лиц, где непре-
рывно поддерживается живое общение. Чем менее интенсивно
общение, тем больше возникает и накопляется различий. Воз-
можность дифференциации усиливается еще больше, когда не-
посредственного общения уже нет вообще, а существует лишь
косвенная связь через промежуточные звенья.
§ 24.	Если бы интенсивность общения была равномерной
во всех точках данной языковой территории, то индивидуальные
языки там, где они тесно связаны между собой, порождали бы
только незначительные отклонения, в то время как на противо-
положных концах территории все еще возникали бы резкие рас-
хождения. Тогда нельзя было бы выделить какую-либо группу
индивидуальных языков, чтобы противопоставить ее как зам-
кнутую целостность другой такой же группе. Язык каждого ин-
дивида можно было бы тогда рассматривать как переходную
ступень к языкам многих других индивидов. Такого положения,
однако, нигде и никогда не существовало. Оно стало бы воз-
можным, если бы не было ни естественных границ, ни полити-
ческих и религиозных объединений, если бы, скажем, весь народ
обитал на единой равнине, не пересеченной какой-нибудь зна-
чительной рекой, в обособленных хуторах, расположенных на
одинаковом расстоянии друг от друга, без общих мест сбора.
Впрочем, и в этом случае наблюдался бы процесс объединения
языков, — хотя бы в языки отдельных семейств. В действитель-
ности, однако, люди живут в городах и селах, либо кочуют
целыми ордами, да и сама хуторская система там, где она су-
ществует, не исключает каких-то, пусть только политических
и религиозных объединений с местами общего сбора. В гористой
местности отдельные долины в той или другой степени изоли-
рованы друг от друга. Море разделяет острова. Даже там, где
нет таких преград, между отдельными поселениями нередко
Лежат невозделанные земли, леса, степи, болота и т. д. Все это
определяет необходимость объединения индивидуальных языков
в относительно единые и замкнутые группы соответственно при-
родным, а также политическим и религиозным условиям обще-
ния. Процесс образования таких групп начинается, следова-
тельно, в наименьших сообществах, в отдельных населенных
Пунктах. Жители одного населенного пункта общаются друг
с другом чаще, чем с жителями другого пункта. Здесь, стало
быть, может образоваться подлинная граница, не скрадываемая
ы
постепенными переходами. Здесь могут в первую очередь воз-
никнуть отчетливые и вместе с тем устойчивые различия, которые
у жителей одного населенного пункта не сохранились бы,—
по крайней мере надолго. Однако пока соседние пункты под-
держивают оживленные отношения друг с другом, до тех пор
между ними может и не быть резких и устойчивых расхожде-
ний либо такие расхождения будут весьма незначительны. Если,
тем не менее, мы попытались бы сгруппировать вокруг каждого
местного диалекта все связанные с ним регулярным общением
соседние диалекты, то мы получили бы множество взаимно
пересекающихся групп. Для каждого отдельного населенного
пункта группировка оказалась бы несколько иной. Причем вхо-
дящее в такую группировку количество населенных пунктов
менялось бы всякий раз, а если иной раз и осталось бы преж-
ним, то изменились бы условия общения.
§ 25.	Всякое изменение языкового узуса есть продукт ин-
дивидуальных спонтанных импульсов, с одной стороны, и упо-
мянутых условий общения — с другой. Если какой-либо спон-
танный импульс равномерно представлен на всей языковой тер-
ритории у большинства индивидов, то спустя немного времени
он обретет общую значимость. Но, может статься, в разных
районах он будет представлен неодинаково. В этих условиях
результаты процесса нивелировки, коль скоро он наступит, бу-
дут по необходимости различны в разных, далеко расположен-
ных и не связанных общением районах. В пространстве между
ними будет продолжаться борьба, которая не скоро придет
к развязке, поскольку одна часть территории будет в большей
мере подвергаться влияниям одного района, а другая — другого.
Эта промежуточная зона образует своего рода пограничный вал,
препятствующий проникновению влияний с противоположной
стороны или ослабляющий их настолько, что они перестают
играть сколько-нибудь заметную роль. Подобные промежуточ-
ные зоны встречались бы повсеместно, если бы общение оста-
валось на всей языковой территории непрерывным и если бы да-
лекие расстояния, естественные преграды или политические гра-
ницы нигде не препятствовали общению. Так как взаимные
влияния двух разделенных такими препятствиями районов ста-
новятся незначительными, то между ними могут возникнуть
четкие диалектные границы. Для этого вовсе не нужно полного
разрыва связей. Достаточно лишь ослабления связей до такой
степени, когда они не могут уже оказывать воздействия без
встречной спонтанной поддержки изнутри. Возникшая граница
может оказаться временной и постепенно исчезнуть в случае,
если отсутствовавшая вначале встречная спонтанная поддержка
придет позднее, либо в случае, если данный район подвергнется
одинаковым влияниям с разных сторон.
§ 26.	Всякое языковое изменение, а следовательно, и обра-
зование всякой диалектной особенности имеет свою особую
(>2
историю. Граница распространения одной диалектной особен-
ности необязательна для другой. Если бы все зависело только
оТ степени интенсивности общения, то границы различных диа-
лектных черт всегда, конечно, совпадали бы. Однако тенденции
и спонтанным изменениям могут иметь существенно различное
распределение, а конечный результат взаимных влияний зависит
от них. Если, например, какая-либо языковая область делится
по определенному признаку на районы, а и б, то может ока-
заться, как это действительно часто встречается, что и по дру-
гому признаку мы получим то же разграничение. Но может слу-
читься и так, что часть района а присоединится по второму
признаку к району б или, наоборот, часть районов а и б будет
противостоять в этом отношении другой части районов а и б.
Поэтому, проведя на карте данной языковой области границы
всех диалектных признаков, мы получим чрезвычайно сложную
систему многообразно перекрещивающихся линий. Четкое выде-
ление главных групп диалектов, в свою очередь подразделяю-
щихся на определенные подгруппы и т. д., невозможно. Схема
родословного древа, с помощью которой раньше обычно изо-
бражали эти отношения, недостаточно точна Она произвольно
выдергивает несколько признаков, как существенные, и игнори-
рует все остальные. Если отобранные таким образом признаки
оказываются достаточно характерными и броскими, то схема
может еще в какой-то степени служить вспомогательным иллю-
стративным пособием, но при этом только не следует вообра-
жать, что она с исчерпывающей полнотой и точностью отражает
реальные отношения.
§ 27.	Связанные с генеалогическими представлениями труд-
ности возрастают еще больше при попытке установить хроно-
логию развития, как того требует само понятие генеалогии.
Так как с возникновением некоторых диалектных различий
общение и взаимные влияния между смежными районами еще
не прекращаются, то в дальнейшем развитии все еще могут
иметь место общие для всех этих районов изменения. Такие из-
менения могут захватить целую языковую область, после того
1 Против схемы родословного древа впервые решительно выступил Шу-
хардт; ср. прочитанную им в 1870 г. и лишь позднее опубликованную пробную
Лекцию «Ober die KIassifikalion der romanischen Mundarten», Graz, 1900.
Оживленное обсуждение вызвал затем доклад И. Шмидта «Die Verwandt-
schaftsverha 1 tnisse der indogermanischen Sprachen», Weimar, 1872. Из новых
Работ, посвященных вопросу об объективном существовании диалектных
границ и их отношении к племенным и политическим границам, назову:
К- Н a a g, 7 Satze fiber Sprachbewegung, «Zschr. f. hochdeutsche Mundarten»,
138; F. W г e d e, Ethnographic und Dialektwissenschaft, «Historische Zschr».
88» 22; 0. Bremer, Politische Geschichte und Sprachgcschichte, «Historische
*ierteljahrsschr.», 5, 315; K. Boh nenberger, Sprachgeschichte und poli-
Jlsche Geschichte, «Zschr. f. hochd. Mua.», 3, 321; ср. там же, 4, 129. 241; 6,
*29. 299; L. G a u c h a t, Gibt es Mundartgrenzen?, «Arch. f. d. Studium der
neueren Spr.», 111,365; E. T a p p о 1 e t, Ober die Bedeutung der Sprachgeogra-
Phie (Festgabc fiir H. Morl, 1905, стр. 385),
63
как опа уже подверглась многообразной дифференциации, либо
одновременно проникнуть в разные обособившиеся районы этой
области. Так, например, удлинение кратких корневых гласных
(ср. ср.-в.-нем. 1ё sen, gSben, г Wen и т. д.) довольно равномерна
охватило нижненемецкие и средненемецкие говоры, в то время
как многие более ранние изменения получили гораздо меньшее
распространение. Все это следует иметь в виду и тогда, когда
мы занимаемся более древними эпохами развития языка, о ко-
торых мы можем судить лишь на основании аналогических
умозаключений. Слишком уж вошло в привычку в применении
к древнейшим эпохам считать изменения, охватившие сплошь
всю языковую область, безоговорочно более древними, чем из-
менения, распространившиеся лишь на часть этой области, и
на этом основании допускать существование какого-либо обще-
европейского, германо-славянского, балто-славянского, прагер-
манского, восточногерманского и западногерманского языка-
основы или периода развития. Конечно, нельзя отрицать, что
большая степень распространения какого-либо признака делает
предположение о более раннем его происхождении в общем до-
вольно вероятным, но твердых оснований для окончательных
выводов она отнюдь еще не дает. Наряду с моментами, когда
такое предположение доказывается положительными данными,
существуют еще многие другие случаи, когда изменения, рас-
пространенные на обширной территории, оказываются более
поздними, чем изменения, ограниченные узким пространством.
Самые броские признаки не всегда оказываются более древ-
ними. Принятое в настоящее время деление немецкого языка
на южнонемецкий, средненемецкий и нижненемецкий диалекты
основано на признаке передвижения согласных. Это передвиже-
ние началось, вероятно, не раньше VI в. и длилось по IX в.,
а в некоторых местах даже дольше. Еще до передвижения су-
ществовали, однако, серьезные расхождения, ныне оттесненные
на задний план. Так, нижненемецкий диалект охватывает теперь
трй искони различные группы диалектов: фризскую, саксон-
скую и часть франкского; франкский диалект входит теперь
частично в нижненемецкий, частично — в средненемецкий диа-
лект.
Нельзя также считать общезначимым положение, что ранее
обособившиеся группы говоров должны быть и наиболее резко
обособленными и что самые резкие расхождения предполагают
большую древность процесса дифференциации. Интенсивность
общения может и несколько измениться. Взаимное географи-
ческое расположение групп может сместиться. Да й спонтанные
тенденции сами по себе могут распространить вновь возникшие
изменения за пределы старых границ, образуя, быть может, но-
вую границу даже там, где ранее ее не было. Может случиться
еще и так, что район, долгое время развивавшийся наравне
с соседним районом и заметно отклонившийся в своем развитий’
ы
т других районов, подвергнется вдруг особенно сильным из-
менениям, в то время как район, развивавшийся до этого па-
раллельно с ним, останется вместе с остальными районами на
прежней ступени развития.
§ 28. Поскольку нивелирующее воздействие общения не до-
пускает образования слишком резких различий между смеж-
ными районами, поддерживающими друг с другом регулярную
связь, то почти всякий маленький говор оказывается переход-
ной ступенью к расположенным вокруг него соседним говорам.
Мнение, будто переходные говоры возникают лишь в результате
вторичного соприкосновения двух ранее обособленных диалек-
тов, хотя и весьма распространено, но совершенно ошибочно,
не стану, конечно, утверждать, что этого никогда не бывает.
Говор может оказаться переходным либо потому, что он действи-
тельно является промежуточным звеном между двумя различ-
ными по своей формации соседними говорами или заключает
в себе рядом обе формации, либо потому, что он разделяет одни
диалектные особенности с одним говором, другие — с другим.
При таком состоянии диалектных отношений взаимопонимание
между двумя соседними районами нигде не должно нарушаться,
так как расхождения слишком незначительны и, кроме того,
с ними везде уже свыклись; но между более удаленными друг
от друга районами могут все же существовать расхождения,
устраняющие возможность взаимопонимания.
Подобные отношения наблюдаются в самых различных язы-
ках. Весьма явственно они обнаруживаются в немецком. Швей-
царец не понимает гольштинца, даже гессенца или баварца,
и все же он косвенно связан с ними непрерывными потоками
общения. Постепенность переходов немецких диалектов на всей
территории их распространения ясно прослеживается на примере
так называемого верхненемецкого передвижения согласных Ч
Представление об этих переходах отчасти может дать уже бег-
лый просмотр книги Фирмениха «Germaniens Volkerstimmen».
Еще более отчетливую картину чрезвычайного многообразия
этих постепенных переходов раскрывает основанный Бенкером
атлас немецкого языка. Так же обстоит дело не только в отдель-
ных романских языках, но даже в масштабе всей романской
Языковой территории в целом. Границы отдельных наций можно
с уверенностью установить не по диалектам, а только по пись-
менным языкам. Так, например, северноитальянские диалекты
имеют много общих существенных черт с французским языком
и ближе стоят к соседним французским диалектам, чем к италь-
янскому письменному языку или к тосканскому наречию. Гас-
конский диалект образует во многих отношениях переход от
Провансальского (южнофранцузского) наречия к испанскому
1 См В г а и п с, Beitrage zur Gcschichtc der deutschen Spr. u. Lit., I, 1и
сл. п Nor renbe r g. там же, IX, стр. 371 и сл.
5 Зак. 606, Г. Пауль
языку, а сардинский диалект — переход от итальянского языка
к испанскому и т. д.
Описывая развитие языка, мы до сих пор исходили из пред,
положения об оседлости населения. Переселения отдельных лиц,
а тем более масс населения приводят к известным модифика-
циям вроде смешения языков, рассматриваемого в гл. XXII. Не-
которые видоизменения вызываются также письменным языком,
о чем пойдет речь в гл. XXIII.
§ 29.	Может, конечно, случиться и так, что между отдель-
ными частями языковой общности полностью нарушится обще-
ние то ли вследствие непреодолимых природных или политиче-
ских границ, то ли по причине переселения жителей на части
территории либо вклинения чужого народа и т. д. С этого мо-
мента язык на отдельных частях территории будет развиваться
самостоятельно и со временем возникнут резкие противополо-
жения без опосредствующих переходов. Так из одного языка
образуются различные самостоятельные языки, причем процесс
этот может повторяться не раз.
Едва ли возможно, чтобы на всем протяжении языковой
территории до расщепления данного языка на несколько языков
совершенно не было приметных различий. Трудно представить
себе распространенный на сколько-нибудь значительной терри-
тории и прошедший длительный путь развития язык без всяких
диалектных различий. Поэтому, как правило, в развившихся
из одного праязыка самостоятельных языках можно видеть
продолжение диалектов праязыка, допуская при этом, что раз-
личия, наблюдающиеся в этих языках, восходят в известной
части к эпохе их общности. О различиях последнего рода можно
сказать все, что вообще только можно сказать о диалектных
различиях на какой-либо целостной территории. Поэтому, обо-
значив ставшие позднее самостоятельными языками диалекты
буквами алфавита, мы можем считать, что диалект а обнару-
живал некоторые черты, общие с диалектом b в отличие от диа-
лектов с и d, другие черты, общие сев отличие от b и d, еще
какие-то черты, общие с d в отличие от b и с, и т. д. и что эти
соответствия определялись реальными каузальными отноше-
ниями. С этой точки зрения следует, например, рассматривать
взаимоотношения индоевропейских языковых групп. Иногда,;
впрочем, трудно определить, действительно ли соответствия сло-
жились при посредстве взаимных влияний. Ведь даже в случае
совершенно самостоятельного развития нельзя полностью ис-j
ключить возможность совпадений.
Позднейшая дифференциация языка не всегда протекает,
в рамках старых диалектных границ. Именно так обстоит дело,*
когда дифференциация языка вызывается переселением. Часть'
какой-либо единой по своим важнейшим признакам группировки’
может обособиться, в то время как другая часть сохранит свой
связи с другими, менее родственными ей группировками. Обо-<
бб
еобление может одновременно затронуть части различных груп-
пировок. Так, англосаксонский язык первоначально был очень
близок к фризскому. На континенте он, вероятно, даже не был
еще самостоятельным диалектом и стал им лишь тогда, когда
толпы фризов с присоединившимися к ним частями других гер-
манских племен покинули родину. С тех пор, однако, англосак-
сонский диалект получил самостоятельное развитие, в то время
как фризский сохранил свои связи с остальными немецкими
наречиями. Между английским и немецким языками проходит
теперь резкая граница, между фризским и нижнесаксонским —
ее нет.
§ 30.	Звуковые отношения являются лучшими показателями
диалектного членения на определенной языковой территории.
Это объясняется тем, что для образования звуковых отноше-
ний требуется прямое воздействие непосредственно общающихся
индивидов. В области словаря и значений слов, морфологии
и синтаксиса опосредованная передача легко осуществима. Воз-
никающие здесь новообразования, встречая сочувственный
прием, могут далеко распространиться без каких-либо суще-
ственных изменений. Звук же, как будет показано в следующей
главе, никогда не передается точно в том же виде, как он вос-
принят. А где в общении наблюдается полный разрыв, там во-
обще прекращается всякое звуковое воздействие. Поэтому в зву-
ковой области образуются более значительные расхождения, чем
в словарном составе, морфологии и синтаксисе, и звуковые рас-
хождения лучше других удерживаются в течение длительного
времени. Но после того, как языки уже полностью обособились,
словарные и грамматические расхождения между ними могут
стать такими же характерными, как и различия звуковые.
Менее всего характерны словарный состав и его применение.
В этой области чаще всего наблюдаются переходы из одного
говора в другой и из одного языка в другой. Индивидуальных
расхождений тут больше, чем где бы то ни было. Здесь встре-
чаются и такие различия, которые ничего общего с диалект-
ными не имеют и их нарушают. На известном уровне развития
культуры возникает специальная терминология отдельных реме-
сел, .искусства и науки, употребляемая преимущественно или
исключительно представителями определенных профессий и в не-
которой части совершенно непонятная другим. В образовании
таких искусственных языков прослеживаются, впрочем, моменты,
сближающие их с диалектами. Следует еще упомянуть о раз-
личии языка поэзии и прозы, простирающегося также на область
морфологии и синтаксиса. В древней Греции ряд обстоятельств
привел к использованию в специально поэтических целях еще
и звуковых различий. Обычно, однако, поэтические языки имеют
звуковое оформление, различающееся по диалектам, и в рамках
каждого диалекта равномерно отличаются от прозаической
речи.
5*	6"
§ 31.	Всякое естественное развитие постоянно ведет к неогра-
ниченному росту диалектных различий. Причины, побуждающие
к этому, заключены в общих условиях жизни языка и нераз-
рывно связаны с ними. Мнение, будто центробежное движение,
вызывавшее образование говоров, впоследствии, на более высокой
ступени культурного развития, с дальнейшим развитием обще-
ния, сменяется центростремительным движением, ошибочно,
хотя оно, к сожалению, встречается еще в языковедческих тру-
дах, пользующихся большим уважением. Это представление
основано на недостаточно точных наблюдениях. Образование
общего языка, которое при этом имеется в виду, вовсе не про-
исходит путем постепенного сближения говоров. Общий язык
не возникает из отдельных говоров подобно тому, как новая
форма говора возникает из старой. Общий язык — это, скорее,
чужой язык, в жертву которому приносятся говоры. Подробнее
об этом см. в гл. XXIII.
ГЛАВА III
ЗВУКОВЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ1
§ 32.	Чтобы понять явления, называемые обычно звуковыми
изменениями, необходимо уяснить себе природу физических и
психических процессов, непрерывно протекающих при образова-
нии звуковых комплексов. Если отвлечься от присущей этим
комплексам функции, что в данном случае вполне допустимо
и даже необходимо, то следует рассматривать, во-первых, дви-
жения органов речи, возникающие путем раздражения
моторных нервов и вызванной им деятельности мышц; во-вто-
рых, ряд ощущений, постоянно сопровождающих эти движения,
моторное чувство, как называл его Лотце2, а следом за
ним и Штейнталь; в-третьих, слуховые ощущения, вызы-
ваемые у слушателей, к которым обычно относится и сам гово-
рящий. Эти ощущения, естественно, являются не только физио-
логическими, но и психологическими процессами. И после своего
Исчезновения физические возбуждения оставляют неизгладимый
след в психике — мнемонические образы, играющие
важнейшую роль в звуковых изменениях. Ибо одни только об-
разы соединяют разрозненные физиологические процессы друг
с другом и устанавливают каузальную связь между предше-
ствующим и последующим произнесением одного и того же зву-
кового комплекса. Только мнемонический образ, возникающий
из ощущений, сопровождавших ранее совершавшиеся движения,
й обусловливает возможность воспроизводства этих самых дви-
жений. Чувство движения и слуховое ощущение совсем не обя-
зательно должны быть внутренне связаны между собой. Между
1 Ср. с этой главой Kraszewski, II, стр. 260—268. Подробные теоре-
тические выкладки содержатся также у Норейна (No г ее n, V3rt Spr£k, т. 3,
5 и сл.).
8 Ср. его «Medizinische Psychologic», 1852, § 26, стр. 304, а также «Meta-
Physik», II, стр. 586 и сл. О моторном чувстве см. еще G. Е. М й I 1 е г. Zur
jJrundlegung der Psychophysik, § 110, 111 и A. S t г й гл p e 1 1, «Archiv fiir kli-
n,sche Medizin», XXII, стр 321 и сл. Вундт пользуется для этого термином
^Иннервация». Есперсен в «Techmers Zschr.», Ill, стр. 206, предлагает назы-
ать его «чувством органов речи», потому что такое чувство соответствует не
тОлько движению, но и положению органов речи. В примечании к этому месту
еХмер требует разграничения «динамического чувства» (Drucksinn) и «вну-
Р^ннего ощущения иннервации».
69
ними устанавливается, однако, внешняя ассоциация, поскольку
говорящий слышит то, что он говорит в данный момент. Но одно
лишь слушание других само по себе не создает моторного чув-
ства, а следовательно, и способности к воспроизведению звуко-
вых комплексов, воспринятых слухом. Поэтому па первых порах
всегда необходимы некоторые поиски и упражнения, чтобы на-
учиться воспроизводить чужие звуки, навыки в произношении
которых ранее отсутствовали.
§ 33. Теперь нам предстоит рассмотреть вопрос о содержании
моторного чувства и слухового ощущения и выяснить, в какой
мере осознаются отдельные моменты этого содержания Быть
может, ничто так не помешало выработать правильные пред-
ставления о природе звуковых изменений, как переоценка воз-
можностей сознания в этом плане и преувеличение его отчетли-
вости. Было бы большим заблуждением полагать, будто для
восприятия звучания данного слова во всем его своеобразии и.
для возбуждения ассоциированных с ним представлений необ-
ходимо отчетливое осознание отдельных звуков, из которых
составлено слово. Даже для того, чтобы понять целое предложе-
ние, не всегда необходимо осознавать смысл и звучание отдел ь-,
ных слов. Самообман, в плену которого часто находится грам-i
матик, происходит от того, что слово рассматривается им не как'
отрезок живой, быстро преходящей речи, а как нечто самодов-.
леющее, как нечто такое, над чем можно поразмыслить и не.
спеша расчленить на части. К тому же грамматик исходит не;
из произнесенного, а из написанного слова. На письме слово,
конечно, членится на составные части, отчего и возникает впе--
чатление, будто каждый, кто пользуется письмом, не может не:
считаться с делимостью слова. В действительности, однако, дело;
обстоит иначе. Когда впервые вырабатывалось алфавитное-
письмо и вообще всякий раз, когда вновь создавался алфавит,
для ранее бесписьменного языка, необходимо было, разумеется,,
начинать с членения слов на части, подобно тому как обучение;
письму начинают всегда с чтения по складам. Но после при-;
обретения известных навыков процесс письма совершается уже,
не так, что сначала каждое слово разлагают на отдельные
звуки, а затем подбирают для них соответствующие буквы. Уже
сама быстрота протекания этого процесса исключает возмож-J
ность осознания отдельных его элементов, свидетельствуя тем*
самым, что в нормальных условиях этого и не требуется. В дей-г‘
ствительности здесь мы имеем сокращенный процесс, в котором^
письмо некоторым образом уже отделилось от языка, — процесс,^,
который нам еще предстоит позднее рассмотреть подробнее. Не*£
1 Ср. S. Stricker, Studien uber die Sprachvorstellungen, Wien, 1880j'>
B. Erdmann, Archiv Гйг systematische Philosophic, II, стр. 335 и сл.; ПЬ
стр. 31 и сл., 150 и сл. R. Dodge, Die motorischen WortvorstellLingen, Halle»;
1896; Ginneken, Psychologische taalwetenschap, I, стр, 1 и сл.	•
70
-олько присмотревшись к тому, как грамотный человек присту-
ieT к анализу слова, мы легко убедимся в том, насколько
юхо им осознаются звуковые элементы слова. Повседневно
)жно наблюдать, как многочисленные расхождения между ма-
занием и произношением ускользают от внимания членов
1нной языковой общности; их замечают лишь иностранцы, но
те, как правило, не представляют себе отчетливо, в чем за-
цочаются эти расхождения. Всякий немец, не знакомый с фи-
ологией звуков речи, убежден, что он пишет так, как гово-
[T. Хотя немецкая орфография в отличие от английской или
эанцузской дает некоторое основание так думать, все же нет
достатка в примерах, когда и в немецком произношение
льно расходится с написанием. Мало кто обращал внимание
i тот факт, что конечный согласный в Tag, Feld, lieb во многих
властях Германии звучит иначе, чем в Tages, Feldes, liebes, что
в Anger обозначает звук, существенно отличающийся от п
Land. О том, что в Ungnade произносится велярный, а в un-
llig лабиальный носовой звук, никто и не думает. Все с ббль-
км удивлением относятся к тому замечанию, что в lange нет
а во втором слоге таких слов, как legen, reden, Ritter, schutteln,
т звука е, что конечный согласный в leben часто произно-
тся не как п, а как т, опять-таки без предшествующего е.
?лее того, всегда надо быть готовым к тому, что многие будут
паривать эти факты даже после того, как кто-либо обратит их
[.имание на все это. Мне, во всяком случае, неоднократно при-
лилось сталкиваться с подобной реакцией даже в разговоре
филологами. Это показывает, до какой степени анализ слова
веян нам его написанием и как слабо ощущаются действитель-
ie элементы произносимого слова.
§ 34.	Разложение слова на его составные элементы — это не
осто трудное, но прямо-таки невозможное дело. Слово — это
механическое соединение определенного числа самостоятель-
IX звуков, из которых каждый может быть выражен буквой,
всем наоборот, в основе своей это всегда непрерывный
1д бесконечного множества звуков, и буквы лишь
какой-то мере отмечают отдельные характерные точки такого
Ла. Все остальное, что не обозначается буквами, определяется,
нечно, до известной степени отмеченными точками, но именно
:шь до известной степени. Отчетливее всего непрерывность
-кого ряда обнаруживается в так называемых дифтонгах, пред-
авляющих собой бесконечное множество элементов; ср. 3 и-
! р с, Phonetik, гл. XIX, 2. Зиверс, вообще говоря, первый вы-
ил важность переходных звуков. Непрерывность звуков в слове
называет, что представление об отдельных частях слова не
гь нечто непосредственно данное, оно складывается в резуль-
те научных раздумий — пусть даже весьма примитивных,—
первых порах обусловленных практическими потребностями
укового письма.
71
Что верно для звукового образа, то верно и для моторного
чувства. Здесь мы вынуждены даже пойти несколько дальше.
Нельзя допускать даже мысли, чтобы человек имел представ’
ление о движениях органов речи в речевом процессе. Известно
ведь, что представление об этом составилось в итоге тщательных
научных изысканий и что до сих пор по многим пунктам иссле-
дователи еще не пришли к единому мнению. Даже самые по-
верхностные и грубые представления об артикуляциях могут
возникнуть лишь в результате сознательного интереса. Чтобы
точно произносить звуки и группы звуков в соответствии с уже
имеющимися необходимыми навыками, подобные представления
вовсе не нужны. Что же касается самого процесса артикуляции,
то он представляется нам таким: каждое движение возбуждает
определенным образом сенсорные нервы, вызывая ощущение,
ассоциируемое с его прохождением от центра по моторным нер-
вам. Если ассоциация достаточно упрочилась и оставленный
ощущением мнемонический образ достаточно окреп, что, как
правило, достигается упражнениями (то есть многократным по-
вторением одних и тех же движений, не исключая при этом
возможных), то мнемонический образ данного ощущения спо-
собен уже рефлекторно воспроизводить ассоциативно связанное
с ним движение и если вновь возбуждаемое ощущение согла-
суется с мнемоническим образом, то можно быть уверенным
в том, что движение выполнено так же, как оно выполнялось
раньше.
§ 35.	Допустим, однако, что в результате освоения письма
и размышлений степень осознания отдельных моментов звуко-
вого образа и моторного чувства может стать значительно
большей, чем она есть в действительности; предположим также,
что для овладения родным языком, как и всяким иным, тре-
буется совершенно отчетливое осознание этих моментов; ведь
при первичном освоении всегда требуется большая отчетливость
сознания, чем при воспроизведении чего-то затверженного: даже
допустив это, не следует делать умозаключения, что с этого
момента в повседневной речи непрерывно должна обнаружи-
ваться все та же высокая степень сознания. Напротив, с при-,
родой психического организма легче согласовать тот взгляд, что
все сначала лишь сознательно проявляющиеся представления
впоследствии в результате упражнений обретают способность,
выступать еще и бессознательно и что лишь бессознательное
проявление способствует быстрому течению представлений,
имеющему место во всех случаях повседневной жизни и в про-
цессе речи. Даже специалист по физиологии речи многое го-
ворит и слышит, не осознавая отчетливо отдельные звуки.
Поэтому, чтобы судить о естественной жизни языка, не поД-^
вергшейся регулирующему воздействию школярства, необходимо
строго следовать принципу, что звуки произносятся и перципи-.
руются без ясного осознания. Но тем самым рушатся все тео-
72
ии допускающие, что в душе индивида существуют представ-
ления о звуковой системе языка. К числу таких теорий относятся,
в частности, и многие гипотезы о германском передвижении со-
гласных.
§ 36.	Неосознанность элементов не исключает, однако, воз-
можности строгого контроля. Можно бесконечно много раз
произносить и слышать знакомое сочетание звуков, ни разу при-
том не подумав, что это именно данное, определенным образом
составленное сочетание- Но как только в одном из его элементов
произойдет какое-то, хотя бы малейшее отклонение от нормы,
как его тотчас заметят, если только этому не воспрепятствуют
особые обстоятельства, — заметят так же, как заметили бы лю-
бое отклонение от привычного бессознательного течения пред-
ставлений. Сознавать, что произошло отклонение, не означает
еще, конечно, отдавать себе отчет в том, какова природа и при-
чины отклонения.
Возможность контроля простирается столь же далеко, как
и способность различения. Но эта способность не безгранична,
в то время как возможность градации в движениях органов
речи и в вызванных ими звуках не знает пределов. Так, число
возможных переходных гласных между а и i либо а и и — без-
гранично. То же находим и в нёбно-язычных звуках, места обра-
зования которых можно представить в виде непрерывной линии,
любая точка которой одинаково предпочтительна. Переход от
нёбно-язычных звуков к губным, впрочем, уже не столь неза-
метен; все же язычно-зубные звуки близко примыкают к губно-
зубным (th — f). Постепенным является также переход от смыч-
ного звука к щелевому и обратно — от щелевого к смычному,
Ибо полная смычка и минимальная щель непосредственно сосе-
дят друг с другом. Любые различия в количестве звука, в вы-
соте тона, силе артикуляции и экспирации допускают бесчислен-
ное множество градаций. Учет этого обстоятельства прежде
всего необходим для понимания природы звуковых изменений.
Согласившись с тем, что дело не исчерпывается различиями
Звуков, обычно неточно выделяемых нами в слове, и что, кроме
•Них, существуют еще различия переходных звуков, ударения,
!*емпа речи и т. д., уяснив себе далее, что каждая из неравных
Частиц может всегда соединяться с рядом одинаковых частиц,
легко осознать, сколь велико может быть многообразие зву-
ковых групп даже при сравнительно небольшой разнице между
Ними. Вот почему и весьма отличные друг от друга группы зву-
ков все еще могут — из-за преобладания сходных черт — вос-
приниматься как по сути дела тождественные, что делает воз-
можным взаимопонимание между представителями разных диа-
лектов, пока различия не выходят за известные пределы. Но
Потому-то и могут существовать вариации, различия между ко-
торыми совсем не улавливаются либо улавливаются лишь при
Проявлении особого внимания.
73
§ 37.	Для каждого лица его раннее детство является перио-
дом экспериментирования, когда он, прилагая усилия, посте-
пенно овладевает навыками воспроизведения того, что говорят
ему окружающие. Относительное равновесие устанавливается
лишь тогда, когда он достигает некоторого совершенства в этой
области. Лишь с данного момента прекращаются прежние ко-
лебания и произношение становится довольно устойчивым, если
только оно не искажается под влиянием чужих диалектов или
книжного языка. Но устойчивость никогда не бывает абсолют-
ной. Легкие колебания в произношении слова в одних и тех же
фразовых условиях неминуемы. Ибо вообще всякое движение
органов тела, как бы заучено оно ни было, какого совершенства
ни достигло бы в своем развитии моторное чувство, всегда со-
провождается некоторой долей неуверенности, оно всегда в ка-
кой-то, пусть весьма незначительной мере подвержено случай-
ности, от которой зависит, будет ли данное движение выполнено
с абсолютной точностью или же оно отклонится в ту или иную
сторону. Ведь и самый меткий стрелок бьет порой мимо цели,
а если бы целью была настоящая, лишенная всякого протяже-
ния точка, а пуля обладала лишь одной-едипственной точкой,
способной коснуться цели, слишком часто били бы мимо цели.
Каким бы характерным и своеобразным почерком человек ни
обладал, он все же не сумеет воспроизвести буквы и их соче-
тания всякий раз одинаково. И так же обстоит дело с артику-
ляцией при произнесении звуков. Именно эта изменчивость
произношения, незаметная из-за узости границ, в которых
она осуществляется, и является ключом к пониманию того не
объяснимого иначе факта, что звуковая сторона языка подвер-
гается постепенным изменениям узуса так, что сами носители
этих изменений даже не догадываются об этом.
Если бы моторное чувство в качестве мнемонического образа
оставалось всегда неизменным, то небольшие колебания совер-
шались бы всегда с постоянной амплитудой вокруг одной точки.
Но моторное чувство — это продукт всех впечатлений от вы-
полненных прежде движений, а согласно общему закону друг
с другом сливаются нс только вполне идентичные, но и едва
различающиеся между собой впечатления. Соответственно их
различиям моторное чувство должно несколько меняться после
каждого нового впечатления — пусть даже совсем незначительно*
Существенно при этом также и то, что более поздние впечат-,
ления воздействуют сильнее старых. Нельзя поэтому моторное
чувство считать чем-то вроде среднего арифметического от всех
полученных в жизни впечатлений, так как редко встречающиеся
впечатления могут благодаря своей свежести взять верх над
более часто встречающимися впечатлениями. С каждым сдви-.
гом моторного чувства одновременно совершается также сдвиг*
пограничных точек этих различий, если допустить, что диапазон
возможных различий остается тем же.	\
74
§ 38.	Изобразим мысленно нормальный путь артикуляции,
оправляемой моторным чувством, в виде линии, каждая точка
•которой точно фиксирована. Максимальные колебания, допусти-
мые в реально протекающем движении, при условии, что арти-
куляция не вступает в противоречие с моторным чувством, будут
при этом, естественно, отклоняться от каждой точки на одина-
ковое расстояние в ту и другую сторону. Из этого, однако, не
следует, что все реальные отклонения обязательно распреде-
лятся равномерно по обе стороны как в количественном отно-
шении, так и по своей величине. Отклонения, независимые от
моторного чувства, также вызываются, конечно, какими-то при-
•чинами, а именно причинами, не обусловленными моторным чув-
'етвом. Если эти причины действуют одновременно с одинаковой
силой в противоположных направлениях, то их влияния взаимно
уничтожаются и движение выполняется совершенно точно. Слу-
чаи этого рода крайне редки. В большинстве случаев чаша весов
’склонится в ту или другую сторону. Но в зависимости от об-
стоятельств соотношение сил будет самым разнообразным. Если
эти изменения окажутся одинаково благоприятными как для
той, так и для другой стороны, то в среднем за каждым откло-
нением в одну сторону последует отклонение в противоположную
'сторону, что будет приводить всякий раз к немедленной пара-
лизации даже самых незначительных сдвигов. Но совсем иначе
'будут обстоять дела, если причины, действующие в одном на-
правлении, возьмут верх над причинами, действующими в обрат-
ном направлении, как в каждом отдельном случае, так и в боль-
шинстве случаев. Пусть в самом начале отклонение окажется
ничтожно малым и повлечет за собой минимальнейший сдвиг
моторного чувства; в другой раз станет возможным уже не-
сколько большее отклонение от исходного положения и, следо-
вательно, произойдет дальнейший сдвиг моторного чувства,
пока, наконец, путем накопления ничтожно малых сдвигов не
возникнет заметная разница, то ли по причине непрерывного
отклонения в одном направлении, то ли в результате переме-
щающихся продвижений и отступлений, при условии, конечно,
что последние будут меньше по величине и будут происходить
реже, чем первые.
Причину преобладания отклонений в одном направлении над
Другими следует, видимо, усматривать лишь в том, что откло-
нения первого рода оказываются в каком-то отношении удоб-
нее для органов говорящего. Исследовать сущность этого боль-
шего или меньшего удобства — это задача физиологического ха-
рактера. Сказанное не означает, конечно, что она лишена каких
бы то ни было психологических оснований. Ударение и темп
Речи, играющие при этом решающую роль, а также энергия
Мышечной деятельности сильно зависят от психических усло-
вий, но их воздействие на характер звуков — это все же уже
Нечто физиологическое. Конечно, только представление о звуке,
75
который собираются произнести, является тем, что влияет на
предшествующий звук при прогрессивной ассимиляции; но это
регулярно проявляющееся психическое явление носит весьма не-
сложный характер, между тем как любое специальное определе-
ние процесса ассимиляции должно основываться на исследова-
нии физических условий образования соответствующих звуков.
Чтобы решить стоящую здесь перед нами задачу, достаточно
выделить некоторые общие моменты. Во многих случаях можно
сразу определить: такое-то сочетание звуков удобнее другого,
требует меньших усилий от органов речи. Так, нт. otto, cattivo
более удобопроизносимы, чем лат. octo, captivus, нов.-в.-нем.
empfangen— удобнее, чем не подвергшееся ассимиляции *ent-
fangen. Полная и частичная ассимиляция — явление, повторяю-
щееся во всех языках. В случае же отдельно взятого звука вряд
ли возможно установить какие-либо общие положения о боль-
шем или меньшем удобстве того или иного звука, и все опи-
рающиеся на ограниченный материал теории этого рода обна-
руживают свою никчемность в свете богатых опытных данных.
Даже для сочетаний звуков далеко не всегда представляется
возможным дать какие-либо общие определения. Удобство про-
изношения прежде всего во многом зависит от количественных
отношений и акцентуации, как экспираторной, так и музыкаль-
ной. Одно дело удобство произношения в случае долгого слога,
другое — в случае краткого, одно дело—ударенный слог, дру-
гое — неударенный, одно дело — циркумфлекс, иное — акут.
Удобство зависит еще от множества обстоятельств, которые
складываются для каждого индивида по-разному, но могут ока-
заться также одинаковыми или сходными для больших групп
в отличие от других групп. Здесь необходимо особенно под-
черкнуть следующий момент. Во всех языках обнаруживается
известная гармония системы звуков. Из нее явствует, что на-
правление, в котором происходит отклонение какого-либо звука,
определяется направлением развития остальных звуков. Как
подчеркнул Зиверс, многое при этом зависит от нейтрального
уклада органов речи. Всякое различие в этом укладе, есте-
ственно, влечет за собой различия в удобстве произношения
отдельных звуков. Постепенный сдвиг нулевого уклада мы дол-
жны представлять себе совершенно аналогично тому, что ска-
зано выше о сдвиге моторного чувства.
§ 39.	Чрезвычайно важно никогда не упускать из виду, что
удобство произношения играет всегда лишь весьма подчинен-
ную и второстепенную роль в единичном звукообразовании и
что собственно определяющим фактором является всегда мо-
торное чувство. Одно из самых обычных заблуждений состоит
в том, что изменения, возникающие в результате массовых не-
больших сдвигов в течение длительного периода, рассматри-
ваются как следствие единичного акта, обусловленного стрем-
лением к удобству произношения. Это заблуждение отчасти
76
проистекает из звуковых правил, как их формулирует практиче-
ская грамматика, а следом за ней нередко еще и грамматики,
претендующие на научное значение. Так, например, говорят:
звонкий согласный в конце слова превращается в таком-то языке
в соответствующий глухой (ср. ср.-в.-нем. mide — meit, ribe —
reip), как если бы изменение совершалось здесь всякий раз
сызнова, будучи вызвано тем, что в исходе слова удобнее про-
износить глухой согласный. В действительности, однако, глухой
звук появляется в этом случае благодаря унаследованному от
предшествующих поколений моторному чувству, тогда как про-
цесс постепенного ослабления звонкости вплоть до полного ее
исчезновения и, видимо, связанный с ним рост экспираторной
энергии относятся, быть может, к давно минувшим временам.
Совершенно ошибочно также объяснять изменение звука кос-
ностью, небрежностью и невнимательностью, а случаи отсут-
ствия изменения приписывать особой тщательности и внима-
тельности. Конечно, моторное чувство не всегда, быть может,
одинаково развито, чтобы всегда оправдывать себя. Но никогда
не делается никаких усилий избежать изменений звука. Ибо
говорящие не имеют ни малейшего представления о том, что
звуковые изменения предотвратимы, и всегда совершенно уве-
рены в том, что они все еще говорят так, как много лет на-
зад, и что до конца жизни будут продолжать говорить все так
же. Если бы кто-либо оказался способным сравнить совершав-
шиеся им много лет назад при произношении слова артикуля-
ции с теперешними, то он, возможно, и заметил бы разницу.
Но этого сделать никто не может. Единственный масштаб,
которым он может воспользоваться в целях сравнения, —
это моторное чувство, но оно уже соответственно измени-
лось и уже не является больше таким, каким оно некогда было
в душе.
§ 40.	Существует, однако, контроль, в значительной мере
препятствующий развитию индивида в указанном направлении,
это — акустический образ. Если моторное чувство скла-
дывается только на базе собственных артикуляций, то акусти-
ческий образ возникает не только на основе того, что говорится
самим его обладателем, но также на основе всего того, что
он слышит от других членов его сообщества. Если бы мотор-
ное чувство претерпело заметный сдвиг и ему не сопутствовал
бы соответственный сдвиг акустического образа, то между обра-
зованным с помощью моторного чувства звуком и полученным
из прежних ощущений акустическим образом произошел бы
разрыв. Во избежание такого разрыва моторное чувство при-
водится в соответствие с ‘акустическим образом. Это происхо-
дит так же, как в детстве, когда моторное чувство впервые уста-
навливается согласно звуковому образу. Постоянное чувство
согласия и единства каждого индивида с товарищами по об-
щению вытекает из самой сущности языка как средства
77
общения. Конечно, сознательного стремления к такому единству
нет, но потребность в ном выражается всегда бессознательно
как нечто само собой разумеющееся. Эта потребность не может
к тому же удовлетворяться с абсолютной полнотой. Если уж
моторное чувство индивида нс может подчинить себе полностью
все его движения и подвергается всяким, даже небольшим ко-
лебаниям, то движению, проявляющемуся в целой группе ин-
дивидов, открыт, естественно, еще больший простор, поскольку
моторное чувство каждого отдельного лица никогда полностью
не удовлетворяет требованиям витающего перед ним акустиче-
ского образа. К тому же и сам акустический образ в силу раз-
личий в восприятии звуков по-разному складывается у разных
лиц и испытывает постоянные колебания. Но в группе лиц, свя-
занной узами интенсивного общения, эти колебания не выходят
за определенные, весьма узкие рамки. Поэтому их не замечают
вовсе, а если при более внимательном наблюдении и замечают,
то оказывается невозможным ни определить их, ни даже фик-
сировать с помощью самого совершенного алфавита. Мы не
только вправе априори допустить это, но и практически можем
наблюдать эти колебания в живых говорах, конечно, лишь та-
ких, которые не подвергались влиянию письменного языка. Если
у отдельных лиц отмечаются там и сям заметные отклонения,
вызываемые каким-либо органическим дефектом, то для общно-
сти в целом это никакого значения не имеет.
§ 41.	Пока отдельное лицо со свойственной ему тенденцией
к отклонениям лишь в единственном числе будет противостоять
своим товарищам по общению, до тех пор влияние этой тен-
денции будет ничтожно малым, так как оно будет всякий раз
парализоваться регулирующими противодействиями. Сколько-
нибудь значительный сдвиг произойдет лишь в том случае, если
изменение охватит всех членов группы, составляющей в силу
интенсивности внутренних связей до некоторой степени замкну-
тую целостность. Возможность такого процесса достаточно оче-
видна в тех случаях, когда для всех или почти всех органов
речи удобнее отклониться от направления, подсказанного мотор-
ным чувством, чем строго следовать ему. Важную роль играет
при этом и то обстоятельство, что уже имеющееся в группе
сходство в отношении ударения, темпа речи и т. д. толкает раз-
витие по сходному пути. То же относится и к сходству ней-
трального уклада органов речи. И все же этого еще недостаточно
для объяснения развития. Ведь известно, что из одного общего
источника могут брать начало самые различные линии разви-
тия, при этом независимо от изменений в ударении или каких-
либо других изменений, в свою очередь обусловленных психоло-
гическими побуждениями. И вновь возникает вопрос: как же
так получается, что члены данной группы все вместе претерпе-
вают именно этот процесс изменения? Иногда это объясняется
общностью климата, особенностями ландшафта и образом
78
жизни1. Следует, однако, заметить, что до сих пор еще не при-
ступили даже к методическому собиранию материалов, кото-
рые сделали бы вероятной зависимость языкового развития от
таких влияний. Отдельные частности, содержащиеся в подобных
утверждениях, легко могут быть доведены до абсурда. Вряд ли
можно сомневаться в том, что особенности органов речи пере-
даются по наследству и что поэтому та или иная степень род-
ства непременно является одним из обстоятельств, определяю-
щих то или иное сходство в строении органов речи. Но не одно
только это определяет их строение, так же как и само по себе
строение органов речи лишь в малой степени определяет раз-
витие языка. Кроме того, следует иметь в виду, что схождение
и расхождение диалектов весьма часто вступает в противоречие
с физическим родством. Бессмысленно поэтому считать согла-
сованность внутри группы лишь результатом спонтанного раз-
вития индивидов и при этом упускать из поля зрения другой
выступающий рядом со спонтанностью фактор — воздействие
спаянного общением сообщества.
§ 42.	Если исходить из посылки, что у каждого индивида
свои особые задатки и свой путь развития, то вытекающие от-
сюда возможности вариаций будут, конечно, очень велики. Но
если выделить отдельные моменты, подлежащие при этом учету,
то число возможных вариаций окажется незначительным. Если
мы будем рассматривать изменения каждого звука в отдельно-
сти и обнаружим сдвиги в месте образования звука, переход
от смычки к щелевой артикуляции или наоборот, усиление или
ослабление экспирации и т. д., то часто мы будем иметь два
пути развития звука. Так, например, гласный а хотя, вообще
говоря, и может перейти постепенно в любой другой гласный,
но прежде всего он может развиваться только либо по направ-
лению к i, либо же по направлению к и. Правда, легко может
случиться, что данные два или три возможных направления
развития, взятые в совокупности своих проявлений на обшир-
ной языковой территории, более или менее уравновесят друг
1 Вундт рассматривает этот вопрос в 1-м томе, стр. 473 и сл. Он разли-
чает три причины: внешнюю естественную среду, смешение народов и рас,
влияние культуры. О второй из них мы будем говорить в гл. XII. Мерингер
(«Idg. Forschungen», 16, стр. 195 и «Neue freie Presse» от 21-го января 1904 г.)
придерживается, если я его верно понял, мнения, что подлинную причину
звуковых изменений следует искать в душевных переживаниях. Последние, во
всяком случае, во многом благоприятствуют изменчивости нормального про-
изношения. Поскольку, однако, душевные переживания бывают у отдельного
лица переменчивы, а у разных лиц совершенно различны, необходимо допу-
стить, что различные переживания, поскольку они направлены в противопо-
ложные стороны, взаимно уравновесят друг друга н лишь в виде исключе-
ния оставят постоянный след в письменном языке. Если мы хотим что-нибудь
Узнать об особых причинах данного звукового изменения, то прежде всего
следует выяснить, в какой мере оно связано с другими звуковыми изме-
нениями и с общим характером звуков в данном языке. Кое-какне сведения
На этот счет можно раздобыть, и ими. по-видимому, придется пока удовлетво-
79
друга. По все же невероятно, чтобы положение дел в этом слу-
чае всегда и всюду обстояло одинаково. Простая случайность
легко может привести к возобладанию одной из тенденций
в каком-либо районе с особо интенсивным общением. Для этого
даже нс требуется, чтобы внутренние связи, определяющие общ-
ность большинства населения, были более тесными, чем отно-
шения с индивидами за пределами данной группы, и чтобы при-
чины, вызывающие развитие в данном направлении, были
у всех индивидов непременно одинаковы. Перевес одной из тен-
денций в таком ограниченном районе достаточен уже'для того,
чтобы преодолеть противоборствующие силы. Он способствует
тому, что сдвиг моторного чувства, наметившийся у большин-
ства населения, сопровождается сдвигом акустического образа
в надлежащем направлении. Ведь в отношении формирования
своих звуковых представлений отдельное лицо зависит не от
всех членов данной языковой общности вообще, а всегда лишь
от тех, с которыми оно вступает в языковое общение, и даже от
этих последних не в одинаковой мере, а по-разному — в зави-
симости от частоты общения и от степени участия каждого
в нем. При этом не важно, от скольких людей он слышит ту
или иную особенность произношения, гораздо важнее, как часто
он ее слышит. Важно также иметь в виду, что все отклонения
от обычного произношения могут в свою очередь быть различ-
ными и препятствовать поэтому ими же самими оказываемым
влияниям. Но если вопреки оказываемому общением сопро-
тивлению уже произошел некоторый сдвиг моторного чувства,
то при продолжающемся действии данной тенденции возможен
и последующий небольшой сдвиг в том же направлении. Тем
временем, однако, движение увлекает за собой и меньшинство.
Те же самые причины, которые не позволяют меньшинству в его
поступательном движении слишком далеко отдалиться от узуса,
не позволяют ему и в какой-то мере отставать от движения
большинства. Ибо преобладающая частота данного произноше-
ния— это единственное мерило его правильности и образцово-
риться. Во всяком случае, это нужно сделать, прежде чем отважиться на
какие-либо дальнейшие предположения. Необходимо, далее, твердо придержи-
ваться правила, что совершающиеся то в большем, то в меньшем объеме,
то в более быстром, то в более медленном темпе звуковые изменения в целом
неизбежны н вытекают из самой природы языка. Необходимо также отка-
заться от представления, будто значительные изменения всегда непременно
вызываются глубокими переворотами в жизненных условиях данного народа.
В доказательство этого достаточно лишь сослаться на значительные измене-
ния, проделанные немецкими и именно многими южнонемецкими диалектами
начиная с последних столетий средневековья, — изменения, больше всего за-
тронувшие самые оседлые и в целом самые консервативные слои населения.
С другой стороны, можно считать, что относительная замкнутость небольших
групп населения является моментом, способствующим звуковым изменениям,—
именно потому, что отсутствует нивелирующее воздействие более широкого
общения, которое, по крайней мере в большинстве случаев, действует сдер-
живающим образом.
80
сти. Прогресс, следовательно, состоит в том, что какая-либо одна
часть сообщества всегда немного обгоняет среднюю норму, а дру-
гая — несколько отстает, причем расстояние между ними остается
таким незначительным, что между индивидами, поддерживаю-
щими одинаково тесные взаимные связи, никогда не бывает рез-
ного разрыва '.
§ 43.	На протяжении одного поколения могут, таким обра-
зом, произойти лишь весьма незначительные изменения. Более
заметные изменения произойдут только тогда, когда старшее
поколение будет вытеснено младшим. После того как сдвиг уже
стал достоянием большинства, которому еще противостоит не-
которое меньшинство, младшее поколение, естественно, будет
ориентироваться на большинство, в особенности если произно-
шение этого большинства более приемлемо. Если меньшинство
и дальше будет следовать старому произношению, — все равно
с течением времени это меньшинство отомрет. В дальнейшем,
однако, может случиться, что моторное чувство у младшего по-
коления с самого начала отклонится в своем развитии от мотор-
ного чувства старшего поколения. Те же причины, которые в свое
время вызвали у старшего поколения определенные отклонения
от ранее сложившегося моторного чувства, могут теперь ска-
заться на начальном формировании моторного чувства у млад-
шего поколения. Можно, следовательно, утверждать, что
1 Вундт, видимо, плохо помнит данные мною выше разъяснения, если он
(Sprachgeschichte und Sprachpsychologie, стр. 59) считает возможным утвер-
ждать, будто я высказал мысль, что всякое звуковое новшество начинается
в отдельной личности и потом переходит дальше в новые круги населения,
тогда как я достаточно ясно показал, что условием образования нормального
звукового изменения является совпадение тенденции развития у подавляю-
щего большинства индивидов. Что еще могу я сказать обо всем этом, если
Вундт (стр. 62—63) следующим образом подытоживает мои взгляды на сущ-
ность языковых изменений. «Идею, — пишет он, — будто узуальным может
стать в языке только то, что было вначале индивидуальным и исхо-
дило от одного индивида, — особенно ярко выразил Пауль». Было бы на-
прасно искать в моей книге нечто хоть отдаленно напоминающее подобную
идею. Я действительно считаю, что всякое изменение в языке может осуще-
ствиться только в отдельных индивидах и что при этом лишь часть индивидов
активно участвует в изменении, спонтанно порождая его, в то время как
Другие лишь пассивно его воспринимают; ио когда и где утверждал я, что
спонтанность и активность всегда, — или пусть только в большинстве слу-
чаев,— наблюдаются в одном индивиде? — У меня можно найти лишь проти-
воположные мысли. Вундт, следовательно, борется пе с моими взглядами,
а с карикатурой на них; что же удивительного в том, что он легко одержи-
вает победу. Это, впрочем, далеко не единственный случай. И в других слу-
чаях Вундт извращает взгляды тех, с кем он полемизирует. Нередко Вундт
использует высказывания какого-либо ученого, быть может, не до конца про-
думанные, чтобы приписать их целой группе исследователей, к которой, по
его миопию, этот ученый относится. При характеристике таких произвольно
сконструированных групп немаловажную роль играет употребление не к месту
Всяких ходких словечек. Примером такой характеристики может служить
оценка прежних учений о смысловых изменениях. См. об этом М а г t у,
Grundlegung, стр. 544 и сл,
6 Зак. 606* Г. Пауль	81
звуковые изменения возникают главным обра-
зом вследствие распространения звуков от од-
них индивидов к другим. Название «изменение» не соот-
ветствует, стало быть, самой сущности этого процесса; если при-
держиваться реальных фактов, его можно скорее назвать от-
клонившимся в своем развитии звуковым новообразованием.
§ 44. При обучении языку непосредственно передаются
только звуки, а не моторное чувство. Совпадение произносимых
самим индивидом звуков с услышанными от других является
для него гарантией правильности его речи. Предположение, что
впоследствии сформируется сходное моторное чувство, может
быть оправдано лишь в случае, если исходить из предпосылки,
что одинаковые звуки могут производиться лишь с помощью
приблизительно одинаковых движений. Но если сколько-нибудь
одинаковый звук может производиться с помощью разных арти-
куляций, то и моторное чувство лица, обучающегося языку, мо-
жет формироваться иначе, чем моторное чувство лиц, у которых
оно учится. В некоторых случаях такое отклонение возможно.
Так, например, дорсальные t и s по звуку не очень отличаются
от соответственных альвеолярных согласных, по своей же арти-
куляции они существенно отличаются друг от друга. Язычное
и язычковое г различаются в разных немецких говорах и, на-
сколько мне известно, в отдельных говорах общепринятым яв-
ляется какое-либо одно из этих произношений; однако переход
от одного произношения к другому был бы невозможен, если бы
отклонения в произношении звука всякий раз привлекали к себе
внимание.
§ 45. Встречаются, однако, еще и звуковые процессы другого
рода, не связанные со сдвигом или отклонением в формирова-
нии моторного чувства. Эти звуковые процессы необходимо, сле-
довательно, отличать от ранее описанных звуковых изменений
в более узком смысле, но общим для них является то, что все
они протекают безотносительно к функции слова. Речь идет при
этом не об изменении элементов, из которых складывается речь,
путем их полной замены, а только о замене этих элементов
в определенных единичных случаях1.
Сюда относится прежде всего явление метатезы. Следует
различать следующие главные разновидности метатезы. Во-пер-
вых, два непосредственно следующих один за другим звука ме-
1 Ср. Brugmann, Zum heutigen Stand der Sprachwissenschaft, стр. 50;
Его же, Kurze vgl. Grammatik dor idg. Sprachen, стр. 39 и сл., 235 и сл.;
D е 1 b г u с k, Die neueste Sprachforschung, стр. 18; Behrens, Uber reziproke
Mctathese im Romanischen, Greifswald, 1883; Nigra, Metathesi, «Zschr. f. rom.
Philol.», 28, стр. 1; H. Schroder, «Beitr. z. Gesch. d. deutschen Sprache uud
Lit.», 29, стр. 355 и «Zschr. f. deutsche Philol», 37, стр. 256; Bechtel, Uber
gegenseilige Assimilation und Dissimilation der beiden Zitterlaute, Gottingen,
1876; G г a ni m о n t, La dissimilation consonantique dans les langues indo-
europeennes ct dans les langues romanes, Dijon, 1895; Hoffmann-
82
няются местами, ср. англ.-сакс, fix наряду с fisc «рыба», acsian
(ahsian) наряду с ascian = др.-в.-нем. eiscon «исследовать», лат.
ascia и гр.	гот. aqizi «топор», франц.-диал. fisque = fixe
^неподвижный», sesque = scxe «пол», лат. vespa из *vepsa как
нем. Wespe в сравнении с южн.-нем. Wefse «оса», вульг.-лат.
jSpe = ipse «сам», исп. escarbar «рыть» из scabrare, olvidar ==
франц, oublier «забывать»; англ.-сакс, fierst = frist «срок»,
jrnan =rinnan «течь», нов.-в.-нем. (первоначально нижн.-нем.)
bersten = ср.-в.-нем. bresten «лопаться», Born «источник» рядом
с Brunnen «источник, колодец», Bernstein «янтарь» от brennen
«гореть», Kersten, Karsten (имя собств.) от Christian ’, ср.-в.-нем.,
также ср.-нем. nalde, нидерл. naald из nadel «игла». Во-вторых,
два непосредственно не следующих друг за другом звука, как
правило, родственных в каком-либо отношении, меняются ме-
стами; чаще всего встречается перестановка г и 1, ср-др.-в.-нем.
erila наряду с elira = нов.-в.-нем. erle, eller «ольха», англ.-сакс,
weleras «губы» и гот. wairilos, ит. диал. grolioso = glorioso «зна-
менитый», тосканское balire = ит. barile «бочонок», исп. mi-
lagro «чудо» из miraculum, исп.-порт, palabra «слово, речь» из
parabola; встречается, однако, перестановка и других согласных:
др.-в.-нем. ezzih «уксус», до передвижения согласных звучавшее
как *еНк = лат. acetum, франц, etincelle «искра» из *stincilla =
scintilla, сицилианское vispicu из episcopus «епископ», сев.-
нем. диал. Schersant = Sergeant «сержант», исп. ajuagas «сибир-
ская язва» рядом с aguaja (от лат. aqua «вода»), Милан, valma-
К г а у е г, Ferndissirnilation von г und I im Deutschen (Festschrift zur 49. Ver-
sammlung deutscher Philologen, Basel, 1907, стр. 491 и ел.); Edw. Schroder,
Pfennig, «Zschr. f. deutsches Altert.», 37, стр. 124 и Blachfeld, Nachr. der
Gesellsch. der Wissensch. zu Gottingen, philol.-histor. KI., 1908, стр. 15; Me-
ringer und Mayer, Versprechen und Verlesen, Stuttgart, 1895; M e г i n-
ger, Aus dem Leben der Sprache, Versprechen, Kindersprache. Nachahmungs-
trieb, Berlin, 1906; K. Brugmann, Das Wesen der lautlichen Dissimi 1 atio-
nen, «Abh. d. sachs. Ges. d. W.», 57, стр. 139—178; Behaghel, Gesch. d.
deutsch. Sprache, § 232 и сл.
1 To, что представляется нам метатезой сонорного согласного и гласного
в неударенном слоге, в большинстве случаев может быть истолковано как
результат развития. Сначала мог исчезнуть гласный в этом слоге, что делало
сонорный согласный слоговым, а из слогового согласного впоследствии мог
развиться новый гласный, на сей раз в другом месте. Так, вероятно, следует
Понимать многие мнимые метатезы в романских языках, например, франц.-
Диал. vous pernez = prenez «вы берете», франц, fromage «сыр» из formaticuni;
ср. Behrens, указ. соч. Так, вероятно, объясняется и средневерхпенемецкая
отрицательная частица еп- из др,-в.-нем. ni. Мнимая метатеза может также
Возникнуть в результате несколько иного хода развития, когда возникновение
Нового гласного, так называемого переходного гласного (svarabhakti) связано
с утратой первоначального гласного, который выпадает в дальнейшем, тогда
Как новый гласный остается. Убедительным примером этого может служить
Нов.-в.-нем.-brecht в личных именах сравнительно с гот. bairhts «блестящий»;
в Древневерхненемецком это еще самостоятельное слово beraht, рядом с ко-
торым, однако, встречается, например, собственное имя Werinbraht (Отфрид).
Ход развития в этом случае можно представить себе следующим образом:
в слове "AVerinberaht вначале произошла передвижка побочного ударения
(werinberaht), что и привело потом к выпадению корневого гласного.
6*
83
sia = ит. malvasia «мальмазия» (вино), ит. padule наряду
с palude «болото», ит. cofaccia «лепешка» рядом с focaccia (от
focus «очаг»), ит.-диал. telefrago = telegrafo «телеграф». В-треть-
их, реже встречаются случаи, когда согласный переходит
в другой слог, а его прежнее место не замещается другими со-
гласными. Чаще всего такому перемещению подвергается г, ср.
ит.-диал. сготраге = сотргаге «покупать», ит. strupo наряду
с stupro и исп. estrupo наряду с estupro «насилие» из stuprum,
ср.-лат. lampreda наряду с lampetra, франц, abreuver «поить» из
*adbibraге, ср.-лат. cocodri 1 lus (из. crocodilus «крокодил»), от-
куда ит coccodrillo, ср.-в.-нем. kokodrille. Шухардт считал,
что в таких случаях сначала происходила ассимиляция, а затем
диссимиляция (так, например, stupro — *strupro—strupo); такое
объяснение по меньшей мере частично соответствует истине.
Сюда же относятся, далее, случаи ассимиляции двух
несмежных звуков как в лат. lilium «лилия» из гр. Xsiptcv, лат.
quinque «пять» из *pinque, прагерманск. *finfi «пять» = *finhwi,
санскр. svaSuras «тесть» вместо *svaSuras (=лат. socer) лат.
bibo «пить» сравнительно с др.-инд. pibami, лат. barba «борода»
вместо ожидаемого на основании немецкого Bart — *farba (где,
правда, могло еще сказаться дополнительное влияние сложных
слов вроде imberbis «безбородый», в которых b появилось в со-
ответствии с фонетическим законом), гр. МехяхЦ; из МеуахХ^
лат. forfex «ножницы, клещи» из forpex
Чаще попадаются случаи диссимиляции двух несмеж-
ных одинаковых звуков, причем один из них замещается только
сходным звуком. Наиболее обычны случаи замещения г звуком
1, и почти столь же обычны случаи обратного порядка, ср. др.-в.-
нем. turtiltuba «горлица» из лат. turtur, murmulon «бормотать»
из лат. murmurare, marmul «мрамор» из лат. тпагтог, ср.-в.-нем.
martel наряду с marter «мучение» из martyrium, priol наряду
с prior «настоятель», нов.-в.-нем. Mortel «известковый раствор» =
ср.-в.-нем. mortel наряду с morter из лат. mortarium, ср.-в.-нем.
и ранне-нов.-в.-нем. korpel «тело» наряду с кбгрег, ранне-нов.-в.-
нем. erkel «балкончик, фонарь» наряду с Erker, Christoffel из
Christophorus, Herbolzheim из Herbortsheim, ит. mercoledi «среда
(день недели)» из Mercurii dies, нем. просторечн. balbieren = Ьаг-
bieren «брить», ср.-лат. almaria «шкаф» (откуда ср.-в.-нем. ai-
mer) из armarium, ср.-лат. pelegrinus «чужеземец» наряду с ре-
regrinus, др.-в.-нем. fluobra «утешение» рядом с др.-сакс, frofra
и англ.-сакс, frofor, вульг.-лат. meletrix = meretrix «блудница»,
нем. Maulbeere «тутовая ягода» = ср.-в.-нем. mulbere из др.-в.-нем.
murberi (лат. morum); ср.-в.-нем. pheller наряду с phellel
1 Лишь по внешнему виду можно сюда отнести многочисленные случай
ассимиляции гласных вроде перегласовки в германских языках. Ассимиляция
в этих случаях опосредована видоизменением промежуточных согласных и,
следовательно, не является дистанционной.
84
«шелковый плащ» из лат. palliolum, лат. consularis «консульский»,
militaris «воинский» наряду с aequalis «ровный» и т. д., lucrum
«прибыль», simulacrum «образ» сравнительно с piac(u)lum «ис-
купление», caeruleus «синий» от caelum «небо», гр. zs^aXap-f-q;
«причиняющий головную боль» из хгсраХаХут};. Изменения другого
рода: нем. Knauel «клубок» из более старого Klauel (ср.-в.-нем.
kliuwel), Knoblauch «чеснок» из старого Kloblauch (от Kloben
«полено»), Kniippel «дубинка» из Kluppel (= Kloppel «язык ко-
локола, дубинка»), ит. calonaco наряду с canonico «каноник»,
Bologna (франц. Boulogne) из Bononia, Palermo из Panormus,
Girolamo из Hieronymus, ранне-нов.-в.-нем. Nollhard, Nollbruder
из Lollhard, Lollbruder, франц, niveau «отвес» из libella «малень-
кие весы, уровень»; лежащее в основе романских образований
вульг.-лат. conuclus «прялка» из *coluclus (от colus «прялка»),
ранне-нов.-в.-нем. Marbel из marmel «мрамор», murbeln «бормо-
тать» из murmeln; Kartoffel «картофель» из Tartuffel, лат. meri-
dies «полдень» из medidies, нем. Fibel «букварь» из Bibel «биб-
лия», Blachfeld «равнина» из flach Feld «ровное поле». В боль-
шинстве случаев, но не всегда, вытесняется согласный неударен-
ного слога.
Как диссимиляцию можно также рассматривать случаи вы-
падения звука, вызванные стоящим вблизи одинаковым с ним
звуком, ср. нем. Koder «приманка» из Korder (др.-в.-нем. quer-
dar), fodern «требовать» наряду с fordern, ср.-в.-нем. и ранне-
нов.-в.-нем. mader = Marder «куница», нов.-в.-нем. Polier (Ра-
Нег) «десятник» из ср.-в.-нем. parlier, Hatschier «телохранитель»
наряду с Hartschier (из ит. arciere «лучник»), maschieren во мно-
гих немецких говорах вместо marschieren «маршировать», лат.
fragare «пахнуть» наряду с fragrare, praestigia «обман чувств»
от praestringere «стягивать», ит. frate «монах», prete «священ-
ник», гр. epa^pta наряду с <?px:pia «фратрия», орбсрахто; «деревян-
ная перегородка» от eppaaaw «огораживать», ехкауХо; «порази-
тельно» от «бить, поражать», лат. laterna «фонарь» на-
ряду с lanterna; лежащее в основе романских образований вульг.-
лат. cinque «пять», cinquaginta «пятьдесят» из quinque, quinqua-
ginta, гр.кэт£> от tvc'ju) «плевать», ср.-в.-нем. pherit «лошадь» из
более старого pherfrit; лат. перфекты вроде steti (oTsto «стоять»),
spopondi (от spondeo «обязываться») ближайшим образом вос-
ходят к *stesti, *spospondi.
В большинстве случаев согласный исчезает в неударенном
слоге. Роль незначительной интенсивности ударения особенно от-
четливо проявляется при выпадении носового перед согласным
в немецком языке. Под самым слабым ударением носовой может
выпасть независимо от окружения (ср. ср.-в.-нем. helde = helende
«скрывающий», gebe wir — geben wir «мы даем»), но это выпаде-
ние обобщено главным образом в случаях соседства с другим
носовым, ср. ср. в.-нем. kiinec «король» = др.-в.-нем. kuning,
honec «мед» = др.-в.-нем. honang, senede «тоскующий» от senen
85
«тосковать», нов.-в.-нем. Pfennig «пфенниг» из phenninc, Wernige-
rode сравнительно с Elbingerode, Leinewebcr «ткач» от Leinen
«полотно», Schoneberg, Schonebcck сравнительно с Schwarzenberg
(старые формы дательного падежа). Рядом со слогом, начинаю-
щимся с того же согласного, может даже выпасть целый слог,
ср. лат. semestris «полугодовой» вместо *semimestris, nutrix «кор-
милица» вместо *nutritrix, stipendium «жалование» вместо *stipi-
pendium гр.	«половина медимна» наряду с Tjuiuioqi-
vov,	«амфора» рядом с	хеХагуесрт,; «окутанный
в темные тучи» вместо	сюда относятся также нем.
tragikomisch «трагикомический» вместо tragikokomisch и Mine-
ralogie «минералогия» вместо *Mineralologie.
Причина всех этих процессов, во всяком случае та же, что и
всякого рода обмолвок Известно, что местоположение слов,
слогов и отдельных звуков в процессе речи часто сдвигается,
поскольку какой-либо элемент может слишком рано появиться
в сознании. Далее также известно, что правильно произнести
в быстром темпе один за другим весьма близкие, но все же
различные звуки — дело нелегкое. На этом основаны всякие
шуточные скороговорки вроде der Kutscher putzt den Postkutsch-
kasten и т. д.1 2 Трудно также произнести один и тот же эле-
мент, повторяющийся несколько раз в разных комбинациях; ср.
скороговорку Fischers Fritz isst frische Fische; frische Fische isst
Fischers Fritz. Нельзя, таким образом, отрицать, что существуют
условия, благоприятствующие оговоркам определенного рода,
вследствие чего они повторяются у разных лиц. Оговорки, рас-
пространяясь на младшее поколение, могут с течением времени
стать нормальным произношением. Наблюдения над детской
речью показывают, что и младшее поколение само по себе до-
пускает изменения в этом направлении при попытке воспроиз-
вести правильную речь окружающих. В качестве примеров асси-
миляции в устах детей можно привести Plampe вместо Lampe
«лампа», Plappen вместо Lappen «тряпка». Описанные процессы
легче всего понять, когда они затрагивают иностранные слова
с непривычной для данного языка последовательностью звуков,
В этом случае дело осложняется еще неточной перцепцией и не-
достатком запечатляемости. Вот почему эти явления не всегда
легко отличить от звуковой субституции, с которой мы познако-
мимся потом в гл. XXII. В некоторых случаях необходимо также
подумать, не замешана ли здесь народная этимология. Наряду
с иностранными словами в этих процессах часто фигурируют
еще и географические названия, потому что, с одной стороны,
названия незначительных пунктов обычно бытуют в небольшой
группе людей, в рамках которой новообразования могут утвер-
1 Большая часть богатого материала, собранного в указанном сочинении
Мерингера и Манера, имеет прямое отношение к данному вопросу.
2 Дополнительные примеры см. у Мерингера и Майена, стр. 87,
86
диться легче, чем на более значительной территории, и, с дру-
гой стороны, потому что в названиях местностей связь с нари-
цательными именами уже слаба либо даже совершенно утра-
чена, что препятствует аналогическому восстановлению старой
формы, ср. гл. X.
§ 46. Остается еще осветить важный вопрос, по которому так
часто спорят, а именно вопрос о последовательности
звуковых законов1. Прежде всего необходимо уяснить
себе, что вообще следует понимать под звуковыми законами.
Слово «закон» употребляется в весьма различных значениях,
что легко может привести к путанице. Понятие звукового закона
не следует употреблять в том смысле, в каком мы говорим о за-
конах в физике или химии, иначе говоря, в том смысле, какой
я имел в виду, противопоставляя законоустанавливающие науки
историческим. Звуковой закон не содержит в себе указаний на
то, что непременно должно наступить всякий раз при данных
общих условиях,, он констатирует лишь регулярность определен-
ной группы исторических явлений.
При установлении звуковых законов всегда исходили из срав-
нения. Состояние одного диалекта сравнивалось с состоянием
другого, состояние поздней ступени развития с состоянием ран-
ней ступени. Звуковые законы извлекались также путем сопо-
ставления различных данных, относящихся к одной эпохе раз-
вития одного диалекта. К последней разновидности законов от-
носятся правила, которые обычно приводятся и практическими
грамматиками. Таково, например, правило, которое я дословно
заимствую из греческой грамматики Крюгера: звук типа t перед
другим сходным звуком закономерно переходит в о; например:
ОТ «осуществлять», ipsioilTjva' от ёреtaa) «подпи-
рать», rsioOTjvat от -TTsi&co «уговаривать». Уже в § 39 я подчер-
кивал, что неправильно было бы делать умозаключение из таких
правил, будто звуковые переходы такого рода каждый раз со-
вершаются заново, образуя одну форму от другой. Соответ-
ственные формы, соотносящиеся между собой определенным
образом, либо были восприняты и запечатлены в памяти одно-
временно, либо же образуются одна от другой по аналогии,
о чем речь пойдет в гл. V. Такое соотношение в дальнейшем
я называю не звуковым законом, а чередованием звуков.
1 Ср. L. Т о b I е г, Ober die Anwendung des Begriffs von Gesetzen auf die
Sprache, «Vierteljahrschrift f. wissenschaftl. Philosophic», III, стр. 32 и сл.;
M i s t e 1 i, Lautgesetz und Analogic, «Zschr. f. Volkerps.», Il, 365. 12, 1;
Wundt, Uber den Begriff des Gesetzes, mit Riicksicht auf die Frage der Aus-
nahmslosigkeit der Lautgesetze, «Philosophische Stuclien», III; Schuchardt,
Uber die Lautgesetze. Gegen die Junggrammatikcr, Berlin, 1886; Jespersen,
Zur Lautgesetzfrage, «Techmer», III, 188; E. Wechssler. Gibt es Lautgesetze,
Halle, 1900 (а также в «Forschungen zur romanischcn Philologie». Festgabe Iiir
H. Suchier [в приложении даны обширные библиографические указания]);
Е. Herzog, Streitfragen zur romanischen Philologie. Erstes Bandchen: Die
Lautgesetzfrage, Halle, 1904.
87
Чередование звуков не есть нечто тождественное звуковому за-
кону, эго лишь его последствие. Нельзя поэтому термин «зву-
ковой закон» употреблять в связи с чередованиями звуков, он
правомерен лишь в случае звуковых изменений. Звуковой закон
может, правда, косвенно, через свои последствия, найти себе
отражение в сосуществующих рядом отношениях одного языка,
но как звуковой закон он представлен не в этих отношениях,
а только в протекавших в известный период исторических про-
цессах.
Поэтому под последовательным действием звуковых законов
следует понимать лишь то, что в процессе звукового изменения
в данном диалекте все единичные случаи, характеризуемые оди-
наковыми звуковыми условиями, протекают вполне одинаково.
Из этого следует, что там, где раньше всегда выступал один
какой-либо звук, там и на более поздней ступени развития дол-
жен выступать один только звук, а если звук расщепился, то
должны быть указаны причины расщепления, притом причины
чисто звукового характера, как, например, воздействие окружаю-
щих звуков, ударение, позиция слога и т. п., поясняющие, по-
чему в одном случае образовался такой-то звук, а в другом—
другой. При этом должна быть, конечно, учтена вся совокуп-
ность моментов, сопутствующих образованию звуков. Так, на-
пример, слово должно рассматриваться не изолированно,
а в связи с его местом в предложении. Лишь таким образом
может быть вскрыта последовательность звуковых изменений.
§ 47. После всего сказанного нетрудно доказать необходи-
мость такой последовательности, поскольку речь идет о по-
длинно звуковом изменении, предполагающем постепенное сме-
щение моторного чувства; впрочем, точнее было бы говорить
не о полной последовательности, а о сведении отклонений от
последовательности к такому минимуму, при котором они уже
совсем неуловимы.
Что изменения развиваются последовательно прежде всего
в индивиде, должно быть очевидно всякому, кто признает гос-
подство общих законов в любом процессе. Ведь моторное чув-
ство складывается не применительно к каждому единичному
слову в отдельности, а так, что где бы ни повторялись в речи
одинаковые элементы, их воспроизводство будет всегда управ-
ляться одинаковым моторным чувством. Если поэтому в резуль-
тате произношения элемента какого-либо слова произойдет сме-
щение моторного чувства, то такое смещение сохранит силу и для
сходного элемента в другом слове. Произношение такого эле-
мента колеблется в разных словах только в тех ограниченных
пределах, в каких оно колеблется в данном слове. Колебания
в произношении, вызываемые то большей, то меньшей быстротой,
громкостью и отчетливостью речи, всегда одинаково затронут
этот элемент, в каком бы он слове ни встретился, причем эти
колебания не должны слишком уклоняться от нормы.
88
Когда заходит речь о развитии в отдельном индивиде, то
против последовательности звуковых законов выдвигают всегда
главным образом одно возражение. Говорят, что этимологиче-
ское сознание, учет родственных форм, парализует действие
звуковых законов. Тот, кто утверждает это, должен понять,
что этим еще не снимается действенность фактора, определяю-
щего изменения звуков, а выдвигается лишь новый фактор, про-
тиводействующий первому. Исходить из предположения, что
какой-либо фактор попеременно то действует, то нет, и допу-
скать, что данный фактор сохраняет силу во всех обстоятель-
ствах и что только вмешательство другого фактора способно
парализовать его действие, — это вовсе не одно и то же. Но как
же в таком случае представить себе хронологические соотно-
шения действий обоих факторов? Действуют ли они одновре-
менно, так что никаких изменений не наступает, или же один
из них действует после другого, то и дело сводя на нет действие
последнего? Первое мыслимо лишь при допущении, что гово-
рящий догадывается об угрожающей опасности и стремится
обезопасить себя от возможного изменения. Я думаю, что уже
достаточно обосновал невозможность этого. Остается лишь при-
нять, что вначале проявляется действие первого фактора, а за-
тем это действие устраняется другим фактором, с которым мы
в дальнейшем познакомимся ближе под именем аналогии; но
принять это — значит признать последовательность звуковых за-
конов. О чем еще можно сколько-нибудь разумно спорить, так
это о том, проявляется ли аналогия, как правило, сразу же
после того, как обнаружилось хоть малейшее различие между
этимологически связанными формами или же она обычно ста-
новится эффективной лишь тогда, когда уже ощущается резкий
разрыв. В принципе это безразлично. Опыт показывает, что вто-
рое встречается довольно часто, о чем еще будет сказано ниже.
Однако с природой явления вполне согласуется и то, что раз-
личия, еще не ощущаемые как таковые, не нарушают этимоло-
гического чувства и сами не терпят ущерба от него1.
Точно так же должно быть отвергнуто и предположение,
будто стремление к ясности и понятности формы противодей-
ствует звуковым переходам. Иногда, правда, встречаются факты,
1 Взгляд, согласно которому этимологическое родство может противодей-
ствовать появлению звукового изменения, отстаивается в появившейся не-
давно, работе Пипинга «Zur Theorie der Analogiebildung», «Memoires de la
societe neophilologique a Helsingfors», IV, Helsingfors, 1906. Автору ее не
удалось, однако, обосновать свои взгляды о так на <ываемых «предохраняю-
щих аналогических образованиях». Нельзя же считать обоснованием то
обстоятельство, что автор нуждается в них как в предпосылке для сомни-
тельных гипотез в трудных вопросах старосеверных звуковых отношений.
Коль уж решать этот вопрос на основе эмпирических данных, то нужно
выбрать случаи, позволяющие проследить все развитие шаг за шагом на
основе богатой письменной документации и допускающие однозначное истол-
кование. „ Эти данные, однако, бесспорно свидетельствуют в пользу противо-
положной точки зрения; ср. гл. X.
81)
которые как будто доказывают наличие такого стремления.
Так, например, в повопемецком после t и d в середине слова
сохраняется с в формах слабого претерита и слабых причастий
(redele «говорил», reticle «спас»), тогда как в других случаях
оно выпадает. Если, однако, обратиться к данным XVI в., то
окажется, что у всех глаголов имелись двоякие формы; так,
с одной стороны, наряду с zeigete «показал» существовалотакже
zeigte и, с другой — redte наряду с redete. Звуковое изменение
протекало, стало быть, безотносительно к целесообразности
форм, и большая целесообразность имела решающее значение
лишь для сохранения этих форм.
§ 48.	Таким образом, остается рассмотреть вопрос, не мо-
жет ли взаимное общение различных индивидов вызывать не-
последовательность звуковых изменений. Это было бы воз-
можно лишь в том случае, если бы индивид мог одновременно
испытывать влияния многих групп людей, резко разошедшихся
в ходе различного звукового развития, и если бы он усваивал
одни слова от одной группы, другие — от другой.
Но это предполагает совершенно исключительные обстоя-
тельства. При нормальных условиях в сообществе, в котором
индивид вырос и с которым он связан теснее, чем с более дале-
ким окружением, таких расхождений не бывает. Там, где зна-
чительные группы населения не оставляли родные места и не
смешались с другими в силу каких-либо чрезвычайных исто-
рических обстоятельств, там, где население остается в своей
массе постоянным и если меняется, то лишь незначительно, там
не могут возникнуть сколько-нибудьзаметные расхождения. Если
А и произносит какой-либо звук не совсем так, как произносит
сто в данной позиции В, то восприятие одного звука, как и вос-
приятие другого, все же сольется в душе слушателя с имею-
щимся там уже акустическим образом, а единому образу всегда
будет соответствовать единое моторное чувство. Ведь нельзя
предполагать, чтобы столь незначительные различия могли по-
родить в индивиде два различных моторных чувства. Это было
бы невероятно даже в том случае, если бы в данной общности
никого больше не было, кроме представителей самых крайних
различий, возможных в пределах одной общности. Если бы слу-
шатель был даже способен уловить различия в произношении
обоих индивидов, то и тогда ряд тонких переходных звуковых
оттенков, одновременно воспринимаемых им от других, все
равно не позволил бы ему провести определенную границу. Даже
если бы он раньше и чаще слышал одно какое-либо слово от
людей, склонных к одной крайности в произношении, а другое —
от лиц, склонных к противоположной крайности, все равно это
не побудило бы его при повторном произношении этих слов ру-
ководствоваться в одном случае одним моторным чувством»
а в другом — иным, если только он отождествит звуки в обоих
словах.
90
Внутри одного диалекта не возникает, таким образом, слу-
чаев нарушения последовательности, они развиваются лишь при
смешении диалектов или, точнее говоря, при заимствовании
слов из чужого диалекта. В каких масштабах и при каких об-
стоятельствах происходит процесс такого заимствования, нам
предстоит еще выяснить позже. При исследовании звуковых за-
конов мы, конечно, не должны считаться с такого рода мнимыми
нарушениями последовательности.
Вряд ли заслуживают упоминания предпринятые кое-кем
попытки выводить звуковые изменения из произвольных причуд
и ослышек. Единичный случай ослышки не может иметь сколько-
нибудь серьезных последствий для истории языка. Если я не-
ясно воспринял слово, произнесенное кем-либо на том же диа-
лекте, на котором говорю и я, или же на диалекте, знакомом
мне в достаточной мере, и все же по общему контексту дога-
дался, что мне хотели сказать, то это значит, что я восполнил
данное восприятие в соответствии с мнемоническим образом
слова, запечатленным в моей душе. Если контекст недостаточно
ясен, то я, быть может, неправильно восполню воспринятое
слово или же совсем не восполню его и тогда успокоюсь или
же попрошу вновь повторить его. Но уж совершенно невероятно,
чтобы мне послышалось не то слово, и я тем не менее принял бы
это слово за другое, хорошо мне известное. Конечно, с ребен-
ком, никогда еще не слышавшим это слово, скорее может слу-
читься, что он воспримет его в искаженном виде и затем так же
воспроизведет его. Но и правильно воспринятое слово он не раз
воспроизведет в искаженном виде, потому что моторное чув-
ство не выработалось еще у него в достаточной мере. Его вос-
приятие и произношение исправятся впоследствии, если он все
снова и снова будет слышать это слово, в противном же слу-
чае— слово забудется. Ослышка может превратиться в своего
рода правило лишь там, где в общение вступают люди, гово-
рящие на разных языках или диалектах, и этим, конечно, объ-
ясняется во многих случаях форма проникших в язык заимство-
ваний, но в большей мере она обусловлена отсутствием мотор-
ного чувства для звуков, которых нет в родном диалекте.
В произношении отдельных лиц мы совершенно отвлекаемся
при этом от рассмотренных выше небольших расхождений, ко-
торые хотя и присутствуют всегда в речи, но в общем остаются
незаметными. Более заметными бывают расхождения между
старшим и младшим поколениями. Эти расхождения, как мно-
гие утверждают, проявляются в ряде диалектов с большой остро-
той. Но если факты такого рода засвидетельствованы верно,
то, думается мне, здесь перед нами лишь особые случаи языко-
вого смешения. Обстоятельства дела обычно таковы, что млад-
шее поколение в большей мере, чем старшее, испытывает влия-
ние школы и вследствие этого ближе знакомится с литератур-
ным языком. Тот, кто считает, что значительные расхождения
91
между старшим и младшим поколениями могут быть следствием
внутреннего развития одного диалекта, тот должен в доказа-
тельство своей точки зрения ссылаться на различия, не своди-
мые к влиянию литературного языка.
§ 49.	В итоге остаются еще некоторые типы звуковых изме-
нений, для которых последовательное прохождение, — как можно
это теоретически обосновать,— необязательно. Эти тины соста-
вляют относительно незначительную часть всех звуковых изме-
нений и могут быть точно отграничены от других. Сюда
относятся, с одной стороны, случаи подражательного воспроиз-
ведения звука с помощью других артикуляций и, с другой —
рассмотренные в § 45 случаи метатезы, ассимиляции и диссими-
ляции. Впрочем, и здесь нередко наблюдается полная после-
довательность, как в случае метатезы двух непосредственно
соседящих звуков, и далее, например, в случаях диссимиляции
аспират в греческом (xs/uxa,	и их соответствий в сан-
скрите и т. д.).
§ 50.	Рассмотренный материал показывает, что вопрос
о том, в какой мере звуковые законы не допускают исключений,
не может быть решен прямо, так как в языке наблюдаются из-
менения, которые по своей природе хотя и несходны с звуко-
выми законами, однако приводят к тем же результатам, что и
они. В силу этого наш вопрос оказывается тесно связанным
с другим: насколько далеко простирается влияние изменений
второго рода и как их можно отличить от звуковых изменений.
Об этом речь пойдет ниже.
ГЛАВА IV
ИЗМЕНЕНИЯ ЗНАЧЕНИЙ СЛОВ1
§ 51.	Если при звуковом изменении, осуществляемом путем
многократной подстановки незаметных различий, возникновение
нового сопровождается отмиранием старого, то при изменении
значения слова возникновение нового не исключает возможно-
сти сохранения старого. Здесь на первых порах новое, как пра-
вило, присоединяется к старому, а если впоследствии, как это
часто бывает, старое и уступает место новому, то это уже со-
вершенно другой процесс, не вытекающий с неизбежностью из
первого.
Однако в другом отношении изменения значений слов очень
сходны с звуковыми изменениями; так же как и последние, они
осуществляются путем отклонений в индивидуальном употреб-
лении узуального и путем постепенного превращения такого ин-
дивидуального употребления в узуальное. Возможность, или,
лучше сказать, необходимость изменений значений вытекает из
того факта, что значение, приобретаемое словом в каждом
1 К этой главе см. R е i s i g, Vorlesungen uber lateinische Sprachwis-
senschaft, 1839 (перепечатано в книге Heerdegen, Semasiologie);
F. Haase, Vorlesungen zur lateinischen Sprachwissenschaft, 1874; Pott,
Etymologische Forschungen, t. 5; L. T о b I e r, Versuch eines Systems der Ety-
mologic, «Zschr. f. Volkerps.», I, стр. 349; Heerdegen, Untersuchungen zur
lateinischen Semasiologie, Erlangen, 1875, стр. 78, 81; его же, Lateinische
Semasiologie, Berlin, 1890; W б 1 f f 1 i n, Ober Bedeutungswandel (Verh. der
Zuricher Philologenversammlung, 1887, стр. 61—70).; О. Hey, Semasiologische
Studien (Jahrb. f. klass. Phil., Supplementband, XVIII, стр. 83—212), его же,
Die Semasiologie, «Archiv f. lat. Lexikogr.», 9, стр. 193; его же, Ein Kapitel
aus der lat. Bedeutungsgeschichte (там же, 13, стр. 201). M. Hecht, Die
griechische Bedeutungslehre, eine Aufgabe der klassischen Philologie, Leipzig,
1888; F. Schrdder, Zur griechischen Bedeutungslehre, Progr. d. Gynm. Geb-
Weiler, 1893; Littre, Comment les mots changcnt de sens (Memoires ct do-
cuments publies par le musee pedagogique, fasc. 45); его же, Pathologie ver-
bale (в «Etudes et glanures», 1880); A. D a r m e s t e t e r, La vie des mots etudiee
dans leurs significations, изд. 4, Paris, 1893; Breal, L’histoire des mots, 1887
^Перепечатано в «La Seinantique»); Lehmann, Der Bedeutungswandel im
Franzosischen, Erlangen, 1884, G. Franz, Ober den Bedeutungswandel latei-
aischer Worter im Franzosischen, Progr. d. Gymn., Wettin, 1890; Morgen-
r°th, Zum Bedeutungswandel ini Franzosischen, «Zschr. f. franzosische Sprache
b- Lit.». XV, cip. 1—23; XXII, стр. 33—55; M й h 1 e f e 1 d, Abriss der franzosi-
Schen Rhctorik und Bedeutungslehre, Leipzig, 1887; его же, Die Lchre von
93
отдельном акте употребления, ие обязательно должно совпадать
со значением, присущим слову как таковому согласно узусу;
Так как для обозначения этого различия нужны определенные
термины, то мы будем пользоваться выражениями узуальное
и окказиональное значение. Под узуальным значением
мы будем понимать всю совокупность представлений, состав-
ляющих для члена данной языковой общности содержание дан-
ного слова, под окказиональным значением — те представления,
которые говорящий связывает с этим словом в момент его про-
изнесения и которые, как он полагает, свяжет в свою очередь
и слушатель с данным словом1.
§ *52. Окказиональное значение чаще всего богаче узуаль-
ного по содержанию и уже его по объему. Прежде всего надо
заметить, что слово в окказиональном употреблении может вы-
ражать нечто конкретное, в то время как узуально оно обо-
значает лишь нечто абстрактное, некое общее понятие, под
которое могут быть подведены различные конкретные представ-
ления. Здесь и в дальнейшем под конкретным я подразумеваю
всегда нечто такое, что представляется реально существующим
и данным в определенных пространственных и временных гра-
ницах, под абстрактным — некое общее понятие, взятое само
по себе содержание представлений, свободное от пространствен-
ных и временных ограничений. Это разграничение не имеет, та-
ким образом, ничего общего с излюбленным делением существи-
тельных на конкретные и абстрактные. Обозначения субстан-
der Vorstellungsverwandtschaft und ihre Anwendung auf den SprachunterrichL
Leipzig, 1894; Rosenstein, Die psychologischen Bedingungen des Bedeu-
tungswandels der Worter, Leipzig, Diss., 1884; K. Schmidt, Die Grundc des
Bedeutungswandels, Progr. des kgl. Realgymn., Berlin, 1894; Van H e 11 e n,
Over de factoren van de begripswijsingen der woorden, Groningen, 1894;
E. Schneider, Semasiologische Beitrage I, Progr. des Gymn., Mainz, 1892,
S t б c k I e i n, Untersuchungen zur Bcdeutungslehre, Progr. des Gymn. Dib
lingen, 1895; его же, Bedeutungswandel der Wdrter, Miinchen, 1898; Tho-
mas, Ober die Moglichkeiten des Bedeutungswandels, «Blatter 1. d. Gymnasial-
Schulwesen», т. XXX, стр. 705—732; XXXII, стр. 193—219; т. XXXV, стр. 539—;
602; В real. Essai de Semantique, Paris, 1897, изд. 3, 1904; E. M a r t i n a k,
Psychologische Untersuchungen zur Bedeutungslehre, Leipzig, 1901; Jaberg,
Pejorative Bcdeutungsentwickelung im Franzosischen, «Zschr. f. rom. Philol.»
25, стр. 561. 27, стр. 25. 29, стр. 57; В i e s e, Die Philosophic des Metaphorischerr
Hamburg и Leipzig, 1893; K. N у г о p, Ordenes liv, Kopenhagen, 1901 (немец-'’
кий перевод P. Фогта «Das Leben der Worter», Leipzig, 1903); A. W a a
Bedeulungsentwicklung unseres Wortschatzes. Lahr, 1901, изд. 2, 1908;
К. Miiller-Fraureuth, Aus der Welt der Worter, Halle, 1904; Noreerif
VSrt Sprak, t. 5, стр. 5 и сл.; К. О. Erdmann, Die Bedeutung des Wortes,
изд. 2, Leipzig, 1910; E. W e 11 a n d e r, Studium zum Bedeutungswandel ini
Deutschen, ч. I, Upsala Universitets Arskrift, 1917 (очепь интересно). Ср»'
также мою работу «Ober die Aulgaben der wissenschaftlichen Lexikographie»*
опубликованную в Sitzungsber. der philos.-philol. Klassc der baycr. Akad. d<
Wiss., 1894, стр. 90.
1 Возражения, выдвинутые К. Марбе («Vierteljahrsschri 11 Fur wisseri-
schaftliche Philosophic und Soziologie», стр. 493 и сл.), неосновательны, если
только слова «представление» и «окказиональный» понимать в том смысле»
в каком употребляю их я,
94
ций, которым присваивают наименование конкретных имен, сами
по себе обозначают такое же общее понятие, как и так назы-
ваемые абстрактные имена, и, наоборот, последние в окказио-
нальном употреблении становятся конкретными в упомянутом
выше смысле, в зависимости от того, как выражены ими единич-
ное свойство или действие, ограниченное в пространстве и вре-
мени.
Подавляющее большинство слов может иметь в окказиональ-
ном употреблении как абстрактное, так и конкретное значение.
Существуют, правда, отдельные слова, по самому существу
своему призванные обозначать нечто конкретное, но и эти слова
сами по себе еще недостаточно конкретизированы; эту конкрети-
зацию они обретают лишь в индивидуальном акте употребления.
К ним относятся личные, притяжательные и указательные ме-
стоимения, указательные наречия и такие слова, как jetzt «те-
перь», heute «сегодня», gestern «вчера». Какое-нибудь ich «я»
или dieser «этот» и hier «здесь» испокон веков выполняют одну
функцию — выражают ориентацию в конкретной обстановке \
однако сами по себе они лишены конкретного содержания; чтобы
получить его, они нуждаются еще в ряде дополнительных инди-
видуализирующих моментов. Далее, сюда относятся имена соб-
ственные. Хотя эти имена и обозначают единичные предметы,
но поскольку одно такое имя может принадлежать разным ли-
цам и местностям, различие между окказиональным и узуаль-
ным значением сохраняется и здесь. Наконец, имеется еще не-
большое число слов, обозначающих нечто, представляющееся
уникальным, как, например, Gott «бог», Teufel «черт», Welt
«мир», Erde «земля», Sonne «солнце». Эти слова являются одно-
временно и нарицательными и собственными именами, но только
в определенном смысле и с определенной, не всеобщей точки
зрения. Наряду со словами, призванными выражать нечто кон-
кретное, существуют и такие, которые по своей природе направ-
лены не на конкретное, а только на общее, как, например, на-
речия и местоимения je «когда-либо», «когда-нибудь», irgend
«кто-нибудь, что-нибудь», ср.-в.-нем. ieman «кто-то», dehein
«кто-то, что-то, ни один»; лат. quisquam «кто-нибудь, что-ни-
будь», ullus «какой-либо», unquam «когда-либо, когда-нибудь»,
uspiam «где-нибудь»; но и всеобщность таких слов подвергается
известным ограничениям в окказиональном употреблении; ср.,
например, wenn er es je getan hat — wenn er es je tun wird «если
он когда-либо это сделал — если он это когда-нибудь сделает».
1 Впрочем, наши указательные местоимения (а также местоимение ег
«он») могут теперь замещать и абстрактные понятия; ср. der Walfisch gehort
Unter die Klasse der Saugetiere; er bringt lebendige Junge zur Welt «кит от-
носится к классу млекопитающих; он производит на свет живых детенышей»;
Или es ist ein Unterschied zvvischen einem Staatenbund und einem Bundesstaat;
dieser..., jener., «существует разница между союзом государств и союзным
Государством; первый из них..., второе...».
95
§ 53.	Другое важное различие между узуальным и окказио-
нальным значением заключается в следующем. В узуальном
плане слово может быть многозначным, окказионально же оно
всегда однозначно, если только отвлечься от случаев, когда на-
меренно добиваются двусмысленности то ли с целью обмана,
то ли ради шутки. Штейнталь (Zschr. f. Vdlkerps. I, стр. 426)
отстаивал, правда, мнение, что многозначных слов вообще не
существует, но это, кажется, ошибочное мнение. К многознач-
ным относятся прежде всего все слова, в которых сходство
звучания при разных значениях вызвано случайностью, как, на-
пример, нов.-в.-нем. Acht «внимание — опала — восемь». При-
меры этого рода Штейнталь, конечно, отбрасывает, полагая, что
в подобных случаях перед нами не одно, а несколько слов. Но
в звуковом отношении они идентичны, и тот, кто слышит такое
звукосочетание вне контекста, не имеет возможности распознать,
которое из многих значений имеет в виду говорящий. Таким
образом, если придерживаться сути дела и не примешивать
сюда ничего постороннего, то за таким словом можно будет
признать несколько узуальных значений. Реальное множество
значений следует, однако, признать и во многих других слу-
чаях, обнаруживающих не только звуковое, но также этимоло-
гическое единство. Ср., например, нов.-в.-нем. Fuchs «лисица —
лошадь рыжей масти — рыжий человек — хитрец — золотой (зо-
лотая монета) —студент первого семестра», ср.-в.-нем. Ьос «ко-
зел— козлы — промах», нов.-в.-нем. Futter «корм — подкладка»,
Mai «пятно — знак — раз», Messe «обедня — ярмарка», Ort «ме-
сто — шило», Stein «камень — определенный вес — камни (бо-
лезнь)», Geschick «судьба — сноровка», geschickt «посланный —
искусный», steuern «править — платить налоги — препятство-
вать»; ср.-в.-нем. beizen «травить — охотиться с соколом», ср.
erbeizen «слезать с лошади»; ср.-в.-нем. weide «пустошь —
охота — рыбная ловля — раз» (anderweide «в другой раз»); лат.
examen «толпа — испытание». Штейнталь признает в этих слу-
чаях лишь одно основное значение и отрицает самостоятельность
исторически производных значений. Его точка зрения право-
мерна, однако, только в отношении эпохи, когда производное
значение только еще отпочковывалось от основного. Такое поло-
жение уже давно преодолено. В большинстве приведенных при-
меров без исторических исследований уже вообще невозможно
обнаружить первоначальную связь между отдельными значе-
ниями, которые в настоящее время относятся друг к другу точно
так же, как если бы звуковое тождество было случайным. Так
обстоит дело в случаях, когда исходное значение утрачено. Но
и в других многочисленных примерах, где связь производных
значений с исходным еще заметна, необходимо признать само-
стоятельность производных значений, а именно там, где они уже
стали подлинно узуальными. Надежным критерием такого раз-
вития является то, что, будучи употреблено окказионально в со-
96
2 Пос
Вегенера
ответ-ствуюшем производном значении, слово может быть по-
нято без содействия основного значения, то есть основное зна-
чение может теперь совсем не появляться в сознании говорящего
или слушателя. Помимо этого, имеются еще два отрицательных
критерия, позволяющие установить, что слово имеет не одно,
а несколько значений; во-первых, невозможность дать простое
определение, которое охватывало бы целиком ьесь объем зна-
чения, не преуменьшая и не преувеличивая его, и, во-вторых,
невозможность окказионального употребления слова в полном
объеме его значения. Читатель может проверить все stq на при-
веденных выше примерах.
И в тех случаях, когда узуальное значение может рассма-
триваться как единственное, индивидуальное значение может
отклониться от узуального, не становясь в то же время конкрет-
ным, поскольку оно обозначает одну из многих разновидностей,
содержащихся в общем понятии. Простое слово Nadel «игла»
может, например, в отдельных случаях обозначать булавку,
швейную иглу, штопальную иглу, вязальную спицу, вязальный
крючок и т. д. 1
§ 54.	Всякое взаимопонимание между различными индиви-
дами основано на согласии их психического состояния2. Для по-
нимания узуальных значений не нужно большего согласия, чем
то, которое уже существует между членами данной языковой
общности, поскольку они уже в полной мере владеют языком.
Если, однако, в окказиональном употреблении значения сужаются
и в то же время остаются понятными, то это возможно только
на основе более тесной связи между собеседниками. Одни и
те же слова могут быть совершенно понятными или непонят-
ными, а также способными породить недоразумение в зависи-
мости от расположения лиц, к которым обращена речь, а также
в зависимости от того, имеются или же отсутствуют некоторые
содействующие взаимопониманию моменты. Сами по себе
эти моменты необязательно должны относиться к самой
области языка. Ознакомимся подробнее с каждым из этих
моментов.
§ 55.	Для того чтобы конкретизировать слова, которые сами
по себе имеют абстрактное значение, необходимо присоединить
к ним отмеченные в § 52 части речи, предназначенные выражать
конкретное, — в особенности артикль, там, где он сложился.
Но как раз употребление артикля не ограничивается в большин-
стве случаев функцией индивидуализации; артикль присоеди-
няется к имени и тогда, когда оно выражает родовое понятие.
Что же касается языков, не выработавших артикля, то в них
1 Меткие замечания о многозначности языкового выражения можно найти
У Эрдмана, указ, соч., стр. 1 и сл.
ледующее изложение во многом тесно соприкасается с заключением
в его книге «Aus dem Leben der Sprache», а в определенном отноше-
нии также с Бреалем; см. его «Les idees latentes du language», Paris, 1868.
7 Зак. 606. Г. Пауль
97
употребляются абстрактные слова без особых языковых примет
для обозначения чего-то конкретного.
Будет ли, таким образом, соотнесенность с конкретным спе-
циально выражена или нет, все равно ближайшее определение
конкретного требует других дополнительных средств. К ним от-
носится, во-первых, общность воспринимаемого у говоря-
щего и слушателя. Последний легко может узнать, что, сказав
дерево или башня, первый имеет в виду вполне определенное
дерево или башню, если оба они видят этот предмет. Восприя-
тие может подкрепляться и уточняться указанием руки, направ-
лением взгляда и всякого рода иными жестами. Таким же обра-
зом могут быть указаны и предметы, не находящиеся в поле
зрения говорящих, если нам известно, в каком направлении
они находятся.
Другим средством конкретизации слова является ранее ска-
занное участниками разговора или одним из них. Если смысл
слова был уже конкретно определен в прошлом, то данное
определение может сохранить силу и для дальнейшего течения
беседы; память о ранее сказанном замещает здесь непосред-
ственное восприятие. Эта обращенная в прошлое связь может
опять-таки подкрепляться указательными местоимениями и на-
речиями. Использование местоимений и наречий, употребляв-
шихся ранее исключительно в сфере наглядного восприятия, для
обозначения того, что упоминалось в предшествующей речи, яви-
лось превосходным средством, позволяющим слушателю уло-
вить ту индивидуализацию значения, которую имел в виду
говорящий.
В-третьих, следует принять во внимание также и специфиче-
скую власть конкретных представлений, которые могут быть
сходными в душах собеседников и без помощи наглядного вос-
приятия или предшествующего упоминания. Подобное сходство
представлений создается общностью местонахождения, времени,
занимаемого положения и житейского опыта вообще. Сюда от-
носится то, что обычно называют употреблением хат’ • Так,
жители определенной местности обозначают словом город без
всяких дальнейших определений близлежащий город, жители
данного населенного пункта под словами ратуша, рынок под-
разумевают ратушу, рынок своего населенного пункта, жители
одного дома словами кухня, столовая обозначают кухню и сто-
ловую своего дома, и т. д. Точно так же под словом воскре-
сенье мы понимаем ближайшее воскресенье, и, чтобы стало из-
вестно, о каком воскресенье идет речь, надо лишь уточнить,
имеется ли в виду прошлое или будущее. Слова, выражающие
отношение одного лица к другому, употребляются без дальней-
ших уточнений, если упоминаемое лицо находится в одинако-
вом отношении к говорящему и слушателю, причем в таком
случае достаточно одной лишь формы единственного числа, так
как существует одно только лицо этого рода. Так, например, при
98
обшении между собой братьев и сестер нет нужды уточнять,
к кому конкретно относятся слова отец и мать, в общении жи-
телей одной страны — к кому конкретно относится слово ко-
роль и т. д. Даже в случаях одностороннего отношения, касаю-
щегося лишь одного из собеседников, побочные обстоятельства
могут способствовать уточнению словесного обозначения, так
что отец будет означать то же, что мой отец или твой, ваш отец.
Если некогда какой-либо конкретный предмет привлек внима-
ние как говорящего, так и слушателя, то соответствующее слово
может вновь вызвать в сознании этот предмет, особенно если
память о нем свежа или если собеседники находятся в ситуации,
аналогичной той, когда предмет впервые привлек к себе их вни-
мание. Пусть, к примеру, два друга, прогуливаясь, часто встре-
чали незнакомую им женщину, по поводу которой они обмени-
вались замечаниями, а теперь вышли на прогулку опять; вопрос
одного из них: «А не встретится ли незнакомка сегодня опять?»
будет в таком случае правильно понят и конкретизирован вто-
рым лицом.
Можно, в-четвертых, воспользоваться уточняющим опре-
делением. Но такое уточнение само по себе не создает еще,
как правило, конкретного смысла, оно делает это лишь в соче-
тании с другими, рассмотренными выше факторами. Эти фак-
торы вначале соотносят слово, к которому присоединяется опре-
деление, с группой конкретных вещей, из которых уже затем
с помощью определения выделяется данная конкретная вещь;
либо же они сразу конкретизируют все сочетание в целом. Одно
может совпасть с другим. Так, эпитет старый сам по себе не
придает слову граф конкретного смысла. Если, однако, из ситуа-
ции уже ясна соотнесенность с определенной графской семьей,
то такое определение достаточно для уточнения лица. Слово
замок может получить конкретный смысл при содействии эпитета
королевский или родительного падежа слова король, но при том
лишь условии, если слово король благодаря ситуации уже обла-
дает конкретной соотнесенностью. Сочетание королевский за-
мок будет, впрочем, недвусмысленным лишь в том случае, если
предполагается, что у короля вообще один только замок, или
если в самой ситуации содержится нечто индивидуализирующее,
например указана местность, где находится данный замок.
Конкретный смысл может, наконец, переноситься с одного
слова на другие связанные с ним слова. В предложениях Карл
снял пиджак, >7 прикоснулся к нему рукой, Я схватил его за
голову, Ты хлопнул меня по плечу слова пиджак и рука полу-
чают конкретную соотнесенность от подлежащего, слово голова
от дополнения, плечо — от винительного падежа меня.
Подобно именам нарицательным становятся однозначными и
имена собственные, принадлежащие различным индиви-
дам. Одного имени Карл самого по себе достаточно, если тот,
Кого мы имеем в виду, стоит перед нами пли если мы только
7<-	уу
что говорили о нем; в этом случае нс нужно, чтобы разговор
происходил в семье или в узком кругу знакомых, к которому
принадлежит этот, и притом именно этот Карл. В других слу-
чаях требуется определить его точнее, например Карл VI, король
Франции. Равным образом достаточно простого упоминания
названия населенного пункта, встречающегося в разных местно-
стях, если при этом подразумевается наиболее значительный на-
селенный пункт в ближайшей округе (ср. Страсбург); в других
случаях необходимы уточняющие определения.
§ 56.	Те же моменты, с помощью которых слово приобретает
конкретную соотнесенность, служат и целям специализа-
ции значения. Услышав какое-либо слово, мы, при отсут-
ствии дополнительных обстоятельств, подумаем прежде всего
о самом обычном или об основном его значении. Одно с другим
часто совпадает. Если, однако, слово имеет несколько прибли-
зительно одинаково распространенных значений, тогда, согласно
общему психологическому закону, в сознании скорее всплывает
основное, а не производное значение, часто даже в тех случаях,
когда более обычным является производное значение. Но со-
всем по-иному обернется дело, если только в душе говорящего —
еще до того, как произнесено это слово, или в момент его про-
изнесения, — будет возбуждена какая-то совокупность представ-
лений, весьма близко связанная с производным или реже упо-
требляющимся значением. Далеко не все равно, слышу ли я
слово Blatt «лист, рисунок, газета» во время прогулки в лесу,
при рассмотрении гравюр и фотографий в художественном ма-
газине или в кафе, где идет разговор о газетах; не одно и то же,
слышу ли я слово Band «лента, тесьма; обруч; том» в мастер-
стой позументщика, в бочарном заведении или в библиотеке.
Если разговаривают между собой столяры, охотники, врачи или
вообще люди какой-либо одной профессии, то они будут склонны
воспринимать все слова с той стороны, которая ближе других
к их профессии. Важную роль играют еще сочетания, в кото-
рых выступает слово. Сочетания могут ограничить и свести лишь
к одной все возможности понимания данного слова. Ср. ein
schwarzes Mai «черное пятно» — ein zweites Mai «второй раз» —
ein reichliches Mahl «обильная еда» [Ma(h)l «(родимое) пятно;
раз; обед, еда, пир»]; ein wohlgemeinter Rat «доброжелательный
совет» — ein neu ernannter Rat «вновь назначенный советник»
(Rat «совет, советник»); Gericht der Geschwornen «суд присяж-
ных»— Gericht Fische «рыбное блюдо» (Gericht «суд; блюдо, ку-
шанье»); Fuss des Tisches «ножка стола» — Fuss des Berges «под-
ножье горы» и т. д. (Fuss «нога, ножка, подножье» и др.); Zunge
der Wage «стрелка весов» (Zunge «язык, язычок, стрелка»);
Sturm auf der Nordsee «буря на Северном море» — Sturm auf eine
Festung «штурм крепости» — Sturm in meinem Herzen «буря чув-
ств в моей душе» (Sturm «буря, шторм, сильное душевное вол-
нение»); ein Ball, zu dem hundert Personen geladen sind «бал, на
10(1
который приглашены сто человек» (Ball «мяч, шар; бал»); ein
Kranzchen, welches sich wochentlich versamnielt «кружок, соби-
рающийся еженедельно» (Kranzchen «веночек; кружок, вече-
ринка»); Land und Leute «страна и ее население» — Wasser und
Land «вода и суша» — Stadt und Land «город и деревня» (Land
«земля, страна, государство; суша; деревня, село»), Feder und
Tinte «перо и чернила» (Feder «перо птицы, перо для писания,
пружина»), ein Fuchs und ein Schimmel «гнедая и белая ло-
шади» (Fuchs «лисица; гнедая лошадь; новичок», Schimmel «пле-
сень; белая (сивая) лошадь)», er reitet einen Fuchs «он едет вер-
хом на гнедой лошади»; er schraubt den Hahn auf «он развин-
чивает кран» (Hahn «петух; кран, курок у оружия»), er spielt den
K6nigaus«OH ходит с короля» (ausspielen «доигрывать; разыгры-
вать; ходить с.., кончать игру»), es kostet zwei Kronen «это стоит
две кроны» (kosten «пробовать [пищу]; наслаждаться, стоить»),
drei Ad*ler wurden erbeutet «пойманы три орла» (erbeuten «отнять
у противника, добыть на охоте, ловле»), der Zug setzt sich
in Bewegung «поезд трогается» — es kommt ein unangenehmer
Zug durch das Fenster «в окно сквозит» (Zug «шествие, поезд;
сквозняк»); eine helle Stimme «звонкий голос» — heller Sonnen-
schein «яркий солнечный свет» (hell «яркий, звонкий»), reine
.Wasche «чистое белье» — reines Herz «чистое сердце», Fritz ist
ein Esel «Фриц — осел»; der Mann geht «человек идет» — die
Miihle geht «мельница работает» — es geht ihm gut «у него все
в порядке» — das geht nicht «так не пойдет» (gehen «ходить, от-
правляться; работать; поживать»), Karl steht auf einem Beine
«Карл стоит на одной ноге» — es steht in der Zeitung «в газете
написано» — die Uhr steht «часы стоят» — es steht dir frei «тебе
предоставляется выбор» (stehen «стоять, не действовать») и т, д.
§ 57.	В рассмотренных выше примерах отклонение окказио-
нального значения от узуального выражается в том, что окказио-
нальное значение содержит в себе не только все элементы
узуального, но даже и нечто большее. Встречаются, однако,
и такие отклонения, когда окказиональное значение
заключает в себе не все элементы узуального
значения, хотя при этом оно может и здесь содержать в себе
кое-что не относящееся к узуальному значению. Возможность
такого частичного использования узуального значения слова
объясняется тем, что в подавляющем большинстве случаев
Узуальное значение состоит из множества элементов, которые
Могут отделяться один от другого. Каждое представление о суб-
станции непременно содержит в себе представления о многих
свойствах. Но и многие представления о свойствах и действиях,
Которые можно обозначить одним словом, являются состав-
ными. Совершенно простые (разумеется, с психологической
точки зрения) качества выражаются, к примеру, названиями цве-
тов: синий, красный, желтый, белый, черный. Но и в этом случае
Названия могут быть использованы для обозначения таких
101
качеств, которые пе совсем адекватны подлинному значению этих
слов. Поскольку каждый цвет может смешиваться с любым
другим в различных пропорциях, то между цветами наблю-
дается бесконечное число переходных оттенков, каждый из ко-
торых в отдельности может не иметь своего обозначения. Вслед-
ствие этого при обозначении цветов приходится оставлять
значительные примеси без внимания, так что границы употребле-
ния названий цветов становятся шаткими и ненадежными. Но
еще большие возможности неадекватного употребления скры-
ваются в словах, обозначающих комплексы представлений.
Сюда относится все то, что называют образным выра-
жение м. Обычно говорят, что, помимо двух сравниваемых
между собой предметов, для сравнения необходимо еще tertium
comparationis. Но это tertium не есть нечто новое, извне при-
соединяющееся к сравнению, это — часть содержания сравни-
ваемых комплексов представлений, которая присуща им обоим.
Когда говорят о человеке, что он ведет себя как свинья, он на-
стоящая свинья, то в этом нет прямого отождествления как в ма-
тематическом уравнении; этим хотят выразить лишь то, что одна
из характерных черт, входящих в понятие «свинья», входит
и в состав представления, складывающегося у нас об этом че-
ловеке, то есть, чаще всего — нечистоплотность. Можно точнее
выразить это, обозначив не только предметы сравнения, но и
tertium comparationis: он нечистоплотен как свинья. Но, с другой
стороны, можно сказать и проще: он живет по-свински, где на-
речие выражает не все свойства свиньи, а лишь некоторые из
них, и, наконец, совсем просто: он — свинья.
§ 58.	Существует и другая возможность, позволяющая слову
выходить за пределы его собственного значения, конечно, сна-
чала только в окказиональном употреблении. Эта возможность
состоит в том, что слово начинает обозначать нечто по данным
общего опыта связанное пространственными, времен-
ными или причинными связями с узуальным значе-
нием, причем новое значение либо сосуществует со старым, либо
полностью вытесняет его. Сюда относится также известная из
латинской стилистики фигура pars pro toto и многое другое, что
нам еще предстоит рассмотреть.
§ 59.	Всякий раз, когда слово выходит за пределы собствен-
ного значения, требуется присоединить к нему некий определяю-
щий момент, без которого не может быть правильно понята
предметная соотнесенность слова. Такой момент здесь еще более
необходим, чем в случаях, когда предстоит определить, какое
из многих, уже сложившихся узуальных значений имеется в виду
(ср. § 56). Вообще говоря, мы только тогда ощущаем потреб-
ность отыскать в слове значение, не включающее в себя все
элементы узуального значения, когда что-либо указывает нам,
что обычное понимание исключено, причем для подлинного
осмысления слова необходимо еще, чтобы такое указание при-
102
-а0ало нашей мысли положительную направленность. В посло-
вице Eigenlob stinkt, Freundes Lob hinkt, букв, «самохвальство
дурно пахнет, хвала друга хромает», образный смысл преди-
катов не дошел бы до нашего сознания, будь их прямой смысл
совместим с подлежащими. Точно так же обстоит дело в слово-
сочетаниях типа das Feuer der Leidenschaft «огонь страсти», der
purst nach Raclie «жажда мести», der kalte Gruss «холодный
поклон». Когда Шиллер пишет zu Aachen sass Konig Rudolfs
heilige Macht «В Аахене восседало святое могущество короля
Рудольфа», а Вольфрам фон Эшенбах говорит dar nach sin snel-
heit verre spranc «тут его отвага (то есть «он отважный») прыг-
нула далеко», то мы по сказуемым узнаем, что подлежащие
должны рассматриваться как описательные обозначения лиц.
§ 60.	Разница между узуальным и окказиональным значе-
ниями становится особенно ощутимой при переводе с одного
языка на другой (или с языка одной эпохи на язык другой
эпохи). Целью перевода является передача максимально точ-
ного соответствия окказиональных значений слов и словосоче-
таний. Но отношение окказиональных значений к узуальным
значениям соответствующих слов неизбежно окажется сплошь
и рядом различным в обоих языках. Если, например, мы пере-
водим лат. altus в одном случае словом «высокий», а в дру-
гом — «глубокий», то в нашем переводе окказиональные значения
совпадают с узуальными, тогда как в латинском окказиональные
значения всякий раз уже узуального, выражающего любую про-
тяженность в вертикальном направлении. Аналогично обстоит
дело с лат. hospes, которое мы переводим то как «хозяин», то
как «гость» или с ср.-в.-нем. varn, которое обозначает движение
вообще и которое мы переводим то глаголом «идти», то глаго-
лом «ехать», то другими глаголами.
§ 61.	Во всех рассмотренных выше случаях отклонения окка-
зионального значения от узуального содержатся зародыши под-
линного изменения значений. Регулярное возобновление таких
отклонений приводит к постепенному превращению индиви-
дуального и мгновенного в общее и узуальное. Между тем, что
принадлежит одному лишь окказиональному, и тем, что принад-
лежит еще и узуальному значению данного слова, нет резкой
границы. Переход окказионального значения в узуальное начи-
нается для индивида с момента, когда при употреблении и
восприятии слова к его узуальному значению впервые присо-
единяется воспоминание о прежнем употреблении и восприя-
тии; переход завершается, когда это воспоминание достаточно
Упрочилось, когда употребление и восприятие протекают неза-
висимо от прежнего узуального значения данного слова. Между
этими крайними точками возможны многочисленные переходные
ступени. В пределах различных по своей величине групп сооб-
щества отдельные индивиды могут опять-таки стоять на разных
ступенях переходного процесса. Совершенно немыслимо, чтобы
103
этот процесс мог осуществиться в одном индивиде, не коснув-
шись при этом других. Ибо сущность процесса как раз в том
и состоит, что он происходит путем регулярного использования
вначале еще только окказионального значения, которое должно
встречать понимание хотя бы у части общающихся между собой
индивидов, для которых оно опять-таки является по меньшей
мере началом процесса. К тому же полное завершение процесса
у одного индивида было бы весьма затруднительно, если бы
воздействие, оказываемое им на других индивидов, не возвра-
щалось бы постоянно от них к нему. Конечно, такое взаимодей-
ствие легче достигается в том случае, когда существует не
только воздействие извне, но и внутренняя спонтанная тенденция
к данному окказиональному использованию слова, естественно
вытекающая из сходства отношений между индивидами.
Особенно действенную роль в превращении окказионального
значения в узуальное играет первая передача нового упо-
требления подрастающему поколению. Значение
слова 1 усваивается в общем не с помощью дефиниций, опреде-
ляющих содержание и объем узуальных значений. Такого рода
определения становятся возможными лишь на очень высокой сту-
пени знакомства с языком и даже на этой ступени остаются исклю-
чением. Ребенок знакомится лишь со способами окказионального
употребления слов и прежде всего с отношениями слов к данным
в восприятии конкретным предметам. Он тем не менее обобщает
эти отношения, как только он их вообще улавливает. Это со-
вершенно естественно. Соотнесенность с чем-либо конкретным
не может быть удержана. Ибо в мнемоническом образе конкрет-
ного нет ничего такого, что само по себе позволило бы обнару-
жить в новом восприятии реальное тождество и нетождество
с ранее воспринятым. Истинное познание тождества достигается
лишь с помощью сложных умозаключений и очень часто вообще
недостижимо. Для наивного сознания достаточно бывает сход-
ства содержания представлений, чтобы произвести отождествле-
ние, безотносительно к тому, существует ли тождество в действи-
тельности или нет. Достаточно даже частичного, а иногда и во-
все незначительного сходства, пока мнемонический образ еще
очень смутен и сбивчив. При этом следует иметь в виду, что на
первых порах внимание ребенка приковано лишь к таким сторо-
нам предмета или процесса, которые связаны с его чувствами
и желаниями, и что вследствие этого мнемонический образ огра-
ничивается этими сторонами. Так уже в самом начале процесса
овладения языком складывается привычка обозначать одним ело-
1 Ср. Meumann, Die Entstehung der ersten Wortbedeutungcn beim Kinde,
«Philosophische Studien», 20, стр. 152 и Die Sprache des Kindes, Zurich, 1903--
Там перечисляются все важнейшие работы о языке ребенка, которые важно,
учесть и для других частей учения о принципах развития языка. Сошлюсь
еще на работу Акселя Кока «От Ьагпзргйк» («Nordisk tidskrift», Srg. 1901)<
Ср. также Marty, 1, стр. 701.
104
воМ не один, а многие предметы или процессы, — к тому же пе
только вполне одинаковые, но и сходные в каком-либо отноше-
нии, и эта привычка не утрачивается даже впоследствии, когда
уже улавливаются незамечавшиеся ранее различия, так как она
непрерывно поддерживается речевыми навыками взрослых. Да
ничего другого и не могло бы произойти, потому что вначале
еше отсутствует ясное представление о содержании и объеме
узуального значения слова. Ребенок совершает множество оши-
бок, связывая слово то с очень богатым, то с очень бедным по-
нятием н соответственно с этим то слишком узко, то слишком
широко применяя данное слово. Последнее происходит гораздо
чаще—тем чаще, чем менее значителен запас слов, которыми
овладел ребенок. Так, маленький ребенок связывает с понятием
«стул» также и софу, с палкой также и зонтик, со шляпой также
чепец и другие головные уборы. Другим источником неточного
осмысления значений является то, что именуемые предметы не-
редко составляют часть большего целого либо они восприни-
маются в неразрывной связи с другими предметами. В силу
этого ребенок часто проявляет неуверенность, не зная, в каких
границах надлежит ему выделить из целостного восприятия тот
отрезок, который обозначен словом. Он проводит эти границы
то шире, то уже того, что положено узусом, иной раз упуская
что-либо относящееся к делу и прихватывая кое-что, к делу не
относящееся. Впрочем, освоение новых слов и новых способов
употребления старых слов отнюдь не является исключительной
принадлежностью раннего детства. И взрослые вынуждены по-
стоянно осваивать новые слова, редко встречающиеся в употреб-
лении либо обозначающие сложные комплексы представлений
и предполагающие более высокий уровень образования, и когда
они знакомятся с новыми словами, то и их ожидают промахи
вроде тех, которые встречаются у детей. Все неточности в вос-
приятии узуального значения не играют никакой роли, пока они
единичны, и со временем они, как правило, устраняются. Может,
однако, случиться, что одновременное возникновение сходных
ошибок у значительного количества индивидов оставит где-то
•после себя устойчивый след. Необходимо, таким образом, при-
знать, что существует особая разновидность изменений значе-
ний, заключающихся в том, что на место присущего старшему
поколению узуального значения младшее поколение подставляет
другое, лишь частично совпадающее со старым. Область изме-
нений этого рода надо, однако, ограничить лишь более редкими,
с трудом поддающимися отчетливой фиксации понятиями, по-
скольку другие понятия постепенно придут в соответствие с су-
ществующим узусом.
Обычно толчок к изменению значения исходит от старшего
поколения, полностью уже овладевшего узусом; по младшее по-
коление принимает особое участие в дальнейшем развитии. Эта
особая роль состоит в том, что различные способы употребления
105
слова сгруппированы у младшего поколения не совсем так, как
у старшего. Каждый способ употребления, поскольку он улав-
ливается прежде всего в отдельном случае, может быть освоен
сам по себе независимо от всех остальных и поэтому способен
приобрести большую самостоятельность, чем у старшего поко-
ления. В обособлении производных значений от основного важ-
ную роль играет и то обстоятельство, что производным значе-
нием нередко овладевают раньше, чем основным. Так, например,
легко может случиться, что ребенок раньше услышит Fuchs в зна-
чении «гнедая лошадь», а не «лисица», а слово Kamel в значении
«наивный человек, простак», а не «верблюд». В этих случаях
основное значение уже в самом начале не выступает в роли по-
средника. Пока индивид не овладел еще полностью узусом, он
часто нс в состоянии разобраться, является ли способ применения,
с которым он столкнулся, уже узуальным или только еще окка-
зиональным, и может поэтому непредубежденно воспроизводить
окказиональное значение как узуальное, если вследствие не-
благоприятных обстоятельств окказиональное значение глубоко
запечатлелось в нем.
Таким образом, в подавляющем большинстве случаев изме-
нение узуального значения вытекает из видоизменений окка-
зионального употребления без всякого участия сознательного
намерения в этом процессе. Это не исключает, однако, возмож-
ности того, что отдельные лица будут пытаться навязать слову
определенный смысл и что такие попытки частично увенчаются
успехом. Такое сознательное вмешательство наблюдается, на-
пример, при разработке терминологии ремесел, искусства и
науки (ср. § 16).
§ 62.	Из сказанного становится ясным, что изменения узуаль-
ного значения соответствуют различным возможностям видоиз-
менения окказиональных значений1. Одной из главных разно-
видностей смысловых изменений является поэтому специали-
зация значения вследствие сужения объема и обогащения
содержания. Поучительным примером различия между чисто
окказиональной и узуальной специализацией может служить
слово Schirm. Мы можем употреблять это слово для обозначе-
ния всякого предмета, служащего для защиты. В окказиональ-
ном употреблении оно может означать «каминный экран; аба-
жур; козырек; зонтик для защиты от дождя и солнца»
1 Совсем другую классификацию видов смысловых изменений предлагает
Вундт. 2 не В1ижу в ней никакого прогресса и отсылаю к подробному крити-
ческому разбору, произведенному Марти («Grundlegung», I, стр. 543 и сл.);
ср. также отмеченное на стр. 110 в примечании сочинение Розвадонского-
Классификация, которой придерживаюсь я, отвергается Вундтом как чисто ло-
гическая, якобы совершенно оставляющая в тени психологические мотивы
(II, стр. 471 и сл.). Я предоставляю непредубежденному читателю самому су-
дить, содействует ли данный в настоящей главе анализ психологическому
пониманию или нет.
JOG
и т. д. Но тогда как в значении каминного экрана и абажура
эТо слово выступает лишь в определенных ситуациях, в значе-
нии «зонтик» оно легко воспринимается нами и вас особой си-
туации, причем в последнем случае мы думаем уже не столько
об общей функции защиты, сколько о предмете определенной
конструкции и формы. Поэтому необходимо признать, что по-
следнее значение отпочковалось от более общего как особое, са-
мостоятельное значение, даже если логически оно все еще может
подводиться под это общее значение. Ведь логическое подве-
дение возможно в этом случае лишь при условии, если мы от-
влечемся от моментов, которые, во всяком случае, нс менее су-
щественны для значения, чем принимаемые в расчет. Другие
примеры: Frucht «плод» в южнонемецком употреблении обозна-
чает «хлебй», Friichte в меню обозначает «фрукты»; Kraut «трава,
злак», в южпонемецком употребляется специально в значении
«капуста»; Кого — это, с одной стороны, общее обозначение
злаков и, с другой — специальное обозначение самой обычной раз-
новидности злаков, преимущественно используемой для вымечки
хлеба, в северной Германии — ржи, в некоторых местностях —
полбы, ячменя или овса. Особой разновидностью специализации
значений является использование вещественных имен для обо-
значения изделий из данного вещества, ср. Gias «стекло» и «ста-
кан», Feder «перо», Gold «золото» — Silber «серебро» — Kupfer
«медь» — Papier «бумага» (как обозначения разновидностей де-
нег) и т. д. Лексикограф, перечисляя возможности специаль-
ного употребления слов, должен стараться отграничить ставшие
узуальными значения от чисто окказиональных, — различие, ко-
торое часто на деле не проводится.
Приведенные примеры показывают, что прежние, более общие
значения могут оставаться рядом с новыми, более специальными
значениями. В ряде случаев прежние значения исчезли. Так,
нем. Fass «бочка» первоначально обозначало всякую посуду (ср.
также сложные слова вроде Salzfass «солонка», Tintenfass «чер-
нильница» и т. д.); Miete «квартирная плата» это первоначально
«плата, расплата» вообще; List «хитрость, лукавство, коварство»
еще в средневерхненемецком означало «ум» без всякого отрица-
тельного оттенка; Reue «раскаяние», прежде «душевная боль»
вообще; Hochzeit «свадьба», ранее «торжество»; Brunnen «коло-
дец», ранее «источник», необязательно одетый срубом или кам-
нем (ср. до сих пор еще употребительное Sauerbrunnen «угле-
кислый источник» и т. п.); Lehen «лен, ленное поместье» перво-
начально всякая «ссуда» вообще (ср. Darlehen «заем, ссуда»);
genesen «выздоравливать» первоначально означало «остаться
в живых, спасти себе жизнь», например в битве или во время
голода; nahren «питать» — это, собственно говоря, каузатив
к предшествующему глаголу, первоначально означавший «спа-
сать жизнь», например в применении к деятельности врача или
к щиту во время боя.
107
Специализация значений устанавливается главным образом
в языке разных сословий и профессий, поскольку каждой такой
группе особенно близки определенные представления. Одно из
обычнейших средств создания технической терминологии заклю-
чается в простом присвоении более определенного смысла сло-
вам и выражениям общего языка. Некоторые термины с при-
сущим им более узким значением, вначале свойственным лишь
сословному или профессиональному языку, впоследствии пере-
ходят в общий язык, где прежнее более широкое значение от-
части еще сохраняется рядом с новым, отчасти же вовсе исче-
зает. Ср., например, нем. Druck «давление», «печатание», точнее
Buchdruck «книгопечатание»; Stich «укол, гравюра», точнее
Stahlstich, Kupferstich «гравюра (на стали, на меди)», англ.-сакс,
writan (= нов.-в.-нем. reissen «чертить») в значении «писать»,
нем. gerben «дубить кожу» = ср.-в.-нем. gerwen с общим значе-
нием «приготовить, изготовить» (от gar «готовый»), гр. окХа и
лат. апла «оружие» первоначально с общим значением «орудие».
По числу специализированных значений, внесенных разными
профессиональными группами в общий язык, можно определить,
какую роль играли они в жизни народа в целом.
Путем превращения конкретных окказиональных значений
определенных слов в узуальные появляются имена соб-
ственные. Все личные имена и географические названия про-
изошли от имен нарицательных, и исходным пунктом для этого
явилось употребление хат’Процесс этот можно отчетливо
проследить на многих названиях мест. В этом отношении в осо-
бенности поучительны такие общие, часто встречающиеся на-
звания, как Айе [собств. «луг, долина»], Berg «гора», Bruck
«мост», Briihl [собств. «сырое, покрытое растительностью место»],
Brunn «источник», Burg «замок», Haag «ограда, живая изгородь,
огороженное место», Hof «двор», Kappel «часовня», Gmiind
«устье», Munster «собор», Ried «болото», Stein «камень», Weiler
«поселок, деревушка», Zell «келья, ячейка», Altstadt «старый го-
род», Neustadt (Villeneuve, Newtown, Новгород) «новый город»,
Neuburg (Neuchatel, Newcastle) «новый замок», Hochburg «высо-
кий замок», Neukirch «новая церковь», Miihlberg «мельничная
гора» и т. д. Такого рода обозначениями первоначально пользо-
вались лишь жители ближайшей округи, для которых они были
достаточным средством отграничения от других расположенных
поблизости пунктов. Подлинно собственными именами они стали
в тот момент, когда их переняли жители дальних мест в данном
конкретном значении, либо когда в соединении с добавочными
выделяющими моментами они резче обособились от первона-
чально тождественных с ними имен нарицательных. Наряду
с последними, впрочем, существует значительная группа геогра-
фических названий, которые, будучи производными от личных
имен либо имея при себе личные имена в качестве определений,
по своей природе исконно близки к именам собственным.
108
к специализации можно отнести еще процесс, который
обычно не причисляют к изменениям значении; в данном случае
к тому, что обычно считают подлинным значением слова, при-
соединяется некий экспрессивный оттенок, вследствие чего слово
становится принадлежностью того или иного стилистического
жанра и употребляется только в возвышенной речи или в просто-
речии. Ср., например, такие слова, как Weib «жена», Pfaffe
«поп», Mahre «кляча», Mahl «пир», Gem ahi, Gatte «супруг»,
Lenz «весна» (поэт.), Maid «дева». На этих словах можно про-
следить исторически, как связанный с ними теперь оценочный
.момент возник на основе ассоциации представлений, присоеди-
нившейся к ним в определенных сферах употребления L
§ 63. Существует и такая разновидность специализации, ко-
торая возникает вместе с первым употреблением слова. Она
наблюдается в словах, которые могут быть произведены от дру-
гих общепринятых слов с помощью любых присущих данному
языку способов словообразования, но на деле используются
лишь тогда, когда это вызвано особой необходимостью. Во мно-
гих таких словах уже с самого начала обнаруживается более
специальное отношение к основному слову, чем то, которое вы-
ражается производным словом самим по себе. Образованные
от существительных производные образования с нов.-в.-нем. -ег,
ср.-в.-нем. -аеге сами по себе обозначают лицо, стоящее в ка-
ком-либо — безразлично каком — отношении к выраженному
основным словом понятию, однако в отдельных словах обнару-
живаются разные случаи специализации значения. Ср.-в.-нем.
aehtaere or ahte «изгнание, преследование» означает как «пре-
следователь», так и «преследуемый»; в индивидуальном упо-
треблении оба значения — по крайней мере одновременно — вы-
ступать не могут. Слово Schuler «ученик» само по себе могло бы
означать и «учитель», однако нет никаких оснований предпола-
гать, что слово имело некогда другое, отличающееся от совре-
менного значение. Равным образом Schreiner никогда не упо-
треблялось иначе, как в значении «делающий шкафы», Schafer —
не иначе, как в значении «пастух, пасущий овец», Biirger — не
иначе, как в значении «житель замка или города», Falkner — не
иначе, как в значении «сокольник, соколиный охотник»; Vogeler
имеет значение «птицелов» и наряду с этим «продавец птиц».
Такие латинские слова, как praetor «предводитель, претор», tri-
bunus «трибун, глава трибы», вряд ли употреблялись до того,
как стали обозначениями определенных должностных лиц. Сход-
ным образом обстоит дело с такими глаголами, как bechern
«бражничать», biittern «пахтать масло», haaren «линять; сни-
мать волосы»; hausen «проживать, хозяйничать», herzen «при-
1 Ср. К. О. Erdmann, Die Bedeutung des Wbrtes, стр. 78 и сл. (Neben-
sinn und Gefiihlswert derWorte); J a b e г g, Pejorative Bedeutungsentwicklung
(см. выше).
109
нимать к сердцу, ласкать», kernen «вынимать ядро, душить»,
каггеп «возить (на тачке)», kdpfcn «обезглав.ншагш, inauern
«класть каменные стены», stunden «отсрочивать уплату», tafeln
«сидеть за столом, пировать» и др. В отношении многих слов
мы не в состоянии установить, предшествовало ли в них спе-
циальному значению более общее или нет. Многие сложные
слова также стали употребляться только после того, как в силу
той или иной потребности с ними связали более специальное
значение, чем то, которое само по себе вытекает из их составных
частей, ср. Eiscnbahn «железная дорога», Pferdebahn «конка»,
Drahtbericht «телеграфное сообщение», Fernsprecher «телефон»,
Radfahrer «велосипедист», Zweirad «велосипед», Standesamt
«Бюро записи актов гражданского состояния» и т. д. 1 Образо-
вание таких производных и сложных слов со специализирован-
ным значением—это самое удобное и распространенное сред-
ство удовлетворения потребности в обозначении вновь возни-
кающих понятий. В этой области немаловажную роль играет
и сознательное намерение, возможно даже большую, чем в ка-
кой-либо другой области языкового развития. Этимология учит,
что и в древние периоды предметы получали наименования по
определенным признакам, вследствие чего обозначение само по
себе не выражало предмет во всей его полноте. Но было бы,
конечно, неверно заключать из этого, что все обозначения суб-
станций должны были возникать таким путем.
§ 64.	Другая важная разновидность смысловых изменений,
диаметрально противоположная первой, — это обеднение со-
держания представления, связанное с расширением
объема. Исходными для этого процесса были, вероятно, такие
случаи употребления слова, когда, несмотря на присутствие
в слове всех элементов старого его значения, не все они, а только
некоторые из них оказывались существенными для говорящего
и слушателя. В качестве примера можно взять нем. fertig «го-
товый». Как показывает этимология этого слова, оно некогда
означало «готовый к поездке, собравшийся в путь-дорогу». Еще
и теперь, когда в ответ на приглашение пойти прогуляться вам
отвечают ich werde mich sogleich fertig machen «сию минуту я
буду готов», в слове fertig проглядывает его прежнее значение.
Но уже в стародавние времена, когда первоначальное значение
было живо, на передний план могло выступать представление
о завершении подготовки, отодвигая назад представление о пред-
стоящей дороге как нечто очевидное и само собой разумеющееся.
Преобладание первого представления в сознании могло с тече-
нием времени породить ощущение, что этим представлением и
1 Ср. поучительные рассуждения на эту тему в книге Розвадовского (Jan
v. Rozwadowski, Wortbildung und Wortbedeutung, Heidelberg, 1904). Вел-
ландер (указ, соч.) правильно проводит резкое разграничение между специа-
лизацией, возникающей вместе с образованием слова, и подлинным измене-
нием значений.
ПО
исчерпывается все смысловое содержание слова. В итоге появи-
лась возможность относить слово fertig к моменту завершения
подготовки любого дела, а не только к отъезду или уходу.
Средневерхненемецкий оборот niht ein brot umbe (fiir) ein dine
geben, букв, «давать за что-либо непустяк» первоначально под-
разумевал нечто ценное, что хотелось бы иметь. Но этот оборот
применялся и в случаях, когда речь шла о предметах, которых,
как можно предполагать, избегали и от которых старались от-
делаться; ср. sine gaeben fiir die selben not ze drizec jaren niht
ein brot (Вольфрам) «они не дали бы за это и ... пустяка [букв,
не пустяк]». Смысл выражения сводится здесь к тому, что дан-
ной вещи не придается никакой цены, что ее ни во что не ставят.
Значительность одних элементов смыслового содержания и не-
значительность других часто зависит от того, что им противо-
полагается в данный момент. Немецкое gehen первоначально
означало «ходить»; оно могло противопоставляться другим спо-
собам передвижения, как, например, fahren «ехать», reiten «ехать
верхом» и т. д., но также неподвижному стоянию на месте; по-
добные случаи привели к тому, что движение стало ощущаться
как существенное, а впоследствии и единственное содержание
значения, так что говорят (уже с давних времен) das Schiff geht
«судно плывет [собств. идет]», das Muhlrad geht «мельничное ко-
лесо вертится [собств. идет]», die Uhr geht «часы идут» и т. д.
Глагол stehen «стоять» может, с одной стороны, противопо-
лагаться обозначениям других положений покоящегося тела,
как, например, liegen «лежать», sitzen «сидеть», и, с другой сто-
роны— движению; поскольку последний момент стал ощущаться
как единственно существенный, стали возможными сочетания
этого глагола с такими подлежащими, как der Stern «звезда»,
die Wolke «туча», das Wasser «вода», die Uhr «часы». Равным
образом утратили часть своего первоначального смыслового со-
держания и некоторые другие глаголы; так, глагол sitzen «си-
деть», ср. der Hut sitzt auf dem Kopfe «шляпа сидит на голове»,
die Frucht sitzt am Baume «плод висит [букв, сидит] на дерене»,
der Rock sitzt gut «пиджак сидит хорошо»; глагол setzen «са-
жать», ср. Fische in einen Teich setzen «пускать [букв, сажать]
рыбу в пруд», den Hut auf den Kopf setzen «надевать [букв, са-
жать] шляпу на голову», Spitzen auf ein Kleid setzen «нашить
[букв, насадить] кружева на платье», einem das Messer an die
Kehle setzen «приставить [букв, посадить] кому-либо нож к гор-
лу»; глагол fliegen «летать», первоначально обозначавший дви-
жение с помощью крыльев, стал обозначать затем всякого рода
движение в воздухе и, наконец, распространился па быстрый
бег и быструю езду.
§ 65.	Слово может лишиться части своего смыслового содер-
жания еще и потому, что эта часть повторно выражается в син-
таксическом сочетании, в которое вхотит данное слово. Немец-
кое ungefahr «приблизительно; случайно, ненароком» произошло
Hi
из ohngefahr = ср.-в.-нем. ano gevaere, то есть, собственно говоря,
«без враждебного намерения». Это значение ощущается еще
в словах Лютера wenn er ilin ohngefahr stosst ohne Feindschaft,
букв, «если он его ненамеренно толкнет без вражды». По-
скольку, однако, представление о враждебном действии содер-
жится в подобных примерах в глаголе, то в ohngefahr преобла-
дает представление о намерении вообще, а не о намерении на-
нести ущерб. В значении «ненамеренно», «случайно» это слово
употребляется впоследствии и в таких случаях, где идеи враж-
дебного действия нет и в помине; так, уже у Лютера es begab
sich ohngefahr, dass ein Priester clieselbige Strasse hinabzog «слу-
чилось ненароком, что по той же улице спускался священник».
Немецкое arg означало прежде «плохо, дурно». С целью уси-
ления оно присоединялось к словам, которые сами по себе вы-
ражали нечто дурное и неприятное, ср. ein arges Unwetter, букв,
«дурная непогода», eine arge Bosheit, букв, «дурная злоба», ein
arger Slander, букв, «скверный грешник», er hat sich arg vergan-
gen, букв, «он дурно провинился». Потому-то собственно arg
и стало употребляться главным образом в функции усиления,
что представление о плохом содержалось уже в словах, которые
сочетались с arg. Следующий шаг заключался в том, что
в южнонемецком разговорном языке образованных людей
arg стало употребляться в роли усиления даже в соче-
таниях со словами, обозначающими что-либо хорошее, прият-
ное: sie ist arg schon «она очень [букв, ужасно, дурно] красива»,
es hat mich arg gefreut «это меня очень [букв, дурно] обрадо-
вало». Подобным образом произошли и другие усилительные
слова, ср. furchtbar «ужасно», schrecklich «страшно», entsetzlich
«ужасно», ungeheur «чудовищно, ужасающе [собств. нелюбезно]»,
schmahlich, букв, «позорно», hollisch «адски», verdammt «дьяволь-
ски»; сюда относится также sehr «очень», ибо первоначально
оно значило «мучительно, больно».
Аналогичный процесс обеднения содержания слова в сосед-
стве с другим может протекать и в одном из элементов сложного
слова. Частица ver-, восходящая к гот. fra-, первоначально вы-
ражала гибель, уничтожение, разрушение (ср. verdampfen «испа-
ряться», verklingen «отзвучать», versalzen «пересолить», verur-
teilen «осуждать»). В сочетании с глаголами, которые сами по
себе обозначают действие с неблагополучным исходом (ср., на-
пример, verschwinden «исчезать», verfaulen «сгнивать», verwelken
«увядать», vertilgen «истреблять», verzehren «изнурять», verfeh-
1еп «промахнуться»), это представление, по сути дела, выража-
лось дважды, но при этом оно могло восприниматься и как
простое, неудвоенное выражение. Следствием этого явилось то,
что ver- стало восприниматься как выражение завершенности
действия и только. В качестве показателя результата действия
оно стало с тех пор присоединяться к словам, не имеющим отри-
цательного значения, ср. verheilen «заживать», vermischen «сме-
112
шивать», verbindcn «связывать», verspiiren «почувствовать», ver-
zieren «украшать» и т. д. Частица ег- означала вначале направ-
ление движения «изнутри наружу», к чему впоследствии при-
соединилось еще представление о движении «из глубины вверх».
В таких составных словах, как erstehen (позднее auferstehen)
«воскресать», erwachsen «происходить», erheben «поднимать»,
эта частица, как и ver-, получила общее значение завершенно-
сти действия. Еще в прагерманском языке ga- (нов.-в.-нем. ge-)
выражало эту функцию, которая, вероятно, возникла подобным
образом из значения «вместе» в таких примерно глаголах, как
гот. gabindan «завязывать», gahaftjan «связывать», galukan «за-
пирать», ganagljan «прибивать гвоздями», gawidan «завязывать».
§ 66.	В рассмотренных до сих пор случаях речь идет о процес-
сах, осуществляющихся постепенно без участия сознания. Но
слово может быть и сознательно использовано лишь в части
своего смыслового содержания, оставаясь неиспользованным
в остальной части. Так часто бывает со сложными словами, ср.
Erdapfel «картофель [букв, земляное яблоко]», Gallapfel «черниль-
ный орешек» ’, Klatschrose «дикий мак [букв, хлопающая роза]»,
Apfelwein «сидр [букв, яблочное вино]», Eichelkaffee «желудевый
кофе», Kamillentee «настойка ромашки [букв, чай из ромашки]»,
Kaffeebohne «кофейный боб», Rehbock «самец серпы [букв, козел
серны]», Rehgeiss «серна [букв, серна-коза]», Handschuh «пер-
чатка [букв, башмак руки]», Fingerhut «наперсток [букв, шляпа
для пальца]», Tischbein «ножка стола», Seehund «тюлень [букв,
морская собака]». Возможность возникновения таких наимено-
ваний обусловлена частичным совпадением представлений, обра-
зующих содержание сложного слова и его второго члена. Содер-
жащееся в первом члене определение заставляет нас брать со-
держание второго члена не в полном объеме. К сходнььм резуль-
татам приводит синтаксическое определение при простом (не-
сложном) слове, ср. der Hals der Flasche «горлышко [букв, горло]
бутылки», das Haupt der Verschworung «глава [букв, голова] за-
говора», ein Zweig des Geschlechtes «отпрыск [букв, ветвь] рода».
Наконец, и одного контекста или ситуации без определения бы-
вает достаточно для этого.
Ранее рассмотренному процессу возникновения имен соб-
ственных из нарицательных противостоит обратный процесс пе-
рехода имен собственных в нарицательные. При этом необходимо
различать два случая. С одной стороны, лица, известные из
истории или поэзии, могут выступать как представители харак-
терных для них качеств, ср. Цицерон (такой оратор, как Цице-
рон), Крез, Нестор, Адонис, Дон-Жуан, Ксантиппа; со словом
Macon «меценат» произошли еще большие изменения, поскольку
лицо, послужившее основой для этого слова, называлось не
1 Gallapfel образовано из Gall = лат. galla «парост, орех» и Apiel «яб-
локо». — Прим, иерее.
8 Зак, 606, Г, Пауль
113
Macen, a Macenas. С другой стороны, широко распространенные
и потому ничего индивидуального в себе не содержащие личные
имена используются для обозначения типов сначала в сочетании
с определениями; ср. eine dumme Lise, Trine, букв, «глупая Лиза,
Катя», ein langweiliger Peter, букв, «скучный Петер», Hans in
alien Gassen «всюду шатающийся человек [букв. Ганс на всех
улицах]», ein Prahlhans «хвастунишка [букв, хвастливый Ганс]»,
VViihlhuber «подстрекатель [букв. Губерт-подстрекатель]», Angst-
meier «трус [букв, трусливый Майер]». Такие имена также мо-
гут превратиться в чисто нарицательные, ср. Riipel «грубиян,
.хам» (= Рупрехт), Metzc «проститутка» (= Матильда).
§ 67.	Как видно из приведенных примеров, последняя из рас-
смотренных нами главных разновидностей смысловых изменений
легко может сочетаться с первой. Исчезновению части смысло-
вого содержания сопутствует появление нового момента. Когда
мы говорим это — осел, то в качестве сказуемого слово осел
приближается по своей природе к прилагательному; это дает
нам право утверждать, что этим словом выражены лишь харак-
терные свойства осла. Иначе обстоит дело, когда мы говорим
осел, имея в виду определенное лицо или определенный разряд
лиц вообще; здесь в содержание привносится еще представление
человек. Присоединение нового представления становится еще
более заметным, когда переход окказионального значения в узу-
альное более значителен, например в слове Fuchs «лошадь ры-
жей масти, наподобие лисы». Наиболее полно проявляется ре-
зультат присоединения, когда исчезает основное значение слова,
ср. Rappe «вороная лошадь». В значении «ворон» это слово
больше не употребляется. В большинстве метафор, ставших
узуальными, совмещаются обе упомянутые разновидности изме-
нений значений.
§ 68.	Метафора — одно из важнейших средств обозначения
комплексов представлений, не имеющих еще адекватных наиме-
нований. Использование этого средства не ограничивается, од-
нако, случаями, продиктованными внешней необходимостью.
Внутреннее побуждение нередко заставляет отдать предпочте-
ние метафорическому выражению даже тогда, когда к услугам
говорящих уже имеется готовое название. Метафора — это нечто
такое, что с неизбежностью вытекает из природы человека и
проявляется не только в языке поэзии, но также—и даже пре-
жде всего — в обиходной речи народа, охотно прибегающей
к образным выражениям и красочным эпитетам. Многие мета-
форы этого рода также становятся узуальными, хотя и не так
легко, как при отсутствии другого обозначения.
Легко понять, что для создания метафор, поскольку они есте-
ственны и народны, используются, как правило, самые живые и
яркие представления. То, что менее понятно и далеко от инте-
ресов индивида, становится доступнее и нагляднее с помощью
более понятного и близкого. В выборе метафорического выра-
114
жения проявляются, таким образом, различия индивидуальных
интересов, а из совокупности метафор, ставших в языке узуаль-
ными, можно видеть, какие интересы преобладали в пароде.
§ 69.	Дать исчерпывающий обзор всех возможных разновид-
ностей метафоры — задача вряд ли выполнимая. Ограни-
чусь кратким рассмотрением некоторых, наиболее обычных
типов.
Весьма часто решающую роль играет внешнее сходство пред-
метов; ср. Kopf «голова», но также «кочан» (о капусте или
салате). Ange «глаз», но ср. сложные слова Pfauenauge «павли-
ний глаз», Fettauge, «глазок, блестка жира в супе», Ange = «за-
родыш, глазок на картошке и т. п.», «точка на игральной кости».
Nase «нос», но также «выступ», Ohr «ухо», но ср. Eselsohr «за-
гнутый край страницы [букв, ослиное ухо]», Ader «жила» (о про-
жилках в растениях, камнях), Horn «рог» (как обозначение
остроконечной горной вершины, печения особого рода, ср. русск.
рожок, подковка; для последнего характерно еще Hornchen),
Kelch «чаша» (для обозначения чашечки цветка), Kessel «ко-
тел» (в Talkessel «котловина»), Wiirfel «кубик» (первоначально,
как показывает этимология, лишь предназначенная для броса-
ния «игральная кость»), Kamm «гребень» (как обозначение пе-
тушиного гребешка, черенка виноградной кисти); такие обозна-
чения растений, как Lowenmaul «львиный зев», Lowenzahn «оду-
ванчик [букв, львиный зуб]», Rittersporn «шпорник [букв, ры-
царская шпора]», Hahnenfuss «лютик [букв, петушиная нога]».
К внешнему сходству может присоединиться еще и то, что, бу-
дучи частью целого, напоминает по своему положению часть
другого целого. Такое соотношение может явиться основным
поводом для метафоры, а сходство формы уже не играет при
этом роли, ср. Kopf «голова» (для обозначения гортани, мако-
вой головки, капители, предмостного укрепления, головки бу-
лавки, гвоздя; ср. также лат. caput montis «вершина [букв, го-
лова] горы», Hals «шея (о горлышке бутылки, шейке канители,
шейке или грифе струнного инструмента)», Bauch «живот (о ши-
рокой части бутылки)», RQcken «спина (о корешке книги, обушке
лезвия ножа, о горном хребте)», Arm «рука (о стрелке путе-
вого указателя, о речном рукаве)», Saum «кайма (об опушке
леса, о краях облаков)». Внешнему сходству может сопутство-
вать сходство функции, ср. Feder «перо» и «стальное перо»,
Ноги «рог» и «духовой инструмент (даже из металла)». Пере-
носу значения может благоприятствовать вытеснение одного
предмета другим в определенной функции. Сходство положения,
занимаемого частью по отношению к целому, может сочетаться
со сходством функции, ср. Fuss «нога (о ножке стола, стула
и т. д., о подножье горы)». Функция может оказаться решаю-
щей сама по себе, ср. Haupt «голова» (о главе семьи, племени,
главаре заговора и т. д., а также в сложных словах типа Haupt-
saclie «главное», Hauptbau «главное строительство», Hauptgrund
a*	ns
«главная причина»), Hand «рука» (в оборотах типа ст ist seine
rcclitc Hand «он его правая рука») и т. д.
Аналогия между протяжением в пространстве и протяжением
во времени делает возможным перенос слов, выражающих про-
странственные отношения в каком-либо одном измерении, на
временные отношения, ср. длинный (день), короткий (срок)
большой, малый, мера, часть, половина и т. д., конец, предел,
отрезок (времени), раз [перв. «удар, разрез»], предлоги в, к,
до, за, на, с, по, при, под, перед, от, между, через, вне, на про-
тяжении, в течение, в продолжение и т. п. Соответственно этому
временное значение могут получить и обозначения движения,
ср. время уходит, проходит, приходит, затем следовать, прости-
раться, тянуться, достигать. Пространственные отношения могут,
далее, явиться основой для обозначения интенсивности, ср. боль-
шая жара, большой холод и т. д., высокая степень, жара подни-
мается и т. д., для выражения оценки, ср. цены повышаются, па-
дают, снижаются, он пал в моих глазах и т. д., высокий, низ-
кий, выше, ниже; для выражения тональных различий; ср. вы-
сокий, низкий, подниматься, падать, понижаться.
Пространственные отношения и процессы могут переноситься
в сферы непространственных отношений. Так, все психическое
представляется нам покоящимся внутри нас то ли в отдельных
частях тела, то ли в душе, которой в этом случае также при-
писываются пространственные атрибуты, ср. мне пришла в го-
лову мысль, у меня засела в голове мысль, новое известие не
может уложиться в моей голове, не выходит из головы, близко
принять к сердцу, брать за сердце, прийти на память, лежать на
душе, до глубины души. Сюда же следует отнести абстрактное
употребление таких слов, как схватить, уловить, взять, принять,
понять [перв. то же, что «поймать»], допустить, положить, по-
ставить. Между представлениями также подразумеваются про-
странственные отношения: представления связываются, сцеп-
ляются, чувства борются. Аналогичным образом мыслятся от-
ношения внутренних процессов к внешним вещам, ср. у него
сердце не лежит к этому, его помыслы, чувства, внимание и т. д.
направлены к чему-либо, напасть на мысль, представлять. Обо-
значения физических действий переносятся на духовные явления,
ср. толкать, толчок, тянуть, отбрасывать, отвергать, настаивать,
тормошить, трогать, волновать, взвесить, вести, руководить. Осо-
бенно характерно в этом отношении латинское cogitare «ду-
мать» от agitare «приводить в движение, гнать, двигать, воз-
буждать, беспокоить». Обозначения правовых отношений также
опираются на чувственные представления пространственного
мира, ср. иметь [перв. «брать»], дать, взять, переносить, владеть,
прав [собств. «прямой»], править. Состояния также могут вос-
приниматься как нечто протяженное в пространстве, ср. погру-
женный в мысли, углубленный в размышления, быть в раз-
думьи, под хмельком, в гневе, сделать что-либо из чувства ме-
116
сти, со зла, из осторожности и т. д. Изменение состояния вос-
принимается как движение, ср. погрузиться в сон, перейти от
слов к делу, от ненависти к любви, поворот к лучшему в бо-
лезни.
Сходство ощущений, воспринимаемых различными органами
чувств, делает возможным перенос впечатлений с одного чувства
на Другое, ср. сладкий (не только о еде, но также о запахе и
звуках), красивый (перенос с зрительных восприятий на слухо-
вые), яркий [перв. «ярый, горячий»], лат. clarus светлый, ясный
[перв. относилось только к зрению], резкий, мягкий, острый (пе-
ренесены с осязания на слуховые восприятия), кричащие краски,
светлые тона, звуковые оттенки. .Обозначения чувственных вос-
приятий переносятся на внутренние переживания, ср. сладкий,
горький, кислый, ясный, смутный, мрачный, жестокий, острый,
суровый, грубый, нежный, мягкий, тихий, тяжелый, легкий, боль-
шой, возвышенный, низкий, низменный; давить, угнетать, под-
кусывать, раздражать, (рас)трогать. уязвить, ранить; вкус. Ана-
логичным образом движение ума может получить наименование
по сходству с чувственным восприятием, ср. почувствовать, уви-
деть, заметить, проглядеть, предусмотреть, усмотреть, просмо-
треть, учуять, разнюхать, лат. sapere «иметь вкус, ощущать, по-
нимать».
Склонность людей представлять себе процессы, протекающие
в неодушевленных предметах, по аналогии с собственной дея-
тельностью оставила много следов в языке, ср. такие обороты,
как der Baum treibt Knospen «дерево пускает [букв, гонит]
почки», die Sonne zieht Wasser «солнце испаряет [букв, тянет,
вытягивает] воду», die Erde trinkt die Feuchtigkeit «земля впи-
тывает [букв, пьет] влагу», der Baum will umfallen «дерево вот-
вот упадет [букв, хочет упасть]», das Seil will nicht mehr halten
«канат вот-вот оборвется [букв, не хочет больше держать]».
Почти все глаголы, выражающие деятельность живого суще-
ства, употребляются метафорически применительно к неодушев-
ленным предметам, ср. дышать, всасывать, проглатывать, гло-
тать, плевать, говорить (о чем это говорит), свидетельствовать,
отказывать (ружье отказало), обещать, требовать, проситься,
приглашать, повелевать, запрещать, звать, кричать (кричащие
наряды), вопить, указывать, показывать, означать, доказывать,
слушаться, бояться (дело боится), сражаться, бороться, стоять,
сидеть, ходить, бегать, делать, работать, помогать, содейство-
вать и т. д. Любое употребление глагола вообще предполагает
до некоторой степени олицетворение подлежащего.
§ 70.	Мы переходим к третьей из основных разновидностей
смысловых изменений, к переносу названия на основа-
нии пространственных, временных или каузаль-
ных связей.
Целое может быть замещено частью, составляющей харак-
терную принадлежность целого. Возможность такого способа
117
чбозначспия легко показать па следующем примере. Когда кто-
либо глядя в морскую даль, восклицает: «Показан я парус»,
то без всяких дальнейших пояснении очевидно, что парус при-
надлежит кораблю и предполагает наличие корабля. Так объяс-
няется употребление слова «край» в значении «щит» в языке
средневерхненемецких эпических произведений, нов.-в.-нем. слова
Bogen «луга» в значении «арбалет». Klinge «лезвие» в значении
«меч». Особенно часто встречаются обозначения лиц или жи-
вотных по характерным частям тела и духовным функциям; ср.
нем. bemoostes Haupt или Graukopf «седая голова», «старик»;
Lockenkopf и Krauskopf «кудрявая голова», Kahlkopf «лысая го-
лова», Dummkopf «глупая голова», Dickkopf «тупица [букв, тол-
стоголовый]», Trotzkopf «упрямая голова», Fettwanst «толсто-
пузый [букв, толстое пузо]», Linkhand «левша [букв, левая рука]»,
Hasenherz «заячья душа», Liigenmaul «лжец [букв, лживый рот]»,
Grossmaul «болтун [букв, большой рот]», Gelbschnabel «молоко-
сос [букв, желтый клюв]», Graubart «седая борода, седоборо-
дый»; Rotkehlchen «малиновка [букв, красное горлышко]», Rot-
schwanz «гиль [гусеница, букв, красный хвост]», Stumpfschwanz
«кургузая лошадь [букв, обрубленный хвост]», Blaufuss «балбан
[зоол., букв, синяя нога]»; starker Geist «великий ум», schone
Seele «прекрасная душа»; франц, blanc-bec «молокосос [букв,
белый клюв]», grosse-tete «снегирь [букв, крупноголовый]»,
rouge-gorge «малиновка [букв, красное горло]», rouge-queue «го-
рихвостка [букв, красный хвост]», pied-plat «страдающий плоско-
стопием [букв, плоская стопа]», gorge-blanche «белошейка», mille-
pieds «тысяченожка»; esprit fort «вольнодумец [букв, сильный
ум]», bel esprit «человек с претензиями на остроумие [букв, пре-
красное остроумие]».
Сюда можно также отнести употребление названий цветов
для всего растения, например роза; аналогично Dorn «шип, ко-
лючка»—для обозначения терновника. Ср. еще Weissdorn, Rot-
dorn «боярышник [букв, белая, красная колючка]». Этот же
в сущности процесс мы имеем и в случае, когда обозначение са-
мого важного из двух, обычно связанных друг с другом пред-
метов, переходит на целое; так Fahne «знамя, флаг» некогда
означало прикрепляемое к древку полотнище, теперь же и само
древко вошло в содержание слова; Speer это первоначально —
только наконечник копья, теперь же — это копье вместе с древ-
ком. Tisch «стол» и Tafel «обеденный стол» первоначально обо-
значали лишь доску, ставившуюся перед употреблением на
стопку.
Сходное психологическое истолкование обнаруживается в слу-
чаях, когда не целое обозначается по части, а один предмет
обозначается по другому, связанному с ним предмету. Не совсем
сюда, может быть, относятся обозначения людей по одежде, как,
например, нем. Schwarzrock «поп [букв, черный сюртук]», Rund-
hut «шляпа», Blaustrumpf «синий чулок», Rotkappclicn «красная
i is
шапочка», griiner Domino «зеленое домино», Maskc «маска»,
periicke «парик». Здесь деталь одежды воспринимается, пожа-
луй, скорее как необходимая принадлежность лица, так что
обозначения этого рода можно поставить в один ряд с обозна-
чениями по частям тела. Иначе складываются отношения, когда
название детали одежды используется для обозначения опреде-
ленной части тела. Так, Schoss первоначально означало лишь
«пола» или «подол одежды», а теперь еще и «лоно», Sohle перво-
начально— только «сандалия» или «подметка башмака», а те-
перь также и «нижняя часть ступни» (ср. русск. подошва).
И, наоборот, часть тела может служить обозначением детали
одежды, ср. Leibchen «лиф, корсаж [собств. тельце]», (Schnur) -
leib «корсет», Armel «рукав [собств. ручка]», Daumling «мальчик-
с-пальчик», «напалок (рукавицы)», Kragen «воротник [перв.
шея]», сюда же можно еще отнести ср -в.нем. vingerlin «кольцо
[собств. пальчик]». Название места часто используется для обо-
значения тех, кто живет или работает там, ср. город (это знает
уже весь город), страна, дом, палата, кабинет, двор, церковь,
ср. еще нем. Frauenzimmer «женщина, баба [перв. женская ком-
ната]». С другой стороны, такие слова, как министерство, ведом-
ство, суд, университет и т. д., становятся обозначениями зданий,
в которых помещаются эти учреждения. Здесь уместно привести
и такие слова, как Tafelrunde «застольная компания», Lieder-
tafel «певческое общество», ср.-в.-нем. spiz «зажаренное на вер-
теле мясо [букв, острие]».
Душевные переживания обозначаются по сопровождающим
их рефлекторным движениям, ср., например, дрожать, трястись,
вздрагивать, содрогаться, краснеть, вздыхать, дуться, разевать
рот, повести носом, навострить уши, скрежетать зубами, сжать
кулаки, сердце забилось, сперло дыхание. С затемнением перво-
начального смысла такие выражения превращаются в самостоя-
тельные обозначения душевных переживаний; ср. надменный
[перв. надутый], сердиться [от «сердце», ср. в сердцах], нем.
sich strauben «противиться [собств. дыбиться]», scheuen «бояться
[перв. избегать]», staunen «удивляться» (еще в XVIII в. обозна-
чало «неподвижно глазеть на что-либо»), erschrecken «испугаться
[собств. подпрыгнуть]», sich entsetzen «ужасаться [собств. сойти
с места, встать]», scheel «завистливый [первоначально косой
(о глазах более не употребительно)]», hochfahrend «чванный
[букв, возносящийся]», aufgeblasen «надутый, чванный», лат. hor-
геге «дрожать, ужасаться», despicere «смотреть свысока», suspi-
сеге «смотреть вверх, подозревать», invidere «косо смотреть, за-
видовать», spernere «отвергать, презирать», гр. «боязнь
[перв. бегство]», франц, craindre «бояться» (из лат. tremere
«дрожать»).
Процессы, сопровождающиеся символическими актами, мо-
гут быть выражены путем указания на последние. Этот способ
обозначения может сохраниться и после того, как сами
119
символы вышли из употребления, ср. auf den Thron setzen «поса*
дить на трон», vom Throne stiirzen «свергнуть с трона», unter
die Hatibe bringen «повести под венец», auf den Handcn tragen
«носить на руках», die Hande in den Schoss legen «сидеть сложа
руки».
Названия предметов, с помощью которых что-либо произво-
дится, могут выступать как обозначения производимого, ср. гр.
у/лЬзоа , лат. lingua, нем. Zunge «язык», Hand «рука» в значении
почерк, лат. stilus «палочка для писания» в значении «способ
изложения, стиль».
Обозначения свойств в разных языках весьма часто стано-
вятся обозначениями предметов, обладающих этими свойствами,
ср. нем. Alter «возраст, старость» и «старые люди», Jugend «мо-
лодость» и «молодежь»; Menge «множество» и «куча, рой,
толпа», Fiille «полнота» и «полная, достаточная масса чего-
либо», Enge «узость» и «узкое место, теснина», Flache, Ebene
«поверхность, плоскость» и «поле, равнина», Wiiste «пустыня»
(ранее «пустота»), Saure «кислота»; Mannschaft «людской со-
став, команда», Knappschaft «коллектив рабочих», Gesellschaft
«общество и общение», Burgerschaft «горожане» и «граждан-
ственность», Verwandtschaft «родство» и «родня», Gesandtschaft
«посольство» и многие другие слова с суффиксом -schaft, перво-
начально означавшим «свойство», а также многие слова с суф-
фиксом -heit (-keit), первоначально означавшим «свойство, со-
стояние», как, например, Christenheit «христианство», Vielheit
«множество», Mehrheit «большинство», Gottheit «божество»,
Schonheit «красота», Vergangenheit «прошлое», Gelegenheit «воз-
можность», Eigenheit «своеобразие», Kleinigkeit «малость, ме-
лочь», Siissigkeit «сладость», Neuigkeit «новость», Sonderbarkeit
«необычность», Gefalligkeit «услужливость, любезность». На
переходной ступени стоят титулы вроде Majestat «величество»,
Hoheit «высочество», Exzellenz «превосходительство» и т. д.;
вначале они составляли параллель к таким оборотам, как deine
Gute wird mir verzeihen «твоя доброта простит мне», ich wende
mich an deine Grossmut «я обращаюсь к твоему великодушию».
Как показывают приведенные здесь примеры, таким образом
возникают собирательные имена и обозначения отдельных лиц
и предметов; не всегда, однако, соответственные слова превра-
щаются в обозначения субстанций. То, что было сказано об обо-
значениях свойств, действительно также для так называемых
nomina actionis, то есть отглагольных имен действия и состоя-
ния, ср. Rat «совет», Fluss «река [собств. течение]», Zug «поезд
(букв, тяга]», Abhang «склон, откос», Vorhang «занавес», Umhang
«накидка», Vortrab «конный головной отряд» (от traben «ехать
рысью»), Zukunft «будущее», Einkommen «доход», Regierung
«правительство», Vorsehung «провидение». В этих случаях обо-
значение действия перешло на производителя действия; опо мо-
жет также перейти на объект действия, в самом широком смысле
120
этого слова; например, на внутренний объект, являющийся ре-
зультатом действия: Druck «печать», Stich «укол, гравюра»,
Holzschnitt «гравюра на дереве [букв, резьба по дереву]», Riss
«разрыв», Bruch «поломка, лом», Sprung «прыжок», Wuchs
«рост», Zuwachs «прирост», Ertrag «доход, добыча», Erhohung
«повышение, возвышенность», Vertiefung «углубление», Abhand-
lung «сочинение», Versammlung «собрание», Vereinigung «объ-
единение», Bildung «образование»; на внешний объект, так или
иначе затронутый действием: Saat «посев», Ernie «жатва»,
Spruch «изречение, приговор», Sprache «язык» (производное от
sprechen «говорить»), Gang «прогулка», Durchgang «проход»,
(Jbergang «переход», Einfahrt «въезд», Tritt «шаг», Abtritt «уход,
уборная», Zuflucht «убежище», Ausflucht «увертка, лазейка», Aus-
zug «извлечение», Durchschlag «пробоина», Wohnung «жилище»,
Kleidung «одежда», таким же образом возникают и обозначения
места совершения действия, средства совершения действия
и т. п. Возможность перехода наглядно видна на следующих
примерах: Im Rat der Altesten wurde beschlossen «В совете (на
совещании) старейшин было решено»; Er iibernahm die Leitung
des Zuges «Он принял управление поездом»; Er vollendete die
Arbeit in drei Tagen «Он выполнил работу (действие или ре-
зультат) в три дня»; Er nahm eine Abschrift davon «Он сде-
лал себе копию [букв, список, списывание] с этого»; Er brachte
allerhand Verzierungen ап «Он приделал к этому различные
украшения»; Die Leinwand ist auf der Bleiche «Полотно на-
ходится в белильне (или в белении)», Er befindet sich im Ge-
fangnis «Он находится в тюрьме» (Gefangnis означало раньше
«пленение, арест»); ср. также надписи на дверях — Eingang
«вход», Ausgang «выход». Гораздо реже встречается обратное
явление, когда название вещи становится названием процесса,
ср. греческие образования на -p-а вроде /аруя «радость» и
«предмет, доставляющий радость», Ояор-я «удивление» и «чудо,
диво». Можно привести следующие примеры из немецкого:
Wucher «ростовщиче-ство [перв. только доход, нажива]» и Wette
«пари [перв. залог, заклад]»; при этом, однако, следует иметь
в виду, что если бы даже эти слова не были исконными, они
легко были бы произведены от соответственных глаголов как
имена действия. Такая связь с глаголами отсутствует у слов
Kirche «церковь», Schule «школа» в сочетаниях типа Kirche halten
«служить обедню», Schule halten «проводить занятия в школе»,
nach(vor) der Kirche, Schule «до (после) церковной службы,
школьных занятий [букв, до, после церкви, школы]». Начало та-
кого различия можно проследить уже в vor (nach) Tische (der
Tafel) «перед едой (после еды) [букв, перед столом, после
стола]» |.
1 Ср. С. Collin, Semasiologiska studier over abstrakter och konkrctcr,
(FrSn filologiska Idreningcn i Lund. SpMkliga uppsatser), III, стр. 225 и сл.
121
("юла же oi носятся случаи обо значения i рактнров по вы-
ш-ске (Adler «Орел», llirsch «Олень», Krone «Корона» и т. д.),
сочинении по имени автора (ein Goethe, Schiller), произведений
живописи по имени художника (ein Raphael «картина Ра-
фаэля»); далее, случаи превращения излюбленных выражений
определенных лиц в их кличку, ср. Heinrich Jasomirgott «Генрих
Язомиргот» (Jasomirgott — его любимая поговорка), либо обо-
значения вроде Wau-Wau «тяв-тяв», как няни называют собаку
и т. д.; сюда же должны быть отнесены и названия растений
вроде Nolimetangere «не тронь меня, стыдливая мимоза»,
Vergissmeinnicht «незабудка».
§ 71. Необходимо рассмотреть еще некоторые разновидности
изменений значений, не поддающиеся простому подведению под
один из трех основных классов. Речь идет о ряде способов выра-
жения, в большинстве своем уже получивших терминологиче-
ские обозначения в античной реторике. Здесь необходимо упо-
мянуть о них потому, что в результате длительной традиции
употребление их может стать узуальным; при этом они в той или
иной мере теряют присущую им специфическую окраску и сбли-
жаются с обычными и нормальными обозначениями. Народная
речь особенно изобилует гиперболами как положительного,
так и отрицательного свойства, часто в сочетании с метафорами.
Очень многие из них стали традиционными и правильно пони-
маются слушателями без дополнительных разъяснений, ср.
tausend mal «тысячу раз», ein Schock mal «десятки раз [букв,
шестьдесят раз]», ein Paar Leute «несколько [букв, пара] чело-
век» и т. п., Berge von Leichen «горы трупов», ein Strom von Tra-
nen «потоки слез», in Tranen schwimmen «заливаться слезами
[букв, плавать в слезах]», in Tranen zerfliessen — то же [букв,
«растекаться в слезах»], eine Flut von Schimpfwortern «поток руга-
тельств», das dauert eine Ewigkeit, endlos «это тянется уже целую
вечность, бесконечно долго», eine Handvoll Leute «горстка людей»,
federleicht «легкий, как перышко», sich krank, tot lachen «забо-
леть, умереть со смеху», im Blute bad*en «купаться в крови», das
ist zum Rasendwerden «с ума сойти можно», ich mochte aus d*er
Haut fahren «я готов на стенку лезть [букв, выйти из своей
кожи]», ich sterbe vor Langerwehe «умираю от скуки». Усиления
могут, однако, превратиться в ослабленные выражения, увере-
ния — в выражение неполной уверенности, ср. ganz «вполне»,
recht «довольно», ziemlich «достаточно», fast «почти [перв.
крепко]», gewiss «наверно», wohl «вероятно [перв. хорошо]».
Родственными по типу являются грубые выражения,
заключающиеся в том, что веши называются гораздо худшими
именами, чем они заслуживают. Так, слово Dreck, первоначально
означавшее «экскременты», употребляется теперь для обозна-
чения всякой грязи и в большинстве случаев уже совсем не
имеет первоначального значения. Собственное значение руга-
тельств может при этом уже больше не ощущаться, ср. RacKer
122
«мучитель», первоначально «живодер», Luder «стерва», Schelm
«шельма»; оба слова первоначально означали «падаль». При
этом значение таких слов нередко настолько смягчается, что
может приобрести даже оттенок похвалы и лести, ср. Schelm
«шельма», Schalk «плут [первоначально слуга, затем — просто-
людин]», Luder в ряде диалектов, особенно в верхнесаксон-
ском, — «плут».
Противоположность гиперболы — литота — также может
с течением времени утратить свое исходное значение и больше
как литота не восприниматься, ср nicht libel «недурно», nicht
sehr entziickt «не в большом восторге», ich mag ihn wohl leiden
«я не плохо отношусь к нему [букв, я переношу его неплохо]».
В средневерхненемецком в значении «ничего» употреблялись
слова, обозначавшие нечто незначительное, не представляющее
ценности, ср. ich sage iu ein bast «я ничего не скажу вам [букв,
ни лыка, ни мочала]», darumbe gaben sie ein ei «за это они ни-
чего не дали [букв, дали яйцо]». В сходном значении употреб-
лялись также liitzel, wenec, kleine «мало», liitzel ieman «мало
кто», «никто», selten «никогда [букв, редко]». Что эти слова при-
обрели отрицательное значение, видно из того, что рядом с ними,
так же как с отрицаниями niht «нет», nieman «никто», nie «ни-
когда», могло стоять второе отрицание еп-, ср. son weiz doch
liitzel ieman «этого никто [букв, мало кто] не знает», den entar
der hagel slahen selten «град никогда [букв, редко] не побьет
его».
Простонародной грубоватости противостоит эвфемизм
когда из чувства стыда избегают называть вещи их собствен-
ными именами и пользуются косвенными обозначениями. Впо-
следствии такое косвенное обозначение также может стать не-
пристойным. Ср. der Hintere «зад», die Scham «срам», sein
Wasser abschlagen «пускать мочу», Abtritt «уборная», лат. coitus
«соитие» и т. д. Религиозный или суеверный страх, так же как
и чувство стыда, являются источником многих описательных
оборотов, ср. Gottseibeiuns «дьявол [букв, да будет господь
с нами]».
Вежливость и угодливость, с одной стороны, и тщеславие —
с другой, являются причиной обесценения ряда почетных
наименований. Слово Негг «господин», которым первоначально
называли лишь того, в подчинении у кого находились в сред-
ние века, стало общепринятым в рыцарском обществе обра-
щением, а в новое время распространилось во все более широких
кругах населения. Дальнейшее развитие получило обесценение
значения в другом, первоначально сходном слове Frau «жен-
щина». А история титулов — это вообще лишь история посте-
1 О. Неу, Euphemismus und Verwandtes, «Archiv fiir lat. Lcxikographie»,
11, стр. 515; Nyrop, Euicmisme, «Dania», 6, стр. 195. Bokeman, Lranzosi-
scher Euphemismus, Berlin, 1899,
Г23
пешюго снижения. Та же тенденция превращает слова, некогда
обозначавшие реальную общественную функцию, в простые ти-
тулы, ср. Herzog «герцог», Furst «князь», Graf «граф» и т. д.,
Rat «советник», Amtmann «судья, начальник округа», Professor
«профессор» и т. д. Она является причиной появления и обес-
ценения обращения на Ihr, Sie «Вы» и т. д.
Ирония также становится устойчивой в ряде выражений.
Сюда относится употребление некоторых определенных прилага-
тельных, как, например, schon «красивый» (das ist eine schone
Geschichte «хорошенькая [букв, красивая] история)», nett «ми-
лый» (ein nettes Pflanzchen «ну и фрукт [букв, милое растеньице]»,
sauber «опрятный» (ein sauberer Patron «хорош гусь [букв, опрят-
ный малый]», erbaulich «поучительно» в смысле «утешительно,
нечего сказать», reizend «прелестно», recht «верно» (so recht «хо-
рошо, так и надо»), das ist die rechte Hohe «это уж слишком!»
Ср. еще ich frage viel danach «очень мне это надо», ich kiimmere
mich viel darum «очень меня это трогает». Что ироническое утвер-
ждение может быть воспринято совсем как отрицание, видно из
одного места у Хр. Ф. Вайссе: es ist dem Junker viel um seinen
Kammerdiener zu tun, sondern um sich, букв, «очепь уж много
дела юнкеру до своего камердинера, скорее — до себя», то есть
«ему никакого нет дела до камердинера, он занят исключительно
самим собой».
§ 72.	Смысловые изменения различных видов могут, конечно,
произойти в слове последовательно одно за другим и так пере-
плестись между собой, что от первоначального смысла слова
ничего не остается. Нем. Adendmahl «вечеря, причастие [перв.
ужин]», с одной стороны, обогатило свое содержание, поскольку
употребление его ограничено Тайной вечерей Христа и хри-
стианским обрядом, справляемым в подражание этой вечере, но,
с другой стороны, оно вместе с тем утратило кое-что от перво-
начального содержания, так как обряд не обязательно совер-
шается вечером. Rosenkranz «розовый венок» в особом значении
обозначает венок, используемый в обрядовых целях, но это не-
обязательно венок из роз, это могут быть также четки. Horn
«рог» — это духовой инструмент, изготовленный из рога, но
также сходный по виду инструмент из другого материала. Feder
«перо» — это очиненное для письма перо птицы, но также
употребляемое для той же цели перо из другого материала^
И вообще очень часто бывает, что нечто в сущности не отно-
сящееся к значению слова и лишь случайно присоединившееся
к нему постепенно заполняет все содержание слова и становится
его подлинным значением, в то время как основное значение
слова уже больше не приходит на память. Сюда относятся, на-
пример, случаи превращения пространственных и временных
обозначений в обозначения каузальных отношений, ср. Folge
«следствие», Zweck «цель», Ende «конец» (но также «цель», ср-
zu dem Ende «с целью»), Grund «основание», Mittel «средство»»
124
Weg «путь». Ср. также сложные слова типа Fensterscheibe «окон-
ное стекло» (необязательно круглой формы, хотя Scheibe само
по себе значит «круг, диск»), Papiergulden «бумажный гульден»
(хотя Gulden само по себе значит «золотой, золотая монета»),
Goldplombe «золотая пломба» (хотя Plombe восходит к лат.
plumbum «свинец»).
§ 73.	Особо следует подчеркнуть, что изменение значений
происходит не только в отдельно взятых словах, но также, как
видно из некоторых ранее приведенных примеров, в целых груп-
пах слов и предложениях. Так, например, в немецком языке су-
ществует множество сочетаний с Hand «рука», употребляя ко-
торые мы уже больше не думаем о подлинном значении этого
слова (мы отвлекаемся здесь от случаев, когда наше внимание
специально обращено в эту сторону, как, например, при размыш-
лении о происхождении таких оборотов), ср. auf der Hand (fla-
cher, platter Hand) liegen «быть совершенно ясным, очевидным»
(ср. русск. как на ладони), an die Hand geben «внушать кому-
либо что-либо, доверять кому-либо что-либо», an die Hand gehen
«помочь кому-либо» (ср. русск. подать руку помощи), an der
Hand haben «иметь кого-либо помощником» (ср. русск. подруч-
ный), an der Hand des Buches «с помощью книги» и т. д., bei der
Hand sein «быть под рукой, быть наготове», bei der Hand haben,
zur Hand haben «иметь что-либо под рукой», zur Hand nehmen
«прибегнуть к помощи», unter der Hand, unter Hande haben
«иметь под рукой», von der Hand weisen «отклонять, отвергать»,
vorderhand «предварительно, пока». Нельзя утверждать, что
здесь перед нами примеры своеобразного развития значения
Hand самого по себе, скорее всего затемнение основного значе-
ния происходило внутри определенных сочетаний. Наш язык
изобилует подобными оборотами речи. В некоторых оборотах
первоначальное значение отдельных слов может быть восста-
новлено лишь с помощью истории языка, ср., например, das Bad
austragen «терпеть за чужую вину [букв, вынести воду после
купания]», einem ein Bad zurichten «втайне подвергнуть кого-
либо опасности [букв, приготовить баню]», einem das Bad ge-
segnen «задать баню, взбучку [букв, благословить купание]»,
einen Baren anbinden «наделать долгов [букв, привязать мед-
ведя]», einem einen Bart machen «расстроить чьи-либо планы
[букв, сделать кому-либо бороду]», einen Bock schiessen «допу-
стить ошибку [букв, застрелить козла]», einen ins Bockshorn jagen
«запугать [букв, загнать в козлиный рог]», er hat Bohnen gegessen
«он ничего не соображает, не слышит [букв, наелся бобов]»,
einen Fleischergang tun «проходить попусту, потратить время да-
ром [букв, проходить как мясник]», weder Hand noch Fuss haben
«быть негодным, не иметь ни складу ни ладу [букв, не иметь ни
Руки, пи ноги]», auf dem Holzwege sein «быть па ложном пути
[букв, быть па узкой лесной тропинке]»; einem einen Korb geben
«отказать кому-либо (особенно при сватовстве) [букв, дать
125
корзину]», Maulaffen feillialten «ротозейничать», einem etwas auf
die Nase binden «открывать кому-либо карты, [букв, привязать
что-либо к носу]», einem den Pclz waschen «намять бока [букв,
постирать шубу]», einem ein X fur ein U machen «провести кого-
либо, втереть очки [букв, выдать X за U]» и т. д.
§ 74.	Вся совокупность представлений, содержащаяся в душе
человека, стремится по возможности найти себе выражение
в словарном составе данного языка. Поскольку, однако, у ка-
ждого члена данной языковой общности имеется свой круг
представлений, реако отличающийся от других и непрестанно
подвергающийся значительным изменениям, то н б связанных
со словами представлениях непременно обнаруживается много
индивидуальных особенностей, обычно совершенно не учитывае-
мых при определении значений слов и словосочетаний. Так, на-
пример, слово «лошадь» имеет одинаковое для всех значение»
поскольку все соотносят это слово с одним и тем же предме-
том; все же нельзя отрицать, что всадник или кучер, или зоолог,
каждый по-своему, свяжет с этим словом более богатое смыс-
ловое содержание, нежели человек, не имевший дела с ло-
шадьми. Представление об отношении отца к своему ребенку
складывается из целого ряда моментов, которые не всегда одно-
временно присутствуют при употреблении слова «отец». Можно
найти для этого слова вполне приемлемое с физической и юри-
дической точки зрения определение, и все же как раз того, что
составит сущность отцовства согласно такому определению, не
окажется в том комплексе представлений, который связан
с этим словом у ребенка. Эти расхождения особенно за-
метны в отношении вкусов и этических оценок. Невозможно
свести к единому, общезначимому и неоспоримому поня-
тию все то, что отдельные лица подразумевают под красивым
и безобразным, под хорошим и плохим, под добродетелью и
пороком.
Поскольку круг представлений каждого лица прикреплен
к имеющимся в его распоряжении словам, постольку присущая
словарю совокупность значений необходимо ориентируется на
совокупность наличествующих в пароде представлений и претер-
певает изменения вместе с нею. Значения слов всегда приспо-
собляются к данной ступени развития культуры. Это происхо-
дит не только путем образования новых слов для новых предме-
тов и явлений и не только путем переноса названий старых пред-
метов и явлений на сходные с ними новые предметы и явления»
как, например, в случае со (стальным) пером; существует еще
множество незаметных сдвигов, являющихся непосредственным
следствием перемен в области культуры, хотя на первых порах
эти сдвиги и не могут рассматриваться как изменение значения.
Так, название судна могло сложиться в эпоху, когда в ходу
были еще примитивнейшие суда, и затем сохранилось вплоть ДР
появления крупнейших и сложнейших судов. Л1ы не усматриваем
126
в таких случаях перемены значения и все же не может быть
сомнений в том, что связанные с судами представления измени-
лись. Аналогично обстоит дело со всякими обозначениями орудий,
одежды, строении и т. д. Ср., далее, такие обозначения должно-
стных лиц, как лат. aedilis «эдил», quaestor «квестор», нем.
Herzog «герцог», Graf «граф», Bischof «епископ», либо учре-
ждений, как, например, лицей, академия. Непрерывным смысло-
вым изменениям подвергаются также слова, выражающие эти-
ческие, эстетические, религиозные и философские предста-
вления.
ГЛАВА V
АНАЛОГИЯ1
§ 75.	Как уже отмечалось в гл. I, в нашей психике проис-
ходит взаимопрнтяжение отдельных слов, вследствие чего слова
образуют в ней множество более или менее крупных групп. Это
взаимное притяжение всегда основано на частичном совпадении
звучания или значения отдельных слов, либо и звучания и зна-
чения одновременно. Отдельные группы не существуют неза-
висимо друг от друга, на деле имеются более крупные группы,
включающие в себя некоторое число более мелких групп, и все
они взаимно перекрещиваются. Мы выделим две главные
группы, которые будем называть вещественными и ф о р-
м а л ь н ы м и.
Вещественную группу образуют, например, различные па-
дежи одного существительного. Эту группу можно в свою оче-
редь разбить на меньшие группы по двум различным призна-
кам: либо противопоставив падежи единственного числа паде-
жам множественного числа (двойственного числа), либо проти-
вопоставив формы именительного падежа (ед., мн. и дв. ч.)
формам других падежей; обе группировки перекрещиваются,
Гораздо более многообразную систему подчиняющих и подчи-
ненных, а также и взаимно перекрещивающихся групп образуют
формы глагола, в особенности греческого. Более крупные веще-
ственные группы, обладающие уже не столь тесными внутрен-
ними связями, могут также возникать за счет соединения слов,
соотносящихся между собой по значению. Частичному соответ-
ствию значения, как правило, сопутствует и частичное соответ-
ствие звучания, которое в свою очередь обычно основывается
на этимологическом единстве. Однако существуют и такие ве-
щественные группы, которые построены исключительно на зна-
чении, а не на звучании; ср. нем. Ochse (Stier) «бык (вол)» —
Kuh «корова», Мапп «муж» — Weib «жена», Knabe «мальчик» —
Madchen «девочка», Vater «отец» — Mutter «мать», Sohn «сын» —
1 Ср. Misteli, Lautgesetz und Analogie (см.стр. 87). V. Henry, Etude
sur 1’analogie en general etsur les formations analogiques de la langue grecque,
Paris, 1883; Wheeler, Analogy and the scope of its application in language,
Ithaca, 1887.
128
Tochter «дочь», Bruder «брат» — Schwester «сестра», Monch «мо-
нах» — Nonne «монахиня»; alt «старый» — neu «новый» или jung
«молодой», diinn «тонкий, жидкий» — dick «толстый» или dicht
«густой», hier «здесь» — da «там» и вообще все противоположно-
сти, sein «быть» — werden «становиться» — machen «делать»;
sterben «умирать» — Tod «смерть»; gut «хорошо» — besser
«лучше»; bin «есмь» — ist «есть» — war «был»; гр. браш
«вижу» — eioov «увидел» —бфор.а1 «увижу».
Формальными группами я называю, например, сумму всех
имен действия, всех форм сравнительной степени, всех имени-
тельных падежей, всех форм первого лица глагола и т. д.
И здесь мы тоже встречаем большие группы, включающие в себя
меньшие; так, например, последняя группа включает в себя
1-е лицо единственного числа изъявительного наклонения на-
стоящего времени, 1-е лицо единственного числа конъюнктива
настоящего времени и т. д. Необходимо, следовательно, разли-
чать более близкие и более отдаленные связи. Связь функцио-
нального сходства со звуковым у формальных групп далеко не
столь регулярна, как у вещественных. Обычно формальные
группы распадаются на несколько меньших групп, из которых
каждая в отдельности поддерживается не только функциональ-
ным, но еще и звуковым сходством, в то время как между со-
бой они различаются; ср. формы дат. п. в лат. libro, anno —
mensae, rosae — paci, luci и т. д. В зависимости от большей или
меньшей степени звукового сходства более мелкие группы опять-
таки подчиняются более крупным, ср. формы претерита силь-
ных глаголов в немецком gab, nahm — bot, log — briet, riet
и т. д., которые, несмотря на различия, все же обнаружи-
вают между собой и известное сходство, что отличает их
от форм претерита слабых глаголов sagte, liebte и др.
Вещественные группы, как правило, перекрещиваются с фор-
мальны ми.
§ 76.	В группы объединяются не только отдельные слова, но
также и аналогичные пропорции между различными
словами. Толчком для образования таких групп пропорций, пред-
ставляющих собой в то же время своего рода пропорцио-
нальное уравнение, является прежде всего только что
упомянутое перекрещивание вещественных и формальных групп.
Основанием уравнения является при этом сходство значения
у вещественного элемента, с одной стороны, и совпадение фор-
мального элемента — с другой, вследствие чего мы будем назы-
вать этот вид пропорциональных групп вещественно-фор-
мальны м и. В этих группах может иметь место также и зву-
ковое совпадение обоих элементов, вещественного и формаль-
ного; ср. нем. Tag : Tages : Tage = Arm : Armes : Arme = Fisch :
Fisches : Fische; fuhren : Fiihrer : Fiihrung — erziehen : Erzieher :
Erziehung и т. д., либо с допустимой во всякой пропорции
перестановкой средних членов: Tag : Arm : Fisch = Tages :
9 Зак. 606. Г. Пауль
Г29
Armes : Fisches и т. д. Звуковое сходство может, однако, ограни-
читься лишь вещественным элементом, ср. нем. gebe: gab =
sage : sagte = капп : konnte; лат. mensa : mensam : niensae =
hortus : liortum : horti = nox : noctem : noctis и т. д., нем. rau-
ben : Raub = ernten : Ernte = sacn : Saat = gewinnen : Gewinst;
соответственно: gebe : sage : kann = gab : sagte : konnte н т. д.
Гораздо меньшую роль играют уравнения, где звуковое сход-
ство ограничено лишь формальным элементом, например нем.
gut : besser = schon : schoner, или уравнения, где вовсе отсут-
ствует звуковое сходство, как нем. bin : war = lebe : lebte, гр.
6paco:siSGU = т 6 77 то co: зтиОа.
Пропорциональные группы могут возникнуть также между
формами, принадлежащими к одной вещественной группе, если
только возможно провести членение этих форм с разных точек
зрения. Так, падежи имени существительного единственного чис-
ла могут вступить в пропорцию с падежами множественного
числа: лат. hortus : horti : horto = horti : hortorum : hortis. Более
многообразные пропорции образует глагольная система. Можно,
например, составить уравнения вроде лат. amo : amas = amavi :
amavisti = amabam : amabas и т. д. Таким образом, здесь от-
сутствует различие вещественного элемента в соответственных
членах, как то имеет место в вещественно-формальных пропор-
циональных группах, а вместо этого выступает частичное раз-
личие в функции формального элемента наряду с частичным
сходством. К сходству функций и здесь может присоединиться
звуковое сходство, ср. лат. amabam : amabas — amaveram : ama-
veras.
Другой вид пропорциональных уравнений основан на чере-
довании звуков; ср. нем. Klanges (фонетически klannes): Klang
(фонетически klank) = singe : sang = hange : hangte и т. д. или
Spruch : Spriiche = Tuch : Tiicher = Buch : Biichlein и т. д. (чере-
дование велярного и палатального ch). Члены каждой пропор-
ции образуются здесь из слов, этимологически между собой
связанных и поэтому обнаруживающих в своем вещественном эле-
менте сходство в значении и в звуковой форме наряду со звуко-
вым различием, соответственно повторяющимся во всех осталь-
ных пропорциях. Значение формальных элементов не играет при
этом никакой роли. Ограничиваясь рассмотрением примеров
вроде нем. Klanges : Klang = Sanges : Sang = Dranges : Drang,
мы не сможем точно определить, с какими пропорциональными
уравнениями мы имеем дело, так как примеры этого типа на-
поминают скорее вещественно-формальные уравнения. Если же
мы хотим рассмотреть еще и чередование звуков, то его сле-
дует выявлять на совокупности слов, которые в плане функ-
циональных отношений не имеют между собой ничего общего,
обнаруживая тем самым свою независимость от значения. Про-
порциональные группы этого вида мы назовем вещественно-
звуковыми или этимологи чески - з в у ков ы м п.
130
Eme один вид пропорций образуется от синтаксических
сочетаний. Этот вид отличается от уже рассмотренных тем,
что связь членов, из которых складываются отдельные пропор-
ции, вносится в психику извне. Связь аналогичных пропорций
между собой также создается лишь благодаря их взаимопритя-
жению в нашей психике. Так, например, ассоциируются предло-
жения вроде нем. spricht Karl «говорит Карл», schreibt Fritz
«пишет Фриц» и т. д. (со сказуемым на первом месте) или со-
четания вроде лат. pater mortuus «умерший отец», filia pulchra
«красивая дочь», caput magnum «большая голова» (с согласо-
ванием в роде, числе и падеже), при этом возникают уравнения:
spricht: Karl = schreibt: Fritz и pater: mortuus = filia : pulch-
ra = caput : magnum. С внешней формой синтаксического со-
четания ассоциируется ощущение определенной функции, и за-
тем эта функция совместно с внешней формой образует те узы,
которые связывают пропорции воедино. Все синтаксические
функции могут быть абстрагированы лишь из таких пропорций.
Поэтому синтаксические пропорциональные группы являются
в то же время одной из необходимых предпосылок для возник-
новения формальных и вещественно-формальных групп отноше-
ний. Родительные падежи, к примеру, не могли бы составить
группу, если бы не существовало таких сочетаний, как нем. das
Haus des Vaters «дом отца», der Bruder Karls «брат Карла» и т. д.
§ 77.	Вряд ли найдется хоть одно слово в каком-нибудь
языке, которое не входило бы ни в одну из описанных групп.
В языке всегда найдутся другие однородные в каком-либо от-
ношении слова, к которым сможет примкнуть данное слово. Но
в смысле большего или меньшего многообразия связей, в кото-
рые слово вступает, и в смысле ограниченности этих связей от-
дельные слова значительно отличаются друг от друга. Объеди-
нение в группу протекает с тем большей легкостью и становится
тем более устойчивым, чем больше сходства в значении и в зву-
ковой форме, с одной стороны, и чем прочней запечатлелись эле-
менты, способные образовать группу, — с другой стороны. Что
касается последнего момента, то для образования групп пропор-
ций важна, во-первых, частота единичных слов и, во-вторых,
количество возможных аналогичных пропорций. Там, где отдель-
ные элементы недостаточно интенсивны или сходство их между
собой слишком мало, они или вовсе не объединяются в группу,
или же связь оказывается непрочной. При этом опять-таки воз-
можны различные градации.
§ 78.	Группы пропорций, достигшие известной степени проч-
ности, имеют исключительное значение для речевой деятель-
ности и для развития языка в целом. Учитывая этот фактор лишь
тогда, когда он начинает вызывать изменения в языковом узусе,
Мы явно недооцениваем его роль в жизни языка. Коренная
ошибка старого языкознания заключалась в том, что оно
трактовало всякою речь, поскольку она не отклоняется от
9*
131
установившегося узуса, как нечто воспроизводимое лишь чисто
мнемонически, при помощи памяти, а, исходя из такой трактовки,
оно не могло составить себе правильного представления о роли
пропорциональных групп в преобразовании языка. Правда, еще
Гумбольдт настоятельно подчеркивал, что говорение — это не-
прерывное творчество. Однако и по сей день попытки сделать
практические выводы из его взглядов наталкиваются на энер-
гичное и нередко весьма неразумное сопротивление.
Слова и группы слов, употребляемые нами в речи, лишь от-
части производятся путем одной только мнемонической репро-
дукции того, что было воспринято раньше. Почти такую же роль
играет при этом комбинаторная деятельность, осно-
ванная на существовании пропорциональных групп.
Это комбинирование напоминает решение пропорцио-
нального уравнения, когда, зная ряд привычных про-
порций, мы свободно создаем по образцу этих отношений иско-
мый второй член пропорции, первый член которой нам также
известен. Этот процесс мы называем о б р а з о в а н и ем по ана-
логи и. Не приходится сомневаться в том, что мы не только
обладаем способностью производить с помощью пропорциональ-
ных групп множество форм и синтаксических сочетаний, ни-
когда не поступавших в нашу психику извне, но и на самом деле
производим эти формы и сочетания, производим на каждом
шагу и весьма уверенно, даже не замечая того, что при этом
мы покидаем твердую почву известных фактов. Будет ли при
этом произведено нечто уже имевшее место в языке или же не-
что ранее не существовавшее, — от этого характер данного про-
цесса не изменится. Будут ли эти новообразования противоре-
чить тому, что уже было принято в языке, — это само по себе
тоже не имеет значения; достаточно того, чтобы данный индивид
не ощущал противоречия с тем, что было им усвоено раньше.
Бывают, правда, и такие случаи, когда внесение извне уже имело
место ранее, но последствия этого оказались слишком слабыми,
чтобы воспринятое могло вновь всплыть в сознании без по-
мощи пропорциональной группы, к которой примкнул этот факт.
§ 79, Вряд ли потребуются особые доказательства, чтобы
признать тот факт, что, произнося предложения, мы очень
редко заранее выучиваем их наизусть и что з большинстве слу-
чаев они образуются в самый момент речи. При систематиче-
ском изучении какого-либо иностранного языка мы получаем
правила, по которым отдельные слова складываются в предло-
жения. Однако каждый учитель, хоть сколько-нибудь считаю-
щийся с законами педагогики, никогда не позабудет тут же
дать и примеры на эти правила, то есть образцы, по которым
затем можно самостоятельно строить предложения. Воздействие
правил и воздействие образцов взаимно дополняют друг друга,
и этот педагогический процесс свидетельствует о том, что кон-
кретные образцы, несомненно, обладают известными преимуще-
132
сТВами, которых нет у абстрактных правил. При естественном
усвоении родного языка правила как таковые нам не преподно-
сятся, но зато мы получаем некоторое число образцов. Мы
слышим известное количество одинаково построенных предло-
жений, которые с течением времени объединяются у нас в группы.
Хотя конкретное содержание отдельных предложений постепенно
стирается в памяти, но то, что составляет общий для них эле-
мент, с каждым разом вновь закрепляется в ней благодаря по-
вторению, и таким путем из образцов бессознательно абстра-
гируется правило. Именно потому, что нам не дали никакого
правила извне, единичного образца оказывается недостаточно,
нам нужна целая группа образцов, причем их конкретное со-
держание для нас безразлично. Ведь только таким образом
и может сложиться представление о применимости образца
к целому ряду конкретных случаев, — представление, благо-
даря которому отдельный индивид чувствует себя вправе само-
стоятельно строить свои собственные предложения. Применяя
какое-либо выученное нами правило в течение довольно долгого
времени, мы постепенно приобретаем способность пользоваться
им бессознательно. После этого нам уже не нужно припоми-
нать ни правило, ни какой-либо образец, и тем не менее мы
строим вполне правильные предложения. Таким образом, мы
окольным путем вновь приходим, — по крайней мере с точки
зрения обычного практического пользования языком, — к тому
же состоянию, в котором находится человек, никогда не изучав-
ший грамматики.
Лицо, имеющее в своем распоряжении одни только образцы,
находится в менее выигрышном положении по сравнению с ли-
цом, которому одновременно сообщили и правило и образцы;
положение первого невыгодно прежде всего потому, что в отли-
чие от последнего он не имеет предварительных сведений о пре-
делах применимости своих образцов. Так, например, тот, кто
впервые услыхал немецкий предлог in «в» в сочетании с вини-
тельным падежом и затем несколько раз подряд слышит его все
в том же сочетании, легко может счесть это за общее правило
употребления данного предлога; тому же, кто слышит его по-
переменно то с винительным, то с дательным падежом, понадо-
бится еще некоторое время, чтобы разобраться, в чем тут раз-
ница, и сначала он, быть может, будет употреблять оба сочета-
ния как попало. В этом случае цель будет гораздо быстрее до-
стигнута с помощью правила. Возможность подобного смешения
Двух групп, которые, согласно узусу, следует отличать друг от
Друга, тем более вероятна, чем тоньше логическое различие, ко-
торое здесь необходимо себе уяснить, и чем больше при этом
остается простора для субъективных догадок. Распространение
образца, по которому строится какая-то группа, на другую, род-
ственную ей группу, особенно легко может произойти в тех слу-
чаях, когда одна группа значительно превосходит другую по
133
частоте охватываемых ею явлений. Наконец, многое из того, что
употребляется в нашей речи, вообще стоит особняком, не подчи-
няясь ни одному сознательно выведенному правилу и не входя
ни в одну бессознательно возникшую группу. А все то, что не
находит себе поддержки в какой-нибудь группе или же связано
с ней весьма слабо, в конечном счете оказывается неспособным
устоять перед сильным влиянием более обширных групп, если
только частое повторение не оставляет в нашей памяти особо
прочный след. Приведем пример: в немецком языке, как и в дру-
гих индоевропейских языках, действует правило, согласно кото-
рому из двух зависящих от одного глагола дополнений одно
стоит в винительном, другое—в дательном падеже. Однако на-
ряду с этим встречаются отдельные случаи — раньше их было
больше, — когда оба дополнения стоят в винительном падеже.
Эти случаи приходилось и теперь еще приходится заучивать
особо. Вследствие противоречия с общим правилом языковое
чутье начинает колебаться, и в конце концов это может при-
вести к исчезновению этих спорадически встречающихся кон-
струкций. В наши дни унифицированную конструкцию er lehrt
mir die Kunst «он обучает меня искусству [делать что-либо]»
можно услышать почти так же часто, как и er lehrt mich die
Kunst, а старое ich verhehle dich die Sache «я утаиваю это от
тебя», как говорили еще в период средневерхненемецкого, теперь
и вовсе не услышишь, — все говорят только ich verhehle dir.
§ 80. Творческая деятельность отдельного индивида играет
весьма важную роль также и в области словообразова ния
и в еще большей степени — в области флексии. Произнося
формы имен и глаголов, мы лишь очень редко воспроизводим их
чисто мнемонически; некоторые из них мы никогда раньше не
произносили и даже не слыхали, другие слыхали так редко,
что никак не смогли бы вновь припомнить их, не прибегая к по-
мощи тех групп, к которым они примыкают. Однако обычно
дело обстоит так, что производство и воспроизведение взаимо-
действуют друг с другом, причем соотношение этих двух процес-
сов бывает весьма различным.
Действие аналогии особенно ясно видно при систематическом
усвоении форм флексий какого-либо чужого языка. Мы заучи-
ваем наизусть известное число парадигм, а затем запоминаем
лишь такое количество форм каждого отдельного слова, какое
необходимо для того, чтобы опознать его принадлежность к той
или иной парадигме. Иногда для этого достаточно одной-
сдинственной формы. Остальные формы мы образуем в тот
момент, когда они нам нужны, согласно парадигме, то есть по ана-
логии. Для этого нам сначала надо иметь перед собой заучен-
ную парадигму. Однако после того, как мы уже образовали
довольно большое количество форм по этой парадигме и эти
формы в свою очередь оставили след в нашей психике, образо-
вание в дальнейшем происходит само собой, и слово, сыгравшее
134
роль парадигмы, уже не возникает при этом в нашем сознании.
Процессу образования начинают теперь способствовать также
и формы, образованные ранее от других слов, и в конце концов
мы осознаем только общин для всех этих слов формальный эле-
мент, в то время как отличные друг от друга вещественные
элементы взаимно погашаются в сознании. С этого времени
говорящий в речевом процессе начинает применять формы флек-
сии примерно так же, как человек, овладевший ими в процессе
естественного усвоения родного языка. Это естественное усвое-
ние ведет менее прямым, но в конечном счете столь же верным
путем к той же самой цели. Стремление связать формальные
элементы с каким-нибудь определенным вещественным элемен-
том здесь с самого начала отсутствует, и совокупность всех
возможных форм никогда не выстраивается в один упорядочен-
ный ряд. Никто не учит нас, что то или иное слово должно из-
меняться в соответствии с каким-либо другим словом. Мы видим,
что известное количество форм от различных слов строится
единообразно, и этого достаточно, чтобы мы почувствовали себя
вправе соблюдать это единообразие и в дальнейшем, по отно-
шению к другим словам. После того как известное количество
слов твердо запечатлелось у нас в памяти во всех своих фор-
мах и эти формы объединились в группы, наше языковое чутье
находит вполне естественным, что и формы других слов тоже
примыкают к подобным группам; так, например, к именитель-
ному или родительному падежу существительного примыкают
в качестве необходимого дополнения все другие его падежи.
Потому-то мы и не воспринимаем каждую падежную или гла-
гольную форму как особое слово, а относим весь комплекс со-
ответствующих форм к обычной исходной форме существитель-
ного или глагола (именительный падеж, инфинитив).
В области словообразования дело обстоит несколько иначе,
чем в области флексии. Одни словообразовательные типы под-
даются воспроизведению по аналогии так же легко и просто,
как и формы флексий; в качестве примера можно, в частности,
назвать образование сравнительной и превосходной степени из
степени положительной. В рамках других типов имеющиеся
в нашем распоряжении слова вызывают у нас лишь ограничен-
ное количество образований по аналогии, и, наконец, есть типы,
не вызывающие вовсе никаких аналогий. Эти различия обуслов-
лены просто тем, что не весь имеющийся в наличии языковой
материал в одинаковой степени способен образовывать группы *.
§ 81. Поскольку большинство употребительных в языке форм
можно распределить по пропорциональным группам, то вполне
естественно, что с помощью пропорций часто должны образо-
вываться формы, которые употреблялись в языке уже раньше.
1 В связи с этим ср. мою работу «Uber die Aufgaben der Wortbildungs-
lehre» в «Sitzungsber. der philos.-phil. Klasse der bayer. Akad. d. Wiss.», 1896,
стр. 692 и c.i.
136
Однако если бы это всегда было так, то, с одной стороны, все
потенциально заложенные в пропорциях формы обязательно
были бы однажды образованы, а с другой стороны — язык дол-
жен был бы обладать столь совершенной и гармонической систе-
мой форм, какой на самом деле ни в одном языке не встречается;
там же, где параллельно существуют разные типы слово- и фор-
мообразования, различные типы склонения и спряжения, различ-
ные способы образования имени действующего лица от глагола
и т. д.,—там соответствующие формы разных типов никогда не
могли бы быть аналогичны друг другу; тогда каждая отдельная
форма обязательно была бы столь четкой, что по ней можно
было бы с полной уверенностью определить, к какому из имею-
щихся типов относится соответствующее слово. Коль скоро та
или иная форма по своему облику может принадлежать к не-
скольким типам, то это значит, что исходя из нее можно образо-
вать и все другие соотносящиеся с ней формы. Какая из раз-
личных применимых в этом случае пропорций возобладает над
другими, — это будет зависеть всецело от существующего ме-
жду ними соотношения сил.
Слово или форма, образованные с помощью пропорции, не
встречают никаких препятствий в нашей психике, если функ-
ция, ради которой они создаются, до сих пор еще совсем не
имела языкового выражения. Впрочем, препятствий не возникает
и тогда, когда в языке уже имеется какое-то употребительное,
но несходное со вновь образованным выражение, которого, од-
нако, данный индивид никогда не слыхал (а с относительно
малораспространенными словами это случается нетак уж редко).
Если же это употребительное выражение уже было однажды
воспринято и содержится в памяти, то здесь все зависит от со-
отношения сил, которое и решает вопрос о том, что произой-
дет, когда индивиду понадобится та или иная языковая форма:
возникнет ли она в сознании путем простого воспроизведения
или же с помощью пропорции При этом дело может обстоять
и так, что сначала берет верх образование по пропорции; однако
установленная ранее связь с сохранившейся в памяти обычной
формой еще настолько сильна, что через некоторое время мы
все же замечаем противоречие между новообразованием и за-
печатлевшейся в памяти формой. Тогда нам приходит в голову,
что мы собирались сказать или уже сказали что-то неправиль-
ное. Таким образом, это—одна из разнообразных причин того,
почему в нашей речи иногда получаются оговорки. Следует при-
знать за оговорку и тот случай, когда говорящий не может,—
даже и.задним числом, — самостоятельно заметить упомянутое
противоречие, однако сразу же осознает его, как только кто-ни-
будь другой хотя бы одним словом укажет ему на это несооТ’-
ветствие. Но иногда оставшийся в памяти след бывает настолько
слабым, что он не может конкурировать с образованием по ана-
логии, и оно беспрепятственно прокладывает себе путь.
136
Таким образом, благодаря функционирова-
нию групп каждому отдельному индивидуданы
весьма широкие возможности, а также и сти-
мулы, чтобы выходить за пределы уже приня-
того в языке. Следует отметить, что все созданное таким об-
разом оставляет после себя прочный след. Если действие таких
новообразований вначале еще и не является настолько силь-
ным и длительным, чтобы сделать возможным их непосред-
ственное воспроизведение, то оно, во всяком случае, облегчает
дальнейшее повторение точно такого же созидательного про-
цесса и способствует постепенному устранению препятствий,
которые могут стоять на пути этих новообразований. Подобного
рода повторения могут впоследствии восполнить то, чего, может
быть, еще не хватает вновь созданному материалу, и сделать
его тем самым достаточно весомым для непосредственного вос-
произведения.
§ 82.	Но подобные нарушения узуса, ограниченные рамками
речи отдельного индивида, всякий раз кажутся нам известной
смелостью, — при условии, что, внося нечто новое в обычную
языковую практику, они все же не вступают с ней в противо-
речие; там же, где такое противоречие налицо, оно восприни-
мается уже как ошибка. Такого рода ошибка может остаться
изолированным явлением и не войти в привычку; может слу-
читься и так, что она войдет в привычку, но впоследствии,
в процессе общения, данный индивид не будет больше ее повто-
рять, усвоив, — впервые или же заново, — общепринятую форму
выражения. Но, даже и укоренившись в речи индивида, она все
же, как правило, прекращает свое существование вместе с ним
и лишь с трудом переходит в речь других индивидов. Гораздо легче
поддаются усвоению такие новообразования, которые не проти-
воречат ни одному из уже существующих способов выражения;
в этом случае даже отдельный индивид действительно может
стимулировать возникновение нового. Что же касается замены
привычных способов выражения какими-то новыми, то здесь
дело обстоит совершенно так же, как и с изменением звуков
и с изменением значений слов. Изменение узуса может насту-
пить лишь тогда, когда внутри относительно узкой группы об-
щающихся индивидов спонтанно возникает одно и то же ново-
образование, которое становится достоянием довольно боль-
шого количества говорящих. Возможность подобного спонтан-
ного совпадения основывается на том, что относящиеся к языку
группы представлений у очень многих индивидов организованы
почти тождественно. Чем больше людей употребляют в своей
речи данное новообразование, тем легче оно может быть
усвоено другими, тем более общезначимым становится то, что
вначале воспринималось как ошибка.
Как в отношении фонетики и в отношении значений, прида-
ваемых словам, так и в области новообразований по аналогии
137
самые резкие отклонения от узуса наблюдаются в речи детей.
Чем менее полно и менее прочно запечатлелись те или иные
слова и формы, тем меньше препятствий встречает новообра-
зование, тем больше у него простора. Так, например, все дети
склонны употреблять регулярные и обычные типы слово- и фор-
мообразования вместо нерегулярных и более редких, которые
еще не закрепились в их памяти, в частности немецкие дети
склонны спрягать все глаголы по слабому спряжению. Если
с развитием индивида его стремление к новообразованиям все
более ослабевает, то это происходит, конечно, вовсе не оттого,
что он теряет способность создавать новообразования, а оттого,
что у него постепенно исчезает потребность в них, так как в его
распоряжение поступает все большее количество воспринятых
памятью форм, которые он может теперь употреблять там, где
раньше ему приходилось создавать новые. В области аналогии
отклонения детской речи тоже, как правило, не оказывают влия-
ния на дальнейшее общее развитие языка; однако иногда они
все же оставляют известные следы. В тех случаях, когда и сами
взрослые склонны создавать новообразования, стремление де-
тей к созданию новообразований выступает особенно сильно, и
как только необходимое сдерживающее влияние речи взрослых
отпадает, дети свободно отдаются этой склонности.
Новообразования по аналогии не сразу вытесняют существо-
вавшие ранее равнозначные формы. Трудно представить себе,
чтобы старая форма могла одновременно потускнеть в психике
всех индивидов сразу, и при том настолько, чтобы образование
по аналогии происходило бы беспрепятственно. На самом деле
некоторые индивиды всегда сохраняют старую форму, в то время
как другие уже пользуются новой. Но поскольку одни и другие
находятся в постоянном общении, рано или поздно должно про-
изойти выравнивание. Для этого необходимо, чтобы некоторому
количеству индивидов были известны обе формы. И лишь после
более или менее длительной борьбы между обеими формами
новообразование может утвердить свое безраздельное господство1.
1 Вундт рассматривает один из типов новообразований по аналогии в об-
ласти морфологии (другие типы он вообще не учитывает) в разделе «Измене-
ния звуков» и называет их «дистантными ассоциациями звуков» (I, 431 и сл.).
Он проводит параллель между ними и контактными ассоциациями звуков (асси-
миляция и др.). Такие параллели способны только ввести читателя в заблу-
ждение, так как эти два ряда явлений носят совершенно различный характер.
Из своих положений Вундт делает, между прочим, следующие выводы. Форму
нем. starben «умирали», заменившую в нововерхненемецком старое sturben,
Вундт объясняет тем, что имевшийся в sturben звук и был, по его словам,
индуцирован звуком а, имевшимся в форме starben, наподобие того, как при
превращении лат. octo «восемь» в ит. otto звук с уподобился последующему /.
Это безусловно неверно. Те, кто впервые образовал форму starben, вовсе не
думали о форме sturben, ибо в противном случае они стали бы пользоваться
именно ею. Новообразование могло исходить только от индивидов, еще недо-
статочно прочно усвоивших форму sturben. Хотя Вундт считает термин «упо-
добление» более подходящим для этого процесса, чем термин «образование
138
§ 83.	Поскольку новообразование по аналогии представляет
собой решение пропорционального уравнения, то ясно, что для
составления такой пропорции необходимо наличие по к р а н-
ней мере трех подходящих для этого членов. Каждый из
них должен в чем-то сопоставляться с другим; в данном случае
это означает, что с одним из членов он должен быть схож в от-
ношении вещественного элемента, с другим — в отношении эле-
мента формального. Так, например, в латинском можно соста-
вить уравнение animus : animi = senatus : х, но не animus : ani-
mi = mensa : x. Поэтому флексия того или иного слова может
испытать на себе аналогическое воздействие со стороны флексий
других слов лишь в том случае, если это слово обладает одной
или несколькими формами, образование которых совпадает
с образованием таких же форм у других слов. Впрочем, иногда
флексии слов влияют друг на друга и там, где подобного со-
впадения отдельных форм не наблюдается, но это явление уже
неправомерно называть образованием по аналогии. То или иное
окончание может быть распространено настолько широко, что
оно начинает восприниматься как некая норма для данной
формы флексии. Такое окончание переносится на другие слова
без поддержки со стороны одинаково образованных слов. По-
добного рода явление представляет собой, например, происшед-
ший в аттическом диалекте перенос окончания родительного
падежа -со из второго склонения на существительные мужского
рода первого склонения: iroXi-cu вместо -qa(tsq), как полагалось
бы в соответствии с гомеровским -аои дорическим а; совпадение
рода обоих типов оказалось здесь достаточным для того, чтобы
одна форма воздействовала на другую. Родительный падеж
двойственного числа в греческом третьем склонении заимствовал
свое окончание у второго склонения: тгоооЬ по образцу izzoiv.
В немецком окончание род. п. -s перешло на имена собственные
женского рода с окончанием -a: Bertas, Klaras. В английском,
шведском и датском окончание -s развилось в универсальный
показатель родительного падежа даже и для множественного
числа.
по аналогии», в действительности дело обстоит как раз наоборот. Ведь никто
не станет сомневаться и том, что ребенок, образующий по образцу нем. ich
darf неправильную форму wir darfen, делает это только потому, что он еще
не усвоил формы diirfen. Никто не станет отрицать также, что ученик, де-
лающий подобные ошибки в переводе на латинский (например, tutundi вме-
сто tutudi), допускает их только потому, что ему еще не запомнилась правиль-
ная форма. Как же можно упорно не признавать того, что интересующие нас
изменения в языке имеют ту же самую психологическую основу? Подход
к образованиям по аналогии как к дистантным ассоциациям звуков привел,
между прочим, к тому, что явления диссимиляции вроде гр.	вместо
рассматриваются у Вундта под рубрикой «контактные ассоциации», где
им явно пе место. Им более соответствовало бы выражение, аналогичное
понятию «контакт», хотя и не обязательно именно слово «дистантный». Бруг-
ман употребил для них термин «дистантная ассимиляция» и «дистантная дис-
симиляция».
139
Само собой разумеется, что новообразования возникают
также и на основе рассмотренных в § 76 пропорциональных
групп, которые складываются из форм слов, относящихся к од-
ной вещественной группе. В средневерхненемецком формы 3-го
лица множественного числа имеют следующий вид: изъявитель-
ное наклонение настоящего времени gebent, конъюнктив geben,
изъявительное наклонение претерита gaben, конъюнктив gaeben.
В нововерхненемецком по аналогии с тремя другими формами
изъявительное наклонение настоящего времени тоже приобрело
форму geben; наоборот, в позднем ср.-в.-нем. -ent проникло
также и во все остальные формы. 2-е лицо единственного числа
изъявительного наклонения претерита сильных глаголов, имев-
шее в средневерхненемецком своеобразную форму (du gaebe,
waere), было в дальнейшем преобразовано по аналогии с дру-
гими формами 2-го лица.
§ 84.	Насколько мне известно, исследователи пока что обра-
щают еще мало внимания на тот факт, что созидательная роль
аналогии проявляется также и в области чередования зву-
ков. Мы уже убедились в том, что чередование звуков является
в первую очередь следствием фонетических изменений, происхо-
дящих в тех случаях, когда один и тот же звук или группа зву-
ков в силу различных фонетических условий расщепляются на
несколько звуков. Пока эти условия остаются в силе и пока дей-
ствие фонетических изменений не встречает никаких препятствий
в виде других влияний, возникшие за счет этих изменений формы
могут образовывать пропорциональные группы, ср. примеры,
приведенные в § 76. Такое изменение звуков мы можем назвать
живым. Если же вызвавшие чередование условия отпадают, то
этимологически-звуковые пропорции уже не могут больше обра-
зовываться и чередование становится застывшим. Так, чередо-
вание h-g в нем. ziehen — Zug, gedeihen — gediegen уже не
обусловлено современным состоянием языка; первоначальная
причина, вызвавшая данное чередование, а именно свойственное
индоевропейскому состоянию подвижное ударение, давно уже
устранена. Правда, в таких случаях, как hoher — hoch, sehen —
Gesicht, geschehen — Geschichte, чередование звуков совпадает
с изменением их позиции внутри слога; но поскольку в большин-
стве случаев совершенно аналогичное изменение позиции уже не
сопровождается чередованием звуков (ср. rauher — rauh, sehen —
sah и sieht, geschehen — geschah и geschieht), то и чередование
h — g тоже следует признать мертвым. Иначе обстояло дело
в средневерхненемецком, где существовала не имевшая исклю-
чений закономерность, согласно которой звуку h в начале слога
должен был соответствовать в позиции после гласного звук, со-
ответствующий современному ch: ruher— rflch, sehen — sach, ge-
schehen — geschach; правда, в более раннем средневерхненемец-
ком перед s и t этот звук изображался как h (sihst, siht), но
140
позднее его и в этих случаях стали обозначать тоже с помощью
ch (sichst, sicht).
Вещественно-звуковые пропорциональные группы, точно так
же как и группы вещественно-формальные, обладают свойством
продуктивности. Так, например, трудно представить себе, что
каждый говорящий по-немецки заучивает два различных способа
произношения ch специально для каждого отдельного случая;
на самом деле здесь тоже взаимодействуют усвоение с помощью
памяти и творческое образование по аналогии, причем без со-
действия аналогии мы не смогли бы достичь той уверенности
в выборе чередующихся звуков, которой мы на самом деле об-
ладаем. Роль аналогии в чередовании звуков особенно явственно
видна на примере явлений сандхи. Чем иным, как не аналогией,
можно объяснить, например, тот факт, что произношение конеч-
ных согласных s, z, t, п во французском языке закономерно
варьируется в зависимости от того, с чего начинается последую-
щее слово, — с гласного или согласного? Можно, конечно, пред-
положить, что некоторое количество сочетаний вроде франц, nous
vendons — nous aimons, un fils — tin ami, возникших некогда за
счет фонетических изменений, передавалось с того времени от
поколения к поколению просто по памяти, — однако совершенно
ясно, что сюда относятся далеко не все употребительные ныне
и употреблявшиеся ранее звуковые сочетания такого рода. Тем
не менее это чередование регулярно соблюдается даже теми, кто
не занимался языком в школе, и остается в силе для любых
вновь возникших сочетанир! слов.
Путем функционирования этимологически-звуковых пропор-
циональных групп возникают в общем такие же формы, какие
могли бы образоваться путем фонетических изменений, лежащих
в основе этих групп. Однако иногда случается и так, что функ-
ционирование групп порождает формы, невозможные с точки
зрения фонетических законоз. Причиной этого является либо
перестановка заданных и искомых членов пропорции (хотя та-
кая перестановка в сущности неправомерна), либо сдвиг, про-
исшедший в результате более поздних фонетических изменений.
Во многих верхне- и средненемецких говорах действует зву-
ковой закон, согласно которому звук п в конце слога исчезает,
сохраняясь, однако, в конце слова, в случае если последующее
слово начинается с гласной, которая притягивает к себе это п,
ср., например, алеманск. е ros (ein RoB) — $-n 6b$t (ein Abend),
i du$ = ср.-в.-нем. ich tuon — du^-n-i. Таким образом, говорящие
на этих говорах привыкли к тому, что между словом, кончаю-
щимся на гласный, и словом, начинающимся с гласного, во мно-
гих случаях как бы вклинивается п, и вследствие этого звук п
начинает переходить на те случаи, где в прежнее время никакого
п не было. Так, например, в Швейцарии 1 встречаются сочетания
1 Ср. Winteler, Kerenzer Mundart, стр. 73, 140.
141
вроде wo-n-i «wo ich», s^-n-iss «so ist es», wiQ-n-q «wic ein»,so-n-i^
«so ein», bi-n-^m «bei ihm», tsiiq-n-Qm «zu ihm». To же явление
наблюдается в баденском говоре1 и в Швабии, в частности
в говоре местности Хорб2: bei-n-Qm «bei ihnen», zu^-n-enq «zu
ihnen», di ma-n-i «dich mag ich», lo-n-^ms «laB es ihm», gei-n-^ms
«gib es ihm», соответственно в баварской Швабии и в прилегаю-
щей части собственно баварской территории3: si-n-ist «sie ist»,
wie-n-i «wie ich» и т. д. В Каринтии тоже говорят ba-n-enk «bei
euch» 4. В старопроваисальском по аналогии с bon-bo и др. об-
разовалась побочная форма fon к fo (fuit) 5. Сюда же относится
гр. v ecpsAxurclxov, поскольку этимологически это явление не
оправдано.
В баварских говорах после гласного звук г превращается
(если он относится к тому же слогу) в ослабленное е (а).
В конце слова, перед гласным, с которого начинается следующее
слово, г сохраняется, так как второе слово перетягивает его
к себе. Поэтому говорят d(jr arm, но dQ jung, is, но$ hat, mei
bru^d^r odfjr i, но i od$ meTbruede 6. Вследствие этого возникают
сочетания вроде wi^-r-i «wie ich», ge-r-$ «gehe er», da sifj-r-i «da
sehe ich», ka^-r-i «kann ich», a^-r-i «abhin» = hinab7. Южно-
английские сочетания America-r-and England, idea-r-of также
вызваны оглушением конечного г. Ср.-в.-нем. jara, nflra, из ja,
nu+a, по-видимому, можно объяснить аналогией с отношением
da (из более древнего dar) к darane, wa к warane, hie к hierane,
sa к sarie.
Двойственность фонетической формы в контексте предложе-
ния, по-видимому, является именно той областью, в которой
чаще всего встречаются фонетические новообразования по ана-
логии. Однако это не единственная сфера их распространения.
Возникновение форм zoech, geschoech, hoech из zoehe, geschoehe,
hoehe в позднем средненемецком после того, как последние от-
бросили конечное е, вряд ли можно объяснить фонетическим
переходом h в ch; на самом деле эти формы подчинились в силу
аналогии уже ранее существовавшему чередованию hoch — ho-
hes, geschehen — geschach и др. Развитие форм sicht, geschicht
(в более старом написании siht, geschiht) из sihet, geschihet
объясняется, по-видимому, точно так же.
1 Ср. Heimburger, «Beitrage z. Gesch. d. deutschen Spr. u. Lit.», 13,
242.
2 Cp. Kauffman n, Geschichte der schwabischen Mundart, § 190.
0 Cp. S c h m e 11 e r, Mundarten Bayerns, стр. 134.
4 Cp. Lexer, Karntisches Worterbuch, стр. XIII.
6 Cp. Neumann, «Zschr. I. rom. Phil.», VIII, 257,
6 Cp. S c h m e 11 e г, стр. 141; S c h w a b 1, Die altbayerische Mundart, § 34.
7 Ср. также S c h m e 11 e г, стр. 142 и L e x e г, указ, соч., стр. XII.
ГЛАВА VI
ОСНОВНЫЕ СИНТАКСИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ1
§ 85.	Всякая речевая деятельность заключается в образова-
нии предложений. Правда, до сих пор еще не существует еди-
ного мнения о том, что следует понимать под самим словом
«предложение». Выдвигались самые различные определения.
Впрочем, нельзя не признать, что попытки найти вполне удовле-
творительное определение этого понятия действительно наталки-
ваются на своеобразные трудности. Данное мною ранее опреде-
ление гласило: предложение является выражением,
символом того, что в психике говорящего про-
изошло соединение нескольких представлений
или групп представлений, а также средством
возбуждения в психике слушателя такого же
соединения тех же самых представлений. Я из-
брал эту весьма общую формулировку, так как она позволяет
охватить все разнообразные типы предложений и ее можно про-
тивопоставить некоторым более узким формулировкам вроде рас-
пространенного заблуждения, будто бы во всяком предложении
обязательно должен быть глагол в личной форме. Сочетания
слов вроде лат. Omnia praeclara гага «Все прекрасное редко»,
Summum jus summa injuria «высшее право — высшая несправед-
ливость»; нем. Traume Schaume «Мечты, что пена», Ich ein Liig-
ner? «Я лжец?», Ich dir danken? «Я тебя благодарить?» я отношу
к предложениям точно так же, как и нем. Der Mann lebt; Er ist
tot «Этот человек живет»; «Он умер»2.
Мое определение оспаривали с разных точек зрения. Вундт
возражает в особенности против того, что предложение
1	В связи с этой главой, а также со следующими относящимися к синтак-
сису главами ср. Reckendorf, Zur allgenieinen Syntax, «Idg. Forschungen»,
10, 167. Рекепдорф затрагивает в этой работе некоторые особенности араб-
ского языка, подробно рассмотренные им в его труде «Die syntaktischen Ver-
haltnissc des Arabischen», Leiden, 1895—1898 и имеющие большое значение
для общего языкознания. Исследования Рекендорфа показывают, что общие
принципы, пол ученные при изучении индоевропейских языков, применимы
также н к семитическим языкам.
2	В пспидоевропепских языках, даже в тех, которые обладают четко вы-
раженными глагольными формами, предложения без глагола встречаются еще
чаще. Об арабском языке ср. Reckendorf, стр. 169.
143
выражает соединение представлений. По Вундту в основе пред-
ложения лежит скорее разложение уже присутствующего в созна-
нии целого на отдельные элементы; он утверждает, что предложе-
ние выражает произвольное расчленение некоего общего пред-
ставления на его составные части, логически соотнесенные друг
с другом. В ответ на это я хотел бы, во-первых, сказать следую-
щее: если даже в психике говорящего действительно сначала
происходит разложение единого целого, то в дальнейшем все-
таки снова имеет место соединение, и, следовательно, с этой
стороны мое определение нельзя оспаривать. Во-вторых, оно
справедливо и по отношению к слушающему, которого Вундт
упускает из виду, не обращая на него внимания ни здесь, ни
в других своих рассуждениях1. Между тем у слушающего от-
дельные слова сначала вызывают отдельные представления,
а соединение отдельных слов побуждает его установить связь
между этими отдельными представлениями. Но, кроме того,
нельзя согласиться и с тем положением, будто бы возникнове-
нию всякого предложения обязательно должно предшествовать
разложение уже имеющегося в сознании единого целого. По-ви-
димому, выдвигая свое определение, Вундт имел в виду предло-
жения самого общего характера, те, какие обычно приводятся
в качестве примеров в логике, но не играют никакой роли в окру-
жающей действительности (сам он приводит нем. предложение
das Gras ist griin «трава зелена»). С остальными предложениями
дело в большинстве случаев обстоит иначе. Возьмем прежде
всего предложения, передающие какое-нибудь чувственное вос-
приятие. Если кто-нибудь говорит Карл смеется, то при этом
дело может обстоять так, что говорящий увидел этого человека
лишь в ту минуту, когда тот уже смеялся, — и тогда трактовка
Вундта как будто бы верна. Однако здесь может иметь место
и другой случай: внимание говорящего сосредоточено на Карле
еще до этого момента, и лишь затем он замечает происходящее
с Карлом изменение; к этому случаю трактовка Вундта непри-
менима. Еще более очевиден следующий пример: некий человек
знает, что поблизости от него находится лев, однако в данную
минуту он не видит льва и даже не думает о нем; но вот он
слышит рев: это поступившее извне и существующее само по
себе слуховое впечатление пробуждает в нем представление
о льве; у него возникает предложение лев ревет; между тем
заранее данное общее представление ревущий лев здесь отсут-
ствует, и его разложения на элементы не происходит. Так обра-
зуется множество предложений, и в каждом из них соответ-
ствующие отдельным словам представления возникают в созна-
1 Требование о необходимости учитывать слушающего выдвигает также
и Дитрих (лингвистическое определение понятий «предложение» и «синтаксис»
в «Philos. Studien», 19, 93), который попытался удовлетворить это требование,
внеся в формулировку Вундта некоторые изменения.
Н4
нии не сразу, а одно за другим. Это становится особенно ясным,
в частности, тогда, когда мы анализируем ответы. Если А спра-
шивает кто победил?, а В отвечает победил Фриц, то этот во-
прос порождает в В сначала представление о том, что кто-то
победил, а это представление в свою очередь вызывает у него
представление о Фрице. Для утвердительных предложений
с отрицанием, для предложений побудительных и вопроситель-
ных определение Вундта совершенно непригодно. Касаясь
в дальнейшем более сложных типов предложений, Вундт сам от-
казывается от своего тезиса о том, что отдельные элементы пред-
ложения обязательно должны заключаться в некоем заранее
данном общем представлении *.
Более основательны возражения тех, кто замечает, что мое
определение годится также и для распространенных членов пред-
ложения, как, например, хороший человек. Поэтому многие тре-
буют, чтобы мое определение включало и положение, что пред-
ложение представляет собой нечто самостоятельное, замкнутое
в себе самом. Однако, сделав такую оговорку, мы вынуждены
были бы признать, что не можем рассматривать как предложе-
ния все те типы, которые обычно принято называть придаточ-
ными. И в самом деле, придаточное предложение является не
чем иным, как членом предложения, а в некоторых случаях вы-
ступает даже как часть такового. Однако то обстоятельство, что
оно может быть оформлено как самостоятельное предложение,
побуждает нас охарактеризовать его именно как предложение,
причем решающим моментом оформления принято считать при-
сутствие глагола в личной форме. К тому же, как мы увидим
в дальнейшем, граница между зависимым и самостоятельным
предложением не является четкой, она расплывчата. Так или
иначе, все это говорит о неустойчивости самого понятия «пред-
ложение»1 2. Для того времени, когда впервые складывалось
предложение и когда еще не было распространенных членов,
приведенное нами выше определение могло бы считаться удо-
влетворительным, а распространенные члены, — как мы это уви-
дим в дальнейшем, — отчасти и в самом деле развились из пред-
ложений.
§ 86.	Для выражения связи представлений в языке суще-
ствуют следующие средства: 1) простое соположение слов, со-
ответствующих определенным представлениям; 2) порядок слов;
3) различия в силе произношения отдельных слов, сильное или
1 См. раздел «Geschlossenc und offene Wortverbindungen», стр. 316 и сл.
2 Норейн (ср. «Vart SprSk», 51) пытается обойти эту трудность, вводя
Для законченного предложения термин «mening» (высказывание), с тем чтобы
°ставит[э слово «sals» (предложение) для обозначения придаточного. При-
мерно того же мнения придерживается Векслер («Gibt es Lautgesetze?», !7),
Который предлагает заменить термин «предложение» термином «высказыва-
ние».
|0 Зак. 606. Г. Пауль
145
бо.-ice слабое ударение (ср. нем. Karl kommt nicht «Карл не
придет» — Karl kommt nicht «Карл не придет»)} 4) модуляция
высоты тона (ср. ‘Карл придет — утвердительное предложение
и Карл придет? — вопросительное); 5) темп речи, обычно тесно
связанный с силой произношения и с высотой тона 1; 6) слу-
жебные слова, то есть предлоги, союзы, вспомогательные гла-
голы; 7) флективное изменение слов, где можно выделить два
случая: а) когда сами формы флексии обозначают характер
связи между словами (лат. patri librum dat «он дает отцу
книгу»); б) когда соотнесенность форм (согласование) указы-
вает на принадлежность слов друг к другу (лат. anima Candida
«честная душа»). Само собой разумеется, что из названных
средств выражения связи представлений два последних могли
сложиться лишь постепенно, в ходе длительного исторического
развития, тогда как первые пять уже с самого начала находи-
лись в распоряжении говорящего. Однако 2-й, 3-й, 4-й и 5-й спо-
собы тоже не всегда непосредственно зависят от естественного
протекания представлений и ощущений и определяются не
только нм, — они могут совершенствоваться и сами по себе,
в силу преемственности.
В зависимости от количества одновременно примененных
средств и от их четкости характер связи, которую следует уста-
новить между представлениями, может быть обозначен с боль-
шей или меньшей степенью точности. Со способом установления
связи между представлениями дело обстоит точно так же, как
и с отдельным представлением: и в том и в другом случае язы-
ковое выражение вовсе не обязательно должно быть адекватным
тому психическому состоянию, в котором находится говорящий и
которое он хочет вызвать в психике слушающего. Это языковое
выражение может быть гораздо менее четким и определенным.
§ 87.	Отсюда следует, что всякое предложение состоит по
меньшей мере из двух элементов. Эти элементы не-
одинаково относятся друг к другу, они отличаются по своей
функции. Их принято называть подлежащим и сказуе-
мым. Эти грамматические категории основываются на психоло-
гическом соотношении. Правда, мы должны отличать психо-
логическое подлежащее (или соответственно с к а-
з у е м о е) от грамматического2, поскольку, — как мы
1 Сюда же можно отнести и возникающие в ряде случаев паузы между
отдельны мн словами, с помощью которых обозначается более тесная или
более свободная связь между словами.
2 Возражения против подобного рода понятий выдвинул Марти в своей
работе «Uber die Scheidung von grammatischem, logischem und psychology-
schem Subjekt, resp. Pradikat» в «Archiv 1. systematische Philos.», Ill, стр. 174
h сл. Его доводы не смогли разубедить меня, и я не вижу необходимости из-
менять ход моих рассуждений. Приводимые им определения, восходящие
к античной логике и не учитывающие тех изменений, которые претерпети
в грамматике определяемые понятия, совершенно непригодны для лингвиста.
Ведь последний не только имеет право, по и обязан строить свою термин©*
1.46
увидим в дальнейшем на конкретных примерах, — они не всегда
совпадают. Но тем не менее их грамматические отношения
строятся лишь на основе отношений психологических. Психо-
логическое подлежащее — это та совокупность представлении,
которая с самого начала имеется в сознании говорящего
(думающего) и к которой затем присоединяется другая совокуп-
ность— психологическое сказуемое. По словам Штейнталя, под-
лежащее — это апперцепирующее, сказуемое — апперцепировап-
ное. Фон дер Габеленц («Zschr. f. Volkerpsychologie», 6, 378) со-
вершенно правильно характеризует оба элемента с точки зрения
слушателя. Штейнталь считает, что психологическое подлежа-
щее— это то, о чем говорящий побуждает думать слушателя, на
что он хочет направить его внимание; психологическое сказуе-
мое— это то, что он (слушатель) должен думать о подлежащем.
Однако подобное определение легко может привести нас к топ
упрощенной трактовке сказуемого, какая сплошь и рядом встре-
чается в наших грамматиках. Мы вынуждены поэтому придер-
живаться точки зрения, согласно которой в данном случае имеет
значение лишь то обстоятельство, что одно представление свя-
зывается в сознании с другим.
В настоящее время отношения между подлежащим и сказуе-
мым принято понимать в более узком смысле. Если сказуемое
выражено именем, то для нормального построения предложения
нам кажется необходимым, чтобы это сказуемое было отожде-
ствлено с подлежащим или чтобы оно обозначало более широ-
кое понятие, включающее в себя как подчиненное более узкое
понятие, соответствующее подлежащему, или же чтобы оно ука-
зывало на некое свойство, присущее подлежащему. Однако
в пословицах грамматическая форма соположения подлежащего
и сказуемого выражает отношения совсем другого рода; ср. нем.
ein Mann ein Wort «настоящий человек — хозяин своего слова»;
gleiche Bruder gleiche Карреп «два сапога пара»; viel Feind* viel
Ehr* «много врагов — много чести»; viele Kopfe viele Sinne
«сколько голов — столько умов»; viel Geschrei wenig Wolle «много
шуму, мало толку»; alter Fuchs alte List «старый хитрец — ста-
рые уловки»; klein Geld kleine Arbeit «гроши заработал, на грош
наработал»; ncuer Arzt neuer Kirchhof «новый врач — новое
кладбище»; heifie Bitte kalter Dank «просить мастер, а спасибо
не жди»; kurz Gebet tiefe Andacht «коротка молитва, да от
души»; roter Bart untreue Art «бородою рыж, нравом бесстыж»:
Gevatter iibern Zaun Gevatter wieder heriiber «муж co двора —
логию так, чтобы она соответствовала природе изучаемых им явлений, а при-
годность этой терминологии в практическом ее применении есть лучший пока-
затель того, насколько опа себя оправдывает. То же самое я должен заявить
и Вундту, который также отвергает мою точку зрения. Введенный им термин
♦Доминирующее представление» не может заменить существующую термино-
логию, Что именно следует обозначать таким образом — подлежащее или ска-
зуемое?
10*	Ы7
кум во двор»; Gluck im Spiel Ungluck in der Liebe «везет в кар-
тах — не везет в любви»; mit gefangen mit gchangen «грех по-
полам и беду пополам»; fruh gesattelt spat geritten «рано осед-
лали, да поздно поскакали»; allein getan allein gebiiBt «один
согрешил, одному и ответ держать»; аналогично в других индо-
европейских языках, ср. франц, bon capitaine bon soldat «хоро-
шие начальники — хорошие солдаты»; bonne terre mauvais chemin
«хорошая земля — плохая дорога»; longue langue courte main
«длинный язык, да руки коротки»; brune matinee belle journee
«пасмурное утро — хороший день»; froides mains chaudes amours
«холодные руки — горячая любовь»; feves fleuries temps de folies
«бобы в цвету — пора безумств»; soleil a la vue bataille perdue
«солнце в глаза — битва проиграна»; point d’argent point de
Suisse «нет денег, нет и швейцарцев»; англ, like master like man
«каков хозяин, таков и слуга»; one man one vote «настоящий
человек—хозяин своего слова»; small pains small gains «неве-
лики труды, невелики и плоды»; first come first served «кто пер-
вый пришел, того первого и обслужили» *. Подобные предло-
жения принято рассматривать как условные сокращенные заме-
нители сложноподчиненного предложения, и в соответствии
с этим между их составными частями ставится запятая; но хотя
их действительно можно перефразировать, заменив их описа-
тельно сложноподчиненными предложениями (wo viel Geschrei
ist, da ist wenig Wolle «где много шуму, там мало толку»
и т. д.), — это нас в данном случае не интересует: ведь их грам-
матическое оформление ничем не отличается от оформления та-
ких предложений, как нем. Ehestand Wehestand «брак не ра-
дость»; die Gelehrten die Verkehrten «ученые — люди мудреные»
и др. В предложениях, которые строят начинающие говорить
дети, простое соположение слов служит для выражения самых
разнообразных отношений. Штейнталь (Einleitung, стр. 534—
536) приводит примеры, известные ему из личного опыта; ср.
нем. Papa Hut «папа шапка», то есть «папа одел шапку», Мата
baba «мама бай-бай», то есть «я хочу спать у мамы»1 2. Когда
обстоятельства вынуждают нас говорить на иностранном языке,
которым мы недостаточно хорошо владеем, мы прибегаем по не-
обходимости к тому же самому примитивному средству общения
и, опираясь на ситуацию, добиваемся того, что нас понимают.
Так, например, произнося слова вино стол, можно дать понять
собеседнику, что он должен поставить вино на стол и т. п. Со-
вершенно ясно, что условия, побуждающие индивидов строить
1 В арабском языке отношения между двумя существительными, одно из
которых является подлежащим, а другое — сказуемым, значительно более
свободны, чем это обычно бывает в индоевропейских языках; ср. Recken-
dorf, IF, стр. 169; «Synt. Verh,», § 7. Примеры: переход между нами (длится)
три ночи; две ямы, одна из которых кровь (наполнена кровью).
2 Ср. также предложения, приводимые Вундтом в его книге (Wundt»
II, 312, 3).
на
такого рода предложения и способствующие тому, что слушаю-
щий отгадывает невыраженные в них отношения понятий,
имеются не только на первоначальных ступенях речевой дея-
тельности отдельного индивида или же всего человечества, ио
и во все времена. Если на более высоких ступенях развития
они ограничены лишь определенными пределами, то это происхо-
дит только потому, что в распоряжении говорящего имеются
уже более совершенные средства выражения.
§ 88.	Для различения подлежащего и сказуемого первона-
чально было лишь одно средство: сила ударения. В изоли-
рованном предложении психологическое сказуемое является бо-
лее важным элементом, вносящим нечто новое, и поэтому на него
всегда падает более сильное ударение. По-видимому, мы вправе
рассматривать это явление как закон, общий для всех времен
-и народов. Вторым средством различения мог бы стать поря-
док слов. В упомянутой выше работе (стр. 376) фон дер Га-
беленц высказывает мнение, что порядок расположения элемен-
тов, при котором сказуемое следует за подлежащим (если рас-
сматривать и то и другое как психологические категории), рас-
пространен повсеместно и не знает исключений *. Этот взгляд
кажется мне не совсем правильным; при рассмотрении данного
вопроса мы должны полностью отвлечься от тех языков и от-
дельных случаев, в которых расположение подлежащего и ска-
зуемого подчиняется сложившимся в результате традиции твер-
дым правилам. Мы имеем право подвергать рассмотрению только
такие случаи, когда элементы могут меняться местами, то есть
когда их место в предложении обусловлено не грамматиче-
скими, а исключительно психологическими нормами. Правда,
утверждение Габеленца о том, что стоящее на первом месте
грамматическое сказуемое всегда является психологическим
подлежащим, во многих случаях действительно оказывается
правильным, ср., например, стихи Гете: Weg ist alles, was du
liebtest, Weg, warum du dich betriibtest, Weg dein Gluck und
deine Ruh’ «умчалось все, что ты любил, все то, о чем ты слезы
лил, умчалось счастье и покой»; однако если мы говорим: ein
WindstoB ergriff das Blatt und weg war es «порыв ветра подхва-
тил листок, и умчался он далеко», то weg уже нельзя рас-
сматривать как психологическое подлежащее. Совпадение психо-
логического и грамматического подлежащего мы наблюдаем
и.в том случае, когда на замечание Miiller scheint ein verstan-
diger Mann zu sein «Мюллер, кажется, толковый человек» собе-
седник отвечает: ein Esel ist ег «дурак твой Мюллер»; и таких
случаев много. Правда, понятие, играющее роль подлежащего,
1	Противоположной точки зрения придерживается Вегенер (стр. 31 и сл.),
Который считает обычной нормой постановку на первое место сказуемого,—
взгляд, с которым я тоже не могу согласиться.
149
у же заранее присутствует в сознании говорящего \ но в тот мо-
мент, когда он начинает говорить, более значимое понятие, со-
ответствующее сказуемому, так выдвигается на первый план,
что говорящий произносит его в первую очередь и лишь затем
присоединяет к нему подлежащее. Это происходит довольно
часто, особенно когда понятие, соответствующее подлежащему,
уже фигурировало в разговоре; ср. приведенные примеры.
В этом случае дело обстоит гак, что, услыхав сказуемое, слу-
шатель, как правило, уже держит в уме соответствующее под-
лежащее, так что иногда оно может быть и вовсе опущено;
ср. нем. was ist Maier? — Kaufmann (ist er) «кто такой
Л1айер? — Купец». Однако сказуемое ставится вначале даже
и тогда, когда слушатель не подготовлен к восприятию опре-
деленного подлежащего, — причиной этого может стать эмо-
циональная взволнованность речи. В таких случаях внимание
говорящего сосредоточено всецело на главном представлении,—
так что в первый момент он забывает должным образом сориен-
тировать слушателя, и лишь затем ему приходит в голову, что
это было необходимо. Аналогичный психологический процесс
имеет место и при образовании тех предложений, в которых под-
лежащее сначала выражается местоимением, — причем слуша-
телю еше не ясно, с чем это местоимение соотносится, — и лишь
затем получает более определенное выражение; ср. ist sie blind,
meine Liebe? «так она слепа, моя любовь?» (Лессинг); sie hin-
dert nicht allein nicht, diese Binde «она вовсе не мешает, эта по-
вязка» (Лессинг); was fur ein Bild hinterlaBt er, dieser Scliwall
von Worten? «какое впечатление он оставит, этот поток красно-
речия?» (Лессинг); ср.-в.-нем. wie jamerlich ez stat, daz herelant
«в какое жалкое состояние она пришла, великая страна» (Валь-
тер фон дер Фогельвейде); si ist iemer ungeschriben, diu froude
die sie haten «она была неописуемой, та радость, какую они
испытывали» (Гартман фон Ауе); франц, elle approche, cette
mort inexorable «она приближается, эта неумолимая смерть»2.
Из сказанного явствует, что предложения с поставленным вна-
чале психологическим сказуемым родственны предложениям,
которые нам еще предстоит рассмотреть, — предложениям, в ко-
торых выражено вообще только сказуемое. Они представляют
собой аномалию по сравнению с порядком слов, преобладаю-
щим в спокойном повествовании или беседе, когда в начале
предложения стоит подлежащее, однако отрицать существование
такой аномалии невозможно, и она встречается вовсе не так
уж редко. Поэтому мы не можем рассматривать порядок слов
1	Я имею здесь в виду психологическое подлежащее в том смысле, как
о нем говорилось выше. Что касается грамматического подлежащего, то оно
нередко возникает в сознании позже, чем грамматическое сказуемое, напри-
мер тогда, когда мы воспринимаем какой-то процесс, еще не уяснив себе,
с каким предметом этот процесс происходит, ср. S i g w а г t, Die Impersona-
lien, стр. 18.
2	Ср. другие примеры у Вегенера (Wegener, стр. 41).
150
предложении как исконное средство различения подлежащего
и сказуемого, возникающее уже на первых ступенях развития
предложения L
§ 89. Точно так же, как и отдельные слова, предложения
могут иметь конкретное и абстрактное значения. Для
того чтобы какое-нибудь предложение было конкретным, доста-
точно, чтобы конкретным был один из его главных членов,—
психологическое подлежащее или психологическое сказуемое.
Обычно предложение приобретает конкретный характер именно
благодаря подлежащему. Конкретное и абстрактное предложе-
ния не обязательно должны отличаться друг от друга по своему
оформлению. Имея в виду человеческую природу вообще, мы
можем сказать der Mensch ist sterblich «человек смертен», —
точно так же, как, имея в виду отдельное лицо, мы говорим
der Mensch ist unausstehlich «этот человек несносен»; и лишь об-
щая ситуация и связь этого предложения с другими подсказы-
вают нам, что эти предложения носят различный характер.
Первое предложение можно было бы выразить и по-другому,
употребив множественное число: люди или все люди смертны.
Однако тогда оно уже перестанет быть абстрактным в собствен-
но м смысле этого слова; ведь все люди следует, пожалуй, пони-
мать скорее как выражение конкретное—«все живущие, суще-
ствующие люди». Если подлежащее конкретно, то предложение
не может быть абстрактным. Впрочем, в отношении сказуемого
при конкретном подлежащем возможны еще другие отличные
друг от друга случаи: сказуемое может мыслиться либо как
нечто вообще свойственное подлежащему, нечто постоянное или
повторяющееся, либо как нечто присущее ему лишь в определен-
ный момент. В первом случае мы имеем дело со своего рода
1 По мнению Вундта, ударение является главнейшим, даже решающим
фактором, который определяет расстановку слов. На стр. 359 он выдвигает
следующий тезис: там, где расстановка слов в предложении свободна, Fie
связана с какой-либо традиционной нормой или другими условиями, — там
слова располагаются согласно силе ударения, падающего па то или иное по-
нятие. Это в какой-то мере совпадает с затронутой на стр. 113, прим. 2
мыслью о том, чю естественной расстановкой слов является положение психо-
логического сказуемого вначале. Тезис Вундта явно неправилен. Стоит от-
крыть любую книгу, прислушаться к любому разговору, и мы встретим це-
лый ряд предложений, в которых наиболее значимое и несущее главное уда-
рение слово стоит не вначале, хотя по законам расстановки слов,— если
брать их сами по себе. — это вполне возможно. Наоборот, побудительной
причиной для постановки того или иного члена предложения на первое место
служит во многих случаях, пожалуй даже в большинстве, именно то обстоя-
тельство, что этот член является психологическим подлежащим и оно не несет
На себе сильного ударения, — если только рядом не стоит параллельно по-
строенное предложение, подлежащее которого противопоставлено ему по
смыслу. Примеры того, что в начале предложения ставится тот член, который
связывает его по содержанию с предыдущим предложением, то есть как раз
Психологическое подлежащее, я привожу в § 198. С моей трактовкой совпа-
дают также и замечания Рекгпдорфа о месте подлежащего и сказуемого
в арабском языке (Reckendorf, стр. 170).
промежуточной ступенью между абстрактным и конкретным
предложением, и за неимением более удачного обозначения для
этого типа я позволю себе воспользоваться выражением
абстрактно-конкретные предложения. И этому
различию тоже не обязательно должно соответствовать разли-
чие в форме выражения. Он говорит быстро может означать
«в данный момент он говорит быстро» или же «у него есть при-
вычка говорить быстро»; он не спешит может характеризовать
поведение человека в каком-то отдельном случае или же
обозначать постоянную черту его характера.
§ 90. Мы утверждали, что предложение должно состоять
по меньшей мере из двух членов; однако мы встречаем и такие
предложения, которые состоят только из одного слова или же
группы слов, образующей одну единицу, и это как будто бы
противоречит нашему утверждению. Это кажущееся противоре-
чие объясняется тем, что в данном случае один из членов — как
правило, психологическое подлежащее— представляет собой
нечто само собой разумеющееся и не получает поэтому особого
языкового выражения. Его можно восполнить из предшествую-
щего контекста. Прежде всего следует иметь в виду, что
в диалоге подлежащее очень часто может вытекать из высказы-
вания того собеседника, который задает вопрос. Ответ обычно
состоит из одного сказуемого, а подлежащее заключено в во-
просе или же весь вопрос является психологическим подлежа-
щим: 1) «кто тебя побил?» — «Макс»; 2) «так это был ты?» —
«да» (нет, конечно, разумеется). Реплики вроде согласен, все
равно, не важно, пожалуй, не может быть, странно, совершенно
верно, довольно, не удивительно, вздор, чушь, враки точно так
же могут выступать в роли сказуемого по отношению к выска-
зыванию собеседника. В некоторых случаях психологическим,
подлежащим является сама ситуация, то непосредственное на-
глядное представление, которое присутствует в данный момент
в сознании как творящего, так и слушающего; причем внима-
ние собеседника может быть привлечено, кроме того, еще и
жестами. Этим зрительным ощущением может быть сам гово-
рящий; ср. нем. Ihr Diener, gehorsamer Diener «Ваш покорный
слуга, к вашим услугам»; zu Befehl «слушаюсь», или лицо,
к которому обращена речь; ср. нем. willkommen «добро пожа-
ловать»; so traurig? warum so traurig? «(Вы) грустите? к чему
грустить?» Кроме того, сюда относятся возгласы, выражающие
удивление, страх и испуг, крики о помощи: ср. пожар (горит),
грабят, караул, а также целый ряд побудительных восклицаний,
и вопросы вроде чет или нечет? справа или слева? Слова принца,
которыми начинается драма Лессинга «Эмилия Галотти»: К1а-
gen, nichts als Klagen, Bittschriften, nichts als Bittschriften
«Жалобы и прошения, все одни только жалобы и прошения!» —
суть не что иное, как сказуемые; в роли подлежащего здесь вы-
ступают взятые им со стола письма. Предложения такого рода,
152
одночленные по своему языковому выражению, могут восприни-
маться говорящим и слушающим по-разному: то, что для говоря-
щего является психологическим сказуемым, воспринимается
слушающим скорее как подлежащее. Для того, кто при виде
горящего здания кричит пожар, подлежащим является сама
ситуация, а сказуемым — общее понятие «пожара»; наоборот,
для того, кто слышит крик пожар, но сам еще не успел увидеть
огонь, понятие «пожар» является подлежащим, а ситуация обра-
зует сказуемое. Возможны и такие предложения, в которых оба
собеседника воспринимают высказанное как подлежащее, а си-
туация выступает для них как сказуемое. Так, например, кто-то
встретил на улице ребенка и видит, что ему грозит опасность;
в этом случае он скорее всего ограничится возгласом ребенок!,
адресуя его тому лицу, которое за ребенком присматривает.
Этот возглас содержит лишь указание на предмет, к которому
говорящий хочет привлечь внимание, то есть является психоло-
гическим подлежащим, а роль сказуемого играет то, что увидит
человек, которого окликнули, если обращенный к нему возглас
действительно привлечет его внимание. Или другой пример:
если один из едущих в вагоне замечает, что его спутник забыл
при выходе свой зонтик, то ему достаточно воскликнуть ваш
зонтик! для того, чтобы его сосед сам восполнил недостающее
сказуемое ’. Изолированное обращение, произнесенное с целью
подозвать какое-нибудь лицо, предостеречь это лицо, попросить
его о чем-либо, пригрозить ему или же обратить его внимание
1 Вундт (Wundt, II, стр. 238 и сл.) упорно не хочет признавать, что
рассмотренные здесь формы выражения являются по своей природе предло-
жениями. Он называет их «эквивалентами предложений», причем аргументи-
рует это тем, что, определяя понятие предложения, мы якобы не имеем права
привносить в это определение все то, что находится за пределами сферы
языка и, следовательно, не выражено словами. В ответ на это мне хотелось бы
заметить, что в процессе языкового общения нам приходится примысливать
нечто такое, чего нет в словах как таковых, — причем не только в виде исклю-
чения, а почти всегда, ибо, как было мною изложено в § 51—60 (ср. также
§ 21), это явление обусловлено уже самой природой языка. Это применимо
также и к построению предложений. Если даже мы примем термин «эквива-
лент предложения», то все равно рассматриваемые нами формы выражения
могут стать таким эквивалентом только в том случае, если к ним примысли-
вается нечто впсязыковое. Пока слово пожар не вызывает у нас никаких дру-
гих впечатлений и мы думаем только о его значении, оно не является пи
предложением, ни его эквивалентом. Впрочем, Вундт не делает различий ме-
жду теми случаями, когда необходимо дополнить такое высказывание из са-
мой ситуации, и теми, когда оно соотносится с предшествующим контекстом,
выраженным языковыми средствами, и, следовательно, мы имеем дело с явле-
ниями, не выходящими за пределы сферы языка. Однако, как это ни странно,
в дальнейшем Вундт рассматривает восклицание типа нем. welch ein Mann
«какой человек!» уже не как эквивалент предложения, а как подлинное пред-
ложение (ср. стр. 256 и сл.), причем предложение атрибутивное. Здесь дей-
ствительно есть почто определительное, а именно слово какой, но и оно
является определительным лишь в том обычном смысле, в каком оно высту-
пает в полном предложении welch ein Mann ist das! «какой это человек!».
Более простое высказывание welch ein Mann, — хотя оно и состоит из не-
па то, что подошла его очередь совершить какое-то действие,
производимое многими липами поочередно, — является именно
таким беспредикатпым предложением, беспредикатпым с точки
зрения языкового выражения, но не в психологическом плане.
Однако рядом с глаголом во 2-м лице, при котором нет место-
имения-подлежащего, обращение можно рассматривать как под-
лежащее к этому глаголу. Согласно правилам пунктуации, мы
ставим запятую между словами Карл, иди сюда и иди сюда,
Карл, но не ставим ее между ты иди и иди ты, хотя никакой
разницы в отношениях здесь в сущности нет.
§ 91.	Теперь нам предстоит выяснить, как обстоит дело с так
называемыми безличными глаголам и. Вопрос о том,
следует ли их рассматривать как предложения без подлежа-
щего, поднимался не раз и является спорным. Критический раз-
бор высказанных по этому поводу взглядов читатель найдет
в работе Миклошича (М i k 1 о s i с h, Subjektlose Satze, изд. 2,
Wien, 1883). Статья Марти* 1 опирается в основном на собран-
ный Миклошичем материал. Для того чтобы правильно ответить
на этот вопрос, следует четко отличать друг от друга грамма-
тическую форму и обозначаемые ею логические отношения.
Если мы будем обращать внимание только на форму, то у нас,
конечно, не возникнет никакого сомнения в том, что в предло-
жениях вроде нем. es rauscht «(что-то) шумит»; франц, il gele
«морозит»; лужицк. vono se blyska «(молния) сверкает» имеется
подлежащее. Однако все попытки рассматривать эти es, il, vono
как психологическое подлежащее и дать им какое-то истолкова-
ние оказались тщетными2. Что касается предложений типа лат.
pluit, гр. ’ist, санскр. varsati «дождь идет», лит. sninga «снег
скольких слов, — выступает все же только как один член предложения,
а именно как сказуемое, и подлежащее к этому сказуемому следует искать
в ситуации. Поэтому Вундту не следовало бы ссылаться на такого рода вос-
клицания, — ведь они пе помогают ему обосновать проводимое им деление
предложений на атрибутивные и предикативные. Эта терминология может
только запутать дело. Кроме того, при подобном делении имеются в виду
только обычные формы предложении в индоевропейских языках, в то время
как другие возможные формы не учитываются (ср. § 87).
1 «Vierteljahrsschr, fiir wissenschaftliche Philos.», VIII, 56. Кроме того, по
этому вопросу см. S с h u р р е, Subjektlose Satze, «Zschr. f. Volkerpsychologie»,
16, 249; Sigwart, Die Impersonalien, Freiburg i. B., 1888; Puls, Uber das
Wesen der subjektlosen Satze, Progr. Gymni. Flensburg, 1888—1889; Schroder,
Die subjektlosen Satze, Progr. Gebweiler, 1889; Goebel, Transactions of the
American Philological Association, 19, 20; S i e b s, Die sogenannten subjektlo-
sen Satze, «Zschr. f. vergl. Sprachforschung», 43, 253; Erdmann, Logik, I,
435.
2 Я говорю здесь о современном состоянии языка. Однако следует при-
знать вполне вероятным, что исходным моментом для возникновения безлич-
ных глаголов послужили такие предложения, в которых местоимение es вы-
ступало по отношению к глаголу как подлинное подлежащее. Ср. по этому
поводу тонкие замечания Зпгварта (Si gw art, Die linpersonalicn, Freiburg
i. B., 1888).
154
идет», то мы можем предположить, что и у них тоже есть фор-
мальное подлежащее; ведь оно может заключаться в глаголь-
ном окончании, которое мы вправе толковать как личное место-
имение он или она. Зато противоположная точка зрения как
будто бы находит свое подтверждение в том, что в соответ-
ствующих языках глагол в 3-м лице может стоять и при под-
линном, выраженном языковыми средствами подлежащем.
Однако у нас нет никаких доказательств того, что безличные
глаголы первоначально развились на основе именно такого упо-
требления. Проще всего будет признать и в этом случае нали-
чие формального подлежащего. С личным окончанием дело
обстоит точно так же, как и с самостоятельным местоимением.
Будучи приведено к своей обычной форме, предложение полу-
чает формальное подлежащее, которое, однако, не имеет ни-
чего общего с психологическим подлежащим *. Мы предпола-
гаем существование какой-то более древней ступени развития,
где в таких случаях выступала просто глагольная основа; эта
ступень действительно существует сейчас в венгерском языке,
где 3-е лицо ед. числа не имеет окончания (ср. Miklosicli, цит.
соч., стр. 15). А эту ступень мы можем представить себе до-
вольно легко — по аналогии с• только что рассмотренными
предложениями, состоящими только из одного слова неглаголь-
ного характера. По типу своего словесного выражения они
являются действительно бессубъектными.
Таким образом, в немецком предложении es brennt «горит!»
психологическое подлежащее не выражено точно так же, как
оно не выражено и в предложении Feuer! «пожар!» Но мы не
имеем права делать отсюда поспешный вывод о том, что психо-
логического подлежащего здесь нет вовсе. Здесь тоже имеет
место сочетание двух представлений. Одно из них — это вос-
приятие некоего конкретного явления, другое — уже заранее
существующее в нашей психике общее представление о горении
или огне, представление, под которое можно подвести данное
восприятие как нечто подчиненное. Слово пожар потому только
и может быть предложением, что оно выражает, — хотя и не-
полно, — сочетание этих двух элементов. Нетрудно представить
себе, что при употреблении в подобных случаях глагола
обычным способом выражения вместо безличной формы мог бы
стать инфинитив. И в самом деле, инфинитив употребляется,
когда подобного рода предложения выступают как побудитель-
ные. Так, например, нем. aufsitzen в значении команды «по ко-
ням! [букв, садиться!]» представляет собой полную параллель
1 В немецком языке грамматическое подлежащее может в целом ряде
случаев и в самом деле отсутствовать, — если безличный глагол управляет
Дополнением в каком-либо падеже, которое тогда и выступает как психоло-
гическое подлежащее, ср. mich hungert «мне голодно», mir graut «мне
страшно».
155
к псы. marsch, и в психологическом плане эту форму можно
рассматривать как императив к безличной форме es wird auf-
gesessen, букв, «происходит посадка по коням, садятся на ко-
ней».
Миклошич и Марти не признают наличия психологического
подлежащего в безличных предложениях. Ссылаясь на работы
Брентаио по психологии, они считают эти предложения под-
линно одночленными и видят в них доказательство теории, что
логическое суждение не обязательно должно быть двухчленным.
Что касается Марти, то его взгляды по этому вопросу опреде-
лило, по-видимому, еще и следующее соображение: желая пере-
дать воспринятое нами ощущение в виде конкретного двухчлен-
ного предложения, — двухчленного также и с точки зрения
языка, — мы не можем ограничиться простым соединением двух
компонентов. Так, например, если мы говорим эта груша
жесткая, то мы должны сначала подвести тот предмет, о ко-
тором мы хотим что-то сообщить, под общую категорию пред-
метов, обозначаемых словом груша, а свойство, которое
мы заметили у этого предмета, — под общую категорию
жесткий. Итак, для того чтобы высказать наше суждение, мы
должны сначала построить два.вспомогательных суждения. Срав-
ним теперь, что происходит, когда произносится безличное или
одночленное с точки зрения языка предложение вроде горит или
пожар, и мы увидим, что суждение здесь соответствует тому, что
в предложении эта груша жесткая было всего лишь вспомога-
тельным суждением. Исходя из этого, можно было бы сказать,
что в составе безличного предложения действительно имеется,
только один член — сказуемое обычного предложения, а так как
обычное предложение принято называть двухчленным, то отсюда
следует, что безличные предложения можно назвать одночлен-
ными, и это кажется логичным. Однако часто забывают о том,
что суждение, выступавшее в одном случае как вспомогательное,
в другом случае становится самоцелью. Точно так же мы могли
бы пренебречь разницей, существующей между членом предло-
жения смертный человек и предложением человек смертен.
Между тем предложения типа горит, пожар при всех условиях
являются двухчленными: ведь и соответствующие вспомогатель-
ные суждения тоже двухчленны. Суждение, которое было бы
одночленным, я вообще никак не могу себе представить, и уче-
ным, занимающимся логикой, не следовало бы привлекать язык
в доказательство существования такого рода суждений; ведь
этим они показывают, что и их мышление тоже очень сильно,
зависит от языкового выражения, а между тем их задача
должна была бы состоять в том, чтобы освободиться от его
влияния.
Из сказанного нами выше следует, что предложения, одно-
членные по способу их языкового выражения, всегда являются
конкретными и никогда не бывают абстрактными. Ведь их
156
цель—быть опосредующим звеном между конкретным впечат-
лением и абстрактным понятием. То же самое можно сказать
и о безличных предложениях, в которых глагол не имеет при
себе уточнения. Однако если такое уточнение имеется, они мо-
гут быть абстрактно-конкретными; ср. нем. es regnet hier viel
«здесь часто идут дожди».
§ 92.	В нашем определении предложения мы сказали, что оно
выражает связь двух представлений. Между тем отрица-
тельные предложения, обозначающие скорее разъединение
представлений, как будто бы не подходят под это определение
и на первый взгляд противоречат ему. Дело в том, что такое
разъединение не может быть выражено, если соответствующие
представления не окажутся рядом в сознании говорящего. Об
утвердительном предложении с отрицанием мы можем ска-
зать, что оно выражает неудавшуюся попытку установить связь
между двумя представлениями. Отрицательное предложение
безусловно является более поздним по происхождению, чем
предложение утвердительное. Насколько мне известно, отрица-
ние имеет во всех языках особое словесное выражение. Однако
можно предположить, что на примитивной ступени развития
языка существовали и такие отрицательные предложения,
в которых единственным признаком их отрицательного смысла
были лишь интонация и сопровождающие речь жесты.
§ 93.	Если в применении к различию между утвердительными
и отрицательными предложениями мы можем высказать эту
мысль лишь как нечто возможное, то она безусловно справед-
лива по отношению к различию между предложениями пове-
ствовательными и побудительными1. Я избрал тер-
мин «побудительные предложения» как наиболее общий и ней-
тральный. В понятие «побуждения» входят, конечно, также и
просьба, приказ и запрещение, совет и предостережение, поощ-
рение, а кроме того, уступка и неприятие или категорическое
запрещение. Вряд ли нужно приводить примеры, чтобы пока-
зать, что все это может быть выражено с помощью одних и тех
же языковых средств, так что различные оттенки распознаются
только по различиям в эмоциональной интонации. Но сюда же
1 Вундт делит предложения на повествовательные, восклицательные и
вопросительные. Восклицательные предложения он подразделяет на предло-
жения желания и эмоциональные предложения, причем к последним он отно-
сит только то, что обычно принято называть «восклицательными предложе-
ниями». По его собственным словам, он рассматривает эмоциональные пред-
ложения как такие предложения, в которых выражается какое-либо душевное
настроение, не связанное, однако, с волеизъявлением (II, 256). Этот тип Вундт
считает самым древним, исконным типом предложения. Однако приводимые
им примеры отнюдь нельзя назвать простейшими; ведь по своей форме они
являются вопросительными предложениями, которые к тому же вводятся во-
просительным местоимением или наречием. Ближе к первичным предложениям
безусловно стоят такие, как нем. der ist groB «ну и огромный же он!» или
der schreit «ну и кричит же он!», когда их произносят с интонацией уднвле-
157
мы должны отнести и предложения, выражающие желание.
То или иное желание может быть высказано в расчете на то, что
в результате этого оно скорее осуществится, и тогда оно пред-
ставляет собой нс что иное, как побуждение к действию; од-
нако изъявление желания может и не связывалвся с мыслью
об его осуществлении. Здесь есть известное различие, по наив-
ное сознание ребенка и не тронутого цивилизацией человека не
учитывает пли, во всяком случае, не всегда учитывает его.
В поэзии и даже в неутратившей своей первоначальной само-
бытности разговорной речи простые пожелания еще и до сих
пор сплошь и рядом усиливаются до степени побуждения к дей-
ствию и выражаются с помощью повелительного наклонения.
В конъюнктивных и оптативных конструкциях желание и побу-
ждение к действию соприкасаются еще более тесно.
Самым обычным, нормальным типом предложения принято
сейчас считать предложение повествовательное. Однако побуди-
тельное предложение является таким же исконным типом, оно,
пожалуй, даже еще древнее. Первые предложения, которые обра-
зуют дети (самые первые, конечно, состоят из одноги-едииствен-
ного слова), всегда так или иначе связаны с их желаниями и
представляют собой либо требования, либо высказывания,
целью которых является выражение какой-либо потребности,
которая должна быть удовлетворена. Мы вправе предположить,
что на самой ранней ступени развития языка дело обстояло
совершенно так же. Поэтому для оформления побудитель-
ного предложения первоначально не требовалось никаких
особых языковых средств; простое соположение подлежащего
и сказуемого оказывалось в этом случае точно так же, как и
в повествовательных предложениях, вполне достаточным пока-
зателем, и лишь эмоциональная интонация позволяла выявить
различие между ними. Ведь мы и до сих пор употребляем мно-
жество побудительных предложений этого типа, в которых по-
будительность не получает особого выражения. Это безглаголь-
ные предложения типа нем. Augen rechts «направо равняясь
[букв, глаза направо]»; Gewehr йЬег «на плечо»; Hut ab «шляпу
пня. Но и по форме их, пожалуй, все же придется отнести к повествователь-
ным предложениям. Степень эмоциональности пе может служить критерием
для классификации типов предложений. Любой тип предложения может обла-
дать большей или меньшей степенью эмоциональности или же вовсе не обла-
дать ею. Простейшие предложения, несомненно, всегда обладали большой
эмоциональностью. С этой точки зрения их, пожалуй, можно было бы назвать
«восклицательными», как это хочется сделать Вундту. Но такое обозначение
нс содержит никаких указаний на характер логических связей между членами,
то есть на то, что мы по праву считаем сейчас критерием для выделения раз-
личных типов предложений. Такого рода восклицательные предложения сле-
дует подразделять •— точно так же, как и тс, которые произносятся без эмо-
циональных интонаций, — па повествовательные и побудительные. Ведь счи-
тать, будто побудительные предложения обязательно выражают какое-нибудь
проявление чувств, — значит опять-таки впадать в ошибку.
158
долой»; hierher «сюда»; alle Mann an Bord «все наверх»; Scherz
bei Seite «шутки в сторону»; aller Anfang mit Golt «всякое на-
чинание с надеждой на бога»; Auge urn Ange «око за око»;
die Alten zum Rat, die Jungen zur Tat «старики на совет, моло-
дежь— за дело»; Preis dir «слава тебе»; Friede seiner Asche
«мир праху его»; dem Verdienste seine Kronen «по заслугам и
честь»; Un tergang dor Liigenbrut «гибель лживому отродью»;
jedem das Seine «каждому свое»; fort mit ihm «долой его»; her
damit «давай сюда» и т. д.; кроме того, сюда относятся пред-
ложения одночленные в языковом отношении, в которых в ка-
честве отсутствующего подлежащего следует подразумевать
2-е лицо ед. или мн. числа; ср. спокойно! живо! (по) громче! не
так быстро! вина! свободы и равенства! равнение! марш! осто-
рожно! сюда! прочь! вперед! за работу! к черту! и т. д. В этой
примитивной форме выступают как раз побудительные предло-
жения, для повествовательных она, как правило, неприменима.
Но именно потому, что она не годится для последних, мы сразу
же распознаем первые как побудительные предложения. Впро-
чем, встречаются и такие случаи, которые еще и сейчас можно
толковать двояко, ср. нем. Feuer «огонь» в смысле пожар! горит!
и то же слово как команда у артиллеристов.
Для выражения побуждения может применяться также и не-
личная форма глагола, выступающая взамен какой-либо опре-
деленной личной формы; ср. нем. Rosen auf den Weg gestreut,
alles Harms vergessen «Розами усыпь свой путь, позабудь не-
взгоды» (Хёльти); in die Welt, in die Freiheit gezogen «уйдем
в просторный мир искать свободы» (Шиллер), где глаголы
выступают в форме причастия II. Чаще встречается инфинитив;
ср. нем. absitzen — кавалерийская команда «слезай!», Schritt
fahren «поезжай шагом» и т. п.; в итальянском инфинитив
обычно употребляется после отрицания: non ti cruciare «не сер-
дись» (ср. Diez, III, 212); то же самое мы наблюдаем в ру-
мынском, провансальском и старофранцузском. Жолли (Ge-
schichte des Inf., стр. 158, 209) склонен объяснять такое упо-
требление инфинитива тем, что первоначально инфинитив вы-
полнял функцию дательного падежа. Следует признать, что это
объяснение действительно допустимо для императивного инфи-
нитива в греческом. Что же касается немецкого и романских
языков, то в них подобное употребление инфинитива — явление
более позднее по своему происхождению, него нельзя связывать
с функциями инфинитива в индоевропейском праязыке, так как
эти формы давно уже утратили в нашем языковом сознании
свое первоначальное значение. Для периода, когда сложилось
это употребление, инфинитив является всего лишь обозначением
заключенного в корне глагола понятия как такового, а поэтому
инфинитивные предложения этого типа следует поставить в один
ряд с предложениями типа марш! Характерно, что во 2-м лице
159
ед. числа индоевропейского императива стоит чистая глагольная
основа (гр. Леуе «читать»).
§ 94.	Наряду с утвердительными и побудительными предло-
жениями принято считать особым третьим классом предложения
вопросительные1. Однако для подобной классификации
предложений с выделением трех классов невозможно найти
какой-либо единый принцип, и эти три класса не могут быть
соотнесены друг с другом. Нам придется скорее принять двой-
ную классификацию с выделением в каждом отдельном слу-
чае двух классов. Не только утвердительные, но и побудитель-
ные предложения имеют свои соответствия в вопросительных,
ср. лат. quid faciam «что бы мне сделать?» по сравнению с quid
facio «что я делаю». Для этого типа применяется термин «дели-
беративные вопросы». Их можно было бы просто назвать
«вопросительно-побудительными предложениями».
Из двух главных типов вопросительных предложений, — тех,
где вопрос ставится только к одному члену, и тех, где он отно-
сится ко всему предложению, — первый безусловно является
более поздним по происхождению, чем второй2. Ведь для пер-
вых необходимо особое вопросительное местоимение или наре-
чие, тогда как для последних его не требуется. Вопросительное
местоимение в индоевропейских языках является в то же время
и неопределенным местоимением. Насколько мне известно, у нас
нет критерия, который позволял бы определить, какая из двух
функций этого типа слов является первоначальной. Мы легко
можем представить себе, что функция выражения неопределен-
ности возникла из вопросительной функции. Однако может быть
и обратное, и тогда мы имеем дело с переходом от более древ-
него типа вопросительного предложения к более позднему.
В немецком языке на вопрос ist jemand da? «есть тут кто-
нибудь?» можно ответить (ja), der Vater «(да), отец» или же
(nein), niemand «(нет), никого нет». Если мы теперь отвлечемся
от особого способа задавать вопрос, то есть от порядка слов,
1 В связи с дальнейшим изложением см. I m m е, Die Fragesatze nach
psychologischen Gesichtspunkten eingeteilt und erlautert, Programme des Gymn.
zu Kleve, 1879—1881.
2 Вполне подходящих терминов для этих двух типов пока что еще не
удалось найти. Дельбрюк (D е 1 b г u с k, SF, 1, 75) называет вопросы первого
типа «уточняющими», вопросы второго типа — «подтверждающими». Имме
(указ соч., 1, 15) заимствует для себя второй термин, заменяя первый выра-
жением «определительные вопросы». Однако выражение «подтверждающие
вопросы» представляется мне как раз менее удачным, так как к нему приме-
шивается представление о том, будто говорящий ожидает утвердительного
ответа. Сушье сообщил мне, что его учитель Фойснер пользовался выраже-
ниями «вопрос-предложение» и «вопрос-слово», которые, несомненно, более со-
ответствуют сути дела. Кроме того, существуют в общем довольно удачно
выбранные термины «альтернативный» и «дополнительный» вопрос. А. Норейн
рассматривает оба типа в своей работе «Tvd olika slags fr^gesatser» («SpMk
och stil», I, 1), Он предлагает для них термины рогативный и квезитивныи
вопрос.
160
который в настоящее время является для нас обязательным, и
построим наш вопрос в форме jemand ist da?, то близость этого
предложения к предложению wer ist da? «кто там?» станет оче-
видной. В тех случаях, когда мы заранее знаем, что ответ мо-
^ет быть только отрицательным, вопросы с вопросительным
местоимением и вопросы с местоимением неопределенным сопри-
касаются друг с другом еще ближе, ср. нем. wer wird das tun? —
wird das jemand tun? «кто это сделает?— (да) разве кто-нибудь
сделает это?»; was kann ich antworten? — капп ich etwas antwor-
ten? «что мне ответить? — разве я могу что-нибудь ответить?»;
wo ist ein solcher Mensch zu finden? — ist irgendwo ein solcher
Mensch zu finden? «где найти такого человека? — (да) разве где-
нибудь найдешь такого человека?»
Вопрос, на который можно ответить словами да или нет,
характеризуется в некоторых языках особой частицей, а в гер-
манских и романских — порядком слов. Однако первоначально
вопросительный порядок слов распространялся не только на во-
просительное предложение. В древневерхненемецком, древне-
саксонском и англосаксонском мы часто встречаем его в утвер-
дительном предложении, ср. др.-в.-нем. verit denne stuatago in
lant, holoda inan truhtin «настанет тогда судный день в стране,
и призовет его господь» и др. Отсюда следует, что вопрос нельзя
было распознать по одному только порядку слов и что главным
признаком, помогавшим отличить вопрос от утверждения, была
вопросительная интонация. Тип вопросительного предложения,
единственным признаком которого является интонация, сохра-
нился до наших дней, — это вопросы, не содержащие глагола!
ср. нем. niemand da? «никого нет?», fertig? «готово?», ein Gias
Bier? «кружку пива?», франц, votre desir? «чего изволите? [букв,
ваше желание?]». Поэтому мы легко можем представить себе, что
вопросительные предложения могли существовать еще задолго
до того, как вопросительная интонация перестала быть един-
ственным средством для их выражения и были найдены другие
специальные средства. Вот почему вопрос возможен уже на са-
мой примитивной ступени развития языка, хотя, конечно, он по-
явился позже, чем утверждение и побуждение.
Вопрос в его чистом виде занимает как бы промежуточное
положение между положительным и отрицательным утвержде-
нием. Он выступает как нечто нейтральное. Вопрос как тако-
вой может быть облечен в форму утверждения или отрицания,
существенной разницы между тем и другим случаем нет, но
именно благодаря этой свободе выбора предпочтение отдается
все же утвердительной форме— как более простой, а за отрица-
тельной формой закрепляется функция выражения видоизмене-
ний и оттенков «чистого» вопроса.
Дело в том, что благодаря разного рода модификациям во-
прос может приобретать характер утвердительного предложе-
ния, сближаясь с ним в большей или меньшей степени. Так,
11 Зак. 606. Г. Пауль
161
например, вопрос переходит в утверждение со значением неуве-
ренности, при котором говорящий уже склоняется к какому-то
определенному мнению, но как бы еще ожидает последнего
подтверждения со стороны собеседника. Когда говорящий ожи-
дает получить положительный ответ, подобного рода неуверен-
ные высказывания выступают в форме вопроса с отрицанием:
нем. warst du nicht auch dabei? ich glaubte dich zu sehen «ты там
не был? я тебя как будто видел». Если вместо этой формы будет
употреблена форма утвердительного предложения с вопроси-
тельной интонацией, смысл такого высказывания по существу
не изменится, ср. нем. du warst auch dabei? du bist (doch) zu-
frieden? «ты тоже там был? ты (ведь) доволен?» Итак,
мы можем подойти к этой промежуточной ступени с обеих
сторон.
Почти то же самое имеет место и при выражении у д и в л е-
ния. Удивление — это субъективная неспособность апперципи-
ровать какую-либо совокупность представлений через посред-
ство другого комплекса представлений, — несмотря на то, что
поступивший извне импульс, — будь то собственные впечатле-
ния данного лица или же сведения, сообщенные ему другим
лицом,— побуждает его сделать это. В этом случае мы опять-
таки можем употребить либо вопросительную форму, либо
форму повествовательную с вопросительной интонацией: нем.
Franz ist tot? «Франц умер?»; bist du schon wieder da? «ты снова
здесь?» Нейтральными в этом отношении являются предложе-
ния без глагола: нем. du mein Bruder? «ты — мой брат?» mir
das? «мне — такое?» schon da? «уже здесь?» so friih? «так
рано?», а также инфинитивные предложения: нем. so ein Schelm
zu sein? «(как можно) быть таким плутом?» Встречается и дру-
гой способ выражения удивления, который заключается в том,
что психологическое подлежащее и сказуемое соединяются сою-
зом «и»: нем. so jungund schon so verderbt? «такой молодой и уже
такой испорченный?», англ, a maid and be so martial? «девушка
и такая воинственная?» (Шекспир). Иногда функция выраже-
ния удивления отступает на задний план, а подобные предло-
жения превращаются в стершиеся штампы, служащие просто
вступлением к беседе, ср. нем. ausgeschlafen? «выспался?»; so
vergniigt? «в таком хорошем настроении?»; noch immer bei
der Arbeit? «все еще за работой?» и т. п.
Особую разновидность представляет собой тот случай,
когда, выражая свое удивление или негодование, говорящий
отвергает при этом какое-нибудь утверждение. Излюбленным
способом для такого выражения является примитивная кон-
струкция без глагола в личной форме: нем. ich ein Liigner?
«я — лжец?»; er und bezahlen? «он и платить?»; лат. ego 1а-
nista? «я — подстрекатель?» (Цицерон); франц, moi vous aban-
donner? «я вас покинуть?»; ит. io dir bugie? «я говорить глу-
пости?»; англ, she ask my pardon? «она просить у меня про-
162
шения?» how? not know the friend that served you? «как не знать
друга, который помог вам?» Встречаются также случаи, когда
говорящий с негодованием отвергает неприемлемые для него
требования, которые предъявляют к нему другие лица, ср. ich
dich ehren? «мне чтить тебя?» (Гете); what? I love? I sue! I seek
a wife! «как! мне любить? вздыхать? искать себе жену?» (Шекс-
пир)- Подобного рода предложения следует, по-видимому, от-
нести к вопросительно-побудительным.
Вполне естественно, что побудительным мотивом для вопро-
сов первоначально была та или иная потребность самого опра-
шивающего. Однако бывают и такие вопросы (несомненно,
более позднего происхождения), когда спрашивающий не со-
мневается в том, какой ответ он получит, и спрашивает только
для того, чтобы побудить собеседника самостоятельно найти
этот ответ. Сюда относятся вопросы педагогического характера.
Если к тому же спрашивающий дает понять, какой именно от-
вет он ожидает получить, то мы имеем дело с тем типом, кото-
рый принято обозначать несколько неопределенным термином
«реторический вопрос». С помощью таких вопросов мы за-
ставляем собеседника прийти к тому или иному выводу на
основании своих собственных размышлений, так что он усваи-
вает данную истину более активно, чем в том случае, когда он
просто получает ее извне, от других. Так называемые воскли-
цательные предложения типа как она хороша! представляют
собой в сущности не что иное, как те же реторические
вопросы.
§ 95. Отношение подлежащего и сказуемого, — если пони-
мать его широко, так, как это было изложено в § 87, — является
тем основным отношением, из которого вытекают все остальные
синтаксические отношения, за исключением одного-единствен-
ного: я имею в виду копулятивную связь между не-
сколькими элементами, объединенными в один член предложе-
ния. В развитых языках эта связь может быть обозначена с по^
мощью особой частицы, однако для этого еще и до сих пор
очень часто оказывается достаточным простое соположение эле-
ментов, а поэтому нас не должно удивлять то обстоятельство,
что первоначально язык мог обходиться без всяких особых
средств выражения копулятивной связи.
§ 96. Во всех других случаях предложение распространяется
за счет того, что отношение подлежащего и сказуемого повто-
ряется в нем несколько раз. Мы можем выделить две раз-
личные формы распространенного таким образом предло-
жения. Первая форма сводится к тому, что с одним и тем же
сказуемым вступают в связь два подлежащих или же с одним
подлежащим — два сказуемых. Если при этом отношение обоих
подлежащих к общему сказуемому или обоих сказуемых к об-
щему подлежащему совершенно одинаково, то такое трехчлен-
ное предложение может быть заменено предложением из двух
И*
163
членов, один пз которых является копулятивным соединением двух
элементов, причем существенного изменения смысла от этого не
происходит. Этим и объясняется то обстоятельство, что между
этими двумя типами предложений есть много точек соприкосно-
вения и переходных, промежуточных случаев. Двойственный ха-
рактер члена предложения, возникшего путем обособления
одного из элементов копулятивного соединения, особенно четко
выступает там, где общий для двух элементов член стоит
в середине между элементами этой пары, не будучи связан
с ними копулятивной частицей, то есть в конструкции, извест-
ной под названием аттб хселЗ («от общего») и довольно часто
встречающейся в средневерхненемецком, ср. do spranc von dem
gesidele her Hagene also sprach «вскочил с места, Хаген так ска-
зал». Если же мы скажем da sprang vom Sitze Hagen und
sprach, то есть введем союз und, то это будет уже переходной
ступенью от двойного сказуемого к сложному. Однако подлин-
ного объединения двух сказуемых здесь еще не происходит,—
об этом свидетельствует тот факт, что при двойном подлежащем
сказуемое почти всегда стоит в единственном числе; ср. нем.
der Mann ist tot und die Frau «муж умер и жена». На более ран-
них ступенях развития языка объединение наступает в тех слу-
чаях, когда в конце предложения добавляется еще одно сказуе-
мое, ср. Petrus aber antwortete und die Apostel und sprachen «но
Петр ответил и апостолы и сказали» (Лютер); сейчас мы обя-
зательно вводим в такие предложения еще одно подлежащее.
Когда два сказуемых не разделены вклинившимся между ними
подлежащим, норма употребления единственного и множе-
ственного числа гораздо более неустойчива, и наше языковое
чутье колеблется в выборе. В этом случае мы с равным правом
можем предположить либо наличие нескольких членов, которые
последовательно вступают в связь с другими элементами пред-
ложения, либо наличие одного сложного члена, который согла-
суется с ними однократно. Первая трактовка напрашивается
сама собой, когда парный член ставится в конец предложения;
когда он стоит вначале, она менее вероятна. Неустойчивость
нормы, диктуемой языковым чутьем, проявляется в том, что при
наличии нескольких подлежащих сказуемое может стоять как во
множественном, так и в единственном числе; для этого доста-
точно, чтобы одно из подлежащих — по крайней мере ближайшее
к сказуемому, — было выражено единственным числом. Правда,
при постановке сказуемого после подлежащего мы ставим те-
перь обязательно множественное число, однако в латинском
для этих случаев было употребительно также и единственное
число; ср. Speusippus et Xenocrates ct Polemo et Crantor nihil
ab Aristotele dissentit «Спэвзипп, и Ксенократ, и Полемон, и
Крантор ни в чем не расходился (мнением) с Аристотелем»
(Цицерон); consules, praelorcs, tribuni plebis; senatus, Italia cunc-
ta semper a vobis deprecata est «консулы, преторы, народные
164
трибуны, сенат, Италия, — всех вы умоляли» (Цицерон); filia
atque unus е filiis captus est «дочь и один из сыновей взят в плен»
(Цицерон); встречается даже такой пример, как et ego et Cicero
metis flagitabit «и я, и мой Цицерон будет требовать» (Атти-
кус). То же самое в ит.: le ricchezze, gli honori е la virtu e sti-
mata grande «богатство, почести и доблесть ценится высоко»;
франц, le fer, le bandeau, la flamme est toute prete «железо, по-
вязка [на глаза] и огонь готов» (Расин); то же и в ранне-
нов.-в.-нем.: Wolken und Dunkel ist um ihn her «тучи и тьма
окружает его» (Лютер); daB ihre Steine und Kalk zugerichtet
wiirde «чтобы их камни и известь была приготовлена»
(Лютер).
§ 97. Одно из двух сказуемых, относящихся к одному под-
лежащему, может также стать зависимым от другого, подчи-
няясь ему и превращаясь тем самым в определение к подлежа-
щему, причем трехчленное предложение становится двухчлен-
ным. В настоящее время роль определения к подлежащему
играют преимущественно субстантивные и адъективные опреде-
ления, существительные в родительном падеже, а также суще-
ствительные с предлогом и наречия. Эти довольно разнообразные
языковые средства позволяют нам более или менее точно пере-
давать все многообразие логических отношений между опреде-
ляющим и определением. Язык, который еще не успел вырабо-
тать флексию и служебные слова, не в состоянии выразить эти
отношения. В его распоряжении нет никаких других средств
для этого, кроме все того же простого соположения относя-
щихся друг к другу слов, в данном случае определяющего и
определяемого Относящееся к подлежащему определение
можно отличить от сказуемого с помощью только одного при-
знака (в случае если еще не успел выработаться твердый поря-
док слов). Этот признак сводится к тому, что в предложении
имеется еще третье слово, которое противостоит двум другим
словам, образующим вместе группу подлежащего, подчерки-
вается- более сильным ударением и иногда отделяется от них
небольшой паузой. Отношение определяющего элемента к опре-
деляемому аналогично отношению сказуемого к подлежа-
щему,— если мы будем рассматривать это последнее так же
широко, как было изложено выше. И в самом деле, опре-
деление есть не что иное, как деградировав-
шее сказуемое, которое не имеет самодовлеющего значения
в предложении, так что после того, как оно произнесено, под-
лежащее (дополнение) может вступить в связь с еще одним
сказуемым. Итак, определение к подлежащему впервые зароди-
лось в предложениях с двойным сказуемым.
1 В арабском языке простое сопотожепие существительных еще до сих
пор может выражать довотыю разнообразные логические отношения, ср.
Reckendorf, Die syntaktischen Verha 1 tnisse des Arabischen, стр, 93.
165
Деградацию сказуемого, превращающегося
в простое определение, мы можем лучше всего просле-
дить на тех случаях, когда такой деградации подвергается гла-
гол в личной форме. Процесс, с которым мы здесь имеем дело,
совершается спонтанно в различных языках и в различные
эпохи, и мы можем частично проследить его историю. Его исход-
ным пунктом является рассмотренная выше в § 96 конструкция
azo wwj. Одно из двух сказуемых этой конструкции может
логически подчиниться другому, так что после этого его можно
заменить придаточным предложением *. Такие примеры встре-
чаются иногда в древневерхненемецком и в средневерхненемец-
ком, ср. mit zfihten si ze hOse bat ein frouwe saz darinne, букв,
«в до'ме она скромно попросила женщину [которая] жила в нем»,
wer was ein man lac vorme Gral?, букв, «кто был человек [кото-
рый] лежал перед Граалем?», die worhte ein smit hiez Volcan,
букв, «их сработал кузнец [который] звался Вулкан»; nist man,
thoh er uuolle, thaz gumisgi al irzelle, букв, «нет человека [кото-
рый], если бы он даже захотел, смог бы сосчитать всю толпу».
Существительное в косвенном падеже, зависящем от главного
глагола, может одновременно выступать как подлежащее к по-
бочному глаголу: von einem slangen was gebunden, букв,
«о змее [которая] была связана» (заголовок басни Бонера); ich
hab ein sunt ist wider euch, букв, «у меня есть прегрешение,
[которое] я совершил в отношении вас (= я грешен перед вами)»
(Г. Сакс); dar inne sach er glitzen von kolen rot ein glut wart auf
sein fallen, букв, «внутри он увидел красное от углей пламя [ко-
торое] ждало его падения» (Г. Сакс). К концу средневековья
эта конструкция начинает встречаться чаще, чем раньше.
В английском, шведском и датском языках это явление полу-
чило значительно большее распространение. Примеры из
Шекспира: there is a devil haunts thee, букв, «есть дьявол [кото-
рый] преследует тебя»; it is thy sovereign speaks to thee, букв,
«это твой монарх [который] говорит с тобой»; here are some will
thank you, букв, «здесь есть люди [которые] отблагодарят вас»;
I have a mind presages me, букв, «у меня мысль [которая] пре-
1 На эту тему имеется обширная литература; ср. в* особенности J. Grimm,
Uber einige Faile der Attraktion (KI. Schr. 3, 312 и сл.); Steinthal, Assimi-
lation und Attraktion («Zschr. f. Vdlkerpsychologie», I, 93 и сл. = К1. Schr.,
стр. 107 и сл.); в последней, в частности, важны стр. 173 и сл.; Т о b 1 е г, Uber
Auslassung und Vertretung des Pronomen Relativum «Germ.», XVII. стр. 257
и сл.; Jolly, Uber die einfachste Form der Hypotaxis im Idg. (Curtius,
«Studien», VI, 217); К б 1 b i n g, Untersuchungen fiber den Ausfall des Relativ-
pronomens in den germanischen Sprachen, StraBburg, 1872; Erdmann, Syn-
tax Otfrids II, стр. 124 и сл.; Behaghel, Asyndetische Parataxe, «Germ.»,
XXIV, стр. 167 и сл.; Lohmann, Ober die Auslassung des englischen Relativ-
pronomens, «Anglia», Hl, 115 и сл., G. Neckel, Uber die altgermanischen
Relativsatze, Berlin, 1900.
166
следует меня»; it is not you I call for, букв, «это не вы [кого]
я зову» — «я зову не вас».
В приведенных ранее примерах общий член стоял в середине
предложения. В древневерхненемецком встречаются и такие
случаи, когда он стоит в начале предложения или ставится
между первым сказуемым и относящимися к нему словами. При
этом он может выступать как подлежащее, как дополнение или
же другое приглагольное определение; его отношение к обоим
сказуемым может быть и не одинаковым. Сюда относятся, на-
пример, следующие предложения из Отфрида с подчинением
второго сказуемого: uuer ist thes hiar thenke, букв, «кто [же есть,
кто] бы мог здесь подумать об этом»; nist man nihein in uuorolti
thaz saman al irsageti, букв, «нет человека на свете [который]
мог бы все это сразу сказать». В следующем примере подчинен-
ным является первое сказуемое: in selben uuorton er then man
tho then eriston giuuan so uuard er hiar ton thesemo firdamnot,
букв, «теми же словами [которыми] он одолел первого человека,
ими же он был этим человеком проклят». При этом наречие sd
еще раз отсылает к группе слов in selben uuorton точно так же,
как оно может увлечь за собой любой другой член предложе-
ния. В другом примере общий член подхватывается местоиме-
нием sie: allo uuihi in uuorolti thir gotes boto sageti, sie quement
so gimeinit ubar thin houbit, букв, «вся святость [о которой] тебе
говорил ангел божий, снизойдет вкупе на главу твою».
В древневерхненемецком конструкция атгб xotvou чаще всего
встречается в предложениях общего характера с побочным
глаголом в конъюнктиве, особенно если они являются отрица-
тельными. Такой тип предложений известен и в романских язы-
ках *, ср. др.-ит. non vi rimasse un sol non lacrimassi «не оста-
лось никого, кто не плакал бы»; прованс. una non sai vas vos
non si’ aclina, букв, «я не знаю ни одной [которая] не была бы
к вам благосклонна»; апс non vi dona tan mi plagues, букв,
«никогда не видел я дамы [которая] мне так нравилась бы»;
стар.-франц, or n’a baron пе li envoit son fil, букв, «нет ни
одного барона [который] не послал бы к нему своего
сына».
Проследив всю историю развития этой конструкции с пози-
ции непредубежденного исследователя, мы будем вынуждены
отказаться от утверждения, будто бы она во всех случаях
восходит к существовавшим в индоевропейском праязыке образ-
цам; более вероятно предположение, что она спонтанно воз-
никала также и в более поздние эпохи, хотя к тому времени
в языке уже успели сложиться более совершенные способы вы-
ражения. Кроме индоевропейских языков, эта конструкция
встречается также в арабском, где возможны предложения
вроде я шел мимо человека спал (ср. Steinthal» Haupttyp.,
1 Ср. D i е z, III, 381.
167
267); то же самое мы наблюдаем и в других пеиндоевропейских
языках
Поскольку деградация до положения простого определения
могла затрагивать даже глагол в личной форме, мы смело
можем предположить, что сказуемое, еще не носившее в себе
никаких признаков глагольности, подвергалось этому процессу
в еще большей степени. Отсюда становится ясным, откуда берут
свое начало атрибутивные отношения.
Говоря о функциях определения, следует указать на
ряд различий, которые обычно нс находят выражения в языке,
но тем не менее логически весьма важны. С одной стороны, бы-
вают случаи, когда определение не вносит ничего нового в тот
объем значения, которым обладает слово, выступающее в каче-
стве подлежащего (само по себе или же в силу данного вне его
ограничения); это происходит потому, что определение отно-
сится ко всему объему значения в целом, ср. нем. der sterbliche
Mensch «смертный человек»; der allmachtige Gott «всемогущий
бог»; das starre Eis «твердый лед». Но, с другой стороны, опре-
деление может относиться только к части полного объема зна-
чения соответствующего слова (узуального или специализиро-
ванного с помощью других слов) и таким образом сужать это
значение, ср. нем. alte Hauser «[какие-то] старые дома»; ein altes
Haus «[какой-то] старый дом»; der (ein) Sohn des Konigs «сын
[один из сыновей] короля»; die Fahrt nach Paris «поездка
в Париж»; Karl der Grofie «Карл Великий»; сюда же можно от-
нести и сочетание das alte Haus «[этот] старый дом», если оно
противопоставляется какому-то новому дому; но если нам из-
вестно и без прилагательного, какой именно дом имеется в виду,
мы уже не можем отнести его сюда. В предложениях, относя-
щихся ко второй категории, определение является обязатель-
ным, без него нельзя обойтись, так как в противном случае ска-
зуемое теряет свою силу. Внутри первой категории следует,
кроме того, отметить следующие существенные различия.
Во-первых, определение может выступать как нечто свойствен-
ное тому понятию, с которым оно сочетается, и тогда оно нам
заранее известно, как это имеет место при повторении тради-
ционных эпитетов в языке эпоса, однако оно может содержать
и какое-то новое сообщение. В последнем случае определение
обладает большей самостоятельностью, приближается по своей
значимости к подлинному сказуемому. Здесь мы часто предпо-
читаем описание с помощью определительного придаточного
предложения: нем. Karl, welcher arm war «Карл, который был
беден»; Ludwig, der ein geschickter Maier war «Людвиг,
который был искусным живописцем». Во-вторых, определение
может не иметь никаких связей со сказуемым. Однако оно
может быть также связано с ним причинной связью: нем. der
1 Ср. Jacobi, Kompositum und Nebensatz, стр. 30 и сл.
168
rffausame Mann achtete nicht auf das Flchen des Ungliicklichen
f3TOT жестокий человек не внимал мольбам несчастного».
Мы охарактеризовали определение как ослабленное сказуе-
мое. Теперь следует упомянуть промежуточную ступень, на
которой определение обладает еще большей самостоятель-
ностью, менее тесно связано с подлежащим, так что в этом слу-
чае было бы правильней считать его особым членом предложе-
ния. Сюда относится то, что обычно принято называть преди-
кативным определением, например нем, er kam gesund
ап «он приехал здоровым». Ту же самую логическую связь могут
иметь и предложные определения, например нем. er bat mich
auf den Knieen «он просил меня на коленях», где сочетание auf
den Knieen можно было бы заменить причастием knieend «стоя
на коленях». Более свободная связь предикативного определе-
ния с подлежащим объясняется тем, что оно обозначает не то
или иное постоянное и неотъемлемое свойство подлежащего,
а одно из его случайных и преходящих состояний. Поэтому
предикативное определение наряду с подлежащим и сказуе-
мым можно рассматривать как самостоятельный член предло-
жения. В большинстве языков эта самостоятельность предика-
тивного определения проявляется в том, что оно не так жестко
привязано к определенному месту в предложении, как чистое
определение. В нововерхненемецком его тесное родство со ска-
зуемым нашло свое выражение еще и в том, что при нем,
так же как и для сказуемого, употребляется несклоняемая
форма' прилагательного.
После того как сложилась категория определения к подле-
жащему, развившаяся из сказуемого, по аналогии с этим про-
цессом стало возможным уточнять с помощью определений
само сказуемое, а впоследствии, когда возникло дополнение
к глаголу, — и эту новую категорию. Таким образом, поздней-
шее приименное определение явно уходит своими корнями
в определение к подлежащему.
§98.	Вторая основная форма распространен-
ного предложения возникла за счет того, что в предло-
жение вошел еще один, третий член, связанный предикативным
отношением не с подлежащим простого предложения, как это
имело место в рассмотренных нами ранее случаях, а с его ска-
зуемым, так что последнее относится к этому новому члену как
подлежащее. Само собой разумеется, что и здесь мы тоже по-
нимаем подлежащее и сказуемое в широком смысле этого
слова, как мы это делали раньше, то есть подходим к ним
психологически. От этого третьего члена произошли все разно-
образные виды приглагольных определений, а следовательно,
и дополнение в более узком и в более широком понима-
нии данного термина. Этим и объясняется, что на приглаголь-
ные определения падает самое сильное ударение (ведь оно-то,
Собственно говоря, и является главным психологическим
169
сказуемым), а также и их свободная связь с глаголом, более
свободная, чем связь приименных определений с соответствую-
щим именем. Впрочем, по аналогии с последними приглаголь-
ные определения тоже могут вступать в более тесную связь со
сказуем ы м.
§ 99.	После того как приглагольные и приименные опреде-
ления развились из прежних сказуемых и обособились как само-
стоятельные категории, предложение становится еще более
сложным. Это усложнение структуры заключается в том, что
сочетания слов, которые уже состоят из одного определяемого
и одного определяющего элемента, могут в свою очередь опре-
деляться еще одним новым элементом или же сами выступать
как определение, а также и в том, что один определяемый эле-
мент может теперь сочетаться с несколькими определяющими,
и один определяющий — с несколькими определяемыми, точно
так же как сказуемое вступает в связь с несколькими подлежа-
щими и одно подлежащее—с несколькими сказуемыми. При-
меры: нем. 1) alle guten Geister «все добрые духи»; Mullers
alteste Tochter «старшая дочь Мюллера»; er gerat leicht in Zorn
«он легко поддается вспышкам гнева» (конструкция: поддается
вспышкам гнева + легко); 2) sehr gute Kinder «очень хорошие
дети»; alles opfernde Liebe «любовь, жертвующая всем», ег
spricht sehr gut «он говорит очень хорошо»; 3) triibes, regneri-
sches (triibes und regnerisches Wetter «хмурая, дождливая (хму-
рая и дождливая) погода»; ег tanzt leicht und zierlich «он тан-
цует легко и изящно»; 4) Karls Hut und Stock «шляпа и трость
Карла»; er schilt und schlagt sein Weib «он бранит и бьет свою
жену».
В сочетаниях первого типа выражается отношение
включения. Его не всегда можно четко отличить от третьего.
Так, например, если я говорю grofie runde Hute «большие круг-
лые шляпы», то мы можем подвести это сочетание под первый
или под третий тип; существенной разницы здесь не будет. Там,
где имеет место стечение двух прилагательных, нововерхне-
немецкий располагает средством, позволяющим различить
простое сочинение и отношение включения. Таким средством
являются правила употребления сильной и слабой формы при-
лагательного. Правда, если обе формы фонетически совпадают,
мы уже не можем воспользоваться этим средством. Но последо-
вательное соблюдение этих различий вообще представляет труд-
ности, о чем свидетельствуют многочисленные нарушения дан-
ного грамматического правила со стороны писателей (см. Andr.
Spr., стр. 38 и сл.).
Конструкции 3-я и 4-я допускают в сущности двоякую
трактовку. Их можно рассматривать либо так, как указывалось
выше, т. е. как конструкцию ало zoivou, либо как сочетание
одного элемента с двумя элементами, связанными копулятив-
ной связью и образующими единство. Поэтому в языках, вы-
170
работавших грамматическое согласование, для конструкции 1-й
характерны колебания в форме определения, аналогичные тем
колебаниям в форме сказуемого, какие мы отметили в § 96.
ср., с одной стороны, франц, le bonheur et le courage constants
«постоянные удача и мужество»; la langue et la litleralure fran-
Qaises «французские язык и литература»; лат. Gai et Appii Clau-
diorum «Гаи и Аппии из [рода] Клавдиев»; с другой стороны,
франц, la fille et la mere offensee «оскорбленная дочь и мать»
(Расин); лат. Tiberius et Cajus Gracchus, et tribunis et plebe inci-
tata in patres «Тиберий и Гай Гракх, и трибунами, и народом
восстановленные против сенаторов» (Ливий). Однако не все
словосочетания, облеченные в такую грамматическую форму,
допускают подобную двойную трактовку. В привезенных при-
мерах каждое из двух существительных обозначает какое-то
самостоятельное лицо или предмет. Между тем допустимы слу-
чаи, когда такое сочетание двух существительных обозначает
лишь две разные стороны одного и того же предмета, ср. нем.
mein Oheim und Pflegevater «мой дядя и приемный отец». Там,
где такое сочетание выступает как подлежащее или дополнение,
мы вправе трактовать его лишь как сумму элементов mein +
Oheim und Pflegevater. В тех случаях, когда каждое слово
обозначает особый предмет, в современном немецком языке
предпочитают ставить перед каждым из слов и свое особое
определение (во всяком случае, там, где соответствующие суще-
ствительные стоят в ед. ч.). Таким образом, men Oheim und
mein Pflegevater означает не то же самое, что mein Oheim und
Pflegevater. Первое из этих двух сочетаний мы можем отнести
к одному лицу лишь тогда, когда оно выступает как сказуемое,
определение или, наконец, обращение к данному лицу, так что
между ними устанавливается недвусмысленная логическая
связь. Впрочем, наблюдается и обратное явление: запрещаемая
грамматистами, но тем не менее часто встречающаяся одно-
кратная постановка определения перед несколькими существи-
тельными, каждое из которых обозначает особый предмет;
ср. многочисленные примеры у Andr. Spr., стр. 125 и сл.,
а также мою книгу «Deutsche Grammatik», IV, § 180. Так, «Лао-
коон» Лессинга носит подзаголовок «Uber die Grenzen der Ma-
lerei und Poesie» «О границах живописи и поэзии», а Гете пишет
в одном из своих писем «das Unverhaltnis Ihres jetzigen und vo-
rigen Zustandes» «несоответствие Вашего нынешнего и тогдаш-
него положения».
§ 100.	Уже в предшествующем изложении мы переступили
границы так называемого простого предложения и затронули
область предложения сложного. Ведь при подлинно историче-
ском и подлинно психологическом подходе становится ясно, что
мы не можем настаивать на этом разграничении. Оно основы-
вается на предпосылке, что главнейшим отличительным призна-
ком предложения является глагол в личной форме; между тем
171
для ряда языков и эпох это положение вовсе неприменимо, для
всех остальных оно справедливо лишь отчасти. Там, где глагол
в личной форме пе получает четкого оформления, там отпадает
и обычное разграничение простых и сложных предложений. По-
этому так называемое сложное и так называемое распростра-
ненное предложение — это в сущности совершенно одно и то же.
Поэтому не правы и те, кто утверждает, что деградация до сте-
пени члена предложения, так называемый гипотаксис (под-
чинение), могла развиться будто бы лишь на более поздней сту-
пени. Ведь само существование распространенных предложе-
ний,— а они имеются даже в самых примитивных языках,—
уже предполагает, что такая деградация совершилась. Оши-
бочно также и распространенное мнение о том, будто бы гипо-
таксис везде и всюду возник из паратаксиса (сочинения). С тем
же правом можно было бы утверждать, что членение предложе-
ния на подлежащее и сказуемое возникло из копулятивного
сочинения двух слов. Это мнение могло сложиться лишь потому,
что древнейший способ подчинения не имел особых внешних
грамматических признаков и выступал лишь как логико-психо-
логическая категория. Однако совершенно неверно называть та-
кое логико-психологическое подчинение сочинением.
Важный шаг на пути к возникновению более сложных обра-
зований был сделан тогда, когда объективные отношения рас-
пространились на целое предложение. В немецком языке,
а также и в других языках, обладающих сильно развитым син-
таксическим строем, еще и до сих пор в роли дополнения часто
выступают словосочетания, не отличающиеся по своей форме от
самостоятельных предложений. Сюда относится прямая речь.
Сюда же относятся, далее, и такие предложения, как нем. ich
behaupte, er ist ein Liigner «я утверждаю: он — лжец»; ich glaube,
du rasest «мне кажется, ты с ума сошел»; ich sehe, du zitterst
«я вижу, ты дрожишь»; bedenke, es ist gefahrlich «подумай, это
опасно». Побуждение и вопрос тоже могут быть приведены
в такое отношение зависимости: нем. ich bitte dich (bitte), gib es
niir «я прошу тебя (прошу; пожалуйста) дай мне это»; ср. лат.
quaeso cogita ас delibera «прошу, подумай и реши»; нем. sage,
hast du ihn gesehen? «скажи, ты его видел?»; sprich, was bekum-
mert dich? «молви, что тебя печалит?»; ср. лат. videte, quantae
res his testimoniis sunt confectae «посмотрите, какие дела завер-
шены благодаря этим показаниям» (Цицерон); quaero de te, qui
possunt esse beati «вопрошаю тебя, кто может быть счастлив»
(Цицерон); responde, quis me vendit «ответь, кто меня продает»
(Плавт). Реже встречаются случаи (впрочем, в сочетании с пас-
сивными конструкциями они не редки), когда подобные зависи-
мые предложения играют роль подлежащего: нем. besser ist, du
laBt es blieben «лучше, (если) ты оставишь все как есть»; das
macht, sie ist sehr mannigfaltig «все оттого, (что) здесь много
разнообразия» (Лессинг).
172
Правда, во всех этих случаях субъектные и объектные
предложения обладают и некоторой самостоятельностью, и, не
придавая им самостоятельного значения, мы нс можем упо-
треблять их вне прямой речи. Так, например, нельзя сказать
ich glaubte, du bist krank «я полагал, ты болен», точно
так же как невозможно сказать ich glaubte, du warst krank
«я полагал, ты был болен». Однако эта ограниченная самостоя-
тельность вовсе не говорит о том, что отношение таких предло-
жений к основному глаголу носило первоначально сочинитель-
ный характер; наоборот, по отношению к основному глаголу
здесь имеет место явное подчинение, а самостоятельность про-
является лишь постольку, поскольку мы отвлекаемся от суще-
ствования этого глагола. Самостоятельность возрастает, когда
управляющее предложение стоит после управляемого или вкли-
нивается в него, так как в этих случаях зависимость управляе-
мого предложения обнаруживается не сразу; ср. нем. ег ist ein
Liigner, glaube ich «он лжец, я думаю» или ег ist, glaube ich,
ein Liigner «он, я думаю, лжец»; лат. quid illi locuti inter se?
die mihi «о чем они говорили между собой?скажи мне» (Плавт);
signi, die, quid est? «скажи, что это за знак?» (Плавт). При
вклинивании наши грамматисты склонны считать подчиненным
не основное, а, наоборот, скорее вклинившееся предложение;
при этом они могли бы сослаться на то, что glaube ich «я пола-
гаю» означает примерно то же самое, что и wie ich glaube «как
я полагаю» или meiner Meinung nach, meines Bediinkens «по
моему мнению». В позднем нововерхненемецком сплошь и ря-
дом встречаются случаи, когда предложение выступает сначала
как самостоятельное и лишь затем становится еще и подлежа-
щим или дополнением по отношению к следующему за ним
предложению. Ср. следующие примеры из Ганса Сакса: ein
evolK dreissig jar fritlich lebet, verdross den teufel gar «тридцать
лет живет народ в мире, очень досадно было черту»; der frauen
wart sein hab vnd gut, geschach nach Christi geburt zwarc vier-
hundert vnd auch funfzig jare «жене досталось все имущество,
произошло [это] через 450 лет после рождества Христова»;
des wirt ein bose letz der Ion, deut der schwanz von dem scorpion
«все это плохо кончится, предвещает хвост Скорпиона»; das be-
triibt weib sich selbst erstach vnd nam ein kleglich end, beschreibt
Boccatius «огорченная женщина закололась и умерла жалкой
смертью, повествует Боккаччо»; darum jm jedermann wol sprach,
tut Plutarchus beweisen «вот почему все говорили о нем хо-
рошо, доказывает Плутарх». Нет решительно никаких основа-
ний предполагать, что здесь эллиптически опущено местоиме-
ние das «это».
Этим переплетением самостоятельности и зависимости объ-
ясняется также и выбор личных местоимений в подобных пред-
ложениях, например, нем. er denkt, ег hat was Rechtes getan
«он думает, он сделал что-то дельное» вместо «я сделал»; как
173
видно Аз примера, этот выбор отражает точку зрения говоря-
щего, а не того лица, которому приписывается данная мысль;
точно так же мы говорим glaube mir, du bist im Irrtume «поверь
мне, ты ошибаешься»; er meint, er kann dich betriigen «он думает,
он может обмануть тебя».
Бывает и так, что, несмотря на логическую зависимость
одного предложения от другого, их соединяют с помощью
средств явно сочинительного характера. Это наблюдается в ши-
роко распространенном обороте sei so gut und tue das «будь
так добр и сделай это». Ср. также у Г. Сакса ir seidt gewonet
alle zwen vnd tragt mit euch was nit wil gehn «вы оба привыкли
и носите с собой то, что не может ходить само». См. также
Andr. Spr., стр. 140, Behaghel, ZfdWf, VI, 366, und DWb unter
gedenken II 4fB; см. англ. Storm, Engi. Phil., I, 218.
Косвенную речь в современном немецком языке сле-
дует рассматривать как нечто грамматически зависимое, при-
чем признаком зависимости является конъюнктив. Однако если
мы рассмотрим происхождение этой конструкции, то нам станет
ясно, что в ее основе лежит то же самое промежуточное образо-
вание, нечто среднее между логической зависимостью и логиче-
ской самостоятельностью. Конструкция вроде er meint, er konne
dich betriigen «он думает, [что] может тебя обмануть» перво-
начально ничем не отличалась от приведенной выше er meint ег
kann dich betriigen; вся разница сводится к тому, что утвержде-
ние высказывается здесь с меньшей степенью уверенности, и по-
этому здесь употреблен конъюнктив (оптатив) в его потенциаль-
ном значении. В других типах самостоятельных предложений
потенциальный конъюнктив вышел из употребления, и это спо-
собствовало тому, что приведенное выше отношение предложе-
ний стало восприниматься как подлинная грамматическая за-
висимость.
Отношение определения к определяемому тоже могло рас-
пространяться на предложения. Таким образом, предложение
становилось приложением к имени. Ср. нем. ег sprach die Worte:
das tue ich niemals «он вымолвил слова: этого я никогда не
сделаю»; eins weifi ich: es geschieht nicht wieder «я знаю одно:
это больше не повторится»; Folgendes ist mir begegnet: ich traf
einen Mann «вот что co мной случилось: я встретил человека...»;
ein sonderbarer Zufall hat sich gestern zugetragen: es begegneten
sich zwei Freunde «странный случай произошел вчера: встрети-
лись два друга...» и т. д.; er hat die Gewohnheit: er erwidert nie
einen Brief «у него привычка: он никогда не отвечает на
письма»; ich habe die Oberzeugung: du wirst dich noch bekehren
«у меня есть уверенность: ты еще встанешь на путь истинный».
Особенно часто таким определяемым становится местоимение;
в этих случаях предложение играет роль приложения к нему,
ср. нем. das ist sicher, er wird es nicht wagen «это ясно, он на
это не решится»; es ist besser, du gehst «лучше будет, [если] ты
174
уйдешь»; лат. hoc relicuomst: si infitias ibit, testis mecum est
anulus «остается вот что: если он будет отрекаться, со мной
свидетель — колечко» (Теренций); hoc capio commodi: neque
agri, neque urbis odium me unquam percipit «вот какую я полу-
чаю выгоду: ни деревня, ни город никогда не станут мне нена-
вистны» (Теренций). Точно так же предложения могут слу-
жить приложением к указательному наречию: er ist so lieb, man
kann ihm nicht bose sein «он так мил, на него нельзя сердиться».
Когда в роли определяемого, к которому относится такое
определительное предложение, выступает одно только место-
имение, последнее легко может быть опущено, причем суще-
ственного изменения смысла не происходит. Тогда мы снова
возвращаемся к рассмотренной выше конструкции, при которой
предложение становится непосредственно подлежащим или до-
полнением. Ср. нем. es ist gewifl, du bleibst «наверное известно,
[что] ты остаешься» с gewiB ist, du bleibst — в том же значении.
Таким образом, оба способа выражения весьма близко соприка-
саются друг с другом.
Возможно и обратное явление, когда имя становится прило-
жением к предложению; ср. нем. du verdrehst immer die Augen,
eine schlechte Gewohnheit «ты все время закатывать глаза, дур-
ная привычка». Эта конструкция особенно употребительна в тех
случаях, когда к имени присоединяется еще одно придаточное
определительное предложение: er will aufbrechen, ein EntschluB,
der ihm sehr schwer geworden ist «он хочет удалиться,— реше-
ние, которое ему очень не легко далось». Из этого примера
видно, что приложение тоже является деградировавшим сказуе-
мым. Именно эта деградация предохранила стоящее впереди
предложение от деградации до роли подлежащего.
§ 101.	Таким образом, мы проследили развитие предложения
от его простейшей формы до самых сложных построений. Обра-
тимся теперь к сочинительному соединению несколь-
ких предложений. Оно образует параллель к копулятивному со-
чинению согласованных членов предложения, и поэтому разви-
тые языки пользуются для обозначения обеих разновидностей
связи одними и теми же вспомогательными средствами. Перво-
начально таким средством было простое соположение предло-
жений, и здесь этого было достаточно. Мы уже видели, что при
подчинении один из членов может обладать известной самостоя-
тельностью; с другой стороны, ясно, что сочинение с полной
самостоятельностью отдельных предложений вообще не встре-
чается, что предложения не могут быть соединены друг с дру-
гом, не вступая при этом в своего рода подчинительную связь.
Подлинно самостоятельным предложением, главным предложе-
нием в строгом смысле этого слова мы можем назвать только
'Такое, которое имеет самодовлеющее значение, но не такое,
Которое определяет другое предложение. Придаточное предло-
жение нам пришлось бы соответственно охарактеризовать как
175
предложение, которое для того только и строится, чтобы опре-
делять другое предложение. Между тем совершенно очевидно,
что предложение может обладать самодовлеющим значением
и тем не менее служить определением к другому предложению,
а значит между этими двумя диаметрально противоположными
явлениями должен быть целый ряд промежуточных ступеней.
Несомненно также и то, что сама потребность сочетать предло-
жения с помощью сочинения не имела бы под собой никаких
разумных оснований, если бы между ними не было внутренней
связи, то есть если бы одно из них не определяло в какой-то
мере другое. Следовательно, связь между предложениями не
бывает чисто сочинительной, сочинительной в том смысле, что
ни одно из них не определяет другое; единственно возможной
трактовкой сочинения является подход к нему как к такому виду
связи, при котором не одно из предложений односторонне
определяет другое, а оба предложения взаимно определяют
друг друга.
Чисто сочинительная связь — если понимать сочинение так,
как было сказано выше, — имеет место между параллельно
построенными предложениями независимо от того,
выражают ли они аналогичные или противоположные по смыслу
представления; ср. нем. ег ist krumm, sie ist schief «он кривой,
она косая»; ег lacht, sie weint «он смеется, она плачет». Однако
с повествованием дело обстоит уже иначе. Если кто-то
рассказывает: um zwolf (Jhr kam ich in N. an; ich ging in das
nachste Hotel; man sagte mir, es sei alles besetzt; ich ging weiter
«в 12 часов я приехал в N.; я отправился в ближайший отель;
мне сказали, что все занято; я пошел дальше», — то каждое
предшествующее предложение содержит временное, а также и
причинное определение к последующему предложению. Но в ту
минуту, когда предложение произносится, мы еще не осознаем,
что оно несет также и эту функцию. Тем самым мы снова имеем
дело с неким сочетанием самостоятельности и зависимости.
Можно было бы представить себе более обстоятельный способ
выражения, при котором каждое предложение повторялось бы
дважды — один раз как самостоятельное, другой — как зависи-
мое.
Подобное повторение, — которое и в самом деле встречается,
но редко, в виде исключения, — в языке заменяют место-
имением или указательным наречием. Синтаксис сде-
лал значительный шаг в своем развитии, когда указательное
местоимение, первоначально служившее лишь для того, чтобы
указать на нечто, находящееся непосредственно перед глазами
собеседников, приобрело способность устанавливать связь
с только что высказанной мыслью. Благодаря этому язык мог
выразить грамматическими средствами психологические отно-
шения, заключающиеся в том, что предложение, выступая как
нечто самостоятельное, в то же время служит определением
176
к последующему предложению. Указательное местоимение
может относиться ко всему предложению в целом или же к од-
ному из его членов. Но и в последнем случае предложение, со-
держащее этот член, опять-таки выступает как определение
к последующему предложению. Так, например, если я говорю:
ich begegnete einem Knaben; der fragte mich «я встретил маль-
чика; он спросил меня», то местоимение der «он» относится
к слову мальчик; однако значение этого он не исчерпывается
общим понятием мальчик, его содержание раскрывается до
конца лишь после того, как мы привлечем и все другие члены
предложения: он = мальчик, которого я встретил. Таким обра-
зом, указательное местоимение как бы превращает предше-
ствующее самостоятельное предложение в сложный член пред-
ложения; при этом все остальные его члены выступают как
атрибутивные уточнения к слову, на которое указывает место-
имение, и тем самым подчиняются этому слову.
§ 102.	Мы установили, что, вступая в связь друг с другом,
даже самостоятельные предложения приобретают оттенок под-
чиненности. Коль скоро это заложено в самой природе любого
рода связи между предложениями, то отсюда вполне есте-
ственно вытекает возможность постепенного, ступенча-
того сближения с полным подчинением, причем
сближение это происходит благодаря тому, что самодовлеющая
значимость предложения все более отодвигается на задний
план, уступая свое место другой функции — служить определе-
нием к другому предложению. При повествовании логическая
подчиненность проявляется в индоевропейских языках путем
применения относительных времен (имперфекта и плюсквам-
перфекта). Ср. лат. Cincta premebantur trucibus Capitolia Gallis;
Fecerat obsidio jam diuturna famem: Juppiter ad solium superis
regale vocatis «Incipe!» ait Marti «Капитолийские холмы были
окружены суровыми галлами; длительная осада уже вызвала
голод: тогда Юпитер говорит Марсу перед лицом созванных
к державному престолу богов: «Начинай!» (Овидий, Фасты,
VI, 351). Аналогичное употребление часто встречается у Овидия
для введения в ситуацию, из которой исходит рассказ. Особенно
распространен в самых разных языках тип самостоятельного
предложения с ярко выраженным логическим подчинением,
возникающим за счет того, что в него введены слова только что,
как раз, едва, уже, еще и т. п. или же обороты вроде нем. es
dauerte nicht lange,.. «прошло немного времени, и...» и др.; ср.
нем. kaum seh’ ich mich auf ebnem Plan, flags schlagen meine
Doggen an «едва я очутился на равнине, как доги мои живо
залаяли» (Шиллер); лат. vix bene desierat, currus rogat ille pa-
ternos «едва он закончил, как тот уже просит отцовскую колес-
ницу» (Овидий); в латинском иногда в сочетании с присоедини-
тельной частицей: vix еа fatus erat senior, subitoque fragore into-
nuit laevum «едва только старец признал это, как сразу же
12 Зак. 606. Г, Пауль
177
загремел гром» (Вергилий); пес longum tempos et ingens exiit ad
caelum «еще немного [времени], и сей великий муж отправился
на небеса» (Вергилий); но чаще всего эта конструкция высту-
пает с указательным словом в последующем предложении, и
в этой форме она широко употребляется и в немецком языке: ich
war noch nicht eingeschlafen, da horte ich einen Larm «я не успел
еще уснуть, как [вдруг] услышал шум»; es dauerte nicht lange, so
kam er wieder «прошло немного времени, как он уже вернулся»
и т. п.
В средневерхненемецком нередки случаи, когда первое из
двух рядом стоящих связанных бессоюзной связью предложений
служит только для того, чтобы уточнять один из членов вто-
рого1, ср. ein marcgrave der heiz Herman: mit deme er iz reden
began «маркграф по имени Герман: с ним он начал говорить об
этом» (Ротер); Josephus hiez ein wiser man: alse schiere er den
rat vernam, mit michelen listen muose er sich vristen «Иосифом
звали мудреца: и вот скоро услышал он совет, что лишь боль-
шой хитростью спасет он свою жизнь» (Хроника императоров);
ein wazzer heizet In: da vahten die Beiere mit in «река под назва-
нием «Инн»: там с ними сражались баварцы» (там же).
В предложениях, соединенных союзом entweder — oder «или...
или», первое из них может быть логически настолько подчи-
нено второму, что его можно приравнять к предложению, вводи-
мому союзом wofern nicht «если [только] не»; ср. ср.-в.-нем. die
ir christenlichen anthaiz mit anderen gehaizzen habent gemeret,..
eintweder diu schrift ist gelogen oder si choment in ein vil michel
not «те, кто смешал свой христианский закон с другими запове-
дями... или священное писание лжет, или они попадут в боль-
шую беду» (Генрих фон Мельк); франц, ou mon amour me
trompe, ou Zaire aujourd’hui pour I’elever a soi descendrait jusqu’a
lui «или моя любовь меня обманывает, или Заира снизойдет
сегодня до него, чтобы возвысить его до себя» (Вольтер).
При обратной последовательности предложений подобное
сочетание логической самостоятельности и зависимости стано-
вится уже невозможным. Когда предложение выступает как
определение к предыдущему предложению, этот факт уже сам
по себе говорит за то, что оно вообще было высказано лишь
в связи с этим последним; ср. нем. ich kam nach Hause, es
schlug gerade 12 Uhr «я пришел домой, как раз в это время
часы пробили 12»; ich muBte ihm alles sagen; er war so neugie-
rig «мне пришлось рассказать ему все: он был так любопытен».
Наиболее четко зависимость проявляется в тех случаях, когда
определяющее предложение вклинивается в середину опреде-
ляемого. Надо сказать, что такого рода вводные слова (парен-
тезы) чрезвычайно широко употребляются во всех, в том числе
и в самых развитых языках, причем независимо от их логических
1 Ср. Behaghel in der Einleitung zu Veldekes Eneide, стр. XXVIII.
178
отношений к управляющему предложению, которые могу!
быть весьма разнообразны.
Наконец, когда в логическую зависимость попадают пред-
ложения, выражающие побуждение или вопрос, они ста-
новятся средством обозначения условия или уступки. Ср. нем.
geh hin, so wirst du sehen или so (dann) wirst du sehen «сходи,
(вот и] увидишь [так и увидишь]»; лат. eras petito: dabitur «про-
сите завтра: будет дано» (Плавт); sint Maecenates, non deerunt,
Flacce, Marones «были бы Меценаты, о Флакк, — в Маронах не-
достатка не будет» (Марциал); а также и при связи с помощью
соединительных слов: нем. sage mir, mit wem du umgehst, und ich
will dir sagen, wer du bist «скажи мне, с кем ты дружишь, и я
скажу тебе, кто ты»; ср.-в.-нем. der gebe mir niur eine bone und
hab gewandelt (gebiiBt) schone «пусть он даст мне только одну
горошину, и он уже искупил свою вину» (Зейфрид Гельблинг);
лат. impinge lapidem et dignum accipies praemium «разрисуй
камень, и достойную получишь награду» (Федр); quodvis opta
et veniet «желай чего угодно — сбудется» (Петроний); нов.-лат.
divide et impera «разделяй и властвуй». Из подобного примене-
ния побудительных предложений в различных языках возникли
новые формы предложений, которые воспринимаются как зави-
симые, так как то, что вначале было лишь одной из возможных
трактовок их смысла, стало затем их постоянным, привычным
значением. Ср., например, нем. ich bin dir nah, du seist auch noch
so feme «я чувствую близость к тебе, как бы далеко ты ни был
[букв, будь ты хоть еще дальше]», или англ, императивы sup-
pose, say «предположим, скажем», которые стали в известной
степени союзами: say you can swim ’tis but a while «предполо-
жим на минуту, что вы умеете плавать» (Шекспир). Сюда же
относятся и латинские условные предложения со словом modo
(ср. ego ista studia non improbo, moderata modo sint «я не пори-
цаю эти занятия, пусть бы они только были в меру»), которые
нельзя рассматривать как управляющий союз, — ведь оно может
стоять даже рядом с союзом dum. Точно так же из вопроса
возникла новая форма условных предложений, которая широко
распространена в английском и немецком, ио встречается также
и в романских языках, ср. нем. willst du es tun, so beeile dich
«[если] хочешь сделать это, торопись».
12*
ГЛАВА VII
ИЗМЕНЕНИЯ ЗНАЧЕНИЯ В ОБЛАСТИ СИНТАКСИСА
§ 103.	Наиболее общие из тех положений, которые были
высказаны в гл. IV о значении слова и об его изменениях,
могут быть применены также и к значению синтаксических свя-
зей. Здесь тоже следует различать узуальное и окказиональное
значение; узуальное значение может быть сложным, его изме-
нения возникают путем отклонений в окказиональном значении
и состоят в том, что содержание значения обогащается или же
наоборот обедняется, а его объем соответственно сужается или
расширяется. Однако в области синтаксиса есть и своеобразие,
которое заключается в том, что здесь мы имеем дело с отно-
шениями нескольких элементов друг к другу (например, лат.
amo patrem «люблю отца», amor patris «любовь отца») и что
эти отношения объединяются в большие и в более мелкие
группы (например, глагол — вин. п. дополнения, существитель-
ное— род. п. другого существительного). Вследствие этого нам
придется, кроме различия между узуальным и окказиональным
значением, отметить еще одно, тоже весьма важное различие,
а именно различие между значением какого-нибудь отно-
шения вообще и значением отношения к какому-
нибудь определенному слову. Значение, которым
обладает винительный падеж как таковой по отношению к лю-
бому слову, и его значение по отношению к любому переход-
ному глаголу следует отличать от того значения, которым он
обладает по отношению к какому-либо определенному глаголу.
Это последнее значение может быть более специальным и более
или менее изолированным от его общего значения. За последнее
время многие выступали против воззрений старых граммати-
стов, считавших, что выбор того или иного падежа зависит от
глагола или предлога, а выбор наклонения — от союза, так как
последние управляют первыми; вместо этого пытались вы-
вести употребление того или иного падежа или наклонения из
их общего значения. Но мы все-таки должны — пусть не во
всем и с известными оговорками — придерживаться старого
учения. Вышеизложенные общие положения будут в дальней-
шем подкреплены примерами.
180
§ 104.	Для родительного падежа нельзя установить никакого
простого значения, из которого вытекали бы все функции, свой-
ственные этому падежу уже в индоевропейском праязыке1. Так,
например, родительный падеж, зависящий от глагола, и роди-
тельный падеж, зависящий от существительного, с самого на-
чала следует рассматривать как две обособленные категории.
Рассматривая вторую из них, мы можем сказать, что в индо-
европейском праязыке родительный падеж мог применяться —
в общих чертах такое употребление свойственно еще древнегре-
ческому — для выражения любых отношений между двумя
существительными; поэтому для данной категории мы можем
установить простое значение, обладающее очень бедным содер-
жанием и очень широким объемом и получающее специализа-
цию лишь окказионально. Но уже в нововерхненемецком языке
функции родительного падежа при существительных значи-
тельно сузились. Отдельные случаи его употребления, встречав-
шиеся еще в средневерхненемецком, например goldes zein «бру-
сок золота», langes lebens wan «надежда на долгую жизнь»,
в настоящее время стали невозможными. Для того чтобы пока-
зать сферу употребления современного родительного падежа,
нам пришлось бы определить его более специальные функции и
при этом выделить несколько категорий и несколько парал-
лельно существующих самостоятельных значений. В самом
1 Я не вдаюсь здесь в теории возникновения падежей, так как в этой
области многое еще настолько не ясно, что отсюда никак нельзя вывести
общие закономерности и условия развития. Неясным остается, например, во-
прос о том, в какой мере исконные значения индоевропейских падежей обу-
словлены тем значением, которым обладали падежные окончания до их слия-
ния с основой, когда они были самостоятельными словами, и насколько спра-
ведлива точка зрения, согласно которой нынешние значения падежей возникли
лишь позже, благодаря употреблению падежей в конкретных предложениях.
Впрочем, вряд ли можно сомневаться в том, что и то и другое имело значе-
ние для возникновения индоевропейской системы падежей. Ведь то, что здесь
сыграло свою роль приспособление к контексту* видно уже по отсутствию
разницы между именительным и винительным падежами в среднем роде, где
частично вообще отсутствуют падежные окончания. Вундт различает падежи
внутренней и падежи внешней детерминации. К первым он относит именитель-
ный, винительный, дательный и родительный падежи. Он считает, что они
являются своего рода «необходимыми» падежами, которые имеются во всех
языках, хотя они не везде характеризуются особыми окончаниями. В этой
концепции есть доля истины, которая заключается в том, что синтаксические
отношения, выражаемые в индоевропейских языках с помощью этих падежей,
существовали еще тогда, когда для них не было специальных обозначений.
Однако в истории языка, несомненно, был и такой период, когда слова, не
обладавшие какими бы то ни было формами склонения, просто ставились ря-
дом друг с другом, и этого было вполне достаточно для выражения также
и тех отношений, которые впоследствии могли выражаться с помощью «паде-
жей внешней детерминации». Насколько трудно провести на практике пред-
ложенное Вундтом разграничение, особенно ясно показывает тот факт, что
винительный падеж употребляется для обозначения цели движения (лат. Athe-
nas proficisci «направляться в Афины») и что это употребление параллельно
употреблению локатива и аблатива, которые Вундт тем нс менее относит
К падежам внешней детерминации.
181
упрощенном виде их можно было бы свести к следующей схеме:
род. п. притяжательный — род. п. разделительный — род. п.,
указывающий на то, что понятие, выраженное управляющим
существительным, выступает как таковое именно по отношению
к управляемому существительному (например, нем. der Bruder
des Mannes «брат этого человека», der Gott des W?ines «бог
вина»; der Dichler des Werkes «автор произведения», die Tat
des Helden «подвиг героя»); при именах действия последняя
категория может распадаться на две подгруппы — род. п. субъ-
ектный и род. п. объектный; ср. нем. die Regierung des Fursten
«правление монарха», die Regierung des Landes «управление
страной». Правда, за последнее время выделение подобных
категорий принято было рассматривать как чисто логическое
членение, которое не следует смешивать с грамматикой. Однако
это не совсем верно, если только само выделение категорий
произведено надлежащим образом. Соответствующие категории
приобрели самостоятельность по отношению к первоначальному
общему значению, и лишь благодаря этому одни только они и
смогли сохраниться, в то время как другие случаи употребле-
ния, которые тоже подчинились бы первоначальному значению,
в настоящее время отпали.
§ 105.	Отношение родительного падежа к управляющему
существительному находит свою аналогию в отношении вини-
тельного падежа к управляющему глаголу. Пытаясь уста-
новить общее значение винительного падежа, которое смогло
бы охватить все отдельные случаи его употребления, мы
вынуждены будем сказать: он обозначает всякое отношение
существительного к глаголу вообще во всех его вариантах, за
исключением отношения подлежащего к своему сказуемому.
Однако мы не можем употребить его в каждом из тех отдельных
случаев, где имеет место такое общее отношение; это было не-
допустимо уже в индоевропейском праязыке, хотя его употреб-
ление, как это видно, в частности, на примере греческого, было
тогда более свободным и широким. Поэтому указания на одно-
единственное всеобъемлющее значение еще недостаточно; мы
должны, кроме того, сопоставить различные постепенно обосо-
бившиеся случаи употребления. Но здесь мы сталкиваемся
с еще одним привходящим обстоятельством: дело в том, что по
отношению к отдельным глаголам в языке тоже сложилась твер-
дая традиция употребления или неупотребления винительного
падежа и специализация его значения. Поэтому мы должны
различать свободный винительный, не зависящий от
характера глагола, который он дополняет, и связанный
винительный, вступающий в связь только с ограниченным
числом глаголов и употребляемый с каждым отдельным глаго-
лом в ограниченном значении.
К числу издавна распространенных случаев свободного упо-
требления винительного падежа относится его употребление для
182
обозначения протяженности в пространстве и во времени (этот
вин. п. употребляется не только при глаголах); далее, винитель-
ный содержания, в котором стоят существительные, этимологи-
чески родственные управляющему глаголу (ср. нем. einen schwe-
ren Kampf kampfen «вести тяжелую борьбу»); в латинском вини-
тельный падеж от названий городов на вопрос «куда?». Уже
в более позднее время сложилось еще одно употребление вини-
тельного падежа — при глаголах, которые обычно выступают
как непереходные или же, будучи переходными, требуют в ка-
честве дополнения существительных другого типа, причем эти
глаголы связаны с предикативным прилагательным; ср. нем. ein
Gias voll gieBen «налить стакан полным», die Augen rot weinen
«наплакать красные глаза», das Bett naB schwitzen «пропотеть
так, чтобы постель стала влажной», die FiiBe wund laufen «рас-
тереть ноги ходьбой»; sich satt essen «наесться досыта», sich voll
saufen «напиться допьяна», sich krank arbeiten «уходить себя
работой»; sich heiser schreien «кричать до хрипоты» и пр. Таким
образом, мы можем здесь отметить расширение значения. Од-
нако следует иметь в виду, что возникновению этой конструкции
способствовали еще и иные факторы: с одной стороны, по-види-
мому, еще не совсем утраченное ощущение наиболее обобщен-
ного значения винительного, с другой—аналогия с такими слу-
чаями, как нем. einen tot schieBen «застрелить кого-нибудь»,
einen los kaufen «выкупить кого-нибудь из плена», einen krumm
und lahm schlagen «изувечить кого-нибудь побоями [букв, сде-
лать кривым и параличным]». Почти так же обстоит дело и
с конструкциями вроде нем. ег schwatzt das Blaue vom Himmel
herunter «он врет напропалую», er hat sich in mein Vertrauen
gestohlen «он вкрался ко мне в доверие», denke dich in meine
Lage hinein «поставь себя на мое место, войди в мое положе-
ние», sich einschmeicheln «лестью втереться куда-либо», sich he-
rausreden «выгородить себя, с помощью отговорок найти выход
из положения», sich durchfressen «пробиться, перебиться,
устоять» и т. п.
Своеобразное промежуточное положение между вполне сво-
бодным и связанным винительным занимает винительный падеж
при приставочных глаголах при условии, что соответствующие
простые глаголы либо являются непереходными, либо управ-
ляют винительным падежом другого типа: положение этого
винительного падежа можно назвать промежуточным в том
смысле, что значительная часть этих глаголов все же образует
довольно большую группу, а в их образовании и употреблении
в качестве переходных глаголов проявляется известная свобода
варьирования. В частности, сочетания с приставкой be-обладают
общей для всех них функцией превращать непереходный глагол
в переходный или же сообщать переходному глаголу способ-
ность принимать дополнения другого типа; ср. нем. глаголы
befallen «постигнуть, объять», beschreiben «описывать», bestreiten
183
«оспаривать»; besetzcn «занимать», bewerfen «забросать [напри-
мер, камнями]», bezahlen «оплачивать».
Винительный падеж, связанный с одним определенным гла-
голом, как правило, имеет только одно, ограниченное традицией
значение. Однако и многозначность встречается тоже не так уж
редко, иногда такая многозначность бывает древней по происхо-
ждению, быть может, настолько древней, что ее можно вывести
из первоначального общего значения винительного падежа,
в других случаях мы можем показать на примерах, что первона-
чально было распространено только одно значение, а другие
развились лишь позже, постепенно, путем окказиональных на-
рушений традиции; ср. нем. Wunden schlagen — den Feind schla-
gen— das Schwert schlagen «наносить раны — разбить врага —
сражаться мечом»; einen mit Steinen werfen— Steine auf einen
werfen «забрасывать кого-либо камнями — бросать камни в кого-
либо»; einen mit dem Messer stechen — ihm das Messer durch das
Herz stechen «пронзить кого-либо ножом — вонзить кому-либо
нож в сердце»; ein Zimmer raumen — einen aus dem Wege rau-
men «убирать комнату — убрать [прочь] с дороги»; Blumen zum
Kranze winden — einen Kranz winden «свивать цветы в венок —
вить венок»; das Haar flechten — einen Zopf flechten «сплетать
волосы [в косу]— плести косу»; einen zum Narren machen — einen
Narren aus jemand machen «выставить кого-либо дураком — сде-
лать из кого-либо дурака»; Worte sprechen — einen Menschen
sprechen «говорить слова — говорить с человеком» и т. д.; лат.
defendere aliquem ab ardore solis — ardorem solis ab aliquo «при-
крыть кого-либо от палящего солнца — скрыть палящее солнце
от кого-либо»; prohibere calamitatem a provincia — provinciam а
calamitate «отвратить бедствие от провинции—защитить про-
винцию от бедствия». Более новые образования, несомненно яв-
ляющиеся результатом позднейшего развития, а отчасти лишь
окказиональными отклонениями и главным образом поэтиче-
скими вольностями, наблюдаются в следующих конструкциях:
нем. ein Kind schenken (=saugen) «кормить ребенка грудью
[букв, наливать]»; Blumen gieBen «поливать (букв, лить] цветы»;
Ней fiittern «скармливать [букв, кормить] сено»; Wasser in einen
Eimer fiillen «наполнять воду в ведро»; лат. vina cadis onerare
«наполнять вина в кувшины» вместо cados vinis «кувшины ви-
нами» (Вергилий); liberare obsidionem вместо urbem obsidione
букв, «освобождать осаду» вместо «осажденный город» (Ливий);
гр. oaxpua Tepyetv «орошать слезы» вместо «орошать слезами» или
«проливать слезы» (Пиндар); afya oe-jsiv «орошать кровь» вме-
сто «орошать кровью» (Софокл). Далее см. М а d w i g, KI. Schr.
371, изд. 1. Поскольку отношения, выражаемые винительным па-
дежом, сами по себе могут быть сложными, сочетание одного
глагола с несколькими винительными является вполне естест-
венным.
184
§ 106.	Говоря об индоевропейских предлогах, было бы не-
верно утверждать, что некогда они управляли тем или иным
определенным падежом. Соответствующий падеж следовало со-
относить скорее непосредственно с глаголом, его общее значение
еще ощущалось и получало за счет предлога лишь некоторое
уточнение (специализацию), а потому при одном и том же пре-
длоге могли стоять разные падежи, каждый в соответственном
ему значении. Греческий язык еще довольно близок к этому
первоначальному состоянию. Но постепенно падеж все больше
терял свою самостоятельность по отношению к предлогу, сочета-
ние предлога с падежом стало привычным, а живое ощущение
значения падежа при этом ослабло. Применительно к нашим
нововерхненемецким предлогам, таким, как zu «к», urn «вокруг»,
управляющим только одним падежом, или же таким, как trotz
«вопреки», управляющим несколькими падежами без различия
в смысле, уже не может быть и речи о значении падежа: упот-
ребление того или иного определенного падежа является всего
лишь традиционной привычкой, не имеющей в действительности
реального смысла. Промежуточную позицию между этим за-
стывшим, связанным употреблением падежа и первоначальной
гибкостью и свободой в его применении занимают сочетания со-
временных немецких предлогов in «в», auf «на», fiber «над», un-
ter «под» с дательным и винительным падежами, имеющими
разный смысл.
§ 107.	Конструкция с приложением нередко встречается
в тех случаях, когда в целях более точного выражения мысли
следовало бы употребить родительный разделительный. Она
применяется не только там, где приложение состоит из несколь-
ких членов, в сумме равнозначных существительному, при кото-
ром ставится приложение: нем. sie gingen, der eine hierhin, der
andere dorthin «они пошли, один сюда, другой — туда»; лат.
classes populi Romani, alteram naufragio alteram a Poenis depres-
sam interire «флоты народа римского, один разбила буря, дру-
гой погиб, теснимый финикийцами» (Цицерон); capti ab Jugur-
tha pars in crucem acti pars bestiis objecti sunt «взятые в плен
Югуртой частью распяты на кресте, частью брошены (на рас-
терзание) зверям» (Саллюстий). Эта конструкция применяется
и там, где все приложение соответствует только части понятия,
заключенного в управляющем существительном: лат. Volsci ma-
xima pars caesi «Вольски в большинстве своем перебиты» (Ли-
вий); cetera multitudo decimus quisque ad supplicium lecti «из
множества прочих каждый десятый был отобран на казнь» (Ли-
вий); nostri ceciderunt tres «трое из нас пали» (Цезарь). Кон-
струкция с приложением применяется и там, где подлежащее
выражено одним только личным окончанием глагола: лат. plcri-
que meminimus «большинство из нас помнит» (Ливий); Simoni
adesse me quis nuntiate «пусть один из вас известит Симона, что
я присутствую» (Плавт). Ср.-в.-нем. si weinten sumeliche
185
«некоторые из них плакали»; ja sint iu doch genuogen diu ma?re
wol bekant «довольно многим из вас это сказание хорошо из
вестно». При названиях вещества, которые, как правило, выра-
жаются с помощью родительного разделительного, наряду с этим
способом выражения выступает и менее определенное отношение
приложения. Ср. лат. aliquid id genus «что-нибудь в этом роде»
вместо ejus generis (Цицерон); coronamenta omne genus «всякого
рода украшения» (Катон); arma magnus numerus «великое мно-
жество оружия» (Ливий). Особенно широкое распространение
эта более простая конструкция получает в нововерхненемецком
по сравнению со средневерхненемецким, ср. ein Stiick Brot «ку-
сок хлеба» (ср.-в.-нем. stiicke brotes), ein Pfund Mehl «фунт
муки», ein Scheffel Weizen «четверик пшеницы», ein Gias Wasser
«стакан воды», eine Menge Obst «множество фруктов», eine Art
Tisch «нечто вроде стола» и т. д. Собирательные названия ве-
ществ выступают в этом случае явно как несклоняемые суще-
ствительные. Достаточно обратиться к нашему языковому
чутью, и оно правильно подскажет нам, что видеть здесь имени-
тельный или винительный падеж уже неправомерно, что это про-
сто корень слова без всякого указания на падеж. Язык воз-
вратился к примитивной конструкции в том ее виде, в каком
она была возможна лишь до возникновения падежей и в каком
она дошла до нас в древних сложных словах.
§ 108.	Не только дополнение, но даже подлежащее
к тому или иному глаголу с течением времени может развить
в себе способность выражать новые, выходящие за рамки сло-
жившейся традиции отношения. Ср. такие обороты, как нем. die
Bank sitzt voller Menschen «на скамейке полно народу [букв, ска-
мейка сидит, полная людей]»; ihm hangt der Himmel voller Gei-
gen «он наверху блаженства [букв, небо висит ему, полное скри-
пок»; der Eimer lauft voll Wasser — lauft leer «воды набежало
полное ведро — выбежало полное ведро»; гораздо свободнее по-
добные сочетания со словом voll «полный» употреблялись
в ср.-в.-нем., например das hus saz edeler vrouwen vol, ouch gienc
der wait wildes vol, das gevilde was vollez pavelflne geslagen
«в доме сидело много благородных дам, в лесу бегало много дичи,
на всем поле были разбиты шатры» (ср. Haupt zum Егес, 2038);
еще у Ганса Сакса встречаем: den (Wald) sach er springen vol
der wilden tiere; all specerei voll wiirme loffen «он увидел, что лес
полон рыщущими дикими зверьми; все съестные припасы ки-
шели червями»; то же самое в датском. Ср., далее, нов.-в.-нем.
der Narren Herz ist wie ein Topf, der da rinnt «у глупцов сердце
подобно горшку, который течет» (Лютер) (глаголы rinnen «течь»,
laufen «бежать» еще и до сих пор употребляются в этом значе-
нии); dafl unsere Augen mit Tranen rinnen, und unsere Augenlider
mit Wasser flieBen «чтобы глаза наши заструились слезами, и
веки наши потекли водой» (Лютер); das GefaB fliesst fiber «сосуд
переливается через край»; sich vergoz da selten mit dem mete der
186
zuber oder diu каппе «редко проливался там ушат или кружка
с медом» (Вольфрам фон Эшенбах); daz von sinen wunden der
schilt mit bluote swebete «так что от его ран щит поплыл
в крови» (там же); ит. le vie correvano sangue «улицы текли
кровью» (Малеспини); исп. corrieron sangre los rios «реки текли
кровью» (Кальдерон; ср. Diez, III, 114); лат. culter sanguine ma-
nat «нож течет кровью»; membra sudore fluunt «члены истекают
кровью»; quae multo pisce natentur aquae «воды изобилуют
[букв, плавают] рыбой» (Овидий); англ, the hall thick swarming
now with complicated monsters «зала, сплошь кишевшая теперь
причудливыми чудовищами» (Мильтон); нем. der Wald erklingt
von Gesang «лес звучит песнями»; das Fenster schlieBt schlecht
«окно плохо запирается», ср. франц, la fenetre ne clot pas bien
в том же значении. Соотносительные пары образуют глаголы
в предложениях; нем. die Blume riecht — ich rieche die Blume
«цветок пахнет — я нюхаю цветок»; der Wein schmeckt — ich
schmecke den Wein «вино вкусное — я вкушаю вино»; соответ-
ственно ср.-в.-нем. stinken «пахнуть» и «нюхать», лат. sapere,
франц, sentir; далее, нем. ich koche die Suppe — die Suppe kocht
«я варю суп — суп варится»; ich leihe (borge) ihm ein Buch —
ich leihe von ihm ein Buch «я одалживаю ему книгу — я одал-
живаю у него книгу»; ich breche den Stab — der Stab bricht «я ло-
маю палку — палка ломается»; ich reiBe das Kleid entzwei — das
Kleid reiBt «я- разрываю платье — платье разрывается». Встав
на точку зрения, согласно которой соотношение между подле-
жащим и сказуемым должно быть раз и навсегда зафиксиро-
вано, мы придем к выводу о том, что в приведенных примерах
глаголы обладают двойным значением.
Аналогичное нарушение традиции имеет место, когда суще-
ствительное вступает в связь с выраженным прилагательным
сказуемым, и в еще большей степени в атрибутивных сочета-
ниях. Хотя прилагательное должно было бы употребляться, соб-
ственно говоря, лишь для обозначения свойства, присущего
определяемому существительному, мы встречаем и такие случаи
его применения, где это свойство имеет лишь косвенное отноше-
ние к существительному. Ср. нем. auf schuldigen Wegen «[идти]
дорогой виновных» (Шиллер); einige gelassene Augenblicke «не-
сколько хладнокровных мгновений = мгновений, когда бываешь
хладнокровен» (Гете); der hoffnungsvollen Gabe «дар, внушаю-
щий большие надежды» (Гете); eine Eroberung; wenn sie nicht
Von selbst iiberdrussig wird «это известное достижение; если
только оно само собой не прискучит» (Гемминген); bei ihrem
unbekannten Besuche «во время ее неузнанного посещения = во
время которого ее не узнали» (Лессинг); des Thrones, ungewiB,
ob ihn mehr Vorsicht schiitzt, als Liebe stiitzt «не знаешь, небо ли
Хранит сей трон, иль подданных любовью крепок он=трон,
[о котором] не знаешь...» (Лессинг). Многие из таких вольно-
стей стали общеупотребительными. Мы сплошь и рядом
187
говорим: ein trauriges (frohliches) Ereignis «печальное (радост-
ное) событие», eine frcudige Uberraschung «радостная неожидан-
ность», lustige (vergnugte) Stunden «веселые часы»; in jungen
Jahren «в молодые годы», in gesunden Tagen «в дни, когда бы-
ваешь здоров», eine gelehrte Abhandlung «ученый трактат», in
trunkenem Zustande «в опьяненном состоянии» и т. п.; er macht
einen kranklichen Eindruck «он производит болезненное впечат-
ление», eine karge Gabe «скупое приношение». Нем. sicher «без-
опасный, надежный, верный», с одной стороны, относится к лицу,
у которого нет причин беспокоиться за себя, с другой — к лицу
(или предмету), о котором другие лица не имеют причин бес-
покоиться; нем. ekel, с одной стороны, относится к лицу, легко
поддающемуся чувству брезгливости, с другой — к предмету,
внушающему отвращение. Если мы будем рассматривать эти
обладающие большой свободой сочетания по аналогии с обыч-
ным отношением между существительным и согласующимся
с ним прилагательным, то мы вынуждены будем констатировать,
что здесь произошло изменение значения слова.
Особенно часто подобные вольности допускаются по отноше-
нию к причастиям. Ср. нем. einer reuenden Trane «слеза раская-
ния» (Лессинг), lachelnde Antwort «улыбчивый ответ» (Гете),
in der schaudernden Stille der Nacht «в ужасающем молчании
ночи» (Лессинг), zum schaudernden Konzert «на жуткий кон-
церт» (Шиллер), der Konig betrachtet ihn mit nachdenkender
Stille «король разглядывает его в задумчивом молчании» (Шил-
лер), in seiner windenden Todesnot «корчась в своей предсмерт-
ной агонии» (Гете), nach dem kostenden Preise «за драгоценной
наградой» (Николаи), das schuldende Kostgeld «причитающаяся
плата за стол» (Г. Келлер), bedurfenden Falls «в случае надоб-
ности» (Гете). Широко распространены выражения: sitzende
(liegende) Stellung «сидячее (лежачее) положение», fallende
Sucht «падучая болезнь», schwindelndc Hohe «головокружитель-
ная высота»; im wachenden Тгаите «в полусонном состоянии»
и др.; выражение bei nachtschlafender Zeit «в сонное ночное время»
считается сейчас недопустимым. В английском языке весьма
обычны сочетания вроде dying day «день смерти», parting glass
«стакан [вина] на прощанье», writing materials «письменные при-
надлежности», dining room «столовая», sleeping apartment
«спальня», falling sickness «падучая болезнь»; ср. также франц,
the dansant «вечер с чаем и танцами», cafe chantant «кафешан-
тан». Тацит пишет haec plebi volentia fuere «это было по жела-
нию народа» вместо plebi volenti и т. д. (Draeg., § 193, 3). В ка-
честве примеров на причастие II можно привести нем. ein langst
cntwohnter Schauer «давно уже ставший непривычным трепет»
(Гете); in diesen letzten zerstreuten Tagen «в эти последние, пол-
ные развлечений дни» (Гете), der beschuldigten Heuchelung
«лицемерие, в котором меня обвиняют» (Шиллер); англ, the ra-
vish’d hours «восхитительные часы» (Парнелл). Широко распро-
188
странены в немецком выражения ein eingebildeter Mann «[много]
воображающий о себе человек», ein Bedienter «слуга» '.
Нередко обозначения состояния или процесса выступают как
сказуемое или приложение к обозначению лица; ср. нем. das
Kind ist seine ganze Freude, der Stolz, der Trost seines Alters
«это дитя вся его радость, гордость и утешение его старости».
Нет никаких оснований считать, что в подобных случаях соот-
ветствующие слова изменяют свое значение; так, например,
было бы неверно сказать, что в приведенном примере утешение
означает утешитель. В то же время мы видим, что наличие
в языке таких оборотов делает возможным переход от обозна-
чения действия к имени деятеля.
Явлением того же порядка следует, по-видимому, считать
свободное присоединение определения, которое встречается до-
вольно часто, хотя его и признают недопустимой небрежностью.
Ср. нем. seltene Taten werden durch Jahrhunderte nachahmend
zum Gesetze geheiligt, букв, «редкие подвиги, которые ему слу-
жат примером для подражания в течение столетий, становятся
законом» (Гете); lustig davonfahrend warden die Eindriicke des
Abends noch einmal ausgetauscht «весело разъезжаясь, про-
должался обмен впечатлениями вечера» (Риль); zuriickgekehrt
wurde des Ermordeten Kleidung untersucht букв, «возвратившись,
была осмотрена одежда убитого» (Брахфогель). Далее, см.
Andr. Sprachgesch., 113 (главным образом примеры из газет).
В этих случаях невольно хочется дополнить предложение, введя
еще одно подлежащее, относящееся к предикативному опреде-
лению; но ведь с тем же успехом мы могли бы расширить и при-
веденное выше нем. mit nachdenkender Stille, букв, «в задумчи-
вом молчании», выразив эту мысль более пространно: mit
Stille, wahrend welclier er nachdenkt «в молчании, во время кото-
рого он размышляет», хотя в самом предложении нет никаких
данных для такого расширения.
§ 109.	В причастных конструкциях выражено только
временное отношение между состоянием или действием, обозна-
ченным причастием, и сказуемым данного предложения. Однако,
кроме этого, здесь могут иметь место еще другие, довольно раз-
нообразные отношения, так что при развертывании причастной
конструкции в целое предложение приходится применять то
один, то другой союз. Но тем не менее нельзя сказать, что сама
по себе причастная конструкция может иметь разные значения,
что она выражает то причину, то условие, то противопоставле-
ние и г. д. Эти отношения всегда остаются лишь окказиональ-
ными и случайными. Однако с придаточными предложе-
ния м и, вводимыми временным с о ю з о м, дело обстоит не-
сколько иначе. Здесь случайное отношение к управляющему
1 Дальнейшие примеры из немецкого см. Andr. Spr., стр. 827 и в моей
работе «Deutsche G ramina Li к», IV, § 44, 319, 326.
189
предложению может закрепиться за союзом и стать составной
частью его узуального значения. Так, например, употребление
немецкого союза wahrend «в то время как» для выражения
противопоставления следует признать особой узуальной функ-
цией, существующей наряду с его основным значением. Не говоря
уже о том, что этот вывод подсказывает языковое чутье, он вы-
текает из того обстоятельства, что данная функция присуща
союзу wahrend даже и тогда, когда между зависимым и управ-
ляющим предложением вовсе нет отношения одновременности,
ср., например, нем. du beliigst mich, wahrend ich dir immer die
Wahrheit gesagt habe «ты обманываешь меня, в то время как
я всегда говорил тебе правду». Точно так же мы должны при-
знать, что у ср.-в.-нем. союза sit «с тех пор как» наряду с вре-
менным имеется и еще одно самостоятельное значение, тожде-
ственное значению нов.-в.-нем. причинного союза da «так как»;
это видно из того, что вопреки своему основному значению он
может быть употреблен при одновременности действия в зави-
симом и н управляющем предложении: ср. sit ich ane einen vru-
men man min lant niht bevriden kan, so gewinne ich gerne einen
«так как без мужа сильного и умного я не могу дать мир моей
стране, я хотел бы иметь такого человека». Этот процесс может
зайти еще дальше, так что первоначальное временное значение
исчезает совсем, как при нов.-в.-нем. weil «потому что». Точно
так же предлоги с местным или временным значением приобре-
тают причинное значение.
ГЛАВА VIII
КОНТАМИНАЦИЯ
§ 110.	Контаминацию1 я понимаю как явление, заклю-
чающееся в том, что две синонимичные или в чем-то
родственные формы выражения мысли возникают
в сознании рядом друг с другом, так что ни одна из них не реа-
лизуется в чистом виде, а вместо этого возникает новая форма,
в которой элементы одной формы смешиваются с элементами
другой. Вполне естественно, что этот процесс носит сначала
лишь индивидуальный и мимолетный характер. Но и здесь, так
же как и в других сферах языка, благодаря повторяемости яв-
лений и столкновению особенностей отдельных людей индиви-
дуальное постепенно может стать узуальным.
Контаминация проявляется отчасти в фонетическом
облике отдельных слов, отчасти в синтаксических со-
четаниях.
§ 111.	Относительно редко встречается смешение равнознач-
ных, но этимологически не связанных друг с дру-
гом слов. Один из характерных примеров такого смешения
приводит Шухардт. В диалекте провинции Эмилия имеется слово
1 Wheeler, Analogy, стр. 8 и сл., 19 и сл., Nyrop, Adjektivernes Kons-
bojning i de Romanske Sprog, стр 38 и сл.; Jespersen bei Techmer, 3,
стр. 195; Brugmann, GrundriB, II, стр. 453; Kurze vgl. Gramm., § 947—949
и IF, 12, 150; Break стр. 76 и сл.; Johannsson, «Zschr. f. deutsche Philol.»,
31, 300 (mit reichen Literaturangaben); A. Thumb und K. Marbe, Experi-
mentelle Untersuchungen fiber die psychologischen Grundlage der sprachlichen
Analogiebildung, Leipzig, 1901; G. Cederschiold, Om kontamination i nu-
tidssvenskam, Goteborg, 1909; Oertel, Uber grammatische Perseverationser-
scheinungen (IF, 31, 49); Paul, Uber Kontamination auf syntaktischem Gebiete
(Sitzungsber. der Bayr. Ak. d. Wissensch. Philos.-philol. u. hist. Klasse, Jhrg.
1919, 2 Abteil). Многие исследователи утверждают, что контаминация не
отличается сколько-нибудь существенно от образования по аналогии; отчасти
этот взгляд представлен и в приведенных работах. Применительно к морфо-
логии правильной следует признать точку зрения Е. Герцога, изложенную им
в рецензии на работу Тумба и Марбе («Zschr. f. franz. Sprache», 25, 124).
Характеризуя разницу между этими двумя явлениями, Е. Герцог гово-
рит: «Итак, образование по аналогии — это создание новой формы согласно
определенной пропорции, причем такое создание, при котором первоначальная
форма полностью выключена из сознания». — «Контаминация — это создание
новой формы путем слияния двух форм, которые возникают в сознании одно-
временно».
191
cminzipia «начинать» — контаминация из слов cominciare и
principiare, принадлежащих итальянскому литературному языку.
Другие примеры: позднее ср.-в.-нем. и ранне-нов.-в.-нем. krusp.
krausp «кудрявый, курчавый» из krus, kraus и krisp (из лат.
crispus); сев.-нем. flispern «шептать» из flistern (fliistern) и fis-
регп (последнее встречается в раннем нововерхненемецком и
употребляется еще и сейчас в диалектах); диалектн. (ср. Zschr.
f. deutsclie Wortforschung, 7, 139) Erdtoffel «картофель» из Каг-
toffel и Erdapfel; др.-в.-нем. antluzzi «лик, лицо» из antlutti и
*antliz (=др.-исл. andlit); ср.-в.-нем. traher «слеза» из trahen
(нов.-в.-нем. Trane) и zaher (нов.-в.-нем. Zahre — уст. поэт,
«слеза»); диалектн. Grachel «ость, усик (колоса)» из Granne и
Achel; швед, pryl «шило» из ргуп и syl; нов.-в.-нем. (XV—XVI вв.)
Gemaldnis «полотно, картина» из Gemalde «картина» и Bildnis
«изображение»; стар.-франц, oreste «буря» из orage и tempeste.
Впрочем, здесь мы имеем дело с такой областью, где всегда
остается — и это вполне понятно — большой простор для дога-
док, в то время как точная констатация фактов здесь затруд-
нительна.
§ 112.	Смешение происходит еще легче, если синонимы эти-
мологически родственны. Ср. нов.-в.-нем. gewohnt «привыкший»
из ср.-в.-нем. прилаг. gewon (сохранившегося в нов.-в.-нем. Ge-
wohnheit «привычка», gewohnlich «обыкновенный») и ср.-в.-нем.
причастия gewent от глагола wenen «привыкать»; нов.-в.-нем.
doppelt «двойной» из прилаг. doppel (=франц. double) и прича-
стия gedoppelt, вполне употребительного еше в конце прошлого
века; сев.-нем. das Fohlen «жеребенок» из der Fohle (=ср.-в.-нем.
vole) и уменьшительного существительного к этому слову das
Fiillen; наряду с нов.-в.-нем. союзом seit «с тех пор как» раньше
существовал равнозначный союз sint, сохранившийся в нов.-в.-
нем. уст. sintemal (= sint dem male «с того разу»), а рядом
с ними встречается смешанная форма seintemal; в средневерхне-
немецком seit имело еще одну побочную форму — sider, от ко-
торой образовалась контаминированная форма seider; в раннем
нововерхненемецком иногда можно встретить существительное
Gefriirste — смешение более распространенного Gefriiste (соби-
рательное к Frost «мороз») и равнозначного ему Gefriire; далее,
нов.-в.-нем. Geliibdnis, Gelobdnis «обет» из Geliibde и Gelobnis;
ранне-нов.-в.-нем. seind, до сих пор бытующее в диалектах (1—
3-е л. мн. ч. глагола sein «быть»), из литературного sind (пер-
воначально 3 л. мн. ч.) и диалектального sein (первоначально
1 л. мн. ч.). Отмеченное у Шиллера gewahrnehmen «замечать,
воспринимать» из wahrnehmen и gewahr werden переходит уже
в область синтаксиса.
§ ИЗ.	Формы от различных корней, дополняющие друг друга
и образующие парадигму, легко могут оказывать друг на друга
взаимное влияние. Более древнее wis (нов.-в.-нем. sei «будь»)
из др.-в.-нем. wesan «быть» в средневерхненемецком постепенно.
192
вытесняется формой bis под влиянием bist «(ты) есть». Др-в.-
нем. bim (нов.-в.-нем. «есть»), по всей вероятности, является
контаминацией из im (гот.) и *bium (=англ.-сакс. Ьёот); по-
добную же контаминацию, но идущую в обратном направлении,
мы наблюдаем в англ.-сакс, ёот; др.-в.-нем. формы birum, birut
«мы есть, выесть» возникли, по-видимому из *irum, *irut (= др.-
сканд. егогп, егоЬ) с заимствованием звука b из 1-го и 2-го лица
ед. числа. С тех пор как гр. «сидеть» стало восприниматься
как перфект к sZoaat «садиться на что-либо», оно получило не-
свойственное ему вообще густое придыхание (spiritus asper).
Возможно, что звук г в (род. п. к «я») происходит от iyco «я».
§ 114.	Слова, родственные по значению, в частности те, кото-
рые обозначают противоположные понятия и поэтому особенно
часто связываются друг с другом, оказывают друг на друга
взаимное влияние, в особенности в том случае, если между ними
уже раньше имелось известное звуковое сходство, основанное
на совпадении в способах образования или же просто случай-
ное. Ср. алеманское hara вместо hera «сюда» по образцу dara
«туда»; в позднем ср.-в.-нем. (эл'ьзасскэм) наоборот: der вместо
dar по образцу her; англ.-сакс. £>ider «туда» вместо * trader
по образцу hider «сюда»; англ, neither «ни тот, ни другой» вме-
сто ожидаемого *nother (англ.-сакс, nawder, no[wper) по об-
разцу either «тот или другой»); вульг. лат. voster «ваш» (можно
предположить, что эта форма является субстратом для роман-
ских языков) вместо vester по образцу noster «наш»; гр.
«более не» с заимствованием звука х из т?. «уже не»; вульг.
лат. grevis «тяжелый» (ит. greve) вместо gravis по образцу
levis «легкий»; позднее лат. senexter «левый» из sinister «левый»
и dexter «правый»; франц, anormal из normal и anomal; лат.
noctu «ночью» по образцу diu «днем», nocturnus «ночной» по
образцу diurnus «дневной»; позднее лат. meridionalis «южный»
вместо meridianus по образцу septentrional is «северный»; вульг.
лат. octember по образцу September, november; исп. lunes «поне-
дельник», miercoles «среда» по образцу martes «вторник», jueves
«четверг», У1ёгпез «пятница» (из Martis, Jovis, Veneris dies «день
Марса, Юпитера, Венеры»). Относительно взаимного влияния
Друг на друга следующих один за другим числительных см.
О s t h о f f, Morphologische Untersuchungen, I, стр. 92 п сл.
§ 115.	Контаминировать могут не только две отдельные
формы, но и отдельная форма с формальной группой слов, а
также и две таких группы друг с другом. В результате этого
часто возникает плеоназм словообразовательных
элементов. Наряду с самым употребительным типом немец-
ких имен собирательных (ср. Gebirge «горы», Gebiisch «кустар-
ник») ранее существовал другой тип с др.-в.-нем. суффиксом
-ahi = ср.-в.-нем. -ech, нов.-в.-нем. -ich (-ig) или же. -icht с вто-
ричным -t; остатки этого типа мы находим в нов.-в.-нем. Rei-
S1g «хворост», Dickicht «чаща». В раннем нововерхненемецком
13 Зак. 606. Г. Пауль
193
можно встретить существительные этого второго типа, имеющие,
однако, еще и префикс ge-, заимствованный у первого типа; ср,
примеры из DWb: Gekrauticht «травы», Gerohricht «тростники
(заросли)»; Gcspfllich(t) «помои», Gestaudig «кусты», Gesteinicht
«каменья», Gestockicht «дубье», Gestrauchich(t) «кустарник»,
GestrauBich(t) «кустарник», Gestriippig «заросли, чаща», Gestrut-
tich(t) в том же значении. Прилагательные на -icht (=др.-в.-
нем, -aht, -oht) вроде toricht «безумный» еще в раннем нововерхне-
немецком были гораздо более многочисленны, чем сейчас; по
своей функции они смыкались с такими причастными образова-
ниями, как gehornt «рогатый», gestirnt «звездный»; в результате
этого возникали образования вроде gehornicht «рогатый», gestir-
nicht «звездный», gekndpflecht «обшитый пуговицами», gespreck-
licht, gesprenklicht «крапчатый», gesteinicht «каменистый» (ср.
примеры в DWb). Путем контаминации вышеназванного суф-
фикса -icht с суффиксом -lich возникает -licht; ср. в DWb rund-
licht «округлый», scharfflicht «заостренный»; путем контамина-
ции с суффиксом -ig возникает -echtig; ср. приводимое Лаврен-
тием Альбертусом в его грамматике (Fa) oerechtig «ушастый»,
а также dornechtig «тернистый» в DWb. Особенно часто встре-
чается в раннем нововерхненемецком соединение суффиксов
-haft и -ig в суффикс -haftig, сохранившийся в современном
языке лишь в небольшом количестве слов вроде leibhaftig «жи-
вой, телесный», wahrhaftig «истинный», но еще весьма употре-
бительный в производных существительных вроде Lebhaftigkeit
«живость», Standhaftigkeit «стойкость» и т. п.; ср. голландские
образования на -achtig. Формы родительного падежа в нем.
Fritzens, Mariens возникли из более старых форм Fritzen, Ма-
rien путем присоединения к ним наиболее распространенного
окончания родительного падежа; в восточноскандинавских язы-
ках сочетание старого окончания род. п. мн. числа -а с наиболее
распространенным окончанием ед. числа -s дало окончание -as.
Особенно часто расширяются формы, образованные каким-либо
не совсем обычным способом, ‘причем расширение происходит
за счет того, что они принимают окончание, свойственное фор-
мам, которые образованы обычным способом1. Так, формы
немецких местоимений ihrer, ihnen, derer, denen образовались из
форм ir, in, der, den путем присоединения окончания, свойствен-
ного прилагательным; так, на месте гот. ina (вин. п. от «он») мы
уже в древневерхненемецком встречаем inan. В алеманском и
франкском диалектах односложные инфинитивы и причастия от
сильных глаголов получают еще окончание -е (соответствующее
-еп в литературном языке), например sene (= sehen «видеть»),
gsene (=gesehen «увиденный»), в говоре местности Тауберби-
шофсгейм-sdene (=stehen «стоять»), gene (=gehen «идти»), dflne
(=tun «делать»), gedune (=getan «сделанный») и т. д.; в этом
1 Ср. Brugmann, Morph. Unt, III, стр. 67 и сл.; Z i е m е г, Streifz., 146.
194
говоре формы Selene, gene, dune употребляются также и в роли
1-го и 3-го лица ед. числа индикатива настоящего времени;
в этом же говоре возможны случаи, когда окончание причастия
сильного глагола присоединяется к односложному причастию сла-
бого глагола: kode (= gehabt— причастие II от haben «иметь»);
аналогичные явления встречаются уже в период средневерхне-
немецкого *: volbrahten «исполненный», erdahten «вымышлен-
ный». Ср., далее, лат. jactitare «метать», cantitare «петь», venti-
tare «приходить» вместо jactare и др. под влиянием volitare «же-
лать» и пр.: испанские прилагательные типа celestial «небесный»,
divinal «божественный», humanal «человечный» (ср. Michaelis,
стр. 38). Весьма обычным является скопление нескольких суф-
фиксов сравнительной или превосходной степени; ср. нем. oftrer
«чаще» (часто встречается у Лессинга), letzteste «самые послед-
ние» (Гете); др.-в.-нем. meriro «больше» по сравнению с гот.
maiza; гот. aftumists, auhumists «высший», frumists «прежде,
сначала» наряду с aftuma, auhuma «выше», fruma «первый», а
также hindumists «самый последний, самый удаленный», spedu-
mists «самый поздний»; поздн. лат. pluriores «многие», minimis-
simus «самый маленький», pessimissimus «наихудший», extremis-
simus «самый крайний», postremissimus «самый последний»; гр.
apsioxspo; «лучший» (сравн. ст.). /ер^бтеро; «худший», кршт'.зто;
«самый первый» и др.; даже самые обычные суперлативы
в весьма различных индоевропейских языках по большей части
являются результатом слияния нескольких суффиксов. У имен
уменьшительных подобного рода скопление суффиксов тоже
играет большую роль; в немецком языке оно наблюдается не
только в словах вроде Ringelchen «колечко», Sachelchen «ве-
щица»— ведь и сами суффиксы -chen и -lein тоже возникли из
слияния двух суффиксов; в других языках дело обстоит при-
мерно так же. Аналогичное объяснение можно дать также и
двойному суффиксу в немецких причастиях gegessen «съеден-
ный» (ср.-в.-нем. gezzen) и в южн.- и вост.-франкск. gekSrt
«услышанный» вместо k8rt из формы gehoeret.
§ 116.	Еще более значительную роль контаминация играет
в области синтаксиса. Она бытует не только в небрежной
разговорной речи, где ее можно встретить на каждом шагу, но
и в языке выдающихся писателей, у которых мы тоже находим
немало примеров контаминации. Многие случаи стали общеупо-
требительными.
Вот примеры некоторых случайных отклонений от нормы, ко-
торые встречаются в общем не так уж редко. Лессинг: um deines
Lebens wegen «ради твоей жизни» — смешение предлогов um...
willen «ради» и wegen «из-за»; соответственно в «Кёльнской га-
зете» um... halber (контаминация um... willen и halber «ради»).
Подобные случаи нередки. Гете: Freitags als dem ruhigsten Tage
1 Ср. Bruder Hermanns Jolande, hrsg. v. Meier, стр. XVIII.
13’-'	195
«по пятницам, как п самый спокойный день» вместо am Freitage
«в пятницу». Лессинг: ich habe nur leugnen wollen, daft ihr als-
dann der Name Malcrei weniger zukomme «я хотел только не со-
гласиться с тем, что в этом случае она не вполне достойна на-
зываться живописью», — смешение конструкций leugnen... daB...
zukomme «нс согласиться с тем, что... [она] достойна...» и behaup-
ten... daB... weniger... zukomme «сказать, что... [она] не вполне до-
стойна...» Штальдер (Schweiz. Idioticon): es ist eine pure Unmog-
lichkcit, all die mannigfachen Dialekte... in Regeln einzuklammern
oder in Schriftzeichen zu bringen, und noch weniger die Nuancen
derselben «решительно невозможно втиснуть все эти многообраз-
ные диалекты в какие-то правила или передать их с помощью
письменности, а тем более их оттенки»; здесь так и чувствуется
недосказанная мысль und noch weniger ist es moglich «а тем бо-
лее невозможно [передать]». То же находим у Гердера: wo haben
sich diese je darauf eingeschrankt, mit einem Beweise aus dem
A. T. ihre Lehre zu unterstiitzen, und noch minder ihre moralischen
Vorschriften? «разве они когда-либо ограничивались тем, чтобы
подкрепить свое учение доказательством из Ветхого Завета?
А предписания их морали — и того менее». Геррес: eine Privat-
sammlung, die vollstandiger gesammelt hatte, als wenige offent-
liche wohl mogen «частная коллекция, укомплектованная более
полно, чем могут укомплектовать свои собрания немногие пуб-
личные музеи»; судя по контексту, следовало бы сказать viele
«многие», но общий смысл здесь сводится к следующему: we-
nige haben so vollstandig gesammelt «немногим музеям удалось
собрать столь полные коллекции». Ганс Сакс: Ein jedes tut, als
es dann wolt als jhm von jem geschehen solt «каждый поступает
так, как он хотел бы, чтобы с ним другие поступили»: при этом
происходит смешение следующих двух мыслей: wie es wollte,
daB ihm von jenem geschehen sollte «как он хотел бы, чтобы
с ним поступил другой» и wie ihm geschehen sollte «[так], как
следовало бы с ним поступить». Гартман фон Aye: er bereite
sich dar zuo als er ze velde wolde komen «пусть он приготовится
к тому, как будто бы он хотел выступить в поход» (смешение из
dar zuo daz er ze velde kaeme «к тому, чтобы выступить в поход»
и als er ze velde wolde komen «как будто бы он хотел выступить
в поход»). У него же: des weinens let in michel not «им больно
было слышать этот плач» — смешение из daz weinen tel in и des
weinens was in. Гете: Im Betragen unterschied sich auch hier der
Gesandte von Plotho wieder vor alien anderen «и здесь посланник
из Плото опять-таки отличался своим поведением перед всеми
другими»; смешение с zeichnete sich aus vor «выделялся из числа
кого-либо». Гете: die Schicksale meiner Wanderschaft werden dich
mehr davon liberzeugen, als die warmsten Versicherungen kaum
tun konnen «случившееся co мной во время моих стран-
ствий убедит тебя в этом лучше, чем едва ли смогли бы сделать
самые горячие клятвы»; слово kaum «едва ли» указывает
196
на то, что здесь имелся в виду совсем другой способ выра-
жения.
§ 117.	Известная неточность выражения мысли нередко на-
блюдается и в высказываниях, опирающихся на предшествую-
щий контекст: вместо действительно употребленного слова гово-
рящий невольно представляет себе другое, этимологически
родственное слово, которым он тоже мог бы в этом случае восполь-
зоваться. Так, например, вместо города или страны у говоря-
щего возникает представление об их обитателях; ср. гр. Оериотох-
cpsuysi zq K=pz’)pav wv orkcov	«Фемистокл бежит в Кер-
киру, ибо он их благодетель» (Фукидид); лат. Domitins navibus
Massiliam pervenit atque ab iis receptus urbi praeficitur «Домиций
прибывает на кораблях в Массилию и, принятый ими, стано-
вится во главе города» (Цезарь); Sutrium, socios populi Romani
«в Сутриум— к союзникам римского народа» (Ливий); нем. so
waren wir denn an der Grenze von Frankreich alles franzosischen
Wesens auf einmal bar und ledig. Ihre Lebensweise fanden wir zu
bestimmt und zu vornehm, ihre Dichtung kalt... «и вот уже на гра-
нице Франции мы не нашли даже и признаков французского
духа. Их образ жизни показался нам слишком размеренным,
претенциозным, их поэзия — холодной...» (Гете). См., далее, нем.
innere Starke kann man der Bodmerischen und der Breitingeri-
schen Kritik nicht absprechen, und man muB den ersten als einen
Patriarchen ansehen «бодмеровской и брейтингеровской критике
нельзя отказать во внутренней силе, а первого [из них] следует
считать одним из ее отцов» (Гердер); het ich mich nicht jung
tun verweiben, die er mir jetzt drey jar anhengen thet «если бы
я не женился таким молодым, которая с тех пор прибавляет мне
три года» (Г. Сакс; die «которая» относится к подразумеваю-
щемуся weib «жена»)	ср.-в.-нем. in dem palas der wol gekerzet
was, die (=welche Kerzen) harte liehte brunnen «во дворце, уста-
вленном свечами, которые горели ярким светом» (Вольфрам
фон Эшенбах); entwapent wart der tote man und an den lebenden
gelegt «с убитого было снято оружие и положено на живого»
(у него же; подразумевается подлежащее diu wapen «оружие»);
лат. servili tumultu, quos «во время смятения, охватившего ра-
бов, которые...» (Цезарь; предложение построено так, как будто
вместо servilis «рабский» здесь стоит servorum «рабов»). Чаще
всего встречается случай, когда относительное местоимение со-
относится с притяжательным, как если бы на месте этого при-
тяжательного местоимения стояло местоимение личное; ср. лат.
laudare fortunas rneas, qui gnatum haberem tali ingenio praeditum
«благодарить мою судьбу за то, что у меня есть сын [букв, ко-
торый имеет сына... 1, наделенный таким нравом» (Теренций); гр.
«...моего прихода, которого [т. е.
1 Ср. Andr. Spr., стр. 252 и сл,
197
меня] пе бойтесь» (Софокл); в средневсрхпепемецком такие кон-
струкции весьма обычны.
§ 118. Довольно часто встречается смешение двух конструк-
ции вроде нем. mich freut deines Mutes «меня радует твое муже-
ство» (Клингер) из ich freue mich deines Mutes «я радуюсь тво-
ему мужеству» и mich freut dein Mut «меня радует твое муже-
ство»; ich koiintc mich nicht mehr auf den lieben Namen erinnern
«я уже не мог вспомнить это дорогое имя» (Гейне) — под влия-
нием sich besinnen auf «припоминать»; du mulit meiner par nicht
in Acht nehmen «ты должен вовсе не обращать на меня внима-
ния»— смешение выражений mich in Acht nehmen и meiner
achten (Песталоцци); notig haben «нуждаться» с родительным
падежом как Not haben; ср. du hast des Schlafs und der Ruhe
notig «тебе нужен сон и покой» (Миллер), in dem andern leich-
ten haben wir seiner gar nicht notig «в другом, более легком [раз-
деле] мы вовсе не нуждаемся в этом» (Я. Гримм), wenn nicht
das Buch eines Schildes unndtig gehabt hatte «если бы книга ну-
ждалась еще и в вывеске» (Я- Гримм); das gibt mich Wunder «это
удивляет меня» — смешение оборотов nimmt mich wunder и gibt
mir wunder (ср. DWb, 4a, 1670): das lohnt sich der Miihe «для этого
стоит потрудиться» — смешение конструкций das lohnt sich и lohnt
der Miihe; das gehort mein «это принадлежит мне [букв, мое]» —
контаминация оборотов das gehort mir «это принадлежит мне» и
das ist mein «это мое» (ср. DWb, 4а, 2508). Во французском на-
ряду с se rappeler quelque chose «вспоминать о чем-либо» встре-
чается форма se rappeler de quelque chose по образцу se souve-
nir de quelque chose в том же значении. В английском сплошь и
рядом говорят I am friends with him «мы с ним [букв, я с ним]
друзья», — контаминация из I am friend with him «я его друг»
и we аге friends «мы друзья»; соответственно датское простореч-
ное han er gode venner med ham «он хорошие друзья с ним». Во
французском просторечии распространены конструкции вроде
nous chantions avec lui «мы с ним пели», возникшие из смешения
nous chantions, moi et lui «мы пели, я и он» и je chantais avec lui
«я пел с ним». Подобные обороты встречаются и в других ро-
манских языках, а также в разговорном языке некоторых мест-
ностей в Германии ’. В датском просторечии имеется оборот jeg
folges med ham «я иду с ним» [возвратная форма глагола] из jeg
folger med ham «я иду с ним» и ve folges ad «мы идем»2. В гре-
ческом встречается о tgu xpovou «половина времени» — сме-
шение из 6 xpovo; и то то б /povou; т7р> гХе'оттр/ тт;с отратьа;
«большую часть войска»; ср. исп. muchas de virgines «много де-
тушек» вместо muchas virgenes или mucho de virgenes; a pocos
de dias «через несколько дней», una роса de miel «немного меду»,
1 Cp. Ebeling, Archie iur ncucre Sprachen, 104, 129, где приведена бо-
;ice ранняя литература по данному вопросу.
" Ср. М a cl \ i g. KI. Sclir., 193, изд. 2.
198
tantas de yerbas «столько трав», la mas de la gcnte «большая
часть народа»; пт. in роса d'ora «скоро [букв, за какой-нибудь
час]», la pin della gente «большая часть парода»; сходные конта-
минации наблюдаются также в португальском, провансальском
и старофранцузском 1. Аналогичная контаминация имеет место
при латинском герундии: poenarum solvendi tempos «время
уплаты пенен» (Лукреций) из poenarum solvendanim и poenas
solvendi, exemplonim elegendi potestas «возможность выбора
примеров» (Цицерон). Цицерон пишет: eorum partim in pempa,
partim in acie illustres esse voluerunt «одни хотели прославиться
на параде, другие — в боевом строю», смешивая eorum pars
«[одна] их часть» и ii partim «они отчасти...»; аналогичное явле-
ние довольно обычно в раннем нововерхненемецком; ср. teils
Leute nennen ihn zum Spott den Unverstancl «некоторые назы-
вают его в насмешку бестолочью» (Кронек).
Благодаря смешению конструкций со сравнительной и кон-
струкций с превосходной степенью в латинском возникают та-
кие сочетания, как hi ceterorum Britannorum fugacissimi «наибо-
лее легко обращающиеся в бегство по сравнению с прочими
британцами» (Тацит); omnium ante se genitorum diligentissimus
«самый прилежный, чем все до него рожденные» (Плиний); ср.
Ziem. Comp. стр. 55 и сл. Встречаются и обратные случаи, когда
превосходная степень выступает в составе конструкции, свой-
ственной сравнительной степени; ср. omni vero verissimum certo-
que certissimum «наиболее правдоподобное и достоверное, чем
все другое» (Арнобий); ср. др.-исл. hoestr borinn hverjum jofri.
букв, «самый высокородный, нежели любой князь» (Гриписспа;
превосходная степень вместо «более высокородный, чем»). Не-
сколько иной вид смешения имеет место в следующем примере
из английского: The climate of Pau is perhaps the most genial
‘and the best suited to invalids of any other spot in France
«Климат По, быть может, самый мягкий и самый благоприятный
для больных по сравнению с любой другой местностью во Фран-
ции» (Мюррей); то же самое в ср.-в.-нем. und kustc den wirst
getanen (haBlichsten) munt, der im vordes ie wart kunt «и поцело-
вал самые отвратительные губы, которые ему когда-либо
раньше попадались» (Ланцелет). Глагол, выражающий сравне-
ние, может выступать в составе конструкции, аналогичной кон-
струкции при сравнительной степени: нем. ich ziehe es vor mich
mit den Verfassern als mit ihren Biichern zu beschaftigen «я пред-
почитаю иметь дело с авторами, чем с их книгами» (Виль-
брандт).
В латинском рядом с императивом нередко стоит jam dudum
«следовало бы», например jam dudum sumite poenas «возьмите
Же наказание на себя», — контаминация из «возьмите же» и
«вам давно уже следовало бы взять».
—--------
1 Ср. Diez, Ill, 152.
199
В средпеверхненемецком за глаголом wizzen «знать» нередко
следует сочетание вопросительного слова с инфинитивом, на-
пример do enweste ег wie gebarcr: «он не знал, как себя вести»;
мы ожидаем здесь глагол в личной форме, н эту конструкцию
можно объяснить, пожалуй, лишь влиянием тех случаев, когда
инфинитив — но уже без вопросительного слова — зависел не-
посредственно от глагола. Конечно, это справедливо и по отно-
шению к соответствующим конструкциям в романских языках;
ср. франц, je ne sais quel parti prendre «я не знаю, на чью сто-
рону встать», ит. non so che fare «не знаю, что делать» и др.
(ср. Diez. Ill, 230). Так же обстоит дело и с предложениями
вроде ит. поп ho che dire «мне нечего сказать», исп. non tengo
con quien liablar «мне не с кем поговорить», франц, il troiiva а
qui parler «нашлось с кем поговорить», la terre fournit de quoi
nourrir ses habitants «земля находит, чем прокормить своих оби-
тателей»; уже в поздн. лат. встречаем non habent quid respon-
dere «у них не было, что ответить» (ср. Diez III, 230), англ,
how have I then with whom to hold converse «кто же у меня тогда
будет, с кем побеседовать» (Мильтон), then sought where to lie
hid «когда было найдено, куда спрятаться» (Мильтон) и т. п.
Как контаминацию следует, по-видимому, рассматривать и те
случаи, когда от глагола зависит не только вопросительное
предложение, но, кроме того, и подлежащее этого предложения,
выступающее как именное дополнение к управляющему глаголу;
ср. лат. nosti Marcellum quam tardus sit «ты знаешь, Марцелла,
сколь он медлителен» (Целий); viden scelestum ut aucupatur
«ты видишь этого негодяя, как он ловит птиц?» (Плавт), obser-
vatote eum quam blande palpatur mulieri «наблюдайте за ним,
как он льстиво ухаживает за ней» (Теренций); patriam te rogo
quae sit «я спрашиваю тебя об отечестве, какое оно?» (Плавт);
ит. tu ’1 sapral bene chi ё «ты его хорошо узнаешь, какой он»
(Боккаччо); подобные предложения часто встречаются на ран-
них ступенях развития романских языков (ср. Diez III, 391).
Точно так же именное дополнение может употребляться и при
немецких придаточных дополнительных предложениях с союзом
daB «что»; ср. ср.-в.-нем. swenne er sin sele ssehe daz si in totsiin-
den wsere, букв, «когда бы только он увидел свою душу, что она
полна смертными грехами»; die liset man si wilen v/зегеп des
wunderlichen Alexandres man «о них читаем, что они некогда
были воинами славного Александра»; do hiez in got daz er dar
in gienge «тогда велел ему бог, чтобы он вошел»; die wil ich daz
siz merken «я хочу, чтобы они заметили это»; нов.-в.-нем. da ihn
sahen alle, die ihn vorhin gekannt hatten, daB er mit den Propheten
weissagete «ибо все, кто знал его раньше, видели, что он
прорицал вместе с пророками» (Лютер); аналогично также
welchen ihr sprecht, ег sei euer Gott «тот, с кем вы говорите, он
ваш бог» (Лютер). Дополнение управляющего предложения
тоже может входить в зависимое от этого предложения допол*
200
пение; ср. нем. vierhundert Taler, die sie nicht wuflte, wie sie sie
bezahlen sollte «четыреста талеров, которые она не знала, как
их уплатить» (Лессинг). Когда роль подлежащего в немецком
сложноподчиненном предложении выполняет предложение с сою-
зом daB «что», управляющее предложение может, кроме того,
иметь еще одно подлежащее, в качестве которого выступает
подлежащее или дополнение субъектного предложения; ср. mich
will Antonio von hinnen treiben und will nicht scheinen, daB er
mich vertreibt «Антонио хочет прогнать меня отсюда, но что-то
не видно, что он меня прогоняет» (Гете); nichts, was ihn gereuen
konnte, daB ers gab «[нет] ничего, о чем он пожалел бы, что он
его отдал».
Вместо нем. der selbe der «тот самый, который» или der
gleiche wie (в том же значении) иногда говорят наоборот: der
selbe wie или der gleiche der; то же и в лат.: idem ut «тот же
самый как будто бы», например, in eadem sunt injustitia, ut si in
suam rem aliene convertant «они совершают ту же самую не-
справедливость, как если бы они обращали чужое в свою соб-
ственность» (Цицерон). Нередко мы встречаем и такие обороты,
как нем. daB sie nichts spricht kommt daher, weil sie nichts
denkt «если она ничего не говорит, то это потому, что [букв, так
как] она ни о чем не думает» (Лессинг); das kommt daher,
wenn man sich ganze Tage nicht sieht «а все оттого, что [букв,
когда] не видишь друг друга целыми днями» (Гете); woher sind
so viel Verwirrungen entstanden, als weil man den spatern
Zustand einer Sache vergaB «откуда же взялись все эти заблу-
ждения, как не оттого, что [букв, так как] было забыто после-
дующее развитие некоторых явлений» (Гердер); der Gedanke
wurde dadurch notwendig, weil man voraussah «этот вывод был
неизбежен, неизбежен потому, что [букв, так как] все предви-
дели...» (Виланд); wie du mir die nachsichtsvolle Behandlung
eines Generals gegen sein Regiment dadurch begreiflich machtest,
weil er in seinen ersten Dienstjahren selbst SpieBruten gelaufen
sei «гуманное обращение генерала co своим полком ты объяснил
мне тем, что [букв, так как] в первые годы его службы его самого
гоняли сквозь строй» (Тюммсль); (Behandlung gegen контами-
нация с Verfahren gegen «действия по отношению к кому-либо»);
dem Gefiihl, welches dadurch beleidigt wurde, wenn man zu viel
afi «чувство, оскорбленное тем, что [букв, когда] все вокруг так
много ели» (Мориц); Wortstreit, der daraus entsteht, weil ich
die Sachen unter andern Kombinationen sentiere «спор, который
возникает из-за того, что [букв, так как] я воспринимаю эти
вещи с другой точки зрения» (Гете); das schlieBe ich daraus,
Weil es mich argert «я вывожу это из того, что [букв, так как]
это меня злит» (Шиллер); die groBte Feinheit eines dramatischen
Richters zeiget sich darin, wenn or in jedem Faile zu unterschei-
den weiB... «главное достоинство критика драматических произ-
ведений заключается в том, что [букв, когда] он умеет в любом
201
случае тонко различать...» (Лессинг); da der allergrdBte Vcrdrufl
darinnc bcsteht, w e n n man jede Kraft besser und lebhafter
ausbildet «ведь досаднее всего то, что [букв, когда] люди лучше
развивают каждую из этих способностей» (Гете); nun wartete
man darauf, b i s die ordentlichen Schauspieler wieder wegreisen
wurden «'юперь все ожидали того, что [букв, пока] настоящие
актеры снова уедут» (Мориц); im Faile, wenn man auf ihn noch
zu reflektieren gedachte «в случае если о нем еще собираются
поразмыслить [букв, если бы о нем еще собирались поразмыс-
лить!» (Гете); die Hauptsache davon ist, weil Sie durch Ihre
eigene schr starke Empfindung Criticus sind «главное здесь то,
что [букв, так как] благодаря вашему собственному, весьма
сильно развитому чутью вы сами являетесь критиком» (Клоп-
шток) ; aus der ganz natiirlichen Ursachc, weil das Wissen unend-
lich ist «по топ вполне естественной причине, что [букв, так как]
познание безгранично» (Гете); aus dem ganz einfachen Grunde:
weil der kluge Konig schon seine MaBregeln genommen «по той
простой причине, что [букв, так как] мудрый король уже сам при-
нял меры» (Гейне); das macht weil ich Dir nichts zu schreiben
hatte «все оттого, что [букв, так как] мне нечего было писать
тебе» (Тик); Marianel beniitzt diese Gelegenheit schon d'eshalb,
d a m i t sie jedes hingeworfene Wortlein aufhaschen moge «Ma-
рианель воспользовалась этим случаем хотя бы для того [букв,
потому], чтобы перехватывать каждое вскользь брошенное сло-
вечко» (Хсльти); in dem Augenblicke, wenn wir ihn auch seines
Bogens beraubt sehen «в ту минуту, когда [букв, если даже] мы
видим его без его обычного оружия — лука» (Лессинг); bis auf
den Punkt, wenn wir seine Verstandesdeduktionen nicht wollen
gelten lassen «исключая то обстоятельство, что [букв, когда] мы
не хотим признавать его умозаключений» (Гете). Сочетания
вроде нем. jedesmal wenn «каждый раз, когда» или wo «где»
вместо daB «что», например in dem Augenblicke wo «в то мгно-
вение, когда...» (Гете говорит еще in dem Augenblick, daB er
Amen sagte «в ту минуту, когда [букв, что] он сказал «аминь»)
являются уже общеупотребительными, а иногда без них даже
нельзя обойтись. Им соответствуют франц, au temps ои «в тот
момент, когда [букв, где]»; раньше говорили au temps que; сюда
же относится нем. zu dem Zwecke, in der Absicht damit «с целью,
с намерением, чтобы...»; deshalb, deswegen, darum, aus dem
Grunde weil «потому, оттого, по [той] причине, что [букв, так как]»
(ср. более старое употребление, наблюдаемое еще у Тика:
ticshalb, daB ich selten an den lauten Gesellschaften Teil nahm «по-
тому, что я редко бывал в шумной компании», и у Мерике: ihr
Mann verbrannte sie darum, daB sie nur tote Kinder hatte «муж
сжег ее потому, что она рожала только мертвых детей»); desto
besser weil «тем лучше, что [букв, так как]»; в ср.-в.-нем. desto
besser daB; англ, the rather because «тем более что [букв, тем бо-
лее так как]» наряду с the rather that.
202
Сходное с вышеописанными явление наблюдается и в тех,
довольно распространенных в немецком случаях, когда предло-
жения, содержание которых мыслится как несоответствующее
действительности, вводятся вместо союза daB «что» союзом als
(ob) «как будто бы» и строятся как условные предложения; ср.
glaubt nicht, als ob der Zweck nur die Vcrgnfigung ware «не ду-
майте, будто бы целью [этого] было лишь удовольствие» (Лихт-
вер); Sie diirfen aber nicht meinen, als wenn diese kindischen
Vorurteile mit unseren Vorfahren alle waren begraben worden «не
думайте, однако, будто бы все эти ребяческие предрассудки
похоронены вместе с нашими предками» (Лессинг); lieB ich den
Verdacht entstehen, als lebt’ ich wirklich nicht mchr «я посеял
подозрение, будто бы меня и в самом деле нет в живых» (Гуц-
ков); der Argwohn, als wenn Andreas das Haupt einer geheimen
Gesellschaft sei «подозрение, будто бы Андреас стоит во главе
тайного общества» (Тик); so will ich mir einbilden, als ob ich die
Fragmente zufallig fande «итак, буду воображать, будто бы я
нашел эти отрывки случайно» (Шиллер); indem er sich vorstellt,
als ob drei zumal im Bette lagen «представляя себе, как будто бы
в постели лежали трое сразу» (Г. Келлер); daB Sie mir zutraiien
werden, als hatte ich mein Studiren am Nagel gehangen «что Вы
поверите, будто я бы забросил свои занятия» (Лессинг); du
muBt hieraus nicht schlieBen, als wenn ich jetzo schon gewifi ware
«ты ие должен делать отсюда вывод, будто бы я уже сейчас
уверен в этом» (Клопшток); manchmal kam es ihm in den Sinn,
als miisse er herrliche Gemalde ausfuhren «порой ему приходило
в голову, будто бы он рожден для того, чтобы создавать пре-
красные картины» [Е. Т. А. Гофман]; ihm traumte, als ob die
goldne Kette ihm selbst immer enger sich um den FtrfJ wickeltc
«ему снилось, будто бы золотая цепь все туже охватывает и его
собственную‘ногу» (Арним); es hat verlauten wollen, als ob
mehrgedachter Romann dem Peter Карре die Nase im Gcsicht
habe verladieren wollen «уже стал было распространяться слух,
будто бы пресловутый Роман хотел испортить нос па физионо-
мии Петера Каппа» (Ифланд); es sei Nachricht hier, als wenn
Kammerrat Riihlemann unterwegs krank geworden «говорят, что
сюда дошли вести, будто бы камергер Рюлеман заболел в до-
роге» (Гете); mit dem Namen, der den Vorwurf cnthielt, als ob sie
die Sache Gottes bloB weltlichen Riicksichten aufopferten «имя,
в котором слышался упрек [о том], будто бы это святое дело
они приносят в жертву чисто светским интересам» (Шиллер);
welchen seine Gegner anklagten, als habe er Geld von den Juden
empfangen «которого его противники обвинили, будто бы он
принимал деньги от евреев» (Гейне); er hat meinen Vater iiberre-
den wollen, als ob ich ihn selbst liebte «он хотел убедить моего
отца, как будто я люблю и его самого» (Геллерт). Наоборот,
там, где было бы уместно употребить союз als ob «как будто,
словно», мы находим бессоюзное предложение с глаголом
203
в конъюнктиве; ср. es war dem Fraulein, sie hore den blauen
Bart crzahlen «девушки казалось, что она слышит рассказ Синей
Бороды» (Виланд); mir ist, ich sei das Wild «мне чудится, что
я сам — дикий зверь» (Тик); mir war, ich sci ein Nichts «мне
казалось, что я Ничто» (Шторм); wenn man sich stelle, man
wolle fort «когда притворяешься, что хочешь уйти» (Иеремия
Готхельф).
Фраза Цицерона cum accusatus esset, quod contra rempubli-
cam sensisse eum dicerent «когда его обвиняли в том, что он, по
их словам, замышлял против республики» представляет собой
смешение конструкций quod... sensisse eum dicebant [acc. cum
inf., зависящий от dicere] и quod... sensisset [с глаголом в личной
форме]. Далее, см. Draeg., § 537. Платон употребляет даже та-
кие конструкции, как	ок	avapaurcaTGv slvai «это,
как я полагаю, является самым необходимым» (ср. Ziem., 105),
Конструкция предложения с союзом in: in gesehe vil schiere
min liep, ich bin ( или so bin ich) tot «если только я не увижу
скоро мою любимую, я умру» была обычной для средневерхне-
немецкого. Примерно тот же смысл имела бы конструкция с со-
чинением предложений при помощи союза oder: ich gesihe vil
schiere min liep oder ich bin tot «я должен скоро- увидеть мою
любимую, или я умру». Однако миннезингер-Штейнмар употреб-
ляет вместо этого оба союза вместе: in gesehe vil schiere min
lieb alder (=oder) ich bin tot. Еще более необычным является
другой вид контаминации, при котором союз oder «или» вводит
предложение, содержащее отрицание пе-: ср.-в.-нем. ich gelige
tot under minen van, oder ich nebeherte min ere «я паду под
своим знаменем или отстою свою честь» (Хроника императоров).
Далее см. D i 11 m a r, Zschr. f. d. Philol., Erganzungsb., стр. 211.
§ 119. Предикативное определение может выполнять ту же
функцию, что и введенное с помощью союза придаточное пред-
ложение. Вследствие этого некоторые союзы могут сочетаться
просто с прилагательным, что позволяет более точно выразить
соответствующие отношения. Особенно часто это явление встре-
чается в английском, ср. talents angel-bright, if wanting worth,
are shining instruments «таланты, даже несовершенные, все
равно орудие в руках провидения» (Юнг); nor ever did I love
thee less, though mourning o’er thy wickedness «и никогда лю-
бовь моя к тебе не ослабевала, хоть я грустил о твоей испорчен-
ности» (Шелли); Mac Jan, while putting on his clothes, was shot
through the head «когда Мак Джэн одевался [букв, когда, одевая
свое платье], он был убит выстрелом в голову» (Маколей)
По-немецки мы тоже можем сказать ich tat es, obschon gezwun-
gen «я сделал это, хотя и поневоле» и т. п. Аналогичное явле-
ние имеет место в латинском, где некоторые союзы ставятся
перед конструкцией с абсолютным аблативом; ср. quamvis iniqua
1 Ср. М a t z п е г, III, стр. 72.
204
paclp honeste tamen viverent «хотя они и при несправедливом
мир|е жили, однако жили честно» (Цицерон); ctsi aliquo accepto
detr|mento «хотя и потерпев некоторый ущерб» (Цезарь); etsi
magno aestu «хотя и в большом волнении» (Цицерон) ’. Латин-
ские союзы quasi «будто бы» и sive «если не» первоначально
вводившие, по-видимому, только целые предложения, впослед-
ствии стали широко употребляться при отдельных членах пред-
ложения.
Совпадение функции, выполняемой придаточными предложе-
ниями и предложными определениями, вызывает также и обрат-
ное явление, — предлоги начинают употребляться для того,
чтобы вводить придаточные предложения. Особенно часто это
бывает в английском; ср. for I cannot flatter thee in pride «так как
я не могу льстить тебе» (Шелли); after he had begotten Seth
«после того как он произвел на свет Сета» (Книга Бытия);
without they were ordered «хотя их не вызывали» (Марриет);
особенно употребительны в подобных сочетаниях предлоги til и
until «до». Следует, однако, иметь в виду, что наряду с этими
сочетаниями существуют еще и конструкции с for that «так
как», after that «после того как» и др. В немецком подобные
конструкции не получили распространения; ср., однако, следую-
щие примеры из Памфилия Генгенбаха: vmb er nit folget
Jorams rot ward er schantlich erschlagen dot «чтобы он не следо-
вал за нечестивыми, его предали позорной смерти»; mit groBer
andacht er anfing batten Maria das jm geling vff er die grosse
schant mcecht retten «с жаром стал он молить деву Марию,
чтобы ему удалось спастись от великого позора»; wie ers solt
gryffen an vff das vbel nit blib also verschwigen «как ему
взяться за это, чтобы зло не осталось в тайне». Предлог
может стоять и перед косвенным вопросом; ср. англ, at the idea
of how sorry she would be «при мысли о [том], как она будет
огорчена» (Марриет); any suspicion of where he had been «вся-
кое подозрение насчет [того], где он был» (Марриет); all depends
upon whether they manage affairs well «все зависит от [того],
сумеют ли они хорошо уладить дело» [Марриет]; the daily quarrels
about who shall squander most «каждодневные ссоры о [том], кто
больше промотает денег» (Гей) 1 2; ср. исп. este capitulo habla de
сото el rey non deba consentir «эта глава говорит о [том], что ко-
роль не должен быть мягкосердечным»; то же самое встречаем
в португальском и староитальянском3.
§ 120.	Во всех языках довольно часто встречается явление,
когда под влиянием общего отрицательного смысла фразы в ней
появляется отрицание, стоящее там, где ему, собственно говоря,
не полагалось бы стоять. Так, например, в немецком языке
в придаточных предложениях, вводимых союзом daB «что» и за-
1 Ср. Draeger, § 592.
2 Ср. М a t z п е г, ИI, стр. 445.
Ср. Diez, VII, стр. 388.
2 ) 5
висящих от оборотов речи отрицательного характера, еще
в прошлом веке ставилось отрицание, которое кажется нам сей-
час нелогичным; ср. cs kann nicht fehlen, daB die meisten Stim-
men izt nicht gegen mich sein sollten «теперь не миновать того,
что большинство голосов будет [букв, не будет] против меня»
(Лессинг); wird das hindern konnen, daB man sie nicht schlach-
tet? «сможет ли это помешать тому, что их погонят [букв, не
погонят] на убой» (Шиллер); ег suchte daher Xavern so viel als
moglich abzuhalten, daB er nicht viel in Griinbachs Haus oder
Garten ging «поэтому он всячески старался удержать Ксавера
от того, чтобы он не так часто ходил в дом или в сад Грюн-
баха» (Миллер); der Verfasser verbittet sich, daB man seine
Schrift nicht zu den elenden Spottereien rechne «автор не допустит,
чтобы его произведение относили [букв, не относили] к числу
жалких пасквилей» (Клаудиус); dir abzuraten, daB du sie nicht
brachtest «...отсоветовать тебе не приносить их» (Шиллер); nun
will ich zwar nicht leugnen, daB an diesen Biichern nicht manches
zu verbessern sein sollte «я, правда, не собираюсь отрицать, что
в этих книгах можно [букв, нельзя] кое-что исправить» (Лес-
синг); ich zweifle nicht, daB sie sich nicht beide uber diese Kran-
kung hinwegsetzen werden «я не сомневаюсь, что оба они не
смирятся [вместо смирятся] с этой обидой» (Лессинг); der Lord
Schaftesbury erklarte sich dawider, daB man nicht zu viel Wahr-
heit sagen sollte «лорд Шафтсбери заявил, что он против того,
чтобы не говорить [вместо сказать] всю правду» (перевод «Тома
Джонса» 1771 г.). Аналогичные конструкции можно встретить
уже в средневерхненемецком: dar umbe liez er daz, daz er niht
wolte minnen «поэтому он бросил мысль о том, чтобы жениться»
(Кудруна); ich wil des haben rat, daz der kiiene Hartmuot bi mir
niht enstat «я не советую, чтобы храбрый Гартмут предстал
предо мной» (Кудруна); последующие примеры приведены
у Диттмара; см. Zschr. f. d. Philol., Erganzungsb., стр. 299 и сл.
Уже в средневерхненемецком такое отрицание не является обя-
зательным. В тех случаях, когда управляющее предложение само
содержит отрицание, в средневерхненемецком зависимое предло-
жение обычно не имеет вводящего союза; вместо этого достаточно
употребить только отрицание еп и конъюнктив; ср. nun vrouwe
sol iuch niht erlan irn saget iuwer maere «моя жена не допустит,
[чтобы] вы не поведали своей истории». Возникновение подобных
конструкций следует объяснить, по-видимому, тем, что мысль,
заключенная в зависимом предложении, возникала в сознании,
с одной стороны, как зависящая от управляющего предложения,
с другой же—как нечто самостоятельное. Так, например, пред-
ложение daz wil ich widerraten, daz ir mich mit besemen gestra-
fet nimmer mer «я не советую вам наказывать меня розгами»
(Кудруна) представляет собой, собственно говоря, контамина-
цию из «я не советую, чтобы вы меня еще раз наказали» и
«больше никогда меня не наказывайте». Впрочем, это объясне-
206
ние Ррименимо только к тем случаям, когда управляющее пред-
ложение является утвердительным. Лишь после того, как упо-
требление отрицания стало узуальным, мы можем применить это
объяснение также и к тем случаям, где управляющее предложе-
ние ! содержит отрицание. Весьма возможно, что постановка
отрицания объясняется традицией, восходящей к тому времени,
когда вообще еще не существовало грамматической зависимости
одного предложения от другого. Но и в этом случае мы все
равно имеем дело с контаминацией. Аналогичные явления на-
блюдаются в латинском, в романских и других языках.
Точно так же отрицание выступает и при инфинитиве, где
мы уже не можем объяснить его употребление первоначальной
самостоятельностью конструкции; ср. нем. freilich hiiten wir uns,
sie nicht an den gnadigen Herrn zu erinnern «правда, мы остере-
гаемся напоминать [букв, не напоминать] ей о барине» (Гете);
ihn zuriickzuhalten, nicht wieder vors Krankenbette zu kommen
«не давать ему снова подходить [букв, не подходить] к постели
больного» (Шиллер); ich habe verschworen, nicht mehr an sie zu
denken «я дал зарок больше не думать о ней» (Гете); ich habe
es verredet, in meiner gegenwartigen Lage niemals wieder eine
Nacht in Braunschweig zu bleiben «я закаялся ночевать [букв,
не ночевать] в Брауншвейге, и в моем нынешнем положении
не хочу оставаться там ни одной ночи» (Лессинг); der habe ihm
verboten, den Ring weder der Konigin zu geben, noch dem Grafen
zuriickzusenden «он не разрешал ему отдать кольцо королеве,
но запретил также и отослать его обратно графу» (Лессинг;
букв, «ни отдать... ни отослать»). Иногда отрицание можно
встретить даже после таких оборотов речи, которые являются
отрицательными не вообще, не в силу своего смысла, а лишь
в данном контексте; ср. ср.-в.-нем. vnd gentzlich kein hoffnung
mehr handt zu samb zu kummen nimmer meh «и нет у них совер-
шенно никакой надежды встретиться [букв, никогда больше не
встретиться]» (Ганс Сакс). Почти так же, как постановку отри-
цания при инфинитиве, следует рассматривать и употребление
нем. wenig «мало» в предложениях типа ich hiite mich, so wenig
als moglich daran zu andern «я остерегаюсь вносить много по-
правок [букв, как можно меньше поправок]» (Гете).
В некоторых языках можно встретить отрицание при кон-
струкции типа нем. ohne dafl «без того, чтобы» (ср. М a t z n е г,
Franz., § 268), например франц, sans nul egard pour nos scrupu-
les «не обращая никакого внимания на наши сомнения»
(Беранже); исп. sin fuerza ninguna «без всякого усилия» (Каль-
дерон); ит. senza dir niente «ничего не говоря»; исп. sin hablar
palabra ninguna «не говоря ни единого слова»; франц, sans que
son visage n’exprimat la peine «так что лицо его не выражало
боли» (Сен-Пьер); исп. sin que nadie le viese «так что никто его
не видел» (Сервантес); нем. euch sprach ich nie aus, ohne daB mein
Herz nicht innigst geruhrt ward «никогда я с вами не говорил,
207
не испытывая при этом сильнейшего сердечного волнения»
(Лсчсинг); ohne daB wir bei seiner Beurtcilung wcder auf irgend
cin Gcsetz noch auf irgend einen Zweck Riicksicht nehmen «при-
чем рассматривая его, мы нс считаемся с каким-либо законом
и не имеем в виду определенную цель» (Шиллер); ohne daft ich
weder von dem Vorhergehenden noch von dem Nachfolgenden
irgend unterrichlet gewesen ware «причем я не имел никакого
представления ни о том, что шло раньше, ни о том, что должно
было идти дальше» (Гете); wir konnen ihn jedoch nicht dahin
begleiten, ohne nicht vorher eine seiner interessantesten Jugend-
erinnerungen crwahnt zu haben «однако мы не можем расстаться
с ним, не упомянув сначала об одном из самых интересных
воспоминаний его юности» (Нерлих); ohne auszufahren noch ein-
zulaufen «не выезжая и не входя внутрь» (Г. Келлер). То же
самое наблюдается после нем. auBer «кроме»: ihr findet Wider-
spriiche liberal!, auBer da nicht, wo sie wirklich sind «вы находите
противоречия везде, кроме тех случаев [букв, только там не на-
ходите], где они на самом деле есть» (Лессинг; ср. Andr.,
стр. 145). Отрицание ставится также и после нем. nichts, als
(daB) «ничего, кроме [того]», ср. es mangelt ihm nichts, als daB
es nicht geklaret ist «тут нет никакого изъяна, кроме того, что
дело не выяснено» (Шох); es fehlt nichts, als dafi du nicht da
bist «все было б ничего, да вот только тебя здесь нет» (Гете).
В нововерхненемецком отрицания употребляются иногда
вместе с kaum «едва ли, вряд ли»: nichts mag kaum sein so unge-
legen «вряд ли что-нибудь [букв, ничего] может быть таким
трудным» (Фишарт); ср. DWb, 5,355; мы находим их также
после schwerlich «вряд ли»: er hatte schwerlich mir die Ehre
nicht erzeiget «он вряд ли оказал бы [букв, не оказал бы] мне
эту честь» (Гердер), schwerlich niemals «вряд ли когда-нибудь
[букв, никогда]» (Лессинг); ср. Sanders, 2b. 1048b. Еще
одно сходное явление — это постановка kaum «едва» после ohne
daB «без того, чтобы»; ср. Jahre gingen voriiber, ohne dafi man es
kaum merkte «годы шли, но мы их словно и не замечали» (Гер-
дер). Сюда же можно отнести и упомянутое в § 71 особое упо-
требление ср.-в.-нем. liitzel «мало» и selten «редко».
Вот еще два примера неуместного в данном контексте отри-
цания: нем. als er horte, daB der Prinz dich jiingst nicht ohne MiB-
fallen gesehcn «когда он услыхал, что на днях принц погляды-
вал на тебя не без удовольствия», — вместо nicht ohne Wohlge-
fallen или ohne MiBfallen (Лессинг); zu edel schon, nicht miiBig
zu empfangen «слишком благородный, чтобы получать [букв, не
получать] то, что ему не причитается» (Шиллер).
Комбинация из нескольких отрицательных оборотов, упо-
требленных вместо одного действительно нужного в данном слу-
чае, может иногда выступать в виде сложного слова; ср. нем.
vergeBlos в значении vcrgeBlich «забывчивый» (см. DWb, 12,
124), например so vergeBlos ging sie mit allem um «такой забыв-
ший
вой была она во всем» (Песталоцци); ср. также cnluncliren
бесчестить» [вместо entehren], entungnossen, entungnossamen
згнать из общины» (DWb 3, 641—642).
§ 121.	В целом ряде приведенных нами здесь примеров кои-
минация вызвала нечто вроде плеоназма. Еще более четко
добныи плеоназм выступает в следующих примерах. В латин-
эм наблюдается стечение нескольких сравнительных частиц
эдном предложении (ср. Draeg., § 516,14) вроде pariter hoc fit
jue ut alia facta sunt «это свершается, как свершалось и дру-
* [букв, одинаково как]» (Плавт); ср. нем. просторечное als
е «чем как». Аналогичные плеонастические скопления пред-
1вляют собой лат. quasi si «словно если» (Draeg., § 518, I b),
ii si «разве только» (там же, § 557 f£). Известно, что в англпй-
эм языке предлог в ряде случаев может ставиться либо при
ществительном, либо при управляющем им глаголе; однако
огда предлог стоит и перед существительным, и перед глаго-
м; ср., например, that fair for which love groan’d for «эта
асавица, которая создана для любви» (Шекспир). Особенно
эбычными, даже смелыми, являются сочетания вроде англ,
our generals «нашего генерала» вместо of our general или our
nerals (Шекспир). Перед наречиями места, которые уже сами
себе обозначают движение откуда-то, нередко ставится еще
предлог, обозначающий те же самые пространственные отно-
ния, так что, собственно говоря, этот предлог следовало бы
бывать с наречиями, выражающими покой, пребывание
каком-либо определенном месте; ср. лат. deinde «отсюда»,
nde «отсюда», dehinc «отсюда», abhinc «прочь отсюда»;
в.-в.-нем. von hinnen «оттуда», von dannen «отсюда», von wan-
т «откуда». В латинских пассивных конструкциях нередко
гречается двойное обозначение плюсквамперфекта censa
runt civium capita «головы граждан были оценены» (Ли-
л); sicuti praeceptum fuerat «предписание, подобное этому,
:е было [раньше]» (Саллюстий); ср. Draeg., § 134. В немецком
:то можно встретить обороты вроде der sich fur uns die Erla-
ais e г b a t, sogleich Abschied nehmen zu diirf en «который
нашего имени попросил разрешения тотчас же откланяться»
зле); erlauben Sie, daB ich mich dabei beteiligen darf
ззрешитс мне участвовать в этом», примеры см. у Andr.
г., § 136—137. Примеры на плеоназмы в латинском см.
h ni а 1 z, Lateinische Stilistik, § 63—66.
Немало плеонастических явлений наблюдается среди форм
шенеп сравнения у прилагательных и наречий. В средне-
)хненемсцком сравнительная степень часто сочетается еще и
baz «больше, лучше»: groezer baz, букв, «больше лучше»
п.; то же самое имеет место в латинском, особенно у комиков
порыс добавляют к сравн. степ, magis «больше» или potins
рке»), в гр.	«больше» (ср. Ziem. Comp., 154, 5),
“акже в гот.: mais \vulf>rizans «важнее, ценнее». Аналогичные
Г! Зак. 600. Г. Llay.ib
209
явления наблюдаются и при превосходной степени, ср. др.-сакс,
thia stiasostun mest (Хелианд), гр. [laX'.sra ixspow «самый наи-
больший» (Ксенофонт), нем. die zunachststehendsten «стоящие
ближе всех» (Frankf. Zcit. nach Andr.). Эти конструкции можно
сравнить с сочетаниями вроде лат. magis (potius) malle, prius
praeciperc «больше предпочитать», гр. 77/iov	в том же
значении (Ксенофонт),	7700X711^^31^ «раньше опере-
жать» (Демосфен). Лессинг пишет в «Лаокооне»: niemand hatte
m е h г Recht, wegen eines solchen Geschwieres bekannter
zu sein... «никто не имел большего права быть более из-
вестным...» Иногда при сравнительной степени употребляется
предлог, обозначающий преимущество; этот предлог, строго
говоря, следовало бы употреблять только при положительной
степени; ср. гр. \ торагЛ; ттро зХзоОзр^т;; ааттатебтзро'? «ко-
торым неограниченная^ власть была желаннее, чем свобода»
(Геродот);	ebon tov zaXov Aivazov avzi too alo/poo pica
«лучше красивая смерть, чем позорная жизнь» (Ксенофонт);
лат. prae illo plenius «полнее этого [букв, перед этим]» (Геллий);
ante alios immanior omnis «страшнее всех других [букв, перед
другими]» (Вергилий); ср. Ziem. Comp., стр. 95 и сл. В немецком
это явление тоже часто встречается, ср. ср.-в.-нем. ich han ze
friunde mir erkorn den nidern baz der eren gert lur einen hohen
sunder tugent «я охотнее избрал бы себе в друзья человека ниже
рождением, но честного, чем [букв, перед] высокородного, но без
достоинств» (Винсбеке); mit kunst vnd heylickeit er grosser sein
fur andern «своим искусством и святостью он должен был стать
выше всех других» (Лютер); so viel der Morgen fiir der Nacht
uns angenehmer ist «насколько утро нам приятней ночи»
(Опнц); doch eine ward herrlicher vor alien andern «но одна
была прекраснее всех других» (Клопшток); wie interessanter
denn doch die Reinheit der Form und ihre Bestimmtheit vor jener
markigen Rohheit und schwebenden Geistigkeit ist und bleibt «на-
сколько все же привлекательней была и всегда будет для нас
четкость и определенность формы, чем эта осязательная гру-
бость и ускользающая одухотворенность» (Гете). Лаврентий
Альбертус приводит в своей грамматике конструкцию: ег ist
gelerter fiir vilen andern «он образованней, чем все другие», рас-
сматривая ее почти как норму. Вольфрам фон Эшенбах упо-
требляет обе возможных в этом случае конструкции параллель-
но: diu priievet manegen fiir in baz dan des maeres herren
Parzival «она подвергает многих еще большим испытаниям, чем
славного рыцаря Парсифаля». Такое же употребление прево-
сходной степени встречается и у Г. Сакса: der aller liebst fuer
alle gest «самый желанный из всех гостей». Существует и еще
одна разновидность плеоназма, которая заключается в том, что
слова, уже сами по себе выражающие некое сравнение, полу-
чают сверх того еще и суффикс сравнительной степени; ср. нем.
der iiberwiegendere Teil des Publikums «преобладающее боль-
210
шинство публики» (Граббс); англ.-сакс. dOarlicaron «иной, дру-
гой, несходный» от сравнительной степени прилагательного
бЭагКс в том же значении.
Некоторые конструкции, которые на первый взгляд кажутся
просто эллиптическими, на самом деле возникли за счет смеше-
ния двух разных способов выражения мысли. В предложении
ich kann nicht eher ruhig sein, bis ich Deine Meinung uber sie
gehort habe «я не успокоюсь, пока [букв, успокоюсь не раньше,
пока] не услышу твоего мнения о ней» (Шиллер) употреблено
одно только bis «пока» вместо правильного als bis [букв, «чем
пока»], хотя в управляющем предложении стоит сравнительная
степень eher. Эта конструкция настолько распространена, что
мы, пожалуй, вправе утверждать, что простое bis встречается
после nicht eher даже чаще, чем als bis. То же самое имеет
место после nicht fruher «не раньше, чем»; ср. ich dringe in ihr
Arbeitszimmer und verlasse es nicht frtiher, bis wir besitzen, was
mein ist «я проникну в ее кабинет и не уйду оттуда, пока [букв,
не раньше, пока] мы не завладеем тем, что я считаю своим»
(Гуцков). Правильность именно такого подхода к подобным
случаям станет особенно очевидной, если мы привлечем для
сравнения предложения вроде ich habe so lange keine Ruhe, bis
ich mich von der Seite gereinigt habe «я не успокоюсь до тех
пор, пока не обелю себя и с этой стороны» (Шиллер), которое
представляет собой контаминацию из ich habe so lange keine
Ruhe, als ich mich nicht gereinigt habe и ich habe keine Ruhe,
bis ich mich gereinigt habe. Точно так же можно объяснить и одно-
кратное употребление als после сочетания nicht anders (nicht
anders als «так, словно; так, как будто»), где с точки зрения
строгой логики следовало бы ожидать двойного als; ср., напри-
мер, daB er sich nicht anders benimmt, als ob er das einzige Wesen
in der Welt ware «что он ведет себя так, словно он единственное
живое существо на свете» (Виланд); nun war es nicht anders, als
wenn alle Teufel aus der Hoile zusamt losgelassen waren «теперь
дело приняло такой оборот, словно из ада выпустили всех чер-
тей сразу» (Тик); so war es nicht anders, als hfipften mir meine
Farben entgegen «теперь мне казалось, будто мои краски сами
прыгали мне навстречу» (Штифтер). Во всех этих примерах als
употреблено только один раз, несмотря на то, что этому als
предшествует оборот nicht anders.
14*
ГЛАВА IX
ПЕРВОТВОРЧЕСТВО
§ 122.	До сих пор мы неизменно руководствовались прави-
лом выводить наши суждения о тех или иных языковых про-
цессах из наблюдений над теми периодами исторического раз-
вития языка, которые можно достаточно четко проследить, и
лишь исходя из этих наблюдений позволяли себе делать выводы
относительно древнейших периодов его истории. Такого же
принципа нам следует по возможности придерживаться и при
рассмотрении первотворчества, хотя здесь это будет сопряжено
со значительно большими затруднениями. Нам редко предоста-
вляется возможность непосредственно наблюдать этот процесс.
Ведь те единичные случаи, которые время от времени доходят
до нас, вроде произвольно созданного слова «газ», не могут
дать сколько-нибудь ясного представления о его естественном
протекании. Это набрасывает на него некий покров таинствен-
ности, что способствует возникновению все новых и новых
теорий, пытающихся найти его разгадку в какой-то своеобраз-
ной способности первобытного человека к словотворчеству, ко-
торую якобы утратило современное человечество. Подобные
взгляды следует решительно отвергнуть. Физическая и духов-
ная организация современного человека несомненно отвечает
всем тем условиям, которые были необходимы для языкотвор-
чества первобытных людей. Более того, умственные способности
человека достигли с тех пор гораздо более высокой степени со-
вершенства, и это обязывает нас сделать вывод, что в наши дни
предпосылки для языкотворчества стали гораздо шире и богаче,
чем в тс времена, когда человеческая речь только еще воз-
никала. Если мы почти свели на нет создание нового языкового
материала, то это объясняется лишь тем, что мы уже не испы-
тываем потребности в нем. Каксе бы представление или ощуще-
ние у нас ни возникло, мы, как правило, всегда находим те или
иные ассоциации, связывающие их с доставшимся нам по на-
следству языковым материалом. Этот материал, с которым мы
раз и навсегда свыклись, составляет столь огромную массу, что
ничто новое не может пробиться рядом с ним, тем более что его
еще можно легко расширять за счет многообразных сочетаний
его элементов и переносов значений. Но если бы нам удалось
212
в порядке эксперимента тщательно изолировать от внешнего
мира группу детей, еще не умеющих говорить ни на каком
языке, так, чтобы они росли, общаясь только друг с другом,
то вряд ли можно сомневаться в том, к чему привел бы подоб-
ный опыт: подрастая, они выработали бы собственный язык, со-
стоящий из самостоятельно созданных ими слов.
Мы располагаем сведениями о том, что условия, до некото-
рой степени сходные с условиями подобного эксперимента, и
в самом деле имеют место. Благодаря лекциям Макса Мюллера
стало известно сообщение Роберта Моффата о своеобразных
языковых явлениях, наблюдаемых в пустынях Южной Африки,
где селения разбросаны далеко друг от друга. Моффат утвер-
ждает, что дети туземцев во время частых и продолжительных
отлучек их родителей выдумывают себе особый язык. Но по-
скольку детальные наблюдения не производились, я не склонен
придавать этим сообщениям слишком большое значение1.
§ 123.	Однако нам незачем искать доказательств так далеко.
Мне кажется, мы вправе утверждать, что даже и в язы-
ках цивилизованных народов Европы созда-
ние нового языкового материала никогда не
прекращалось совсем. Несмотря на успехи, достигну-
тые за последние десятилетия в области этимологии индоевро-
пейских языков, значительное количество слов остается все же
необъясненным, так как мы не можем ни вывести их из корней
праязыка, ни признать их заимствованиями из других языков.
Просмотрев лексический состав диалектов современного немец-
кого языка, мы даже и тахМ обнаружим немало слов, для кото-
рых мы не сумеем найти соответствий в лексике средневерхне-
немецкого. Конечно, причину этого следует искать прежде всего
в том, что древняя лексика дошла до нас с большими пробелами,
а наши научные построения пока что еще несовершенны. Но тем
не менее остается еще значительное число таких случаев, когда
мы вообще вряд ли вправе надеяться на то, что знание разви-
тия звуков и законы аналогии когда-нибудь помогут нам уста-
новить связи между соответствующими словами и более древ-
ним языковым материалом. Это обязывает нас сделать вывод,
что в новые и новейшие периоды развития языка люди не
только обладают способностью к первотворчеству, но и про-
являют ее на деле. Мы должны еще раз отвергнуть теорию
о том, будто бы в развитии языка следует различать два пери-
ода: период, когда создавался первоначальный языковой мате-
риал, так называемые корни, и период, когда люди якобы
довольствовались лишь комбинированием элементов уже
имевшегося в их распоряжении материала. Нет такого
этапа в развитии народного языка, на котором первотворчество
1 В связи с этим см. замечания Вундта о способности детей к выдумыва-
Нию слов; Wundt, 1, стр. 277 и сл.
213
было бы уже завершившимся процессом. Но, с другой стороны,
очевидно и то, что вскоре после создания первых слов вступили
в силу те самые способы дальнейшего расширения перво-
начально созданного материала, которые мы наблюдаем в более
поздние периоды. В этом смысле различие между отдельными
периодами развития носит не качественный, а лишь количе-
ственный характер. В ходе развития меняется лишь соотноше-
ние между процессом первотворчества и процессом передачи
созданного материала из поколения в поколение, а также между
нервотворчеством и другими способами обогащения лексики,
как-то: расширение значения слова с помощью апперцепции,
комбинирование простейших элементов, образование по анало-
гии и пр.
§ 124.	Как мы уже установили раньше, сущность процесса
первотворчества заключается в том, что тот или иной звуковой
комплекс связывается с каким-то комплексом представлений,
который и придает этому звуковому комплексу известное зна-
чение, причем связь между ними устанавливается без посред-
ничества какого-либо родственного комплекса представлений,
уже ранее связанного с данным звуковым комплексом. Такой
акт первотворчества вначале всегда случаен, мимолетен,
и созданное таким образом слово может исчезнуть, не оставив
заметных следов. Для того чтобы из подобных актов возник на-
стоящий язык, они должны оказывать более длительное п проч-
ное воздействие на психику, так чтобы в дальнейшем можно
было, опираясь на значение, воспроизвести по памяти звучание
и, опираясь на звучание, воспроизвести значение. Кроме того,
слово должно быть понято и воспроизведено также и другими
индивидами.
Выводы, полученные нами из наблюдений над возникнове-
нием новых слов по аналогии и над усвоением новых понятий
с помошью имеющегося в наличии запаса слов, мы вполне
можем применить и при рассмотрении первотворчества. До сих
пор мы неизменно убеждались,.что обозначение нового происхо-
дит за счет апперцепции с тем, что уже получило название,—
или путем простого переноса уже имеющегося названия на но-
вое понятие, или с помощью сложного или производного слова,
образованного от этого простого названия; другими словами,
между вновь названным объектом и его названием всегда
имеется причинная связь, промежуточным звеном которой слу-
жит какой-либо ранее названный объект. Сначала такая при-
чинная связь является необходимым условием для того, чтобы
соответствующее название вообще возникло в сознании инди-
вида. впервые его употребляющего, и для того, чтобы оно могло
быть понято другими. Лишь благодаря многократному повторе-
нию эта причинная связь становится излишней, так как ее по-
степенно заменяют уже успевшие стать достаточно прочными
внешние ассоциации. Отсюда неизбежно напрашивается вывод.
214
что и первообразования тоже нуждаются в такого рода причин-
ной связи, без которой они вообще не могут быть созданы и по-
няты другими людьми. Поскольку промежуточного звена здесь
уже нет, следует ожидать, что связь между объектом и его на-
званием будет непосредственной. Кроме того, в самом начале
пониманию способствует еще и возможность непосредственного
созерцания, вытекающая из ситуации, а также язык жестов —
точно так же, как это имеет место при закреплении новых пред-
ставлений за уже существующим словом.
Мы уже убедились, что узуальным в языке, как правило,
может стать только то, что спонтанно создается разными инди-
видами. Кроме того, для этого необходимо, чтобы отдельный
индивид умел бы создавать этот элемент языка повторно, при-
чем спонтанно, без содействия памяти. Но если разные инди-
виды начинают закреплять тот или иной звуковой комплекс за
определенным значением и если это имело место уже неодно-
кратно, то причина такого закрепления' должна быть тожде-
ственной для каждого индивида и искать ее надо в природе
самого звука и значения, а не в каких-либо случайных обстоя-
тельствах. Нельзя отрицать, что в отдельных случаях общерас-
пространенным может стать и такое сочетание звучания и значе-
ния, которое было создано одним-единственным индивидом,
причем только однократно. Однако возможность подобных слу-
чаев ограничена определенными рамками. Так, например, если
человек, впервые подыскавший название для какого-либо пред-
мета, сам открыл или изобрел его, так что другие люди узнают
об этом предмете именно от данного лица, то это придает из-
вестный авторитет найденному им названию. Но подобное сте-
чение обстоятельств встречается лишь очень редко. Как пра-
вило, название нового предмета может стать всеобщим достоя-
нием лишь благодаря уместности и меткости этого названия,
то есть опять-таки благодаря внутренней связи между звуча-
нием и значением, связи, которая при отсутствии промежуточ-
ного звена может основываться исключительно на чувственном
воздействии звучания на слушателя, а также на том ощущении
удовлетворенности, которое доставляет говорящему работа
активных органов речи, необходимая для артикуляции данных
звуков.
§ 125.	Обратившись к рассмотрению слов, которые в силу
тех или иных причин дают нам основание- считать их относи-
тельно поздними первообразованиями, мы обнаружим, что
большинство из них обозначает разного рода звуки и движения.
Ср., например, нов.-в.-нем. bambeln, bammeln «висеть, бол-
таться», bummeln «слоняться, шляться», bimmeln «звенеть, дре-
безжать», нижн.-нем. batzen «с шумом свалиться», bauzen (=bat-
zen) «лаять», belfen, belfern, blaflen «тявкать, гавкать», blarren,
blcrren «хныкать», blatzen, platzen, pletzen «лопаться», blet-
schen, pletschen, platschern, planschen, panschen, platschern
215
«плескать(ся), бултыхаться», Modern, plaudcrn «болтать», blub-
born, plappern «тараторить», blauzen «бухаться, шлепаться», Boiler
(звукоподр.) «пушка», bollern, bullern, ballern, boldern, poldern
«палить (из пушки), греметь, громыхать, грохотать», bompern,
bumpern «шуметь, стучать», Buff, Puff «толчок, тумак; звук вы-
стрела», buffen, puffen «дать тумака, произвести (звук, похожий
на) выстрел», burren «тпрукать; произносить брр!», bubbeln,
puppein, puppern «хлюпать», dudeln «гудеть, дудеть», fimmeln,
fummeln «мелькать, мельтешиться», flattern «порхать», Flinder
«мишура, блестки, висюльки, побрякушки», flindern «мерцать»,
Flinderling «побрякушка», flandern «мелькать», flink «проворный»,
flinken, flinkern, flirren, Barren, flarzen, flartsclien «сверкать, мер-
цать, блестеть», flismen, flispern «шелестеть; шушукаться», Flitter
«блестка», flodern «пылать», fl unkern «искриться», flustern
«шептать(ся)», gackeln, gackern «кудахтать, гоготать», Gautsche
«качели», gautschen «качаться», glucken «квохтать», glucksen
«квохтать; булькать, хлюпать», grackeln «крякать», hampein
«дрыгать; дергаться», humpen, humpein «прихрамывать, ковы-
лять», hatscheln «баюкать; лелеять, баловать», holpern «споты-
каться; трястись», hurren, huschen «шмыгать», kabbeln «пле-
скаться», kichern «хихикать», kirren «ворковать», kischen (= zi-
schen) «шипеть», klabastern «тявкать», Klachel или Klachel —
в баварск. «язык колокола или другой болтающийся предмет»,
klatschcn «хлопать, шлепать, щелкать», kletzen «лязгать», kle-
schen (= klatschen) «хлопать», klimpern «бренчать», klirren «дре-
безжать», Klunker «висюлька», knabbeln, knabbern, knarpein
«грызть, глодать», knacken «щелкать», Knacks «щелчок», knar-
ren, knarzen, knarschen, knirren «скрипеть», knirschen «скреже-
тать (зубами)», knurren «рычать, урчать», knascheln «скреже-
тать, скрипеть», knaspeln, knastern, knistern «потрескивать, шур-
шать», Knaster, Knasterbart «ворчун, брюзга», knatschen, knet-
schen, knitschen, knutschen «мять, комкать, тискать», knattern
«трещать, потрескивать», knittern «комкать, мять», knuffen,
kniiffeln «тузить», knullen «комкать», knuppern, knuspern
«грызть, глодать», kollern «клохтать, ворковать; катиться кувыр-
ком», kullern «катиться кувырком», krabbeln «барахтаться,
копошиться», kribbeln «барахтаться, копошиться; зудеть»,
krakeln, krakeln «крякать», kreischen «пронзительно визжать»,
kuckern (cucurire) «кукарекать», lodern «пылать [перв. «колы-
хаться»]», lullen «баюкать», mucken, mucksen «пискнуть»,
munkeln «перешептываться», murren «роптать, ворчать», nut-
schen «сосать», pfuschen «плохо работать [перв. «шипеть»]»;
pimpeln «хныкать», pimpelig «изнеженный», pinken «кричать, как
зяблик», pladdern «шуметь (о дожде)», plumpen, plumpsen «бу-
хаться, шмякаться», prasseln «трещать; падать с шумоМ
(о граде, дожде)», prusten «фыркать, прыскать», quabbeln «дро-
жать, колыхаться», quabbelig «студенистый, дряблый», quackeln
«тараторить», quaken «квакать, крякать», quaken «пищать, виз-
216
жать», quicken, quieschen «пищать, визжать», rappcln «греметь»
стучать», rapsen «хватать», raschcln «шелестеть, шуршать», ras-
seln «брякать, бряцать», rauspern «откашливаться», rcmpcln
«толкать(ся)», Rummel «шум, суматоха», rumpein «громыхать»,
riippeln «дергать, щипать, рвать», schlabbern «лакать», schlam-
pen, schlampampen «ходить неряшливым», schluckern «глотать,
давиться», schlottern «трястись, дрожать; болтаться (о платье)»;
schliirfen «скользнуть, выскользнуть», schmeltern «швырять;
греметь, оглушительно звучать», schnack «болтливый», schna-
cken «болтать, пустомелить», schrill «пронзительный», schum-
mein «шмыгать», schwabeln «болтать вздор», schwappen
«шлепать(ся)», stohnen «стонать», stolpern «спотыкаться», strul-
]еп «лить как из ведра», summen, surren «жужжать, гудеть»,
tatschen, tiitschen «пошлепывать, трепать», tatscheln «ласково по-
хлопывать», ticken «тикать», torkeln «шататься» (о пьяных),
turzeln — в гессенском = torkeln «шататься», tuten «гудеть»,
wabbeln, wibbeln «качаться, колыхаться», watscheln «ходить
вперевалку», wimmeln «кишеть», wimmern «стонать, хныкать;
скулить»; wudeln «кишеть; бурлить», ziepen «чирикать», zirpcn
«стрекотать», zischen «шипеть», zischeln «шептать(ся)», zullen
и zulpen «сосать», ziisseln (= schiitteln) «трясти(сь)», zvvitschem
«щебетать». Некоторые слова обозначают одновременно и звук
и действие по глаголу типа «лопнуть, разорваться», например
Klack «щелк», Klaff «тявк»; другие — звук и грязное пятно:
Klacks, Klecks, Klatsch «хлоп, шлеп» и в то же время «клякса,
пятно, лужица». Я намеренно ограничил свой выбор такими сло-
вами, появление которых впервые зафиксировано в период позд-
него средневерхненемецкого. Не менее обширный перечень
такого рода слов, не имеющих никаких соответствий в других
индоевропейских языках, можно было бы составить и из лексики
более древних германских диалектов, а также из греческой и
латинской лексики. Мы волей-неволей должны сделать вывод,
что здесь-то и следует искать сферу действия первотворчества;
конечно, этот вывод справедлив лишь постольку, поскольку мы
в состоянии проникнуть в глубь времен.
Испытываемое нами ощущение внутренней связи между зву-
чанием и значением подобного рода слов отнюдь еще не
является доказательством того, что любое отдельно взятое
слово этой группы и в самом деле обязано своим происхожде-
нием именно такой связи. Известен целый ряд случаев, когда
было доказано, что тот особый фонетический облик или же зна-
чение, благодаря которым подобные слова производят впечатле-
ние ономатопоэтических, были ими приобретены лишь в ходе
позднейшего развития. Однако рассмотрев эти слова в их сово-
купности, мы вынуждены будем отбросить предположение
о том, что их нынешний облик всегда является делом случая.
Большое значение имеет здесь и то, что среди них часто встре-
чаются очень похожие друг на друга варианты с тождественным
217
пли же очень близким значением, которые различаются обычно
только гласным, хотя по фонетическим законам их нельзя воз-
вести к одной общей первоначальной форме. В других языках
также нередко наблюдаются сходно звучащие слова подобного
рода, которые, согласно фонетическим законам, нельзя рассма-
тривать как родственные.
Лишь ономатопоэтическим инстинктом можно объяснить
также и некоторые видоизменения, претерпеваемые
уже сложившимися словами. Одним из самых харак-
терных примеров таких видоизменений является ср.-в.-нем.
gouch = нов.-в.-нем. Kuckuck «кукушка» с промежуточными
формами guckauch, guckuch и др. Эти образования тоже обозна-
чают отчасти звуки, отчасти беспокойные движения. Подобные
видоизменения явно не имеют ничего общего с обычным разви-
тием звуков, и их следует рассматривать как частичные
новообразования. Слова же, перечисленные в вышепри-
веденном списке, как мы еще увидим в дальнейшем, тоже
нельзя- считать новообразованиями в их чистом виде.
§ 126.	В связи с этим нам надо заняться природой междо-
метий. Главный интерес для нас представляет вопрос о том,
есть ли у нас основания видеть в них простейшие проявления
речевой деятельности, как это давно уже склонны делать многие
исследователи, в то время как другие отвергают эти предполо-
жения. Мы понимаем междометия как непроизвольно вырываю-
щиеся у человека звуки, вызываемые состоянием аффекта, в том
числе даже и такие, которые вовсе не связаны с намерением
сделать какое-то сообщение. Однако было бы неверно пред-
ставлять себе дело так, будто они являются подлинными при-
родными звуками, по самой своей сущности неизбежно выте-
кающими из состояния аффекта, подобно смеху и плачу. Наобо-
рот, междометия, которыми мы обычно пользуемся, могут быть
так же усвоены из опыта предшествующих поколений, как и
прочие элементы языка. Характер непроизвольных проявлений
эмоций они приобретают лишь благодаря ассоциации, а поэтому
способы выражения одной и той же эмоции могут быть весьма
различными в разных языках и диалектах, а также и у разных
индивидов, говорящих на одном диалекте, — в зависимости от
того, к чему они привыкли.
Нам следует различать две разновидности междометий.
Первые выражают только внутреннюю эмоцию, например нем.
о, ach, pfui «фу». Некоторые из них относятся к какой-нибудь
вполне определенной эмоции, как, например, pfui, выражающее
брезгливое отвращение. Другие, как, например, о и ach, могут
быть вызваны самыми разными эмоциями, то есть выступают как
артикулируемые субстраты, которые сами по себе довольно не-
определенны и наполняются более конкретным содержанием
лишь благодаря сопутствующей им эмоциональной интонации.
Однако эта неопределенность их значения, по-видимому, не
218
является исконной. Первоначально ach было скорее всего междо-
метием, выражающим только боль. В средневерхненемецком име-
лось другое междометие для выражения боли — ouw£ (нов.-в.-
нем. auweh), получившее почти такое же широкое распростране-
ние, как и нов.-в.-нем. ach, которое в настоящее время вновь
вытеснило его. Традиционный характер этих междометий сказы-
вается также и в том, что при особо благоприятных условиях они
могут даже заимствоваться из других языков, как и все прочие
категории слов. Так, например, наше «о» пришло из латыни.
Кроме того — как показывают наблюдения над самыми различ-
ными языками, — междометия могут возникать из других слов и
словосочетаний; ср., например, нем. ach Gott «боже- мой», allo
Wetter «черт побери», Gott sei dank «слава богу», leider «увы».
Благодаря фонетическим изменениям их происхождение может
быть настолько затемнено, что, даже вдумываясь, мы все равно
больше не ощущаем его, ср. нем. herrje, jemine (возгласы уди-
вления) из Пегг Jesus и Jesu domine «господи Исусе». Поэтому,
имея дело даже с теми междометиями, которые, по-видимому,
никак не поддаются морфологическому анализу и кажутся абсо-
лютно простыми, мы не можем быть заранее уверены, что они
не возникли именно таким образом. Однако надо полагать, что
известная часть междометий этого рода возникла все-таки не из
других категорий слов, а восходит непосредственно к звукам,
выражающим эмоции. От этих междометий можно производить
глаголы; ср. нем. achzen «стонать, кряхтеть», гр. cps-Zeiv «орать,
вопить; ахать».
Эти глаголы представляют собой поздние образования,
однако мы вполне можем предположить, что на разных стадиях
развития языка, когда он был еще аморфным, междометия эмо-
ционального характера брали на себя непосредственно глаголь-
ные функции. О сближении междометий с другими частями
речи см. также гл. XX. Итак, мы вправе констатировать возмож-
ность того, что известная часть лексического материала не-
междометного характера тоже восходит к эмоциональным
выкрикам, возникшим в результате первотворчества.
Вторая разновидность междометий очень тесно связана с рас-
смотренными ономатопоэтическими образованиями. Эти междо-
метия относятся не только к внутренним эмоциям, но и к внеш-
ним явлениям. Они представляют собой ответную реакцию на
внезапные зрительные или слуховые раздражения. Во всякой!
случае, именно так мы должны рассматривать их первоначаль-
ный характер. Кроме того, они употребляются для передачи
воспоминаний об явлениях, вызывающих подобные внезапные
раздражения, и для повествования о них. Я имею в виду слова
типа нем. paff «паф! бух!», patsch «шлеп!», bardautz, perdauz,
bauz, blauz «бац! бух!», blaff «тяв-тяв!», buff, puff «пиф-паф!
бум!», bums «бум!», futsch «пшик!», hurre, husch «шмыг! шасть!»»
219
liussa «усь! ату!», klacks, klaps «щелк!», kladdcradatsch «трах!
та pa pax!», knacks «щелк!», plump, plumps «шлеп! бултых!»,
ratsch «щелк!», rutsch «шмыг!», sclirumm «трр!», schwapp
«шлеп!», wupp «гоп-ля!» и т. д.1 Некоторые из этих слов
являются существительными или же соотносятся с глаголами
того же корня, так что в ряде случаев бывает трудно сказать,
что данное слово представляло собой первоначально. Впрочем,
это не столь существенно — важно то, что мы так или иначе
признаем их за ответную реакцию на раздражение наших орга-
нов чувств.
Ономатопоэтический характер подобных междометий про-
является еще более отчетливо при часто наблюдаемом у них
удвоении и утроении корней2, в особенности когда многократно
повторяющиеся элементы различаются друг от друга аблау-
том 3; ср. нем. fickfack «шуры-муры», gickgack «га-га-га
(о гусях)», kliffklaff «гав-гав», klippklapp «тук-тук», klitschklatsch
«шлеп-шлеп», klimperklamper «трень-брень», kribbeskrabbes
«вжи-вжи-вжи [о щекотке]», krimskrams «белиберда», mickmack
«ералаш», pinkepanke «бряк-бряк», ritschratsch «рраз-рраз [об
очень быстром действии]», ripsraps «хвать-хвать», schnickschnack
«тары-бары», schnippschnapp (schnurr) «щелк-пощелк», strip-
strap (strull) «топ-топ-топ», schwippschwapp «хлоп-хлоп», ticktack
«тик-так», lirumlarum «тра-ля-ля», bimbambum «бим-бом»,
piffpaffpuff «пиф-паф!»; англ, criddle-craddle [о скрипе], widdle-
waddle [о ходьбе вперевалку]; франц, clic-clac, cric-crac «щелк-
щелк», drelin-drelon «динь-динь». Часть этих слов употребляется
в качестве существительных, в других случаях существительные
возникают непосредственно по этому образцу; ср. нем. Kringel-
krangel «каракули», Tingeltangel «кафешантан», лат. murmur
«шепот, ропот», turtur «горлица»; кроме того, от них могут быть
образованы дальнейшие производные вроде нем. fickfacken, Fickfa-
скег «хитрить, увертываться; тот, кто прибегает к хитростям и
уловкам», wibbelwabbelig «шаткий». Следует отметить, что при
этом нередко используется старый языковой материал, вовсе
не носящий междометного характера; ср. нем. Klingklang
«(тре)звон», Singsang «(монотонное)пение», hickhack «ералаш»,
Mischmasch «мешанина», Wirrwarr «путаница, неразбериха»,
wischiwaschi «галиматья», Zickzack «зигзаг». Ср. также преобра-
зованные ономатопоэтические формы вроде нем. klinglingiing
«динь-дииь-динь» (вероятно, из klingklingkling), hoppsasa «гоп-
гоп». Этим же ономатопоэтическим инстинктом объясняется
также происхождение многих звукоподражательных словосоче-
таний, элементы которых отличаются друг от друга только
1 К этому типу приближаются императивные междометия вроде нем.
pst «тс...», а также окрики извозчиков.
2 Ср. О. Weise, Die Wortdoppelung im Deutschen, «Zschr. f. deutsche
Worlf.», 2, 8.
3 Ср. также DWb, 4, 2008—2009.
220
своим вокализмом, хотя подобные сочетания в общем уклады-
ваются в рамки обычного языка; ср. нем. flirnmen und flammen
«пылать и полыхать», flimmern und flammern «мерцать», kicke-
геп und kackezen «заикнуться, пикнуть», klippen und klappen
«стучать», klippern und klappern «трещать», klistern und klastern
«хлопать, щелкать», knistern und knastern «потрескивать, шур-
шать», klitschen und klatschen «трещать», knirren und knarren
«скрипеть», knittern und knattern «шуршать, трещать», kribbeln
ynd krabbeln «барахтаться, копошиться, кишеть», krimmen und
krammen «чесать(ся), зудеть», kritzen und kratzen «царапать»,
Gekritz und Gekratz «каракули, мазня», rischeln und rascheln
«шуршать, шелестеть» (на все эти сочетания есть литературные
примеры). Известную роль в ономатопоэтических выражениях
играет также и рифма; ср. нем. krimmeln и wimmeln «копо-
шиться, кишеть», holterdepol ter «трах! бац!», Hackemack
«ералаш», Kuddelmuddel «ералаш», Schurlemurle «жульниче-
ство», Schlampampe «неряха, растрепа»; англ, hotch-potch «меша-
нина», hum-drum «общее место, банальность», hurly-burly, hel-
ter-skelter «сумятица, суматоха, ералаш» *.
§ 127.	Ономатопоэтический характер носит также большин-
ство слов детского языка, причем здесь тоже играет
большую роль редупликация; ср. нем. Wauwau «гав-гав»
[собака], Putput «ко-ко» [курица], Papa «папа», Мата «мама».
Этот язык пе является изобретением детей1 2. Как и всякий язык,
он достается детям от прежних поколений. Его значение состоит
в том, что он служит вполне понятной педагогической цели.
Внутреннее отношение звучания к значению, которое в нем до
сих пор сохранилось и уж, во всяком случае, воссоздается
каждый раз заново, в значительной мере облегчает задачу уста-
новления связи между ними. Привычка видеть эту связь на-
столько прочна, что даже часть слов «взрослого», сложившегося
языка усваивается детьми первоначально в виде сочетаний
со словами детского языка; ср. нем. Wauwauhund «гав-гав-
собачка», Bahschaf «бэ-бэ-барашек», Puthuhn «ко-ко-курочка»,
Mukuh «му-му-коровка» и т. п.
§ 128.	Вундт решительно отказывается от подхода к ономато-
поэтическим словам как к подражанию звукам природы. С его
точки зрения3, сходство между звуками языка и вызвавшими
их слуховыми впечатлениями не является результатом созна-
тельного намерения и возникает лишь впоследствии, благодаря
эмоции, служащей промежуточным звеном между впечатлением
и вызванным им звуком. Применительно к словам более позд-
него происхождения этот взгляд вряд ли правилен, а по отно-
шению к словам детского языка он несомненно неправилен.
1 Ср. сложные слова в венгерском и финском, приводимые у S i гп о п у i.
стр. 266.
2 Ср. Wundt, 1, 277 и сл
3 Т а м ж е, 1, 329, 331.
Й	221
Насколько он ворси по отношению к начальному периоду разви-
тия языка, я не берусь судить. Один из доводов, приводимых
Вундтом в защиту своей точки зрения, сводится к тому, что
среди слов, которые принято относить к ономатопоэтическим,
встречаются и слова, обозначающие лишь движение, но не звук.
Однако мы вправе задать вопрос, как обстояло дело с самого
начала и нс входило ли в первоначальное значение этих слов
еще и представление о каком-нибудь звуке.
Вундт выделяет еше один вид первотворчества, относительно
которого давно уже строятся разного рода предположения.
С точки зрения Вундта 1, он заключается в том, что органы
человеческого тела, имеющие отношение к образованию звуков
языка, а также и движения этих органов обозначаются сло-
вами, артикуляция которых происходит при помощи этих же
органов и при помощи этих же движений. По мнению Вундта,
таким образом возникли, например, немецкие слова essen «есть»,
blasen «дуть», Mund «рот», Zunge «язык». Нельзя отрицать, что
эта гипотеза представляется до известной степени вероятной,
хотя вряд ли можно с уверенностью сказать, что отдельные при-
меры, приводимые в ее защиту, действительно подтверждают ее.
Еще больше сомнений вызывает все то, что принято назы-
вать символикой звуков, для которой Вундт пользуется теперь
термином «звуковая метафора»2. Правда, нам нередко кажется,
что в звучании некоторых слов родного или знакомого нам
языка есть нечто родственное их значению, но в большинстве
случаев это впечатление возникает скорее всего лишь в резуль-
тате вторичных ассоциаций. Кроме того, здесь остается очень
много места для субъективных мнений, и выводы обычно не
идут дальше догадок, в лучшем случае более или менее правдо-
подобных. Многие из таких предположений, на первый взгляд
приемлемые, в свете исторического исследования оказываются
неправильными.
§ 129.	Между новообразованиями, за счет которых обога-
щается уже сложившийся язык, и первообразованиями, с кото-
рых некогда начался сам процесс языкотворчества, имеется суще-
ственное различие. Первые — если только они не выступают
как чистые междометия — приспособляются к уже существую-
щей системе грамматических форм. Они -оформляются с по-
мощью аффиксов словопроизводства и словоизменения, употре-
бительных для того времени, когда эти новообразования
создаются. Так, например, в нем. poltern «стучать, шуметь», если
только оно относится к этой категории, первообразованиеМ
является только элемент polt-, а -егп образовано по аналоги'И.
Поэтому мы можем рассматривать такого рода слова лишь как
частичные первообразования. Между прочим, на этом примере
1 Ср. Wundt, 1, 333 и сл,
2 Т а м же, 336 и сл,
222
мы убеждаемся, что та часть слова, которую обычно абстраги-
руют из него как корень, вовсе не обязательно должна суще-
ствовать в языке еще до появления этого слова как самостоя-
тельного элемента, звучавшего в то время не- так, как сейчас,—
наоборот, мы видим, что уже в момент своего возникновения
она может быть оформлена с помощью одного или нескольких
суффиксов и даже должна выступать в таком оформлении, если
этого требует состояние'языка в данный период.
По аналогии с наличным языковым материалом создаются
не только суффиксы вновь возникающих слов — аналогия опре-
деляет и их принадлежность к существительным, глаголам
и т. д., благодаря чему они приобретают еще одно свойство,
основанное не на первотворчестве.
Что касается тех первообразований, с которых
началось возникновение языка, то здесь о подобном
воздействии аналогии, конечно, не может быть и речи. Они еще
не могут быть связаны с какой бы то ни было грамматической
категорией. Они соответствуют цельным чувственным образам
и выступают как простейшие предложения, характер которых
мы и сейчас можем себе представить, если возьмем за основу
рассмотренные в § 90 предложения, состоящие из одного слова,
вроде нем. Diebe, Feuer «воры; пожар». Подобно им, первообра-
зования тоже представляют собой, собственно говоря, одно лишь
сказуемое, причем в роли подлежащего к нему выступает какое-
нибудь чувственное впечатление. Для того чтобы у человека
получилось такое высказывание, он должен выделить из мно-
жества одновременно воспринимаемых им впечатлений какой-
нибудь определенный объект. Но так как человек еще не умеет
производить подобное выделение логическим путем, оно должно
произойти за счет какого-то толчка извне. Надо, чтобы в окру-
жающем его внешнем мире произошло нечто такое, что при-
влекло бы к себе его внимание. Осознавая окружающее, чело-
век выделяет в нем не находящиеся в покое и безмолвные пред-
меты, а в первую очередь предметы движущиеся и звучащие,
и для них-то он и создает первые звуки своего языка. Точно
такую же роль, как движения во внешнем мире, могут играть
и движения собственного тела, благодаря которым те или иные
предметы неожиданно попадают в поле зрения человека. Если
столкновение с ними вызывает у человека радость или боль,
какие-либо желания или страх, то производимое ими впечатле-
ние будет, естественно, еще более сильным. Таким образом,
простейшие звуки языка обозначают не только объект, на кото-
ром сосредоточено внимание, но и то, что с этим объектом про-
исходит. Наши возгласы удивления и восклицания, вырываю-
щиеся у нас в состоянии аффекта, еще и поныне приближаются
по своему характеру к этой примитивной разновидности чело-
веческой речи. Итак, мы можем сказать о древнейших словах,
что они являются несовершенным способом выражения
223
впечатлений — в дальнейшем для этого служат уже целые пред*
ложеппя — и в то же время носят междометный характер.
§ 130.	Нельзя не отметить еще одного обстоятельства, бла-
годаря которому древнейшие первообразования отличаются от
позднейших новообразований. Возникновению последних может
способствовать сознательное намерение сообщить
что-то другим людям, в то время как при создании
древнейших первообразований этого намерения нет. Для того
чтобы сознательно произвести те или иные действия, направлен-
ные на достижение известной цели, мы должны сначала на
опыте убедиться в том, что данная цель действительно может
быть достигнута в результате этих действий, а убедиться в этом
мы можем лишь после того, как увидим, что какие-то непроиз-
вольные или же произведенные с другим намерением действия
уже однажды привели нас к желаемой цели. До возникновения
языка человек даже и не знает, что с помощью звуков он может
что-то сообщить другому человеку. Одного этого довода, по-
жалуй, уже достаточно для того, чтобы отвергнуть любые пред-
положения о сознательном изобретении языка. Относительно
первых звуков языка нам следует твердо придерживаться той
точки зрения, что они служат удовлетворению определенной
потребности отдельного индивида безотносительно к его сосу-
ществованию с другими. Однако, как только эти звуки начинают
апперципироваться другими индивидами — которые апперципи-
руют их одновременно с вызвавшим их чувственным впечатле-
нием,— звуки и впечатления уже могут быть соотнесены друг
с другом. Ощущение этой соотнесенности другим индивидом
может основываться на том, что между чувственным впечатле-
нием и звуком действительно существует причинная связь,
установленная посредством возбуждения нервов. Если органи-
зация разных индивидов в основном одинакова, то одно и то же
чувственное впечатление вызовет у них примерно один и тот
же звук для его выражения, и, услыхав этот звук от других, они
несомненно ощутят это родство их духовной организации. Но,
конечно, число производимых таким образом звуков было вна-
чале относительно небольшим. Надо полагать, что один и тот
же звук мог быть вызван несходными между собой впечатле-
ниями. Поэтому было бы совершенно неверно считать, что по-
добный звук, пусть даже неоднократно повторенный разными
индивидами, причем на один и тот же лад, мог пробуждать
у них образное воспоминание о каком-нибудь определенном впе-
чатлении. Все его значение сводится исключительно к тому,
чтобы возбуждать внимание. Его более конкретное содержание
определяется лишь непосредственно самим впечатлением. Если
остальные индивиды все же сосредоточивают свое внимание
именно на том предмете, который вызвал у одного или у некото-
рых из них данный звук, то их побуждают к этому отчасти
и сопровождающие жесты. Более того, нам следует предполо-
224
жить, что начатки звукового языка вообще раз-
вились на основе языка жестов1 и что звуковой
язык перестал нуждаться в этой поддержке не сразу, а лишь
постепенно, по мере того как он все больше совершенствовался.
Что касается языка жестов, то он в свою очередь, несомненно,
возник из непроизвольных, инстинктивных движений. У языка
жестов это происхождение обнаруживается гораздо легче, так
как простейшие ступени его развития еще и сейчас доступны
нашему наблюдению. Если отдельный индивид сумел неодно-
кратно привлечь внимание других с помощью какого-либо
инстинктивного движения — пусть оно проявится в выражении
глаз, в мимике, в жестикуляции руками или же в движениях
органов речи, — то это постепенно приведет его к уже намерен-
ным попыткам привлечь к себе внимание с помощью данного
движения, попыткам, которые он будет предпринимать каждый
раз, когда у него возникнет соответствующая потребность.
После того как возможность намеренного общения индиви-
дов друг с другом осознана, ничто больше не препятствует
тому, чтобы наряду со звуками, возникшими из непроизвольных
инстинктивных жестов, появились бы и такие звуки, возникно-
вению которых с самого начала способствует намерение что-то
сообщить друг другу. Следует подчеркнуть, что мы имеем
в виду намерение сделать отдельное сообщение, а отнюдь не
стремление создать постоянное орудие общения. Подобное
намерение никогда не возникает в процессе естественного разви-
тия языка, а следовательно, никак не может возникнуть и в ходе
первотворчества. Новый звуковой комплекс является продуктом
потребности, испытываемой человеком в какой-то определенный
момент. Что произойдет с этим звуковым комплексом в дальней-
шем, исчезнет ли он сразу же после того, как его в первый раз
произнесли, или же будет функционировать постоянно, — это за-
висит от его свойств, а также от многих случайных обстоя-
тельств.
§ 131.	Теперь нам следует остановиться еще на одной труд-
ности, которая должна быть преодолена, для того чтобы могли
развиться хотя бы самые первые начатки языка, и которую, на-
сколько мне известно, до сих пор никто еще должным образом
не учитывал. Пока первобытный человек не заговорил, он,
точно так же, как новорожденный ребенок, не может произ-
вольно образовать какой-либо членораздельный звук. Как и
ребенку, ему тоже приходится сначала этому учиться и лишь
постепенно, благодаря долгим и разнообразным упражнениям
органов речи, у него, как и у ребенка, может наконец вырабо-
таться ассоциируемое со звуковым образом моторное ощущение
речи, которое может в дальнейшем стать упорядочивающим
фактором в его речевой деятельности. Поэтому нельзя предста-
1 Язык жестов подробно рассматривается у Вундта; ср, Wundt, 1,
стр. 136-247.
15 Зак. 606. Г, Пауль	225
влять себе дело так, будто произнесенный отдельным индивидом
звуковой комплекс мог быть сразу же воспроизведен другими
подражавшими ему индивидами. Даже тот же самый индивид
не был в состоянии намеренно повторить его. Более того, для
первобытного человека все это было, пожалуй, еще труднее, чем
для современного ребенка. Ребенок растет, как правило, в окру-
жении нескольких взрослых; у каждого из них уже выработа-
лись моторные ощущения речи, в основном тождественные друг
Другу. Поэтому ребенок выделяет из множества доступных ему
звуковых впечатлений известное ограниченное количество зву-
ков, которые ему приходится слышать все снова и снова. Тем
самым он заранее получает определенный ориентир, в направле-
нии которого развиваются его собственные моторные ощущения
и к которому все больше приближаются его попытки говорить.
До возникновения языка у человека нет никакой нормы,
никакого авторитета. Это позволяет предположить, что начатки
человеческой речи представляли собой, по всей вероятности,
смешение самых различных способов артикуляции, каких в наше
время уже не встретишь рядом друг с другом ни в одном
языке1. Как же могли развиться из этого пестрого хаоса едино-
образные моторные ощущения речи?
Рассматривая вопрос с этой стороны, мы опять-таки выну-
ждены сделать вывод, что некоторые звуковые комплексы
должны были возникать особенно часто, причем не только
у отдельного индивида, но и у многих индивидов сразу, что эти
комплексы возникали спонтанно, то есть без всякого содействия
со стороны подражания, и что произносились они, по-видимому,
в основном единообразно. За неимением сложившейся нормы,
моторные ощущения речи могли развиться только за счет по-
добных звуковых комплексов, которые в силу естественных
условий занимали особое положение. В таком особом положе-
нии находились скорее всего чисто инстинктивные звуки, и на
них-то, очевидно, и развились первые моторные ощущения.
Моторные ощущения отдельных звуков развились — трудно
представить себе, что это могло быть иначе, — очень медленно,
одно за другим, и обычный язык, передаваемый из поколения
1 Надо полагать, что и ономатопоэтические образования первоначально
тоже обладали столь же неустойчивой формой. Таким образом, те из них, ко-
торые дошли до пас и были здесь рассмотрены, строго говоря, не являются
первообразованиями в чистом виде,— ведь они созданы из звукового мате-
риала уже сложившегося языка. Когда этот материал применяется для под-
ражания голосам животных и другим звукам в природе, с ним происходит
нечто подобное тому, что имеет место при их передаче с помощью музыки, где
интервалы высоты тона подвергаются модификации с целью привести их
к обычным, принятым в музыке интервалам. Следующий шаг заключается
в том, что для подражания начинают употребляться значимые слова и пред-
ложения. См. обширный материал по этому вопросу у Вакернагеля и Вин-
телера (Wackernagel, Voces variae animantium, Basel, 1869; W i n t e-
1 e r, Naturlaute und Sprache, Aarau, 1892),
226
в поколение, в своей первичной стадии обходился, по-видимому,
лишь известным минимумом звуковых обозначений, хотя наряду
с этим отдельные индивиды от случая к случаю создавали тот
или иной новый звук. Ведь и дети тоже очень медленно выучи-
ваются произвольно произносить звуки языка, на котором
говорят окружающие, и усваивают их постепенно, один за дру-
гим. Кроме того, мне представляется допустимой еще одна ана-
логия с языком детей. Вначале ребенок умеет связывать только
один согласный с одним гласным, после чего это сочетание,
как правило, удваивается. Именно такую форму имеют наиболее
рано усваиваемые слова детского языка (нем. Papa, Mama
и т. д.), и к этой же форме дети сводят вначале также и более
сложные слова, которые они пытаются воспроизвести. В особен-
ности это касается собственных имен, и их варианты, возник-
шие в результате такого преобразования, входят затем в каче-
стве уменьшительно-ласкательных форм также и в язык взрос-
лых; ср. нем. Lili, Lulu, Mimi. На следующей, несколько более
высокой ступени развития возникает еще одно упрощение ком-
бинаций звуков, достигаемое тем, что одни звуки опускаются,
а другие уподобляются друг другу. Ср., например, следующие
слова из лексического запаса двухлетней девочки: нем. tata =
Martha, tate = Tante «тетя», babel = Gabel «вилка», popf =
Knopf «пуговица», dette = Decke «одеяло», pom = komm
«иди», paffe = Kaffee «кофе», ottel = Onkel «дядя», ottotte =
Onkel Otto «дядя Отто», tetz = Cakes «печенье», hottart =
Hottepferd «лошадка», apfflf = Apfelmus «яблочный кисель»,
tutaus = Kukauge «глазок», autis = ausgieflen «выливать», au-
taz = auskratzen «выцарапать», aufis = aufschlieBen «откры-
вать»1. На основании этих примеров можно составить себе не-
которое представление об оформлении слов в наиболее прими-
тивных языках. Эти примеры помогают также понять роль,
которую, как надо полагать, первоначально играла редуплика-
ция. Кроме того, они подтверждают вероятность предположе-
ния, что многие сочетания согласных возникли, по-видимому,
лишь в результате опущения промежуточных гласных. О том,
что в индоевропейских языках дело обстояло именно так, сви-
детельствуют новейшие исследования в области вокализма
праязыка.
Из изложенного нами вытекает, что людям пришлось до-
вольно длительное время упражняться в речевой деятельности,
прежде чем у них возникло нечто хотя бы до некоторой степени
заслуживающее названия языка в том смысле, в каком мы гово-
рим о немецком или французском языке, — пусть даже этот
язык состоял вначале всего лишь из нескольких десятков слов,
1 Вундт приводит еще некоторые упрощения такого рода; ср. Wundt,
1, 306. Однако он неправ, проводя параллель между ними и ассимиляторным
изменением звуков.
15*
227
Тот процесс, который мы назвали первотворчеством, сам по
себе еще пе может обеспечить создание языка. Для этого надо,
чтобы принадлежащие к одному сообществу индивиды приоб-
рели бы, кроме того, способность сохранять в памяти созданный
ими языковой материал. Язык начинается там, где
речь и понимание основаны на воспроизведе-
н и и.
Однако, сделав этот признак критерием, достаточным для
того, чтобы судить о наличии языка, мы вынуждены будем при-
знать, что языком обладают также и многие животные. Вряд ли
можно оспаривать, что издаваемые ими призывные и предосте-
регающие звуки уже не носят чисто спонтанный характер,
а скорее передаются из поколения в поколение. Они предста-
вляют стадию развития, которую, по-видимому, некогда прошел
и человеческий язык, ту самую, которую мы попытались обри-
совать. Что же касается того типа языка, который мы сейчас
наблюдаем у людей на всем земном шаре, то для его возникно-
вения нужен еще один шаг вперед. Количество передаваемых
из поколения в поколение слов, а следовательно, и количество
разнообразных представлений, которыми располагает человек,
намного превосходит все то, что мы наблюдаем у любой разно-
видности животных, и это, конечно, очень важно, однако корен-
ное, основополагающее различие между человеческим языком и
языком животных, между существующим сейчас языком и
прежними ступенями его развития заключается отнюдь не
в этом. Решающий шаг вперед — это сочетание слов в предло-
жении. Лишь благодаря этому человек смог оторваться от не-
посредственного созерцания и научился говорить о том, чего
он не видит перед собой1.
1 В связи с этой главой см. также мой реферат «Der Ursprung der Sprache»
(«Beilage zur allgemeinen Zeitung», Jahrg. 1907, Nr. 13, 14).
ГЛАВА X
ОБОСОБЛЕНИЕ И ПРОТИВОДЕЙСТВУЮЩИЕ ЕМУ
ПРОЦЕССЫ1
§ 132.	Соединение отдельных языковых элементов в группы,
как мы уже видели, осуществляется каждым членом языкового
сообщества индивидуально. Таким образом, природа этих групп
совершенно субъективна. Но так как элементы, из которых они
состоят, в целом одинаковы для определенного языкового сооб-
щества, то и образование групп у всех лиц, принадлежащих
к данному сообществу, в силу сходства основных черт их психи-
ческой организации должно быть аналогичным. Поэтому, как
во всех случаях мы на основе некоего среднего уровня опреде-
ляем языковой узус данного периода, точно так же мы можем
для каждого периода развития языка устанавливать более или
менее общепринятую систему образования групп. Только
такая общепринятая система, основанная на природе элементов,
из которых образуются группы, может быть объектом научного
исследования. Индивидуальные же особенности, за отдельными,
исчезающими в массе исключениями, не поддаются наблю-
дению.
Если мы рассмотрим, как происходило образование групп
в разные периоды, то столкнемся с существенными различиями.
Эти различия заключаются не только в том, что некоторое число
элементов утрачено и появились новые элементы. Даже в тех
случаях, когда старые элементы сохранились2, они группи-
руются по-новому в результате изменения, которое претерпела
их звуковая форма или их значение, или то и другое вместе.
Связи, которые прежде были тесными, оказываются ослаблен-
ными или полностью нарушенными. Языковые элементы, кото-
рые раньше не имели никакой связи друг с другом, теперь всту-
пают в связь между собой. Первый процесс уместно назвать
обособлением, поскольку и ослабление связи является по
сути дела частичным обособлением. Конечно, и это выражение
основано на необходимости оперировать абстракциями. Строго
1 Ср. Kraszewski V., стр. 133—144, 339—348.
2 Когда я говорю «сохранились», то это слово надо, разумеется, понимать
в том условном смысле, в котором оно обычно употребляется при изложении
истории языка. В чем состоит существо процесса, об этом уже достаточно
говорилось выше.
229
говоря, нельзя утверждать, что первоначально объединенное
затем обособилось. Правильнее было бы сформулировать
мысль так: то, что соединялось в психике предыдущего поколе-
ния, не соединяется более в психике последующего.
Образование групп основывается на равенстве или
подобии звуковых форм и значений. В большин-
стве случаев это равенство или подобие покоится в конечном
счете на этимологической связи. Но этимологиче-
ская связь сама по себе еще не является определяющей для со-
четания языковых элементов в группы. На каждой ступени раз-
вития языка этимологическая связь выступает в такой роли
лишь в той мере, в какой она проявляется в полном или частич-
ном сходстве звуковых форм или значений; и наоборот, каждое
случайно возникшее сходство приводит к тому же результату.
В непризнании этого бесспорного факта — причина столь многих
ошибок старого языкознания.
§ 133.	В этой главе мы рассматриваем прежде всего ослаб-
ление и разрыв связей внутри групп. Эти явления обусловли-
ваются изменением звуковой формы и значения,
а порой также и образованиями по аналогии. Правда,
образование по аналогии, как мы в этом еще убедимся, при-
водит в большинстве случаев к восстановлению нарушенной
связи. Но, поскольку направления, по которым происходят раз-
личные новообразования по аналогии, сталкиваются друг с дру-
гом, образование по аналогии может приводить и к противо-
положному результату.
Постепенное взаимное обособление различных значений
одного слова мы уже наблюдали в гл. IV. Кроме того, из § 73
этой же главы мы узнали, что слово как элемент устойчивого
синтаксического сочетания может отходить от того значения,
которое оно имеет в обычном употреблении. Точно так же мо-
жет происходить разрыв связей внутри групп, образованных
словами или формами слов.
§ 134.	Этимол огически-зву ковые группы разру-
шаются, если по какой-либо причине отпадают условия, кото-
рые вызвали к жизни звуковое изменение и на основе которых
оно устанавливалось далее по аналогии. По закону Вернера
в общегерманском возникло закономерное чередование между
глухим и звонким спирантом (h—5. р — d, f—b, s — z), обу-
словленное местом ударения в соответствии с первоначальной
индоевропейской акцентуацией. После того как первоначальная
система ударений была заменена новой, специфически герман-,
ской, фонетические основания для этого чередования отпали,
и оно должно было поэтому восприниматься как совершенно
произвольное. Правда, у говорящих могло возникнуть ощуще-
ние, что соответствующие звуки обычно чередуются друг с дру-
гом, но для овладения языком теперь нужно было усваивать
230
каждую форму в отдельности. Чередование звуков перестало
быть живым, оно окостенело, стало мертвым. Впоследствии но-
вое звуковое изменение может оказать разрушающее действие
на такого рода группы. В качестве примера здесь опять-таки
можно привлечь чередование по закону Вернера. Вместо обще-
германского чередования между глухим и звонким спирантом
в верхненемецком выступает чередование h — g (или ck), d — t,
f— Ь (или pp), s — г. Таким образом, однородное чередование
распалось на несколько совершенно разнородных, а такое рас-
щепление всегда приводит к ослаблению связей. Но основным
врагом этимологически-звуковых групп является нивелирующее
действие групп вещественно-формальных пропорций, о чем речь
будет ниже.
§ 135.	Относительно обособлений, которые могут возникать
в области синтаксиса, отчасти уже говорилось в гл. VII. Здесь
мы сталкиваемся прежде всего со взаимным обособлением раз-
личных значений одного синтаксического отношения. До тех
пор, пока каждая отдельная функция этого синтаксического
отношения остается продуктивной, взаимное обособление раз-
личных значений не разрушает групп синтаксических пропор-
ций. Но если функция становится непродуктивной, постоянно
связываясь лишь с одним определенным словом, то это озна-
чает выпадение из системы синтаксических пропорций. Напри-
мер, функция дательного падежа в сочетании zu dir едва ли
аналогична функции дательного падежа в сочетании с каким-
либо другим предлогом, не говоря уже об аналогии с более
общей функцией дательного падежа; тем не менее это сочета-
ние остается все же внутри более узкой группы пропор-
ций, а именно такой группы, во всех пропорциях которой присут-
ствует один и тот же член: zu : dir — zu : dem Vater — zu : alien
и T. д.
В этом сочетании может свободно заменяться то слово, в ко-
тором синтаксическое отношение имеет особое формальное вы-
ражение. Существует еще и другой тип обособления, при кото-
ром как раз это слово остается неизменным, а другое слово,
в котором синтаксическое отношение не находит выражения,
может свободно заменяться. Такое обособление возникает вслед-
ствие того, что отмирающие в целом типы сочетаний сохра-
няются лишь в отдельных реликтах. Некоторые выражения
ввиду частого их употребления особенно прочно закрепляются
в памяти, не нуждаются в поддержке со стороны аналогичных
пропорций и поэтому сохраняются даже после исчезновения
таких пропорций.
Так, некоторые функции родительного падежа, ранее вполне
продуктивные, в нововерхненемецком языке ограничены фор-
мами нескольких слов, либо полностью обособленных, либо
сочетающихся в небольшие группы, способные лишь в очень не-
231
значительной степени к распространению по аналогии, а порой
и совсем не способные к этому. Так, например, за исключением
таких изол и ров а иных выражений, как derzeit «ныне, теперь»,
jederzeit «во всякое время», dieser Tage «на днях», nachster
Tage «в скором времени», для обозначения времени в современ-
ном немецком языке употребляется только родительный падеж
единственного числа существительных мужского и среднего
рода. Мы можем сказать: des Morgens «утром», eines Morgens
«в одно утро», des Abends «вечером», des Tages «днем»,
eines Jahrcs «в один год», но нельзя сказать der Stunde, einer
Stunde и т. д.; впрочем, нельзя сказать также и des Monats.
Эти формы родительного падежа сочетаются далеко не со вся-
ким прилагательным, употребительны лишь некоторые устой-
чивые выражения типа eines schonen Tages «в один прекрасный
день», eines schonen Morgens «в одно прекрасное утро». Вре-
менная функция связывается здесь уже не с родительным
падежом как таковым, а с элементом (e)s, первоначальная
идентичность которого окончанию родительного падежа едва
ли ощущается. Еще отчетливее это можно заметить по формам
без артикля: abends «вечером», morgens «утром», tags «днем».
С особой яркостью выступает это явление в архаической форме
(des) Nachts «ночью», которая отличается от современной формы
родительного падежа даже по звуковому составу. В еше боль-
шей мере, чем эти определения времени, обособлены некоторые
формы родительного падежа, обозначающие пространственные
отношения: des Weges «дорогой», gerades Weges «прямой доро-
гой», rechter Hand «направо», linker Hand «налево», allerorten
«повсеместно», allerwegen «повсюду». Обособленными являются,
далее, некоторые формы родительного падежа с причинным зна-
чением: Hungers sterben «умирать с голоду», Todes verbleichen
«умереть», а также der Hoffnung leben «жить в надежде, на-
деяться», des Glaubens leben «жить верой», — если только эти
выражения не следует понимать как-либо иначе. Более много-
численными, но в такой же мере обособленными являются
формы родительного падежа, выражающие модальные отноше-
ния. Следует при этом выделять различные употребления таких
форм. Группа сходных по значению форм родительного падежа
употребляется предикативно: ich bin der Ansicht «я придержи-
ваюсь взгляда», ich bin der Meinung «я полагаю», ich bin
der Hoffnung «я надеюсь», ich bin der Zuversicht «я убежден»,
ich bin des Sinnes «я придерживаюсь мнения», ich bin des Glau-
bens «я полагаю»; также в предикативном значении, но без
артикля употребляются ich bin willens «я намерен, намере-
ваюсь», ich bin anderer Ansicht «я придерживаюсь другого мне-
ния», guter Hoffnung sein «быть в положении», а также ег ging
fort, der Meinung, daB etc. «он ушел, полагая, что...» и т. д. Не-
сколько другого типа выражения guten Mutes [~ sein «быть
в хорошем настроении, не унывать»], guter Dinge sein «быть
232
веселым»]. Архаичными представляются выражения reinen Sin-
nes «чистой души», gottlicher Natur «божественной природы»
и т. п. Выступают непосредственно как прилагательные в роли
определения и уже совершенно не воспринимаются как формы
родительного падежа: allerhand «всякий, разный», mancherhand
«всевозможный», einerhand «одинаковый», kcinerhand «никакой»,
allerlei «всякий», aller Art «всевозможный» и т. д. Кроме того,
говорят es ist einerlei «все равно, безразлично». В роли обстоя-
тельства при глаголах употребляются следующие выражения:
meines Bedunkens «по моему мнению», meines Erachtens «по-
моему», alles Ernstes «совершенно серьезно», stehenden Fusses
«немедленно, тут же», eilenden Schrittes «поспешно», kurzer
Hand «запросто, недолго думая», leichten Kaufes [—davonkom-
men «дешево отделаться»], unverrichteter Sache [— abziehen
«уйти ни с чем»], vorsichtigerweise «осторожно», torichterweise
«нелепо», verniinftigerweise «разумно» и т. д.; vorkommendenfalls
«в случае, если...», bestenfalls «в лучшем случае», keinesfalls
«ни в коем случае» и т. д.; keineswegs «ничуть», einigermassen
«в некоторой степени», gewissermassen «до некоторой степени»
и т. д.; dergestalt «таким образом», solchergestalt «подобным
образом» и т. д. Некоторые из этих выражений, как на это ука-
зывает принятое теперь написание, рассматриваются в качестве
наречий. Это же относится к словам flugs «мигом, налету»,
spornstreichs «немедленно, тотчас же», augenblicks «мгновенно»,
teils «частично», groBtenteils «большей частью» и т. д., а также
к производным от прилагательных anders «иначе», rechts «на-
право», links «налево», stets «всегда», stracks «немедленно,
прямо», bereits «уже», besonders «особенно», blindlings «слепо,
вслепую» и т. д.
Устойчивое сочетание es sei denn dass «разве только» пред-
ставляет собой реликт конструкции, еще живой в ранне-нов.-в.-
нем. ich lasse dich nicht, du segnest mich denn «я не отпущу тебя,
пока не благословишь меня» (Mos. 32, 26); еще более распро-
страненной эта конструкция была в средневерхненемецком
с отрицанием еп и даже без denne. Совершенно неузнаваемый
реликт этого более раннего употребления мы имеем в наречии
пиг «только» = enwaere.
Обособление, наконец, иногда доходит до такой степени, что
ни один из взаимосвязанных членов не может быть заменен.
В этом случае каждое отдельное выражение сохраняется
в языке постольку, поскольку оно закреплено в памяти говоря-
щих, но по его типу уже нельзя создать никакого нового соче-
тания.
В нововерхненемецком мы не можем сочетать предлоги с лю-
бым существительным в единственном числе без присоединения
артикля. Нельзя, например, сказать an Hause, vor Tur, zu See.
Можно сказать только am Hause «у дома», vor der Тйг «перед
дверью», zur See «по морю». Однако в некоторых случаях еще
233
имеется возможность свободно создавать сочетание без артикля.
Например: vor Liebe «из-за любви», vor Besorgnis «из-за опасе-
ния», vor Kummer «от горя» и т. д. (для обозначения препят-
ствия); auf Ehre, Gewinn, Weisheit, Geld gerichtet «устремленный
к чести, к прибыли, к мудрости, к деньгам» (таким образом
предлог auf может сочетаться с любым обозначением состояния
или вещества для выражения цели стремления), zu Gelde, Weine,
Wasser werden, machen «превратиться, превратить в деньги, вино,
воду», и так при любом названии вещества, но die Arbeit wird
ihm zur Erholung, zum Genuss «работа становится для него отды-
хом, удовольствием», der Knabe wird zum Mann «мальчик стано-
вится мужчиной», das Madchen wird zur Frau «девочка становится
женщиной». Существуют также сочетания, которые не принад-
лежат ни к одной из способных к распространению групп. Вновь
создать нечто вполне аналогичное этим сочетаниям невозможно.
Пожалуй, наиболее многочисленными из подобных сочетаний
являются устойчивые сочетания с zu: zu Hause «дома»1, (но
нельзя сказать zu Dorfe, zu Stadt), zu Wasser «водным путем»,
zu Lande «сушей» (последнее как противопоставление первому,
но не как ср.-в.-нем. ze lande со значением, аналогичным
zu Hause), zu Schiffe «на корабле», zu Wagen «в экипаже»,
zu Fusse «пешком», zu Pferde «верхом на коне», zu Anfang «вна-
чале»; zu Ende [~ sein «оканчиваться»], zu Tische gehen «са-
диться за стол»], zu Bette gehen «идти спать»], zu Markte
[~ bringen «пустить в продажу»], zu Leide tun «обидеть»],
zu Liebe [~ tun «оказать любезность»], zu Gute [~ kommen
«идти на пользу»], zuruck «назад», zurecht [~ machen «пригото-
влять»], zunichte [~ machen «уничтожать»]. Другие сочетания
предлога с существительным без артикля возможны только
в соединении с определенными глаголами, тогда как в раннем
нововерхненемецком многие из этих сочетаний употреблялись
гораздо свободнее: zu Grunde gehen «погибать», zu Rande sein
mit etwas «закончить что-либо», zu Berge stehen «вставать ды-
бом», zu Kopfe steigen «бросаться в голову», mir ist es gut
zu Mute «у меня хорошее настроение», mir ist zu Sinne «я пола-
гаю», einem zu Gemiite fiihren «дать почувствовать кому-либо»,
zu Schaden kommen «пострадать» (но zum Schaden gereichen
«идти во вред»), zu Tode kommen «умереть», zu Tode qualen «за-
мучить до смерти», zu Statten kommen «пригодиться, быть
кстати», zu Wege bringen «приводить в исполнение, осуще-
ствлять», zu Gesichte kommen «попадаться на глаза», einem
etwas zu Danke machen «кому-либо в чем-либо угодить», einem
zu Willen sein «быть покорным чьей-либо воле», zu Rate gehen
1 Следует обратить внимание на го, что в некоторых из этих выражений
zu еще употребляется для обозначения пребывания в каком-либо месте; такое
употребление zu возможно только в совершенно определенных сочетаниях,
234
«держать совет», zu Rate halten «экономно вести расходы»,
zu Abend speisen «ужинать», zu Mittag speisen «обедать», zu Tage
bringen, fdrdern «сделать что-либо известным», однако нельзя
сказать zu Tage в значении «днем» или «в этот день»; это соче-
тание можно употребить лишь в составе heutzutage «ныне,
в наши дни». Следует отметить также следующие параллельные
сочетания: zu Nutz und Frommen «на пользу и благо», но zum
Frommen, zum Nutzen, за исключением оборота sich etwas zu
Nutze machen «воспользоваться чем-либо»; zu Spiel und Tanz
«к игре и танцу», но zum Spiel, zum Tanz; in Freud und Leid
«в радости и горе», но in der Freude, im Leide; in Krieg und Frie-
den «в войне и мире», но im Kriege, im Frieden (in Frieden имеет
особое значение: покоиться «в мире»), in (durch) Feld und Wald
«в (через) поле и лес», но im Felde, im Walde, durch das Feld,
durch den Wald; in Dorf und Stadt «в деревне и городе, повсюду»,
но im Dorfe, in der Stadt и т. д.
Сюда же относится и следующий пример. В средневерхне-
немецком прилагательное в функции определения могло еще
употребляться в так называемой несклоняемой форме, преиму-
щественно в именительном падеже единственного числа всех
родов и в винительном падеже единственного числа среднего
рода в сочетаниях с неопределенным артиклем ein guot (schoene)
man, frouwe, kint. В нововерхненемецком же в функции опреде-
ления употребляется только склоняемая форма: ein guter Mann,
eine gute Frau, ein gutes Kind. Однако многочисленные следы
конструкции старого типа сохранились в так называемых не-
полносложных соединениях, образовавшихся в результате сра-
щения прилагательного с существительным: Altmeister «великий
мастер», Junggesell «холостяк», Bosewicht «злодей», Kurzweil
«забава», Neumann «молодожен» и т. д. Несклоняемая форма
выступает также в некоторых устойчивых сочетаниях: gut Wet-
ter «хорошая погода», schlecht Wetter «плохая погода», ander
Wetter, eig gut Stiick «добрый кусок», ein gut Teil «добрая
доля», ein ander Mai «другой раз», ein ander Bild (еще в XVIII в.
форма ander часто употреблялась и в других случаях); gut Ding
will Weile haben «для хорошего дела требуется время» и т. д.
Полностью обособленными реликтами являются: zweifelsohne
«без сомнения» (в средневерхненемецком предлог апе мог соче-
таться постпозитивно с любым словом в форме родительного
падежа), mutterseelenallein «один-одинешенек» (в средневерхне-
немецком alleine с родительным падежом в значении «от-
дельно от» было общеупотребительно); Vergissmeinnicht «не-
забудка» (сочетание vergessen с род. п. было прежде обще-
распространенным), dass es Gott erbarme «помилуй бог!»
(ср-в.-нем. mich erbarmet ein dine «я сожалею о чем-либо»).
§ 136.	Синтаксические обособления являются отчасти также
обособлениями в области образования формальных групп,
235
так как образование групп такого рода в значительной мере
основывается на синтаксической функции: ср. приведенные
выше формы родительного падежа. Формальное обособление
со своей стороны находится в тесной связи с обособлением
вещественного элемента постольку, поскольку это
последнее является следствием изменения значения. Этимологи-
чески связанные формы до тех пор не подвергаются разъедине-
нию, пока развитие значений отдельных форм протекает по па-
раллельным линиям. Для такого развития имеется тем больше
возможностей, чем чаще эти формы соотносят друг с другом.
Наиболее полнокровной связь этих форм будет в том случае,
если они не только воспроизводятся по памяти, каждая сама
по себе, но постоянно образуются одна от другой на основе
прежних аналогий. При образовании каждой новой формы, как
мы уже видели, взаимодействуют вещественная и формальная
группы, вследствие чего они обусловливают творческую силу
друг друга. Формальное обособление является почти всегда
одновременно также и вещественным. Если слово rechts «на-
право» не воспринимается более как родительный падеж, то его
связь с именительным падежом recht «правый» становится менее
тесной. Слово Kunst «искусство» находится далеко не в такой
тесной связи со словом кбппеп «мочь», как Fiihrung «руковод-
ство» с fiihren «руководить», потому что -ung продуктивный
суффикс, с помощью которого мы всякий раз можем образовать
новые существительные от глаголов, тогда как суффикс -st не-
продуктивен. Мы можем, далее, утверждать что слова Regierung
в значении «правительство», Mischung в значении «смесь»,
Kleidung в значении «одежда» и т. п. не находятся в столь тес-
ной связи с соответствующими глаголами, как Regierung в зна-
чении «правление» и т. д., так как только обозначение деятель-
ности является вполне живой функцией суффикса -ung; именно
в этой функции суффикс -ung может быть использован для
образования существительных по крайней мере от большинства
переходных глаголов.
Формы склонения и спряжения обладают, конечно, более
прочной взаимосвязью, чем формы словообразования. Во-пер-
вых, они обнаруживают между собой больше сходства, во-вто-
рых, самый способ образования воспринимается с наибольшей
отчетливостью. Характерным в этом отношении является пове-
дение именных форм глагола. Как только они начинают упо-
требляться как настоящие имена (инфинитив — с артиклем,
причастие—для обозначения постоянного качества), их связь
с остальными глагольными формами ослабляется, и тем самым
создается возможность отклонения в дальнейшем развитии их
значения.
Расширение значения легче переходит от основного слова
(или слова, воспринимаемого как основное) на производное,
чем от производного на основное. Поскольку производное слово
236
скорее вызывает в памяти основное, чем наоборот, постольку
производное слово чаще примыкает ко всем значениям основ-
ного слова, чем основное слово ко всем значениям произ-
водного. Поэтому толчок к обособлению обычно исходит от
изменения значения производного слова. Отношению основного
слова к производному соответствует отношение простого слова
к сложному.
Расхождение значении этимологически родственных слов,
если только оно не возникло как результат какого-либо другого
обособления, является следствием изначального различия функ-
ций. Имя может изменять свое значение по таким направле-
ниям, по которым не может изменять своего значения глагол.
В подлинном соответствии с глаголом находятся только настоя-
щие имена деятеля и имена действия. Как только имя деятеля
начинает употребляться для обозначения постоянного качества
или носителя постоянного качества, имя действия — для обозна-
чения состояния, результата или орудия действия, их первона-
чальное значение может измениться таким образом, как оно не
может измениться у глаголов. Так, в нов.-в.-нем. Ritter «рыцарь»
было первоначально именем деятеля к глаголу reiten «ехать
верхом», затем это слово начинает обозначать человека, для
которого езда на лошади является привычным профессиональ-
ным занятием. При этом существительное все еще тесно связано
с глаголом. Поскольку, однако, это слово употреблялось пре-
имущественно по отношению к всадникам-воинам, а из них обра-
зовалось привилегированное сословие, орден, прием в который
был связан с торжественными церемониями, слово приобрело
такое значение, которому вообще не может соответствовать
никакое глагольное значение. Таким образом, в дальнейшем
слово получило смысл, не имеющий ничего общего с перво-
начальным. Подобным же образом для наречия возможны неко-
торые пути развития значения, которые невозможны для прила-
гательного. Это относится, например, к наречиям со значением
общего усиления или ограничения, как нов.-в.-нем. sehr «очень»,
ср.-в.-нем. sere от прилагательного ser «раненый», др.-в.-нем.
harto и drato со значением «очень» от прилагательных herti
«твердый» и drati «быстрый» в нововерхненемецком обиходном
языке: schrecklich «страшно», furchtbar «страшно», entsetzlich
«ужасно». Сюда же надо отнести такие пары, как наречие fast
«почти» и прилагательное fest «твердый», наречие schon «уже»
и прилагательное schon «красивый».
§ 137.	Этимологические группы и формы, сходные по звуко-
вому составу, а тем самым также и образуемые из них группы
пропорций испытывают со стороны звуковых изменений
воздействия, которые значительно ослабляют связь языковых
элементов между собой, а то и вовсе ее уничтожают. В резуль-
тате звукового изменения возникает множество излишних
различий, ибо природа звуковых изменений такова, что
237
только в редчайших случаях звук одинаково изменяется везде,
где он встречается в языке. Даже такое спонтанное звуковое
изменение, как общегерманское передвижение согласных, столк-
нулось с определенными преградами, воспрепятствовавшими
его повсеместному и равномерному проведению. Оно не про-
изошло, например, в сочетаниях звуков sk, st, sp. Еще больше
оснований для дифференциации первоначально одинаковых
звуков имеется в тех случаях, где изменение обусловлено
воздействием окружающих звуков или ударением. Так, почти
при каждом звуковом изменении возникают ненужные звуковые
различия между разными словами, производными от одного и
того же корня, между разными формами одного и того же слова
(ср., например, гр. отца) «колю»—«буду колоть»—отг/лб;
«исколотый»—«клеймо», нов.-в.-нем. sitze «сижу» — sass
«сидел», heiss «горячий» — heize «отапливаю» — Hitze «жара»;
schneide «режу» — schnitt «резал»; friere «мерзну» — Frost «мо-
роз» и т. д.); одни и те же словопроизводные суффиксы одни
и те же окончания склонения и спряжения получают различные
формы (ср., например, различные формы индоевропейского суф-
фикса -tei в лат. hostis «враг», messis «жатва», pars «часть»,
в гот. ansts «милость», gabaurfis «рождение», qiss «речь»; ср. раз-
личную судьбу окончания именительного падежа -г в др.-исл.
sonn «сын» — steinn «камень» [из *steinr] — heill «счастье» —
iss «лед» — fugl «птица» [из *fuglr] и т. д.). Одно и то же слово
принимает различные формы в зависимости от положения
в фразе (ср. многообразные формы греческих предлогов
Ь— ерь — еу; odv — аир. — ару). Для последующих поколений эти
явления порождают ненужное обременение памяти. Вместе
с тем, как неизбежное следствие этих явлений, отдельные
формы из-за уменьшения их звукового сходства соединяются
теперь между собой не так легко и образуют не столь прочные
группы. В результате' этого изменение значения не распростра-
няется теперь так легко от одного родственного слова к дру-
гому. Уничтожение сходства звуковой формы благоприятствует
поэтому устранению сходства в значении.
Отмирание типов формообразования в большинстве случаев
имеет своим исходным пунктом звуковое обособление, которое
часто является как вещественным, так и формальным; обособ-
ление значения наступает лишь впоследствии. Мы можем, на-
пример, предполагать, что в общегерманском языке был период,
в котором от каждого непереходного сильного глагола можно
было образовать слабый глагол с каузативным значением. Уже
с индоевропейских времен каузативные глаголы имели в корне
гласный, отличный от корневого гласного формы настоящего
времени основного слова. Но поскольку корневой гласный кау-
зативного глагола совпадал с корневым гласным формы един-
ственного числа индикатива претерита основного глагола
(brinna «горю», Ьгапп «горел», brannjan «зажигать» и т. д.), то
238
9ти глаголы были сходными между собой по своей звуковой
форме. Разрыв произошел уже в общегерманском языке
в результате изменения звуков по закону Вернера. Консонан-
тизм каузативного глагола во многих случаях стал отличаться
не только от консонантизма формы настоящего времени, но и от
консонантизма формы единственного числа претерита основного
слова. Затем в древневерхненемецком в некоторых случаях
к отклонению в консонантизме присоединилось отклонение
в вокализме. В отличие от единственного числа претерита основ-
ных глаголов каузативные глаголы там, где это было возможно,
приняли умлаут. Таким образом, в средневерхненемецком воз-
никли соотношения типа:
springen „прыгать"
varen „ехать"
претерит spranc — sprengen „заставлять прыгать"
» vuor—viieren „приводить в движе-
ние"
sihen „сочиться" »
ziehen „направляться, »
двигаться"
s£ch —seigen „процеживать"
zoch — zougen „приводить, показы-
вать"
genesen „выздора- »
genas—neren „лечить"
вливать"
Этим, естественно, были созданы условия для того, чтобы
развитие значения у основного и каузативного глаголов пошло
разными путями. Так, например, никто более не чувствует связи
между современными немецкими словами genesen «выздора-
вливать»— nahren «питать». Упомянутые изменения звуков на-
рушают также регулярность типа формообразования, в резуль-
тате чего связь каузативных глаголов между собой со стороны
значения ослабляется и, наконец, исчезает совершенно.
Первым толчком к постепенному исчезновению индоевропей-
ских словообразовательных суффиксов в общегерманском
в большинстве случаев служило изменение звуков. Так, напри-
мер, звук t суффиксов -tei, -ten, -to выступает после передвиже-
ния согласных в следующих пяти видах: t (гот. f>aurfts «потреб-
ность» от глагола fjaurban, gaskafts «создание» от глагола
skapjan, mahts «сила» от magan, frawaurhts «проступок» от
waurkjan) ;f>(gaqump>s «встреча» от qiman, gabaurps «рождение»
от bairan); d (-deds «поступок», ср. др.-сакс, don «делать», ga-
munds «память» от munan); st (ansts «милость» от unnan, ala-
brunsts «всесожжение» от brinnan); s(-qiss «речь» от qif>an,
-stass «шаг» от standan, gawiss «связь» от gawidan). Первона-
чальная тождественность этих различных звуков и сочетаний
звуков, естественно, более уже не ощущалась. Од-на большая
группа разделилась на пять меньших. Ни один из этих пяти
суффиксов не стал общеупотребительным. К тому же, как видно
из уже приведенных примеров, связь с основным словом неодно-
кратно ослаблялась в результате изменения конечного звука
239
корня. Неизбежным следствием явилось то, что старые суф-
фиксы утратили способность служить для образования новых
слов. Отныне только старые образования передавались в гото-
вом виде из поколения в поколение, притом лишь постольку,
поскольку они в силу частого употребления не нуждались в под-
держке со стороны основного слова. Далее, постепенно исчез
из употребления суффикс -по, так как во многих случаях он
стал неузнаваемым вследствие уподобления звука -п предше-
ствующему согласному. Ср. fulls «полный» = plnos и г. д.
§ 138.	Таким образом, звуковое изменение неизбежно
является врагом и разрушителем симметрии системы форм.
Трудно себе представить, сколь бессвязным, запутанным и
непонятным в конечном счете оказался бы язык, если бы он тер-
пеливо сносил все разрушения, производимые звуковыми измене-
ниями, если бы ничто не противодействовало этим разру-
шениям. Фактором, противодействующим разрушительному дей-
ствию звуковых изменений, является образование по ана-
логии. С его помощью язык непрестанно добивается более
регулярных соотношений, более прочной спайки и целесообраз-
ной группировки форм как в склонении и спряжении, так и
в словообразовании. В истории языка мы наблюдаем постоян-
ную борьбу двух противоположных тенденций. За каждым
разъединением следует воссоединение. Чем сильнее
было разрушительное воздействие звуковых изменений на
группы, тем активнее деятельность новообразования.
Там, где в результате звуковых изменений возникли ненуж-
ные и нецелесообразные различия, они могут быть устранены
с помощью аналогии. Дифференцировавшаяся форма под воз-
действием аналогии постепенно вытесняется новообразованием,
не содержащим соответствующего различия. Этот процесс можно
назвать выравниванием. Следует только уяснить себе,
что данный термин не выражает подлинного существа процесса,
что в действительности это сложный ряд, состоящий из единич-
ных процессов, которые были подвергнуты анализу в гл. V.
В качестве момента, тормозящего действие выравнивания,
выступают вещественно-звуковые пропорции. Живые, опираю-
щиеся на такого рода пропорции звуковые изменения могут
долгое время не поддаваться выравниванию, но и они не пред-
ставляют для него непреодолимых препятствий. Всякое ослаб-
ление связей внутри групп вещественно-звуковых пропорций не-
пременно ведет к тому, что чередование звуков теряет значи-
тельную часть своей способности к сопротивлению.
§ 139.	Переходим теперь к более подробному рассмотрению
различных типов выравнивания. В тех случаях, где одна и та же
форма в результате различного положения внутри
словосочетания распалась на ряд разных форм, первона-
чальная разница в использовании этих форм может быть устра-
нена; при этом одна из форм начинает употребляться и в таких
240
положениях, в которых звуковое окружение приводило к по-
явлению других форм.
Г. Курциус (Studien, 10, 205 и сл.) показал, что конечный
звук греческих предлогов, а также конечный звук артикля вини-
тельного падежа единственного числа в древнейшие времена
уподоблялся начальному звуку следующего слова, например:
ydtS	хгсраЦу — xiy yovo— хат: Ttsotov—xav v6|iov— харь piv —
хар po°v — 7^' ка-артр,	—тоу хратютох—tov Орааотатоу — ток
XcpoTov и т. д. В более позднее время одна из этих многообраз-
ных форм или даже отличная от них наречная форма 1 стала
употребляться во всех положениях, превратившись в общую
норму2.
В германских языках в различные периоды многократно по-
вторялся следующий процесс. Слова, использовавшиеся одно-
временно и как наречия и как предлоги, могли выступать
в предложении под ударением или в качестве энклитик, при
этом на энклитики могло падать побочное ударение, но они
могли быть и полностью безударными. В зависимости от этого
такие слова расщеплялись на две или большее число форм,
причем первоначальное различие функций этих форм не удер-
живалось, одна форма могла появляться вместо другой. Об этом
см. Beitr. z. Gesch. d. deutschen Spr. VI, 144, 191 и сл., 199 и
сл., 207 и сл., 248 и сл., 137, изд. 2. Так, например, общегерм.
*td(zu) там, где оно несло на себе основное ударение, то есть
в наречном употреблении, не подверглось редукции, в прокли-
тическом же употреблении оно сократилось в *to. Из *1о под
влиянием различных акцентуальных условий в древневерхне-
немецком возникли формы za — ze— zi. В некоторых древней-
ших памятниках эти формы употребляются рядом друг с дру-
гом. В более позднее время в каждом диалекте утвердилась
одна из этих форм. В средневерхненемецком форма ze заняла
место остальных. Наряду с ней, однако, стала выступать в ка-
честве предлога закономерно развившаяся из *to форма zuo,
в нововерхненемецком литературном языке эта форма вытес-
нила все остальные и стала господствующей. Точно так же об-
стоит дело с формами местоимений и артикля, см. Beitr., 137,
изд. 2, 144 и сл.
В переходный период от древневерхненемецкого к средне-
верхненемецкому конечное г отпало после долгого гласного: dar
дало da, hier дало hie и т. д. Но г сохранялось в тех случаях,
когда слово, к которому оно относилось, находилось в тесном
1 В качестве таковых надо, по-видимому, рассматривать cha, хата, пара
в противоположность з', хат,, пар с их различными параллельными формами;
точно так же еЧ	пот1', npoTi' в противоположность пер, пот или
по;, -рот или Про;.
2 В какой мере это относится к действительному произношению и в какой
мере только к письму, остается в некоторых случаях еще не ясным.
16 Зак, 606. Г. Пауль	241
сочетании с последующим словом, ибо в этих случаях г пере-
ходило в следующий слог: daran, hieran и т. д. В нововерхне-
немецком hier и в других случаях стало выступать вместо hie
и постепенно совершенно вытеснило hie в литературном языке,
за исключением устойчивого сочетания hie und da «там и сям».
Наоборот, в средневерхненемецком можно встретить сочетания
hie inne, hie flze, а слитные формы hinne, huze и до сих пор еще
встречаются в южнонемецких диалектах.
Процесс дифференциации и выравнивания может повто-
ряться несколько раз подряд. В древневерхненемецком апа
дало формы апа (наречие) и ап (предлог). Первая форма за-
тем вытеснила последнюю. В средневерхненемецком апа снова
распалось на апе и ап, в дальнейшем первая форма должна
была уступить свое место последней. Подобное же развитие
проделало слово aba (ab).
Воздействие словосочетания на изменение звуков объяс-
няется, как мы уже видели, тем, что группа слов, подобно от-
дельному слову, воспринимается как единство, в котором как
для слушающего, так и для говорящего растворяются соста-
вляющие его элементы. Соотношение элементов здесь, таким
образом, аналогично соотношению компонентов сложного слова.
Да и вообще между сложным словом, с одной стороны, и груп-
пой слов — с другой, нет четкой границы. Этого вопроса мы еще
коснемся в дальнейшем. Так, первоначально вряд ли существо-
вало различие между сочетанием предлога с именем и соедине-
нием приставки с глаголом. Таким образом, в данном случае
на место словосочетания в его традиционной форме пришло
вновь возникшее сложное слово.
При этом возможны два различных пути развития: либо
одна форма присваивает себе функцию другой, либо этот про-
цесс носит обоюдный характер. Последнее имеет место, конечно,
в том случае, когда частота употребления различных форм при-
мерно одинакова, первое — когда одна форма употребляется
значительно чаще, чем другая. В обоих случаях некоторое время
две, три и т. д. формы употребляются параллельно, но в одном
случае это происходит лишь в ограниченной области, в то время
как за ее пределами господствует одна форма, в другом же случае
такого ограничения не существует. Полное единообразие дости-
гается в течение последующего развития благодаря исчезнове-
нию одной из форм. Что касается тех случаев, когда в одной
области употребляется несколько форм, а в другой только одна,
то тут не возникает сомнений относительно того, какая форма
одержит победу. Если же параллельное употребление несколь-
них форм приобретает всеобщий характер, то соотношение сил
i:e будет столь неравным, борьба не может так легко закон-
читься и ее исход зависит от случайных обстоятельств, которые
не всегда можно выявить. Чем более неравным будет соотноше-
ние сил, тем короче борьба, тем раньше начинается нападение-
242
Расщепление одной формы на несколько различных форм
может происходить таким образом, что изменение наступает
во всех случаях, но оно может происходить и так, что исходная
форма сохраняется наряду с одной или несколькими изменен-
ными формами. В последнем случае исходная форма в дальней-
шем развитии не имеет никакого преимущества перед производ-
ными, ведь говорящие не осознают того, что данная форма
является исходной. Преимущество перед остальными формами
имеет, пожалуй, та форма слова, в которой оно выступает, когда
не испытывает воздействия со стороны словосочетания, незави-
симо от того, является эта форма исходной или не является,
француз, нс занимающийся научно своим родным языком, ни-
чего не знает о том, что произношение п в сочетании un ami
«друг» ближе к первоначальному, чем в сочетании un fils «сын».
Если он вообще над этим задумается, он будет, вероятно, рас-
сматривать произношение п в сочетании un ami как отклонение
от нормального.
Эти замечания можно mutatis mutandis применить к любому
другому виду выравнивания путем образования по аналогии.
§ 140.	По существу тем же процессом является выравнива-
ние фонетически дифференцировавшихся форм, образованных
от одной основы, и фонетически дифференцировавшихся слов,
образованных от одного корня. Мы можем назвать такое вырав-
нивание вещественным в противоположность формаль-
ному, которое происходит между соответствующими фор-
мами различных слов, соответствующими образованиями от
различных корней, между различными системами как в склоне-
нии и спряжении, так и в словообразовании. Впрочем, в боль-
шинстве случаев вещественное выравнивание является вместе
с тем также и формальным.
Примеров можно привести немало. Особенно поучительны
такие дифференциации, которые относятся к очень раннему пе-
риоду и охватили широкую область. Обратная реакция на такую
дифференциацию часто длится на протяжении многих столе-
тий; за этот период один случай за другим подвергается вырав-
ниванию, но в конечном счете нередко остаются некоторые
реликты этой дифференциации. Более разнообразным, а тем
самым и более поучительным становится развитие, если после
наступления звуковой дифференциации язык распадается на
многие диалекты. Блестящим примером этого может служить
чередование гласных индоевропейского праязыка. С остаточ-
ными явлениями этого чередования еще и сейчас ведут борьбу
живые языки. В области германских языков особое место зани-
мает действие закона Вернера. Согласно этому закону, в обще-
германском глухие спиранты h, f>, f, s сохранились после слога,
находившегося первоначально под ударением, и превратились
в соответствующие звонкие (гот. g, d, b, z) после первона-
чально безударного слога. Порожденные этим языковые
16*
243
процессы следует особо рекомендовать для методологического
изучения, тем более что здесь мы находимся на твердой почве
общепризнанных фактов. Языковед, который не пожалеет труда
на то, чтобы проследить во всех деталях явления, представляю-
щие собой противодействие такому звуковому закону, вряд ли
сможет придерживаться тех превратных взглядов на образова-
ние по аналогии, которые, к сожалению, столь широко распро-
странены. Точно так же обстоит дело и со всеми другими зву-
ковыми законами. И вообще всякий звуковой закон, вызвавший
в некоторых случаях фонетическую дифференциацию этимоло-
гически тесно связанных форм, непременно порождает также
и противодействие этой дифференциации. Противодействие
не наступает только тогда, когда возникшее в результате зву-
кового закона чередование прочно поддерживается аналогией
(ср. § 84). Это должно быть признано одним из основных поло-
жений исторического языкознания. Пусть все языки, непрерыв-
ное развитие которых доступно наблюдению, будут подверг-
нуты исследованию в поисках такого звукового закона, который
после того, как произвел свое действие, в течение нескольких
столетий еще не вызвал к жизни никакого противодействия.
Я убежден, что для того, кто найдет такой звуковой закон,
можно спокойно назначить королевскую награду, — никто ее не
получит.
§ 141.	Тот, кто проследил это развитие в его взаимосвязи,
не присоединится к широко распространившемуся за последнее
время мнению, будто фактор выравнивания при объяснении
форм можно допустить только в том случае, если будет дока-
зано, что выравнивание во всех формах, подвергшихся действию
одного и того же звукового закона, происходит равномерно и
в одном направлении. Придерживаться такого мнения — это
значит требовать развития, в корне противоречащего опыту,
который мы можем извлечь из наблюдаемых в действительности
фактов. Это требование основано также на явном смешении
понятий. Что касается звукового изменения, то по отношению
к нему мы с полным правом можем утверждать, что повсюду,
где имеются одинаковые фонетические условия, оно должно
происходить равномерно. Для выравнивания же сходство или
различие фонетических условий вообще не имеет значения.
Каждая связанная вещественным родством группа развивается
сама по себе, если же несколько таких групп воздействуют
одна на другую, то это происходит оттого, что одновременно про-
являет свое действие и формальное выравнивание. Но то обстоя-
тельство, что данные группы подверглись действию одного и
того же звукового закона, не может еще само по себе служить
основанием для взаимного влияния этих групп при выравнива-
нии. Напротив, многие благоприятствующие и тор-
мозящие факторы приводят к тому, что этот процесс в раз-
личных случаях протекает весьма неравномерно.
244
§ 142.	Сюда относится и фонетический фактор. Формы,
которые дифференцированы в результате действия многих зву-
ковых законов, в меньшей мере поддаются выравниванию, чем
формы, дифференцированные действием только одного звуко-
вого закона.
Известное нововерхненемецкое удлинение гласных никогда,
0а исключением совершенно определенных сочетаний, не возни-
кает перед двойным согласным, наоборот, в этих случаях даже
происходит сокращение первоначальной долготы (ср. brachte =
ср.-в.-нем. brahte, Acht = ср.-в.-нем. ahte и т. д.). В соответ-
ствии с этим в формах 2-го и 3-го лица ед. числа, 2-го лица
мн. числа изъявительного наклонения настоящего времени гла-
голов при синкопе конечного гласного должно было произойти
сокращение гласного корня даже у тех глаголов, у которых
в остальных формах настоящего времени наступило удлинение
корневого гласного. Но в огромном большинстве случаев на-
ступило выравнивание; оно произошло у всех слабых глаголов
(например, lebe — lebst— lebt), где качество гласного во всех
формах всегда было одинаковым; оно произошло, далее, у силь-
ных глаголов с корневым a: trage— tragst— tragt (в нижне-
немецком с кратким гласным: drochst, drocht). С другой сто-
роны, краткость гласного во 2-м и 3-м лице ед. числа сохрани-
лась у глаголов, в корне которых издавна е чередовалось с i;
повсюду в формах nehme — nimmst, nimmt; trete— trittst, tritt,
и по крайней мере в обычном для северной Германии произно-
шении в формах lese — list; gebe — gibst, gibt. Причину того,
что эти глаголы оказали большее сопротивление выравниванию
по количеству звука, надо искать, конечно, в одновременном
различии качества гласных. Это подтверждается еще и тем
обстоятельством, что формы 2-го лица мн. числа подверглись
выравниванию. Различие между а и а не воспринимается таким
образом, потому что умлаут является для языкового чутья
чем-то очень привычным.
В древневерхненемецком причастия от глаголов lesan «со-
бирать, читать», ginesan «выздоравливать», uuesan «быть»
по закону Вернера должны были бы иметь форму gileran, gine-
ran, giuueran. Однако, за исключением отдельных реликтов
в древнейших памятниках, мы встречаем в древневерхненемец-
ком формы, появившиеся по аналогии с настоящим временем:
gilesan, ginesan, giuuesan. С другой стороны, еще в средне-
верхненемецком причастия от глаголов kiesen «выбирать», frie-
sen «мерзнуть», verliesen «терять» сохраняли чередование geko-
геп, gefroren, verloren. Равенство вокализма в первом случае
и различие в последнем имело решающее значение для консо-
нантизма.
Сильные глаголы, которые в единственном и множественном
числе претерита имели одинаковый гласный звук уже оченп
рано устранили возникшее по закону Вернера различие
245
в консонантизме; ср. др.-в.-нем. sluog— sluogun «бить», hieng^.
hicngun «висеть», liuob — huobun «поднимать», hluod — hluo-
dun «нагружать», по, с другой стороны, zoh— zugun «тянуть»,
meid — mitun «избегать». Таким образом, различную судьбу
имели даже такие формы, которые не только подверглись дей-
ствию одного и того же закона, но являются родственными
между собой по функции и типу образования.
Это явление требует психологического объяснения. Здесь,
казалось бы, можно рассуждать следующим образом: поскольку
процесс, называемый нами выравниванием, исходит из ново-
образования по аналогии, то звуковой облик вытесняемой ново-
образованием формы вообще не должен иметь значения. Если
облик традиционной фонетически дифференцированной формы
появляется в сознании, тогда невозможно никакое новообразо-
вание, если же он не появляется в сознании, то тогда открыт
путь для новообразования. Вместе с тем не понятно, на каком
основании одна форма должна проникать в сознание ранее дру-
гой только потому, что она в большей мере отличается по звуко-
вому составу от родственной формы. Трудность, однако, может
быть устранена, если мы учтем, что при образовании новых
форм взаимодействуют те же два процесса: воспроизведение
по памяти и творческое комбинирование, взаимодействие кото-
рых мы должны были признать по отношению к постоянному
употреблению уже обычных в языке форм. Бывает положение,
при котором облик традиционной формы не обладает достаточ-
ной силой, чтобы при всех обстоятельствах легче проникать
в сознание, чем облик формы, образованной по аналогии, но
в то же время он еще не настолько слаб, чтобы отступить без
сопротивления перед новообразованием. Два представления
находятся между собой в борьбе за то, какое из них первым
проникнет в сознание и тем самым вытеснит другое. Только там,
где имеется такое соотношение, приобретает значение степень
различия между традиционной формой и возможным ново-
образованием. Более или менее отчетливо возникнув в психике,
традиционная форма препятствует появлению у говорящего той
непосредственной уверенности, которая необходима для вос-
произведения возникающей новой формы. При этом тормозя-
щее действие, оказываемое старой формой, проявляется тем
сильнее, чем значительнее различие по звуковому составу
между традиционной формой и новообразованием. Аналогич-
ное явление имеет место и в психике слушающего. Чем
больше у новой формы черт, противопоставляющих ее старой,
тем более необычным представляется новообразование, тем
труднее слушающему принять эту форму и самому ее произно-
сить, если только в его психике воспоминание о старой форме
совершенно не утратило своей действенности.
§ 143.	Среди факторов, способствующих выравниванию или
тормозящих его, гораздо более важную роль, чем степень раз-
246
дичия по звуковому составу, играют два других момента,
а именно большая или меньшая прочность связи внутри
этимологических групп и большая или меньшая
интенсивность, с которой отдельные формы
запечатлены в памяти.
Прочность связи внутри этимологических групп зависит от
того, насколько близки отдельные формы между собой по зна-
чению, и от того, насколько продуктивен способ их образова-
ния. Как мы уже видели, оба эти момента находятся во взаимо-
зависимости. Сама по себе функция форм является показателем
того, насколько тесно связаны они между собой. Например,
связь форм настоящего времени между собой более тесная, чем
связь этих форм с формами претерита; взаимосвязь форм одного
и того же слова имеет более прочный характер, чем связь этих
форм с формами слов, образованных от того же корня. Однако
связь может быть ослаблена благодаря вторичному развитию.
Любое обособление, затрагивающее функцию, затрудняет, а при
достижении определенной степени даже делает невозможным
устранение обособления, проявившегося в области звуковой
формы.
Поясним эти положения несколькими примерами. Возникшие
в результате действия закона Вернера многочисленные диффе-
ренциации в области консонантизма полностью устранены внутри
склонения имен уже в самых ранних из дошедших до нас памят-
ников. Следы этих дифференциаций мы видим лишь в некото-
рых сосуществующих без различия функций параллельных фор-
мах. В глагольных же формах различие в консонантизме сохра-
нилось лучше; здесь, несомненно, сыграло свою роль совпадение
этого различия с различием в вокализме (явление аблаута); ср.
ср.-в.-нем. ziuhe — zoch — zugen — gezogen «тянуть». Многочис-
ленные примеры показывают, как наступающий здесь в дальней-
шем процесс выравнивания начинается с того, что устраняется
различие между формами единственного и множественного
числа претерита, причем так, что в результате этого возни-
кает различие между формами единственного числа претерита
и формами настоящего времени. В западногерманских диалек-
тах это произошло почти во всех тех случаях, где этому не ме-
шало различие в вокализме. Др.-в.-нем. slahu — sluog — sluogun
«бить» вместо *sluoh — sluogun; fahu — fiang — fiangun «ловить»
вместо *fiah — fiangun и т. д. Примером того, что иногда даже
различие в вокализме не служит препятствием для такого раз-
вития, является др.-сакс, fithan «находить». Если бы никакие
Другие факторы, кроме фонетических, не оказывали своего воз-
действия^ этого глагола в претерите были бы формы foth — fun-
dun. Однако в действительности мы находим здесь fand — fun-
dun, тогда как в презенсе форма fithan еще выступает наряду
с формой findan. В тех немногих случаях, где в нововерхне-
Немецком все еще сохранились остатки этого древнего чередо-
247
вания, здесь в отличие от более ранних этапов развития языка,
в том числе и от средневерхненемецкого, внутри форм претерита
это чередование устранено, формы единственного числа прете-
рита уравнены с формами множественного числа: ziehe — zog
(др.-в.-нем. zoh) —zogen «тянуть»; leicle — litt (др.-в.-нем.
leid)—litten «страдать»; schneide — schnilt (др.-в.-нем. sneid)—.
schnitlen «резать»; siede — soft (др.-в.-нем. sod)—sotten «ки-
петь», erkiese — егког (др.-в.-нем. irkos) —erkoren «избирать».
Точно так же обстоит дело и с чередованием по аблауту. Хотя
в целом это чередование сохранилось в нововерхненемецком, но
различие в огласовке корня между единственным и множествен-
ным числом претерита устранено.
Часто мы можем наблюдать, что звуковые различия, которые
внутри форм .одного слова либо совершенно устранены, либо
представлены лишь в незначительных реликтах, сохраняются
между этимологически родственными словами и уничтожаются
только там, где связь слов друг с другом особенно тесная. В гер-
манских языках издавна существует чередование между зву-
ками, соответствующими немецким h, ch, причем первый звук
появляется в начале слога, а второй — в исходе слога и перед
согласным. Ср. ср.-в.-нем. ruch «суровый» — род. п. ruhes, ich sihe
«я вижу» — er siht (произносится как sicht) «он видит» — ег
sach «он видел» — wir sahen «мы видели». В современном лите-
ратурном языке это чередование в склонении и спряжении
устранено, за исключением форм слова hoch «высокий», кроме
того, сравнительная и превосходная степени прилагательных
уравнены в этом отношении с положительной, за исключением
hoher — hochste [от hoch «высокий»] и naher— nachste [от nah —
«близкий»]. В остальных случаях, однако, это чередование со-
хранилось; ср. sehen «смотреть» — Gesicht «лицо», geschehen
«происходить» — Geschichte «история», fliehen «бежать» — Flucht
«бегство», ziehen «тянуть, воспитывать» — Zucht «воспитание,
выращивание», schmahen «ругать» — Schmach «позор». В древне-
германских диалектах широко распространилось чередование
гласных е и i, а также и и о. Это чередование возникло под
влиянием гласного следующего слога. Еще до начала письмен-
ной традиции внутри склонения имен оно было в большинстве
случаев устранено. Но внутри групп этимологически родствен-
ных слов это чередование еще вполне сохранилось в средне-
верхненемецком за некоторыми исключениями. К их числу от-
носятся производные женского рода от названий живых существ
[ср. got «бог» — gotinne «богиня» (др.-в.-нем. gutinna); впрочем,
наряду со словом berinne «медведица» выступало еще birin,
производным ж. р. от сущ. wolf «волк» служило wiilpinne «вол-
чица»]. Выравнивание произошло и у уменьшительных существи-
тельных [ср. vogel «птица» — vogelin «птичка» (др.-в.-нем*
fugili)]. Впоследствии в нововерхненамецком происходит дальней-
шее выравнивание, однако только при особенно тесной связи
248
слов между собой. Так, выравнивание, как правило, произошло
между существительными и прилагательными, служащими для
обозначения вещества, например: Leder «кожа» — ledern (ср.-
в.-нем. liderin) «кожаный», Gold «золото»—golden (ср.-в.-нем.
guldin) «золотой», Holz «дерево» — holzern (ср.-в.-нем. hulzin)
«деревянный», а также внутри некоторых других групп, напри-
мер, Wort «слово» — Antwort «ответ», antworten (ср.-в.-нем. ant-
wiirte, antwurten) «отвечать»; Gold «золото» — vergolden «золо-
тить» (в качестве архаизма употребляется также и vergiilden).
Однако во многих случаях выравнивания не наступило: Recht
«право» — richten «судить», richtig «правильно», Gericht «суд»;
Berg «гора» — Gebirge «гористая местность»; Feld — Gefilde
«поле»; Herde «стадо» — Hirt «пастух»; hold «милый» — Huld
«милость»; voll «полный» — fiillen «наполнять», Koch «повар» —
Kuche «кухня» и т. д.
Само собой разумеется, выравнивание не может произойти,
если значения слов разошлись в такой мере, что этимологиче-
ская связь между ними или совсем не ощущается, или же осо-
знается лишь после некоторого размышления. Именно по этой
причине звуковые различия, о которых только что шла речь,
сохранились, например, в следующих случаях: rauh «суровый» —
Rauchwerk «меха», Rauchware «пушной товар», Rauchhandel
«торговля пушниной»; nach (ср.-в.-нем. nach) «после» — nahe
«близко»; Erde «земля» — irden «глиняный», irdisch «земной»;
Gold «золото» — Gulden [«гульден» (название монеты), субстан-
тивированное прилагательное]. В средневерхненемецком от гла-
гола tragen «нести» образовывались стяженные формы du treist,
er treit, в нововерхненемецком эти формы были вновь заменены
формами tragst, tragt, но в производном слове Getreide «злаки,
урожай» стяжение сохранилось. В средневерхненемецком при-
лагательное gar «готовый» имело в формах склонения звук w
(garwe и т. д.); это w, согласно звуковому закону, должно было
в нововерхненемецком превратиться в Ь; но склонение gar —
garber не могло бы сохраниться длительное время, и склоняе-
мые формы по аналогии с несклоняемой устранили этот звук.
С другой стороны, в глаголе gerben «дубить (кожу)» b сохрани-
лось, так как значение глагола сильно разошлось со значением
прилагательного. Это явление можно наблюдать на многочислен-
ных примерах в любом языке на любой ступени его развития.
§ 144.	Интенсивность, с которой формы запечатлены в па-
мяти, имеет первостепенное значение для соотношения сил
противостоящих друг другу факторов. Замечания по этому по-
воду в § 139 относятся также и сюда. Если, например, в древне-
исландском формы 1-го лица ед. числа конъюнктива настоящего
времени и претерита оканчиваются на звук a (gefa, gaefa «да-
вать»), тогда как во всех остальных формах появляется i (gefir,
gefi, gefim, gefii), gefi и geefir, gaefi и т. д.), то естественно, что
Условия для первых форм весьма неблагоприятны, и действи-
249
тельно, в более поздних источниках мы встречаем формы gefi(
gaefi. Однако при известных условиях отдельная форма, отли-
чающаяся от всех прочих в определенном отношении, может
одержать победу над многими формами, совпадающими в этом
отношении, если только она употребляется чаще, чем все про-
чие, вместе взятые. Если, например, в нов.-в.-нем. ziemen «подо-
бать» звук i обобщен во всех формах настоящего времени и из
сильного спряжения этот глагол перешел в слабое, тогда как
в средневерхненемецком большинство форм имело е, то причина
этого заключается в том, что 3-е лицо ед. числа es ziemt «по-
добает» употребляется гораздо чаще, чем все прочие формы
этого глагола.
То обстоятельство, что выравнивание внутри отдельных эти-
мологических групп, во всем прочем вполне параллельных друг
другу, происходит неравномерно, проистекает в большинстве
случаев от того, что различные группы весьма отличаются друг
от друга по частоте употребления, а следовательно,
и по легкости, с которой отдельные формы с их традиционными
различиями могут воспроизводиться по памяти. При прочих
равных условиях раньше всего подвергаются выравниванию
наиболее редкие слова, а на наиболее часто употребляемые
слова выравнивание распространяется в самую последнюю оче-
редь или совсем не распространяется. Это положение можно
доказать не только дедуктивно, но и индуктивно.
Кроме того, на ход развития воздействует множество слу-
чайных процессов в психической деятельности отдельных
индивидов и в их влиянии друг на друга — процессов, не поддаю-
щихся расчету и наблюдению. Особенно большую роль играют
такие недоступные нашему познанию факторы в борьбе, кото-
рую ведут между собой возникшие в результате выравнивания
параллельные формы. Мы были бы всезнающими, если бы
могли всегда указать причину, почему в этом случае борьба
окончилась таким образом, а в другом иначе. Нельзя отрицать
того факта, что очень часто в совершенно аналогичных случаях
в одном диалекте ход развития приводит к различным резуль-
татам и борьба одних и тех же форм в разных диалектах закан-
чивается по-разному. Приведу лишь один пример. В готском
языке так называемое грамматическое чередование было устра-
нено в большинстве случаев благодаря тому, что был обобщен
согласный звук форм настоящего времени и единственного числа
претерита. Однако у глаголов trairban «ходить», swairban «сти-
рать», skaidan «отделять» развитие пошло противоположным
путем, здесь был обобщен согласный форм множественного
числа претерита и причастия. В верхненемецком же языке, ко-
торый в остальных случаях гораздо чаще, чем готский язык,
обобщает согласный звук множественного числа претерита, как
раз в последнем глаголе одержал победу согласный звук форм
настоящего времени.
250
§ 145.	Выравнивание внутри отдельных вещественных групп
не протекает совершенно независимо от их соотношения с фор-
мальными группами. А именно, если звуковой дифферен-
циации подвергаются все принадлежащие к одной формальной
группе этимологические параллельные группы,то это приводит к
взаимодействию вещественных и формальных групп. Это взаимо-
действие часто определяет направление выравнивания,
р германском праязыке в многочисленных именных образова-
ниях с суффиксом -по происходило чередование гласного звука,
Предшествующего звуку п. Здесь чередовалось и (превратив-
шееся позднее в о-а)с е (i); по определенному правилу оба звука
распределялись по разным падежам L Позднее это чередование
было устранено; один какой-нибудь звук [либо и(а), либо e(i)]
закрепился во всех падежах данного слова. Так, в готском
языке, с одной стороны, имеются формы типа f)iudans «король»,
с другой—такие, как maurgins «утро», в древнеисландском,
с одной стороны, Jormunn, с другой — OQinn и рядом друг с дру-
гом morgunn и morginn «утро». Однако в противоположность
произволу, господствующему во всех прочих формах, в прича-
стиях, представляющих собой образование с тем же суффиксом,
было достигнуто единообразие. В готском причастия имеют
всегда -ап, в древнеисландском—in. Какое значение при этом
имела принадлежность к определенной формальной группе,
показывает в особенности тот факт, что те причастия, которые
превратились в чистые прилагательные или существительные,
частично получили другое развитие. Ср. гот. fulgins «сокровен-
ный, скрытый» наряду с fulhans, настоящим причастием к гла-
голу filhan «скрывать»; aigin «собственность», субстантивиро-
ванное причастие к aigan «иметь»; далее, др.-исл. jQtunn «вели-
кан [букв, людоед]», старое причастие к eta «есть» с действи-
тельным значением.
От принадлежности к определенной формальной группе,
однако, может зависеть не только направление выравнивания,
но и тот факт, наступит или не наступит оно вообще.
Чем в меньшей мере звуковые дифференциации нарушают
формальный параллелизм отдельных групп между собой, тем
более упорное сопротивление оказывают эти группы действию
выравнивания. Так, например, чрезвычайная устойчивость рядов
аблаута в германских языках была бы невозможна, если бы
в каждом глаголе аблаут проявлялся по-своему и не было зна-
чительных групп глаголов с одинаковой схемой чередования.
Можно доказать, что сохранившиеся в настоящее время схемы
Чередований представляют собой результат отбора из числа тех
схем, которые были в языке до начала письменной традиции.
Схемы чередований, которые были представлены в немногих
глаголах или в одном-единственном, исчезли, оставив лишь не-
1 Ср, «Beitr.», VI, стр, 238 и сл.
251
значительные реликты. В некоторых случаях исчезновение этих
схем можно проследить по памятникам. Например, гот. truda—.<
trafi — tredum — trudans «ступать, шагать». Подобным же обра-
зом обстоит дело с умлаутом во 2-м и 3-м лице ед. числа настоя-
щего времени сильных глаголов: др.-в.-нем. faru — ferist — ferit,
так же и в нов.-в.-нем. fahre— fahrst— fahrt «ехать».
§ 146.	Другим фактором, способствующим сохранению зву-
кового различия, является случайное совпадение звукового раз—
личия с функциональным. Если, например, все падежи
единственного числа, совпадая между собой, противостоят всем:
падежам множественного числа, то такое соотношение легче
и прочнее запечатлевается в памяти, чем если бы некоторые*
формы единственного числа совместно с некоторыми формами
множественного числа противостояли другим формам един-.
ственного и множественного числа. Поэтому естественно, что
там, где в большинстве случаев звуковое различие совпадает
с функциональным, выравнивание ограничивается прежде всего
группами более тесно связанных между собою форм и тем са-
мым делает совпадение звукового и функционального различия
полным. В древнедатском множественное число от barn «ребе-
нок» в результате действия общескандинавского звукового за-
кона имеет следующие падежные формы: born, barna, bornum,
born, в то время как во всех падежах единственного числа
в корне проходит гласный а. В новодатском вместо формы barna
возникла форма borna. В слове lagh «закон» звук «о» еще
в древнедатском проник во все формы множественного числа.
Выравнивание внутри более узких групп часто является предва-
рительным этапом к дальнейшему выравниванию. Так, в слове
lagh уже в древнедатском звук «о» иногда проникал и в един-
ственное число, а в новодагском окончательно утвердилась
форма lov. Совпадение с функциональным различием может
в свою очередь быть причиной длительного сохранения звуко-
вого различия. Это происходит прежде всего в тех случаях, когда
звуковое различие, как описано выше, становится способным
к сопротивлению благодаря формальной аналогии.
При совпадении обоих этих моментов представление о зву-
ковом различии может так прочно сочетаться с представлением
о функциональном различии, что языковому чутью они будут
представляться неразрывными. Таким образом, случайно возник-
шее, лишенное значения различие постепенно пре-'
вращается в различие, облеченное значением*
Этот процесс наступает особенно часто в тех случаях, когда
различие в значении не охарактеризовано достаточно четко'
в звуковой форме каким-либо другим способом. Так язык
может компенсировать наступившую вследствие звуковой редук-1,
ции утрату характерных признаков функционального различия*
Аблаут германского глагола основывается на дифференциал
ции вокализма, которая произошла еще в индоевропейском
252
праязыке. Эта дифференциация является механическим след
ствием перемещения ударения и первоначально не имела
ничего общего с функциональным различием отдельных форм.
Если не говорить об отграничении форм презенса-имперфекта
от форм аориста (ср. гр. Xslkoj, eketzov, Xsizoijh— eXtzov, Xizgl'xi
[формы глагола Xsizsiv «оставлять»]), то эта дифференциация
уже для праязыка была чем-то совершенно излишним, так как
основа перфекта достаточно четко отличалась от основы настоя-
щего времени благодаря удвоению. Поэтому-то мы и видим, что
в греческом чередование гласных между настоящим временем
и перфектом явно приходит в упадок; мы имеем здесь еще,
правда, Xs 177и)—XsXoiza, но уже кХгхсо «плету» —zszXs/a,
а не *77=т7)л/а. От первоначального чередования между единствен-
ным и множественным числом перфекта сохранились лишь
незначительные реликты oloa «знаю» —bjiev «знаем». Этот рас-
пад аблаута является следствием того, что он был излишним
для языка. Излишним же он был потому, что сохранялся ста-
рый характерный признак перфекта — удвоение. Кроме того,
основа настоящего времени имела много достаточно четких
характерных признаков, помимо аблаута. В германских языках,
наоборот, происходит упрочение аблаута, сопровождающееся
распадом удвоения. Правда, нельзя сказать, что один из этих
процессов был причиной другого. Первым толчком к распаду
удвоения послужило скорее всего фонетическое развитие,
в результате которого некоторые формы не воспринимались
более как редуплицированные (ср. тип berum «мы несли»),
а сохранение аблаута в первую очередь обусловлено паралле-
лизмом рядов. Но при дальнейшем развитии между обоими про-
цессами установились отношения взаимозависимости. Харак-
терно, например, что в готском удвоение сохранили прежде
всего те глаголы, которые утратили чередование гласных между
настоящим временем и перфектом (претеритом); ср. halda —
haihald «хранить, пасти», skaida — skaiskaid «отделять», stauta —
staistaut «толкать». В древневерхненемецком не было еще на-
стоятельной необходимости в различении корневого слога на-
стоящего времени и претерита, потому что в каждом лице индика-
тива и конъюнктива различие между настоящим временем и
претеритом было выражено в окончании. Иначе обстоит дело
в средневерхненемецком, где в 1-м и 2-м лице множественного
числа индикатива и во всех лицах конъюнктива разница между
настоящим временем и претеритом выражена только в корневом
гласном (ср. geben «мы даем» — gaben «мы давали», ge-
bet = gabet, gebe= gaebe и т. д.). В нововерхненемецком в та-
ком же положении оказалось 2-е лицо ед. числа и 3-е лицо
мн. числа. Аблаут, таким образом, становился все более необхо-
димым средством характеристики. Существенно важным было,
однако, только различение настоящего времени и претерита.
Различение единственного числа индикатива претерита или 1-го
253.
и 3-го лица ед. числа индикатива претерита, с одной стороны,
и прочих форм претерита — с другой, не представляло ценности
для языка. Это последнее различение, также восходящее к пра-
языку, опиралось только на частоту употребления некоторых
глаголов и на параллелизм рядов. В некоторых классах глаго-
лов оно было устранено уже очень рано (гот. for — forum
«ехать», faifah— faifahum «хватать», др.-в.-нем. fiang— fiangum
«ловить»). В других классах оно сохранилось до начала эпохи
нововерхненемецкого, но затем было устранено, оставив незна-
чительные реликты. Несомненным прогрессом в отношении целе-
сообразности звуковой формы является то, что теперь говорят
sprang — sprangen «прыгал — прыгали», flog — flogen «летел —
летели», а не так, как в ср.-в.-нем. spranc — sprungen, flouc —
flugen. Таким образом, только в нововерхненемецком аблаут
получил действительно функциональное значение. При этом
надо обратить внимание еще на одно явление. Разница между
единственным и множественным числом в современном лите-
ратурном языке (если исключить претерито-презентные гла-
голы) сохранилась только в часто употребляемом глаголе wer-
den «становиться», но даже и здесь превалируют параллельные
формы, в которых это различие устранено. Вместе с тем имеется
еще некоторое число глаголов, у которых гласный единствен-
ного числа проник и во множественное число, но конъюнктив
сохранил свой особый вокализм: starb «умер» — stiirbe,
schwamm «плыл» — schwomme (наряду с этим также и
schwamme) и т. д. Здесь звуковое различие удержалось уже
внутри более узких границ, но опять-таки благодаря своему
совпадению с функциональным. Правда, может показаться, что,
поскольку для выражения этого различия было бы вполне до-
статочно умлаута (schwammen — schwammen), сохранение ста-
рого гласного является все же чем-то излишним. Следует,
однако, обратить внимание на то, что старый гласный особенно
прочно сохраняется как раз у тех глаголов, у которых он
служит для дифференциации форм конъюнктива претерита от
форм конъюнктива настоящего времени (verdiirbe, stiirbe, wiirbe,
wiirfe, hiilfe). Helfe и halfe (последняя форма встречается
наряду с формой hiilfe) различаются между собой только гра-
фически, а не фонетически. С другой стороны, ни один глагол
с корневым i во всех лицах настоящего времени не образует
форм конъюнктива претерита с u (ср. singe — stinge), так как
в этом случае старая форма в обычном для большинства
диалектов произношении совпала бы с конъюнктивом настоя-
щего времени. Этим же объясняется, почему именно глаголы
с mm или пп имеют двойные формы (schwamme — schwomme,
sanne— sonne; cp geschwommen, gesonnen в противоположность
gesungen).
Сходную с аблаутом роль играл и умлаут, появившийся
в результате уподобления корневого гласного звуку i или j
254
последующего слога. В склонении существительных мужского
рода с основой на -i в древневерхненемецком случайно возникло
следующее соотношение: ни в одном падеже ед. числа корневой
гласный не подвергся действию умлаута, но умлаут прошел
через все падежи мн. числа (gast «гость» — gesti «гости» и т. д.).
Звуковое различие здесь сохранилось благодаря своему совпа-
дению с различием функциональным. Сущность этого явления
легко можно объяснить, если привлечь для сравнения историю
чередования гласных е — i и и — о, также вызванного уподобле-
нием последующему гласному. Склонение основ на и должно
было выглядеть в прагерманском примерно следующим обра-
зом
Ед. д.	Мн. ч.	Ед. ч.	Мн. ч.
Им. meduz	„мед"	midiwiz	sunuz	„сын"	suniwiz
Род. medauz	medewd	sonauz	sonewO
Дат. midiu	medumiz	stiniu	sununi
Вин. medu	medunz	sunu	sununz
Столь нецелесообразное чередование не могло сохраниться
в языке надолго. Только в древнеисландском мы находим
остатки этого чередования.
В древневерхненемецком уже в самое раннее время это
чередование в склонении имен было полностью устранено. На-
пример, в слове sunu «сын» корневой гласный и утвердился во
всех падежах, гласный е во всех падежах слов metu «мед», ehu
«лошадь», гласный i в situ «нрав», quirn «жернов»1 2. Впрочем,
в древневерхненемецком в склонении основ на -i умлаут еще
не является необходимым для выражения функционального
различия, так как падежи множественного числа и помимо
умлаута достаточно четко отличаются от падежей единствен-
ного числа. Такое же положение остается и в средневерхне-
немецком до тех пор, пока сохраняется конечное е, так как
им.-вин.-род. п. мн. числа geste едва ли смешивались бы с дат. п.
ед. числа gaste даже и при отсутствии умлаута. С исчезнове-
нием конечного е, как это произошло главным образом в южно-
немецких диалектах, умлаут становится в именительном и вини-
тельном падежах единственным признаком множественного
числа. На этом этапе развития склонение основ на -i имеет
значительное преимущество перед склонением основ на -а и
процесс приобретения умлаутом функционального значения
получает свое завершение Это проявляется главным образом
в том, что умлаут проникает далеко за пределы своего перво-
начального распространения. Проникновение умлаута в новые
1 Для нашей цели, разумеется, не имеет значения, насколько точно рекон-
струированы окончания.
2 При этом необходимо учесть, что для древневерхненемецкого надо при-
нять звуковой переход е в i перед и.
255
слова находится в самой тесной связи с наличием или отсут-
ствием конечного е, служащего показателем множественного
числа. Так, в южнонемецких диалектах умлаут распростра-
нился почти на все те существительные с ос ювоп па -а, корне-
вой гласный которых мог подвергаться умлауту. См. S с h m е 1-
1 е г «Mundarten Bayerns», § 796; Winteler «Kerenzer Mun-
dart», стр. 170 и сл. Там говорят tag «день» — tag «дни», arm
«рука» — arm «руки» и т. д. В средне- и нижненемецких диалек-
тах, а также в литературном языке эта тенденция проявилась
в гораздо меньшей степени, она коснулась преимущественно
таких многосложных слов, как sattel «седло», wagen «повозка»,
у которых и в этих диалектах также отпало конечное е, служив-
шее показателем множественного числа. Уже в довольно ран-
нюю эпоху умлаут проник в слова, обозначающие отношение
родства: ср.-в.-нем. vater «отец» — veter «отцы», muoter «мать»,
miicter «матери» и т. д. Эти слова относились первоначально
к согласному склонению и поэтому не имели окончания в име-
нительном и винительном падежах множественного числа.
§ 147.	Формальное выравнивание, которое нам уже не
раз приходилось рассматривать, нередко также выступает как
противодействие нецелесообразной звуковой дифференциации.
Развитие протекает в этом случае следующим образом. Внутри
прежде однородного типа формообразования возникают зву-
ковые расхождения в одной или нескольких формах. Например,
родительный падеж начинает принимать у некоторых слов один
вид, у других иной, в то время как в остальных падежах сохра-
няется единообразие. Затем начинает проявляться тенденция
восстановить единообразие в одной или нескольких дифферен-
цировавшихся формах, превратить неполную регулярность типа
формообразования вновь в полную. Как показывают при-
веденные примеры, такого рода выравнивание большей частью
сочетается с вещественным выравниванием. Однако оно встре-
чается довольно часто и вне этого сочетания. Сюда относится,
например, выравнивание, устранившее различие между глухим
и звонким вариантами спиранта в падежных окончаниях имен
и в личных окончаниях глаголов древнегерманских диалектов1.
По закону Вернера f) (восходящее к и.-е. t) распалось на и
Э (d); s на s (глухой звук) и z (звонкий). В соответствии с этим
в прагерманском мы имеем: *trdesi «ты выступаешь», *lfdepi
«он выступает», *trdef>e «вы выступаете», *trddnf)i «они высту-
пают» и, с другой стороны, *berezi «ты несешь», *ЬёгеЭ1 «он
несет», *ЬёгеЭе «вы несете», *berondi «они несут», в то время как
в 1 лице единственного и множественного числа дифференциа-
ции не произошло; в склонении основ на -о им. п. ед. числа
*stigos «тропинка», но *ehwoz «конь», им. и. мн. числа *stigos,
но *ehwoz, вин. п. мн. числа *stigdns, но *ehwonz, тогда как
1 См. «Beitr.», VI, стр. 548 и сл.
256
остальные падежные окончания остались одинаковыми; и точно
так же в других типах склонения и спряжения. В результате
наступившего затем выравнивания почти повсюду утвердился
звонкий спирант, при этом надо отметить, что z в древпеисланд-
ском и в западногерманском диалектах выступает в виде г,
кроме того, в западногерманских диалектах оно отпало в исходе
слова. Однако в некоторых случаях победило глухое s. Так,
в им. п. мн. числа склонения основ на -о в англ.-сакс, и др.-
фриз. выступает форма dagas «дни», тогда как в древнеисланд-
ском мы имеем dagar. Что касается древнесаксонского, то
в поэме «Хелианд» в качестве падежного окончания им. п.
мн. числа склонения основ на -о чаще всего встречается -os
и лишь изредка о или a (grurio «страхи», slutila «ключи»),
тогда как в фрекенхорстском изводе а встречается чаще, чем
os и as. Древневерхненемецкий знает только а.
В качестве примера из более позднего времени можно при-
вести восстановление конечного е в нововерхненемецком в слу-
чаях, где оно исчезло уже в средневерхненемецком. Особенно
поучительны производные слова, оканчивающиеся на -еп, -ег,
-el. Существительные не восстановили е, исчезнувшее в средне-
верхненемецком; ср. des Morgens [род. п. сущ. со значе-
нием «утро»], dem Wagen [дат. п. сущ. «повозка»], die Wagen
[им. мн. ч.], der Wagen [род. мн.], den Wagen [дат. мн.] в проти-
воположность к Tages [род. п. сущ. «день»], Tage [им. мн. ч.],
Tagen [дат. мн. ч.], точно так же Scbussel «миска». Schiisseln
[им. мн. ч.] в противоположность к Schule «школа». Schulen
[им. мн. ч.]. Иную картину мы наблюдаем у прилагательных.
Благодаря полному единообразию в остальных отношениях при-
лагательные связываются между собой теснее, и потому они вос-
становили е по аналогии с односложными словами: gefangenes
«пойманное» подобно langes «длинное», gefangene, gefangenen
(ср.-в.-нем. gevangen), andere «другая», anderes «другое»,
andere «другие» (ср.-в.-нем. ander, anders, ander). Впрочем,
формы с е уже в средневерхненемецком выступают наряду
с синкопированным'и. Здесь мы вновь сталкиваемся с процессом
обособления. В средневерхненемецком мы встречаем постоянно
die, den Eltern «родители» в противоположность к die, den
alteren «старшие»; der Jiinger, den Jiingern «ученик», но der jiin-
gere, den jiingeren «младший»; einzeln (наречие «отдельно»,
дат. мн. числа от ср.-в.-нем. прилагательного einzel); anderseits
(наречие «с другой стороны»), unserseits (наречие «с нашей сто-
роны»), но andere Seite «другая сторона», unsere Seite «наша
сторона»; Vorderseite «передняя сторона», Hinterseite «задняя
сторона», Oberarm «верхняя часть руки», Unterarm «нижняя
часть руки», Edelmann «дворянин», innerhalb «внутри», ausser-
halb «снаружи», oberhalb «вверху», unterhalb «внизу» (неполно-
сложные соединения, возникшие благодаря сращению прилага-
17 Зак. G06. Г. Пауль
257
тельного и существительного) и, с другой стороны, словосоче-
тания die vordere Seite «передняя сторона» и т. д.; anders
«иначе» в отличие от anderes «другое».
Кроме того случая, о котором говорилось в § 146, умлаут
приобрел функциональную значимость в претерите конъюнктива
сильных глаголов, а также слабых глаголов, образованных без
промежуточного гласного; ср.-в.-нем. fuor «ехал» — Шеге «ехал
бы»; sang «пел», мн. число sungen «пели» — sungen «пели бы»;
mohte «желал» — mohte «желал бы», brahte «принес» — braehte
«принес бы» и т. д. Здесь умлаут либо во всех лицах, либо
по крайней мере во множественном числе является единствен-
ным признаком конъюнктива. Функциональная значимость
умлаута обнаруживается в том, что в нововерхненемецком
выравнивание вокализма на умлаут не распространилось (sang,
sangen — sange вместо sungen, siinge). Еще отчетливее это про-
является в средненемецких диалектах, в которых умлаут был
перенесен с форм претерита, изначально лишенных промежу-
точного гласного, на синкопированные формы (brante — brente
«горел — горел бы» вместо brante по аналогии с brahte —
braehte «принес — принес бы») ’.
В качестве третьего случая можно привести наличие умлаута
в формах настоящего времени при отсутствии его в претерите
и в причастии: др.-в.-нем. brennu «горю» — branta — gibranter.
В причастии в результате фонетического развития возникло
чередование: gibrennit — gibrant-. Следствием выравнивания
в этих условиях было то, что форма gibrant вытеснила неизме-
няемую форму gibrennit. Однако различие в корневом гласном
между формами настоящего времени, с одной стороны, и фор-
мами претерита и причастия — с другой, сохранилось неизмен-
ным на протяжении столетий, хотя оно и не необходимо для
характеристики форм.
Таким образом может произойти и превращение элементов
основы слова в окончание. Этот процесс имел место в слабом
склонении существительных немецкого языка. Элемент п в этом
склонении (ср. Namen «имена», Frauen «женщины», Herzen
«сердца») принадлежал первоначально к основе слова. Но так
как фонетическая редукция уничтожила всякий след первона-
чальных падежных окончаний и поскольку, с другой стороны,
п исчезло в именительном падеже (у существительных среднего
рода, также и в вин. п.) единственного числа (Name, Frau,
Herz), этот звук превратился в признак косвенных падежей*
Таким же образом возник служащий показателем множествен-
ного числа элемент -ег (Rad «колесо» — Rader «колеса», Мапп
«мужчина» — Manner «мужчины»). Этот способ образования
множественного числа имел своим исходным пунктом некото-
См. Bech, Germania, 15, стр. 129 и сл.
258
рые существительные среднего рода с основой на -s (ср. лат.
genus «род» — generis), в которых s по звуковому закону пре-
вратилось в г. В именительном падеже ед. числа это г совместно
с предшествующим гласным по звуковому закону должно было
отпасть. Под влиянием гласного склонения в древневерхне-
немецком возникла первоначально следующая схема:
Ед. ч.	Мн. ч.
Им. kalb „теленок" kalbir
Род. kalbir-es	kalbir-o
Дат. kalbir-e	kalbir-um
Вин. kalb	kalbir
В родительном и дательном падежах единственного числа эле-
мент -ir- был совершенно излишним и являлся помехой. По-
этому уже в то время, к которому восходят наши древней-
шие источники, соответствующие формы исчезли, оставив лишь
отдельные реликты, и были заменены формами kalbes, kalbe,
которые образованы по образцу обычного склонения от форм
им.-вин. падежа. Теперь -ir- должно было стать признаком
множественного числа, тем более что в им.-вин. падежах мно-
жественного числа не было никаких иных различительных при-
знаков. О функциональном характере -ir = ср.-в.-нем. и нов.-в.-
нем. -ег свидетельствует то обстоятельство, что это окончание
распространилось на множество слов, которым оно первона-
чально не принадлежало.
Эти примеры достаточно наглядно показывают, как появив-
шаяся без всякой цели звуковая дифференциация благодаря
случайному совпадению различных обстоятельств невольно и
незаметно ставится на службу определенной цели, вследствие
чего создается впечатление, будто эта дифференциация была
произведена для этой цели преднамеренно. Впечатление усили-
вается еще тем обстоятельством, что одновременно возникшие
нецелесообразные дифференциации уничтожаются. Опыт, кото-
рый мы можем почерпнуть из наблюдения над доступным для
исследования историческим развитием, позволяет нам сделать
следующий обобщающий вывод: в языке вообще не бывает
звуковых дифференциаций, произведенных преднамеренно для
обозначения какого-либо функционального различия; функцио-
нальное различие примыкает к звуковой дифференциации
всегда лишь в результате вторичного развития — развития
непреднамеренного и неосознаваемого говорящими субъектами,
в основе которого лежит естественно возникающая ассоциация
идейЛ
17*
ГЛАВА XJ
ОБРАЗОВАНИЕ НОВЫХ ГРУПП
§ 148.	Если фонетическое изменение в основном приводит
к возникновению звуковых различий там, где их раньше не
было, то все же не столь редки случаи, когда в результате
фонетического изменения устраняются уже имею-
щиеся звуковые различия. При известных условиях
это дает положительный эффект; однако большей частью этот
процесс приводит к вредным последствиям, поскольку в резуль-
тате него устраняются различия, важные для обозначения
функции и, кроме того, становится невозможным четкое разгра-
ничение отдельных групп. Поэтому и в подобного рода случаях
звуковая эволюция влечет за собой дальнейшие изменения
в языке, выражающиеся главным образом в многочисленных
новообразованиях по аналогии.
§ 149.	Наиболее простой из относящихся сюда процессов
состоит в том, что слова, совершенно не связанные этимологи-
чески и не имеющие между собой ничего общего по значению,
в результате вторичного развития совпадают по звучанию.
Например, Enkel «лодыжка» = ср.-в.-нем. enkel — Enkel «внук»=
ср.-в.-нем. enenkel; Garbe «сноп» = ср.-в.-нем. garbe — Garbe
«клевер» = ср.-в.-нем. garwe; Kiel «киль корабля» = ср.-в.-нем.
kiel — Kiel «стебель» = ср.-в.-нем. kil, Маге «сказание» = ср.-в.-
нем, гпаеге — Mahre «кобыла» = ср.-в.-нем. merhe, Тог «ворота» =
ср.-в.-нем. tor — Тог «глупец» = ср.-в.-нем. tore, los «свобод-
ный» = ср.-в.-нем. 16s — Los «жребий» = ср.-в.-нем. loz; Ohm
«амфора (сосуд)» = ср.-в.-нем. ате — Ohm «дядя» = Oheim;.
Schnur «шнур» = ср.-в.-нем. snuor — Schnur «невестка» = ср.-в.-
нем. snur. Множество примеров можно было бы привести и из
английского языка.
Иногда два таких слова, несмотря на различие их значений,
сливаются для языкового сознания в одно. Не имея специаль-
ных знаний в области истории языка, трудно догадаться, что
в нем. unter совпали два совершенно различных слова, одно из
них этимологически родственное лат. inter «между», другое-^-
лат. infra «под». Schlingen «глотать» является средненемецкой
формой более раннего slinden (ср. schlund «пасть»); оно укоре-
нилось в литературном языке, вероятно, потому, что слилось
260
со словом schlingen «обвивать» = ср.-в.-нем. slingen. Едва ли
осознается, что в обороте in die Schanze schlagen «рисковать,
жертвовать» слово Schanze не имеет ничего общего с обычным
Schanze «окоп, укрепление»; здесь слово Schanze восходит
к франц, chance «случай». Относительно смешения ср.-в.-нем.
stat «место, поселение» и state «удобное место или время»
в нов.-в.-нем. Statt см. мой словарь. Еще более показательны
некоторые случаи, в которых имело место формальное влияние.
Есть основание предполагать, что mahlen (ср.-в.-нем. main)
«молоть» перешло из сильного спряжения в слабое под влия-
нием malen (ср.-в.-нем. malen) «рисовать». Более вероятно
предположение, что переход в сильное спряжение глагола
laden «приглашать» (др.-в.-нем. ladon) произошел под влиянием
laden «грузить» (др.-в.-нем. hladan); с другой стороны, от по-
следнего глагола можно встретить формы слабого спряжения:
например, iiberladete у Лессинга, a ladest, ladet еще и теперь.
Несомненно, что сильная форма er bafahrt у Жан-Поля от гла-
гола слабого спряжения befahren «опасаться» = ср.-в.-нем,
varen появилась в результате смешения с сильным глаголом
befahren «ездить» (ср.-в.-нем. varn). В Австрии смешивают
глаголы kennen «знать» и konnen «мочь»; там, например, говорят:
der Schauspieler hat seine Rolle nicht gekannt «актер не спра-
вился co своей ролью», В последнем случае мы сталкиваемся со
смешением этимологически родственных, но все же совершенно
различных слов. В средневерхненемецком существовали две
этимологически родственные частицы wan, одна с противитель-
ным, другая с причинным зачением = нов.-в.-нем. denn «так
как». Последняя имела более полную параллельную форму
wande. Эта форма, вопреки своему происхождению, употребля-
лась иногда и в противительном смысле (ср. Mhd. Wb. Ill,
479 b). В древневерхненемецком приставки int- и in- в сочетании
с глаголом часто сливались в форму in-, так как звук t
в результате ассимиляции поглощался следующим согласным.
Смешение int- и in- распространилось затем также и на такие
случаи, где первоначально было in; ср. нов.-в.-нем. entbrennen
«загораться», entziinden «зажигать» и т. д. Нем. zer- имело
прежде параллельную форму ze- (zer появлялось перед гласным
звуком, ze — перед согласным). Эта форма была фонетически
тождественна предлогу ze, который имеет совершенно иное про-
исхождение. Наряду с этими формами в средневерхненемецком
выступала наречная форма zuo; нов.-в.-нем. zu, которая посте-
пенно полностью вытеснила форму ze. Затем zu начинает встре-
чаться и вместо ze- = zer-, например у Лютера. Аналогичным
образом можно объяснить употребление англ.-сакс, to- в значе-
нии zer-. Лат. praestare в значении «предоставлять» является
производным словом от *praestus (сохранилось только в форме
наречия praesto «тут, под рукой»), в силу чего глагол должен
был бы спрягаться по правильному спряжению, но перфект
261
praestiti указывает на смешение этого глагола с глаголом
praestare «стоять впереди».
§ 150, В результате случайно возникшего частичного фоне-
тического совпадения этимологически неродствен-
ные слова начинают связываться друг с другом и обра-
зуют вещественные группы. Это — наиболее простой
тип так называемой народной этимологи и!; здесь она
ограничивается переосмыслением и не приводит к изменению
звуковой формы. Народная этимология имеет место в том слу-
чае, когда подлинная этимология слова затемнена и слово по-
этому лишено каких-либо других более обоснованных связей.
Таким переосмыслениям чаше всего подвергаются части
сложного слова. Так, erwahnen «упоминать» воспринимается
как сочетание приставки с глаголом wahnen «думать» = ср.-в.-
нем. waenen, тогда как в действительности это слово восходит
к ср.-в.-нем. (ge)wehenen «говорить». Слово Freitag «пятница»
ассоциируют с прилагательным frei «свободный». Собственные
имена предоставляют наибольшие возможности для переосмыс-
ления; ср. Reinwald, Barwald, Braunwald, вторые части которых
отнюдь не восходят к Wald «лес», а представляют собой имя
деятеля от глагола walten «господствовать»; Glaub-recht, Lieb-
recht в действительности восходят к сочетаниям с brecht = др.-
fl.-нем. beraht «блестящий»; Sauerlant (название области)
является верхненемецкой формой от слова Suerland = Siider-
land «южная страна». В этих случаях переосмысление не опира-
лось на изначальное сходство значения. Оно явилось здесь
просто результатом естественного стремления найти знакомые
элементы в слове, производящем по своему звуковому облику
впечатление сложного слова.
Собственные имена представляют собой наиболее благопри-
ятную почву для установления таких, основанных лишь на зву-
ковых ассоциациях вторичных связей. Значение здесь не помо-
гает, но и не мешает установлению этих связей. Однако встре-
чаются случаи, в которых возможно установить связь между
значениями соответствующих слов: ср. ср.-в.-нем. endekrist
[Ende «конец»], результат фонетического развития слова anti-
krist «антихрист»; нов.-в.-нем. Lanzknecht «наемник» [Lanze
«копье», Knecht «слуга»] из Landes [род. п. от слова со значе-
нием «страна»] Knecht; Wahnwitz «сумасбродство», Wahnsinn
1 Ср. Forstemann, «Zschr. f, vgl. Spra.chwissenschaft», I, 1; Andre-
sen, Uber deutsche Volksetymologie, изд. 6, Heilbronn, 1899; Palmer, Folk
Etymology, a Dictionary of Verbal Corruptions of Words Perverted in Form or
Meaning by False Derivation or Mistaken Analogy, London, 1882; K. Nyrop,
Sprogets vilde skud, Kopenhagen, 1882; A. Noreen, Nordisk tidskrift, 1882,
стр. 612,1887, стр. 554, и Spridda Studier, Stockholm, 1895; Nyrop und G a i-
doz, L’etymologie populaire et le folk-lore, «Melusine», IV, 505, несколько не-
больших дополнений к этому см. в т. V; Wundt, I, 459. Kjederqvist,
Lautlich-begriffliche Wortassimilationen (Beitr. z. Gesch, der deutschen Sprache,
27, 409); T h u г n e у s e n, IF, 31, 279.
262
«безумие», wahnschaffen «безобразный» ассоциируются с Walin
«заблуждение» (= ср.-в.-нем. wan), тогда как в действитель-
ности в основе этих слов лежит ср.-в.-нем. wan со значением
«пустой, ничтожный»; Friedhof «кладбище» восходит к ср.-в.-
нем frithof; Vormund «опекун» к mund «защита»; verweisen
«делать выговор» связано не с weisen «показывать», а с ср.-в.-
нем. verwizen «наказывать». Глагол umringen «окружать», как
на это указывает его слабое спряжение, по своему происхожде-
нию не связан с глаголом ringen «бороться», а является произ-
водным словом от утраченного ср.-в.-нем. Gmberinc «окруж-
ность». Но ударение umringen показывает, что это слово под-
верглось переосмыслению и воспринимается как сочетание urn
и ringen. Дальнейшим следствием этого переосмысления яви-
лось то, что было образовано причастие umrungen и даже пре-
терит umrang; см. Н. Paul, Deutsche Gramm., Ill, 183, Anm. 4.
Слова, отнюдь не являющиеся сложными, но благодаря пол-
ноте звукового состава производящие впечатление сложных
слов, таким же путем подвергаются переосмыслению и начи-
нают восприниматься как настоящие сложные слова; ср. Leu-
mund «молва» воспринимается как Leutemund [Leute «люди»,
Mund «рот»]; на самом же деле оно является производным сло-
вом от существительного, соответствующего гот. hliuma «слух»;
weissagen «предсказывать», ср.-в.-нем. wtssagen = др.-в.-нем.
wtzagon, производное от wizago «пророк»; triibselig «печаль-
ный», armselig «скудный» и т. д. — производные слова от ТгйЬ-
sal «печаль» и т. д., где -sal — суффикс.
Реже встречаются случаи, когда какое-либо слово восприни-
мается как производное от такого слова, с которым оно перво-
начально ничего общего не имело. Нов.-в.-нем. Sucht «страсть,
болезнь» ассоциируется в настоящее время с глаголом suchen
«искать»; в действительности же это слово восходит к ср.-в.-нем.
suht (=гот. sauhts) «болезнь», которое не имеет ничего общего
с ср.-в.-нем. suochen (= гот. sokjan «искать»). Установление
связи в нововерхненемецком между словами Sucht и suchen
произошло посредством таких сложных слов, как Wassersucht
«водянка», Mondsucht «сомнамбулизм», Gelbsucht «желтуха»,
Schwindsucht «чахотка», Eifersucht «ревность», Sehnsucht
«тоска», Ehrsucht «честолюбие» и т. д., которые истолковыва-
лись как «склонность к воде, к луне, к желтому цвету, к горяч-
ности» и т. д, Г. Сакс понимает -sucht как «болезнь», когда он
говорит: wann er hat auch die Eifersucht. С другой стороны,
ср. известное изречение: Eifersucht ist eine Leidenschaft, die mit
Eifer sucht, was Leiden schafft, букв, «ревность — это страсть, кото-
рая с рвением ищет того, что доставляет страдания». Laube «бе-
седка» ассоциируется в настоящее время со словом Laub «листва»;
в действительности же эти слова не имеют ничего общего
между собой, так как исконное значение слова Laube — «кры-
тый ход». Laute «лютня» воспринимается как производное от
263
Laut «звук»; между тем Laute представляет собой заимствова-
ние из арабского языка. Глагол hantieren «заниматься чем-
либо» (из франц, hanter «неотступно преследовать») ассо-
циируется с Hand «рука», fallieren «обанкротиться» (из франц,
faillir «ошибаться»)—с fallen «падать», beschwichligen «успо-
каивать» (нижненемецкая форма к ср.-в.-нем. swiften) с schwei-
gen «молчать», schmalen «бранить [собств. делать узким, ма-
леньким]» с schmahen «ругать». Herrschaft «господство», herrlich
«прекрасный», herrschen «господствовать» являются производ-
ными от hehr «величественный, возвышенный» (отсюда ср.-в.-
нем. herschaft и т. д.); теперь эти слова соотносят со словом
Негг «господин», хотя первоначально их связь с этим словом
имела лишь косвенный характер.
§ 151.	От явлений, о которых шла речь выше, следует отли-
чать более сложный тип народной этимологии. Он состоит
в фонетическом преобразовании, благодаря которому слово, на-
поминающее в силу случайного созвучия другое слово, в еще
большей мере уподобляется ему. Такое преобразование можно
сделать преднамеренно, сознательно искажая правильную
форму. Искажения такого рода используют многие писатели-
юмористы, особенно часто Фишарт. Иногда такие искажения
укореняются как традиционные остроты, что весьма характерно
для студенческого языка. Это преднамеренное преобразование
не ставит перед языковедом никакой проблемы. Оно может пред-
ставить для языковеда интерес лишь в том случае, если наивным
сознанием детей и необразованных людей такое новообразование
будет воспринято не как искажение, а как подлинная форма
слова и получит дальнейшее распространение. Эти преобразова-
ния могут, несомненно, иметь также непреднамеренный и неосо-
знанный характер, что проявляется в отсутствии всякого элемента
юмора 1. Преобразованию такого типа подвергаются заимство-
ванные слова, собственные имена и другие слова, этимология
которых затемнена; при этом почти всегда только сложные
слова или такие, которые благодаря полноте своего звукового
состава производят впечатление сложных слов. Изменению под-
вергается либо только первый элемент, ср. Jubeljahr «юбилей»
(др.-евр. jobel), Dienstag «вторник», Huldreich «милостивый»
(из ср.-в.-нем. Uolnch), Maulwurf «крот» (из ср.-в.-нем. molt-
wurf), лат. aurichalcum «желтая медь» из др.-гр. opet/aXxoc, либо
только второй; ср. Hagestolz «старый холостяк», Reinhold, Gott-
hold, Weinhold и т. д. из -olt = walt2, abspannen «ослаблять»
из ср.-в.-нем. spanen «привлекать», abstreifen «срывать» из
ср.-в.-нем. stroufen3, Einode «пустыня» из ср.-в.-нем. einoete
1 Следует учесть, что такое преобразование нельзя смешивать с субсти-
туцией звуков, о которой будет речь в гл. XXII. Эти процессы не всегда
можно четко разграничить.
2 h, впрочем, вряд ли когда-либо произносилось. Здесь имело место
только переосмысление, которое нашло выражение в орфографии.
3 При этом надо принять во внимание диалектальный переход ей в ei.
264
(-oete суффикс); либо оба элемента; ср. Armbrust «самострел»
из лат arcubalista, Liebstockel [вид растения] из лат. ligusticum,
Felleisen «чемодан» из франц, valise «чемодан», Ehrenhold из
Herolt, Pultbrett «пульт» (слово, употребительное в XVI—
XVIII вв.) из Pulpet (лаг. pulpituni «дощатый помост, три-
буна») , др.-гр. aovsSptov «совет, сенат» из др.-евр. sanhedrin.
В следующих примерах одна составная часть слова подверглась
преобразованию, другая только переосмыслению: Abseite «боко-
вой свод», раннее apside из гр. афе; «обод, свод»; Kiissnacht
[название населенного пункта в Швейцарии] из Cussiniacum;
вероятно, также Mailand [Милан — название города] из ср.-в.-
нем. Milan. Как видно уже из этих немногих примеров, такому
уподоблению звуковой формы может способствовать то обстоя-
тельство, что значение преобразуемого слова как-то перекли-
кается со значением его образца, однако это обстоятельство не
является необходимым условием уподобления. Для понимания
этого процесса надо прежде всего учесть следующее: произноси-
мые слова и фразы обычно не воспринимаются четко во всем
своем звуковом составе, известную роль здесь играет догадка,
опирающаяся на контекст. Естественно, что при этом в созна-
нии появляются уже привычные звуковые комплексы; таким
образом, при первом же восприятии вместо части большого
слова, которая сама по себе лишена смысла, может произойти
подстановка близкого по звучанию привычного слова. Далее,
часть слова, не имеющая какой-либо опоры в языке, если даже
она и была правильно воспринята, плохо запечатлевается
в памяти, и поэтому при попытке воспроизведения она может
быть заменена привычным словом. И если уже однажды при
восприятии или при воспроизведении такая подстановка про-
изошла, то элемент, появившийся в результате подстановки,
имеет перед элементом, действительно входившим в состав
слова, то преимущество, что он лучше запечатлевается в памяти.
Естественно, что этот процесс ограничивается преимущественно
длинными словами, так как короткие слова легче поддаются
восприятию и запоминанию. Кроме того, простые слова весьма
часто выступают в языке обособленно, в крайнем случае груп-
пируясь лишь с общеупотребительными, любым способом обра-
зуемыми производными формами, если же слово производит
впечатление сложного, то можно ожидать, что его отдельные
элементы соотносятся с простыми словами.
§ 152.	Тенденция связывать совершенно обособленные и по-
этому необычные слова с привычными языковыми элементами
проявляется также и в том, что такие слова часто соединяются
в сложное слово с общим родовым названием, после чего они
Исчезают в самостоятельном употреблении; ср. Maultier «мул»
(простое слово Maul из лат. mulus устарело), Elentier «лось»
(до XVII в. было еще употребительно простое слово Elend),
Renntier «северный олень» (из швед, геп), Tigertier «тигр»,
265
Pantertier «пантера» (оба последних слова прежде были упо-
требительны), Walfisch «кит» (ср.-в.-нем. wal), Dambock-hirsch
«вид оленя» (ср.-в.-нем. tame), Windhund «борзая собака»
(ср.-в.-нем. wint), Auerochse «зубр» (ср.-в.-нем. йг), Schermaus
«полевка» (ср.-в.-нем. scher), Bilchmaus «соня (вид животного)»
(ср.-в.-нем. bilch), Turteltaube «горлица» (из лаг. turtur), Lind-
wurm «дракон» (ср.-в.-нем. также linttrache, в др.-в.-нем. было
еще употребительно простое слово lint), Mohrriibe «морковь»
(наряду с Mdhre), Kichererbse «турецкий горох» (ср.-в.-нем.
kicher), Weichselkirsche «черешня» (ср.-в.-нем. wihsel, в нов.-в.-
нем. встречается также форма Weichsel), Salweide «ива»
(ср.-в.-нем. salhe), Farnkraut «папоротник» (ср.-в.-нем. farn),
Pfriemkraut «ковыль» (др.-в.-нем. phrimma), Bilsenkraut
«белена» (наряду с Bilse, др.-в.-нем. bilisa), Lorbaum, -beer
«лавр» (из лат. laurus), Buchsbaum «букс» (в диалектах еще
Buchs), Mastbaum «мачта» (наряду с Mast), Kometstern «ко-
мета» (было обычным в XVII в., встречается еще у Гебеля),
Pobelvolk «чернь» (у Лютера и др.), Kebsweib «наложница»
(ср.-в.-нем. kebese), Schwiegermutter «теща, свекровь» (ср.-в.-
нем. swiger), Schwahervater «тесть, свекор» (диалектное и
ранне-нов.-в.-нем. Schwaher), Wittfrau «вдова» (диалектное),
Waisenkind, Waisenknabe «сирота» (народное), Quaderstein
«плитняк», Tuffstein «туф», Bimsstein «пемза» (до XVII в.
Bims = ср.-в.-нем. biimej из лат. pumex), Marmorstein «мра-
мор» (см. DWb). У многих слов при этом была переосмыслена
в духе народной этимологии первая составная часть. Ср, также
прилагательные quittfrei, -ledig, -los «свободный от чего-либо»,
purlauter «чистый» (примеры см. в DWb).
Такие сложные слова при известных условиях могут служить
образцом для образования других подобных слов, которые за-
тем, в свою очередь, вытесняют простые изолированные слова.
Так, по образцу Schwiegermutter образованы Schwiegervater
«тесть, свекор», Schwiegersohn «зять», Schwiegertochter «неве-
стка» вместо ныне устаревших Schwaher, Eidam, Schnur. Ве-
роятно, подобным же образом уже в более ранний период воз-
ник ряд: Stiefvater «отчим», Stiefmutter «мачеха», Stiefsohn «па-
сынок», Stieftochter «падчерица», Stiefkind «пасынок, падчерица»;
в древнеисландском существовало еще простое слово stjijpr «па-
сынок».
§ 153.	Звуковое совпадение играет в области форм еще
более значительную роль, чем в области вещественных значе-
ний. Относящиеся сюда процессы надо подразделить прежде
всего на две основных категории в зависимости от того, чем
являются совпадающие формы: функционально сход-
ными или функционально различными.
Исчезновение звуковых различий при функциональном
тождестве может быть весьма благотворным, так как оно упро-
щает образование формальных групп. Иногда таким путем лишь
266
устраняется звуковая дифференциация, о которой шла речь
в предыдущей главе. Так, например, имеющие общее происхо-
ждение древневерхненемецкие суффиксы -ul, -al, -il в средне-
верхненемецком совпали в -el, подобным же образом -un, -ап,
-in совпали в -еп и т. д. Нецелесообразными были также такие
различия, как двоякое образование сравнительной и превосход-
ной степени прилагательных -iro, -ist и -ого, -ost или функцио-
нально тождественные способы образования прилагательных на
-ag и -ig1. Поэтому то обстоятельство, что в современном языке
сохранились лишь -er, -[e]st и -ig, представляет собой, несо-
мненно, положительное явление. Целесообразным упрощением
является также полное совпадение двух типов склонения или
спряжения, как, например, совпадение спряжения древневерхне-
немецких глаголов на -бп и -ёп, в средневерхненемецком спря-
жении на -еп.
Однако далеко не всегда звуковое совпадение форм так
равномерно проходит через всю систему вещественно-формаль-
ных пропорций. Чаще всего оно распространяется лишь на
часть взаимосвязанных форм. В этих случаях оно не упрощает,
а только запутывает отношения:
а)	Фонетическое совпадение охватывает всю систему скло-
нения или спряжения, однако в одном или в ряде разрядов этой
системы затрагивает лишь часть слов. Как мы уже видели, из
трех древневерхненемецких классов слабых глаголов в средне-
верхненемецком два класса совпали полностью, но из третьего
класса (гот. на -jan) к ним примкнули целиком лишь глаголы
с кратким корневым слогом, а глаголы с долгим корневым сло-
гом сохранили различие вследствие старой синкопы промежу-
точного гласного в претерите и причастии перфекта, а в некото-
рых случаях также вследствие обратного умлаута. Ср. manete,
lebete, wenete из manota, lebeta, wenita к manen «увещевать»,
leben «жить», wenen «приучать» наряду c neicte, brante к neigen
«наклонять», brennen «зажигать». Древневерхненемецкое скло-
нение основ на -i по своим окончаниям полностью совпало со
склонением основ на -о, но по характеру основы во множествен-
ном числе совпадение произошло лишь в тех случаях, когда кор-
невым гласным у существительных с основой на -i был звук, не
подвергающийся умлауту. Таким образом, расщепление здесь
всегда либо сопутствует совпадению, либо предшествует ему.
б)	Фонетическое уподобление охватывает все слова несколь-
ких разрядов склонения или спряжения, но затрагивает не все
формы этих слов. Такой случай встречается весьма часто. Так,
2-е склонение существительных в латинском языке совпало
с 4-м склонением только в им. и вин. падежах единственного
числа. Такое же совпадение произошло в готском между
1 Исключением является единичный случай einag— eintg «единствен-
ный— какой-нибудь», где существует различие значений.
267
склонением основ на -о и склонением основ на -i (fisks, fisk
«рыба» — gasts, gast «гость»).
в)	Уподобление охватывает лишь часть слов нескольких
разрядов склонения или спряжения и только часть форм этих
слов. Так, в древневерхненемецком им. и вин. падежи существи-
тельных основ на -i, -и, -о совпали только в том случае, если это
были слова с долгим корневым слогом или многосложные,
у существительных с кратким слогом такого совпадения не про-
изошло1; ср. gast «гость», wald «лес», arm «рука» из *gasti(z),
*waldu(z), *armo(z) и, с другой стороны, wini, sunu и рекон-
струируемая форма *goto или *gota «бог».
§ 154.	В случае а) совпадение и разъединение разрядов скло-
нения или спряжения носит настолько завершенный характер,
что здесь не могут сказаться никакие противодействующие
влияния. Прочным следствием этих процессов является сдвиг
в соотношении сил соответствующих групп, поскольку одна
группа увеличивается в своем составе за счет других. В случаях
же б) и в) уподобление вносит путаницу в соотношения
внутри групп. Если уже в одном случае различная фонетическая
модификация используется для одной и той же функции, то
будет наиболее целесообразным, если звуковая дифференциация
распространится на все формы системы так, чтобы отдельные
разряды склонения или спряжения четко отличались друг от
друга и относительно каждой отдельной формы можно было
определить, к какому разряду она принадлежит. Если в двух
разрядах одни формы совпадают между собой, другие же раз-
личаются, то отдельные слова на основе совпадающих форм
весьма часто подвергаются неправильному распределению и та-
ким образом вместо традиционных форм одного разряда по-
являются образования по аналогии, принадлежащие другому
разряду. Впоследствии язык может преодолеть возникшие таким
путем колебания и путаницу в употреблении форм и постепенно
вновь достичь более простых и прочных соотношений.
В нашем распоряжении имеется огромное количество при-
меров. Прежде всего здесь можно указать на взаимное воздей-
ствие в отдельных языках различных типов склонения обще-
индоевропейского праязыка. Оно почти всегда было следствием
фонетического совпадения форм нескольких падежей, преиму-
щественно им. и вин. падежей единственного числа. В большин-
стве случаев совпадающие таким образом разряды некогда уже
имели сходный или даже одинаковый тип образования и эта
первоначальная идентичность была затемнена лишь в резуль-
тате вторичного фонетического развития. Противодействие
этому развитию не возникло сразу же по той причине, что диф*
ференциация имела чрезвычайно интенсивный характер. Так,
например, единство индоевропейского склонения было уничто-
жено главным образом благодаря дифференциации вокализма,
наступившей под влиянием перемещения ударения и благодаря
268
стяжению исхода основы с первоначальными падежными окон*
чан'иями. Эти преобразования были столь радикальны, что по-
требовалось множество дальнейших изменений, преимуще-
ственно ослаблений, чтобы разъединенное частично вновь соеди-
нилось на совершенно другой основе.
Выравнивание такого рода, как правило, приводит к тому,
что слова, принадлежавшие первоначально одному типу формо-
образования, переходят в другой тип. При этом выравнивание
может распространиться либо на все слова данного разряда,
либо только на некоторые, оно может произойти либо во всех
формах, либо только в некоторых. Приведем в качестве иллю-
страции следующий пример. В готском языке имена существи-
тельные мужского рода склонения основ на -i в единственном
числе перешли в склонение основ на -а в результате наступив-
шего звукового совпадения форм им. и вин. падежей. Аналогич-
ное явление имело место и в древневерхненемецком. В обоих
языках, однако, в этот процесс не были вовлечены формы мно-
жественного числа. То, что выравнивание на первых порах
произошло лишь в ограниченных пределах, является следствием
никогда не прекращающегося воздействия со стороны этимоло-
гическиих групп. Таким образом, еще раз подтверждается сле-
дующее положение: чем теснее связь, тем действеннее влияние.
При этом либо активная роль принадлежит только одной
группе, тогда как другая остается пассивной, либо обе группы
являются одновременно и активными и пассивными. В ново-
верхненемецком существительные мужского рода слабого скло-
нения в значительной своей части примкнули к существитель-
ным сильного склонения на -еп, от которых они уже в средне-
верхненемецком отличались только в им. и род. падежах
единственного числа. Ср. Bogen «дуга» (= ср.-в.-нем, boge),
Garten «сад», Kragen «воротник», Schaden «вред» и т. д.
Имеются, однако, некоторые случаи, в которых, наоборот,
существительные мужского рода на -п перешли в слабое склоне-
ние: Heide «язычник» (=ср.-в.-нем. heiden), Krist(e) «христиа-
нин» (=ср.-в.-нем. kristen), Rabe «ворон» (=ср.-в.-нем. raben).
Если взаимное влияние двух групп проявляется в одних и
тех же словах, то после длительных колебаний может возник-
нуть совершенно новый тип формообразования. Так,
в результате контаминации двух типов, о которых только что
шла речь, появился смешанный тип: der Glaube «вера» —
des Glaubens, der Gedanke «мысль» — des Gedankens и т. д.
Возникновение этого смешанного типа объясняется без труда,
если принять во внимание, что некогда существовали парал-
лельные формы им. и род. падежей: der Glaube — der Glauben,
des Glauben — des Glaubens. Впоследствии в литературном
языке утвердился именительный падеж одного типа склонения
и родительный падеж другого типа склонения. Далее, в резуль-
тате взаимного влияния существительных мужского рода
269
слабого склонения, у которых произошло отпадение конечного
гласного, и существительных сильного склонения возник сме-
шанный тип склонения, в котором единственное число склоняется
по сильному, а множественное число по слабому склонению:
Schmerz, -es, -е — Schmerzen «боль». Соответственно и у суще-
ствительных среднего рода: Bett, -es, -е — Betten «кровать».
Наиболее широко представлена такого рода контаминация
в нововерхненемецком склонении существительных женского
рода на -е, которое возникло в результате слияния старого скло-
нения основ на -а и склонения основ на -п (слабого склонения).
В средневерхненемецком еще склоняли:
Ед. ч. Им. Род. Дат.		vroude „радость" vroude vroude vroude	zunge „язык zungen zungen zungen
	Вин.		
Мн.	ч. Им.	vrOude	zungen
	Род.	vrouden	zungen
	Дат.	vrouden	zungen
	Вии.	vroude	zungen
В нововерхненемецком через все единственное число про-
ходят формы Freude, Zunge, через все множественное — Freuden,
Zungen. Снова характерный пример целесообразного преобразо-
вания, которое произошло, конечно, без всякого осознания цели.
Большая целесообразность соотношений в нововерхненемецком
заключается не только в том, что в результате упрощения
произошла существенная разгрузка памяти, но и в том, что оба
имеющиеся в наличии окончания распределены самым рацио-
нальным образом. Различение числа имеет более важное зна-
чение, чем различение падежей, потому что в большинстве слу-
чаев падежные формы характеризуются еще и сопутствующим
им артиклем. В средневерхненемецком формы die vroude и die
zungen могут быть вин. п. ед. числа, им. и вин. п. мн. числа,
der zungen — род. п. ед. числа и род. п. мн. числа. Эти колебания
в настоящее время уже невозможны. Устранение же различия
между падежными формами произошло лишь в одном случае,
а именно между им. и вин. падежами ед. числа у слова типа
Zunge. Возникновению этих соотношений предшествовало про-
никновение всех форм одного склонения в область другого и по-
явление параллельных форм в обоих склонениях. Это явилось
естественным следствием наступившего совпадения трех падеж-
ных форм (им. ед. ч., род. и дат. мн. ч.). Так возникло положе-
ние, при котором большинство форм могло оканчиваться как
на -е, так и на -еп. Образование этих форм, разумеется, не яви-
лось результатом какой-либо целенаправленной деятельности,
но для сохранения или исчезновения отдельных форм решающее
значение имела их целесообразность.
270
Взаимное влияние двух групп всегда предполагает, что их
потенции не слишком отличаются друг от друга, ибо в против-
ном случае влияние имело бы односторонний характер, было бы
более активным и быстрее привело бы к цели. Более слабыми,
естественно, оказываются те типы формообразования, которые
представлены в небольшом числе слов, если только эти слова не
особенно употребительны. То, что данный тип формообразова-
ния охватывает по сравнению с другими лишь небольшое число
слов, может быть изначальным; но в большинстве случаев это
является результатом вторичного развития. Многие слова,
первоначально принадлежавшие данному типу, могут исчезнуть,
и это нередко приводит к тому, что ранее активный тип формо-
образования отмирает и сохраняется по традиции лишь в неко-
торых особенно употребительных словах. Наконец, под дей-
ствием фонетической дифференциации первоначально единый
тип формообразования может расщепиться на несколько раз-
личных типов, которые теряют связь между собой, если не будет
немедленного противодействия этой дифференциации. Любое
дробление одного типа формообразования может привести
в конечном счете к объединению двух различных типов. Такие
явления имели место, например, в истории постепенного исчез-
новения согласного склонения и склонения основ на -и в немец-
ком языке.
Если один тип формообразования получил решительное пре-
имущество перед одним или многими другими типами, с кото-
рыми он имеет точки соприкосновения, то для последних это
означает неминуемую гибель. Только особая частота употребле-
ния может придать некоторым словам достаточно силы, чтобы
длительное время противостоять влиянию, всегда одерживаю-
щему верх во всех прочих случаях. Эти слова сохраняются
тогда в языке в качестве аномалий.
§ 155.	Каждый язык непрестанно стремится
устранить все ненужные неправильности,
создать для тождественного функционально
также и одинаковое звуковое выражение.
Не всегда это удается в одинаковой мере. Отдельные языки и
отдельные этапы развития этих языков находятся на весьма
различном расстоянии от этой цели. Но даже те из них, кото-
рые ближе других к этой цели, еще достаточно далеки от нее.
Несмотря на все преобразования, которые со-
действуют приближению к ней, эта цель вечно
остается недостижимой.
Легко понять причину этого, исходя из предшествующих
рассуждений. Во-первых, формы и слова, каким-либо образом
обособленные, остаются незатронутыми нормализацией. Напри-
мер, образованная старым способом падежная форма может
сохраняться в языке либо как наречие, либо как компонент
сложного слова, образованное старььм способом причастие —
271
как чистая именная форма. Это, правда, не наносит никакого
ущерба действительно продуктивным типам формообразования.
Во-вторых, всецело зависит от случая, произойдет ли фонети-
ческим путем частичное устранение различий между разрядами,
которое так часто выступает в качестве предварительного усло-
вия полного выравнивания. В-третьих, способность к сопроти-
влению у отдельных слов, принадлежащих к одному типу обра-
зования, весьма различна и зависит от степени интенсивности,
с которой они закреплены в памяти; именно по этой причине
наиболее необходимые элементы повседневной речи, как пра-
вило, сохраняются в языке в качестве аномалий. В-четвертых,
необходимое для последующего выравнивания превосходство
одного типа формообразования над всеми прочими всегда пред-
ставляет собой лишь результат случайного совпадения ряда
обстоятельств. Пока таким превосходством не обладает ни один
из типов, отдельные слова будут притягиваться то в одну, то
в другую сторону, так что действие аналогии как раз и вызовет
хаотический беспорядок, который, наконец, достигнет такой
степени, что возникнет необходимость устранить создавшееся
положение. Вполне естественно, что при столь многих затрудне-
ниях процесс выравнивания даже в самом благоприятном слу-
чае протекает так медленно, что еще прежде, чем он хотя бы
приблизительно достигает завершения, возникают новые звуко-
вые различия, ожидающие выравнивания. Та же вечная измен-
чивость звучаний, которая приводит в действие механизм вырав-
нивания, нарушает действие этого механизма еще до того, как
полностью завершены процессы выравнивания.
В качестве иллюстрации можно привести некоторые соотно-
шения в системе склонения нововерхненемецкого литературного
языка. В женском роде три основных типа склонения средне-
верхненемецкого языка основ на -i, -а и -п были сведены к двум
(см. § 154). Поскольку реликты согласного склонения и склоне-
ние основ на -и (ср., например, ср.-в.-нем. hant «рука», мн. число
hende, hande, handen, hende) постепенно примкнули к склоне-
нию основ на -i, могли бы возникнуть две простые и четко раз-
личающиеся между собою схемы: 1. Ед. ч. без -е, мн. ч. с -е и
в некоторых случаях с умлаутом (Bank «скамья» — Banke, Fin-
sternis «темнота» — Finsternisse). 2. Ед. ч. -е, мн. ч. -en (Zunge
«язык» — Zungen). В эти схемы, однако, не укладываются
вполне прежде всего многосложные основы на -ег и -el (Mut-
ter «мать» — Mutter; Achsel «плечо» — Achseln), у которых по
общему правилу, установившемуся уже в средневерхненемец-
ком, отпало конечное -е повсюду, где оно только было. Эти
слова еще не были бы большой помехой, если бы, помимо них,
многие существительные женского рода не утратили конечное
-е в ед. ч.; к ним относятся все многосложные существительные
па -inn и -ung и многие односложные, такие, как Frau «жен-
272
шина», Huld «милость», Kost «пища» = ср.-в.-нем. frouwe, hulde,
Rosie и т. д. Первоначально, по-видимому, у всех двухсложных
существительных женского рода на -е возникли параллельные
формы в зависимости от их различного положения внутри слово-
сочетания, и наступившее затем выравнивание привело в разных
случаях к различным результатам. Кроме того, здесь надо при-
нять во внимание борьбу между южнонемецкими и средне-
немецкими диалектами за господство в литературном языке.
Как бы то ни было, появилось новое несоответствие Zunge —
Zungen, но Frau — Frauen, воспрепятствовавшее отчетливому
разграничению обоих основных типов: Frau примыкает в един-
ственном числе к Bank, во множественном числе — к Zunge.
Вновь возникшая путаница, впрочем, послужила толчком к даль-
нейшему выравниванию. Соприкосновение между типом Frau и
типом Bank привело к тому, что большинство слов) принадлежав-
ших к последнему типу, примкнули к первому; ср. Burg
«замок» (мн. ч. Burgen = ср.-в.-нем. biirge), Flut «прилив»,
Welt «мир», Tugend «добродетель» и т. д., все слова на -heit,
-keit, -schaft. Таким образом, мог бы возникнуть единый тип
образования множественного числа на -еп(п); различие сохра-
нилось бы только в единственном числе между словами с -е и
без -е. Но развитие не достигло своего завершения, и значитель-
ные реликты старого склонения основ на -i все еще нарушают
единообразие.
Вполне аналогичные наблюдения можно сделать и над
именами существительными мужского и среднего рода с тем
только отличием, что в своем развитии они подверглись дей-
ствию еще большего числа факторов, вносивших путаницу.
Здесь также возникла тенденция к образованию четкого раз-
личия в склонении между существительными без -е и существи-
тельными с -е в им. п. ед. числа (Arm «рука» — Arme, Wort
«слово» — Worte, но Funke «искра» — Funken, Auge «глаз» —
Augen); препятствием опять-таки послужило отпадение -е
у части слов (Mensch «человек» — Menschen, Herz «сердце» —
Herzen).
§ 156.	Звуковое совпадение функционально различ-
ных форм осуществляется внутри этимологических групп. Так,
в древневерхненемецком переход конечного m после безудар-
ного гласного в п послужил причиной совпадения вторичных
окончаний 1-го и 3-го лица множественного числа: в более ран-
них источниках gabum — gabun, gabim— gabin, в более поздних
для обоих лиц — gabun, gabin. В большинстве случаев такое
совпадение было вызвано ослаблением полных гласных конеч-
ных слогов древневерхненемецкого и их превращением в едино-
образное е. Так, ср.-в.-нем. tage «день» = др.-в.-нем. tage (дат. п.
ед. ч.)—taga (им. п. мн. ч.)—tago (род. п. мн. ч.); ср.-в.-нем.
hanen «петух» =др.-в.-нем. hanin (род. п. ед, ч.)—hanun
]8 Зак. 606. Г, Пауль
273
(вин. п. ед. ч. и им. и впп. и. ми. ч.)—hanono (род. п. мн. ч.),
hanom (дат. и. мн. ч.), но и древневерхненемецкие формы ча-
стично уже заключают в себе совпадение ранее различных
форм. Выравнивание далеко не всегда распространяется на все
слова данного типа склонения или спряжения, обычно оно за-
трагивает лишь часть первоначально относившихся к нему слов;
ср., например, Tag — Tage — Tagen «день» с Sessel — Sessel —
Sesscln «кресло», Winter — Winter — Wintern «зима» и Wagen —
Wagen — Wagon «повозка». Между производными словами от
общей основы случаи совпадения являются более редкими, чем
между формами склонения или спряжения одного слова. По-
скольку такие производные слова часто уже сами по себе обра-
зуют целую систему форм, звуковое совпадение в этих случаях
может быть частичным в двух отношениях. С одной стороны, из
нескольких первоначально различных разрядов слов может
совпасть только часть слов. Так, в древневерхненемецком от
каждого прилагательного можно было образовать два слабых
глагола: непереходный на -ёп и переходный на -еп (=гот. -jan)
В средневерхненемецком оба класса полностью унифицирова-
лись в отношении окончаний, в корневом же слоге совпадение
было лишь частичным, так как большинство глаголов обоих
классов продолжали отличаться друг от друга благодаря нали-
чию или отсутствию умлаута; ср. leiden из leiden «становиться
неприятным» и leiden из leiden «причинять неприятность»,
richen «обогащаться и обогащать», niuwen «обновляться и об-
новлять» и в противоположность этому armen «становиться
бедным» — ermen «делать бедным», swaren «становиться тяже-
лым»— schwaeren «делать тяжелым». С другой стороны, звуко-
вое совпадение обычно не распространяется на все формы двух
родственных слов. В нововерхненемецком schmelzen «плавить,
таять» совпали два глагола, которые в средневерхненемецком
были совершенно различными словами: schmelzen (с откры-
тым е), сильный и непереходный глагол, и schmelzen (с закры-
тым е), слабый и переходный. Совпадение распространилось
лишь на формы настоящего времени, да и то за исключением
2-го и 3-го лица ед. числа индикатива и 2-го лица ед. числа
императива: schmilzt, schmilz — schmelzt, schmelze.
§ 157.	Звуковое совпадение функционально различных форм
нередко приводит к дальнейшим изменениям. Так, например»
звуковое тождество может стать настолько привычным, что его
переносят на случаи, в которых оно еще не возникло в резуль-
тате фонетического развития. В древневерхненемецком спряже-
нии вследствие перехода конечного m в п произошло совпаде-
ние форм 1-го лица мн. числа и 3-го лица мн. числа (gabun
из gabum — gabun); исключение составляло лишь настоящее
время изъявительного наклонения, где различие между фор-
мами 1-го лица мн. числа и 3-го лица мн. числа сохранилось
еще в начале средневерхненемецкой эпохи: geben — gebent. Это
274
различие было устранено первоначально в средненемецких,
а затем и в южнонемецких диалектах, как уже было отмечено
выше, благодаря уподоблению 3-го лица мн. ч. индикатива пре-
зенса 3-му лицу мн. числа претерита и конъюнктива. Устранению
этого различия способствовал, вероятно, также и тот факт, что
сходство 1-го лица мн. числа с 3-м лицом мн. числа стало уже
привычным. Привычность этого сходства, несомненно, послу-
жила причиной того, что в алеманском диалекте с XIV в. формы
на -ent стали использоваться и для 1-го лица мн. числа. Устра-
нение различия между 1-м лицом мн. числа и 3-м лицом мн.
числа имело место и в современном литературном языке. Здесь
в форме sind слились две средневерхненемецкие формы sin —
Sint; в верхнесаксонском, наоборот, форма sein стала выступать
и в качестве 3-го лица мн. числа. Другим примером этого рода
явлений может служить унификация именительного и винитель-
ного падежей в немецком языке. В прагерманском оба этих
падежа у существительных мужского и женского рода остава-
лись в большинстве случаев еще различными. Сходство форм
этих падежей, по-видимому, имело место только во множествен-
ном числе основ на -а- женского рода (гот. gibos «дары»,
др.-исл. gjafar). В древневерхненемецком, как и во всех прочих
западногерманских диалектах, благодаря отпадению конечного
s, им. п. ед. числа основ на -о, -i, -и и консонантных основ, за
исключением так называемого слабого склонения, совпал
с вин. п. (fisc «рыба», balg «мех», sunu «сын», man «муж» = гот.
fisks — fisk, balgs — balg, sunus — sunu и др.-исл. fiskr — fisk,
belgr — belg, sonr — son, mai)r — mann); звуковое совпадение
произошло, далее, в им. и вин. падежах множественного числа
слабого склонения (hanun, zungfln — прагерм., вероятно, *hano-
niz — *hanonz). Это послужило толчком к дальнейшему вырав-
ниванию. Форма им. п. мн. числа основ на -о, -i, -и, а также
консонантных основ проникла в вин. п.; таким образом здесь
установилось такое же положение, что и в единственном числе:
taga «дни», balgi (belgi) «меха», suni «сыновья» = гот. dagos —
dagans, balgeis — balgins, sunjus — sununs и др.-исл. dagar —
daga, belgir — belgi, synir — sunu (sonu). В соответствии с зву-
ковыми законами в древневерхненемецком следовало бы ожи-
дать формы вин. п.: *tagun, *balgin, *sunun. У существительных
с основой на согласную выравнивание произошло также в гот-
ском и в древнеисландском языках; предполагаемое прагерм.
*manniz — *mannunz = др.-в.-нем. man — *mannun, первая
форма здесь вытеснила последнюю. У прилагательных и у из-
меняющихся по родам местоимений форма именительного
падежа также проникла в вин. п.: blinte(а), die(dia) «слепые» =
гот. blindai — blindans, Joai—plans «эти». У существительных
женского рода с основами на -а, наоборот, фонетическое сход-
ство обоих падежей во множественном числе вызвало выравни-
вание в единственном числе. Первоначально обе формы, форма
18*	275
именительного падежа и форма винительного падежа, употреб-
лялись безразлично, одна вместо другой, впоследствии е иолом
утвердилась форма винительного падежа, тогда как форма име-
нительного падежа стала употребляться лишь в ограниченном
числе случаев и постепенно полностью исчезла. В то время как
англосаксонский различает jiefu—^iefe «дар», аг — аге «честь»,
в древневерхненемецком выступают только формы вин. п. geba
«дар» и era «честь» и параллельно как им. и вин. п. halba «сто-
рона, направление» и halb, wisa «способ» и wis и т. д. В ново-
верхненемецком в женском роде слабого склонения прилага-
тельных форма винительного падежа была вытеснена формой
именительного: lange «длинная» = ср.-в.-нем. lange — langen;
а форма им. п. женского рода артикля была вытеснена формой
вин. п.: die = ср.-в.-нем. diu — die; и уже в средневерхненемец-
ком форма им. п. siu «она» уступила место форме вин п. sie.
В рейнскофранкском и алеманском диалектах, наконец, мы
сталкиваемся с употреблением формы именительного падежа
артикля der в функции винительного падежа.
Если совпадение первоначально несходных падежных форм
становится весьма распространенным, то оно может послужить
толчком к полному или частичному исчезновению реликтовых
форм, не затронутых выравниванием, как это произошло
в английском и романских языках. Так, вновь возникают формы,
представляющие собой чистую основу, как это было в эпоху,
предшествующую образованию падежной системы; эти формы
неправильно называют именительным или винительным паде-
жами.
§ 158.	Благодаря частичному совпадению форм родственных
слов ощущение различия этих слов часто притупляется, в силу
чего легко смешиваются между собой также и несовпавшие
формы. Частичное совпадение ср.-в.-нем. эглёкеп «плавиться,
таять» и smelzen «плавить», о котором упоминалось выше, при-
вело к тому, что сильные формы schmilzt, schmolz, geschmolzen
стали употребляться также в переходном значении, а слабые
формы почти совершенно вышли из употребления. Подобным
же образом слабые формы глагола verderben «губить, гибнуть»,
которые первоначально лишь одни и могли выступать в пере-
ходном значении, были вытеснены сильными формами, перво-
начально только непереходными; слабые же формы этого гла-
гола употребляются теперь лишь в значении «морально губить
или гибнуть». У глаголов quellen «течь — размачивать», schwel-
1еп «вздуваться — надувать», loschen «потухать — тушить» раз-
личие в настоящее время еще сохранилось как языковая норма,
однако слабые формы от глагола loschen встречаются иногда
в непереходном значении, например es loscht das Licht der
Sterne «потухает свет звезд» (Шиллер). У глаголов quellen
и schwellen смешение осуществляется в обоих направлениях:
например, dem das frischeste Leben entquellt «из которого исте-
276
хает юная жизнь» (Гете)—gleichwie ein Born sein Wasser
quillt «подобно тому, как родник источает свою воду» (Лютер);
schwelle, Brust «вздымайся, грудь» (Гете); die Haare schwellten
«волосы встали дыбом» (Тик)—die Ehrsucht schwillt die Brust
«честолюбие вздымает грудь» (Гюнтер), was ist, das mit Sehn-
sucht den Busen dir schwillt «что наполняет твою грудь тоской»
(Ц. Вернер), Seifenblasen, die mein Hauch geschwollen,
букв, «мыльные пузыри, которые надуло мое дыхание»
(Ша миссо).
ГЛАВА XII
ВЛИЯНИЕ ИЗМЕНЕНИЯ ФУНКЦИИ НА ОБРАЗОВАНИЕ
ПО АНАЛОГИИ
§ 159.	Включение отдельных слов, форм слов и синтаксиче-
ских сочетаний в ту или иную языковую группу всегда обусло-
влено их функцией. Поэтому изменение функции может вызвать
переход языкового элемента в другую группу. Войдя в новую
группу, языковые элементы становятся причастны ее творческой
силе. В результате этого возникают новообразования по анало-
гии в таких направлениях, которые совершенно неожиданны
с точки зрения происхождения соответствующей формы слова
или типа сочетания.
Приведем в качестве иллюстрации следующие примеры.
§ 160.	Превращение имени нарицательного в имя собствен-
ное обусловливает соответствующее изменение в склонении; ср,
формы вин. и дат. падежей Miillern, Schneidern, Beckern и т. д.
Как следствие христианского монотеизма в древневерхненемец-
ком от слова got «бог» был образован вин. п. gotan по аналогии
с собственными именами. С этим можно сопоставить формы
вин.-дат. п. Vatern, Muttern, которые употребительны в Берлине.
После образования фамилий имя и фамилия начали воспри-
ниматься как единое целое. Поэтому мы имеем в род. п. Fried-
rich Miillers, но пока Muller «мельник» воспринималось еще как
прозвище по роду деятельности, надо было говорить Friedrichs
AAiillers. С тех пор как предлог von, служивший первоначально
указанием на происхождение из определенной местности, стал
употребляться для обозначения принадлежности к дворянству,
он также был включен в состав имени, и отсюда род. п. (Karl)
von Rottecks (а не Karls von Rotteck). В Швейцарии, где фами-
лии типа Von der Miihl [букв, «с мельницы»], Auf der Mauer
[букв, «на стене»] не являются редкостью, основное ударение
в них падает теперь на предлог — как следствие того, что все
сочетание воспринимается как одно слово. Аналогичным обра-
зом обстоит дело и с топонимикой: Amsteg [букв, «на тропинке»],
Imhof [букв, «во дворе»].
§ 161.	В латинском языке слово decemviri первоначально не
имело никакого другого значения, кроме как «десять мужчин».
После того как это слово стало употребляться в качестве обо-
значения определенной коллегии, единственное число decemvir
278
превратилось в название отдельных членов этой коллегии.
Таким же путем образовались: der Siebenschlafer из die sieben
Schlafer «семь сонливцев» (по легенде), ср.-в.-нем. der zwelfbote
«апостол» из die zwelf boten «двенадцать вестников».
Если сложное слово не воспринимается более как таковое,
от него начинают образовываться формы по аналогии с про-
стыми словами. Ср. причастие gefressen [от глагола fressen
«есть, пожирать»] (в ср.-в.-нем. еще frezzen, так как этот глагол
представляет собой результат сложения *fr = гот. fra- и ezzen),
geblieben [от глагола bleiben «оставаться»] (ср.-в.-нем. beliben),
gegonnt [от глагола gonnen «не завидовать»] (gan «я не зави-
дую» из *ga-an), южно- и восточнофранкское gepalde к palde =
behalten «удерживать, сохранять». Подобным же образом
в древнегреческом появление наряду с хаПтрооу [от глагола
хаЭсбоо) «сплю»] формы exa&suoov объясняется тем, что простои
глагол s'jogj стал неупотребительным.
§ 162.	Полностью субстантивированное прилагательное мо-
жет образовывать свои формы по аналогии с исконными суще-
ствительными. Так, Greis «старик» и Jiinger «ученик, последова-
тель», которые первоначально были закономерно субстантивиро-
ванными прилагательными слабого склонения, перешли в силь-
ное склонение. От них образуются производные женского рода
Greisin, Jiingerin, а также и от других субстантивированных
прилагательных — Fiirstin «княгиня», Obristin «супруга полков-
ника», Gesandtin «супруга посла»; встречаются также Bekanntin,
Verwandtin и др. вместо die Bekannte «знакомая», die Verwandte
«родственница».
Древнегреческие наречия на первоначально представляли
собой падежную форму от основ на -о. После того как они вы-
пали из системы склонения и элемент -ш; начал восприниматься
как словообразовательный суффикс, он смог распространиться
и на другие основы, которые в своем склонении не подверглись
никакому влиянию со стороны основ на -о; ср. «сладко»,
awcppovoj; «разумно» и т. д. Так же обстоит дело и с древне-
верхненемецким суффиксом наречия -о, который из основ на -о
попал в старые основы на -i, -u: kleino «изящно, тонко», harto
«твердо, крепко» по аналогии с Hobo «любезно, мило» и т. д.
В нововерхненемецком имеется значительное число наречий,
которые по своему происхождению являются формами род. п.
ед. числа имен: falls «в случае», rings «вокруг», rechts «на-
право», stracks «прямо», blindlings «слепо». Звук s здесь уже
давно не воспринимается как признак родительного падежа,
он выступает теперь как суффикс наречия. В результате этого
в нововерхненемецком s было перенесено на другие наречия,
которые по своему происхождению также являются падежными
формами имен или сочетаниями предлога с падежной формой,
но уже не воспринимаются как таковые и полностью включены
в категорию наречия; ср. allerdings «конечно» (из aller Dinge
279
род. п. мн. ч.), schlechterdings «безусловно», jenseits «по ту сто-
рону», diesseits «по эту сторону» (ср.-в-нем. jensit вин. п. ед. ч.),
abseits «в стороне» (из ab Seite), hinterrucks «сзади», в XVII в.
также hinterriickens (из более раннего hinterriick, hinterrucken),
unterwegs, unterwegens «по пути» (из unter Wege, unter Wegen),
vollends «совершенно» (ранее vollen, vollend) и т. д. Превраще-
ние звука s из падежного окончания в элемент словообразова-
ния позволило перенести его в производные слова: desfallsig
«относящийся к данному случаю», allenfallsig «возможный».
Ганс Сакс образует сравнительную степень fliichser к flags
«мигом». Это является следствием того, что падежная форма
существительного примкнула к наречиям, образованным от при-
лагательных, поскольку первоначально только наречия, образо-
ванные от прилагательных, могли иметь степени сравнения.
§ 163.	Если синтаксическое сочетание слилось в лексическую
единицу, то дальнейшая судьба этого нового слова будет пол-
ностью определяться аналогией с простыми словами. В различ-
ных языках встречаются слова, возникшие в результате слияния
местоимения с частицей. Склонение в них по образцу простых
слов может быть перенесено с середины слова на конец. Плавт
еще образует от i-pse «сам» вин. п. eumpse, eampse, аблатив
eopse, eapse; впоследствии эти формы были заменены формами
ipsum и т. д. Подобное же развитие проделало германское
местоимение, соответствующее нем. dieser, представляющее
собой сочетание артикля с частицей se. С наибольшей полнотой
это развитие прослеживается по древнеисландским руническим
формам. Значительному обогащению языка способствует тот
факт, что от сложных слов, возникших в результате объедине-
ния словосочетаний, образуются такие же производные формы,
как и от простых слов, и что сложные слова наравне с простыми
могут служить составными частями новых сложных слов; ср.
Uberwinder «победитель», Uberwindung «преодоление», ergiebig
«плодородный», befahrbar «проезжий», gedeihlich «цветущий»,
Betriibnis «печаль», Gefangenschaft «плен», Befangenheit «сму-
щение»; edelmannisch «по-дворянски», hochmiitig «высоко-
мерно», jungfraulich «девственный», landesherrlich «суверенный»,
Landsmannschaft «землячество», Grossherzogtum «великое гер-
цогство», Barenhauter «лежебока», Kindergartnerin «воспита-
тельница в детском саду»; sofortig «немедленный», bisherig
«прежний», jenseitig «противоположный»; Rotweinflasche «бу-
тылка красного вина», Ganseleberpastete «паштет из гусиной
печени»; Uberhandnahme «усиление», Vorwegnahme «предупре-
ждение», Zuriicknahme букв, «взятие обратно».
§ 164.	Нередко форма склонения или спряжения засты-
вает, переходя в своем употреблении за пределы первоначаль-
ной функции L Нем. selber «сам» является им. п. ед. числа м. р-
1 Ср. Brugmann, Ein Problem der homerischen Textkritik, стр. 119 иле,
280
ti вместе с тем род. и дат. п. ед. числа ж. р., а также род. п.
мн. числа старого прилагательного selb, которое как прилага-
тельное сохранилось лишь в derselbe «тот же самый». Равно-
значное selbst восходит к более раннему selbes и является
им. и вин. п. ед. числа ср. р. и одновременно род. п. ед. числа м. и
ср. р. того же слова. В средневерхненемецком это прилагательное
склонялось частично по слабому, частично по сильному скло-
нению и согласовывалось в роде, числе и падеже с тем словом,
к которому оно относилось: im selben, ir selber, sin selbes и т. д.
Если сохранившиеся в средневерхненемецком формы проникли
в такие сочетания, где следовало ожидать других форм, то это,
по-видимому, явилось следствием того, что данное слово не вос-
принималось более как прилагательное. Поскольку selber сохра-
нило за собой только функцию энергичного отождествления, эту
форму стали употреблять во всех тех случаях, когда такое ото-
ждествление надо было выразить. Аналогичным образом обстоит
дело с диалектальным halber «наполовину»: die Nacht ist halber
hin «ночь наполовину прошла», es ist halber eins «сейчас поло-
вина первого»; и с einander «друг друга» (в древневерхненемец-
ком было еще правильное склонение: ein anderan, ein andermo
и т. д.). В средневерхненемецком можно было еще сказать bei-
der des vater und des sunes «обоих, отца и сына», где сочетание
des vater und des sunes стояло в аппозитивном отношении
к beider. Но более обычным уже было beide des vater und des
sunes. Здесь форма им. n. beide является застывшей формой,
поскольку происхождение конструкции уже более не осознается
и по своей функции beide — und приближается к современному
немецкому sowohl — als auch «как—так и». В латинском языке
форма им. п. quisque «каждый» в синтаксическом сочетании
с возвратным и возвратно-притяжательным местоимением пере-
шла за пределы своего первоначального употребления, напри-
мер multis sibi quisque imperium petentibus «тогда как многие
стремились к власти, каждый для себя». У Плавта встречается
praesente testibus «в присутствии свидетелей» вместо praesenti-
bus, у Афрания absente nobis «в нашем отсутствии», отсюда
видно, что соответствующие формы причастий приблизились
по своей функции к предлогам. Сочетания типа agedum confcrte
«эй! сносите», agedum creemus «давайте же изберем!» появи-
лись в результате того, что age [букв, «двигай»] воспринима-
лось в этих случаях уже не как 2-е лицо ед. числа повелитель-
ного наклонения, а просто как побуждающий оклик. Аналогич-
ным образом др,-гр. ays «веди» стоит перед множественным
числом, точно так же «скажи», ^ере «принеси», 13эб
«смотри»’; ср. в латинском cave dirumpatis «остерегайтесь, не
разбейте!» (Плавт) и т. п. В немецком обиходном языке warte
mal «подожди-ка» иногда употребляют при обращении ко мно-
1 Ср. Brugmann, указ, соч., стр. 12-1.
281
гим лицам или к одному лицу, к которому обычно обращаются
на «Вы». В раннем нов.-в.-нем. siehe «смотри» также употреб-
лялось при обращении ко многим лицам. Совершенно застыв-
шими формами являются франц, voici «вот, здесь», voila «вон,
там». В позднедревнегреческом to^sXov и й?еХе употреблялись
безотносительно к лицу или числу как союзы. Нем. лиг «только»
возникло из enwsere «разве только». Форма enwaere употребля-
лась вместо enwaerest, enwaeren, ensi, ensin и т. д.
Точно так же в позднем средневерхненемецком местоимение
sich в тех случаях, когда оно зависит от предлога, проявляется
в предложениях, подлежащее которых представляет собой 1-е
пли 2-е лицо1. Это является следствием того, что сочетания
типа fiber sich или unter sich не осознаются более в своих со-
ставных частях, а воспринимаются в значении «ввысь» или
«вглубь»; ср. совр. нем. vor sich gehen «происходить» и an und
fiir sich «само по себе». Поэтому такие сочетания употребляются
даже там, где они соотносятся не с подлежащим, а с каким-
либо косвенным падежом: например, heb hinten fiber sich das
Gias «подыми стакан ввысь» (Уланд, Народные песни).
Таким же застывшим сочетанием является seiner Zeit «в свое
время»; ср., например: die Jugend ist unternehmend, wir sind es
seiner Zeit auch gewesen «юность предприимчива, и мы в свое
время были такими» (Хаклендер). Застывшие сочетания пред-
ставляют собой также и лат. suo loco «в должном месте», sua
sponte «сам собой», suo nomine «от своего имени». У римских
юристов можно встретить сочетание типа si sui juris sumus «если
мы самостоятельны». В древнеисландском с помощью возврат-
ного местоимения были образованы средний и страдательный за-
логи глаголов. При этом -sk, восходящее к sik, позднее z, перво-
начально относившееся только к 3-му лицу, было перенесено на
2-е, а затем и на 1-е лицо, например lukomz «кончаюсь» вместо
более раннего lukomk (= *liiko-mik); z воспринималось не
в своем первоначальном значении, а как признак среднего или
страдательного залога. В очень многих южно- и средненемецких
диалектах sich употребляется как возвратное местоимение по от-
ношению к 1-му лицу мн. числа, а иногда и по отношению
ко 2-му лицу. Обычно все же употребление sich ограничивается
1-м лицом мн. числа. Это объясняется, по-видимому, сходством
глагольных форм 1-го и 3-го лица мн. числа2. В баварских
диалектах притяжательное местоимение sein употребляется по
1 Ср. Brugmann, указ. соч.
2 Я не могу присоединиться к высказанному Бругманом, указ, соч.,
стр. 123, взгляду, что это sich восходит к unsich «нас», так как форма unsich
была утрачена еще до того времени, когда возникло такое употребление
sich. С мнением В а й и х о л ь д a, Bair. Gram., § 359, и Шухардта, Slawo-
deutsches, стр. 107, относительно славянского влияния также нельзя согла-
ситься, если принять во внимание область распространения этого явления.
282
отношению к женскому роду и множественному числу. Ср.
S с h m е 11 е г, стр. 198.
§ 165.	У Плавта встречаются сочетания глаголов perirc, depe-
rire, demori «погибать, умирать» в значении «быть смертельно
влюбленным» с дополнением в винительном падеже; у Верги-
лия, Горация и других можно встретить в таком же сочетании
глагол ardere «гореть, пылать» в значении «быть воспламенен-
ным любовью к кому-либо». Такое управление явно возникло
под влиянием глагола а таге «любить», так как в своем мета-
форическом употреблении эти глаголы приблизились к значению
атаге. Отсюда можно было бы, пожалуй, сделать вывод, что
в этом употреблении исконное значение данных глаголов,
по крайней мере в поэтическом языке, уже несколько поблекло.
Если бы их исконное значение ощущало-сь еще в полной мере,
такое смешение типов управления было бы, вероятно, невоз-
можно. В данном случае, впрочем, многое можно отнести за
счет поэтической вольности. Другое дело — обычная прозаиче-
ская речь. Нередко и здесь то или иное слово заменяет тип
управления, соответствующий его исконному значению, на
другой тип в результате влияния со стороны какого-либо
определенного слова или целой группы слов, к которым оно
со временем приблизилось по значению. Тут изменение
конструкции является безошибочным критерием потуск-
нения исконного значения слова. В частности,
в этом нередко проявляется утрата связи с чувственным
образом, который первоначально ассоциировался с данным
словом.
В этом отношении особенно показательны некоторые слож-
ные слова, одним из компонентов которых являются наречия
места. Первоначально einwirken «воздействовать» и Einwirkung
«воздействие» сочетались с предлогом in, и такое сочетание
было обычным для XVIII в. Ср. sobaid Kunst und Wissenschaft
in das Leben einwirkt «как только наука и искусство начинают
оказывать воздействие на жизнь» (Гете); durch die Einwirkung
in gewisse Werkzeuge «благодаря воздействию на определенные
органы чувств» (Гарве). В настоящее время, подобно простому
wirken «действовать», эти слова сочетаются с предлогом auf, й
это доказывает, что в психике уже не возникает чувственный
образ, который должно вызывать ein. Такая же замена имела
место и при Einfluss «влияние», ср. Folgen, die in ihre Gliickse-
ligkeit einen notwendigen Einfluss haben sollen «последствия,
которые должны оказать необходимое влияние на ее счастье»
(Лессинг), Gesundheit ist ein Gut, welches in alles Einfluss hat
«здоровье — это благо, оказывающее влияние на все» (Гарве);
такое управление было в XVIII в. общеупотребительным (также
и при einfliessen «оказывать влияние» раньше могло быть in и
auf); einschranken «ограничивать», ср. es hat langst aufgehort in
die engen Grenzen eingeschrankt zu sein «оно уже давно перестало
283
заключаться в узкие пределы» (Лессинг) и т. д.; Eindruck
«впечатление», ср. die Nahe des schonen Kindes musste wohl in
die Seele des jungen Mannes einen so lebhaften Eindruck machen
«близость прекрасного ребенка должна была, пожалуй, произ-
вести столь живое впечатление на душу молодого человека»
(Гете); welchen tiefen Eindruck er, auf mein ganzes Leben, in
mein Herz gemacht hat «какое глубокое впечатление он оставил
на всю мою жизнь в моем сердце» (Миллер); еще более чув-
ственный образ um durch das Grosse dieses Todes einen unaus-
loschlichen Eindruck seiner selbst in das Herz seiner Spartaner zu
graben «чтобы величием этой смерти оставить неугасимое впе-
чатление о себе в сердцах своих спартанцев» (Шиллер), но уже
у Лессинга Einfluss сочетается с предлогом auf; eingehen
«входить (в положение дела)»; ср. da ich in alles einging
«так как я входил во все» (здесь auf было обычным уже
в XVIII в.). Сочетание abgeneigt «нерасположенный» и Abnei-
gung «нерасположение» с предлогом gegen или, как у более
ранних писателей, с предлогом vor не может быть исконным;
первоначально эти слова сочетались только с предлогом von; ср.
abgeneigt von der bessren Meinung «нерасположенный к лучшему
мнению» (Лессинг), Abneigung von den Erdentochtern «нераспо-
ложение к дочерям земли» (Виланд), Abneigung von alten litera-
rischen Handeln «нерасположение к старым литературным ссо-
рам» (Гете). Наиболее ранний пример на сочетание nachdenken
liber «размышлять о» приводится в DWb из «Дон Карлоса»
Шиллера; обычным же в XVIII в. и даже в начале XIX в. было
сочетание этого глагола с дополнением в дательном падеже без
предлога (дат. здесь зависит от nach), например um ihren Brie-^
fen nachzudenken «чтобы обдумать ее письма» (Николаи); ich^
dachte der Ursache nach «я думал о причине» (Гете); und dachte
manchen Dingen nach «и размышлял над некоторыми вещами»
(Френсен); аналогичным образом обстоит дело и с глаголом
nachsinnen «размышлять»; ср. als wenn sie einem grossen Streicli
nachsanne «как если бы она думала о большой проказе» (Гете), 1
oft sinn’ ich meinen eignen Worten nach «часто я размышляю над/
моими собственными словами» (Грильпарцер).
Если теперь говорят sei mir willkommen in meinem Hause
«будь желанным гостем в моем доме», то ясно, что вторая со: -
ставная часть слова willkommen не воспринимается более как/
причастие от глагола kommen «приходить». Пока такое вое- ;:
приятие имело место, willkommen сочеталось с указанием на* '
правления, например willekomen her in Guntheres lanth
«добро пожаловать сюда в страну Гунтера» , (Песнь о Нибе-
лунгах).
Сочетание vergniigt fiber etwas «радоваться чему-либо» воз-1
никло по аналогии с сочетанием froh liber etwas и т. п.; эта кон-
струкция показывает, что vergniigt не воспринимается более как
причастие от глагола vergniigen «удовлетворять»; синтаксиче-
284
ская связь такого причастия со словом, обозначающим средство,
должна была бы осуществляться с помощью предлога mit; такое
сочетание было действительно употребительным, пока vergniigt
сохраняло свое первоначальное значение; у Виланда обе кон-
струкции употребляются еще параллельно: Tag meines Lebens
hab ich niemand fiber das Werk eines andern so vergniigt gesehen,
als er es mit dem Oberen war «в течение всей моей жизни
я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так радовался труду дру-
гого человека, как он радовался Оберону». Подобным же обра-
зом sich bekiimmern «заботиться», bekiimmert «озабоченный»
в настоящее время сочетаются только с urn, тогда как в XVI и
XVII вв. было обычным сочетание этих слов с предлогом mit;
ср. из Симплициссимуса: mit Schulpossen sich nicht viel zu be-
kiimmern, букв, «не заниматься много школьными шалостями»;
weil Mercurius mit allerhand Staatsgeschaften bekiimmert war
«так как ЛАеркурий был занят различными государственными
делами». У Мурнера еще встречается vnd hindern jn von synem
gliick «и воспрепятствовать его счастью» в соответствии с эти-
мологическим значением hindern «теснить назад»; сочетание же
этого глагола с предлогом ап свидетельствует о появлении
отвлеченного значения. Радикальное преобразование претерпело
управление глагола verehren «почитать, дарить»; первоначально
в соответствии с этимологическим значением этого глагола
говорили: einen womit verehren «почтить кого-либо чем-либо»;
однако после того, как он получил значение «дарить», его
управление подверглось влиянию со стороны глагола schen-
ken и т. п.
Выражение quin conscendimus equos букв, означает' «почему
же мы не садимся на коней», но оно получило смысл «давайте
сядем же на коней»; в результате такого переосмысления воз-
никли сочетания quin с глаголами в повелительном наклонении
и в побудительном конъюнктиве, например quin age istud
«давай-ка, делай это», quin experiamur «давайте же, попро-
буем». Подобным же образом ср.-в.-нем. wan fiirchtent si den
stap, букв, означающее «почему они не боятся палки», по
смыслу приближается к «пусть они боятся палку»; в результате
этого появляется сочетание wan с конъюнктивом претерита,
употребляемом обычно для выражения желания без вводящего
союза: например wan haste ich iuwer kunst «о, если бы я обладал
вашим искусством». Подобным же образом, вероятно, можно
объяснить сочетание стар.-франц. car(=quare) «почему» с гла-
голами в условном и повелительном наклонении (ср. Diez, III,
214).
Др.-гр. o'jxouv первоначально означало «не правда ли?» и вво-
дило вопрос, на который ожидается утвердительный ответ.
Однако постепенно предложения, вводимые 067.097, стали вос-
приниматься как прямые утверждения. В результате этого
285
частица приобрела значение «итак, следовательно» и стала
употребляться в предложениях, которые совершенно нс могут
быть восприняты как вопросительные, например в сочетании
с повелительным наклонением; cp.o^xouv	fie au&i; i? w
«итак, приведи меня снова в жизнь» (Лукиан) *. Совершенно
аналогичное развитие проделало санскр. па-nu1 2. Первоначально
оно, подобно лат. поппе «разве не?», вводило вопросительные
предложения, впоследствии же, в результате того, что такие
вопросительные предложения были переосмыслены и стали вос-
приниматься как утвердительные, это слово приобрело значение
«все же» и стало употребляться также в побудительных пред-
ложениях; ср. пали ucyatam «все же должно быть сказано».
Оборот Асе. с. Inf. первоначально употреблялся только в со-
четании с переходным глаголом, и это положение сохранялось
до тех пор, пока входящее в оборот существительное в вини-
тельном падеже воспринималось как непосредственно зависящее
от глагола в личной форме; см. гл. XVI. Однако после того, как
произошел сдвиг в восприятии и оборот Асе. с. Inf. стал осмыс-
ляться как зависимое предложение, а существительное в вини-
тельном падеже — как его подлежащее, появилась возможность
для распространения конструкции далеко за первоначальные
пределы. Так, в латинском языке встречаются сочетания обо-
рота Асе. с. Inf. с глаголами, которые не являются переходными,
такими, как gaudere «радоваться», dolere «страдать», с выраже-
ниями типа magna in spe sum «пребываю в большой надежде»,
spem habeo «имею надежду» и т. д. Далее, в очень многих слу-
чаях Асе. с. Inf. выступает как подлежащее в сочетании с licet
«можно», accidit «случается», constat «известно» и т. д., в соче-
тании с fas est «подобает», jus est «разрешается», при страда-
тельных формах глагола наряду с оборотом Norn. с. Inf.; ср. поп
mihi videtur ad beate vivendum satis posse virtutem «мне не ка-
жется, что для счастливой жизни достаточно добродетели»
(Цицерон); Volcos et Aequos extra fines exisse affertum «Сооб-
щено, что вольки и эквы вышли за свои границы» (Ливий).
Оборот Асе. с. Inf. проникает, далее, в предложения, которые
зависят от другого такого же оборота, — прежде всего в сво-
бодно присоединенные относительные предложения, например
mundum censent regi numine deorum, ex quo illud natura conse-
qui «полагают, что мир управляется волей богов, из чего есте-
ственным образом следует то» (Цицерон), ср. D г а е g е г, § 447, 1.
Далее, он проникает в сравнительные предложения, например
ut feras quasdam nulla mitescere arte, sic immitem ejus viri ani-
mum esse, букв, «подобно тому, как некие звери никаким обра-
зом не смягчаются, так безжалостна была душа этого мужа»
(Ливий); addit etiam se prius occisum iri ab eo, quam me violaturn
1 Cp. Kiihner, Griech. Gram., II, 1, стр, 717.
2 На этот параллелизм указал мне Бругман.
286
jri «добавляет также, что он сам скорее будет им убит, чем мне
будет причинен вред» (Цицерон); ср. там же, 448. 1. 453. 2.
Далее, оборот Асе. с. Inf. проникает также в косвенный вопрос,
например quid sese inter pacatos facere, cur in Italiam non revehi
«что они делают среди усмиренных, почему не возвращаются
в Италию» (Ливий); ср. там же (450); и наконец, даже во вре-
менные и причинные предложения, например crimina vitanda
esse, quia vitari metus non posse «следует избегать преступлений,
так как избежать страха нельзя» (Сенека); ср. там же,
448,2,3. Аналогичные явления наблюдаются и в древнегрече-
ском языке. Сочетание инфинитива с винительным падежом
слова, выражающего субъект действия, стало настолько при-
вычным, что оно появляется и в тех случаях, когда инфинитив
субстантивирован с помощью артикля, в каком бы падеже он
НИ стоял. Ср. a hi ос тоэ v.7.Tj&T(vai Aazeoaqio'aoo; «виновный
в том, что лакедемоняне были побеждены», ota то ттр zoktv
«благодаря тому, что город был взят», чттёр тоэ таэта -ppsa&aC
«для того, чтобы этого не происходило».
§ 166.	Если два типа формообразования отчасти совпадают
по своей функции, то при некоторых традиционных синтаксиче-
ских сочетаниях могут возникнуть колебания относительно того,
какой тип лежит в их основе. Так, возникает переосмысление
сочетания, и это переосмысление направляет действие аналогии
по новому руслу.
Функция родительного приименного сходна с функцией атри-
бутивного прилагательного. В сочетаниях типа Hamburger Rauch-
fleisch «гамбургское копченое мясо», Kieler Sprotten «кильские
шпроты» первое слово по своему происхождению представляет
собой родительный падеж множественного числа от существи-
тельного, являющегося названием лица по местности, но воспри-
нимается оно скорее как прилагательное, производное от назва-
ния местности; во всяком случае, мы соотносим его непосред-
ственно с местностью, а не с лицом. Правда, отсутствие форм
склонения у этих слов указывает на то, что они не являются
настоящими прилагательными, но, с другой стороны, место,
которое занимает артикль в этом сочетании (das Hamburger
Rauchfleisch), свидетельствует о том, что родительный падеж
более не воспринимается здесь как таковой, так как в настоя-
щее время слово в форме родительного падежа не может быть
поставлено между артиклем и существительным. В древне-
верхненемецком недоставало притяжательного местоимения
к местоимению sie «она, они». Вместо него стали использовать
родительный падеж личного местоимения ira, iro. В средне-
немецком форма род. п. ir сохранилась, но спорадически она
уже воспринималась как прилагательное и склонялась по типу
прилагательных. В нововерхнепемецком это употребление стало
всеобщим, и так возникло современное немецкое притяжательное
287
местоимение ihr. Частичное совпадение функций существи-
тельных в форме родительного падежа с функцией прилага-
тельных в роли определения послужило, вероятно, толчком
к использованию существительных в родительном падеже по
образцу прилагательных в качестве именной части сказуемого;
ср. er ist des Todes «он умер», ег ist reines Herzens «Сх. чисто-
сердечен», so sind wir des Herrn (Лютер) и т. д. Такое употреб-
ление было, вероятно, свойственно уже индоевропейскому пра-
языку.
ГЛАВА XIII
СДВИГИ СООТНОШЕНИЙ В ГРУППАХ
ЭТИМОЛОГИЧЕСКИ РОДСТВЕННЫХ слов
§ 167.	Если все слова и формы, имеющие одинаковый корень,
расположить в соответствии с теми первоначальными законами
формообразования, которые обнаружены аналитическим мето-
дом старой сравнительной грамматики, то мы получим много-
образно расчлененную систему или целую систему малых
систем, которые в свою очередь вновь расчленяются на системы.
Уже отдельный, взятый сам по себе индоевропейский глагол
образует весьма сложную систему. Из глагольной основы раз-
вились различные временные основы, из каждой временной
основы — различные основы наклонений, а из них — формы раз-
личных лиц в обоих залогах. Аналитическая грамматика повсюду
стремится отделить формы, связанные ближайшим родством
по происхождению, от форм, связанных более отдаленной сте-
пенью родства, корневое слово—от производного; она не до-
пускает никаких скачков и проводит четкую грань между теми
словами и формами, которые непосредственно образованы
от данного слова, и теми, которые образованы от производного
слова. Языковому сознанию, однако, чрезвычайно часто свой-
ственно как раз такое распределение слов и форм, которое
является ошибочным с точки зрения аналитической грамматики.
Совершенно неизбежно, что с течением времени в психике
говорящих многократно изменяется то соотношение этимологи-
чески родственных форм, которое имело место в период, когда
эти формы были впервые образованы. В результате этого
образование по аналогии, основываясь на изменившейся группи-
ровке языковых элементов, выходит из колеи первоначальных
законов формообразования. Очень часто сюда присоединяются
вторичные совпадения звучаний и значений. Насколько важную
роль играет этот процесс в истории языка, можно показать
на ряде примеров.
§ 168.	В нововерхненемецком языке можно наблюдать ряд
имен действия мужского рода, унаследованных из глубокой
древности, рядом с которыми выступают соответствующие им
глаголы; ср. Fall «падение» — fallen «падать», Fang «ловля»—•
fangen «ловить», Schlag «удар» — schlagen «бить», Streit «спор»—
Streiten «спорить», Lauf «бег» — laufen «бежать», Sang «пение» —
19 Зак. 606. Г. Пауль	289
singen «петь». По своему происхождению имя здесь не является
производным словом от глагола, точно так же и глагол не обра-
зован от имени, но оба слова произведены непосредственно от
корня. Далее, бывают иногда случаи, когда наряду с именем
действия стоит образованный от него слабый глагол; ср. Hass
«ненависть» — hassen «ненавидеть», Krach «треск» — krachen
«трещать», Schall «звук» — schallen «звучать», Rauch «дым» —.
rauchen «дымиться», Ziel «цель» — zielen «целить», Mord «убий-
ство»— morden «убивать», Hunger «голод» — hungern «голо-
дать». В нововерхненемецком оба типа ничем не отличаются друг
от друга, и главным образом потому, что полностью утрачено
различие глагольных окончаний в формах презенса. Отношение
Schlag к schlagen кажется в настоящее время совершенно ана-
логичным отношению Hass к hassen. На этой основе теперь уже
от других глаголов, к какому бы типу спряжения они ни при-
надлежали, образуются имена путем простого отсечения оконча-
ний; ср. Betrag «итог», Ertrag «доход», Vortrag «доклад», Betreff
[in ~ «относительно чего-либо»], Verbleib «пребывание», Begehr
«требование», Erfolg «успех», Verfolg «ход, течение», Belang
«значение», Betracht «рассмотрение», Brauch «обычай», Gebrauch
«употребление», Verbrauch «потребление», Besuch «посещение»,
Versuch «попытка», Verkehr «движение, сообщение», Vergleich
«сравнение», Bereich «область», Schick «шик», Bericht «доклад»,
Verein «союз», Arger «досада» и т. д. В средневерхненемецком
наряду с существительным git «жадность» существовал образо-
ванный от него глагол gitesen «быть жадным». Этот глагол
в позднем средневерхненемецком в результате закономерного
фонетического развития перешел в geitzen, geizen «скупиться»,
и от него было образовано существительное Geiz «скупость,
жадность», которое вытеснило старое geit. Подобным же обра-
зом Blitz «молния» образовано от глагола blitzen «сверкать»,
более ранняя форма этого глагола blickezen представляет собой
производное слово от существительного Blick «взгляд», которое
первоначально имело также значение «молния» \
§ 169. В тех случаях, где имеются соответствующие друг
другу имя существительное и глагол, производное слово, обра-
зованное от одного из них, непременно соотносится также и
с другим, в результате чего это производное слово может пред-
ставляться языковому чутью в равной мере как отыменным,
так и отглагольным образованием. Такое отличное от первона-
чального соотношение может затем послужить толчком для
новообразований. В нем. суффикс -ig (др.-в.-нем. -ag и -ig)
использовался первоначально только для образования произ-
водных слов от имен. Но такие слова, как glaubig «верующий»!
streitig «спорный», gelaufig «беглый», по своей форме и значе-
1 Относительно аналогичных «обратных образовании» в венгерском сМ<
S i in о п у i, стр, 282.
290
нию находятся в такой же связи с глаголами glauben «верить»,
$treiten «спорить», laufen «бежать», как и с существительными
Glaube «вера», Streit «спор», Lauf «бег», а прилагательное irrig
«ошибочный» даже теснее примыкает к соответствующему гла-
голу, так как значение существительного 1гге «безумие» разо-
шлось со значением прилагательного. Что касается таких слов,
как gehorig «принадлежащий», abwendig «неверный», то лежа-
щие в их основе существительные или вовсе утрачены (ср.-в.-
нем. hore), или по крайней мере не являются более общеупотре-
бительными. Это послужило толчком к появлению некоторого
вдела прилагательных уже непосредственно образованных от
глаголов; ср. erbietig «готовый к чему-либо» (отыменное обра-
зование erbdtig), ehrerbietig «почтительный», freigebig «щед-
рый», ergiebig «плодородный», ausfindig [•—machen «находить»]
(вероятно, это слово все же примыкает и к ср.-в.-нем. fiindec),
zulassig «допустимый», riihrig «подвижный», wackelig «шаткий»,
dammerig «сумеречный», stotterig [~ е Sprache «заикание»];
abhangig «зависимый», по своему значению также может быть со-
поставлено не с существительными Hang «откос», Abhang «склон»,
а только с глаголом abhangen «зависеть». Подобным же образом
обстоит дело и с прилагательными на -isch, из которых по край-
ней мере neckisch «насмешливый», miirrisch «ворчливый», wet-
terwendisch «переменчивый» являются производными словами
от глаголов, образованными по образцу таких прилагательных,
как neidisch «завистливый», spottisch «насмешливый», argwoh-
nisch «подозрительный» и т. д. Нем. суффикс -ег (др.-в.-нем. -ari,
-eri; ср.-в.-нем.-жге, -ег), используемый в настоящее время как
средство образования имени деятеля от глаголов, первоначально
употреблялся только в отыменных образованиях; в современном
языке они представлены в существительных Biirger «гражда-
нин», МйПег «мельник», Schiiler «ученик» и во многих других
словах. Отыменное происхождение, несомненно, имеют такие
готские слова, как bokareis «ученый» от boka (во мн. ч.
«книга»), daimonareis «безумный» от «божество», mota-
reis «сборщик пошлин» от mota «пошлина», wullareis «сукновал»
от wulla «шерсть», 1 iu^areis «певец» от восстанавливаемого
•liuf»= др.-в.-нем. leod, нов.-в.-нем. lied «песня». Это дает осно-
вание полагать, что laisareis «учитель», sokareis «испытатель,
исследователь», по-видимому, также восходят не к глаголам
laisjan «учить» и sokjan «искать», а к восстанавливаемым
существительным *laisa = др.-в.-нем. 1ёга, нов.-в.-нем. lehre
«учение» и *soka = ср.-в.-нем. suoche «поиски». Оба последних
слова, однако, можно уже поставить в связь с глаголом. Точно
так же рядом с liuf>areis стоит глагол liufon «петь». Уже в древне-
верхненемецком появляются примыкающие к таким образцам
производные образования от глаголов. То, что отыменные
образования являются первоначальными, можно обнаружить
по таким примерам, как zuhtari «воспитатель», образованное от
19*
291
zulit «воспитание», а не от ziohan «тянуть, воспитывать», not-
numftari «разбойник»; ср. еще нов.-в.-нем. Wachter «сторож»,
Liigner «лгун» (из др.-в.-нем. kigina «ложь»), Redner «оратор»
(др.-в.-нем. redina «речь»). В тех случаях, когда корневой глас-
ный отыменного образования не совпадал с корневым гласным
презенса соответствующего глагола, наряду с отыменным часто
появлялось отглагольное новообразование; некоторые такие
пары сохранились вплоть до нововерхненемецкого; ср. Ritter
«рыцарь» — Reiter «всадник», Schnitter «жнец» — Schneider
«портной», Nather — Naher «портной», Mahder — Maher «ко-
сарь», Sanger — Singer «певец» (др.-в.-нем. только sangari),
Schilter как имя собственное = ср.-в.-нем. schiltaere — Schilderer
«живописец, рисовальщик вывесок». Древневерхненемецкие
существительные на -ida (гот. ii^a) первоначально образовыва-
лись, по-видимому, только от прилагательных и лишь в резуль-
тате вторичных связей стали образовываться от глаголов:
kisuohhida «поиски» от kisuohhen «искать», pihaltida «охрана»
от pihaltan «охранять», по образцу chundida «известность» —
chunden «возвещать» — chund «известный» и т. д.
Со словосложением дело обстоит точно так же, как с суф-
фиксацией. Постепенное переосмысление первого члена слож-
ного слова, который, будучи по происхождению именным, начи-
нает восприниматься как глагольный, и вызываемые этим
новообразования подробно разобраны у Остхофа к Так, напри-
мер, др.-в.-нем. waltpoto «управляющий», sceltwort «бранное
слово», betohus «молитвенный дом», spiloman «музыкант», fasta-
tag «день поста», wartman «дозорный», spurihunt «ищейка»,
erbireht «право наследования», которые содержат имена wait
(giwalt) «власть», scelta «брань, поношение», beta «молитва»,
spil «шутка, игра», fasta «пост», warta «вышка, сторожевая
башня», spuri «слежка», erbi «наследство», вступают в непосред-
ственную связь с глаголами waltan «господствовать», sceltaп
«бранить», beton «молиться, просить», spilon «играть», fasten
«поститься», warlen «внимательно смотреть, ожидать», spurien
«выслеживать», erben «унаследовать». Эти и подобные образо-
вания послужили основой для возникновения многочисленного
разряда сложных слов с глагольным компонентом на первом
месте: Esslust «аппетит», Trinksucht «страсть к пьянству»,
Schreibfeder «перо для письма», schreibfaul «ленящийся писать»
и т. д. Сюда относятся прежде всего многочисленные сложные
слова на -bar, -lich, -sam, -haft1 2. Теперь они, впрочем, восприни-
маются как производные слова и должны быть поэтому поста-
влены в один ряд с приведенными выше образованиями на -ig,
-isch; ср. wiihlbar «избираемый», unvertilgbar «неистребимый»,
1 Das Verbum in der Nominalkomposition im Deutschen, Griechischen, Sla
vischen und Romanischcn, Jena, 1878.
2 См. О c t x о ф, указ, сич., стр. 116,
292
unbeschreiblich «неописуемый», empfindlich «чувствительный»,
empfindsam «чувствительный», naschhaft «лакомый». Особенно
отчетливо обнаруживается переход у таких слов, как streitbar
«спорный», wandelbar «переменчивый», vereinbar «совместимый».
Streitbar может еще в одинаковой мере быть соотнесено как со
Streit «спор», так и со streiten «спорить», но unbestreitbar «бес-
спорный» уже только с bestreiten «оспаривать».
В средневерхненемецком wandelbaere было еще тесно связано
с Wandel, и так как Wandel обычно означало «недостаток», то
wandelbaere выступало в значении «имеющий недостаток»;
в нововерхненемецком же wandelbar «переменчивый», unwandel-
bar «неизменный» полностью примкнули к значению глагола
wandeln «превращать». В средневерхненемецком было прилага-
тельное einbaere «единодушный», еще совершенно не ассоциируе-
мое с глаголом.
§ 170.	Очень часто вторично-производное слово ставится
в непосредственную связь с простым словом; на этой основе впо-
следствии могут возникнуть подлинные первично-производные
образования, в которых два суффикса слились в один. Так объ-
ясняется, например, появление нов.-в.-нем. суффиксов -nis, -пег,
-ling. В готском еще вполне отчетливо выделяется суффикс -assus
(ufar-assus «изобилие»). Чаще всего, однако, он используется
в образованиях от глаголов на-inon, например gudjinassus «долж-
ность священника» от gudjinon «быть священником». Как только
gudjinassus начали соотносить непосредственно с gudja «свя-
щенник», -nassus должны были воспринимать как суффикс.
Звук п мы находим, далее, в таких образованиях, как ibnassus
«равенство, справедливость» из ibns «ровный», и в словах, обра-
зованных от причастий, как др.-в.-нем. farloran-issa «потеря».
Таким путем произошло прочное сращение звука п с суффиксом;
без п этот суффикс в западногерманских диалектах встре-
чается только в немногих архаичных образованиях. Произ-
водные слова на -пег имеют своим исходным пунктом либо
именные основы, содержащие n, ср. Gartner (ср.-в.-нем.
gartnaere) «садовник», Lugner «лжец» (ср.-в.-нем. lugenaere от
liigene «ложь» наряду с luge), Hafner (ср.-в.-нем. havenaere)
«гончар», Wagner «каретник», Redner «оратор» (др.-в.-нем.
redinari из redina «речь»), либо глаголы на др.-в.-нем. -inon; ср.
Gleissner «лицемер» (ср.-в.-нем. gelichsenaere от gelichsenen
«лицемерить»). Благодаря тому, что такое существительное, как
Lugner «лжец», начали непосредственно соотносить с Liige
«ложь», Redner «оратор» — с Rede «речь» и reden «говорить»,
появился суффикс -пег, который мы находим, например, в суще-
ствительных Bildner «скульптор» (уже в XIV в. bildenaere, но
раньше bildaere), Harfner «арфист» (ср.-в.-нем. harpfaere), Soldner
«наемник» (позднее ср.-в.-нем. soldenaere, раньше soldier). По-
добным же образом появился суффикс -1ег. В слове Kunstler
«художник» (ср.-в.-нем, kunster) -ler воспринимается как
293
суффикс, так как это слово соотносят непосредственно с суще-
ствительным Kunst «искусство», а не с глаголом kiinsteln, от ко-
торого слово Kiinstler в действительности образовано; связь с гла-
голом kiinsteln была утрачена в результате того, что этот глагол
получил узкое специальное значение «притворяться, мудрить».
Суффикс -ling (Pflegling «питомец», Zogling «воспитанник» и
т. д.) исходит от таких образований, как др.-в.-нем. ed'iling «дво-
рянин» из edili «род, племя» или adal «дворянство», chumiling
«пришелец» (нов.-в.-нем. в Abkommling «потомок», Ankommling
«пришелец») от (uo-)chumilo. Между jung «молодой» и jungi-
linc «юноша» некогда, по-видимому, также стояло уменьшитель-
ное существительное *jungilo.
Нововерхненемецкие глаголы на -igen имели своим исходным
пунктом производные образования от прилагательных на -ig;
ср.-в.-нем. einegen «объединять», huldegen «делать дружествен-
ным, благосклонным», leidegen «огорчать», notegen «заставлять»,
manecvaltegen «размножать», schedegen «вредить», schuldegen
«обвинять» несомненно образованы от einec «единственный»,
huldec «дружественный», leidec «печальный», notec «нуждаю-
щийся», schadec «вредный», schuldec «виновный». Однако нов.-в.-
нем. vereinigen «объединять», beleidigen «обижать», beschuldi-
gen «обвинять» соотносятся непосредственно с ein «один», Leid
«горе», Schuld «вина»; у глаголов huldigen «почитать, прекло-
няться», schadigen «вредить» не может быть никаких других
связей, кроме как с существительными Huld «милость» и Schade
«вред», так как опосредствующие прилагательные исчезли из
употребления; точно так же обстоит дело с глаголом notigen
«заставлять», поскольку прилагательное notig «нужный» разо-
шлось с ним по значению. В результате этого возникают новые
производные глаголы, уже непосредственно образованные либо
от существительных, как, например, vereidigen «приводить
к присяге», befehligen «командовать», befriedigen «удовлетво-
рять», einhandigen «вручать», beherzigen «принимать к сердцу»,
siindigen «грешить», beschaftigen «занимать, давать работу»,
либо от простых прилагательных, например beschonigen «при-
крашивать», sanftigen «смягчать», genehmigen «разрешать, одоб-
рять». Глаголы на -егп и -еГп своим исходным пунктом имели
производные образования от имен на др.-в.-нем. -аг и -al
(-ul, -il); др.-в.-нем. spurilon «отыскивать по следам», например,
восходит непосредственно не к глаголу spurien «выслеживать»,
а к восстанавливаемому прилагательному *spuri 1 (= др.-исл.
spurall). Однако в современном языке подобные глаголы обра-
зуются непосредственно от более простых глаголов; ср. folgern
«делать вывод», rauchern «коптить» (позднее ср.-в.-нем. rou-
chern, раньше rouchen), erschiittern «потрясать» (ср.-в.-нем. и
еще в XVI в. erschiitten), zogern «медлить» (из ср.-в.-нем. zogen),
schiitteln «качать, трясти», lacheln «улыбаться», schmeicheln
«льстить» (из ср.-в.-нем. smeichen) и т. д. Аналогичным путем
294
появились такие отыменные глаголы, как augeln «строить
глазки», frosteln «знобить», naseln «гнусавить», frommeln «быть
ханжой», kliigeln «мудрить», krankeln «хворать».
В средневерхненемецком многие прилагательные образовы-
вали наречия на -liche; ср. frdliche «радостно», grozliche
«весьма, чрезвычайно», luterliche «ясно», eigenliche «своеобразно»,
vermezzenliche «смело», sinnecliche «обдуманно», einvaltecliche
«простодушно». Такого рода формы, разумеется, производились
первоначально от сложных прилагательных с -Itch. Однако по-
скольку наречие от простого прилагательного могло выйти из
употребления, устанавливалась непосредственная связь между
сложным наречием и простым прилагательным. Развитие пошло
еще дальше, по аналогии с grimmecliche «свирепо», staetecliche
«постоянно» и т. п., которые соотносятся непосредственно
с grim или grimme «свирепый», staete «прочный, постоянный»,
были образованы armecliche «скудно», miltecliche «любезно»,
snellecliche «быстро» и т. д., хотя таких слов, как аггпес и т. д.,
вовсе не существовало. Подобное же происхождение имеют
английские наречия на -1у.
Многочисленные аналогичные процессы, несомненно, имели
место уже в те отдаленные периоды развития языка, которые
не засвидетельствованы памятниками. В различных индоевро-
пейских языках, уже на самых ранних, доступных нашему на-
блюдению этапах их развития, мы находим много суффиксов,
звуковой облик которых заставляет предполагать, что они пред-
ставляют собой результат сращения нескольких простых суф-
фиксов. Все они, вероятно, возникли описанным выше путем —
путем превращения производного слова второй степени в произ-
водные слова первой степени.
§ 171.	Если два родственных слова, соединяясь с одним и
тем же элементом, превращаются в сложные слова, то между
обоими сложными словами неизбежно устанавливается непо-
средственная связь; в результате одно из них воспринимается
уже не как сложное слово, а как производное от другого слож-
ного слова. И наоборот, производное образование от сложного
слова может быть поставлено в непосредственную связь с соот-
ветствующим производным образованием от простого слова и
в результате этого будет восприниматься как сложное слово.
Богатый материал, иллюстрирующий эти процессы, можно
извлечь из истории словосложения в немецком языке. Перво-
начально существовало четкое различие между глагольным и
именным словосложением. При глагольном словосложении
в качестве первых компонентов использовались только предлоги,
при именном — именные основы и наречия; сначала только те
наречия, которые были тождественны предлогам, позднее —
также и другие. В сложных глаголах ударение падало на вто-
рую составную часть, в сложных именах—на первую. Таким
образом при соединении с частицами отличительным признаком
295
было ударение. Весьма часто глагол и относящееся к нему имя
действия соединялись с одной и той же частицей. В некоторых
случаях старое соотношение сохранилось до сих пор, несмотря
на параллелизм значения обоих сложных слов1; ср. durchbre-
chen «проламывать» — Durchbruch «пролом»; durchschnciden
«рассекать» — Durchschnitt «разрез»; durchstechen «прокалы-
вать»— Durchstich «прокол»; fiberblicken «обозревать» — Uber-
blick «обзор»; uberfallen «нападать» — Uberfall «нападение»;
tibergeben «передавать» — Ubergabe «передача»; iibernehmen
«перенимать» — Ubernahme «принятие»; iiberschduen «обозре-
вать» — Uberschau «обзор»; iiberschldgen «составлять смету» —
Uberschlag «смета», iibersehen «обозревать» — Ubersicht «об-
зор»; iiberziehen «покрывать» — Oberzug «покрышка»; umgehen
«обходить» — Umgang «обход» (eines Dinges Umgang haben
«избегать чего-либо»), unterhalten «поддерживать», Onterhalt
«поддержка», unterscheiden «различать» — Onterschied «разли-
чие», unterschreiben «подписывать» — Unterschrift «подпись»,
widersprechen «противоречить» — Widerspruch «противоречие».
В других случаях различие акцентуации обусловило различие
звукового облика частицы, благодаря чему глагольное и имен-
ное сложные слова еще больше стали отличаться друг от друга.
Такое соотношение сохранилось в нововерхненемецком только
в немногих случаях, где глагол и имя разошлись по значению;
ср. erlauben «разрешать» — Urlaub «отпуск», erteilen «уде-
лять» — Urteil «суждение, приговор». В средневерхненемецком
еще было empfangen «принимать» — ampfanc «прием»; entheizen
«обещать» — antheiz «обещание»; entla?zen «отпускать» — ant-
laz «отпущение»; entsagen «прощать, отрицать» — dntsage «от-
каз»; begraben «хоронить» — bigraft «погребение»; besprechen
«говорить» — bisprache «клевета», beva'hen «иметь объем» —•
bivanc «объем», erheben «поднимать» — urhap «восстание»; ersta'n
«подниматься» — Grstende «возникновение»; verbieten «вызывать
(в суд)» — vurbot «вызов в суд»; versetzen «закладывать» —
vilrsaz «залог»; verziehen «загораживать, предпочитать» —
vurzoc «препятствие» и др. Во всех этих случаях, если только
соответствующие слова вообще сохранились, разрыв в настоя-
щее время устранен благодаря тому, что именное сложное слово
примкнуло к глаголу Empfang, Verzug и т. д. В других случаях
выравнивание произошло уже в раннем средневерхненемецком,
а частица ga- (нов.-в.-нем. ge-) по крайней мере в древне-
верхненемецком, если не в прагерманском, была уже повсюду
1 В целом именные сложные слова обнаруживают тенденцию примыкать
к неполносложным глагольным соединениям как раз благодаря одинаковому
ударению, тогда как от полносложных образуются существительные на -ung;*
ср. diirchfahren «проезжать» = Durchfahrt «npoe3a» = durchfahren «проникать
внутрь» = Durchfahrung «проникновение во внутрь» и т. д.
296
безударной. Фактором, несомненно содействовавшим этому
процессу, было соотношение сложных глаголов с производными
существительными (ср.-в.-нем. erloesen «избавлять» — erloesaere
«избавитель», erloesunge «избавление» и т. д.); эти существитель-
ные в свою очередь образованы по аналогии с производными
словами от простых глаголов. Влияние на этот процесс оказали
также инфинитивы и причастия, которые часто превращаются
в подлинные имена (ср. нов.-в.-нем. Behagen «удовольствие»,
Belieben «желание», Erbarmen «жалость», Verderben «гибель»,
Vergniigen «удовольствие»; bescheiden «скромный», erfahren
«опытный», verschieden «различный» и т. д.) и образованные
от причастий существительные (ср. Gewissen «совесть», Beschei-
denheit «скромность», Bekanntschaft «знакомство», Verwandt-
schaft «родство», Erkenntnis «познание» и т. д.).
С другой стороны, для языкового сознания оказался в ка-
кой-то мере поколебленным тот принцип, что в состав слож-
ного глагола не может входить имя, поскольку в ряде случаев
отыменные глаголы могли быть восприняты как сложные слова;
ср. handhaben «употреблять», lustwandeln «прогуливаться»,
mutmassen «предполагать», nottaufen «наскоро крестить», га-
debrechen «коверкать язык» (на то, что этот глагол является
производным словом, указывает его слабое спряжение; ср.
ср.-в.-нем. -breche «недостаток, недуг»), ratschlagen «сове-
щаться», wetteifern «соревноваться», argwohnen «подозревать»,
notziichtigen «изнасиловать», rechtfertigen «оправдывать», ver-
wahrlosen «остаться без присмотра» из Handhabe «рукоятка»,
Notzucht «изнасилование», rechtfertig «справедливый» и т. д.;
как сложное слово воспринимается также переосмысленное в ре-
зультате народной этимологии weissagen «предсказывать»
(др.-в.-нем. wizagon из существительного wizago «пророк», обра-
зованного от прилагательного wizag «знающий, видящий»). То,
что эти слова могут восприниматься как сложные, обнаружи-
вается в спорадическом появлении форм типа radebricht
(3-е лицо ед. ч. у А. Грифиуса и Платена), ratschlagt (Гете),
ratschlug (уже у Лютера). Подобные образования послужили,
по-видимому, толчком к появлению таких сложных слов, как
lobsingen «прославлять», wahrsagen «предсказывать будущее»,
которые представляют собой результат сращения синтаксиче-
ских сочетаний.
Другая примечательная разновидность сдвига соотношений
в словосложении представлена многочисленными примерами
в латинском языке поздней античности и средневековья, а также
в романских языках. Здесь имеется много глаголов, которые
или действительно образованы из сочетания предлога с падеж-
ной формой или благодаря своему значению кажутся образован-
ными таким путем; ср. ассогрогаге «соединять» (ad corpus),
incorporare «воплощать», accordare «договариваться, быть со-
гласным», excommunicare «отлучать от церкви» (ex communione
297
сиз общины»), extemporare «делать что-либо без подготовки»
(extemporalis «неподготовленный» уже в I в. н. э.), emballer
«упаковывать», deballer «распаковывать», embarquer «грузить
судно», debarqucr «выгружать», enrager «выходить из себя»,
affronter «бесстрашно нападать», achever «закончить» (ad caput),
s’endimancher «наряжаться», s’enorgueillir «возгордиться»
С ними родственны те образования от прилагательных, кото-
рые означают «привести в соответствующее состояние», как, на-
пример, affiner «утончать», enivrer «опьянять», adoucir «смяг-
чать», affaiblir «ослаблять», ennoblir «облагораживать» и т. д.
Такие образования возникли двояким путем. Часть из них пред-
ставляет собой производные слова от имен с приставками; ср.
assimilis «схожий» — assimilare «делать похожим», concors «со-
гласный»— concordare «находиться в согласии», deformis «урод-
ливый» — deformare «уродовать», degener «выродившийся»—
degenerare «выродиться», depilis «безволосый» — depilare «ли-
шать волос», exanimis «бездыханный» — exammare «лишать
жизни», exheres «лишенный наследства» — exheredare «лишать
наследства», exossis «бескостный» — exossare «вынимать кости»,
exsucus «лишенный соков» — exsucare «лишать сока», demens
«безумный» — dementire «безумствовать», insignis «заметный» —
insignire «отмечать», которые соотносятся, как sanus «здоро-
вый» — sanare «лечить»; далее, dedecus «бесчестие» — dedecorare
«обесчестить». Другая часть — сложные слова, образованные
от отыменных глаголов, например accelerare «ускорять, спе-
шить» (celerare в языке поэзии), adaequare «сравнивать»,
addensare «сгущать», aggravare «утяжелять», aggregare «при-
соединять», appropinquare «приближаться», assiccare «сушить»,
attenuare «уменьшать», adumbrare «покрывать тенью», dearmare
«разоружать», decalvare «делать плешивым», dehonorare «ли-
шать чести, презирать», depopulari «грабить», despoliare «обо-
брать», detruncare «обрубать», exhonorare «бесчестить», ехопе-
гаге «выгружать», innodare «соединять», inumbrare «покрывать
тенью», investire «одевать».
Оба типа должны были постепенно смешаться друг с дру-
гом. Кроме того, эти глаголы, особенно в тех случаях, где
исчезли из употребления лежащие в их основе слова: имя у гла-
голов первого типа, простой глагол у глаголов второго типа,
переосмыслились в указанном ранее направлении.
§ 172.	Сдвиг, аналогичный сдвигу в соотношении родствен-
ных между собой слов, происходит также и в соотношении
различных значений одного и того же слова.
Одно из этих значений обычно выступает как основное.
Основным является то значение слова, которое в первую оче-
редь появляется в сознании, когда это слово произносится вне
1 Много примеров у Arsine Darmesteter, Traite de la formation
des mots composes dans la langue frangaise (Bibliotheque de 1’ecole des hautes
etudes, Sciences philologiques et historiques, 19), Paris, 1875, стр, 8Q и сл,
298
контекста и когда слушающий не предрасположен заранее к вос-
приятию какого-либо определенного значения. Основное значе-
ние в большинстве случаев тождественно исходному значению
слова, однако отнюдь не всегда. Во многих случаях исходное
значение оказывается более редким; иногда оно сохраняется
только в определенных застывших сочетаниях, При этом
появляется тенденция возводить такие единичные реликты более
раннего значения к более позднему значению, которое стало
теперь основным, осмысливать их как производные от этого
более позднего значения. Tadel «упрек, порицание» первона-
чально означало «недостаток, изъян», в выражении ohne Tadel
«без недостатка» сохранилось старое значение этого слова,
однако в настоящее время это выражение осмысливают, исходя
из современного значения слова Tadel.
В основе таких сложных слов, как Tassenkopf «чашка»,
Schropfkopf «кровососная банка», Pfeifenkopf «головка трубки»,
лежит исходное значение слова Kopf «чашка», однако оно более
здесь не ощущается. Второй компонент этих сложных слов
осмысливают исходя из обычного в современном языке перенос-
ного значения слова Kopf. Rat «совет» первоначально означало
«средства, имеющиеся у кого-либо для удовлетворения своих
потребностей и достижения своих целей»; это значение сохра-
няется в Vorrat «запас», Hausrat «домашняя утварь», а также
в выражениях zu Rate halten «бережливо обходиться с чем-
либо», Rat schaffen «найти средства, способ, выход из положе-
ния», dazu kann Rat werden «это может статься». Однако гово-
рящие не осознают того, что здесь в основе лежит не обычное
теперь значение слова Rat, а иное. Knopf «пуговица» означало
первоначально шарообразную выпуклость на предмете. Такое
значение Knopf еще сохраняет как компонент сложного слова
Stecknadelknopf «булавочная головка». Говорящие, однако, не
ощущают того, что* здесь Knopf выступает в значении, более
близком к исконному, чем в сложных словах Hemdenknopf «пу-
говица рубашки», Hosenknopf «пуговица брюк» и т. п. Knoten
«узел» также первоначально означало выпуклость; в настоящее
время, однако, с этим словом связывается представление о чем-
то, образованном путем переплетения, поэтому говорящие
по-немецки склонны видеть в слове Flachsknoten «головка льна»
переносное употребление слова Knoten. Точно так же нам ка-
жется, что в сложном слове Sonnenblick «луч солнца», Blick
«взгляд» выступает в переносном значении, тогда как в дей-
ствительности оно сохраняет здесь свое первоначальное значе-
ние «сверкание».
Когда слово Sache употребляется в значении «судебное дело,
процесс», то мы рассматриваем это как специализацию общего
значения, в действительности же историческое соотношение
является обратным. В настоящее время основное значение
halten «держать», и из этого значения исходят при осмыслении
299
таких выражений, как auf Ehre halten «дорожить честью»,
Pferde, Dienstboten halten «содержать лошадей, слуг», между
тем как в этих случаях глагол halten еще близок к своему
исходному значению «охранять, беречь». Konnen означает в со-
временном немецком языке «мочь», к этому общему значению
возводят теперь и те значения, которые имеет это слово в вы-
ражениях etwas auswendig konnen «знать что-нибудь наизусть»,
franzosisch konnen «знать французский язык», lesen konnen
«уметь читать». Между тем в этих выражениях глагол konnen
сохранил то свое значение «знать, понимать», которое было
присуще ему в средневерхненемецком.
ГЛАВА XIV
ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ ЗНАЧЕНИЙ
§ 173.	Как мы уже видели, в самой природе языкового раз-
вития заложено непрерывное образование множества рав-
нозначных слов, форм, типов сочетаний. Нам
уже известно, что причиной этого является образование по ана-
логии, а также сходящееся с разных сторон (конвергирующее)
развитие значений. Одной из причин можно также считать за-
имствование иноязычного слова для понятия, которое уже пред-
ставлено в языке исконным словом (ср. Vetter — Cousin «двою-
родный брат», Base — Cousine «двоюродная сестра»); в эту же
- категорию следует, разумеется, включить и заимствование из
родственного диалекта.
Хотя появление такого избытка является неизбежным,
однако он не может сохраняться в языке длительное время.
Языку чуждо какое бы то ни было излишество.
Мне можно было бы возразить, что в таком случае язык дол-
жен был бы избегать возникновения излишеств. Однако язык
вообще никогда не предотвращает возникновения отрицатель-
•ного явления, он может лишь оказывать противодействие уже
имеющемуся в наличии. Индивиды, которые создают новый язы-
ковой элемент в дополнение к равнозначному старому, в этот
момент совершенно не учитывают старый языковой элемент
либо потому, что он им неизвестен, либо по крайней мере по-
тому, что он в соответствующий момент не появился в их со-
знании. Как правило, уже другие индивиды, воспринимая с раз-
ных сторон как новое, так и старое, используют оба элемента
в своей речи.
Что касается обиходной речи, то по отношению к ней пра-
вильность нашего утверждения не подлежит сомнению. Не-
сколько иначе обстоит дело с литературным языком, в особен-
ности с языком поэзии. Такое исключение, однако, лишь под-
тверждает наш взгляд, что потребность и средства к ее
Удовлетворению стремятся прийти в надлежащее соответствие
Друг с другом, и это проявляется как в том, что пробелы по
возможности восполняются, так и в том, что устраняется беспо-
лезное. Не нужно только слишком узко истолковывать понятие
«потребности», сводя ее к необходимости достижения взаимо-
301
понимания по поводу самых обыденных вещей. Это понятие
включает в себя всю сумму духовных интересов, поэтических
и реторических побуждений. Разработанный стиль, по законам
которого необходимо избегать слитком частого повторения
одного и того же выражения, естественно, требует, чтобы име-
лось как можно больше способов выражения одной и той же
мысли. Для стихотворного размера, рифмы, аллитерации и ана-
логичных художественных приемов в еще гораздо большей сте-
пени необходима возможность выбора из многих равнозначных
звуковых образований, ибо в противном случае их требования
ощущались бы как очень тягостные. Как следствие этого поэти-
ческий язык использует наличие большого числа случайно
возникших равнозначных способов выражения, употребляя то
одно, то другое там, где обиходный язык употребление каж-
дого способа выражения связывает с определенными условиями;
поэтический язык сохраняет равнозначные языковые элементы
там, где обиходный язык постепенно утрачивает их, удовлетво-
ряясь однообразием выражения. В этом как раз заключается
один из существеннейших моментов в различии между поэтиче-
ской и прозаической речью. На примере поэтического языка
любого народа и любой эпохи легко можно показать теснейшую
связь языкового изобилия с соответствующей поэтической тех-
никой; легче всего, вероятно, показать это на примере языка
древнегерманской аллитерационной поэзии, который отличается
особым богатством синонимов для выражения самых обычных
понятий, таких, например, как мужчина, женщина, ребенок,
господин, подчиненный, битва, конь, меч. Возможность выбора
значительно облегчает аллитерацию.
По отношению к народной речи должна быть также учтена
в качестве языковой потребности склонность к сильному, изоби-
лующему преувеличениями, наглядному и образному способу
выражения. Однако в случаях, где нет места ничему подобному,
допускать совместное существование на протяжении многих
столетий равнозначных форм или равнозначных слов — значит
вступать в явное противоречие с опытом. Такое допущение
должно быть со всей решительностью отвергнуто как методо-
логическая ошибка. Эту ошибку прежде очень часто совершали
при реконструкции общеиндоевропейских форм; в последнее
время она вновь получает широкое распространение.
Что касается причин устранения языковых излишеств, то мы
должны, разумеется, опять-таки отказаться от мысли о каком-
либо осознанном намерении. Одна уже бесполезная перегрузка
памяти служит достаточным основанием для устранения этих
излишеств.
§ 174.	Самым простым видом устранения языковых изли-
шеств является исчезновение параллельных способов
выражения, за исключением одного. Легко заметить, что изли-
шества языка лишь в ограниченной мере свойственны отдель-
302
ним индивидам, говорящим на данном языке. В известном по-
стоянстве отбора из возможных форм выражения состоит боль-
шей частью характерное своеобразие индивидуального языка.
Если один способ выражения по какой-либо причине стал более
привычным, чем другой, то есть если его способность проникать
в сознание стала при данных обстоятельствах большей, то при
отсутствии особых влияний, противодействующих этому, пере-
вес с каждым разом будет увеличиваться. Как только у пода-
вляющего большинства членов сравнительно узкого коллектива
появится совпадение в отборе из какой-либо группы равнознач-
ных форм, то, как естественное следствие, это совпадение будет
все больше укореняться и через несколько поколений станет
полным. Таким образом, разные возможности выбора оказы-
вается главным источником возникновения диалектальных раз-
личий. Иногда отбор по всей языковой области приводит к оди-
наковому результату; это происходит в том случае, если
имеются особо благоприятные или особо неблагоприятные
условия для какой-либо формы. Так, например, слова, не обла-
дающие значительной звуковой массой, подвергаясь в ходе язы-
кового развития дальнейшей редукции, как правило, уступают
свое место словам, обладающим большей звуковой массой;
например, в романских языках dare «давать» отступило перед
donare, verus «истинный» перед veracus (франЦ. vrai «истин-
ный»), dies «день» перед diurnum (франц, jour «день»), avis
«птица» перед avicellus (франц, oiseau «птица»), apis «пчела»
перед apicula (франц, abeille «пчела»).
§ 175.	Наряду с этой чисто негативной разгрузкой языка
происходит также позитивное использование язы-
ковых излишеств путем дифференциации значе-
ния первоначально равнозначных элементов. Этот процесс также
не следует представлять себе как преднамеренный. Мы уже
видели, что различные значения слов, форм слов, словосочета-
ний усваиваются каждое в отдельности и одно за другим. Если
одновременно используется большое число эквивалентных выра-
жений, каждое из которых обнаруживает несколько значений
и способов употребления, то, разумеется, не следует предста-
влять себе, будто для каждого отдельного члена языкового
коллектива различные значения равномерно соотнесены с раз-
личными выражениями. В действительности же он обычно ассо-
циирует одно выражение чаще с одним значением, а другое выра-
жение— чаще с другим. Впоследствии связь определенного зна-
чения с определенным выражением может стать привычной и
окончательно закрепиться, если этому не воспрепятствуют осо-
бенно сильно противодействующие влияния.
В тех случаях, когда отдельные моменты развития нельзя
исторически проследить, но известен лишь его общий результат,
часто создается впечатление, будто звуковая дифференциация
наступила с целью разграничения значений. Многие языковеды
303
все еще не отказываются от подобных допущений. Уже для
того, чтобы решительно покончить с такими построениями,
чрезвычайно важно с максимальной полнотой собрать относя-
щиеся сюда примеры из современных языков.
§ 176.	Сопоставления параллельных форм, восходящих
к общей основе, предпринимались уже и прежде. За последнее
же время появилось большое число работ, посвященных этому
вопросу1. Однако только в некоторых из них разбирается более
или менее подробно вопрос о развитии значения. Кроме того,
далеко не весь собранный в них материал относится к той
категории, которой мы занимаемся в данной главе. Само собой
разумеется, сюда не относятся все те случаи, где иноязычное
слово с самого начала было воспринято в значении, отличном
от того, каким обладало соответствующее исконное слово или
же слово, заимствованное в более раннее время или из другого
источника, даже если сопоставляемые слова и имеют в конеч-
ном счете общее происхождение. Оба французских слова —
chose «вещь, предмет» и cause «судебное дело, причина» — вос-
ходят к лат. causa «случаи, причина», но различие их значений
возникло не в результате дифференциации на французской
почве; cause как юридический термин было заимствовано в то
время, когда chose уже получило общее значение «вещь».
Так обстоит дело с подавляющим большинством дублетов
в романских языках, которые поэтому не могут нас здесь инте-
ресовать2, точно так же обстоит дело и с такими нов.-в.-нем-
словами, как legal «законный» — loyal «лояльный», Pfalz «дво-
рец» — Palast «дворец», Pulver «порошок, порох» — Puder
«пудра», Spital «больница» — Hotel «гостиница» и т. д. Все это,
конечно, любопытно, однако сопоставление подобных слов
1 Ср. N. Catherine t, Les Doublets de la Langue Frangoise, 1683;
Л. В г a c h e t, Dictionnaire des Doublets de la langue franchise, Paris, 1868,
Supplement, Paris, 1871; Thomsen, Bedeutungsentwicklung der Scheidewor-
ter des Franzosischen, Diss. Kiel, 1890; C. Michaelis, Romanische Wortschop-
fung, Leipzig, 1876 (примеры преимущественно из испанского языка; теоре-
тические рассуждения главным образом на стр. 41 и сл.); Coelho, Formes
divergentes de mots portugais (Romania II, стр. 281 и сл.); С a n e 11 о, Gli
allotropi italiani (Arch, glott. ital. Ill, 285); O. Behaghel, Die neuhochdeut-
schen Zwillingswdrter (Germania 23, стр. 257 и сл.); Andresen, Wortspal-
tungen auf dem Gebiete der neuhochdeutschen Schrift- und Verkehrssprache
(Zschr. f. deutsche Phil!. 23, стр. 265); M a t z n e г, Englische Grammatik, изд. 2,
I, стр. 221 и сл.; W a r n k e, Die neuenglischen Scheideformen, Progr. Coburg,
1882; S k e a t, Principles of English Etymology, стр. 417; Edw. Allen, English
Doublets (Publications of the Modern Language Association of America 23,
184); A. Erdmann, Dubbelformer i den moderna engelskan (Upsala Univer-
sitets Arsskrift, 1886); Noreen, Om orddubletter i nysvenskan, там же); We s-
tern, Om Norske Dobbelformer (Arkiv f. nordisk filologie IV, 1); Breal, Les
doublets latins (Memoires de la societe de Iinguistique de Paris I, стр. 162
и сл., 1868). Dcrs., La Semantique, стр. 29 и сл.
2 К. Михаэлис безусловно не права, считая (стр. 42 и сл.) результатом
дифференциации то обстоятельство, что более близкое к латинскому значению
свойственно более близкой к латинскому слову форме.
304
пе имеет, собственно говоря, никакого научного значения.
Мы должны, далее, исключить все те случаи, где дифференциа-
ция значения является следствием грамматического обособления.
Если, например, старое причастие bescheiden употребляется еще
как прилагательное в значении «скромный», в роли причастия
же его заменило beschieden (от глагола bescheiden «дарить, на-
делять»), то хотя оба слова выступали некоторое время парал-
лельно в роли причастия, однако beschieden никогда не имело
значения «скромный».
С другой стороны, в приведенных работах совершенно не
учитываются слова, отнесенные нами ко второй категории,
а именно те, у которых сходство значения основано лишь на
вторичном развитии. Таким образом, все еще не появилось
работы, в которой были бы отобраны только случаи несомнен-
ной дифференциации равнозначных выражений. 'Поэтому будет
полезным привести здесь как можно больше примеров, иллю-
стрирующих этот процесс. Такие примеры я выбираю преиму-
щественно из нововерхненемецкого языка.
§ 177.	Слова Knabe (нов.-в.-нем. «мальчик») и Кпарре
(нов.-в.-нем. «оруженосец, подручный») были в средневерхне-
немецком вполне тождественными по значению, и каждое из
них объединяло в себе различные нововерхненемецкие значения
этих слов. Точно так же Raben (нов.-в.-нем. Rabe «ворон») и
Rappe (нов.-в.-нем. «вороной конь») одинаково служили для
обозначения птицы, тогда как теперь в литературном языке
Rappe используется только в метафорическом употреблении
для обозначения вороного коня Третья форма Rappen с п,
проникшим в именительный падеж из косвенных падежей, укоре-
нилась как название монеты (первоначально на монете было
изображение черной головы птицы); прежде эта монета назы-
валась также Rappe, Rapp, Rabenheller, Rabenpfennig, Rabenbat-
zen, Rabenvierer (ср. Аделунг). Соотношению Knabe—Knappe
аналогично соотношение в ср.-в.-нем. bache «окорок» — backe
*<щека» (прагерм. bako — bakko), вполне возможно поэтому,
что здесь перед нами также вторичная, но гораздо более ранняя
дифференциация значения. Лишь в нововерхненемецком стали
различаться между собой Reiter «всадник» (= ср.-в.-нем. riter)
и Ritter «рыцарь», scheuen «бояться» и scheuchen «спугивать»;
к этому же времени относится появление различия в оттенках
употребления слов Jungfrau «дева, девственница» и Jungfer
[«девушка, девица», alte—«старая дева»]. Hain (нов.-в.-нем.
«роща») представляет собой стяженную форму от Hagen «тер-
новник»; в средневерхненемецком оба слова обладали одинако-
вым значением (еще и в настоящее время в сложных словах
Hagebuche — Hainbuche «граб», Hagebutte — Hainbutte «плод
1 Мне не удалось, правда, обнаружить случаев употребления Rabe в пере-
носном значении.
20 Зак, 606, Г, Пауль	305
шиповника» и т. д.); Hagen в производном значении, которое
в настоящее время имеет только Hain, встречается у Б. Валь-
диса.
Часто дифференцируются по значению параллельные формы,
возникшие в результате смешения различных типов склонения;
так, Franke «франк» (представитель народности)—Franken
«Франкония», Tropf «простак, бедняга» — Tropfen «капля»
(ср. примеры безразличного употребления этих слов у Зан-
дерса, например Галлер: du bist der Weisheit Meer, wir sind
davon nur Tropfe «ты море мудрости, мы лишь его капли»,
у Виланда находим: dem armen Tropfen «бедному простаку»),
Fleck «лоскут» — Flecken «местечко», Fahrt «поездка» — Fahrte
«след», Stadt «город» — Statte «место» (ср.-в.-нем. им. п. vart,
stat — род. п. verte, stete), одновременно с различием рода:
der Lump «подлец» — die Lumpe «тряпка», der Trupp «толпа,
группа» — die Truppe «труппа», der Karren «тележка» — die
Karre «тачка», der Possen «(злая) шутка» — die Posse «ша-
лость». Различие в роде при одинаковой форме именитель-
ного падежа используется у слов der — das Band «том — лента,
повязка» (примеры употребления der Band в значении «повязка,
связка» в DWb), der — die Flur «сени — поле, нива» (первое
слово только в значении «сени», в этом же значении, однако,
встречается также слово die Flur), der — die Haft «скрепка,
пряжка — арест» (уже в средневерхненемецком с довольно
четким различием в значении), der — das Mensch «человек —
баба» (последнее слово еще в XVII в. не имело презрительного
оттенка), der — das Schild «щит — вывеска» (значения этих
слов еще и сейчас не разграничены полностью, ср. DWb), der —
das Verdienst «заработок—заслуга», der — das Gehalt «содер-
жание — жалованье», der — die See «озеро — море», der —
die Schwulst «напыщенность — опухоль» (примеры на употреб-
ление слов обоих родов как в буквальном, так и в переносном
значении в DWb), die — das Erkenntnis «познание — приговор»
(последнее слово еще у Канта весьма часто встречается в зна-
чении «познание»). Сюда же относятся случаи дифференциации
значения форм с различным типом образования множествен-
ного числа: Bande — Bander «оковы — ленты», Dinge — Dinger
«вещи — малютки» [употребление, обратное современному, мы
наблюдаем, например, у Лютера (Лука 21,26): fiir warten
der Dinger die kommen sollen auf Erden, букв, «из-за ожидания
вещей, которые должны прийти на землю»], Gesichte — Gesich-
ter «видения — лица» (примеры несоблюдения различия в
DWb), Lichte — Lichter «свечи — светила» (в последнем случае
различие в значении порой не соблюдается), Orte — Orter «места —
местности» (предыдущее замечание относится и к этой паре),
Tuche — Tiicher «сукна — платки», Worte — Worter «слова
в связной речи — отдельные слова» (примеры, в которых пер-
вое слово выступает в значении последнего, у Зандерса 3,
306
1662 *)', Saue — Sauen «домашние свиньи — дикие свиньи»
(ср. примеры более раннего употребления этих слов: von den
zahmen Sauen entsprossen «происходящий от домашних свиней»
или wilde Saue und Baren «дикие свиньи и медведи» и т. д.
у Зандерса), Effekte— Effekten «действия — вещи». В раннем
нововерхненемецком от существительного Druck «давление,
печатание» во мн. числе встречается как Drucke, так и Driicke;
теперь мн. число Drucke выступает только в значении «напеча-
танные произведения»; в этом значении Гете употребляет еще
Driicke, с другой стороны — Abdriicke «отпечатки», Eindriicke
«впечатления», Ausdriicke «выражения». К более раннему вре-
мени восходит дифференциация Тог — Tur «ворота — дверь»
(ср. Sievers, Beitr. z. Gesch. d. deutsch. Spr. u. Lit. 5, 111,
изд. 1) и Buch — Buche «книга — бук» (др.-в.-нем. buoh, еще
часто ж. р., представляет собой старую форму им. п., buocha —
форму вин. п.); старые формы им. п. buoz, wis, halp употреб-
ляются только в некоторых застывших сочетаниях (mir wirdit
buoz «у меня улучшение», managa wis «многообразно», ein-
halb «с одной стороны» и т. д., еще в современном немецком
языке anderthalb «полтора», drittehalb «два с половиной»),
тогда как в прочих случаях обычными стали формы вин. п.
buoza «улучшение, искупление», wisa «способ», halba «сторона,
направление».
С таким использованием колебаний, которые имеют место
в образовании форм склонения или спряжения отдельных слов,
мы сталкиваемся почти во всех языках с флективным строем.
Из английского языка можно привести ряд слов с двояким
образованием множественного числа: cloths «куски материи» —
clothes «платье, белье»; в более раннем языке обе эти формы,
как и соответствующие формы от большинства прочих слов,
употреблялись в одинаковом значении; pennies (об отдельных
монетах) —репсе (о денежной сумме), brethren обычно в пере-
носном смысле «собратья», brothers в прямом — «братья».
В голландском языке формы множественного числа на -еп и
на -s от некоторых слов используются еще в одинаковом значе-
нии (vogelen — vogels «птицы»), у другой группы слов сохрани-
лась лишь одна из этих форм множественного числа (engelen
«ангелы», но pachters «арендаторы»), наконец у третьей группы
слов соответствующие формы множественного числа разошлись
по значению; ср. hemelen «небо» — hemels «балдахин над кро-
ватью», letteren «письмо» или «литература» — letters «буквы»,
middelen «средства» — middels «талия», tafelen «таблицы зако-
нов» и т. п. — tafels «столы», vaderen «предки» — vaders «отцы»,
wateren «вода» — waters «потоки». В подобном же соотношении
находятся у некоторых слов формы на -еп и на -егеп: kleeden
«скатерти, ковры» — kleederen «одежда», Ьеепеп «скелет» —
beenderen «кости», bladen «листы в книге» — bladeren «листья».
В датском сюда относятся skatte «сокровища» skatter
20*
307
«подати», vaaben «оружие»— vaabener «гербы». Там, где
в древнеисландском в корневом слоге имен а чередовалось с о
(явление лабильного умлаута) в зависимости от качества
падежного окончания (например, sgk[u] «дело» нм. п. — sakar
род. п.) и т. д., в более позднем норвежском языке перво-
начально возникли параллельные формы, одна с а, другая
с — о; впоследствии одна из этих форм в большинстве случаев
исчезла из употребления. В некоторых случаях, однако, сохрани-
лись обе формы, но в разном значении: gata «улица, пере-
улок» — gota «проезжая дорога», grav «могила» — grov «яма»,
mark «поле» — mork «лес», tram «возвышенность» — trom «край,
кайма».
В склонении местоимения der современное различие в упо-
треблении краткой и распространенной форм образовалось
лишь постепенно. Формы der в род. п. ед. числа ж. р. и
в род. п. мн. числа всех родов, den в дат. п. мн. числа, которые
в современном языке используются только в адъективной функ-
ции, в XVII в. весьма часто/ а в XVIII в. в отдельных случаях
встречаются еще в субстантивном употреблении, например
у Гете: die Krone, der mein Fiirst mich wiirdig achtet «корона,
достойным которой меня считает мой князь». Вместе с тем
формы derer, denen использовались в адъективной функции,
порой даже прямо как артикль; ср., например, derer Dinge,
derer Leute (Логау), derer Gesetze (Клопшток); zu denen din-
gen, zu denen stunden (Генрих фон Виттенвейлер, XV в.); еще
в XVIII в. denen часто использовалось в этой функции в лите-
ратурном языке, и в настоящее время форма dene с обычным
усечением конечного п вытеснила в алеманских и южнофранк-
ских диалектах соответствующую краткую форму и стала
господствующей. Современное употребление, при котором deren
является только формой родительного падежа, а в дательном
падеже используется исключительно der, также не является
изначальным; ср. von deren ich reden «о которой я говорю», in
deren die schmeichler seind «в которой находятся льстецы»
(Гайлер фон Кейзерсберг), о Fiirstin, deren sich ein solcher
Fiirst verbunden «о княгиня, с которой соединился такой князь»
(Векерлин). Наконец, характерное различие в употреблении
форм derer и deren также образовалось лишь постепенно;
ср. wie viel seind deren die da haben «сколько тех, которые
здесь владеют» (Паули) и, наоборот, mit mancher Kunst, derer
sichs gar nit schemen thar «с некоторой ловкостью, которой
совсем не следует стыдиться» (П. Мелиссус).
Schaffen как сильный глагол «творить, создавать» и schopfen
«черпать» восходят по своему происхождению к одному гла-
голу: гот. skapjan, претерит skop. К претериту scuof в древне-
верхненемецком наряду со старой формой scephen возникла
закономерная форма настоящего времени scaffan; в средне-
верхненемецком к schepfen был образован претерит schepfete
308
и причастие geschepfct. В ср.-в.-нем. schtrof, geschaffen и schep-
fete, gcsclicpfct были равнозначными и объединяли в себе зна-
чения обоих иововерхпеиемецких слов. Форма настоящего вре-
мени schepfen также объединяла в себе эти значения, но форма
настоящего времени schaffen с самого начала выступала только
.в значении «творить, создавать».
Ziicken [совр. «обнажать (о мече)»] и zucken (совр. «вздра-
гивать») были первоначально параллельными формами с одним
значением; ср. der schon das Schwert zucket «который уже обна-
жает меч» (Лессинг) — den Anblick eines Ziickenden «вид вздра-
гивающего» (Гердер). Точно так же driicken [совр. «давить»] и
drucken [совр. «печатать»].
Союз als через посредство формы alse восходит к also.
В средневерхпенемецком эти формы были вполне равнознач-
ными; каждая из них могла выступать как в указательной, так
и в относительной функции. Различие по значению отсутство-
вало также между формами danne и denne, wanne и wenne.
Различие в современном употреблении этих форм появилось
в результате весьма длительного процесса, и случайность воз-
никновения этого различия обнаруживается в отсутствии логи-
ческого принципа дифференциации. Различие в современном
значении форм warum «почему» и worum «о чем» является
.также вторичным.
Причастие непереходного глагола verdorben «испорченный»
и причастие переходного verderbt «развращенный» разошлись
по значению таким образом, что последнее употребляется
только в значении «испорченный морально». Вторичным
 является также различие по значению между формами bewegt
«приведенный в движение, взволнованный» и bewogen «скло-
ненный, побужденный»; ср., например, das Meer vom Winde
bewogen «море, приведенное в движение ветром» (Преториус),
der hat im Tanze nicht die Beine recht bewogen «в танце он
неправильно передвигал ногами» и—с другой стороны, dass ег
dadurch bewegt ward, solches in eigener Person zu erfahren
«в результате чего он был побужден испытать это на самом
себе» (Книга любви).
Слова на -heit, -keit, -schaft, -turn прежде в основном были
равнозначными. Все они могли обозначать качество; у некото-
рых из них, кроме того, появилось собирательное значение.
С этими словами очень часто соприкасались по значению слова
на -nis и более простые образования, как Hohe «высота»,
Tiefe «глубина». В основном это положение сохранилось и до
сего времени, однако в тех случаях, где имелось несколько
параллельных образований от одной и той же основы, они, как
правило, разошлись каким-то образом по значению. Случаи,
при которых различные значения, распределяющиеся теперь
по разным словообразовательным типам, были некогда пол-
ностью объединены в одном из них, правда, не столь часты,
309
однако все же встречаются; ср. Gemeinde [совр. «община»],
Gemeinschaft [совр. «общность»], от них первоначально не от-
личалось по значению также Gemeinheit [совр. «низость, под-
лость»]. Следует отметить также следующие пары: Klein-
heit [совр. «малое количество, малость»] — Kleinigkeit [совр.
«мелочь, пустяк»], Neuheit [совр. «новшество, новизна»] — '
Neuigkeit «новость». Примеры прежнего, безразличного упо-
требления первой пары приведены в DWb; ср. so verhalt es sich
auch mit gewissen Kleinheiten, die es im Haushalt nicht sind «так
обстоит дело также с некоторыми мелочами, которых нет
в домашнем хозяйстве» (переписка Гете с Цельтером)—die
ausnehmende Kleinigkeit der Masse «исключительно ничтожная
величина массы» (Кант). Относительно второй пары Аделунг
указывает, что Neuheit встречается «в конкретном употребле-
нии, обозначая нечто новое, до сих пор неизвестное, однако
в этом значении Neuigkeit является более обычным»; с другой
стороны, «die Neuigkeit einer Nachricht, einer Empfindung, eines
Gedankens u. s. f.» «новизна известия, ощущение, мысли и т. д.»,
но теперь в хорошем стиле с этим значением обычнее Neuheit.
Подобным же образом обстоит дело с прилагательными на
-ig, -isch, -lich, -sam, -haft, -bar. Существующее теперь различие
значений между прилагательными, образованными с помощью
этих суффиксов от одной и той же основы, не связано с разли-
чием значений самих суффиксов. В качестве яркого примера
можно привести ernstlich [«серьезный» (о деле)], ernsthaft
[«серьезный» (о человеке)]; ср. характерное для более раннего
употребления die stets gar ernstlich und sauer sieht «которая
постоянно выглядит очень серьезно и угрюмо» (Айрер) —
der ernsthaft fleisz «серьезное старание» (Фишарт).
В средневерхненемецком so и als (also, alse) были тожде-
ственны по значению; обе формы могли выступать как в ука-
зательной, так и в относительной функции. В нововерхненемец-
ком эти формы дифференцировались прежде всего таким обра-
зом, что so в основном употребляется в указательном смысле,
als — в относительном; ср., например, so wohl als auch «так...
как и» (ср.-в.-нем. so wol sd или als wol als), so bald als «так
скоро, как». Реликтами употребления als в указательном зна-
чении являются alsbald «тотчас» и alsdann «тогда». В средне-
верхненемецком lihte, как и vil lihte, имело значение нов.-в.-нем-
leicht «легко» и vielleicht «быть может». Специализация ehe
«прежде чем» в роли союза также является вторичной. Еще
Глейм пишет: ehe als Klopstock «скорее, чем Клопшток», er soli
eh gewonnen als verloren haben «говорят, что он скорее при-
обрел, чем потерял» (Гете).
В средневерхненемецком sichern «обеспечивать» могло вы-
ступать в значении нов.-в.-нем. versichern «уверять» и, наоборот,
versichern могло иметь значение нов.-в.-нем. sichern (например»
die stat mit muren und mit graben versichern «предохранять
310
город стенами и рвами»). Различие между sammeln «собирать,
накоплять», Sammlung «коллекция» и versammeln «собирать,
созывать», Versammlung «собрание» не было еще свойственно
раннему нововерхненемецкому; ср. Moses und Aron sammelten
auch die ganze Gemeinde «Моисей и Арон созывали также всю
общину», Gott ist fast machtig in der samlunge der heiligen «Бог
всемогущ в сонме святых» (Лютер)—des festlichen Tages, an
dem die Gegend mit Jubel Trauben lieset und tritt und den Most in
die Fasser versammelt «в праздничный день, в который округа
с ликованием собирает виноград, давит его и помещает сусло
в бочки» (Гете); die Linsen sind gleichsam eine Versammlung
unendlicher Prismen «линзы представляют собой как бы скопле-
ние бесконечного числа призм» (Гете); dass sie keiner Versamm-
lung mehr hoffen diirfen «чтобы они (рассеянные по свету иудеи)
не могли надеяться на то, что они будут собраны» (Лютер).
Простое offnen [совр. «открывать»] употреблялось раньше, как
ныне eroffnen, в значении «обнаруживать, проявлять»; ср. du
versprichst mir deine Gedanken zu offnen «ты обещаешь мне рас-
крыть свои мысли». Подобное соотношение часто имеет место
между простым и сложным словом или между различными
сложными словами, в состав которых входит одно и то же про-
стое слово.
В ряде случаев можно указать вероятные причины данного
распределения значений. Так, например, можно понять, по-
чему мн. число на -ег (Worter «слова» и т. д.) утвердилось
там, где представление о множестве выражено отчетливее.
Но в большинстве случаев подобные причины выявить невоз-
можно. Мы должны признать, что внутренняя связь между зву-
ковой формой и значением не является обязательной1, что раз-
витие определяется всякого рода случайными и потому недо-
ступными для нашего познания условиями. Некоторые из
приведенных выше дифференциаций утвердились в языке лишь
благодаря авторитету отдельных грамматистов.
§ 178.	Здесь следует рассмотреть также некоторые процессы,
которые хотя и не представляют собой дифференциацию в пря-
мом смысле этого слова, однако имеют общую с ней основу и
потому важны для понимания ее сущности. Исходным момен-
том этих процессов является не полное, а частичное
тождество значения.
Частичному тождеству может предшествовать полное, кото-
рое устраняется сначала благодаря тому, что у одного из слов
происходит расширение значения, тогда как у другого значение
остается прежним. Очень часто при этом второе слово пол-
ностью замещает первое в его первоначальном значении,
а первое сохраняет за собой только новое вначение; kristentuom
1 Вундт, по-видимому, придерживается другого мнения (ср. 2, стр. 451
И сл., 463 и сл.), едва ли оно обосновано.
311
[совр. «христианство»] и kristenhcit [совр. «христианский мир»,
«христианские народы»] уже у Вальтера фон Фогельвейдс раз-
личаются по значению таким же образом, как и в современном
языке, однако последнее слово в средневерхпенемецком еще упо-
требляется в своем исходном значении «христианство»; ср., на-
пример, Тристан, 1868 (о крещении ребенка) durch daz ez sine
kristenheit in gotes namen empfienge «чтобы он именем бога
принял христианство». Ср.-в.-нем. wistuom имело то же значе-
ние, что и wisheit «мудрость»; вместе с тем оно могло выступать
и в производном значении «юридический совет», нов.-в.-нем. Weis-
tum сохранило за собой только последнее значение. Ср.-в.-нем.
gelichnisse могло употребляться еще в том же значении, что и
gelichheit «равенство», нов.-в.-нем. Gleichnis «сравнение» утра-
тило это первоначальное значение. Indessen (incles) [совр.
«между тем как, все же, однако»] имело первоначально чисто
временное значение; ср. ich bin indess krank gewesen «я был тем
временем болен» (Лютер); в этом значении его заменило unter-
dessen.
Чаще случается, что слово, которое прежде по своему зна-
чению было совершенно отличным от другого слова, захваты-
вает частично сферу значений последнего и затем постепенно
полностью замещает его в соответствующем значении. Так,
bose ограничивается сейчас значением «дурной в моральном
отношении, злой» (в средневерхненемецком оно имело более
широкое значение bceslu kleit «плохое платье» и т. д.); это.
произошло в результате вторжения в сферу его первоначаль-
ного значения слова schlecht «плохой» (первоначально «глад-
кий, прямой»). Подобным ограничениям области значений под-
верглись слова: siech [совр. «хилый»] (первоначально более
широкое значение «больной»), Seuche [совр. «зараза, мор»],
Sucht [совр. «страсть, мания»] в пользу krank [совр. «больной»],
Krankheit [совр. «болезнь»] (первоначально «слабый», «сла-
бость»); arg [совр. «дурной, злой»] (в средневерхненемецком
оно имело также значение «скупой») в пользу karg [совр. «ску-
пой»] (первоначально «умный»); als [совр. «чем»] в пользу wie
[совр. «как»] (wie первоначально вопросительное слово, затем
на первом этапе расширения значения только обобщающее
относительное слово), ob [совр. «ли»] в пользу wenn [совр»
«если»].
Весьма часто, наконец, вновь образованное или заимство-
ванное из иностранного языка слово вытесняет старое слово
в части его значений. Так, ср.-в.-нем. ritterschaft имело так-
же значение «рыцарство», но оно утратило это значение,
когда было образовано слово Rittertum. Подобным же образом
сузились значения слов freundlich [совр. «приветливый»] в пользу
{reundschaftlich [совр. «дружественный], wesentlich «существен-
ный, значительный» в пользу wesenhaft «действительно суще-
ствующий, действительный», empfindlich «впечатлительный».
312
в пользу cmpfindsam «обидчивый», einig «единый, сплочен-
ный» в пользу einzig «единственный», ger пет «обыкновен-
ный, простой» в пользу gemeinsam «общий» и allgemein
«всеобщий», Lehen «леи» в пользу Darlehen «заем, ссуда»,
Stegreif [aus dem ~ «экспромтом»] в пользу Steigbiigel «стремя»,
Idinstlich «искусственный, поддельный» в пользу kunstvoll «искус-
ный» и kunstreich «искусный, художественный», Bein «нога»
в пользу Knochen «кость» (первоначально средненемецкое
слово).
Эти столь различные процессы могут выступать в разно-
образных сочетаниях как друг с другом, так и с подлинной
дифференциацией значения. Если история развития значений
слов станет когда-нибудь самостоятельной отраслью науки, то
она должна будет самым тщательным образом исследовать эти
соотношения. Таким образом, и здесь находит свое подтвержде-
ние наше основное положение, гласящее о том, что отдельное
языковое явление можно исследовать только при постоянном
учете всей совокупности языкового материала, что только таким
путем можно прийти к познанию причинной связи. Как явствует
уже из приведенных выше замечаний, для соотношений языко-
вых явлении между собой характерно как раз отсутствие все-
общих логических принципов. В этой области мы постоянно
сталкиваемся со случайностью, с отсутствием преднамерен-
ности.
§ 179.	В предыдущем изложении мы уже много раз касались
синтаксической области. В чисто синтаксических отно-
шениях также имеют место процессы, о которых шла речь
выше.
В древневерхненемецком в сильном склонении прилагатель-
ных возникли параллельные формы для им. п. ед. числа и
вин. п. ед. числа: guot — guoter, guotiu, guotaz [хорош — хороший,
ая, ое]. В употреблении этих форм первоначально не было ника-
кого различия. С одной стороны, так называемая несклоняемая
форма употреблялась атрибутивно в положении перед существи-
тельным; такое употребление было еще всеобщим в средневерхне-
немецком, тогда как в современном языке, за исключением немно-
гих обособленных реликтов, здесь утвердилась склоняемая
форма; с другой стороны, склоняемая форма употреблялась
и в тех случаях, где позднее утвердилась несклоняемая:
в атрибутивной функции в положении после существительного,
например Krist guater «добрый Христос», thaz himilrtchi hohaz
«высокое небесное царство» (Отфрид); еще в средневерхне-
немецком der knappe guoter «добрый оруженосец» (Парци-
фаль), ein wolken so truebez «такое мрачное облако» (Генрих
фон Морунген) наряду с более употребительным der knappe
guot и т. д.; склоняемая форма употреблялась также в роли
сказуемого: ist iuuar mieta mihhilu «ваша плата велика»
(Тациан), uuird thu stummer «стань немым» (Отфрид),
313
в отдельных случаях еще в средневерхненемецком: daz daz wtte
velt vollez frouwen waere «что огромный мир полон женщин»
(Парцифаль, 671, 19); ih habetiz io giuuissaz «я всегда счи-
тал это верным» (Отфрид), also nazzer muose ich scheiden
«таким мокрым я должен был уйти» (Вальтер фон Фогельвейде).
У неопределенного артикля ein и у притяжательных местоиме-
ний несклоняемая форма утвердилась и в положении перед
существительным; прежде обе формы употреблялись здесь
параллельно; ср. siner samo «его посев», sinaz korn «его зерно»,
einaz fisgizzi «улов рыбы» (Отфрид).
Параллельные формы ward и wurde разошлись по значению
таким образом, что первая выступает только в функции аориста,
тогда как в значении имперфекта употребляется только вторая
форма. Но разграничение функций не проведено последова-
тельно, так как форма wurde может быть употреблена во всех
случаях. Имеются веские основания полагать, что в индоевро-
пейском между индикативом имперфекта и индикативом
аориста первоначально не было никакого функционального
различия. Аорист и имперфект возникли, вероятно, из одной
общей парадигмы благодаря тому, что различие между фор-
мами, появившееся в результате перемещения ударения, под-
верглось выравниванию в двух противоположных направле-
ниях. В доступной нашему наблюдению стадии развития сан-
скрита формы аориста и имперфекта разошлись еще не во всех
классах глагола. Готское wiljau («я хочу») можно в равной
мере рассматривать как оптатив настоящего времени и как оп-
татив аориста. Вообще система времен и наклонений индоевро-
пейского языка возникла в результате ряда процессов диффе-
ренциации значений; параллельно и в тесной связи с ними про-
текал и противоположный процесс — процесс совпадения значе-
ний разнородных образований.
ГЛАВА XV
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ И ГРАММАТИЧЕСКИЕ
КАТЕГОРИИ
§ 180.	Всякая грамматическая категория возникает на основе
психологической. Первая представляет собой первоначально
не что иное, как внешнее выражение второй. Как только
действенность психологической категории начинает обнаружи-
ваться в языковых средствах, эта категория становится граммати-
ческой. С созданием грамматической категории действенность
психологической, однако, не уничтожается. Психологическая
категория независима от языка; существуя до возникнове-
ния грамматической категории, она продолжает функциониро-
вать и после ее возникновения. Благодаря этому гармония,
существовавшая первоначально между обеими категориями,
с течением времени может быть нарушена. Грамматическая
категория является в известной мере застывшей формой психо-
логической категории; она связана с устойчивой традицией.
Психологическая же постоянно остается чем-то свободным,
живым, принимающим различный облик в зависимости от инди-
видуального восприятия. Кроме того, изменение значения очень
часто способствует тому, что грамматическая категория не
остается адекватной категории психологической. Если затем
появляется тенденция к выравниванию, то происходит сдвиг
грамматической категории, при котором могут возникнуть
своеобразные соотношения, не укладывающиеся в существо-
вавшие до того категории. Рассмотрение этих процессов, кото-
рые мы можем проследить довольно подробно, дает нам вместе
с тем возможность судить о первоначальном возникновении
грамматических категорий, недоступном нашему наблюдению.
Рассмотрим с этих точек зрения некоторые из важнейших грам-
матических категорий,
Род 1
§ 181.	Основу для возникновения грамматического рода
образует биологический пол людей и животных. Если,
кроме того, мужской или женский род придается названиям
1 Ср. в первую очередь J е 1 1 i п е k, IF 19, стр 295 и сл. (о теориях старых
грамматистов); Grimm, Gr. Ш, стр. 311—563 и KI. Schr. Ill, стр. 349 и сл.;
Heisig, Vorlesungen uber lateinische Sprachw., § 94—102; Diez, III, стр. 92—
98, Meyer-Liibke, Rom. Gramm., II, § 19, III, § 40—46; Mlklosich,
315
предметов, а также названиям качества или деятельности, то
это результат действия фантазии, воспринимающей эти
явления по аналогии с человеческой личностью. Однако ни
биологический пол, ни пол, порожденный в фантазии, разу-
меется, не являются сами по себе чем-то грамматическим.
Представление о различии между существами мужского и жен-
ского пола может не находить в языке ни малейшего отраже-
ния. Языковым средством, по которому мы теперь узнаем грам-
матический род существительного, является согласование
с существительным определения и сказуемого, с одной стороны,
и замещающего местоимения — с другой. Возникновение грам-
матического рода, таким образом, находится в самой тесной
связи с возникновением склоняемого прилагательного и место-
имения. Изменение по родам прилагательного предполагает,
что определенный род связывается с определенным исходом
основы. Это явление можно было бы объяснить тем, что соот-
ветствующий исход основы был первоначально самостоятельным
словом местоименного характера, которое уже в период своей
самостоятельности соотносилось с мужским или женским био-
логическим полом. Однако такое предположение не является
единственно возможным. Можно было бы также допустить, что
совершенно случайно возникло положение, при котором пода-
вляющее большинство слов с данным исходом основы стало
относиться к мужскому роду, а подавляющее большинство
слов с другим исходом основы — к женскому роду. Родовое раз-
личие у местоимений может проявляться так же, как у прила-
гательных, в исходе основы, но оно может быть выражено и осо-
быми корнями. Раньше всего грамматический род, по-видимому,
возник у местоимений, замещаюших существительные. Там, где
грамматический род частично утрачен, как, например, в англий-
ском, он дольше всего удерживается опять-таки у этих место-
имений.
стр. IV, стр. 17—37; Schroeder, стр. 89; Brugmann, Z. f. Spr. 24, стр. 34
и сл. IF 21, 315; D е I b г й с k, IF IV, стр. 4—13 и Syntax, Кар. I; W. М е у е г,
Die Schicksale des lateinischen Neutrums im Romanischen, Halle, 1883; Lange,
De substantivis Graecis feminim generis secundae declinationis, capita tria, Lip-
siae, 1885 (Diss.); Armbruster, Geschlechtswandel im Franzosischen, Karls-
ruhe, 1888; Michels, Zum Wechsel des Nominalgeschlcchts im Deutschen I
(Leipz. Diss.), Strassburg, 1889; В 1 u m e r, Zum Geschlechtswechsel der Lehn-
und Fremdworter im Hochdeutschen, Progr. Oberrealschule Leitmeritz, 1890—'
1891; P о 1 z i e n, Geschlechtswandel der Substantiva im Deutschen, Hildesheim,
1903; Ch. B. Wilson, The Grammatical Gender of English Words in German
(Americana Germanica, 1899); Wilmanns, Deutsche Grammatik, 3, § 341—342;
Paul, Deutsche Grammatik III, § 38—40, § 54—75. Вопрос о происхождении
грамматического рода был предметом оживленной дискуссии; ср. Brug-
mann в «Techmers Zschr.», IV, 101; Rocthe в предисловии к 3-му тому «Грам--
матики» Гримма; Brugmann «Bcitr. z. Gesch. d. deutschen Sprache u. Lit.» 15,
523; R о e t h e, Anzeiger f. deutsches Altcrtum 17, 181; Michels, Germania 36,
121; Henning, Zschr. I. vgl. Sprachf. 33, стр. 402; Jacobi, Kompositum und
Nebensatz, стр. 115 и сл.; Wheeler, The origin of grammatical gender (Jour-
nal of Germ. Philol. 2, стр, 528).
316-
§ 182.	При своем возникновении грамматический род нахо-
дился, по-видимому, во всех случаях в полном соответствии
с биологическим полом. Постепенно могло произойти наруше-
ние этого соответствия, главным образом благодаря изменению
значения слова, а также в результате окказиональных модифи-
каций значения. Как следствие этого биологический пол вновь
заявляет о себе прежде всего тем, что обусловливает наруше-
ние грамматического согласования; ср. такие случаи, как eines
Frauenzimmers, d i e sich am artigsten gegen mich erwiesen
hatle «женщины, которая была co мной наиболее любезна»
(Гете); die hasslichste meiner Kammermadchen «самая некра-
сивая из моих горничных» (Виланд); лат. duo importuna pro-
digia, quos egestas addixerat (Цицерон); capita conjurationis
virgis caesi ac securi percussi «главы заговора были биты
плетьми и обезглавлены топором» (Ливий); septem milia ho-
minum in naves impositos «семь тысяч человек, помещенных на
корабли» (Ливий); др-гр. о>	ci) zeptaaa tiutjOs'k; tsxvov
«о сладчайшее, о высокочтимое дитя» (Еврипид); si/лат’
At pia «сладчайшая сила Эгисфа» (Эсхилл). Отсюда
путь ведет к полной перемене рода. Так, в древнегреческом
названия лиц и животных, принадлежащие к мужскому роду, не
подвергаясь никаким изменениям, становятся существительными
женского рода, если они употребляются по отношению к суще-
ствам женского пола. Например, 6 — т] аууеХо; «вестник — вест-
ница», о — т] oioarzaXo; «учитель — учительница», 6 — т] 1атрб<;
«врач — женщина-врач», 6 — т, xopawo; «тиран, царь — царица»,
6— т) ekacpo; «олень-самец — олень-самка» . 6 — tj '--о;1 «конь —
кобылица» и др. и, наоборот, уже в христианское время было
образовано 6 zaptHvo;2 «целомудренный юноша». Уменьшитель-
ные существительные, принадлежащие первоначально к среднему
роду, весьма часто переходят в мужской или женский род, если
уменьшительное значение в них потускнело. В диалектах, а также
у ранних писателей можно встретить die Fraulein «девушка».
Если собирательное название или название качества становится
названием лица, то следствием этого может быть перемена рода.
Ит. la guida «проводник» соответствует франц, le guide «про-
водник, руководитель» (первоначально «руководство»); франц,
le garde «сторож» первоначально было идентично la garde
«стража»; ср., далее, в исп. el сига «священник», el justicia
«судья»; ст.-слав, юиота «юность» как сущ. м. р. «юноша», ста-
роста «старость» как сущ. м. р. «старшина в деревне», русск.
голова в ж. р. «часть тела» в м. р. «главарь, руководитель».
Hundsfott «подлец» и Range (букз. «свинья») как ругательные
слова по отношению к мужчинам являются существительными
мужского рода. Весьма часто женские прозвища становятся
1 Ср. Lange, указ, соч., стр. 27 и сл.
2 Там же, стр. 28.
317
мужскими личными именами: ср. лат. Alauda, Capella, Stella;
ит. Colonna, Rosa, Barbarossa, Malaspina и т. д.
Род слова часто определяется принадлежностью данного
слова к определенной категории слов; иногда это проявляется
в том, что род общего родового названия определяет род слова
с более узким специальным значением. Перемена рода проис-
ходит также под воздействием аналогии с родственными по зна-
чению словами — процесс, представляющий собой вид конта-
минации, о котором шла речь в § 114. Так, существительное
Mittwoch «среда (день недели)», более раннее mittewoche (media
hebdomas), еще в настоящее время употребляемое в диалектах
как существительное женского рода, в литературном немецком
языке перешло в мужской род по аналогии с остальными назва-
ниями дней недели; точно так же обстоит дело и с франц, di-
manche «воскресенье». Франц, ete «лето» перешло в мужской
род по аналогии с hiver «зима» и т. д.; minuit «полночь» стало
существительным мужского рода по аналогии с midi «полдень».
Иностранные слова Tiber и Rhone получили род большинства
немецких названий рек. В древнегреческом многие названия
деревьев и растений перешли в женский род после того, как
женский род, опираясь на родовые названия Ври; «дерево» и
Po-udv-q «трава», стал нормальным для этого разряда слов1.
Наиболее наглядно этот процесс обнаруживается у тех слов,
которые являются существительными мужского или среднего
рода, пока они выступают в прямом значении, и становятся
существительными женского рода, употребляясь в переносном
значении как названия растений2; ср. 6 xoavo; «темно-синяя
сталь» — т] xuavo; «василек», названный так вследствие сходства
своего цвета с цветом металла. Подобным же образом в жен-
ский род переходят те существительные, которые становятся
названиями городов; ср. т] Кёраро; из 6 хёрар-о; «глина», д Ktaoo;
из 6 xioao; «плющ», 7] Mtxpa&o;—из 6 p-apaflo; «укроп», т] *hrvoc
из 6 i™6; «печь», д 'laXuao; «название города» — 6 'laXoao; «имя
человека» э.
В других случаях перемена рода происходит под действием
формальных причин. В латинском языке слова па -а, если
только они не обозначают лиц мужского пола, являются обычно
существительными женского рода. Вследствие этого заимство-
ванные из древнегреческого языка существительные среднего
рода на -р-a у доклассических и послеклассических писателей, по
крайней мере в тех случаях, когда они передают народную
речь, выступают как существительные женского рода, например
schema «вид, образ», dogma «мнение, положение», diadema
«диадема», поэтому и в романских языках эти существительные
1 Ср. Lange, указ, соч., стр. 35 и сл.
2 Ср. там же, стр. 11.
3 Там же, стр, 42 и сл.
318
часто принадлежат к женскому роду1. Соответствующее латин-
скому сущ. ж. р. acus «острие, игла» ит. ago «игла» принад-
лежит к мужскому роду. В новогреческом почти не сохранилось
древнегреческих существительных женского рода на -о?. Произо-
шло это отчасти благодаря переходу таких существительных
в мужской род, например 6 ттХата^, 6 xozdpiooo? 2. Перемена
грамматического рода происходит иногда даже вопреки биоло-
гическому полу; так, например, в прованс. papa «папа», profeta
«пророк» являются существительными женского рода3 4.
Несоответствие между традиционным родом отдельного
слова и его окончанием, характерным для другого рода, может
быть устранено также и другим путем: замене может подверг-
нуться не род, а окончание. Старое окончание, естественно,
замещается таким окончанием, которое типично для данного
рода. В латинском наряду с peristroma [сущ. ср. р. «ковер»] вы-
ступает peristromum. Лат. socrus «теща, свекровь» дало исп.-
пров. suegra, порт, sogra; лат. nurus «невестка», ит. nuora,
исп. пиега, порт.-пров. пога, стар.-франц, поге. Новогреческий
воспользовался также и этим средством, чтобы устранить сущ.
ж. р. на -о?; отсюда rap&eva «девушка», у irXorcdvig «платан»
и др. Уже в древнегреческом наряду с	«помет» имеется
т] pitv&T], наряду с у epsvo; «черное дерево» ?] и др. В не-
которых случаях традиционный грамматический род соответ-
ствовал биологическому полу. Это обстоятельство, естественно,
способствовало тому, чтобы замене подвергся не род, а оконча-
ние. Сюда можно отнести тот факт, что древнегреческие суще-
ствительные мужского рода с основой на -а получили в им. п.
ед. числа конечное s, характерное для им. п. мужского рода
(например, veavtac «юноша»)5.
До сих пор мы чувствовали под собой твердую почву. Труд-
нее решить вопрос о том, в какой мере изменению грамматиче-
ского рода способствовало возникающее в фантазии предста-
вление о поле. Субъективное воззрение отдельных людей на
один и тот же объект бывает весьма различным. В современ-
ном английском языке эта субъективность проявляется до из-
вестной степени беспрепятственно, и отсюда можно составить
представление о том, как протекал первоначально процесс пере-
носа мужского или женского рода на предметы, не обладающие
биологическим полом. В других языках свободная деятельность
фантазии ограничена традиционным грамматическим родом.
Пока он прочно запечатлен в памяти, деятельность фантазии не
может проявиться. Поэтому только известные колебания в тра-
диции могут служить толчком для деятельности фантазии
1 Более подробно у W. Meyer, стр. 93 и сл.
2 Hatzidakis, «Zschr. f. vgl. Spr.» 27, 82; Lange, указ соч., стр, 9,
a W. Meyer, стр. 9.
4 Ср. Hatzidakis и Lange, указ, соч,
8 Ср. J. Grimm, KI. Schr., стр. 357.
319
в этом направлении. Если же традиционный рол вовсе не за-
печатлен в памяти говорящего или же запечатлен с недостаточ-
ной степенью интенсивности, то совершенно не требуется осо-
бенно сильного возбуждения фантазии, чтобы говорящий отнес
данное слово к какому-либо роду. Ибо различие по родам так
глубоко проникло в язык, что во многих случаях невозможно
оставить слово без указания на его род и выбор какого-либо
рода является обязательным. При таких условиях очень часто
дело решает просто случай, то есть какое-нибудь незначитель-
ное обстоятельство, не имеющее ничего общего с теми момен-
тами, которые первоначально обусловили возникновение грам-
матического рода. Вспомним об ошибках, которые допускают,
разговаривая на иностранном языке.
§ 183.	Сколь ни важны для перемены рода позитивные фак-
торы, следует все же учесть и негативные факторы, кото-
рые часто имеют здесь даже большее значение, чем позитивные.
Роль, которую играют негативные моменты в истории языка,
обнаруживается в том, что перемене рода в наибольшей мере
подвергались те слова, род которых в связной речи большей
частью не имел специального показателя и поэтому недоста-
точно интенсивно запечатлевался в памяти. Во французском
перемена рода особенно часто происходила у тех слов, которые
.начинались с гласного звука, так как перед ними определенный
артикль выступал в виде лишенного родовой характеристики,
безразличного Г. В нововерхненемецком во множественном
числе как у существительных, так и у артикля совершенно не
выражены различия в роде. Поэтому естественно, что многие
из тех слов, которые большей частью употребляются во множе-
ственном числе, изменили род. У некоторых из них наряду
с переменой рода произошло изменение звукового облика, чему
также способствовал тот факт, что единственное число этих
слов было менее интенсивно запечатлено в памяти, чем множе-
ственное число. Ср. die Wange «щека» (ср.-в.-нем. ср. р.), die
Woge «волна» (ср.-в.-нем. der wac), die Locke «локон» (ср.-в.-
пем. der loc), die Trane «слеза» (ср.-в.-нем. der trahen), die
Zahre «слеза» (ср.-в.-нем. der zaher), die Wolke «облако»
.(ср.-в.-нем. daz wolken), die Waffe «оружие» (ср.-в.-нем. daz
wafen), die Ahre «колос» (ср.-в.-нем. daz aher), die Binse «трост-
ник» (ср.-в.-нем. der binez). Если многие существительные муж-
ского рода слабого склонения перешли в женский род (ср<
Н. Paul, Mhd. Gr., § 130, Anm. 4), то это, вероятно, связано
с тем, что в средневерхненемецком слабое склонение существи-
тельных мужского рода полностью совпадало со слабым склоне-
нием существительных женского рода. По-видимому, вообще ни
одно слово не принимает нового грамматического рода, если
падежные окончания этого слова не характерны для соответ-
ствующего рода; исключения составляют только те случаи, где
оказывает влияние биологический пол. Эту пассивную роль
320
формального элемента в перемене рода не следует смешивать
с его активным влиянием, о котором шла речь выше, хотя и не
во всех случаях здесь можно провести четкую грань.
§ 184.	Средний род характеризуется прежде всего тем,
что он не соответствует ни одному из обоих биологических по-
лов, как на это правильно указывает его латинское название
neutrum «ни то, ни другое». В то время как мужской и жен-
ский роды существовали в качестве психологических категорий
до того, как они стали категориями грамматическими, средний
род стал третьим грамматическим родом исключительно в ре-
зультате грамматического оформления биологического пола и
развития согласования.
Средний род находит естественное применение в тех случаях,
когда слово обозначает в равной мере как существо мужского,
так и существо женского пола. Например, Kind «ребенок»
(ср.-в.-нем. barn), Kalb «теленок — телка». В древних герман-
ских диалектах местоимения и прилагательные, одновременно
относящиеся к существительному мужского рода и к существи-
тельному женского рода, выступают в форме среднего роди.
В народных говорах и в настоящее время jedes [jeder, -е, -es
«каждый, -ая, -ое»] употребляется по отношению к лицам, пол
которых остается неопределенным. Этот принцип, однако,
не проведен полностью, поскольку он перекрещивается с другим
принципом. Если у немецких грамматистов термин neutral «сред-
него рода» переводится словом sachlich «вещественный», то это
нельзя признать удачным, поскольку многие названия вещей
приняли мужской и женский грамматический род. Между тем
действительно искони проявляется тенденция связывать сред-
ний род с выражением неодушевленности, и этому соответствует
то обстоятельство, что мужской род может служить для обозна-
чения одушевленных существительных как мужского, так и жен-
ского пола. Таково соотношение вопросительных местоимений
wer «кто» и was «что», восходящее, по-видимому, к индоевро-
пейскому праязыку; вопросительное местоимение женского
рода, вероятно, никогда не было образовано. Аналогичный
характер имеют различия между неопределенными местоиме-
ниями jemand «кто-то» — etwas «что-то» (ср.-в.-нем. etewer —
etewaz, ieman — iht), niemand «никто» — nichts «ничто». Суб-
стантивированное прилагательное среднего рода, если при нем
не подразумевается какое-либо определенное существительное,
также обозначает нечто неодушевленное.
Число1
§ 185.	Число становится грамматической категорией также
только благодаря согласованию. Даже во флективных языках
грамматическое выражение множественного числа необхо-
1 Ср. Т о b 1 е г, «Zschr. f. Volkerps.», 14, 410; D е 1 b г u с k, Syntax, Кар. II.
21 Зак. 606. Г. Пауль
димо не во всех тех случаях, где обозначается множество. Вся-
кое множество может быть представлено в речи как един-
ство. Так, имеются существительные, которые, выступая в форме
единственного числа, служат обозначением определенного коли-
чества: Рааг «пара», Schock «шестьдесят штук», Dutzend «дю-
жина», Mandel «пятнадцать штук». К существительным в форме
единственного числа восходят по своему происхождению tausend
«тысяча», hundert «сто» и, вероятно, также другие числитель-
ные. И вообще так называемые собирательные существительные
представляют собой выступающие в форме единственного числа
обозначения множеств. Поскольку восприятие массы как един-
ства или множества в большой мере зависит от субъекта, то
восприятие говорящего может прийти в противоречие с тем,
которое отражено в грамматической форме соответствующего
выражения. Такое отклонение субъективного восприятия про-
является в нарушении грамматического согласования в числе,
с которым в ряде случаев связано нарушение грамматического
согласования в роде.
Наиболее типичный случай состоит в следующем: собира-
тельное существительное выступает в форме единственного
числа, а слово, которое по своей функции в предложении
должно было бы совпадать в числе с собирательным существи-
тельным, стоит во множественном числе. В современном немец-
ком литературном языке, на котором вообще очень сильно
сказалась грамматико-логическая нормализация, это явление
встречается весьма редко. Но еще в XVIII в. оно было так же
широко распространено в немецком языке, как в древнегрече-
ском, латинском и современном английском языках. Ср. ich habe
mich offenbaret deines Vaters Hause, da sie noch in Egypten
waren, букв, «я явил себя дому твоего отца, когда они еще были
в Египте» (Лютер); im vollen Kreise des Volks entsprungen,
unter ihnen lebend «возникшее в кругу народа и живущее среди
них» (Гердер); civitati persuadet, ut exirent «граждан (букв,
общину) убеждает, чтобы они выступили» (Цезарь); ex ео nu-
mero, qui per eos annos consules fuerunt «из числа тех, которые
в течение этих лет были консулами» (Цицерон); angstlich im
Schlafe liegt das betaubte Volk und traumt von Rettung, traumt
ihres ohnmachtigen Wunsches Erfullung «полный страха лежит
погруженный в сон, оглушенный народ и мечтает о спасении»
мечтает об исполнении своего (букв, их) бессильного желания»
(Гете); alle Menge deines Hauses sollen sterben, wenn sie Man-
ner worden sind «все жители (букв, все множество) твоего
дома должны умереть, если они стали мужчинами» (Лютер);
the whole nation seems to be running out of their wits «вся нация»
кажется, теряет ум» (Смоллет); Israel aber zog aus in den
Streit und lagerten sich «Израиль же выступил в поход и раС'
положился лагерем» (Лютер); dass der Rest von ihnen sich durcD
J2>
ЦлЬуеп nach Cyrene retteten und von da in ihr Vaterland zuruck-
l<arnen «остаток их спасся бегством через Ливию и Кирену и от-
туда вернулся на родину» (Лессинг); the army of the queen mean
lo besiege us «войско королевы намеревается окружить нас»
(Шекспир); pars saxa jactant «часть бросает камни» (Плавт);
concursus populi, mirantium quid rei esset «стечение народа,
недоумевающего, что же произошло» (Ливий); 6 6/ko; iqfrpoiaO-Tj,
xal ioetv pouk6p.evot, букв, «толпа собралась, удивляю-
щаяся и желающая видеть» (Ксенофонт).
У некоторых слов сочетание с множественным числом ста-
новится столь обычным, что их самих начинают воспринимать
как формы множественного числа, если никакой формальный
элемент в этих словах не указывает на единственное число, на-
пример англ, people «люди». Развитие может идти еще дальше;
противоречие между грамматическим и психологическим чис-
лом может быть устранено благодаря тому, что грамматическое
число приходит в соответствие с психологическим. Так, в средне-
верхненемецком форма множественного числа liute «люди»
заменила форму единственного числа liut «народ»; вполне ана-
логичны франц, gens «люди» (в стар.-франц, находим еще ja
furent venu la gent), ит. genti (еще наряду c gente), позднелат.
populi «люди» (Апулей, Августин), англ, folks «люди». В англ.-
сакс. -waru имеет значение «община», множественное число
-ware «граждане». Нем. die Geschwister «братья и сестры» восхо-
дит к собирательному существительному das Geschwister,
употреблявшемуся еще в XVIII в. В готском имеется собира-
тельное существительное среднего рода fadrein со значением
«родители». Сказуемое к этому существительному и артикль
при нем ставятся обычно в форме множественного числа: f) ai
fadrein, fjans fadrein, а в некоторых случаях и само существи-
тельное выступает в форме множественного числа: ni skulun
barna fadreinam huzdjan, ak fadreina barnam «не дети для
родителей должны собирать сокровища, а родители для
Детей».
Бывает также и наоборот: существительное в форме мно-
жественного числа получает функцию единственного числа
благодаря тому, что обозначаемые им предметы связываются
в единое целое. Например, ein zehn Mark «монета в десять
марок»; англ, a two schillings «монета в два шиллинга» и даже
there's not another two such women «двух других таких женщин
не найти». Ранне-нов.-в.-нем. ein Eier im Schmalz «яичница
с салом». Чаще всего этот переход совершается у слов, форма
единственного числа которых либо вовсе исчезла из употреб-
ления (Pluralia tantum), либо в какой-то степени разошлась по
значению с формой множественного числа. Ср. ср.-в.-нем. ze
einen pfingesten «в троицын день», лат. una, bina castra «один,
Два лагеря» и т. д.; англ, if a gallows were on land; there’s some
B°od news «имеется хорошая новость» (Шекспир); that cristal
21*	323
scales (Шекспир) ’. В конце концов такие существительные
получают форму единственного числа. Названия праздников —
Ostern «пасха», Pfingsten «троица», Weihnachten «рождество»
употребляются теперь как существительные единственного
числа (по своему происхождению это формы дательного падежа
множественного числа). Современному немецкому Buch «книга»
соответствует в готском существительное множественного числа:
bokos [собств. «буквы»], еще в древневерхненемецком в значе-
нии «книга» употребляется форма множественного числа. Лат,
castra «лагерь» (ср. р. мн. число) иногда воспринимается как
существительное женского рода единственного числа и образует
род. п. castrae; аналогичным образом festa «празднество»
(ср. р. мн. ч.) превратилось в романских языках в существи-
тельное женского рода единственного числа. Лат. litterae в зна-
чении «письмо» превратилось в ит. lettera, франц, lettre; лат.
minaciae «угроза» превратилось в ит. minaccia, франц, me-
nace; лат. nuptiae «свадьба», — во франц, посе наряду с noces;
лат. tenebrae «тьма, мрак» — в исп. tini'ebla наряду с tinieblas.
Встречаются предметы, выступающие всегда в виде пары.
Такая пара в индоевропейских языках первоначально обозна-
чалась с помощью двойственного числа. После исчезновения
двойственного числа в этих случаях стали употреблять множе-
ственное число. Однако некоторые из таких слов, поскольку
обозначаемые ими пары воспринимались как единое целое,
получили форму единственного числа. Hose означало первона-
чально предмет, который, подобно чулку, надевали на одну ногу.
Когда шла речь о двух таких предметах, надо было, естественно,
употреблять форму множественного числа. После того как по-
явились брюки, наряду с формой множественного числа Hosen
могла возникнуть форма единственного числа Hose. В современ-
ном немецком языке множественное число от существительного
Brust «грудь» употребляется только тогда, когда речь идет
о существе женского пола, раньше форма двойственного (мно-
жественного) числа употреблялась для обозначения человече-
ской груди вообще. Подобным же образом формы единствен-
ного числа Nase «нос», Тйг «дверь» появились на месте форм
двойственного числа (ноздри, створки двери).
§ 186, Слову при абстрактном его употреблении не
свойственно различение чисел. Во внешней форме слова число
должно быть выражено, но какое именно число, в таких случаях
безразлично. Предложение der Mensch ist sterblich «человек
смертен» и die Menschen sind sterblich «люди смертны» по су-
ществу равнозначны. Во многих языках в подобных случаях
встречается попеременное употребление разных 'чисел в одном
и том же контексте. Например, engilon joh manne «ангелам и
1 Другие примеры из английского языка см. у Storm, Englische Phil.» Ь
стр. 215,
324
человеку» (Отфрид). Местоимение, относящееся к абстрактному
существительному, иногда стоит в форме множественного числа:
nicht als ob in ihm kein einziges Punkt ware, die hat ег «не то,
чтобы у него не было ни одной такой черты, они у него есть»
(Гердер); ein echter deutscher Mann mag keinen Franzen leiden,
doch ihre Weine trinkt er gern «пусть истый немец не терпит
француза, французские [букв, их] вина он все же пьет охотно»
(Гете); nobody knows what is to lose a friend, til they have lost
him «что значит потерять друга, не знает никто до того, как
потеряет его» (Филдинг); ср.-в.-нем. swer gesiht die minneclichen,
dem muoz si wol behagen, daz sie ir tugent prisent «кто бы ни
увидел прекрасную, тому она нравится, и тот [букв, они] хвалит
ее нрав»; jedes triftige Beiwort, an denen er gliicklich ist «каж-
дый убедительный эпитет, которыми он наслаждается» (Гер-
дер); insofern ein jeder Schriftsteller in einem besondern kleinen
Artikel behandelt wird, die stilistisch mit einander verbunden sind
«так как о каждом писателе идет речь в отдельной маленькой
статье, которые стилистически связаны между собой» (Эберт,
Christi, lateinische Lit.). При абстрактном подлежащем в форме
единственного числа сказуемое может выступать в форме мно-
жественного числа; ср.-в.-нем. daz ieslicher recke in den satel
saz und ir schar schihten «что каждый рыцарь сел в седло и
они делят свое войско»; лат. ubi quisque vident, eunt obviam
«каждый, как только увидит, идет навстречу» (Плавт); uterque
sumus defessi «мы оба устали» (Плавт); uter meruistis culpam
«кто из вас заслужил обвинение» (Плавт); neuter ad me iretis
«никто бы из вас ко мне не подошел» (Плавт); ит. соте
ogni uomo desinato ebbero; англ, neither of them are remarkable
«ни один из них обоих не замечателен» (Блэр). В большинстве
индоевропейских языков для обозначения всеобщности имеются
два местоимения: одно употребляется в единственном числе,
другое — во множественном (jeder «каждый» — alle «все»). Эти
местоимения легко переходят друг в друга. Так, уже в латин-
ском языке наряду с omnes мы находим форму единственного
числа, например militat omnis amans «каждый любящий — это
солдат» (Овидий); в ит. форма единственного числа ogni
«каждый» полностью вытеснила форму множественного числа
этого слова. В древнегреческом параллельно употребляются
ajicpoTspo; и dirpozepoi «тот и другой, оба». От beide «оба» обра-
зованы формы единственного числа. Весьма употребительна
форма среднего рода beides; в отдельных случаях она высту-
пала уже в средневерхненемецком. Форма единственного числа
этого слова использовалась в средневерхненемецком в сочета-
нии ze beider sit; ср. beiderseits «взаимно, с обеих сторон».
В раннем нововерхненемецком встречаются другие употребле-
ния формы единственного числа этого слова: beider Baum «оба
Дерева» (Матезиус); mit beidcm Arm «обеими руками» (Логен-
Штейн); auf beyde Weise «обоими способами» (Лессинг). У Лес-
325
сипга встречаем также das alles dreies auf einmal «все три ра-
зом». Форма множественного числа jede была особенно употре-
бительной в XVIII в. (ср. DWb 4, изд. 2, 2290), и, с другой сто-
роны, встречается форма единственного числа aller в значении
jeder (ср. DWb 1, 209).
§ 187.	Категория числа неприменима также и к назва-
ниям веществ. Отдельный предмет может быть выделен
только тогда, когда перед нами нечто, имеющее определенную
форму; лишь в этом случае возникает противоположность ме-
жду единичными предметами и множеством. Названия веществ
поэтому употребляются большей частью в форме единственного
числа, которая должна здесь заменить отсутствующую в языке
безразличную к числу абсолютную форму. По этой же причине
при названиях веществ, как правило, не употребляется неопре-
деленный артикль. Некоторые слова могут обозначать как ве-
щество, так и отдельный предмет. Какое значение имеет такое
слово в отдельном случае, зависит от того, возникает или не
возникает в данном контексте представление об индивидуали-
зирующей форме; ср. Haar «волос», Gras «трава», Bliite «цве-
ток, цветение», Frucht «плод, фрукты», Kraut «зелень, капуста»,
Когп «зерно», Rinde «кора, корка», Tuch «сукно, платок», Ge-
wand «платье, одежда», Stein «камень», Wald «лес», Feld «поле»,
Wiese «луг», Sumpf «болото», Heide «степь», Erde «земля», Land
«страна, суша», Brot «хлеб», Kuchen «печенье, пирог» и т. д.
Сюда относятся также такие слова, как Huhn «курица»,
Schwein «свинья» в значении «курятина», «свинина»; лат. 1еро-
rem et gallinam et anserem «(мясо) зайца, курицы и гуся» (Це-
зарь); лат. fagum atque abietem «(дерево) бука и ели» (Цезарь).
Аналогичным образом объясняется употребление единственного
числа в таких случаях, как der Feind zieht heran «враг прибли-
жается»; der Russe kommt «русское войско подходит». В таком
же значении встречаются у Ливия формы единственного числа
Romanus «римлянин», Poenus «пуниец», eques «всадник», pedes
«пехотинец» и т. д. Ливий отваживается даже на сочетание
Hispani mifites et funditor Balearis «испанские воины и балеар-
ский пращник». У Сенеки встречаем даже multo hoste «при
большом числе врагов». Сравним с этим mit willkiirlicher Belie-
bung des ganzen Kaufmanns «с произвольным решением всего
купечества» (Микрелиус) и др. (ср. DWb 5, 337).
§ 188.	В нововерхненемецком многие слова выступают
в форме единственного числа в тех случаях, когда перед ними
стоит обозначение числа. Форма единственного числа выпол-
няет здесь опять-таки функцию безразличной к числу, абсолют-
ной формы. Подобные типы сочетаний, несомненно, имеют
своим исходным пунктом такие случаи, где в основе лежит на-
стоящая форма множественного числа, совпавшая по звучанию
с формой единственного числа: Mann «человек» — Pfund
«фунт», Buch «десть», но если архаичные формы сохранились
326
у этих слов только при употреблении после числительных и
если в результате аналогии подобные типы сочетаний стали
характерными и для таких слов, как Fuss «фут», Zoll «дюйм»,
Mark «марка» [монета], то это должно иметь особые причины.
Языковое чутье в такой же мере не ощущает форму множе-
ственного числа в архаичных сочетаниях, как и в образованиях
по аналогии. Дело в том, что после обозначения числа нет ни-
какой необходимости в особом выражении множества, по-
скольку оно уже в достаточной мере охарактеризовано1. Так
мы приходим к безразличной по отношению к числу абсолют-
ной форме и, следовательно, вновь к тому положению, кото-
рое существовало до возникновения грамматической катего-
рии числа.
Время2
§ 189.	Были предприняты различные попытки привести
в логическую систему времена глаголов в индоевропей-
ских языках, при этом не обошлось без мудрствований и про-
извольных толкований. Как в других случаях, так и здесь при
логических определениях не следует исходить из наличных
грамматических соотношений, а при суждении о последних —из
чисто логических разграничений. Между логическими и грамма-
тическими категориями нет полного соответствия. Кроме того,
во временах индоевропейского глагола находят выражение еще
некоторые моменты, которые не связаны непосредственно с по-
следовательностью во времени; по отношению к ним в послед-
нее время употребляют обычно выражение Aktionsart
(вид) э.
Категория времени, если отвлечься пока от вида, основы-
вается на временном отношении какого-либо события к опре-
деленному временному моменту. В качестве такого момента
можно прежде всего принять момент речи; так возникает раз-
личие между прошедшим, настоящим и будущим временами,
которым соответствуют грамматические категории перфекта,
презенса и футурума. Здесь указан перфект, а не аорист по
той причине, что выражение соответствующего отношения яв-
ляется исконной функцией перфекта, хотя, конечно, аорист
также может выступать в этой функции. Обычное определение,
гласящее о том, что перфект обозначает законченное действие,
а аорист — действие, происходившее в прошлом, исходит из
1 В венгерском языке слова, выступающие в сочетании с числительными,
всегда лишены признаков множественного числа.
2 Ср. Brugmann, Вег. der phil.-hist. Class, der sachs. Gesellschaft, d.
wissenschaften, 1883, стр. 169 и сл.; Del br tick, Syntax, Кар. XVI—XXVIII;
3Десь же приложен список литературы.
9 Относительно вида в арабском ср. Reckendorf, стр. 172—175, Весьма
Развита система средств выражения вида в венгерском языке; ср. Simonvi,
стр. 284 и сл.
327
этимологического значения этих терминов и не дает ясного
представления о различии времен. Перфект в противополож-
ность аористу и имперфекту характеризуется тем, что он вы-
ражает отношение события к настоящему времени.
Вместо настоящего времени в качестве исходного момента
можно принять какой-либо момент в прошедшем или будущем
времени, аналогичным образом и к нему возможно троякое от-
ношение. Какое-либо событие может произойти одновременно
с ним, предшествовать ему или же быть по отношению к нему
предстоящим. Одновременность с моментом в прошедшем вре-
мени нашла свое выражение в имперфекте, предшествование
по отношению к моменту в прошедшем времени обозначается
через плюсквамперфект. Для обозначения действия, являюще-
гося предстоящим по отношению к этому моменту, нет особого
глагольного времени, в этих случаях приходится прибегать
к описательным способам выражения. Действие, предшествую-
щее какому-либо моменту в будущем времени, выражается че-
рез футурум экзактум; то действие, которое является предстоя-
щим по отношению к этому моменту, может быть выражено
только описательно; действие, одновременное с ним, обозна-
чается через простой футурум. В этой схеме не нашел своего
места аорист и то, что его заменило в отдельных языках. В про-
тивоположность другим временам глагола аорист указывает
прежде всего не на ступень во временной последовательности,
а на характер действия — вид. Аорист обозначает нечто момен-
тальное, поэтому он употребляется тогда, когда речь идет о на-
ступлении состояния или завершении действия. Индикатив
аориста используется преимущественно при повествовании, он
обозначает происшедшее в прошлом событие не в его отноше-
нии к настоящему времени, а в его отношении к другому, бо-
лее раннему моменту в прошедшем времени. При этом данное
событие характеризуется не как предстоящее, а как уже совер-
шившееся. Момент времени, являющийся исходным, постоянно
меняется и продвигается вперед. То, что сказано об отношении
реально существующих глагольных времен к конструируемым
идеально моментам во времени, без ограничений может быть
отнесено только к индикативу. Что касается инфинитива и при-
частия, то время выраженного в них действия определяется
глаголом в личной форме, к которому они относятся. Поэтому
вполне достаточно трех глагольных времен: те же самые гла-
гольные времена, которые выражают отношение к моменту
в настоящем времени, используются и для того, чтобы обозна-
чить отношение к моменту в прошедшем или будущем времени
По этой причине сочетания причастий с глаголами в личной
форме с таким успехом замещают недостающие в языке глаголь-
ные времена. Императив по своей природе всегда относится
1 Ср. Brugmann, указ, соч., стр. 174.
328
к будущему времени, к будущему времени относятся также
конъюнктив и оптатив постольку, поскольку они означают, что
нечто должно произойти или является желаемым.
§ 190.	Прежде чем были образованы грамматические вре-
мена, вместо них функционировала одна форма, а временное
отношение либо выражалось особыми словами, либо угадыва-
лось из ситуации. Особой, вневременной формы более не суще-
ствует. Но наряду с указанием на настоящее время функцию
такой вневременной формы отчасти выполняет презенс, как
наименее характерное глагольное время. Сообразно с этим мы
можем составить себе представление об отношениях, которые
существовали до образования грамматических времен.
Как абсолютное время презенс функционирует прежде
всего в абстрактных предложениях (ср. § 89). Предложение
типа der Affe ist ein Saugetier «обезьяна — млекопитающее» от-
носится столь же к прошедшему и будущему времени, как и
к настоящему. Если от абстрактного предложения зависит дру-
гое предложение, то действие, выраженное в последнем, может
мыслиться как предшествующее действию главного предложе-
ния и выражаться через перфект: wenn das Pferd gestohlen ist,
bessert der Bauer den Stall «когда лошадь украдена, крестьянин
чинит хлев». Абстрактному предложению, таким образом,
чуждо не временное различие вообще, а фиксация исходного
момента.
Конкретно-абстрактное предложение сходно с чисто аб-
страктным в том отношении, что и оно не связано с каким-либо
определенным моментом времени, что и его можно отнести
к целому ряду различных моментов, поэтому и в таких пред-
ложениях презенс заключает в себе также прошедшее и буду-
щее время. Но в конкретно-абстрактном предложении выра-
жаемое глаголом время не является все же абсолютным, оно
с обеих сторон заключено в определенные пределы и внутри
этих пределов возможны перерывы. Кроме того, все моменты,
о которых идет речь в конкретно-абстрактных предложениях,
могут целиком относиться к прошедшему или к будущему вре-
мени, поэтому в таких предложениях, помимо презенса, упо-
требляются имперфект или перфект и футурум.
Абстрактные и конкретно-абстрактные предложения, если
они обозначают действие, можно рассматривать как и т е р а-
тив ные предложения. В нововерхненемецком отсутствуют
средства для выражения итеративной природы глагола. По-
этому такие предложения, как ег hinkt «он хромает», ег schlaft
lange «он долго спит», er hort schlecht «он плохо слышит», spielst
du Schach? «играешь ли ты в шахматы?», сами по себе дву-
смысленны. Многие языки имеют особые формы для выраже-
ния повторного действия. В древнегреческом и латинском
языках для выражения повторного действия в прошедшем вре-
мени употребляется имперфект, что является одной из тех
329
функций имперфекта, которые противопоставляют его аористу
и перфекту.
В очень многих языках в предложениях с конкретным со-
держанием презенс может выступать в значении футурума. Это
происходит главным образом тогда, когда какое-либо другое
слово достаточно ясно показывает, что речь идет о предстоящем
событии; ср. ich reise morgen ab «я завтра уезжаю», das nachstens
erscheinende Buch «книга, которая появится в ближайшее
время»; но это может иметь место и в других случаях, если
только ситуация исключает недоразумение. То обстоятельство,
что действие главного предложения относится к будущему вре-
мени, может придать характер будущего времени и действию
придаточного предложения; таким образом, презенс и перфект
получают значение будущего времени; ср. wenn ег kommt, werde
ich dich rufen «когда он придет, я тебя позову»; wenn ich die
Arbeit beendigt habe, werde ich es dir sagen «когда я закончу
работу, я тебе скажу об этом». В древнегреческом языке, на-
оборот, презенс главного предложения употребляется после
футурума придаточного предложения; ср. ei г, zom;
тои, e/sTat -zai тгаоа StxeXta «если этот город будет взят, будет
покорена и вся Сицилия» *. В древневерхненемецком презенс
употребляется вместо футурума даже при отсутствии каких-либо
указаний на будущее время.
Употребление презенса в значении прошедшего времени для
нас непривычно. Praesens historicum (настоящее историческое)
представляет собой особый случай; выступая в этой функции,
презенс переносит нас мысленно в момент совершения действия.
Но в санскр. ригЗ, в др.-гр. каро; «прежде» сочетаются с пре-
зенсом, который получает при этом значение прошедшего вре-
мени. Ср, Tzapo; piv об тс OaatCst; «прежде ты не приходил
часто» (Гомер) 2.
Имеются, далее, случаи, когда презенс относится одновре-
менно к прошедшему и настоящему времени; ср. ich weiss das
schon lange «я знаю об этом теперь и знал об этом уже давно»;
ег ist seit 20 Jahren verheiratet «он женат уже 20 лет»; so lange
ich ihn kenne, habe ich das noch nie an ihm bemerkt «с тех пор,
как я его знаю, я никогда в нем этого не замечал»; seitdem ег
in Rom ist, hat er mir nicht geschrieben «с тех пор как он в Риме,
он мне не писал».
Соотношение во времени между двумя событиями прошлого
или будущего очень часто остается невыраженным. В совре-
менном немецком языке параллельно употребляются als ich ihn
erreicht hatte и als ich ihn erreichte «когда я его настиг», wenn
ich ihn gefunden habe и wenn ich ihn finde «если я его найду»-
В древнегреческом языке в придаточных предложениях аорист
1 Brugmann, указ, соч., стр. 170.
Там же, стр. 170 и сл.
330
употребляется в таких случаях, где в латинском был бы упо-
треблен плюсквамперфект. В латинском языке даже после
союза postqtiam «после того как» употребляется перфект.
В средневерхненемецком в тех случаях, где в современном не-
мецком языке используется описательная форма, заменяющая
плюсквамперфект, обычно выступает простой претерит. Такое
менее точное употребление времен характерно для ранних
этапов развития языка. Плюсквамперфект был образован срав-
нительно поздно. Еще чаще временное отношение остается не-
выраженным у причастий, что в известной степени обусловлено
отсутствием необходимых для этого форм. Ср. in Zug ans Land
steigend, kehrten wir im Ochsen ein «сойдя вереницей на берег,
мы остановились в трактире «У быка» (Гете; другие примеры
см. у Andr. Spr., 112); haec Maurus secum ipse diu volvens
tandem promittit «после долгого раздумья Мавр, наконец, обе-
щает» (Саллюстий; другие примеры см. у Draeg., § 572). Пер-
фектное причастие в латинском языке может выступить со зна-
чением настоящего времени: moritur uxore gravida relicta «он
умирает, оставляя жену беременной» (Ливий; ср. Draeg.,
§ 582); причастие на -ndus употребляется не только в значении
будущего времени, но также, хотя и в более редких случаях,
в значении настоящего времени: volvenda dies «протекающий
день», volvendis mensibus «в течение месяцев» (Вергилий); alie-
nos fundos signis inferendis petebat «он стремился с помощью
войны овладеть чужими землями» (Цицерон); пес vero super-
stitione tollenda religio tollitur «с уничтожением суеверия рели-
гия не уничтожается» (Цицерон; ср. Draeg., § 599). В немец-
ком языке так называемое перфектное причастие объединяет
в себе значения настоящего времени и перфекта, точнее говоря,
оно выражает действие либо в его длительности, либо в его за-
вершенности; ср., например, der noch immer betrauerte, friih ver-
storbene Vater «все еще оплакиваемый, рано умерший отец»1.
Поэтому в более раннем языке при описательной форме стра-
дательного залога наблюдаются колебания между глаголами
sein «быть» и werden «становиться». Лишь постепенно, с тече-
нием времени здесь утвердился глагол werden.
§ 191.	Для значения грамматических времен существенны
также некоторые вторичные по своей природе моменты. По-
скольку, например, совершившееся действие обычно оставляет
результат, то сообщение о совершившемся действии может со-
держать указание и на сохранившийся результат, и этот, пер-
воначально побочный момент в значении может превратиться
в основной. Если указание на результат совершившегося в про-
шлом действия может стать основным значением глагола, то из
этого следует, что перфект может получить значение настоящего
1 Ср. мою статью «Die Umschreibung des Perlektums im Deutschen mit
haben und sein» («Abh. der bayer. Akad. I, CI.», т. XXII, разд. 1), стр. 162.
331
времени. Высказывалось мнение, что такова была первоначаль-
пая функция индоевропейского перфекта и что развитие»
таким образом, шло в обратном направлении1. Это предполо-
жение едва ли правильно, во всяком случае его невозможно
доказать. Несомненно, однако, что такой обратный путь разви-
тия проделал описательный перфект в немецком языке2. Двой-
ственная природа перфекта проявляется, например, в том, что
он сочетается с различными обозначениями времени. Ср. ег ist
gestern angekommen «он прибыл вчера» — jetzt ist ег ange-
kommen «он прибыл сейчас» (так говорят и в тех случаях, ко-
гда с момента прибытия уже прошло некоторое время). Исчез-
новение подлинного презенса приводит к появлению того, что
в немецких грамматиках принято называть претерито-презенсом.
В том же логическом отношении, в котором находится пре-
зенс к перфекту, обозначающему результат, могут находиться
между собой также и различные глаголы; ср. treten «ступать» —
stehen «стоять»; fallen «падать» — liegen «лежать»; verstummen
«умолкнуть»—schweigen «молчать»; erwachen «пробуждаться»—
wachen «бодрствовать»; entbrennen «загораться» — brennen «го-
реть»; sich setzen «сесть» — sitzen «сидеть» и т. д. В то время,
как здесь вступление в состояние и пребывание в нем обозна-
чаются двумя разными словами, имеются случаи, в которых
один глагол обозначает и то и другое. В средневерхненемецком
sitzen, stan, ligen, swigen могли иметь значение «садиться»,
«ступать», «ложиться», «умолкнуть»; ср. нов.-в.-нем. aufsitzen
«садиться», aufstehn «вставать», abstehn «уступать, отступать»
и т. д. и современное употребление глагола sitzen в южнонемец-
ких диалектах. Вследствие этого ср.-в.-нем. ich bin gesezzen и
ich sitze могли иметь одинаковое значение. Аналогичные явле-
ния наблюдаются и в древнегреческом языке: сребуш «бегу» мо-
жет означать «нахожусь в изгнании», aSrzw «я поступаю не-
справедливо» может означать «я не прав». В некоторых слу-
чаях совершившееся в прошлом выражается через презенс по
той причине, что оно сохраняет свою действенность и в настоя-
щее время. Ср. ег lasst dich grussen «он передает тебе привет»;
der Herr schickt rr»ch «господин посылает меня», ich hore, dass
ег zuriickgekehrt ist «я слышал, что он вернулся»; ег schreibt
mir, dass alles gut steht «он пишет, что все обстоит хорошо»
и т. д. Подобным же образом употребляется в древнегреческом
презенс глаголов ахобо) «слышать», Kov&dvop,at «узнавать»,
atoi}dvo[jLat «чувствовать, воспринимать», iiavftdvw «изучать» и т. д.
Аналогичные примеры можно привести и из других языков.
§ 192.	В § 189 уже говорилось о том, что модальные и вре-
менные отношения находятся во взаимозависимости. Поскольку
действие, выражаемое императивом, относится к будущему
1 Таково, например, мнение Дельбрюка.
2 Ср. мою статью, стр. 164 и сл,
332
времени, становится понятным, что футурум в определенной
ситуации может получить благодаря интонации смысл повели-
тельного наклонения; ср. du wirst das sofort tun «ты это сейчас
же сделаешь». Таким же образом футурум получает значение
оптатива; ср. sic me di amabunt, ut me tuarum miseritumst for-
tunarum «пусть меня так же любят боги, как я чувствую со-
страдание к твоей судьбе» (Теренций). В вопросительно-побуди-
тельных предложениях (ср. § 94) конъюнктив и футурум
выполняют одинаковую функцию; ср. лат. quid faciamus с др.-гр.
Tt KotV;aop,8\) «что нам делать». Футурум может быть также упо-
треблен в потенциальном значении. Ср. das wird sich so verhal-
ten «это, по-видимому, обстоит таким образом»; такое же упо-
требление футурума встречается в латинском народном языке,
например haec erit bono genere nata «она, по-видимому, из хо-
рошего рода» (Плавт); ср. Draeg., § 136; о подобном явлении
в романских языках ср. Diez, III, 282; Matzn. Franz., стр. 72,
3.4.75,2. Это явление можно объяснить двумя различными спо-
собами. Во-первых, поскольку все относящееся к будущему
времени представляет собой нечто неопределенное, то значение
футурума могло бы получить такое развитие, при котором со-
хранился бы только момент неопределенности. Во-вторых,
предложение типа ег wird zu Hause sein «он, по-видимому,
дома» можно было бы истолковать как «окажется, что он дома».
Франц. conditionneJ представляет собой претерит к та-
кому потенциальному футуруму. Первоначально эти формы
обозначали будущее действие по отношению к прошедшему
моменту, например еще в предложении nous convinmes que nous
partirions le lendemain. Conditionnel как таковой может указы-
вать на будущее время, но это не обязательно. Аналогичный по
значению описательный футурум, который далеко не всегда
указывает на будущее время, имеется и в немецком языке;
здесь он, однако, выступает в форме конъюнктива: ich wiirde
zufrieden sein «я был бы доволен». Приведенные примеры по-
казывают, как футурум получает модальное значение; в латин-
ском языке произошел обратный процесс—будущее время об-
разовалось на основе форм сослагательного наклонения.
3 а л о г 1
§ 193.	Формы времени и наклонения сами по себе не яв-
ляются синтаксическими формами, они становятся выражением
синтаксических отношений только тогда, когда вступают в связь
Между собой, то есть только в сложном предложении. Различие
же между действительным и страдательным за-
логами является с самого начала синтаксическим по своей
Природе, поскольку залоги не выражают ничего иного, как
1 Ср. Delb г iick, Syntax, Кар. XXXI.
333
различное отношение глагола-сказуемого к подлежащему. То, что
в сочетании с действительным залогом является дополнением,
в сочетании с страдательным становится подлежащим. Исполь-
зование страдательного залога предоставляет, таким образом,
возможность превратить в грамматическое подлежащее такое
психологическое подлежащее, которое при конструкции с дей-
ствительным залогом приняло бы грамматическую форму до-
полнения,— именно это и является главной причиной употреб-
ления страдательной конструкции. В безличном предложении
различие между залогами по существу утрачивает свое значе-
ние. Здесь стало обычным, однако, следующее употребление за-
логов: глаголы, нормально являющиеся личными, при употреб-
лении в безличной конструкции принимают форму страдатель-
ного залога (es wird gesungen «поют», es wird getanzt
«танцуют»), а глаголы, нормально являющиеся безличными,
выступают в форме более простого действительного залога (es
regnet «идет дождь», es taut «тает»). Встречаются, однако, слу-
чаи соприкосновения между действительной и страдательной
конструкциями; ср. der Wald rauscht «лес шумит» — es rauscht
«раздается шум», das Haus brennt «дом горит» — es brennt «го-
рит, пожар». В древнеисландских сагах часто встречается во
вступлениях к новому разделу следующая формула: her segir,
букв, «здесь говорит» в смысле «здесь говорится». В средне-
вековом латинском языке dicit (букв, «он говорит») выступает
в значении, которое в классическое время выражалось через
dicitur «говорится». Одна из частей древневерхненемецкого
Исидора озаглавлена следующим образом: hear quidhit umbi
dhea bauhnunga «здесь говорится (букв, говорит) о знамении»;
подобное употребление встречается и в других местах Исидора.
В древнеисландском аналогичное явление представляет собой
употребление skal в значении «должно» и др.
§ 194.	Образование противоположности между действитель-
ным и страдательным залогами стало возможным лишь после
того, как подлежащее и дополнение окончательно отделились
друг от друга как самостоятельные категории. До этого про-
стое соположение подлежащего и сказуемого могло обозначать
как пассивное, так и активное отношение. Способность к выра-
жению как активного, так и пассивного значения можно еще
наблюдать у именных форм глагола, не обладающих какими-
либо формальными признаками залогов.
В раннем нововерхненемецком причастие настоящего вре-
мени нередко выступало в пассивном значении; ср. seine dabei
hegende verraterische Absicht «питаемое им при этом предатель-
ское намерение» (Тюммель); dem in petto habenden Gedicht
«замышляемому стихотворению» (Шиллер) I Особенно употре-
бительно vorhabende Reise «задуманное путешествие» и т. гь
1 Ср. Grimm, Gr., IV, 66; Andr. Spr., 82,
334
В английском говорят the horses аге putting to «лошади запря-
гаются», the casinos аге filling «казино заполняются» и т. д. 1
Такое употребление вполне аналогично свободному присоеди-
нению причастия, о котором шла речь в § 108.
Так называемое перфектное причастие в немецком языке от-
четливо показывает, что формы, вполне тождественные по типу
образования, могут принадлежать к разным залогам: прича-
стия от переходных глаголов выступают в страдательном зна-
чении, а причастия от непереходных глаголов частично имеют
значение действительного залога. Но и это разграничение пра-
вильно не для всех случаев. Встречаются обороты типа das den
Grafen befallene Ungliick «несчастье, постигшее графа» (Гете);
des den Erwartungen nicht entsprochenen Aufenthalts «пребыва-
ния, которое не соответствовало ожиданиям» (Гуцков); весьма
употребительны причастия stattgefunden, stattgehabt «происхо-
дивший, состоявшийся»2. Особенно примечательно то, что мно-
гие активные по значению причастия от переходных глаголов
превратились в подлинные прилагательные; ср. erfahren «опыт-
ный», verdient «заслуженный», geschworen «присяжный», gelernt
«обученный (букв, учившийся)», studiert «образованный» и др.
Латинские причастия на -endus, -undus первоначально не
во всех случаях выступали в пассивном значении; ср. oriundus
«происходящий от», у ранних писателей встречаются также ре-
reundus «погибающий», placendus «нравящийся» и др. Как из
латинского, так и из других языков можно было бы привести
большое число примеров, иллюстрирующих подобные явления.
Инфинитив был первоначально, подобно имени действия,
нейтрален по отношению к залогу. Залоговые свойства инфини-
тив получает прежде всего благодаря следующим моментам:
с одной стороны, благодаря тому, что от инфинитива может
зависеть дополнение в винительном падеже, с другой стороны,
благодаря тому, что инфинитив можно соотнести с субъектом
управляющего глагола (ег kann lesen «он может читать»), или
же с другим словом в предложении, с которым он граммати-
чески непосредственно не связан (befehlen steht ihm iibel an
«приказывать ему не подобает», durch fliehen kann er sich retten
«он может спастись бегством» и т: д.). Подобная соотнесенность
сама по себе не является совершенно необходимой. Она отсут-
ствует, например, в таком предложении, как ег befiehlt zu
schweigen «он приказывает молчать» или Not lehrt beten «нужда
научит молиться». Здесь инфинитив по существу не обладает
ни активным, ни пассивным значением, а является нейтраль-
ным по отношению к залогу. В готском переводе евангелия мы
нередко встречаем простой инфинитив там, где в греческом
оригинале употреблен пассивный инфинитив и где в современном
1 Ср. Matz пег, II, стр. 56.
2 Ср. Andr. Spr., стр. 83 и сл.
335
немецком языке также следовало бы употребить описа-
тельный пассивный инфинитив, например war|) [)ап gaswiltan
fjamma unledin jah briggan fram aggilum = s*fevs-:o oe aTto&avstv tov
7ztu)/6v xa'i i'?EvE/i)T(>at oro twv ayyi/oiv «случилось, что нищий умер
и был вознесен ангелами»1. Это становится совершенно понят-
ным, если принять во внимание, что первоначально инфинитив
был нейтрален по отношению к залогу. Но, с другой стороны,
можно понять, как в отдельных индоевропейских языках по-
требность должна была постепенно привести к образованию
пассивного инфинитива. Особенно настоятельной была эта по-
требность в тех языках, в которых винительный падеж получил
функцию падежа субъекта при инфинитиве.
§ 195.	О страдательном залоге можно говорить лишь в том
случае, если пассивные формы образуются от той же основы,
что и активные, и если пассив отличается от актива особым
типом образования. Отношению пассива к активу примерно
аналогично отношение непереходного глагола к соответствую-
щему каузативному; ср. fallen «падать» — fallen «валить», han-
gen «висеть» — hangen «вешать», а также отношение друг
к другу таких образованных от разных корней глаголов, как
werden «становиться» — machen «делать», sterben «умирать» —
toten «убивать», (hin) fallen «падать»—(hin) werfen «бросать».
Различие все же имеется, и оно заключается в том, что при
непереходном глаголе мысль о причине, вызывающей действие,
не возникает столь настоятельно, как при пассиве. В некоторых
случаях, однако, отсутствует и это различие. В древнегрече-
ском мы встречаем azoBvfjGxsiv uro *ctvo<; «умирать от чьей-либо
руки». В латинском языке глагол fio «делаться, возникать»
в презенсе полностью выполняет функцию пассива к глаголу
facio «делать».
Страдательный залог индоевропейских языков образовался
из среднего залога. Таково же происхождение и нового
страдательного залога, образовавшегося в более позднюю эпоху
в скандинавских языках. Относительно скандинавского среднего
залога твердо установлено, что он возник в результате слияния
форм действительного залога с возвратным местоимением.
В немецком языке не произошло формального слияния возврат-
ного местоимения с глаголом, но функциональное слияние этих
элементов мы здесь можем наблюдать. В таком предложении,
как er hat sich getotet «он убил себя», отношение подлежащего
к дополнению вполне соответствует их отношению в предло-
жении ег hat ihn getotet «он убил его». Здесь представление
о действующем субъекте и представление об объекте, на кото-
рый переходит действие, остаются обособленными друг от
друга. В других случаях оба представления сливаются друг
с другом и возвратный глагол обозначает процесс, замыкаю-
1 Ср. Gram., IV, стр. 57.
336
щийся в самом субъекте: sich regen «двигаться», sich stellen
«становиться», sich setzen «садиться», sich legen «ложиться»,
sich heben «подниматься», sich senken «опускаться», sich drehen
«вертеться», sich wenden «поворачиваться», sich schwingen
«взлететь», sich nahern «приближаться», sich entfernen «уда-
ляться», sich klaren «проясняться», sich losen «растворяться»,
sich versuchen «браться за что-либо», sich freuen «радоваться»,
sich verwundern «удивляться», sich irren «ошибаться» и мн. др.
Отношение этих возвратных глаголов к соответствующим
действительным в основном аналогично отношению приведен-
ных выше непереходных глаголов к соответствующим кауза-
тивным. Возвратные глаголы частично заменили индоевропей-
ский средний залог, сфера употребления которого была, правда,
еще более обширной. Глагол, сохранившийся в употреблении
только как возвратный (ср. sich schamen «стыдиться»), анало-
гичен тем глаголам среднего залога в древнегреческом языке,
которые не имеют форм действительного залога, и отложитель-
ным глаголам в латинском языке. Переход от среднего залога
к страдательному можно поставить в параллель с тем употреб-
лением непереходных глаголов fio и ато&^тхш, о котором гово-
рилось выше. Ср. также употребление возвратных глаголов
в таких нововерхненемецких выражениях, как das lasst sich
horen «об этом можно поговорить», das hort sich gut an «это
приятно послушать».
22 Зак. 606. Г. Пауль
ГЛАВА XVI
СДВИГИ В СИНТАКСИЧЕСКОМ ЧЛЕНЕНИИ
§ 196.	В главе VI мы уже видели, что членение предложе-
ния, способ сочетания его составных частей в более узкие и
в более широкие группы легко подвергается сдвигам. Там же
было отмечено, что психологическое (логическое) соотно-
шение составных частей предложения может прийти в противо-
речие с их чисто грамматическим соотношением. Синта-
ксические формы служат в первую очередь для обозначения
определенных членов предложения; падежи, например, служат
для обозначения таких членов предложения, как подлежащее,
дополнение, определение и т. д. Вместе с тем синтаксические
формы более точно выражают отношение между словами, чем
это достигается путем простого соположения слов. Поскольку
и при использовании средств для такого более точного обозна-
чения отношений все же сохраняется старая, никогда полностью
не устраняемая свобода сочетания понятий, то возникают про-
тиворечия, которые, если они становятся привычными, дают
толчок для развития новых конструкций. Отклонение от внеш-
ней грамматической формы может при этом проявляться как
в способе сочетания отдельных элементов, так и в их функции,
вследствие чего подлежащее, сказуемое, дополнение и т. д. ме-
няются ролями.
§ 197.	Двухчленност ь, как мы уже видели, предста-
вляет собой исходную форму предложения. Даже самые насы-
щенные содержанием предложения остаются двухчленными,
если все обогащение их сводится к распространению обоих чле-
нов. Однако нам также известно, что благодаря повторению
субъектно-предикатного отношения возникает многочленность.
Она может вновь перейти в более простое членение, если не-
сколько членов объединяются в один вопреки тому членению,
которого требует историческое развитие соответствующей формы
предложения. Нарушение первоначального членения может
пойти еще дальше, если определение к подлежащему или допол-
нению отрывается от определяемого и соединяется с другими
элементами.
Многочленность предложения, являющаяся результатом при-
близительно одинаковой значимости отдельных элементов, чаще
333
всего проявляется при спокойном связном изложении. В обыч-
ной беседе предложения бывают, как правило, двух- или трех-
членными.
Среди всех членов предложения наиболее резко выделяется
психологическое сказуемое, поскольку оно является важней-
шим элементом, целью сообщения; благодаря этому на него и
падает самое сильное ударение. Предложение Karl fahrt morgen
nach Berlin «Карл едет завтра в Берлин» может быть воспри-
нято как четырехчленное, если слушающий настолько не подго-
товлен к восприятию этого предложения, что все составные ча-
сти предложения являются для него новыми. В этом случае
можно сказать, что сказуемым к подлежащему Karl служит
fahrt, a fahrt в свою очередь выступает как подлежащее к ска-
зуемым morgen и nach Berlin. При этом последнее сказуемое,
естественно, подчеркивается несколько сильнее, однако не на-
столько, чтобы оно резко выделялось среди прочих членов пред-
ложения. С другой стороны, при определенном, известном гово-
рящему предрасположении слушающего каждый из четырех
членов может стать особо выделяемым сказуемым. Если уже
шла речь о поездке, которую Карл завтра предпримет, и неиз-
вестна только цель этой поездки, то сказуемым становится nach
Berlin. В этом случае то же сообщение можно было бы выска-
зать следующим образом: целью предстоящей завтра поездки
Карла является Берлин. Если уже говорилось о предстоящей
поездке Карла в Берлин и осталось неясным только время этой
поездки, то сказуемым становится morgen; тогда можно было
бы сказать: поездка Карла в Берлин состоится завтра. Если
известно, что Карл завтра отправляется в Берлин и неясно
только, как он совершит свое путешествие: пешком, верхом на
коне или же как-либо иначе, то в сказуемое превращается
fahrt. Но й в этом случае нельзя говорить о полном совпадении
психологического и грамматического сказуемого в глаголе
fahrt. Правильнее было бы выделить в этом глаголе два
момента: общее обозначение движения и определение к нему,
которое указывает на способ движения; только это определение
и является психологическим сказуемым. Если, наконец, из-
вестно, что кто-то завтра поедет в Берлин и неясно только,
кто же именно поедет, то грамматическое подлежащее Karl
превращается в психологическое сказуемое; в этом случае
можно было бы сказать: это Карл завтра едет в Берлин. Эти
четыре варианта предложения, составленного из одних и тех же
слов, соответствуют четырем различным вопросам: куда едет
завтра Карл? — когда Карл поедет в Берлин? — как отправится
Карл завтра в Берлин? — кто едет завтра в Берлин?
Наряду с психологическим сказуемым среди прочих членов
предложения особо выделяется психологическое подлежащее.
По своей значимости, а следовательно, и по силе ударения,
которое на него падает, оно в наибольшей мере приближается
22*
339
к психологическому сказуемому. Остальные члены выступают
в качестве связующих; они осуществляют связь между подле-
жащим и сказуемым и уточняют характер этой связи. Так»
в предложении Marie hat Zahnschmerzen «у Марии болят зубы»
на основании психологического анализа в качестве сказуемого
выделяется не hat, a Zahnschmerzen, hat является лишь связую-
щим членом; в предложении Fritz pflegt sehr schnell zu gehen
«Фриц имеет обыкновение ходить очень быстро» сказуемым
является sehr schnell, a pflegt zu gehen — связующим членом.
В предложении ег gebardete sich wie ein Besessener «он вел себя
как одержимый» в качестве сказуемого выступает wie ein Be-
sessener, a gebardete sich является связующим членом.
§ 198.	Каждый член предложения, в какой бы граммати-
ческой форме он ни выступал, с психологической точки зрения
может быть или подлежащим, или сказуемым, или связующим
членом, пли же частью одного из этих членов. Подлежащее и
сказуемое, помимо ударения, могут еще характеризоваться
особым местом в предложении. Если в начале немецкого пред-
ложения стоит не грамматическое подлежащее, обычно зани-
мающее первое место, а какой-либо другой член предложения,
то он оказывается либо психологическим подлежащим, либо
психологическим сказуемым; первое наблюдается чаще, чем
последнее. Если стоящий впереди член предлс^жения является
психологическим сказуемым,, то на него падает самое сильное
ударение, но этого не происходит, если впереди стоит психологи-
ческое подлежащее. Поэтому следует признать ошибочным
широко распространенный взгляд, будто постановка па первое
место какой-либо части предложения всегда выделяет ее среди
остальных как самую важную1.
Психологическим подлежащим или его частью является, как
правило, вынесенное в начало предложения анафорическое
местоимение. В силу его соотнесенности с предшествую-
щим изложением оно вызывает в психике говорящего и слу-
шающего представление, составляющее исходный пункт, к кото-
рому все последующее примыкает как новое. Ср. ich traf einen
Knaben, den fragte ich; — dem sagte ich; — bei dem erkundigte
ich mich; — dariiber war ich erfreut. Или ich ging nach Hause, da
fand ich einen Brief «я пошел домой, там я нашел письмо»; ich
sah ihn am Sonntag zum letzten Male, damals sagte er mir «в по-
следний раз я видел его в воскресенье, тогда он мне сказал».
Или Fritz war gestern bei mir; diesen Menschen mochte ich immer
zum Hause hinaus werfen «Фриц был вчера у меня, этого чело-
века мне всегда хочется выставить за дверь»; aber ich mufi
Riicksicht auf seine Familie nehmen; aus diesem Grunde kann ich
es nicht «но я должен считаться с его семьей, по этой причине
я не могу так поступить».
1 Ср. стр. 151, прим. 1.
340
Относительное местоимение также всегда высту-
пает в роли психологического подлежащего. Вопроситель-
ное же местоимение является, как правило, сказуемым
или его частью. Свойственная вопросительному местоимению
неопределенность сменяется в ответе определенностью. Рас-
смотрим некоторые вопросительные предложения: quam utilita-
tem aut quem fructum petentes scire cupimus ilia? (Цицерон); tu
vero quibus rebus gestis, quo hoste superato contionem convocare
ausus es? Психологическое сказуемое заключено здесь не в лич-
ной форме глагола, а в причастии и в том, что к нему отно-
сится. Психологическим сказуемым постоянно является также
и та часть предложения, связь которой с остальными частями
отрицается с помощью особой частицы. Ср. nicht ihn habe
ich gerufen «не сто я позвал» = «тот, кого я позвал, не он»;
nicht ihm habe ich das Geld gegeben «не ему дал я деньги» =
«тот, кому я дал деньги, не он»; nicht fiir ihn war ich besorgt
«не о нем я заботился» = «тот, о ком я заботился, не он».
По этой причине даже в тех случаях, когда отрицание не отно-
сится к грамматическому сказуемому, оно всегда относится
к психологическому сказуемому; точнее говоря, оно всегда
является элементом, осуществляющим связь психологического
подлежащего с психологическим сказуемым. Член предложе-
ния, противопоставляемый той части предложения, которая
отрицается, естественно также является психологическим ска-
зуемым; ср. nicht am Morgen, sondern am Mittag will ich ver-
reisen «я хочу уехать не утром, а в полдень». Сказуемым
является, далее, и та часть предложения, которая выделяется
с помощью слов типа: только, единственно, исключительно
и т. п., ибо тот же смысл можно было бы передать посред-
ством оборота «не кто-либо другой (не что-либо другое), а...»
Сказуемое выделяется также посредством таких выражений,
как: особенно, прежде всего, более всего и т. п.
§ 199.	Противоречие между грамматическим и психологи-
ческим сказуемым можно устранить с помощью более рас-
пространенного способа выражени я—прием, весьма
употребительный в некоторых языках. Ср. нем. Christen sind es,
die es getan haben «те, которые сделали это, — христиане»; нем.
Christen sind es, von denen man es verlangt «те, от которых
этого требуют, — христиане»; англ. Ч is thou that robbst me of
my lord; франц, c’est moi qui и т. д. — франц, c’est a vous que je
m’adresse; англ, it is to you, young people, that I speak; — нем.
was ihn am meisten argerte, war ihre Gleichgiiltigkeit; англ, what
I most prize in woman, is her affections, not her intellect — франц.
П fut le premier a rompre le silence.
Для того чтобы превратить в подлежащее то слово, которое
в противном случае должно было бы стать грамматическим
сказуемым, немецкий язык использует описательный оборот
с глаголом tun; ср. verbieten tut es niemand.
зи
Многие языки прибегают к своеобразному способу устра.
нения противоречия между грамматическим и психологическим
подлежащим; заключается он в следующем: психологическое
подлежащее в именительном падеже, то есть в форме грамма*
тпческого подлежащего, выносится в начало предложения
а затем вновь повторяется уже в виде местоимения, форма
которого определяется чисто грамматическим отношением. Ср,
англ, he that can discern the loviliness of things, we call him poet
(Карлейль) *; франц, cette confiance, il 1’avait exprimee; ит.
gli amici vostri non gli conosco; ср.-в.-нем. riiemaere unde lii-
genaere, swa die sin, den verbiute ich minen sane; исп. claro e vir-
tuoso principe, tanto esta sciencia le plugo; др.-гр. sxebo; 8e об
8u)juj orket) o5oev; ср.-в.-нем. die Hiunen durch ir haz der garte sich
zwei tusent; франц, tous ces crimes d’etat qu’on fait pour la
couronne, le ciel nous en absout; ит. quelli che hanno costituita
una republica, tra le cose ordinate da loro e stato (Маккиавелли);
Др.-гр. то |iTjOev ixovta Ttva e$атгатTjsat jisya pipa; £t; todto t) /рт]-
p-dTiDv xzfpt; S’jjipdUsTat (Платон); нов.-в.-нем. ach, der heiligste
von unsern Trieben, warum quillt aus ihm die grimme Pein?
(Гете) 1 2. Притяжательное местоимение при этом заменяет
форму родительного падежа; ср.-в.-нем. Parzival der valschheits-
want sin triuwe in lerte; англ, ’t is certain, that every man that
dies ill, the ill is upon his own head (John, 4, 1); исп. la villa sin
regidores, su triunfo sera breva; франц, les soudans, qu’a genoux
cet univers contemple, leurs usages, leurs droits ne sont point mon
exemple (Вольтер). С аналогичным явлением мы сталкиваемся
и тогда, когда определение к психологическому подлежащему
выступает в форме именительного падежа; ср. др.-гр. Btaaxorctov
y.at 8taXs"f6|i£vo; абтф eSo^e p-ot 6 avTjp (Платон);eoo^sv аитосс аттохт-
etvat too; MuTtXTjvatou; етпхаХооУте; аттбзтаои (Фукидид); тга&ооаа
сото) O£tvd ттрос twv cptXTaTCDv ou8st; uidp [iou 6atp.6vtov p.ijvte'cat
(Эсхил); франц, depuis deux jours, Fatime, absent de ce palais,
enfin son tendre amour le rend a mes souhaits (Вольтер).
Еще более радикально устраняется противоречие в том слу-
чае, когда психологическое подлежащее принимает форму грам-
матического, то есть форму именительного падежа. В Рейнской
области говорят es geben dies Jahr nicht viele Apfel «в этом году
не много яблок»3. Такое же употребление именительного па-
дежа по Хильдебранду, DWb 4,1 а, 1404, наблюдается в Страс-
бурге, Остерланде, Тюрингии и Гессене. Из литературы Андре-
зен приводит следующий пример: es gibt nichts Lacherlicheres als
ein verliebter Mann (Берне). Ср. еще mtissen es hier Menschefl
1 Примеры из различных периодов английского языка см. Jespersefl,
Progress in Language, § 162.
2 Такие конструкции весьма обычны в арабском; ср. Reckendorf»
стр. 171,
3 Andresen, Sprachgebrauch und Sprachrichtigkeit im Deutschen, Heil-
bronn, 1883,
342
geben (Гете); gibts aber keine andere Empfindbarkeit zu Tranen als
korperlicher Schmerz? (Г ердер). В последнем предложении
по крайней мере korperlicher Schmerz имеет форму именитель-
ного падежа, то есть форму грамматического подлежащего.
Сюда же относится еще более своеобразное явление, наблю-
даемое в английском языке, — превращение конструкции типа
me was given a book в конструкцию I was given a book h
§ 200. Обстоятельства, как на это указывает уже само
их название (нем. adverbiale Bestimmungen «приглагольные
определения»), рассматриваются обычно как относящиеся
только к глаголу-сказуемому; на самом же деле они выполняют
в словосочетании весьма различные функции. В некоторых слу-
чаях они действительно выступают как определения к глаголу;
ср. Karl isst langsam «Карл ест медленно», das Kind zappelt mit
Handen und Filssen «ребенок сучит руками и ногами». Если при
этом в обстоятельстве заключен самый важный элемент сооб-
щения, то оно выступает в роли сказуемого, а глагол в роли
связующего члена между сказуемым и подлежащим. Членение,
однако, бывает и иным: обстоятельство может относиться
ко всему предложению в целом. Четкую грань между этими
двумя видами членения в некоторых случаях установить невоз-
можно. Такое положение имеет место при любых обстоятель-
ствах времени, места и причины. Эти обстоятельства выступают
по отношению к прочим членам предложения обычно в роли
психологического подлежащего, а иногда и в роли сказуемого;
ср. morgen Abend will ich dich besuchen «завтра вечером я хочу
тебя посетить», auf dem Tische* liegen zwei Biicher «на столе
лежат две книги»; die Biicher liegen nicht auf dem Tische, son-
dern im Kasten «книги лежат не на столе, а в ящике». Но во
всех этих случаях функция глагола такова, что он может быть
воспринят и как связующий член. Встречаются, однако, случаи,
в которых обстоятельство может быть воспринято только как
сказуемое, присоединяемое к предложению, которое уже само
по себе является законченным целым. Сюда относятся любые
обозначения модальности высказывания: gewiss «конечно, не-
пременно», sicherlich «наверное», wahrlich «поистине», jedenfalls
«во всяком случае», wahrscheinlich «вероятно», wohl «пожалуй»,
vielleicht «быть может», schwerlich «вряд ли», kaum «едва ли»,
angeblich «будто бы, якобы». Ег wird gewiss kommen «он несо-
мненно придет» = es ist gewiss, dass er kommen wird «несо-
мненно, что он придет». Сюда же относятся leider «к сожале-
нию», oft «часто», selten «редко», vorkommenden Falls «в случае
если», andernfalls «в противном случае, иначе», sonst «иначе»,
billig «справедливо, по справедливости» (в предложениях типа
ich muss mich billig wundern «я по справедливости должен
Удивляться»), leicht «легко», schwer «тяжело» (в предложениях
1 Ср. A. Smith, Studies in English Syntax, стр, 66 и сл,
343
типа das brennt leicht «это легко сгорает», das lost sich leicht
«это легко растворяется»), unter diesen Umstanden «при этих
обстоятельствах», unter dieser Bedingung «при этом условии»,
bei so bewandter Sache «при таком обороте дела» и т. п.; to-
richterweise «безрассудным образом» и все прочие образования
на -wcise, которые именно этим и отличаются от простых
наречий типа toricht «безрассудно» и т. д.; простые наречия
характеризуют сказуемое, образования на -weise — отношение
между подлежащим и сказуемым. Логическое отношение полу-
чает отчетливое грамматическое выражение в таких оборотах,
как kaum, dass er mich ansieht; vielleicht, dass eine Trane dann
von seinem Auge fallt (Маттисон; обороты такого рода харак-
терны для XVIII в.); vergebens, dass sein Oheim ihn aufmuntern
will (Гете); gliicklicherweise, dass die Gemalde so hoch stehen
(Гете); zum Gluck, dass der Ring an seinem Finger ist (Виланд);
zum Ungliick, dass sie auch die Birnbaumscene sahn (Виланд);
vermutlich, dass eine Rose herausgefalien ist (Вильденбрух);
vielmehr, dass der eingepfropfte Zweig selbst ausartete (Гердер);
sogar, dass diese Ergiessung der Seele auch Nebenumstande mit
sich fortreisst (Гердер). Если впереди стоит обособленное выра-
жение, означающее уверение, например gewiss, er wird es tun
«несомненно, он это сделает», то оно явно выступает как ска-
зуемое к последующему самостоятельному предложению.
§ 201.	В языках с менее развитыми формальными сред-
ствами противоречие между психологическим и грамматиче-
ским подлежащим или между психологическим и грамматиче-
ским сказуемым встречается гораздо реже. Ведь причиной этих
противоречий как раз и является наличие развитых форм выра-
жения различных логических отношений между понятиями.
Своеобразие и необычность форм выражения даякского языка,
которые приводит Штейнталь (Туреп, стр. 172,3), в основном
заключены, как мне кажется, в том, что психологическое под-
лежащее или психологическое сказуемое являются здесь одновре-
менно и грамматическими. При этом психологическое подлежа-
щее или психологическое сказуемое ставится на первое место
и если главные члены сами представляют собой сложные обра-
зования, то они вновь расчленяются по тому же принципу.
Ср. примеры выражений даякского языка в буквальном пере-
воде: лодка эта лодка его выбора = эту лодку он выбрал; ору-
дия два эти которое твое желание = какое из этих обоих ору-
дий ты желаешь? слишком ее отодвинутость скамья тобою =
ты слишком отодвинул скамью («слишком» — психологическое
сказуемое).
§ 202.	Как мы уже видели, психологическое отношение под-
лежащего к сказуемому может быть противоположным грам-
матическому отношению этих членов, подобным же образом,
может складываться отношение определяемого к опре-
делению. Колебания относительно того, какой член
344
является определяющим, а какой определяемым, возникают
особенно часто там, где два существительных находятся в аппо-
зитивном отношении друг к другу. Можно, например, сказать
Totila, ein Konig der Ostgoten «Тотила, король остготов» или
. ein Konig der Ostgoten, Totila «король остготов, Тотила». Такая
перемена ролями возможна, однако, только тогда, когда отно-
шение между обоими членами весьма свободное. Свободным
же отношение может быть в том случае, если оба члена соче-
тания одинаково новы. В этом случае сочетание в целом напо-
минает по своему характеру предложение и предшествующий
.член сочетания относится к последующему, как подлежащее
к сказуемому. Если же отношение между членами заранее
известно, то они не могут меняться ролями и занимаемое ими
место ничего не решает. Если, например, речь зашла о некоем
Мендельсоне и кто-то спрашивает, «какой Мендельсон имеется
в виду», то несомненно, что в ответе «композитор Мендельсон»
определяемым является «Мендельсон», несмотря на то, что это
слово стоит на втором месте. Точно так же обстоит дело с со-
четаниями Herzog Bernhard, Vater Gleim, Herr Miiller, Bruder
Karl, где определяемыми являются имена собственные, а титулы
и прочие характеризующие эпитеты — определяющими. Но если
даже отношение между обоими членами заранее не известно,
связь между ними может стать более тесной благодаря при-
соединению определенного артикля, например der Schneidermei-
ster Schulze. Артикль здесь относится не к первому члену, а ко
всему сочетанию в целом, благодаря чему сочетание превра-
щается в прочное единство. Заменить его сочетанием Schulze
der Schneidermeister невозможно, в крайнем случае можно
было бы сказать Schulze, ein Schneidermeister или Schulze,
Schneidermeister, если присоединить к этому еще какое-либо
определение, например in Berlin, однако благодаря этому изме-
нению связь была бы ослаблена и выражение производило бы
другое впечатление. В этом случае уже нельзя наверняка ска-
зать, какое слово в сочетании является определяющим, а какое
определяемым. Аппозитивное отношение с более тесной связью
членов представлено также в сочетаниях имен и фамилий.
Несомненно, что теперь в сочетаниях Karl Muller, Max Ostrei-
eher, Paul Mendelssohn и т. д. определяющим является имя,
а фамилия определяемым; однако столь же несомненно, что
первоначально отношение было обратным. Таким образом,
здесь произошел сдвиг членения.
В некоторых случаях атрибутивное отношение развилось
в нововерхненемецком в таких сочетаниях, в состав которых
в средневерхпенемецком входила форма родительного раздели-
тельного, например ein Fuder Wein (ср.-в.-нем. ein fuoder wines)
«бочка вина», ein Pfund Fleisch «фунт мяса», eine Menge Men-
schen «толпа людей», eine Art Forellen «сорт форелей». С этим
связана перемена ролями: современным языковым чутьем
345
в качестве определяющего воспринимается существительное,
стоящее впереди. Такой обмен функциями находит языковое
выражение в том, что, например, ein paar в значении «немногие,
несколько» остается несклоняемым (mit ein paar Menschen);
cp. in der bisschen Neige (Лейзевиц). Еще дальше пошло раз-
витие в сочетаниях с viel «много», wenig «мало», mehr
«больше», а также в сочетаниях с числительными zwanzig
«двадцать», dreissig «тридцать» и т. д., hundert «сто», tausend
«тысяча»; эти слова первоначально употреблялись субстан-
тивно и управляли родительным падежом; в дальнейшем вслед-
ствие изменения их функции в словосочетании они преврати-
лись сначала в несклоняемые прилагательные, а затем частично
и в склоняемые. Аналогичный сдвиг произошел в eine Viertel-
stunde «четверть часа» вместо ein Viertel Stunde; здесь, конечно,
сыграла свою роль и аналогия с eine halbe Stunde «полчаса».
Прилагательное в роли определения не может так легко
поменяться ролями с существительным, к которому оно отно-
сится. Здесь надо, однако, упомянуть часто встречающиеся
сочетания, в которых основное понятие заключено в прилага-
тельном. Гримм пишет: jenes heranzuziehen untersagt die man-
gelnde Lautverschiebung «привлечь то запрещает отсутствую-
щее передвижение согласных». Для того чтобы установить
здесь соответствие между грамматической формой и логикой,
необходимо по-иному расчленить содержание и одновременно
произвести изменение в конструкции: der Mangel der Lautver-
schiebung «отсутствие передвижения согласных». Ср. также den
verfehlten Ton guter Gesellschaft (Гердёр); doch liegt das Haupt-
iibel in der wenigen Zeit, die ich darauf verwenden konnen (Гете).
Другие примеры см. у Andr. Spr., стр. 122.3. Особенно употре-
бительны были в XVIII в. обороты, представляющие собой
подражание латинскому АЫ. abs., например nach iiberwundenen
so mannigfaltigen Hindernissen (Гете), nach aufgelostem Band
der biirgerlichen Ordnung (Шиллер); zwey Wochen nach aufge-
hobenem Theater zu Gotha (Ифланд).
Совершенно иного рода сдвиг наблюдаем мы в оборотах
типа ein sein wollendes Original (Гердер), so viele sein wollende
Kenner (Эберт к Лессингу), sein sollende griechische Simplizitat
(Ифланд), ein sich diinkender Eigentiimer (Кант), alle Torhei-
ten eines sich diinkenden Genies (Готтв. Мюллер), einem sich
stellenden Tauben (Лессинг), ein gewesener Soldat «бывший
солдат», ein geborener Franzose «природный француз», eine ge-
borene Muller «урожденная Мюллер», ein angeblicher Vetter
«мнимый двоюродный брат», der vermeintliche Baron «мнимый
барон», mit anscheinender Gleichgiiltigkeit «с кажущимся безраз-
личием», die sogenannte Heide «так называемая пустошь»;
франц, un nomme Richard «некто по имени Ришар». Существи-
тельные, являющиеся, собственно говоря, сказуемыми к не-
названным подлежащим, заняли здесь место этих подлежащих
346
0 тем самым определили форму причастия. В таких оборотах,
как sein fruherer (ehemaliger) Herr «его прежний господин»,
seine spatere (zukiinftige) Frau «его будущая жена», существи-
тельные по сути дела также являются сказуемыми.
§ 203.	Если разрыв грамматически тесно связанных эле-
ментов становится обычным, образуются новые типы сочетаний.
Хотя своим происхождением они обязаны противоречию между
грамматическим и логическим членением, это противоречие
в них устранено. Отношение, бывшее первоначально лишь
психологическим, отныне становится также и грамматическим.
Очень часто форма родительного падежа теряет
таким путем непосредственную связь с тем словом, от которого
она первоначально зависела. Там, где форма родительного
падежа зависит от предикативного прилагательного, связь этих
элементов между собой никогда не бывает особенно прочной,
форму родительного падежа можно рассматривать в таких слу-
чаях и как зависящую от одного прилагательного и как зави-
сящую от сочетания, образованного прилагательным с относя-
щейся к нему связкой. Форма родительного падежа в этих слу-
чаях обладает такой же самостоятельностью, какая свойственна
дополнению, зависящему от глагола, и, подобно дополнению, она
не связана с определенным местом в предложении. Ср. des Ег-
folges bin ich sicher. Форма род. п. es, выступающая очень часто
как зависимая от такого сочетания, совпала по звучанию
с формой винительного падежа (ср.-в.-нем. ez) и в результате
этого стала восприниматься языковым чутьем как форма вини-
тельного падежа; ср. ich bin es zufrleden. Кроме того, в неко-
торых случаях по традиции сохранилась форма род. п. nichts
к ср.-в.-нем. niht, она также воспринимается теперь как форма
винительного падежа; ср. ich bin mir nichts Boses bewusst. Эти
обстоятельства наряду с прочими способствовали тому, что
и во многих других случаях родительный падеж, воспринимае-
мый как падеж дополнения, был заменен винительным паде-
жом— основным падежом дополнения, как это произошло и при
многих глаголах (erwahnen «упоминать», vergessen «забывать»
и т. д.). Ср. was ich mir kaum noch bewusst war (Виланд); sind
sie das zufrieden? (Гете; из его произведений можно привести
большое число подобных примеров); wir sind die Probe zufrie-
den (Рюккерт); das bin ich vollkommen iiberzeugt (Лессинг); so
viel bin ich versichert (Лессинг); ingedenk zu sein die bescheen
Fragen (Вейстюмер). Винительный падеж часто употребляется
при habhaft werden «завладеть», он обычен при оборотах ge-
Wahr werden «заметить», gewohnt sein, werden «иметь привычку,
привыкать», los sein, werden «быть, становиться свободным от
Чего-либо», iiberdriissig sein, werden, ich bin (werde) es fiber-
driissig «мне это надоело (надоедает)», schuldig sein, werden
«быть, становиться виновным». Так же, как с прилагательным,
обстоит дело и с предикативным наречием, поэтому inne
347
wcrdcn «узнать, замечать» сочетается теперь с винительным па-
дежом. Появлению винительного падежа, несомненно, способ-
ствовало здесь и то обстоятельство, что от этих оборотов могли
зависеть предложения, вводимые class (ich bin [es] zufriedcn, dass
du ihn besuchst), которые воспринимаются как дополнения. При
некоторых из этих оборотов в винительном падеже может вы-
ступать только такое дополнение, которое выражено местоиме-
нием. Здесь безусловно оказало свое воздействие местоимение
es. Однако такой процесс возможен и без подобного воздей-
ствия, в чем можно убедиться на основании аналогичных
древнегреческих примеров; ср.	fpav та	(Ксе-
нофонт), i;apv6; eip.i та ёр<ота)|1вча (Платон).
Связь формы родительного падежа с существительным,
будучи сама по себе более прочной, весьма часто подобным же
образом ослабляется, если форма родительного падежа стано-
вится логически зависимой не от одного существительного,
а от сочетания существительного с глаголом, и превращается
тем самым в самостоятельный член предложения. Это очень
характерно для средневерхненемецкого, например, des wirdet
mir buoz «от этого затруднения я избавляюсь»; des han ich
guoten willen; des sit ane sorge; si wurden des ze rate; ich kume
eines dinges an ein ende «я получаю о чем-либо точные сведе-
ния». Ср. нов.-в.-нем. des barmens ist kein Ende; aller guten Dinge
sind drei; lass, Vater, genug sein des grausamen Spiels (Шил-
лер); nun will ich des Briefs ein Ende machen (Шиллер); dieses
Dranges ist kein Ziel zu sehen (Шиллер); des ich ein Diener wor-
den bin (Лютер); dieses Gereehten, welches ihr nun Verrater und
Morder geworden seid (Лютер); ein Schiff, dessen man, so es
voruber ist, keine Spur finden kann (Лютер); den leichten Erwah-
nungen, die seiner einige alte Grammatiker tun (Лессинг); des
kann ich Zeugnis geben (Виланд). Теперь вместо родительного
падежа, употреблявшегося в средневерхпенемецком, здесь боль-
шей частью используется предложная конструкция. Но и в этих,
случаях форма родительного падежа es была переосмыслена и
воспринята как форма именительного или винительного падежа,
в результате чего логическое подлежащее или дополнение пол-
ностью превратилось в грамматическое; ср. es ist genug (ср.-в.-
нем. genuoc соединялось как существительное с формой роди-
тельного падежа), es ist Not, es ist Zeit и т. д., er will es nicht
Wort haben; er hat es Ursache; ich bins nicht im Stande; er weiss
es ihm Dank. Результатом сдвига членения явилось и то, что
родительный падеж был заменен именительным или винитель-
ным падежом, чему, несомненно, опять-таки способствовали за-
висимые предложения, вводимые dass, поскольку они могли
быть восприняты как подлежащее или дополнение. Теперь гово-
рят das nimmt mich Wunder «меня это удивляет»; в эпоху
средневерхненемецкого говорили des nimet mich wunder «меня
охватывает удивление по этому поводу». Примерами употребле-
348
ния винительного падежа могут служить: wer wird ihm diese
fcleine Uppigkeit nicht vielmehr Dank wissen! (Лессинг); was er
mir Schuld gibt (Лессинг). Много подобных примеров можно при-
вести из сочинений Лессинга; in Ansehung der Starke wird nie-
niand diese Assertion in Abrede sein (Лессинг; ср. примечание
Блюмнера в его издании Лаокаона, 2-е изд., стр. 588). С вини-
тельным падежом всегда сочетается глагол wahrnehmen «заме-
чать», воспринимаемый теперь как единое понятие (ср.-в.-нем. war
«наблюдение»). Ср. латинские конструкции типа quid tibi nos tac-
tiost (Плавт), quid tibi hanc curatiost rem (Плавт). В этих пред-
ложениях винительный падеж не может быть воспринят как
зависящий только от существительного. Далее, infitias ire, aucto-
rem esse afiquid. Сюда же относится др.-гр. Ь yiv гршта ао»
Е/(В (Еврипид) и Т. П.
В языках, которые используют в качестве отрицания или
в качестве усиления отрицания слово, являющееся по своему
происхождению существительным, рядом с таким словом упо-
требляется форма родительного падежа. Первоначально она
зависела от этого существительного, но постепенно преврати-
лась в самостоятельный член предложения и функционирует
теперь в качестве подлежащего или дополнения, тогда как
слово, от которого она первоначально зависела, утратило харак-
тер существительного. Ср. франц, il n’apas (point) d’argent, букв,
«он не имеет ни шага (ни точки) денег». О том, что зависимость
от pas или point более не ощущается, свидетельствует, кроме
прочего, и тот факт, что de по аналогии переносится и в другие
отрицательные предложения, которые не содержат отрицания,
являющегося по своему происхождению существительным
(ср. il n’y a jamais de lois observees), при этом даже в такие
предложения, которые являются отрицательными лишь по
смыслу (ср. sans laisser d’esperance; dolt-il avoir d’autre vo-
lonte). Аналогичные явления можно наблюдать и в средне-
верхненемецком; ср. des enmac niht gesin; min vrouwe bizet
iuwer niht и также also grozer krefte nie mer recke gewan.
Ср. еще нов.-в.-нем. sie wollten meines Rates nicht (Лютер);
sie hatten der Speise nicht (Клопшток); welcher Epigrammatist
hat dessen nicht (Лессинг); общеупотребительно hier ist meines
Bleibens nicht.
§ 204.	В английском языке может произойти разрыв прямой
связи между предлогом и зависящей от него падежной формой,
которая при этом теснее примыкает к глаголу. В подавляющем
большинстве случаев это обусловлено стремлением поставить
психологическое подлежащее в начале предложения. Ср, and
this rich fair town we make him lord of (Шекспир); washes of all
kind I had an antipathy to (Гольдсмит); аналогичные примеры
см. у Matzn. II, 518. Это явление характерно прежде всего для
относительных придаточных предложений (ср. a place which we
have long heard and read of; там же, 519) и для страдательных
349
оборотов (the tailor was seldom talked of; там же, стр. 65 и сл.);
здесь, как и в других случаях, пассивная конструкция имеет
целью сделать психологическое подлежащее также и граммати-
ческим. Пассивная конструкция этого типа встречается даже
при переходных глаголах, которые имеют при себе дополнение
they were never taken notice of (Шеридан; ср. там же, 67). Раз-
рыв прямой связи между предлогом и зависящей от него
падежной формой характерен также и для вопросительных
предложений, здесь это служит для того, чтобы поставить на
первое место психологическое сказуемое (what humour is the
prince of; ср. там же, 519). Уже в древнейшие времена индоевро-
пейские предлоги были вовлечены в процесс сдвига членения.
Первоначально они, несомненно, были наречиями. Наряду
с падежной формой имени они могли выступать в качестве
определения к глаголу. Отсюда, с одной стороны, развилась
более тесная связь между ними и падежной формой, завися-
щей от глагола, в результате чего они стали предлогами; с дру-
гой стороны, они вступили в непосредственную связь с глаголом,
благодаря чему появились приставочные глаголы ’.
§ 205.	Член предложения, грамматически зависящий от
инфинитива, психологически может зависеть от сочетания, обра-
зуемого этим инфинитивом с глаголом, который им управляет;
ср. dies Buch werde ich dich nie lesen lassen; das Ding selbst bin
ich weit entfernt zu sehen (Лессинг); mit welchem sie sich erin-
nern, gegen mich gliicklich gewesen zu sein (Лессинг). В резуль-
тате возникают колебания по поводу того, относится ли соот-
ветствующий член к инфинитиву или к глаголу, который упра-
вляет инфинитивом. К тому же с этими случаями весьма сходны
другие, где зависимость от глагола в личной форме является
исконной; ср. was ich zu besorgen habe. Следствием этого служит
перенос грамматического управления с инфинитива на глагол
в личной форме; со всей очевидностью этот перенос проявляется
при преобразовании подобных предложений из активной кон-
струкции в пассивную; ср. hier ist sie (Minna v. Barnhelm) auf
Ansuchen des Herrn von Hecht zu spielen verboten (Лессинг);
die Anklage ist fallen gelassen worden (Allg. Zeitg.); die Stellung
des Fiirsten Hohenlohe wird zu untergraben versucht (там же);
wo die Verdorbenheit der Kloster durch eine Reformation abzustel-
len gesucht ward (Гервинус). Приведем для сравнения греческие
примеры: /iXiuw Spa/jiwv	eioubv dirokapsb «поскольку со-
гласились на том, чтобы (я) получил тысячу драхм» (Демо-
сфен); та TijjiTv IE- dp/Tj; тгара^уекОг^та Sie5ek&stv «то (расстояние),
которое нам сначала приказали пройти» (Платон); тй zpostpr^-
ev(dv Tjtispwv та EKiTTjoEta e/etv «дней, на которые было приказано
иметь припасы» (Ксенофонт). На том же сдвиге основано обра-
зование пассивных форм от латинских глаголов coepi «начи-
1 Ср, Delbriick, Syntax, гл. XV.
350
наю», desino «прекращаю», jubeo «приказываю», prohibeo «пре-
пятствую» (liber legi coeptus est «книгу начали читать», jubeor
interfici «меня приказывают убить») с той разницей, что здесь
и инфинитив получает страдательную форму, поскольку член
предложения, выступающий в роли подлежащего, сохраняет
двойную соотнесенность. В раннем латинском языке в анало-
гичных случаях встречаются страдательные формы от глаголов
possum «могу» и queo «могу», например quod tamen expleri
nulla ratione potestur (Лукреций), ср. Draeger, § 93. Сюда
же относятся сочетания, в которых дополнение, зависящее от
инфинитива, осмысляется как субъект управляющего, безлич-
ного по своей природе глагола; ср. f(v yap ti Ь аитоц тсроатрсоу tcet^
(Платон), Хб-ру xtvi тсроатрхогса p7]&7jvai (Платон)
§ 206.	Мы видели, что самые различные члены предложения
могут быть психологически восприняты как связующие члены,
если рядом с ними два других члена выступают как наиболее
существенные. Поскольку для определенных слов такое упо-
требление становится нормой, психологическая категория пре-
вращается в грамматическую, и соответствующие слова стано-
вятся соединительными. Соединительным словом я называю
слово, функция которого состоит в том, чтобы выражать отно-
шение между двумя понятиями, и которое поэтому может
функционировать лишь в сочетании с двумя такими понятиями,
а само по себе или в сочетании с одним понятием оно не выра-
жает ничего самостоятельного. Соединительным словом между
подлежащим и сказуемым является связка. Высказывалось,
правда, мнение, что для выделения такой категории нет основа-
ний, что связку, как и всякий другой глагол в личной форме, сле-
дует считать сказуемым, а предикативное существительное или
прилагательное — определением к сказуемому1 2. Это, как мне
кажется, является примером того неправильного применения
тезиса об обязательном отделении грамматики от логики, на
которое я указывал уже в § 21, — примером одностороннего
учета внешней грамматической формы при полном пренебреже-
нии функциональной стороной языковых явлений. Мы не можем
не учесть того, что такие предложения, как Traume sind
Schaume, gliicklich ist der Mann равнозначны предложениям
без связки Traume Schaume, gliicklich der Mann и что предло-
жения более простой формы первоначально были явно весьма
употребительны и лишь постепенно все более и более вытесня-
лись предложениями со связкой. Если признать, что связка ist
самостоятельна по отношению к предикативному существитель-
ному или прилагательному, то тогда все соответствующие пред-
ложения окажутся экзистенциональными, чем они с точки
1 Приведенное выше изложение почти полностью основывается па М a d-
v i g, KI. Sehr., стр. 362.
2 Cp. Kern, Die deutsche Satzlehre, Berlin, 1883.
351
зрения языкового чутья отнюдь не являются. Какая бессмыслица
могла бы получиться, если бы мы воспринимали предложение
das ist unmoglich «это невозможно» как «это существует как
нечто невозможное».
Признать связку соединительным словом остерегаются по
той причине, что она благодаря спряжению сохраняет характер
глагола. Гораздо охотнее допускают переход от самостоятель-
ного слова к соединительному, когда дело касается неизменяе-
мых, застывших форм. Такой переход всегда осуществляется
с помощью сдвига в членении, как это будет показано в даль-
нейшем на ряде примеров.
§ 207.	Особый вид сдвига в членении состоит в том, что два
члена предложения, лишь косвенно связанные между
собой, поскольку они зависят от одного и того же третьего
члена, вступают в прямую связь друг с другом. Таково,
по-видимому, происхождение предикативного дополнения в ви-
нительном падеже. В настоящее время можно с равным пра-
вом сказать как ich mache ihn zum Narren, так и ich mache einen
Narren aus ihm. При глаголе machen, таким образом, возможно
прямое дополнение двоякого рода: с одной стороны, дополнение,
обозначающее предмет, на который распространяется действие,
и с другой — дополнение, обозначающее результат этого дей-
ствия. Если от глагола одновременно зависят оба таких допол-
нения, как это было еще возможно в некоторых случаях
в средневерхненемецком, то между ними устанавливается отно-
шение, аналогичное отношению подлежащего к сказуемому. Так,
в ср.-в.-нем. ich mache in fitter дополнения связываются между
собой психологически примерно так же, как в выражении ег
wird Ritter. Это объяснение применимо ко всем тем случаям
в различных языках, где существительное употребляется в ка-
честве предикативного дополнения. Употребление прилагатель-
ного в этой роли можно, по-видимому, объяснить как результат
аналогии с употреблением существительного. Кроме того, од-
нако, следует принять во внимание и то, что наряду с ich mache
einen Menschen gliicklich можно также сказать ich mache einen
gliicklichen Menschen. Аналогичным образом следует объяснить
возникновение оборота Accusativus cum Infinitive. Инфинитив
был первоначально вторым дополнением к управляющему гла-
голу. В этой функции инфинитив еще выступает в предложениях
типа ich heifie ihn aufstehen «я приказываю ему встать», ich
lasse ihn arbeiten «я заставляю его работать» и т. д. Инфинитив
может выступать и как единственное дополнение при глаголе
(ich lasse arbeiten). Ег lehrt mich franzosisch sprechen «он учит
меня говорить по-французски» по конструкции существенно не
отличается от er lehrt mich die franzosische Sprache «он обу-
чает меня французскому языку». Лат. jubet te facere «он при-
казывает тебе сделать» сходно по конструкции с quod te jubet
«каковое он тебе приказывает». Подобным же образом оборот
352
Mominativus cum Infinitivo имеет аналогию в пассивной кон-
струкции таких глаголов, которые управляют двойным вини-
тельным. Bibulus nondum audiebatur esse in Syria сходно no
конструкции c Cicero per legatos cuncta edoctus или quod jussi
sunt. Восприятие существительного в винительном падеже как
субъекта к инфинитиву легко возникает затем в обороте Лее.
с. Inf. на основе реального отношения понятий.
§ 208.	Иногда встречается тип сдвига, заключающийся в том,
что член, относившийся первоначально к двум другим членам,
соединенным между собой сочинительной или противительной
связью, начинает восприниматься как относящийся только
к первому из этих членов и как соотносительный с соедини-
тельной частицей. Нем. entweder— oder «пли — или» воспри-
нимают теперь как две соотносительные частицы. Между тем
entweder происходит из eindeweder и буквально означает «одно
из двух»; таким образом, entweder das Auge oder das Herz бук-
вально значит «одно из двух, глаз или сердце». В результате
сдвига в членении entweder превратилось в застывшую форму,
способную сочетаться с любым падежом и со словом любой
категории. Если entweder — oder соединяет два предложения,
то включение entweder в состав первого из них проявляется
в инвертированном порядке слов этого предложения (entweder
ist ег tot наряду с er ist tot). Точно так же обстоит дело и
с weder — noch «ни — ни», с ср.-в.-нем. weder — oder = лат.
utrum — ап «(ли)... или», ср.-в.-нем. beide — und = англ, both —
and «как..., так и» и др. Лат. aeque ас переводят «так же, как».
Между тем hie mihi aeque placet atque ille буквально означает
«этот и тот нравятся мне одинаково». Однако о том, что сдвиг
в членении действительно произошел и что сравнительное ас
в известной мере изолировалось от сочинительного, свидетель-
ствует ряд моментов. Это можно видеть из того, что, когда ас
примыкает к подлежащему, имеющему форму единственного
числа, сказуемое, как правило, выступает в форме единствен-
ного числа; об этом же свидетельствует последовательность
слов и, наконец, то обстоятельство, что в ряде случаев ас никак
не может быть переведено с помощью союза «и»; ср. aeque a te
peto ас si mea negotia essent «я требую от тебя так же, как
если бы это были мои дела». Весьма поучительны в этом отно-
шении не ставшие еще нормой родственные конструкции, у ко-
торых сдвиг либо еще не произошел, либо по крайней мере не
стал еще обычным. Иногда aeque et выступает в том же зна-
чении, что и aeque ас: aeque promptum est mihi et adversario
tneo «это так же очевидно мне, как и моему противнику» (Ци-
церон), ср. Draeg., § 311, 18. Ас или et встречаются также после
par «равный», similis «подобный», idem «тот же», alius «дру-
гой» и т. д. (ср. там же): pariter patribus ас plebi carus «так же
любимый сенаторами, как и простым народом»; pariter согроге
et animo «как телом, так и духом» (Теренций); simul consul
23 Зак. 606. Г. Пауль
353
ex multis de hostium advcntu cognovit et ipsi hostes aderant
«только консул узнал от многих о приближении врагов, как
появились сами враги» (Саллюстий); solet alia sentire et loqui
«он имеет обыкновение чувствовать одно, говорить другое»
(Целий); viae paritcr et pugnae «как походы, так и сражения»
(Тацит); omnia fuisse in Themistocle paria et Coriolano «все
у Фемистокла было так же, как у Кориолана» (Цицерон);
haec eodem tempore Caesari mandata leferebantur et legati ab
Aeduis veniebant «одновременно с тем, как Цезарю сообщались
эти распоряжения, пришли послы от эдуев» (Цезарь). Сдвиг,
подобный тому, который имел место при лат. ас, произошел
и при др.-исл. ок.
§ 209.	Внутри сложного предложения, разумеется,
происходят те же сдвиги, что и внутри простого предложения,
так как между простым и сложным предложением нет, соб-
ственно, никакого существенного и постоянного различия. При-
даточное предложение выполняет ту же функцию, что и член
предложения, поэтому в отношении членения всего периода
роль его вполне аналогична роли любого другого члена. Вслед-
ствие этого совершенно неправильно разделять каждый комплекс,
как это обычно делается, в первую очередь на главное и при-
даточные предложения. Прежде всего следует учесть, что при-
даточное предложение может выступать в качестве необходи-
мого члена предложения, например в качестве подлежащего
(dafl ег nicht kommt, argert mich «меня злит, что он не при-
ходит»), и в этом случае словосочетание, называемое обычно
главным предложением, в действительности является не пред-
ложением, а лишь членом предложения или совокупностью
членов предложения. Если же придаточное предложение не
представляет собой необходимой составной части периода, вы-
ступая, например, в роли обстоятельства времени, то в этом
случае, конечно, можно противопоставить ему главное предло-
жение как самостоятельное и законченное целое, однако такое
членение не было бы правильным с грамматической точки
зрения и далеко не всегда было бы правильным с психологиче-
ской точки зрения. Членение комплекса ich fragte ihn nach seinem
Befinden, als ich ihm begegnete «я спросил его о его самочув-
ствии, когда я встретился с ним» в первую очередь на главное
и придаточное предложение не более оправдано, чем членение
предложения ich fragte ihn gestern nach seinem Befinden «я
спросил его вчера о его самочувствии» на ich fragte ihn nach
seinem Befinden + gestern. Придаточное предложение может
занимать то же место между остальными членами предложения,
что и наречие gestern; наконец, придаточное предложение далеко
не всегда представляет собой самостоятельный член предложе-
ния, нередко оно является лишь частью члена, определением
к члену; такова роль относительных придаточных предложений,
зависящих от какого-либо слова главного предложения.
354
Как любая другая часть предложения, придаточное предло-
жение может входить в состав одного сочетания при психоло-
гическом членении и в состав другого — при чисто граммати-
ческом членении, и, подобно любой другой части предложения,
оно может участвовать в сдвиге членения. Так, возможность
деления предложения на главное и придаточное нередко яв-
ляется лишь следствием сдвига членения. При этом придаточ-
ное предложение, как правило, представляет собой психоло-
гическое подлежащее, а главное — психологическое сказуемое,
разумеется, в том широком смысле, который был придан этим
терминам в гл. VI.
Если мы применим по отношению к сложноподчиненному
предложению то различие между абстрактными, конкретными
и конкретно-абстрактными предложениями, которое было уста-
новлено в § 89, то станет ясным, что гипотетические
сложноподчиненные предложения (в самом широ-
ком смысле) включают в себя абстрактные и абстрактно-кон-
кретные предложения. Абстрактными являются такие предло-
жения, как, например, wenn es regnet, wird es nass «когда
идет дождь, становится сыро»; wer Pech angreift, besudelt sich
«кто дотрагивается до смолы, пачкается»; абстрактно-конкрет-
ными— wenn du es noch nicht weisst, will ich es dir sagen «если
ты еще не знаешь об этом, я тебе расскажу»; so oft ег гтг
begegnet, fragt er mich «когда бы он ни встретил меня, он меня
спрашивает»; wer unter euch nicht zufrieden ist, mag es sagen
«кто из вас недоволен, пусть скажет об этом». Смысл любого
абстрактного и абстрактно-конкретного предложения можно
поэтому передать с помощью гипотетического сложноподчинен-
ного предложения.
§ 210.	Подобно тому как для предложения грамматически
независимого возможен постепенный переход от самостоятель-
ности к зависимости, точно так же грамматически зависимое
предложение может в той или иной мере приближаться к са-
мостоятельности. При промежуточной ступени между логиче-
ской зависимостью и самостоятельностью, охарактеризованной
выше в § 102, грамматическая форма может быть как формой
самостоятельности, так и формой зависимости. Для одних язы-
ков и стилей характерно предпочтение формы самостоятельного
предложения, для других — формы зависимого. Для историче-
ского периода латинского языка, как известно, характерно то,
что сообщение о фактах, которые сами по себе новы и обла-
дают самостоятельным значением, но которые вместе с тем
определяют другой факт со стороны времени его совершения
или его причинных связей, осуществляется в форме зависи-
мого предложения или причастного оборота. В немецком же
языке отдается предпочтение форме самостоятельного предло-
жения. В различных языках нередко встречаются относитель-
ные придаточные предложения, которые никак не характеризуют
23*	355
и не модифицируют предыдущее, а представляют собой
самостоятельное сообщение и, таким образом, равноценны
предложениям, присоединяемым сочинитёльно. Ср. ег begab
sich nach Paris, von wo er spater nach Lyon ging (=und von da
ging er) «он отправился в Париж, откуда он позднее отбыл
в Лион (и оттуда он отбыл)»; ich traf gestern deinen Vater, mit
dem ich mich lange unterhielt «я встретил вчера твоего отца,
с которым я долго беседовал» (с другой стороны, ich traf heute
den Herrn wieder, mit dem ich mich gestern unterhalten hatte
«я сегодня снова встретил господина, с которым я вчера бесе-
довал»). Как известно, такая связь между предложениями осо-
бенно характерна для латинского языка; длинные периоды,
вводимые относительным местоимением, рассматриваются
здесь обычно как самостоятельные предложения. Свободно
присоединенное относительное местоимение встречается и в та-
ких предложениях, в которых имеется союз, например quod Ti-
berius quum fieri animadvertit, simul pugionem eduxit (Bell.
Hisp.); quae si dubia aut procul essent, tamen omnes bonos rei-
publicae subvenire decebat (Саллюстий) L Критерием самостоя-
тельности относительного предложения может служить упо-
требление в нем повелительного наклонения; такие предложе-
ния встречаются в греческом тексте Нового Завета: 2. Tim. 4, 15
ov xal со cpuXdaao’j «которого и ты остерегайся» и Ebr. 13,7 div
dvaHewpoSvxs; tt(v expaoiv хт}; dvaaxpocpT^ p.i|A£ta&£ xt;v rciaxiv; в обоих
случаях эта конструкция сохранена и в переводе Лютера: vor
welchem hiite du dich auch и welcher Ende schauet an und folget
ihrem Glauben nach. Аналогично употребление в латинском
союзов quamquam «хотя» и etsi «хотя, однако». Отсутствие за-
висимости особенно ярко проявляется в предложениях типа do
poenas temeritatis meae; etsi quae fuit ilia temeritas? «я распла-
чиваюсь за мою неосмотрительность; хотя, что это была за не-
осмотрительность?» (Цицерон). В таком же употреблении встре-
чаются нем. wiewohl «хотя», obgleich «хотя», причем здесь от-
сутствие зависимости проявляется в порядке слов; ср. wie
darfst du dich doch meinen Augen weisen? wiewohl du kommst
mir recht (Гагедорн); obgleich das Weissbrot schmeckt auch in
dem Schloss nicht iibel (Гебель).
Встречаются также случаи, в которых логическое отноше-
ние зависимости прямо противоположно грамматиче-
скому. Наиболее распространенную и характерную для многих
языков категорию такого рода образуют предложения, служа-
щие определением времени и вводимые словами типа нем. eben
1 Употребление относительного местоимения в предложении с союзом само
по себе, впрочем, еще не доказывает ослабления зависимости. Ср. Лютер»
Ар. 15, 29 dass ihr cuch enthaltet von Gotzenopfer и т. д., von welchen so inf
euch enthaltet, tut ihr recht (e£ &iaTspo5v:E; еа-усой; гб Tzpi;^). Здесь пе-
ред нами обычное употребление относительного местоимения как части члена
предложения.
Зоб
,едва, еле», gerade «как раз», noch «еще», kaum «едва» и т. п.
-•очетающесся с таким предложением логически главное пред-
ложение может выступать не только в форме главного предло-
жения (ср. § 102), но и в форме придаточного предложения,
’р. kaum war ich angekommen, als ich Befehl erhielt; франц, je
feus pas mis pied a terre, que Thole vint me saluer; франц, le
jernier des Bourbons serait tue, que la France n’en aurait pas
noins un roi (Минье); ср.-в.-нем. jane get er nie so balde, erne
jenahte in dem walde.
§ 211. Психологическое членение может сместить гра-
1 иUУ между главным и придаточным предложе-
1иями. Нередко случается, что частица, принадлежащая глав-
кому предложению, сливается с соотносительной частицей,
стоящей в начале придаточного предложения, и вместе с ней
эбразует сочетание, воспринимаемое языковым чутьем как союз,
вводящий придаточное предложение.
Ср. sowie «как и; как только» (гот. swaswe, др.-в.-нем.
збзо), so dass «так что», sobaid als «как только», auch wenn
«если даже»; лат. sicut «так как», simulac «как только», post-
quam «после того как», antequam «прежде чем», priusquam
«прежде чем», etsi «хотя», etiamsi «даже если», tam(en)-etsi
«хотя».
Еще более важную роль сыграл в истории языка следую-
щий процесс: некоторые слова, преимущественно местоимения
и частицы, первоначально входившие в состав главного пред-
ложения, превратились в члены, осуществляющие связь между
главным предложением и психологически подчиненным пред-
ложением, которое до того не вводилось никакой частицей, да
и вообще не имело никаких грамматических признаков подчи-
ненности. Впоследствии эти слова обычно рассматриваются как
часть придаточного предложения. Так появилось много союзов,
вводящих придаточное предложение. Этот простой процесс
сдвига в членении, таким образом, послужил основой для воз-
никновения одного из важнейших средств грамматического вы-
ражения зависимости предложений. Соответствующие слова
первоначально в большинстве случаев служили указанием на
следующее за ними логически зависимое предложение (ср.
§ 100). Сюда относится важнейшая немецкая частица daz =
англ, that, первоначально форма именительного и винительного
падежей указательного местоимения. Ich sehe, dass er zufrieden
ist «я вижу, что он доволен» возникло из ich sehe das: er ist
zufrieden «я вижу это: он доволен»; ср. у Отфрида: Vuanta
Unser lib seal uuesan thaz, uuir thionost duen io thinaz. Когда
dass вошло в состав придаточного предложения и преврати-
лось в союз, конструкция с dass, подобно тому, как это произо-
шло с оборотом Асе. с. Inf. (ср. § 165), была перенесена и на
Такие случаи, в которых первоначально местоимение dass не
Могло бы выступать в форме именительного или винительного
337
падежа; ср. ich bln iiberzeugt (davon), dass du Schuld hast «ц
убежден (в том), что ты виновен»; ег war (so) betroffcn, dass
er kein Wort erwidern konnte «он был так смущен, что не мог
ответить ни слова». Нередко daz переходило в придаточное
предложение вместе с управляющим предлогом. Ср. ср.-в.-нем.
durch daz er videlen kunde «так как он умел играть на скрипке»,
букв, «поэтому: он умел играть на скрипке». В состав прида-
точного предложения вошли также сочетания umbe daz, апе
daz, fiir daz, flf daz (редко), bedaz. Отсюда сохранились ohne
dass «без того, чтобы» и auf dass «для того, чтобы». Сочетания
ausser dass «разве что», wahrend dass «в то время, как» и ап-
statt dass «вместо того, чтобы» следует рассматривать как воз-
никшие по аналогии с предыдущими сочетаниями, поскольку
соответствующие предлоги не управляют винительным паде-
жом. Некоторые сочетания предлога с формой дательного па-
дежа указательного местоимения лишь в нововерхненемецком
благодаря сдвигу превратились в союзы: nachdem «после того,
как», seitdem «с тех пор, как», indem «между тем, как», wah-
renddem «в то время, как». В отдельных случаях darum также
выступает в роли союза: darum ich es auch nicht langer vertra-
gen, habe ich ausgesandt (Лютер, 1, Thess 3,5). Аналогичным
образом обстоит дело с англ, for that и т. д., англ.-сакс, for
pam, аег fiam. Сюда же относится др.-в.-нем. и ранне-ср.-в.-нем.
so в значении «так что», ср. употребление so в уверениях и
заклинаниях: so wahr mir Gott helfe, so wahr ich hier stehe
(можно было бы также сказать so wahr wie ich hier stehe «так
же истинно, как то, что я здесь стою»), so в значении «как бы
ни, хотя»: so gutmiitig er (auch) ist, das wird er nicht tun «как
бы добр он ни был, этого он не сделает»; ср. ср.-в.-нем. so vil
ze Salerne von arzenien meister ist, но также и co вторым отно-
сительным so : so manec wert leben so liebe frumt; ср. англ. Na-
ture, as green as he looks, rests everywhere on dread foundations
(Карлейль) — конструкция, характерная для более раннего
языка, тогда как в более позднем большей частью употреб-
ляется только второе относительное as; ср., далее, стар.-франц,
si — com, нов.-франц, si — que. В последних случаях, помимо
so, в придаточное предложение проник еще и другой элемент,
первоначально этому предложению не принадлежавший. По-
добным же образом обстоит дело с нов.-в.-нем. sobaid (als,
wie) «как только», so lange (als, wie) «пока», (in)sofern «по-
скольку», (in)soweit «поскольку». Без всякого на то основания
в таком so часто усматривают первоначально относительное
слово. Аналогичному сдвигу подвергались и существительные:
иногда с артиклем, иногда без него, в некоторых случаях вме-
сте с управляющим предлогом такие существительные вошли
в состав логически подчиненного предложения, которое слу-
жило для раскрытия их содержания (ср. § 100). Ср. ср.-в.-нем.
die wile ich weiz dri hove; нов.-в.-нем. dicweil «пока, так как»»
358
alldieweil «так как, потому что», derweil «между тем, как;
стока», weil «так как» = англ, (the) while «пока, в то время
как»; нов.-в.-нем. falls «в случае, если...», im Faile «в случае,
если...», sintemal «так как, потому что» = sint dem male, букв.
момента»; seit der Zeit ег auferstanden ist (Лютер); англ.
оп (upon) condition «при условии, если», In case «в случае,
если» (оба союза могут употребляться и с последующим that),
because «потому что».
§ 212. Примерно так же протекал в немецком языке пере-
ход указательного слова в относительное. Этот переход
имеет своим исходным пунктом конструкцию а-6 уо’.уоЗ, о кото-
рой шла речь выше в § 97. В качестве общего члена может вы-
ступать указательное местоимение der или указательное на-
речие; ср. tho liefun sar thie nan minnotun meist (Отфрид);
thar ther sin friunt uuas iu er lag fiardon dag bigrabaner «там,
где тот, который прежде был его другом, лежал погребенным
четвертый день» (Отфрид); ni mag diufal ingegin sin thar ir
ginennet namon min «не может дьявол сопротивляться там, где
вы называете мое имя» (Отфрид); thu giangi thara thu uuoltos
«ты шел туда, куда ты хотел» (Отфрид); der mich liebt und
kennt ist in der Weite (Гете) h
Исходя из современного языкового чутья, мы бы воспри-
няли такое местоимение или наречие как относительное и при-
надлежащее придаточному предложению; это восприятие про-
явилось также в том, что возникла возможность использовать
вместо старого указательного слова другое относительное ме-
стоимение или наречие, восходящее к вопросительному слову,
только такие относительные слова употребляются теперь в об-
общающих предложениях: wer wagt, gewinnt; wo nichts ist, hat
der Kaiser sein Recht verloren.
Первоначально, однако, подобное местоимение или наречие
принадлежало в одинаковой мере как главному, так и прида-
точному предложениям, что выявляется из следующих мо-
ментов. Во-первых, местоимение может выступать в сочетании
с таким существительным, которое непременно должно при-
надлежать также и главному предложению: in droume sie in
zelitun then uueg sie faran scoltun «во сне они указали им ту
Дорогу, по которой они должны были поехать» (Отфрид); der
mohte mich ergetzen niht des mseres mir iuwer munt vergiht
(Вольфрам); er sar in tho gisageta thia salida in tho gaganta
(Отфрид); diu sich gelichen kunde der grozen sul da zwischen
stuont (Вольфрам). Во-вторых, в древневерхненемецком, средне-
нерхненемецком и еще в ранненововерхненемецком падеж
Местоимения определяется обычно главным предложением,
если оно требует родительного или дательного падежа, а при-
1 Подобным же путем возникло относительное местоимение из указа-
*ельного в арабском языке; ср. Reckendorf, стр. 186.
359
даточное, именительного или винительного падежа: uue demo in
vinstri seal sino virina stuen «горе тому, который должен иску-
пать свои преступления во мраке» (Муспилли); ouwe des d£
nach geschiht (Вольфрам); mit all dem ich kan und vermag «co
всем тем, что я умею и могу» (Г. Сакс). В-третьих, местоиме-
ние может зависеть от предлога, который принадлежит одно-
временно как главному, так и придаточному предложениям:
waz ich boeser handelunge erliten han von den ichs wol erlazen
mohte sin (Миннезингер). В-четвертых, местоимение может за-
висеть от предлога, принадлежащего только главному предло-
жению, — случай, который следует отличать от предыдущего,
ио который опять-таки доказывает, что первоначально местоиме-
ние относилось также и к главному предложению; ср. waz sol
truren fur daz nieman kan erwenden (Миннезингер); daz ich
singe ouwe von der ich iemer dienen sol (Генрих фон Морунген);
при этом падеж местоимения нередко находится в соответ-
ствии только с конструкцией главного предложения: der suerit
bi demo temple, suerit in demo dar inne artot «клянется тем,
который там обитает» (Fragmenta theotisca); den vater erit da
zi himili der sun mid den er hat hi in erdi gewunnun (Summa
theologiae). Если придаточное предложение предшествует глав-
ному, общий член может быть вновь повторен посредством ме-
стоимения или наречия; ср. ther man thaz giagaleizit thaz sih
kuning heizit ther uuidardt in alauuar themo keisore sar «чело-
век, который решается назвать себя королем, поистине сопро-
тивляется императору» (Отфрид); daz erbe uch uwere vor-
deren an brachten unt mit herscilte evachten, welt ir da von en-
trinnen (Песнь о Роланде); den s c h a d e n he uns to donde
plecht, dar vor kricht he nun sin recht (Reineke vos).
Из сказанного выше становится ясным, что в подобного
рода случаях член, стоящий впереди, действительно следует
рассматривать как первоначально общий член и что повторе-
ние этого члена имело на первых порах такой же характер,
как в конструкциях типа den schaz den hiez er fiieren; beide
schouwen unde griiezen swaz ich mich d a r a n versumet han
(Вальтер). Можно поэтому допустить, что таким же образом
возникли предложения типа ther brut habet, ther seal ther bruti-
gomo sin (Отфрид). Это, однако, не означает, что на основе
первоначального повторения указательного слова не возникали
также и относительные предложения.
§ 213.	Главное и придаточное предложения могут быть так
тесно переплетены друг с другом, что отделение элементов од-
ного из них от элементов другого становится невозможным; это
находит свое выражение и в последовательности слов. Во мно-
гих языках встречаются сложноподчиненные предложения,
в которых главное предложение находится в такой логической
зависимости от придаточного, что может быть воспринято как
связующий член; при этом оно включается внутрь придаточ-
360
ного предложения. Часть придаточного предложения, стоящая
впереди, образует тогда психологическое подлежащее или психо-
логическое сказуемое. Особенно часто подобная конструкция
наблюдается в вопросительных и относительных предложениях.
Ср. ит. mio padre е mio fratello dimmi ove sono; лат. tu nos
fac ames (Цицерон); verbum cave faxis (Плавт); matrem jubeo
requiras (Овидий); ducas volo hod’ie uxorem (Теренций); quid
vis curem? (Плавт); quid tibi vis dicam? (Плавт); англ, some-
thing, that I believe will make you smile (Гольдсмит); whereof
I gave thee charge thou shouldst not eat (Мильтон); whose fellow-
ship therefore unmeet for thee good reason was thou freely shouldst
dislike (Мильтон). Ср.-в.-нем. zuo Amelolt und Neren nu haeret
wie er sprach (Альфарт); die enweiz ich war ich tuo; нов.-в.-нем.
eine Sammlung, an deren Existenz ich nicht sehe warum Nik.
Antonio zweifeln wollen (Лессинг). Англ, but with me I see not
who partakes; which we would know whence learned (Мильтон).
Нов.-в.-нем. auf diese veralteten Worter haben wir geglaubt, dass
wir unser Augenmerk vornehmiich richten miissten; ср.-в.-нем.
tiefe mantel wit sach man daz si truogen; zuo sinem brutloufte
bam er daz si qusmhen;HT. questi mercati giudico io che fossero
la cagione (Маккиавелли); исп. los forzados del rey quiere que
le dexemos (Сервантес); проз, cosselh m’es ops qu’ieu en prenda
«необходимо, чтобы я принял решение по этому поводу»; лат.
hanc domum jam multos annos est quom possideo (Плавт);
ср.-в.-нем. swie si wil, so wil ich daz min froude ste; ит. solo Tan-
credi avvien che lei connosca (Тассо); нов.-в.-нем. er hat alles,
was man will, dass ein Mann haben soil; ср.-в.-нем. daz ich ie
wande daz iht waere; франц, voila des raisons qu’il a cru que
j’approuverais; ит. le opere che pajono che abbino in se qualche
virth (Маккиавелли); нов.-в.-нем. was wollen sie denn, dass aus
mir werde? (Лессинг); wie wollt ihr, dass das geschehe? woher
befehlt ihr denn, dass er das Geld nehmen soil? womit wollt ihr,
dass ich mich beschaftige? Die Mischung, mit welcher ich glaube,
dass die Moral in heftigen Situationen gesprochen sein will
(Лессинг).
В ряде случаев при этом возникают колебания по поводу
грамматической связи той части предложения, которая стоит
впереди: следует ли поставить ее в зависимость от глагола
грамматически придаточного предложения или от глагола
грамматически главного предложения. Выход из положения те-
перь часто находят в том, что дважды повторяют эту часть
предложения в разных формах, благодаря чему удается избе-
жать взаимопереплетения главного и придаточного предложе-
ний: wovon er wusste, dass ег es nie erlangen wiirde «о чем он
знал, что он этого никогда не достиг бы».
ГЛАВА XVII
СОГЛАСОВАНИЕ
§ 214.	Во флективных языках имеется тенденция приводить
слова, находящиеся между собой в таком отношении, для ко-
торого нет особого средства выражения, по возможности в фор-
мальное соответствие друг с другом. Сюда относится согласо-
вание в роде, числе, падеже и лице между существительным
и относящимся к нему сказуемым или определением, а также
между существительным и замещающим его местоимением или
прилагательным. Сюда же можно отнести согласование во
времени и наклонении внутри периода. Это согласование да-
леко не везде можно рассматривать как нечто само собой вы-
текающее из природы логического отношения. Нет, например,
никакого логического основания для согласования прилага-
тельного в роде, числе и падеже с существительным. Суще-
ство дела надо, по-видимому, представлять себе следующим
образом: исходный пункт для возникновения согласования
образуют такие случаи, в которых формальное соответствие
между словами обусловлено не тем, что одно слово присвоило
себе грамматические признаки другого, а тем, что оба слова
соотнесены с одним и тем же объектом. Когда же согласова-
ние стало ощущаться как таковое, оно было перенесено по
аналогии и на другие случаи. В том, что ход развития был
именно таким, мы убедимся, если рассмотрим факты распро-
странения согласования, засвидетельствованные памятниками.
§ 215.	В явное противоречие с логикой вступает согласо-
вание в роде и числе в таких случаях, где подлежащее выра-
жает нечто неизвестное, получающее определенное содержание
лишь благодаря сказуемому. Местоимение, являющееся под-
лежащим, должно было бы здесь выступать в форме един-
ственного числа среднего рода; в нововерхненемецком так оно
всегда и происходит: das ist der Mann «это человек»; das sind
die richtigen «это настоящие»; точно так же и во франц, се sont
mes freres «это мои братья». Встречаются, однако, случаи,
когда такое подлежащее согласовано со сказуемым: англ, these
аге thy magnific deeds (Мильтон); ит. ё questa la vosira figlia?
исп. esta es la espada, др.-гр. au-vj то». Sixtq eo-cl »‘swv (Гомер);
лат. ea demum firma amicitia est (Саллюстий); haec morum vitia
362
sunt (Цицерон); Athenae istae sunto (Плавт); quae apud alios
jracundia dicitur, ea in imperio superbia atque crudelitas appellatur
(Саллюстий); однако id tranquillitas erit (Сенека); так обычно
происходит в отрицательных и условных предложениях. Сущ-
ность этого явления заключается в том, что здесь сказуемое
определяет форму подлежащего, тогда как обычно подлежащее
определяет форму сказуемого.
У римских писателей мы нередко сталкиваемся с тем, что
слова, употребляемые обычно только в единственном числе,
выступают в форме множественного числа, если они находятся
в сочинительной связи с pluralia tantum или с такими словами,
множественное число которых отклоняется по значению от
единственного числа: summis opibus atque industriis (Плавт);
neque vigiliis neque quietibus (Саллюстий); paupertates — divi-
tiae (Варрон); cp. Draeg., 7,4.
В предложении типа man nennt (heiBt) ihn Friedrich имени
собственному по сути дела не соответствует ни один падеж,
оно должно было бы выступать поэтому в форме чистой
основы; имя Friedrich и другие имена собственные, лишенные
каких-либо падежных признаков, могут быть в подобных слу-
чаях восприняты как форма основы, как форма абсолютного
падежа Поскольку в таких оборотах речь идет о назывании
при обращении, то здесь можно было бы ожидать, далее, зва-
тельный падеж; его мы действительно находим в др.-гр.
[is zaXsiTs xopte? (Luk, 6,46), он сохранен и в переводе вуль-
гаты quid vocatis me domine *. Отсутствующую форму чистой
основы заменяет обычно именительный падеж, который, впро-
чем, большей частью не отличается от звательного падежа.
Именительный падеж находим мы в готском переводе при-
веденной фразы из Евангелия: tra mik haitid frauja?
Подобным же образом переводит эту фразу Лютер: was
heisst ihr mich aber Herr, Herr? С таким употреблением имени-
тельного (зват.) падежа мы встречаемся и в других средне-
верхненемецких и нововерхненемецких памятниках: daz man
in hiez der baruc (Вольфрам), ich hiess ihn mein Montan (Гел-
лерт); den ich Herr Stolle nennen horte (Инзель Фельзенбург).
Для современного языка, однако, обычным в подобного рода
случаях является винительный падеж; его мы находим уже
в гот.: fianzei jah apaustuluns namnida. Винительный падеж
появился здесь в результате согласования с прямым допол-
нением при глаголе по аналогии с конструкциями типа гот.
izei fiiudan sik silban taujifi «который себя самого делает ко-
ролем».
В оборотах типа er hat den Namen Мах также должна была
бы выступать форма чистой основы, а за ее отсутствием форма
именительного падежа. В немецком языке так дело и обстоит.
1 Ср. Z i е m е г, стр. 71.
363
В латинском же языке конструкция типа lactea nomen habet
(Овидий) возможна только в поэзии или в послеклассическое
время. В классическом латинском языке форма именительного
падежа появляется рядом с nomen только в том случае, если
само существительное nomen стоит в именительном падеже,
что свидетельствует о согласовании, например cui nomen Аге-
thusa est (Цицерон). Наряду с этим имя собственное может
быть согласовано также и со словом, обозначающим лицо,
которому это имя принадлежит, например nomen Mercuriost
mihi (Плавт). Аналогичные колебания в согласовании имеют
место и тогда, когда существительное nomen стоит в вин. п.:
filiis duobus Philippum et Alexandrum et filiae Apamam nomina
imposuerat (Ливий), — cui Superbo cognomen facta indiderunt
(Ливий). Эти колебания показывают, что согласование здесь
не вытекает, так сказать, из существа дела, а возникло под
влиянием факторов иного рода: отсутствие абсолютной формы
делает выбор какого-нибудь падежа необходимым, и выбор
этот определяется в порядке согласования, поскольку принцип
согласования в высшей степени свойствен языку.
Аналогичные затруднения вызывает выбор падежа для пре-
дикативного или предикативно-атрибутивного имени при инфи-
нитиве. В нововерхненемецком эти затруднения отчасти устра-
нены благодаря тому, что здесь имеется абсолютная форма
прилагательного: es gliickte ihm unbekannt zu bleiben. Суще-
ствительное же в тех случаях, когда выбор определенного па-
дежа является неизбежным, всегда выступает в форме имени-
тельного падежа: ег strebt danach beruhmt zu werden, но также
es steht dir frei als verstandiger Mann zu handeln. В латинском
языке подобное существительное или прилагательное высту-
пает в форме именительного падежа, если оно может быть со-
отнесено с субъектом управляющего глагола: pater esse disce,
omitto iratus esse; в языке поэзии ait fuisse navium celerrimus
(Катулл); rettulit Ajax esse Jovis pronepos (Овидий); аналогич-
ное употребление характерно и для древнегреческого языка,
здесь оно встречается и при субстантивированном инфинитиве,
в каком бы падеже он ни стоял: opeyovTai той гршто; ёхатсо; ytp-
eo&at (Фукидид); каооосро; ebat 8ta то aoxo; p.*q otos т’еЬаь
(Платон). В древнегреческом предикативное имя при инфини-
тиве может быть также согласовано с формой родительного
или дательного падежа, которая зависит от слова, управляю-
щего инфинитивом: aTraotv avayzi) tw тиражи) коХер.up eivat (Пла-
тон) ; ot Aaxsoaqiovioi Kopoo eSiovto co; кро&орьотатоо ттоб; то» k6Xe|1ov
•jsvbUat (Ксенофонт). Согласование с формой дательного
падежа изредка встречается и в латинском языке: animo otioso
esse impero (Теренций); da mihi fallere, da justo sanctoque videri
(Гораций); пес forfibus illic profuit armentis nec equis velocibus
esse (Овидий); при licet «позволено, можно» такое согласование
является обычным. Вместе с тем после licet mihi иногда употреб-
364
дяется винительный падеж, например, si civi Romano licet esse
Gladitanum (Цицерон); это объясняется тем, что винительный
падеж является обычным падежом субъекта при инфинитиве1.
Согласование с формой дательного падежа встречается также
в древнеисландском, ср. leidiz mer at sitja heima sem konum
(Laxdoelasaga).
Рассмотрим некоторые случаи, в которых согласование не
проведено, а отчасти и не могло быть проведено и в которых
поэтому в силу отсутствия единственной оправданной формы —
формы чистой основы — прибегают к именительному падежу.
По-немецки, например, говорят: dem als eine schreiende Unge-
rechtigkeit bezeichneten Befehle, mein Beruf als Lehrer и даже
die Stellung des Konigs als erster Biirger des Staates; in einer
Lage wie die seinige (наряду c der scinigen). В латинском языке
встречаются конструкции типа Sempronius causa ipse pro se
dicta damnatur; flumen Albim transcendit, longius penetrata Ger-
mania quam quisquam priorum (Тацит). Здесь ipse «сам» и
quisquam «кто-либо» соотнесены с субъектом глагола в личной
форме, но по существу эти местоимения принадлежат только
обороту АЫ. abs., где они ни с чем не могут быть согласо-
ваны 2.
§ 216. Особая трудность для говорящего возникает там, где
смысл препятствует грамматическому согласованию двух чле-
нов предложения между собой и к этим двум членам при-
соединяется третий член, который обычно согласуется с ними
обоими. В этом случае приходится делать выбор в пользу одного
из двух членов. Для каждого языка в этом отношении харак-
терно свое употребление, кроме того, возможны колебания
в одном и том же языке.
Подлежащее — сказуемое — связка. Исходное состояние, не-
сомненно, отражают те случаи, где связка, подобно любому дру-
гому глаголу, согласована в числе с подлежащим, англ, it was
my orders, what is six winters; франц, c’est eux, c’etait les petites
ties; лат. nequa pax est induciae (Геллий). Однако в немецком
языке мы наблюдаем обратное явление: если подлежащее вы-
ражено местоимением единственного числа среднего рода,
а сказуемое имеет форму множественного числа, связка со-
гласуется в числе со сказуемым: das sind zwei verschiedene
Dinge. Аналогичная конструкция встречается иногда у фран-
цузских писателей; например, c’etaient Eponine et Azelma
(В. Гюго). В других случаях теперь бы вообще избежали по-
добного сочетания; ср. dass, was ihm der Stand gab, allweilige
Hindernisse der theatralischen Wiirkung wurden (Гердер); so
Weiss ich nit was hurnheusser heyssen (Лютер). Ср. др.-гр.
b ywpuw todto, ozep zpoxepov oool ezaXcGvTo (Фукидид). При
1 Ср. Z i e m e г, стр. 96.
2 Ср. M a d v i g, KI. Sehr., стр. 367 и сл.
365
этом следует учесть, что множественное число представляет со-
бой нечто более характерное, чем единственное число. В не-
которых языках возможно, однако, и обратное явление: если
подлежащее выступает в форме множественного числа, а ска-
зуемое— в форме единственного, связка согласуется в числе со
сказуемым: др.-гр. al у op т] 7 tat txavbv eoSaqjLGvsia;	eart»
лат. 1оса, quae Numidia appellatur (Саллюстий); англ, two
paces in the vilest earth is room enough (Шекспир); исп. los
encamisados era gente medrosa (Сервантес); нов.-в.-нем. falsche
Wege ist dem Herrn ein Greuel (Лютер); diese Sternen, die ich
mein’, ist der Liebsten Augenschein (Опиц); jugendliche Einklei-
dungen in Briefe und Gesprache; die Episoden in den Briefen und
die fremden Eingange in den Gesprachen: scheint mir ein Putz
(Гердер). Аналогичным образом обстоит дело и с лицом гла-
гола. Англ, it was you, is that you; франц, c’est moi, c’est nous,
c’est vous, в более раннем языке также c’est eux. Противопо-
ложное согласование наблюдаем в нов.-в.-нем. das waren Sie,
sind Sie das, стар.-франц, ce ne suis je pas, c’estez vous.
Предвосхищающее неопределенное подлежащее — логиче-
ское подлежащее — сказуемое. Франц, rarement il arrive des
revolutions, il est des gens de bien. В немецком наоборот: es
geschehen Unwalzungen.
Причастие в роли сказуемого или связки может согласо-
вываться в роде и числе не с подлежащим, а со стоящим рядом
предикативным существительным. Ср. др.-гр. -аута Stij-pat;
ооаа Tu^/dvet (Платон); лат. paupertas mihi onus visum (Терен-
ций); nisi honos ignominia putanda est (Цицерон), но Semira-
mis puer esse credita est (Юстин). Аналогичное явление имеет
место при предикативном винительном: др.-гр. tjoovtjv Виохете
(Ь; a-pftov 6v (Платон); при атрибутивном употреблении:
др.-гр. та; йи-ртера; watSt ovca (Демосфен); лат. ludi fuere, Mega-
lesia appellata (Ливий).
В некоторых случаях сказуемое согласуется не с подлежа-
щим, а с относящимся к нему приложением: др.-гр.
arcupixtov, ex [isoiq; ttj; ‘Ekkdooc av^piraaxat (Эсхил); лат.
Corinthum totius Graeciae lumen extinctum esse voluenint (Ци-
церон); Volsinii oppidum Tuscorum concrematum est; нов.-в.-нем.
die Agypter aber, dies harte und gesetzmassige Volk, s c h 1 u g
gleich die Form der Regel und der Gewohnheit auf ihre Versuche
(Гердер). Аналогичное явление в обороте АЫ. abs.: omni ornatu
orationis tamquam veste detracta (Цицерон). Несмотря на то,
что подлежащее имеет форму множественного числа, сказуе-
мое, согласуясь с дистрибутивным приложением, может стоять
в единственном числе: at те/vat то а6тт(<; ёхаотт] ёрру ёрр^етаь
(Платон); die sich nach des Meisters Tode sogleich entzweiten
und offenbar jeder nur eine beschrankte Sinnesart fiir das Rechte
erkannte (Гете); da die Kahedine und die sarjande von Semblidac
ieslicher siner kiinste pflac (Вольфрам); dat etlyke eddelynge
366
vaken eyn yegen den anderen plach to kempen (Reineke vos); wie
die glidmass des corpers alle eyns dem andern dienet (Лютер).
Еще более разительны случаи согласования сказуемого
с именем, которое служит сравнением к подлежащему; согла-
сование в роде: magis pedes quam arma tuta sunt (Саллюстий);
в числе: ein Christ, wie die meisten sind, halten unsern Staat fiir
zu niedrig (Гердер); me non tantum literae, quantum longin-
quitas temporis mitigavit (Цицерон); ei cariora semper omnia
quam decus fuit (Саллюстий); в роде и числе: quand on est
jeunes, riches et jolies, comme vous, mesdames, on n’en est pas
reduites a I’artifice (Дидро); в лице: so ein stattlicher Teuffel,
als ich bin, soli mich billich schamen (Мошерош); foot юоттер
eiri0oi)X£u6|j.sfla (Фукидид); в лице и числе: у т-j/jq ist psX-uto\
Tjuwv auwv 6TCt|i8kou|isDa (Демосфен); я слышал однажды,
как один студент начал свою речь так: wenn man wie wir dem
Ende des Semestres entgegengehn. При наличии двух подлежа-
щих, второе из которых присоединено к первому с помощью
«и не», сказуемое может быть согласовано со вторым подле-
жащим: heaven and not we have safely fought to-day (Шекспир).
В древнегреческом приложение, отделенное от определяе-
мого слова относительным предложением, может быть согласо-
вано в падеже с относительным местоимением: КбхХшко; хе/б-
Хштощ 6v 6ср0аХ[ло5 aXdwaev, dvTi&sov ПоХбсрт]р.о> (Одиссея); oi izaXa'.ol
exerm, wv ovopma jisyaXa Xsyetat, Плттахоэ ts zai Btavxo; (Платон).
Указательное или относительное местоимение может быть
согласовано не с существительным, к которому оно относится,
а с именем, которое служит сказуемым по отношению к нему:
лат. Leucade sunt haec decreta; id caput Arcadiae erat (Ливий);
quod si non hominis summum bonum quaereremus, sed cujusdam
animantis, is autem esset nihil aliud nisi animus (Цицерон);
animal hoc, quern vocamus hominem (Цицерон); ii sunt quam
tu nationem appellasti (Цицерон); in pratis Flaminiis, quern
nunc circum Flaminium appellant (Ливий); др.-гр. v aiSw
efeojisv (Платон). С относительным местоимением при этом
может быть согласовано сказуемое главного предложения:
Carmonenses, q u а е est longe firmissima totius provinciae civitas,
per se cohortes e j e c i t.
Относительное местоимение, логически связанное с неопре-
деленным подлежащим главного предложения, согласуется
обычно с определенным по значению сказуемым главного пред-
ложения. С ним же согласуется, естественно, и сказуемое отно-
сительного предложения. Примеры из немецкого: es war ein
Mann, der es mir gesagt hat; es sind die besten Menschen, die
dir das raten. Точно так же и во французском: c’est eux qui ont
bati. Во французском в подобных случаях глагол относитель-
ного предложения согласуется со сказуемым главного также
и в лице: c’est moi seul qui s u is coupable. В немецком согла-
сование в лице не имеет места: du bist es, der mich gerettet hat.
367
Глагол относительного предложения, согласуясь с подлежа-
щим главного предложения, может выступать в форме 1-го или
2-го лица, несмотря на то, что относительное местоимение, связан-
ное по значению со сказуемым главного предложения, требует
3-го лица: лат. non sum ego is consul, qui nefas arbitrer Gracchos
laudare (Цицерон); neque tu is es, qui nescias (Цицерон); франц,
je suis rhomme, qui accouchai d’un oeuf (Вольтер); англ, if thou
beest he, who in the happy realms of light didst outshine myriads
(Мильтон); I am the person, that have had (Гольдсмит); нов.-в.-
нем. ihr seid die beiden einzigen, die mich davor retten konnt
(Г. ф. Клейст). Конструкции такого типа, правда, могут быть
поняты и как контаминации. Пример из Гольдсмита можно
истолковать как смешение двух мыслей «я — лицо, которое
имело» и «я имел».
Как контаминации могут быть поняты и такие конструкции,
где относительное предложение согласуется со сказуемым глав-
ного предложения вместо того, чтобы быть согласованным с его
подлежащим; ср. франц, се n’est pas moi, qui en ferai I'epreuve
(Фелье). To же самое относится к сочетаниям типа eine der ре-
nibelsten Aufgaben, die meiner Tatigkeit auferlegt werden konnte
(вместо konnten, Гете). Ср. allaro barno betsta thero the io gibo-
ran uurdi (Хелианд); seega senegum J)ara pe tirleases trode scea-
wode «одному из мужчин, которые смотрели на след бесслав-
ного» (Беовульф); и так всегда в древнесаксонском и англо-
саксонском. Подобное явление характерно также и для ново-
английского *, например one of the errors, which has been dili-
gently propagated (Ирвинг); this reply has always struck us as
one of the finest that ever was made in Parliament (Маколей).
Сказуемое или определение вместо того, чтобы согласовы-
ваться с подлежащим или со словом, которое его определяет,
может быть согласовано с зависящей от подлежащего формой
родительного падежа; ср. TjX&e 8’e~t	Tstpssiao /puaeov
oxTjTZTpov e/ojv (Гомер); еще более это бросается в глаза в англ,
there are eleven days’ journey from Horeb unto Kadishbarnea
(Deut. 1, 2). Франц, la plupart de ses amis I’abandonnerent, но la
plupart du peuplc voulait.
Если подлежащее образовано сочетанием имени собиратель-
ного с формой родительного разделительного множественного
числа (например, eine Anzahl Soldaten sind angekommen), то
нет необходимости усматривать во множественном числе формы
родительного падежа единственную причину того, что сказуе-
мое стоит во множественном числе, так как при собирательном
подлежащем сказуемое и в других случаях часто выступает
в форме множественного числа (ср. § 185).
Определение, относящееся к лицу, к которому обращена
речь, в латинском иногда имеет форму звательного падежа:
1 Ср. A. Smith, Studies in English syntax, стр. 25,
368
quibus, Hector, ab oris expectate venis? (Вергилий). Ср. др.-гр.
fikpts, x-qpe, yevoio (Феокрит).
§ 217. Исходя из приведенных примеров, можно понять,
каким образом согласование распространялось за свои перво-
начальные пределы. На этой основе мы можем составить себе
представление и о том, как протекал этот процесс в периоды,
предшествующие письменной традиции. Следует, однако, учесть,
что в древнейшую эпоху распространение согласования не было
столь неизбежным, поскольку еще существовали абсолютные
формы без окончаний.
Рассмотрим теперь пути возникновения согласова-
ния. Особое явление представляет собой согласование гл а-
голавли цен числе.
Глагольные формы возникли большей частью благодаря
примыканию личного местоимения к временной основе. Необхо-
димо, во всяком случае, предположить, что была эпоха, когда
существительные подобным же образом сочетались с глаголь-
ной основой, причем местоимения и существительные могли вы-
ступать также и перед основой. С помощью формул это можно
выразить следующим образом: наряду с идти я, идти ты, идти
он и т. д. говорили также идти отец, отец идти и я идти и т. д.
В различных неиндоевропейских языках (например, в венгер-
ском) 3-е лицо единственного числа глагола в противоположность
остальным лицам лишено особого окончания. Здесь мы на-
блюдаем, таким образом, первоначальный тип соединения по
формуле идти отец или отец идти. Исходным пунктом дальней-
шего развития послужила конструкция с двойным подлежащим.
Аналогичные конструкции встречаются и на современном этапе
языкового развития. Ср. der Kirchhof ег liegt wie am Tage; die
Glocke sie donnert ein machtiges Eins; freilich ist er zu preisen,
der Mann (cp. § 88); je le sais, moi, il ne voulut pas, lui; toi, lu
vivras vil et malheureux. Сюда же следует отнести предвосхище-
ние подлежащего неопределенным es (es geniigt ein Wort).
Первоначально местоимение повторялось дважды только в тех
случаях, когда его надо было специально подчеркнуть. Впо-
следствии это явление смогло широко распространиться глав-
ным образом благодаря звуковой редукции местоименных
форм. Аналогичный процесс имел место в баварских диалек-
тах: mir hammer (= wir haben wir «мы имеем мы») или hammer
mir; ess lebts (ihr lebt ihr «вы живете вы») или lebts ess.
Таким образом, сложившиеся глагольные формы были
вяовь вовлечены в тот же процесс, которому некогда подверг-
лись временные основы. Энклитически примыкавшие местоиме-
ния слились с глаголом и постепенно утратили свою первона-
чальную функцию — функцию подлежащего. По-видимому, уже
в индоевропейском праязыке была достигнута та стадия разви-
тия, при которой конструкция типа отец идти была полностью
вытеснена конструкцией отец идти он. На первых порах,
2-J Зак. GO* >. Г. Пауль
369
однако, суффигированное местоимение выступало еще в двоя-
кой функции. В одних случаях оно еще могло выполнять роль
подлежащего (лат. lego «я читаю», legit «он читает»), в других
случаях оно служило лишь для установления связи с подлежа-
щим путем согласования (pater legit «отец читает», ego scribo
«я пишу»). В большинстве современных индоевропейских язы-
ков сохранилась лишь вторая функция. Второе местоимение
в роли подлежащего стали широко использовать главным обра-
зом потому, что личные окончания глаголов оказались уже не-
достаточными для характеристики форм. Согласование глаголь-
ного сказуемого с подлежащим не имеет, впрочем, само по себе
никакой ценности. В современном немецком языке, например,
личные окончания глаголов были бы поэтому совершенно
ненужным балластом, если бы они, с одной стороны, не способ-
ствовали распознаванию глагола, как такового, и если бы,
с другой стороны, они в ряде случаев не выражали различия
в наклонениях. Следует, впрочем, отметить, что личные оконча-
ния выполняют и то и другое весьма несовершенно и излишне
усложненным образом.
Что же касается именного согласования, то согласова-
ние в роде и числе раньше всего несомненно образовалось
у анафорического местоимения, которое послужило также осно-
вой для возникновения грамматического рода (ср. § 181). Согласо-
вание в падеже прежде всего появилось у приложения. Правда,
и здесь нет абсолютной необходимости выражать признак
падежа дважды \ но мы склонны воспринимать приложение
к члену предложения как повторение этого члена. В роде и
числе приложение и в настоящее время согласуется с опреде-
ляемым словом далеко не во всех случаях. Согласование атрибу-
тивного и предикативного прилагательного могло возникнуть
только на основе согласования аппозитивного и предикатив-
ного существительного, иначе говоря, оно восходит ко вре-
мени, когда прилагательное еще не отделилось от существи-
тельного как особая грамматическая категория. Основой для
возникновения категории прилагательных послужили такие
существительные, которые в латинской грамматике называются
mobilia: coquus «повар» — coqua «повариха», гех «царь» — ге-
gina «царица» и т. д. Превратившись в прилагательные
(ср. гл. XX), они сохранили согласование, которое стало, таким
образом, существенным признаком категории прилагательного.
Согласование во времени, так называемое consecutio
temporum, в основном не распространилось за свои первона-
1 Мы усматриваем это главным образом в том, что в более позднее время
при особенно тесной связи слов между собой от принципа согласования вновь
отказываются и один из членов словосочетания оставляют без окончания;
ср. ср.-в.-нем. des кйп ic Guntheres lip, an kiinec Artuses hove; нов.-в.-нем.
Friedrich Schillers, des Herrn Miiller (у Гете еще des Herrn Carlyle’s) и т. Д*
У Г. Сакса можно даже встретить Herr Achilli, dem Ritter.
370
чальные пределы. Исключения из установленных правил пока-
зывают, что время глагола придаточного предложения опре-
деляется на основе внутренних причин и в сущности не зави-
сит от времени глагола главного предложения. Несколько
шире распространилось согласование в наклоненпи, которое
иногда влечет за собой также и согласование во времени; ср.
лат. tantum valuit error, ut corpora cremata cum scirent, tamcn
ea fieri apud inferos fingerent, quae sine corporibus nec fieri p о s-
sent nec intelligi (вместо possunt, Цицерон); invitus feci, ut
fortissimi viri T. Flaminii fratrem e senatu ejicerem septem annis
postquam consul fuisset (вместо fuerat, Цицерон); cum timi-
dius ageret, quam superioribus diebus consuesset (Цезарь) *. Упо-
добление наклонения было широко распространено в средне-
верхненемецком.
1 Ср. Draeger, 151, 5.
24*
ГЛАВА XVIII
экономия языковых СРЕДСТВ
§ 218.	Более или менее экономное использование языковых
средств для выражения мысли зависит от потребности.
Нельзя, правда, отрицать того, что очень часто языковые сред-
ства используются излишне расточительно. В целом, однако,
для языковой деятельности характерна определенная тенден-
ция к бережливости. В соответствии с этой тенденцией в языке
для всех случаев вырабатываются способы выражения, которые
содержат ровно столько, сколько необходимо для понимания.
Количество используемых средств зависит от ситуации, рече-
вого контекста и от большего или меньшего сходства в духов-
ном складе говорящих. При определенных условиях с помощью
одного слова можно достаточно отчетливо передать мысль, для
выражения которой при других условиях потребовалось бы
длинное предложение. Если же принять за основу форму
выражения, содержащую все необходимое для того, чтобы
мысль была понятна каждому при всех обстоятельствах,
то другие формы выражения этой же мысли окажутся непол-
ными.
Поэтому понятно, что так называемый эллипсис играл
большую роль у грамматиков. Если усматривать эллипсис во
всех более кратких выражениях какой-либо мысли, наряду
с которыми возможны более полные, то это означало бы, что
эллипсис присутствует чуть ли не повсюду. Известно, сколько
злоупотребляли понятием эллипсиса в XVI и XVII вв. Это зло-
употребление было, впрочем, лишь более широким применением
тех же воззрений, которые представлены и в современных
грамматиках. Необходимо отказаться от этого взгляда на
эллипсис; каждую форму выражения следует понимать в соот-
ветствии с ее происхождением, не привнося в нее ничего посто-
роннего. При этих условиях обращение к понятию эллипсиса
сведется к минимуму. Или же следовало бы придать понятию
эллипсиса гораздо более широкое значение, чем то, которое ему
обычно придается в настоящее время: необходимо было бы
признать, что языковое выражение является эллиптическим по
своей природе, ч^о оно никогда не бывает полностью адекват-
ным содержанию передаваемой им мысли и что, таким образом,
372
способы выражения различаются между собой лишь степенью
эллиптичности.
§ 219.	В первую очередь мы рассмотрим восполнение
слова или группы слов из речевого контекста. Здесь
прежде всего возникает вопрос, вправе ли мы вообще и в какой
мере мы вправе говорить о восполнении. В § 96 мы уже видели,
что в предложении возможно несколько однородных членов.
Прочие элементы предложения относятся при этом в равной
мере к каждому из таких членов. Вряд ли кто-нибудь будет
утверждать по отношению ко всем случаям, что эти элементы
должны были бы повторяться столько раз, сколько имеется
однородных членов, что там, где они отсутствуют, их воспол-
няют. Менее всего применимо понятие восполнения к конструк-
ции шт Но и в предложении типа ег sah mich und er-
schrak «он увидел меня и испугался» нет необходимости до-
пускать восполнение ег при глаголе erschrak. Точно так же
в сочетании mit Furcht und Hoffnung «со страхом и надеждой»
едва ли будут усматривать восполнение предлога mit перед
вторым существительным только на том основании, что можно
также сказать mit Furcht und mit Hoffnung «со страхом и с на-
деждой». Возникает вопрос, не следует ли вовсе отказаться от
понятия восполнения, а допускать в подобных случаях много-
стороннюю соотнесенность одного элемента. Для этого только
необходимо рассматривать то, что обычно называют предложе-
нием, не как самодовлеющее целое, а как член непрерывного
ряда.
По отношению к сочетаниям типа die deutsche und franzosi-
sche Sprache «немецкий и французский язык» и в особенности
к таким, как die deutsche Sprache und die franzosische «немец-
кий язык и французский», принято говорить о восполнении. Но,
по сути дела, и здесь перед нами не что иное, как два члена,
находящиеся в одинаковом отношении к третьему члену. На это
указывает то обстоятельство, что в некоторых языках подобные
конструкции могут быть заменены другими, в которых оба
члена образуют единство и уже как один член сочетаются
с третьим членом (теперь, собственно говоря, вторым). Это про-
является в употреблении множественного числа. Например
quarta et Martia legiones (наряду c legio Martia quartaque, и то
и другое у Цицерона), Falernum et Capanum agros (Варрон,
agrum Ливий), ит. le lingue greca e latina (наряду c la lingua
greca e latina), франц, les langues franchise et allemande, les
onzieme et douzieme siecles, англ, the german and french langu-
ages.
Подобное же явление наблюдаем мы там, где ряд тожде-
ственных по составу групп имеет общий член (Karl schreibt gut,
Fritz schlecht «Карл пишет хорошо, Фриц плохо»). Вопреки
общепринятому взгляду не только излишне, но и просто недо-
пустимо усматривать здесь восполнение. Об этом свидетельствует
373
го обстоятельство, что в некоторых языках при такого рода
сочетаниях сказуемое выступает в форме множественного
числа; ср. Palatium Romulus, Remus Aventinum ad inaugurandum
tempi a capiunt «Ромул Палатин, Рем-Лвептип выбирают для
ауспиций» (Ливий); то же самое п при обороте ЛЬ1. abs.: ille
Antiocho hie Mithridate pulsis (Тацит). Во многих языках ска-
зуемое может выступать в форме множественного числа даже
в тех случаях, когда подлежащие противопоставляются друг
другу; ср. Sonnensaulen, die weder Zeit noch Regen faulen (Гал-
лер); лат. si quid Socrates aut Aristippus contra morem consuelu-
dinemque civilem fecerint locutive sint (Цицерон); haec si neque
ego neque tu fecimus (Цицерон); Roma an Carthago jura genti-
bus darent (Ливий); франц, ou la honte ou Toccasion le detrom-
peront; ni la douceur, ni la force n’y peuvent rien; англ, nor wood,
nor tree, nor bush are there (Скотт). Исходным моментом для мно-
жественного числа несомненно послужили те случаи, в которых
связь между однородными членами приближается по смыслу
к сочинительной, затем употребление множественного числа рас-
пространилось по аналогии и на другие случаи. Употребление
множественного числа доказывает, что сказуемое, выраженное
один раз, не подразумевалось вторично.
Член предложения, принадлежащий одновременно как глав-
ному, так и придаточному предложениям (или восполняемый
водном из них), встречается при том типе конструкции а-6 xo-vou,
о котором говорилось в § 97, а также при относительных пред-
ложениях, возникших другим путем, например лат. qui facet,
consentit «кто молчит, соглашается». В средневерхненемецком
такое употребление встречается в сложноподчиненном предло-
жении с дополнительным придаточным, присоединенным без
союза: da wande ich staete fiinde (Миннезингер), er sprach
were intrunnin (Ротер). Реже встречаются другие случаи: пипе
weiz ich wie es beginne (Тристан); wes er im gedahte daz elliu
diu wolde bedwingen (j. Judith); mitthiu th er heilant gisah
thio menigi steig ufan berg (Fragm. theot); kern einer her mit
dem opfer, brecht auch vil golts darvon (Г. Сакс); da ihn die
schone fraw erblicket, winckt ihm (Г. Сакс); was ich da
traumend jauchzt und litt, muss wachend nun erfahren (Гете);
dass, indem er ihn gesegnete, ihm gebot und sprach (Лютер)<
Лица, принимающие участие в диалоге, обычно не повто-
ряют слов собеседника. Это, однако, не может служить доводом
в пользу восполнения. Ибо диалог также следует рассматри-
вать как непрерывное целое.
Резкой аномалией представляется нам теперь, если какой-
либо член является общим для двух таких предложений, кото-
рые не примыкают друг к другу, а разъединены третьим пред-
ложением; ср. swaz er den kunic ё geschalt, des wart ir zehen-
stunt mer, und (er) jach, si wsere gar ze her (Вольфрам); wer
mit wolfen wil geulen, der muss auch mit in heulen, sunst thun sie
374
sich bald meulen und (er) ist bei in unwert (Г. Сакс), Аномалию
мы усматриваем и там, где один член относится к двум
предложениям, хотя и примыкающим друг к другу, ио непо-
средственно не связанным между собой; ср. so ist geschehen des
ir da gert und wsenent (ihr meint), mir si wol geschehen (Гартман
фон Ауэ).
Общий член может быть по-разиому расположен по отно-
шению к тем членам, с которыми ои соотносится: он может
быть помещен между ними и примыкать в равной мере к ка-
ждому из них (конструкция azo xgivoO); он может, далее, нахо-
диться в начале или в конце всего словосочетания; расположен-
ный в этом случае ближе к одному из соотнесенных с ним
членов, он все же легко вступает в связь и с другим. Общий
член может быть, наконец, включен в одну из групп слов, с ко-
торыми он соотносится, в этом случае он представляется на
первый взгляд принадлежащим лишь одной этой группе.
В современном немецком языке общий член обычно включается
в первую группу. В подобных случаях имеются большие, чем
где бы то ни было, основания к тому, чтобы усматривать вос-
полнение общего члена в последующих группах. В древне-
верхненемецком и средневерхненемецком общий член вклю-
чался нередко и во вторую группу: zi hellu sint gifiarit joh thie
andere gikerit (Отфрид); mage und mine man «мои родственники
и мои вассалы». Примеры из нов.-в.-нем.: nicht Sonne, Mond
und Sternenschein, mir glanzte nur mein Kind (Бюргер); es bell’
und wiite, wie der Hund auch immer will (Генрих Альберт,
«Arien»); mir sind das Reich und untertan die Lande (Клопшток).
Ср. ит. il mar tranquillo e 1’aure era soave (Петрарка); non pur
per 1’aria gemiti e sospiri, ma volan braccia e spalle (Ариосто);
стар.-франц. Breton 1’ensaigne lor signor e li Romain crient la lor;
Др.-гр. oots pinuo; out’ ’Azo/Awvo; oojio; ашаг» ss (Еврипид). В таком
сочетании опять-таки нельзя усматривать восполнения. Существо
дела состоит здесь в том, что первая группа остается незакон-
ченной до того момента, пока не выражен общий член, который
затем одновременно завершает как первую, так и вторую
группу.
§ 220.	Очень часто общий член выполняет в различных на-
правлениях различные функции. Поскольку грамматическая
форма общего члена может быть определена только одной из
его функций, в таких случаях возникают несоответствия.
Стремление избежать подобных несоответствий, которые могут
быть устранены путем повторения общего члена, проявляется
в различных языках и в различные периоды в весьма разной
степени.
Наиболее терпимыми являются повсюду те случаи, где гла-
гол не согласован со словом, к которому он относится, в лице
(и числе). Ср. er hat mich eben so lieb wie du «он любит меня
так же, как ты»; du glaubst es, ich nicht «ты веришь в это,
375
я — нет»; sic rcisen morgen ab — ich auch «они уезжают завтра —
и я тоже». Но если общий член согласован со вторым из одно-
родных членов, то это уже ощущается нами, как отклонение от
нормы; ср. a’ko; ub и?(op, sycb Зе ohov ~'\id «сам он (пьет) воду,
я же пыо вино» (Демосфен); class ich im Vater und der Vater in
mir ist (Лютер); non socii in fide, non exercitus in officio mansit
(Ливий). В следующих примерах игнорируется различие во вре-
мени:	GjAOiGt 7.at tots ya’i v’jv sous'? (Фукидид); aXZa |isv ттрбтероу,
алла gs yr? Tzsipa Zsysr? «прежде одно, а теперь ты другое
пытаешься говорить» (Ксенофонт); в следующем примере не
принято во внимание ни различие во времени, ни различие
в наклонении: izeioTj об tots, i/li >т? Sst;ov (Демосфен). Довольно
обычны случаи, когда отсутствующий инфинитив должен быть
извлечен из глагола в личной форме: er hat gehandelt, wie er
musste «он действовал так, как он должен был (действовать)»;
еще свободнее в ср.-в.-нем. nach der min herze ie ranc und iemer
muoz; др.-гр. "irj /я/.з-w; ё/w, oltiai os xai too; ттоалох
(Платой). Более редки случаи, когда подобным же образом
должно быть извлечено причастие; ср. ср.-в.-нем. daz diu minne
dich vcrlcitet, als si manegen hat. В немецком языке порой одна
и та же форма функционирует и как инфинитив и как прича-
стие: ich habe es nicht und werde es nicht vergessen (Клопшток);
другие примеры см. у Andr. Spr., стр. 133. У Г. Сакса
читаем: zu ehren sein wir zu euch kumen, ein histori vns fiir genu-
men, хотя перфект от второго глагола следовало бы образо-
вать с помощью haben (подобное явление встречается довольно
часто).
В отношении имен подобные нарушения согласования в со-
временном немецком языке почти совершенно недопустимы.
В более раннем языке, однако, в особенности в XVI в., а от-
части и вплоть до XIX в. они были довольно часты. Для неко-
торых языков они весьма характерны. В следующих примерах
прилагательное согласуется только с ближайшим из двух одно-
родных существительных: aus meinem grossen Kummer und Trau-
rigkeit (Лютер); von eurer Saat und Weinbergen (Лютер); sein
sonstiger Ernst und Trockenheit (Гете); seiner gewohnlicheft Tro-
ckenheit und Ernst (Гете); zu Ihrem Gluck und Freude (Гете);
ohne weiteres Ufer noch Kiiste (Гете). Много примеров этого
рода приведено у Andr. Spr., стр. 127 и сл.; франц, un
homme ou une femme поуёе; ит. in publica utilita ed onore,
le cita ed i villagi magnifichi; исп. toda sa parentela у criados, la
multitud у dolor, los pensiamentos у memorias, un pabellon
о tienda; лат. urbcm ac portuni validum (Ливий). Несколько
предлогов, которые требуют различных падежей, могут упра-
влять одним и тем же словом, выраженным только один раз.
Беспрепятственно происходит это там, где соответствующие
падежные формы совпадают между собой по звучанию, напри-
мер mit und ohne Kost; но это возможно и при несовпадении
376
падежных форм, папример um und neben dem Hochallarc
«вокруг и рядом с главным алтарем» (Гете); durch und mittelst
der Sprache (Гердер); другие примеры см. у Andr. Spr.,
стр. 128.
Подобным же образом одна форма может служить выраже-
нием нескольких падежей, если она зависит от двух или боль-
шего числа глаголов; ср. лат. quod tactum est et ille adjunxit
(Цицерон); quae neque ego teneo neque sunt ejus generis
(Цицерон); нов.-в.-нем. was geschieht und ich nicht hindern
kann (Лессинг). Eine Dose, d i e er mit 80 Gulden bezahlt hatte
und nur 40 wert ware (Гете) '; womit tins fiir die Zukunft
der Himmel schmeicheln und bedrohen kann (Гете); bei dessen
Gebrauch wir ein an der mehr schmeicheln als verletzen
(Гете)1 2; leidlicher wer mir vnd het auch lieber das drey
oder vierteglich fieber (Г. Сакс); в следующем при-
мере общий член расположен между теми словами, к которым
он относится; vnd wissen nit jr widervart mag offt lang
haben nit mehr fug (Г. Сакс).
Встречаются даже такие сочетания, в которых слово, зави-
сящее от предлога, служит одновременно субъектом последую-
щего глагола: dan leszt ег uns fiirtragen schon das heilig euange-
lion durch sein heilige j un ger, deuten all christlich pre-
diger (Г. Сакс); von ritter Cainis ich lasz het lieb fraw
Gardeleye (Г. Сакс). Подобная свобода употребления распро-
страняется порой и на такого рода случаи, в которых, соб-
ственно, требовались бы формы, различные по звучанию. Так,
форма косвенного падежа оказывается в роли субъекта после-
дующего глагола. Соединение при этом может быть бессоюзным:
liess der bischoff die seinen fiber das her laufen, erstachen der
etlich (Вильтвольт фон Шаумбург, 1507); с постановкой общего
члена непосредственно между теми словами, к которым он от-
носится: ich war selb bei dieser Handlung, geschach e du warst
geborn (Г. Сакс). Соединение может осуществляться и с по-
мощью союза und, весьма часто в средневерхненемецком; ср. ez
mohte uns wol gelingen und braehten dir die frouwen; но также
и в нововерхненемецком; ср. ег setzte sich auf einen j e g 1 i-
chen unter ihnen und wurden alle voll des heiligen Geistes
(Лютер); den es krenke meinethalben und meinen ohren offen-
bare (Лютер); auch dem, der sie verfolgt, und fleht und
schenkt und schworet, wird kaum ein Blick gegonnt, und wird nur
halb gehoret (Лессинг). При соединении посредством wan «так
как»: that euch bedenken, wan wisset selber je gar wol
(Г. Сакс). Аномалии, о которой говорилось в § 219, может
сопутствовать отсутствие согласования; ср. belibe ich ane man bi
1 Ср. Andr. Spr.. стр. 129 и сл.
2 Ср. там же, стр. 133.
377
iu zwei jar oder driu, so ist min hcrre lihte lot und kument in sQ
grdze not (Гартман фон Луэ).
Примеры такого рода при конструкции w.wy с логиче-
ским подчинением приведены уже в § 97. В латинском языке
форма именительного падежа может замещать форму винитель-
ного: q и i fatetur... et... non timeo «который признает... и...
(которого) я не боюсь» (Цицерон); форма винительного падежа
может быть также замещена формой дательного: cu i fidem ha-
bent et bene rebus suis consulere arbitrantur «которому они дове-
ряют и (которого) считают хорошо заботящимся о их делах»
(Цицерон). Притяжательное местоимение может замещать
соответствующее личное местоимение: ja was ez ie din site
unde hast mir da mite gemachet manege swaere (Гартман фон
Ауэ); alsobald stunden seine Sclienkel und Knochel feste, sprang
auf (Лютер). Da в сочетании с наречием может замещать ука-
зательное местоимение: da mite so muczeget der muot und ist
dem libe ein michel guot (Готфрид Страсбургский).
Субъект последующего глагола может быть, наконец, обра-
зован сочетанием двух разнородных элементов предложения;
ср. dar vuorte s i in bi dor hant und sazen zuo einander nider
(Гартман фон Ауэ); do nam daz Constantinis wib ir
t о h t e r, die was herlich, unde batin Dietheriche (Ротер); wie
herzog Jason wardt verbrandt von Medea also genandt;
hetten doch vor viel Zeit vertrieben (Г. Сакс); so hertzlieb
von hertzlieb musz scheiden vnd gentzlich kein Hoffnung
mehr handt (Г. Сакс).
§ 221.	В главе XVI мы уже видели, что два основных поня-
тия могут быть соединены с помощью одного или нескольких
связующих членов, которые уточняют отношение между
этими понятиями как в случаях, когда это отношение является
одновременно психологическим и грамматическим, так и тогда,
когда оно является чисто психологическим и не совпадает
с грамматическим отношением. Наряду с этим нередко встре-
чаются обороты, которые обходятся без связующих членов; их
обычно рассматривают как эллиптические. Очень часто для
этого нет решительно никаких оснований. Если, например, вме-
сто Hectoris Andromache «Андромаха Гектора» и Caecilia Metelli
«Цецилия Метелла» можно было бы точнее сказать Andro-
mache uxor Hectoris «Андромаха жена Гектора» и Caecilia filia
Metelli «Цецилия дочь Метелла», то отсюда еще не следует, что
при более кратких выражениях слова uxor и filia должны
подразумеваться. Эти сочетания вполне объяснимы из общей
функции родительного падежа и без привлечения подобных слов.
Кто усматривает здесь эллипсис и хочет быть последователь-
ным, тот должен подобно грамматикам XVI века допускать
эллипсис при каждом употреблении родительного падежа.
Наряду с этим встречаются такие формы выражения, которые
с известным правом могут быть названы эллиптическими,
378
поскольку опи возникли иа основе более полных форм
выражения; это, впрочем, не дает основании к тому, чтобы
считать, что в них опущено какое-либо определенное
слово.
Обозначения направления первоначально сочетались, несо-
мненно, только с глаголами движения. Впоследствии их стали
употреблять и при глаголах со значением «готовиться, соби-
раться» и т. п.; ср. ср.-в.-нем. sich bereite von dem lande vil ma-
nic fitter stare (Песнь о Нибелунгах); wir suln ouch uns berei-
ten heim in miniu lant (там же); do soumte man den degenen von
dannen wafen und gewant (там же, C); die sich gegarwet haten
ze strite uf daz velt (Альфарт); do vazte sich der herzoge in des
kunigs hof «тут снарядился герцог, чтобы отправиться ко двору
короля» (Хроника императоров; подобные сочетания часто
встречаются в этом памятнике); др.-гр. epavspo; oixaos ттаразх-
eoa'6p.sw; «было ясно, что он собирается домой» (Ксенофонт);
подобным же образом ёхёХеиза^ ё~1 та 6zXa «они приказывали
(взяться) за оружие» (Ксенофонт) ’. Точно так же при ср.-в.-
нем. rumen: heiz inz rumen von dan (Гартман фон Ауэ); ich
rflme dir daz riche von hinnen vliihticliche (Рудольф фон Эмс).
Ср. далее др.-гр. sxXslzsim xvjv zoXtv si; ywpiov. Нет основании
полагать, что при подобных оборотах говорящий подразуме-
вает невыраженный инфинитив какого-либо определенного
глагола типа «идти», «приносить» и т. п. Психологический про-
цесс, лежащий в основе такого, например, оборота, как
zapaaxsodU^ai oixaSs «собираться домой», по-видимому, следую-
щий. Прежде всего в сознании говорящего возникают два
представления: представление о приготовлениях, сборах и пред-
ставление о месте, которое служит целью этих сборов; оба
представления непосредственно соединяются друг с другом как
психологическое подлежащее и психологическое сказуемое. По-
скольку же благодаря предложениям типа zope-kv-a». о1хаое«они
отправляются домой» или rapaoxsud^ovxai oixaos zopsisaftai «они
собираются отправиться домой» стало привычным выражать
цель в пространстве в определенной форме, эту форму исполь-
зуют и здесь. Таким образом, в данном случае взаимодей-
ствуют два фактора: с одной стороны, существовавшая еще до
возникновения каких-либо формальных элементов языка и по-
стоянно сохраняющаяся способность выражать отношение
между двумя понятиями как прямое, так и опосредствованное
другими понятиями путем соположения слов, обозначающих эти
1 Если такие сочетания становятся привычными, то может произойти
сдвиг в значении глагола; он будет все прочнее ассоциироваться с представле-
нием о движении в определенном направлении, пока оно не станет основным
в его значении. Так нов.-в.-нем. — schicken «посылать» первоначально озна-
чало «приготовлять», Reise «поездка, путешествие» первоначально «сборы, от-
правление в дорогу», auibrcclien «отправляться в путь» первоначально «сни-
маться (с лагеря)».
379
понятия; с другой стороны, аналогия с развитыми формами
выражения.
Такое же соотношение имеет место и в большом числе дру-
гих случаев. К ним принадлежат многие из тех форм выражения,
о которых шла речь в гл. VI, такие, например, как Scherz bei-
seite, wer da? «шутки в сторону, кто здесь?» и т. д. С тех пор
как в большинстве слов появились формальные элементы, их
значение всегда выявляется при использовании соположения
слов в качестве признака связи. Рассмотрим теперь некоторые
другие относящиеся сюда типы сочетаний, которые обычно счи-
таются эллиптическими.
Сюда же относятся и те случаи, когда слова, означающие
направление, употребляются при глаголах konnen «мочь», mo-
gen «желать», sollen «быть должным, быть обязанным», wol-
len «желать», durfen «мочь, иметь право», miissen «быть долж-
ным, быть вынужденным», lassen «заставлять, позволять»,
helfen «помогать», например ich mag nicht nach Hause «я не
хочу домой», ich lasse dich nicht fort «я тебя не отпущу». Такие
сочетания стали настолько привычными, что с точки зрения
современного языкового чутья они ни в каком смысле не могут
быть признаны эллиптическими. Обороты типа er ist weg, er ist
nach Rom следует понимать точно так же, как и ег ist in Rom,
иными словами, weg и nach Rom надо рассматривать как ска-
зуемые, a ist — как связку. Подобным же образом обстоит дело
и с ег ist von Rom, woher ist er?, woher hast du das? и т. д.
Сюда же следует отнести schreiben nach или von, sich wohin be-
miihen, herbei rufen, herbei wiinschen, herbei zaubern. Ср. с этим
менее привычные обороты типа ich freue mich nach Hause
(Гете), vielleicht finden Sie auf beiliegendem Blattchen etwas in
Ihre Sammlungen (Гете). Сюда же принадлежат такие латин-
ские выражения, как quando cogitas Romam? «когда ты намере-
ваешься в Рим?» (Цицерон), ipsest quem volui obviam (Терен-
ций), puto utrumque ad aquas (Цицерон).
Едва ли кто-нибудь будет усматривать в выражении ich
mochte dich nicht anders, als du bist эллипсис глагола haben
«иметь». Скорее можно было бы предположить, что здесь после
anders опущен глагол sein «быть»; однако если включить сюда
sein, то получится конструкция, чуждая немецкому языку.
Точно так же нет необходимости подразумевать глагол «быть»
и в лат. Strato physicum se voluit (Цицерон).
В латинском языке иногда встречается сочетание подлежа-
щего в именительном падеже с формой винительного падежа
без глагола: sus Minervam «свинья Минерву [учит]», fortes for-
tuna «судьба [помогает] храбрым», manus manum «рука руку
[моет]», dii meliora «[да принесут] боги лучшее!»; quae cum dixis-
set, Cotta finem (Цицерон); ego si litteras tuas (Цицерон); quid
tu mihi testis? Указать глагол, который следовало бы здесь
подразумевать, — не значит еще объяснить эти конструкции.
380
Существо дела состоит в следующем: два понятия соединены
здесь в форме именительного и винительного падежа потому,
что они относятся друг к другу так же, как подлежащее и допол-
нение в более полном предложении. Аналогичным образом надо
рассматривать и непосредственное соединение подлежащего
в именительном падеже с предложной конструкцией или наре-
чием; ср. itaque ad tempus ad Pisones omnes (Цицерон); haec
hactenus (впрочем, haec можно было бы здесь понимать и как
винительный падеж), an tu id melius? (Цицерон); ne quid
temere, ne quid crudeliter (Цицерон); таота ouv qt, gwo; (Пла-
тон). Аналогичные конструкции имеются и в немецком языке:
при оживленном описании событий нередко используются обо-
роты типа ich rasch hinaus «я быстро вон», ich hinterher «я сле-
дом» и т. п.; ср. der Graf nun so eilig zum Tore hinaus «теперь
граф поспешно за ворота» (Гете); der Sultan gleich dem Tone
nach «султан сейчас же вслед за звуком» (Виланд).
Порой мы наблюдаем непосредственное соединение прида-
точного предложения с главным там, где при более полном
выражении мысли требовалось бы связующее звено в виде дру-
гого придаточного предложения или члена предложения. Такой
способ связи может в свою очередь стать привычным, и в этом
случае всякое ощущение неполноты исчезает. Ср. wie viel wir
solche Erklarer haben, mogen die herrschenden Vorurteiler zeugen
«[о том], сколь много у нас таких толкователей, могут свидетель-
ствовать господствующие предрассудки» (Гердер); в этой
фразе явно ощущается отсутствие связующего слова da von
«о том»; wie Lavater sich hiebei benommen, sei nur ein Beispiel ge-
geben «приведем только один пример [того], как Лафатер себя
вел при этом» (Гете); dass ich Sie gestern vorbei liess, sind zwei
Ursachen «[тому], что я Вас вчера пропустил, имеются две при-
чины» (Гете); wie oft ich bei euch bin, werdet ihr vielleicht
ehestens ein Dokument zu Gesicht kriegen; und fragst du mich
nach diesen beiden Schatzen: der Lorbeer ist es und die Gunst
der Frauen (Гете); dass ichs dir gestehe, da ergriff ihn mein
Gemiit (Гете); besuche deine Briider, obs ihnen wohl gehe
(Лютер). Сюда же относятся такие обороты, как was das anbe-
trifft «что касается этого», was ich davon weiss «насколько мне
известно об этом» и т. п., аналогичные конструкции встре-
чаются в самых различных языках. Подобным же образом упо-
требляются инфинитивные обороты типа die Wahrheit zu sagen
«по правде говоря», es kurz zu sagen «короче говоря», um nur
eins anzufuhren «чтобы привести только один пример», um von
allem iibrigen zu schweigen «не говоря уже обо всем осталь-
ном»; далее, kurz «короче говоря», mit einem Worte «одним сло-
вом», gerade heraus «напрямик, без околичностей», beilaufig
«Между прочим», a propos «кстати, между прочим».
§ 222.	Восполнение из с и т у а ц и и имеет место в тех
случаях, когда определение употреблено без определяемого.
381
Сюда по могут быть отнесены такие выражения, как der Gute
в качестве обозначения любого доброго человека или das Gute
в качестве обозначения любой хорошей вещи, поскольку в них
ничего нс опущено; понятие лица, в данном случае лица муж-
ского пола, и понятие вещи выражены родом артикля. Здесь
может идти речь только о тех случаях, в которых имеет место
соотнесенность с каким-либо более специальным понятием;
ср. Rechte, Linke (Hand) «правая, левая (рука)»; calida, frigida
(aqua) «горячая, холодная (вода)»; alter, neuer, siisser, Burgun-
der, Champagner etc. dzoaxo; (Wein) «старое, молодое, сладкое,
бургундское, шампанское и т. д., несмешанное (вино)»; agnina,
caprina (саго) «овечье, козье (мясо)»; Appia (via) «Аппиева
(дорога)», strata (via) «мощеная (дорога)»; aestiva, hiberna
(castra) «летний, зимний (лагерь)»; natalis (dies) «(день)
рождения»; quarta, nona (hora) «четвертый, девятый (час)»;
-rti ’nxspaia, х^ (Tjjispa) «на следующий, на третий (день)»;
octingentesimo post Romam conditam (anno) «в восьмисотом
(году) после основания Рима»; decima (pars) «десятая (часть)»,
Tov.o; (7.6X770;) «Ионический (залив)»; Моизсхт; (xe/r/j) «музыкаль-
ное (искусство)»; др.-в.-нем. frenkisga (zunga) «франкский
(язык)». Против того, чтобы считать эти выражения эллипти-
ческими, нельзя особенно возражать. Надо только ясно пред-
ставлять себе, что подобное восполнение из ситуации, как мы
видели в гл. IV, происходит и во многих других случаях, в ко-
торых мы, однако, не усматриваем эллипсиса. Употребление
der Alte применительно к старому вину по существу вполне ана-
логично употреблению этого выражения применительно к ста-
рому человеку, если только речь идет не о любом старом
человеке, а о каком-то конкретном лице.
В приведенных случаях особое употребление прилагатель-
ного стало уже более или менее привычным. Чем более привыч-
ным оно является, тем менее необходимой становится ситуация.
Такие слова, как Alter, Neuer, будут поняты как относящиеся
к вину только в определенной обстановке, в винной лавке, на-
пример, и т. п. или же в том случае, если о вине уже шла речь
раньше, да и вообще эти названия обычны только в винодель-
ческих областях, но Champagner мы и без этих условий скорее
соотнесем с определенным сортом вина, чем с жителем Шам-
пани. Если ситуация не является уже необходимой для понима-
ния, то соответствующее слово надо рассматривать не как при-
лагательное, а как настоящее существительное; в этом случае
ни о каком эллипсисе не может быть и речи.
Такое же развитие проделали некоторые определения
в форме родительного падежа. Ср. лат. ad Martis, ad Dianae
(templum) «к (храму) Марса, к (храму) Дианы»; ex Apollodori
(libro) «из (книги) Аполлодора»; de Gracchi apud censores (ora-
tione) «о (речи) Гракха перед цензорами»; франц, la saint Pier-
re (fete) «(праздник) святого Петра». В немецком языке назва-
382
ния праздников Michaelis «(день) святого Михаила», .Iohannis
«Иванов (день)», Martini «Мартынов (день)» и т. д. названия
местностей St. Gallen, St. Georgen, St. Margen стали вполне
самостоятельными выражениями, их неполнота более не ощу-
щается, и поэтому они уже не воспринимаются как формы роди-
тельного падежа.
§ 223.	В описанных выше случаях значение одного из чле-
нов предложения частично дополнялось из ситуации. Бывает,
однако, и гак, что член предложения (психологическое подле-
жащее или психологическое сказуемое) целиком и полностью
восполняется из ситуации. Если, например, угрожающим топом
произнести keinen Schritt weiter «ни шагу дальше», то получит
выражение только психологическое сказуемое, в качестве под-
лежащего будет подразумеваться то лицо, к которому обращено
предостережение: винительный падеж психологического сказуе-
мого обусловлен здесь теми же причинами, что и в предложе-
ниях типа Cotta finem. То же самое относится к предложениям
типа guten Tag «добрый день», schonen Dank «большое спа-
сибо», herzlichen Gliickwiinsch «сердечные поздравления» и т. п.
Что касается таких предложений, как gliickliche Reise «счаст-
ливого пути», keine Umstande «[прошу] без церемоний», viel
Gluck «[желаю] много счастья» и т. п., то по звуковой форме
невозможно судить, выражен ли здесь винительный падеж.
В предложении типа manum de tabula «руку с доски» manum
можно понять как психологическое подлежащее, de tabula —
как психологическое сказуемое. Винительный падеж manum сви-
детельствует, однако, о том, что в свою очередь и к manum
имеется субъект, остающийся невыраженным, но присутствую-
щий в ситуации, и что отношение manum к нему мыслится как
отношение дополнения к подлежащему. Аналогичным образом
обстоит дело и с ultro istum a me «подальше его от меня, вон
его отсюда» (Плавт), ex ungue leonem =£$ 6уэ/шу Хеоута «по
когтю льва», malam illi pestem «злую ему чуму» (Цицерон)
и т. д. Сюда же можно отнести немецкие предложения типа
den Kopf in die Hohe «выше голову» и, пожалуй, также такие,
как Gewehr auf «на плечо!», Scherz beiseite «шутки в сторону»,
davon ein ander Mai mehr «об этом подробнее в другой раз»,
хотя звуковая форма здесь не содержит отличительных при-
знаков винительного падежа. Аналогичным образом могут быть
употреблены формы других падежей, предложные конструкции
и наречия, о чем свидетельствуют приведенные примеры; ср. еще
sed de hoc alio loco pluribus «но об этом подробнее в другом
месте» (Цицерон), de conjectura hactenus «о предположении
Довольно», nimis iracunde «слишком гневно».
В некоторых случаях из ситуации приходится извлекать
психологическое сказуемое; пониманию при этом могут способ-
ствовать интонация, мимика и жесты. Ср. выражения, содержа-
щие затаенную угрозу: ich will (dich) «я тебя», quos ego
383
«я вас!» (Вергилий). Сюда же относятся выражения удивления,
негодования, сожаления, которые состоят только из названия
лица, предмета или явления, вызывающего эти чувства. Сказуе-
мое подсказывается здесь главным образом интонацией. Ср.
формы именительного падежа: dieser Kerl «каков молодец!»,
diese Fiille «какое изобилие!», der Ungliickliche! «несчастный!»,
ich Armer «я бедняга!» и т. д.; далее, инфинитивные обороты
типа so lange zu schlafen «так долго спать!», so ein Schuft zu
sein «быть таким подлецом!»; лат. tantamne rem tarn negligenter
agere «таким ли делом заниматься столь беспечно!» (Терен-
ций), non puduisse verberare hominem senem «не стыдиться уда-
рить старого человека» (Теренций); Асе. с. Inf.: te nunc sic vexari,
sic jacere, idque fieri mea culpa (Цицерон); ср. Draeg., § 154, 3.
§ 224.	Подобным же образом можно объяснить обособлен-
ные предложения, имеющие форму зависимого пред-
ложения. Первоначально это либо психологические подле-
жащие либо психологические сказуемые, употребляемые без
второго главного члена, который остается невыраженным и
подсказывается ситуацией. Если их употребление становится
привычным, они могут постепенно получить характер самостоя-
тельных главных предложений. Первоначальными подлежа-
щими являются подобно приведенным выше также и такие вы-
ражения удивления и сожаления, которые вводятся союзом dass:
dass du gar nicht miide wirst! dass mir das begegnen muss! dass
dir auch so wenig zu helfen ist. Сюда же относятся условные
предложения, служащие выражением угрозы: wenn ег mir in
den Wurf kommt «попадись он только мне», ertappe ich ihn
nur «если я его только поймаю», лат. verbum si adderis «если
добавишь хоть слово» (Теренций), а также условные предло-
жения, выражающие желание: ware ich erst da! «будь я там!»;
wenn er doch kame «приди он только!» Ср. еще условные пред-
ложения, к которым говорящий не может подобрать завершаю-
щего главного предложения: wenn du noch nicht iiberzeugt bist
«ну, если ты все еще не убежден!»; wenn er aber nicht kommt
«если уж он не придет»; лат. si quidem istuc impune habueris
«уж если это пройдет для тебя безнаказанным» (Теренций).
Ср., далее, условные предложения, отклоняющие такое утверж-
дение или требование, которое основано на незнании истинного
положения вещей: wenn du in mein Herz sehen konntest «если
бы ты только мог заглянуть мне в сердце»; wenn du wiisstest,
wie leid es mir tut «если бы ты знал, как я жалею об этом».
Сказуемыми по своему происхождению, а по грамматической
форме дополнениями являются предложения со значением же-
лания и побуждения, вводимые dass: dass ich doch dabei sein
konnte; ср.-в.-нем. daz si schiere got gehoene; франц, que j’aille
a son secours ou que je meure; ит. che tu sia maledetto; подобные
обороты встречаются во всех романских языках.
ГЛАВА XIX
ПРОИСХОЖДЕНИЕ СЛОВООБРАЗОВАНИЯ
И СЛОВОИЗМЕНЕНИЯ
§ 225.	О том, как в области словообразования и словоизме-
нения возникают новые формы под действием аналогии, гово-
рилось уже неоднократно. Теперь мы должны рассмотреть,
каким путем здесь возникали первоначальные образования, не
обязанные своим происхождением действию аналогии. В про-
тивоположность простейшим синтаксическим соединениям они
не являются чем-то первичным, а представляют собой резуль-
тат длительного процесса развития. По моему мнению, суще-
ствует только три средства, с помощью которых из отдельных,
внутренне никак не связанных слов, образуются этимологиче-
ские группы. Одно из них заключается в звуковой дифферен-
циации, за которой следует дифференциация значения. В каче-
стве примера здесь можно было бы привести выделение импер-
фекта и аориста из одной парадигмы в индоевропейском языке
(ср. § 179) *. Подобные дифференциации, по всей вероятности,
были возможны и на начальных этапах развития языка. Од-
нако в большинстве случаев, доступных нашему наблюдению,
они не приводят к образованию групп, поскольку ощущение
взаимосвязанности форм, как правило, исчезает; образование
же параллельных групп, как в приведенном случае, встречается
еще реже. Второе средство заключается в совпадении конвер-
гирующего развития значения с конвергирующим * развитием
звучания (ср. suchen «искать, домогаться» — Sucht «болезнь,
страсть, стремление к чему-либо»), о чем уже говорилось
в § 150. Совершенно очевидно, что подобный процесс возможен
лишь в единичных случаях. Поэтому единственным нормаль-
ным способом возникновения формальных элементов в языке
является лишь третий способ — словосложение.
1 Совершенно иной процесс, хотя и приводящий к тому же результату, мы
наблюдаем в тех случаях, когда вторичное звуковое различие вследствие
утраты прочих отличительных черт становится единственным признаком функ-
ционального различия, как, например, в англ, foot «нога» — feet «ноги», tooth
«зуб» —teeth «зубы», man «человек» — men «люди». Относительно подобных
форм, встречающихся в древнейших памятниках, очень часто невозможно ре-
шить, в результате какого из этих двух процессов они возникли.
25 Зак. 606. Г. Пауль	385
§ 226.	У нас имеются широкие возможности наблюдать, как
возникает сложение слов1. В индоевропейских языках следует
различать два слоя сложных слов: более ранний, который со-
стоит из слов, либо непосредственно восходящих к праязыку,
либо возникших по аналогии с праязыковыми образцами, и
более поздний, который сформировался независимо от этих
образцов на почве отдельных языков и широко представлен
в современных языках. Образование сложных слов второго
типа нередко происходит на наших глазах, в его основе всегда
лежит синтаксическое сочетание первоначально самостоятель-
ных элементов. Такое сочетание может быть образовано са-
мыми различными элементами. Так, сложные слова возникают
из сочетания формы родительного падежа с управляющим су-
ществительным; ср. нов.-в.-нем. Hungersnot, Hasenfuss, Freuden-
fest, Kindergarten, франц, lundi (из lunae dies), Thionville (из
Theodonis villa), connetable (из comes stabuli), Montfaucon (из
mons falconis), Bourg-la-Reine, лат. paterfamilias, legislator, ple-
biscitum; из сочетания атрибутивного прилагательного с суще-
ствительным; ср. нов.-в.-нем. Edelmann (в ср.-в.-нем. еще edel
man, род. п. edeles mannes), Altmeister, Hochmut, Schonbrunn,
Oberhand, Liebermeister, Liebeskind, Morgenrot; франц, demi-
cerci e, double-feuille, faux-marche, haute-justice, grand-mere, pe-
tite-fille, belles-lettres, cent-gardes, bonjour, prudhomme, prin-
temps, Belfort, Longueville, amour-propre, garde-nationale, ferblanc,
vinaigre, Villeneuve, Rochefort, Aigues-Mortes; лат. res-
publica, jusjurandum; далее нов.-в.-нем. einmal, jenseits (ср.-в.-
нем. jensit), einigermassen, mittlerweile, франц, encore (из hanc
horam), fierement (из fera mente), autrefois, autrepart, toujours,
longtemps; лат. hodie, magnopere, reipsa; из аппозитивного со-
четания двух существительных, ср. нов.-в.-нем. Christkind, Gott-
mensch, Furstbischof, Prinz-Regent, Herrgott, Baseband, франц,
maitre — tailleur, maitre-gar^on, cardinal-ministre, Dampierre (из
dominus Petrus), Damrnarie (из domina Maria), стар.-франц.
damedeus (из dominus deus); из сочинительного сочетания двух
существительных; в нов.-в.-нем. такие сложные слова встре-
чаются только среди географических названий, обозначающих
объединение двух стран, как, например, Schleswig-Holstein,
Ostreich-Ungarn; из аппозитивного или копулятивного сочета-
ния двух прилагательных или же из сочетания наречия с при-
1 Ср. L. Т о b 1 е г, Ubcr die Wortzusammensetzung, Berlin, 1868; Н. Jacobi,
Kornpositum und Nebensatz, Bonn. 1897; O. Dittrich, Ubcr Worlzusainnien-
setzung auf Grund der neufranzosischen Schriftsprache (Zschr. f. roman. Phi-
lol., 22, 305. 441. 23, 288. 24, 465. 29, 129. 257; с многочисленными библиогра-
фическими указаниями); Brugmann, Uber das Wescn der sogenannten
Wortzusammensetzung (Ber. d. philol.-historischen Cl. d. Sachs. Gesellsch. d.
Wissensch. 1900, 359). Paul, Das Wescn der Wortzusammensetzung (IF 14,
251); Brugmann, Die Wortzusammensetzung in den idg. Sprachen (там же,
18, 59, 127); Neckel, F.xozcntrische Komposition, IF 19, 249; L e s k i e n, IF 23.
204 и Pollak, там же, 30, 55 и Zf. d. G. 59, 1059.
386
лагатсльным, что далеко не всегда можно четко разграничить;
ср. нов.-в.-нем. rotgelb, bittersuss, altenglisch, niederdeutsch,
hellgriin, hochfein, gutgesinnt, wohlgesinnt, франц, bis-blanc,
aigre-doux, sourd-muet, bienheureux, malcontent; из сочетания
двух числительных; ср. нов.-в.-нем. fdnfzehn, лат. quindecim; из
сочетания прилагательного с зависимой от него падежной фор-
мой; ср. нов.-в.-нем. ausdrucksvoll, sorgenfrei, rechtskraftig,
лат. jurisconsultus, jurisperitus, verisimilis; из сочетания двух
местоимений или артикля с местоимением; ср. нов.-в.-нем.
derselbe, derjene (теперь только в производном слове derjenige),
франц. quelque (из quale quid), autant (из alterum
tantum), lequel; из сочетания наречия или союза с ме-
стоимением; ср. нов.-в.-нем. jeder (из ie-weder), kein (из nih-
ein), франц, celle (из ессе illam), ceci (из ессе istum hie), лат.
quisque, quicunque, hie, nullus; из сочетания двух частиц; ср.
нов.-в.-нем. daher, darum, hintan, fortan, voraus, wiederum, ent-
gegen, immer; франц, jamais, ainsi (из aeque sic), avant (из
ab ante), derriere (из de retro), dont (из de unde), ensemble
(из in simul), encontre; лат. desuper, perinde, sicut, unquam,
etiam; из сочетания предлога с зависимой от него падежной
формой; ср. нов.-в.-нем. anstatt, zunichte, zufrieden, vorhanden,
inzwischen, entzwei, франц, contremont, partout, endroit, alors
(из ad illam horam), sur-le-champ, environ, adieu, affaire, sans-
culotte, лат. invicem, obviam, illico (= in loco), denuo (= de
novo), idcirco, quamobrem; из сочетания наречия с глаголом;
ср. нов.-в.-нем. auffahren, hinbringen, herstellen, heimsuchen,
misslingen, vollfiihren, франц, malmener, maltraiter, meconnaitre,
bistourner, лат. benedicere, maledicere; из сочетания падежной
формы с управляющим глаголом; ср. нов.-в.нем. achtgeben,
wahrnehmen (др.-в.-нем. wara сущ. ж. р.), wahrsagen, lobsingen,
handlangen, hochachten, preisgeben, франц, maintenir, colporter,
bouleverser, лат. animadvertere, venum dare — venundare — ven-
dere, crucifigere, usuvenire, manumittere, referre. В сложное слово
могут таким же образом объединяться н-е только два члена, но и
большее их число *; ср. нов.-в.-нем. einundzwanzig, einundder-
selbe, лат. decedocto (= decern et octo, ср. С о г s s e n, Aus-
sprache des Lat., изд. 2, II, стр 886); фрапц. tour-a-tour, tete-a-tete,
vis-a-vis, aide-de-camp, trait-d’union, garde-du-corps, Langue-doc,
belle-a-voir, pot-au-feu, Fierabras, arc-en-ciel, Chalons-sur-Marne,
лат. duodeviginti, нов.-в.нем. Brautinhaaren (цветок), лат. plus-
quamperfectum; нов.-в.-нем. nichtsdestowcniger, ит. nondimeno.
Встречаются также сложные слова, возникшие из придаточ-
ного предложения; ср. ср.-в.-нем. enwaere, превратившееся в ре-
зультате стяжения в niur и т. д. = нов.-в.-нем. nur, ит. avvegna
(из adveniat), avvegnache, chicchessia, лат. quilibet «который
1 Сюда, разумеется, не следует относить такие образования, которые воз-
никли путем соединения сложного слона с каким-либо другим словом.
25*	387
угодно, каждый, любой», quamvis «как угодно, сколько бы ни,
как бы ни», quantumvis «сколько угодно, сколько бы ни, хотя»,
quamlibet «как угодно, как бы ни», ubivis «где угодно, везде».
В сложные слова превращаются и такие предложения, которые
по форме являются независимыми, но употребляются как логи-
чески подчиненные, например вводные предложения; ср. нов.-
в.-нем. weissgott, ср.-в.-нем. neizwas «что-то, нечто [букв, не
знаю что]» = англ.-сакс, nat Ь\¥ае( = лат. nescio quid = франц,
je ne sais quoi, ср.-в.-нем. deiswar «право, воистину» (= daz
ist war «это истинно»), франц, peut-etre, piega, naguere, лат. licet,
ilicet, videlicet, scilicet, forsitan, исп. quiza «возможно, пожалуй
[собств. кто знает]». Далее, предложения могут превращаться
в сложные слова благодаря переносному употреблению; чаще
всего это происходит с повелительными предложениями; ср.
нов.-в.-нем. Fiirchtegott «черт», Taugenichts «бездельник, не-
годник», Storenfried «нарушитель спокойствия», Geratewohl
(aufs ~ «наудачу, наугад»), Vergissmeinnicht «незабудка», Gott-
seibeiuns «черт, дьявол», франц, baisemain «целование руки»,
passe-partout «отмычка», rendez-vous «свидание», нов.-лат. fac-
simile «факсимиле», notabene «примечание, отметка», vademe-
cum «путеводитель», nolimetangere «недотрога»; нов.-в.-нем.
Jelangerjelieber «каприфоль [растение]». Реже встречаются слу-
чаи, когда сложным словом становится подлинное предложе-
ние, сохраняющее свою самостоятельность. Ибо сущность пред-
ложения состоит в том, что оно обозначает самый акт соедине-
ния нескольких членов, тогда как сущность сложного слова
заключается, по-видимому, в том, что оно обозначает соедине-
ние членов как законченный результат. Тем не менее сложные
слова, являющиеся застывшими предложениями, встречаются
в самых различных языках; они представлены, в частности,
в индоевропейских и семитских глагольных формах.
§ 227.	Переход от синтаксического сочетания к сложному
слову является столь постепенным, что между ними нельзя
провести четкой грани. Это обнаруживается уже в колебаниях
орфографии современных языков относительно слитного или
раздельного написания многих сложных образований; такие
колебания привели в некоторых случаях к промежуточному
способу написания с использованием тире. В английском языке
раздельное написание очень часто встречается там, где в дру-
гих письменных языках обязательным является слитное напи-
сание. В средневерхненемецком даже те сложные слова, кото-
рые образованы по индоевропейскому типу, очень часто писа-
лись раздельно.
Относительность различия между сложным словом и груп-
пой слов может быть основана лишь на том, что причина, вы-
зывающая это различие, проявляется с разной степенью интен-
сивности. Написание создает впечатление, будто различие ме-
жду сложным словом и словосочетанием заключено в том, что
388
члены сложного слова при произнесении теснее примыкают
друг к другу, чем члены словосочетания. Это впечатление яв-
ляется, однако, ошибочным. Такие сочетания, как сочетание
артикля с существительным, предлога с существительным, су-
ществительного с атрибутивными прилагательными или с зави-
симой формой родительного падежа, характеризуются такой
же непрерывностью, как и отдельное слово. Различие между
сложным словом и словосочетанием усматривали также в уда-
рении. Действительно, единство слова создается благодаря
тому, что один из элементов слова, на который падает главное
ударение, доминирует над всеми прочими элементами, в той
или иной мере ему подчиненными. Этим же, однако, характе-
ризуется единство предложения, единство любой части пред-
ложения, состоящей из нескольких слов и вообще единство любой
группы тесно взаимосвязанных между собой слов. На самостоя-
тельное слово очень часто падает столь же слабое ударение, как
и на менее значимый компонент сложного слова. В сочетании
durch Liebe на durch падает ударение не более сильное, чем то,
которое падает на него в слове durchtrieben; то же самое можно
сказать относительно zu в сочетании zu Bett и в слове zufrieden,
относительно Негг в сочетании Herr Schulze и в сложном слове
Hausherr. Далеко не для всех случаев будет правильным усма-
тривать различие между сложным словом и словосочетанием
в том, что в сложном слове место ударения остается всегда не-
изменным, тогда как в словосочетании оно может меняться.
Мы говорим Нёгг Schulze и Frau Schulze, когда противопостав-
ляем одно сочетание другому, но ведь точно таким же обра-
зом мы можем противопоставить друг другу сложные слова
Hausherr и Hausfrau. Нет необходимости в том, чтобы под
главным ударением непременно оказывался какой-либо опреде-
ленный элемент образующегося сложного слова; место глав-
ного ударения может быть различным. Только в тех случаях,
когда новое сложное слово образуется в соответствии с каким-
либо имеющимся образцом, главное ударение в этом слове
должно падать на определенный его элемент. Так, например,
для того чтобы сложное слово Rindsbraten или Rinderbraten
«жаркое из говядины» могло быть воспринято как параллель-
ное сложному слову Rindfleisch «говядина», под главным уда-
рением в этом слове должен был оказаться первый его эле-
мент— форма родительного падежа. Но там, где возникающее
сложное слово не подпадает под действие аналогии со сто-
роны сложившегося типа образования, определенное место
Ударения не является обязательным. Так, например, в немец-
ком языке более сильное ударение, падающее на второй эле-
мент, нс служит в этом случае препятствием для образования
именного сложного слова.
§ 228.	Вообще различие между сложным словом и груп-
пой слов, объединенной главным ударением, заключается не д
ЗЬ9
физиологических, а в чисто психологических моментах. Предпо-
сылкой для возникновения сложного слова, которая, впрочем,
также не является абсолютно необходимой (во всяком случае,
по отношению к сложным словам, представляющим собой за-
стывшие предложения), служит то обстоятельство, что лежа-
щее в основе сложного слова словосочетание может быть вос-
принято как выражение единого понятия. Такое восприятие
возможно только тогда, когда по крайней мере определяющий
элемент в этом сочетании употребляется не в конкретном, ин-
дивидуализированном, а в обобщенном значении. Так hatishal-
ten «хозяйничать» мы воспринимаем теперь как сложное слово,
но выражение das Haus verwalten «управлять домом», употреб-
ленное по отношению к определенному отдельному дому, не
обладает вовсе какими-либо свойствами сложного слова.
Было бы неправильно утверждать, что слиянию здесь препят-
ствует наличие артикля, точно так же обстояло бы дело и
в языке, которому не свойственно употребление артикля. Не-
мецкое dar первоначально означало «туда» и служило указа-
нием на какое-то конкретное место; в этом значении dar не
могло сливаться с глаголом. В современном немецком darbie-
ten «предлагать, преподносить», darbringen «подносить» и т. д.
dar уже не указывает на определенное место, а лишь подчерки-
вает направленность действия. Точно так же и форма родитель-
ного падежа сливается с последующим существительным лишь
в том случае, если она употреблена в обобщенном значении;
ср. Mannes Mut (Mannesmut) в противоположность des (dieses)
Mannes Mut. Исключением, а по существу лишь кажущимся исклю-
чением, являются имена собственные (ср. Karlsbad, Karlsruhe
и т. д.), которые по своей природе служат для обозначения еди-
ничного. Сложные слова, в состав которых они входят, представ-
ляют собой опять-таки имена собственные (название местностей).
§ 229.	Однако далеко не все сложные образования, кото-
рые являются выражениями единого понятия и которые могут
быть заменены либо в том же языке, либо при переводе на
другой язык одним словом, воспринимаются нами как сложные
слова и пишутся слитно; ср., например, Verzicht leisten (= ver-
zichten) «отказываться, отрекаться», Halt machen «останавли-
ваться», Massregeln ergreifen «принимать меры», in Angriff neh-
men «браться за что-либо», in Aussicht stellen «обнадеживать»,
in die Hand nehmen «взять в [свои] руки», vor Augen haben «не
выпускать из поля зрения» и многие другие.
Как правило, требуется еще одно условие, являющееся по
существу решающим для возникновения сложного слова. Не-
обходимо, чтобы сочетание в целом было каким-то образом
обособлено по отношению к тем элементам, из которых оно
состоит. Общезначимого определения той степени обособления,
которая необходима для слияния элементов в сложное слово,
сформулировать невозможно.
390
Здесь встречаются все те виды обособления, о которых
говорилось выше. Сочетание в целом может подвергнуться
такому изменению со стороны значения или звуковой формы,
которое не затрагивает отдельные части этого сочетания в их
самостоятельном употреблении, и, наоборот, отдельные части
могут проделать такое развитие, которое пе затрагивает соче-
тания в целом; отдельные части могут перестать употребляться
самостоятельно, сохраняясь лишь в составе сочетания; наконец,
тот или иной способ соединения слов может потерять свою
продуктивность и сохраниться только в определенном устой-
чивом сочетании.
Любого из этих видов обособления достаточно для пре-
вращения синтаксического сочетания в сложное слово. Но да-
леко не всякий составной член предложения рассматривается
как сложное слово, подвергшееся такому обособлению. Именно
этим соединениям, не являющимся еще сложными словами,
следует уделить особое внимание, если мы хотим наблюдать
начальный этап процесса, ведущего к слиянию элементов
в одно слово.
Началом обособления обычно1 служит то обстоятельство,
что синтаксическое сочетание получает такое значение, кото-
рое не совпадает полностью с суммой значений составляющих
его элементов. Об этом процессе говорилось уже в § 73. Он
способствует тому, что в сознании более не происходит четкого
выделения отдельных элементов сочетания Тем самым затем-
няется и способ соединения этих элементов, что служит толч-
ком к синтаксическому обособлению, с которым связано обо-
собление формальное. Если же начало положено, то возникает
возможность и для дальнейшего развития обособления.
Что касается синтаксического обособления, то мы должны
различать два случая. Обособление может затрагивать лишь
отношение компонентов сложного слова друг к другу (напри-
мер, в Hungersnot, Edelmann), но и сочетание в целом может
быть обособлено по отношению к прочим составным частям
предложения. В последнем случае всегда возникает неизменяе-
мое слово, ср. keineswegs «ничуть, отнюдь не», gewissermassen
«до некоторой степени», jederzeit «во всякое время, всегда»,
alldieweil «так как, потому что», zurecht bringen «приводить
1 Нельзя, однако, согласиться с мнением Дитриха, указ, соч., которое раз-
деляет и Бругман, что так происходит всегда. Дитрих полагает, что для пре-
вращения синтаксического соединения в сложное слово достаточно сдвига
в значении. Поэтому он рассматривает, например, франц, epine blanche, che-
niin de fer как сложные слова. Это, конечно, имеет известное основание. Од-
нако, не говоря уже о том, что тем самым мы вступаем в противоречие с язы-
ковым употреблением, в этом случае потребовался бы особый термин лзя
тех соединений, элементы которых в результате бозее интенсивного, главным
образом синтаксического обособления спаяны между собой прочнее. Кроме
Того, следовало бы принять во внимание и те случаи, в которых значение пе
образует исходного момента для слияния элементов.
391
в порядок»], abhanden [— kommen «пропадать»], iiborhaupt «во-
обще», vorwcg «вперед, прямо», allzumal «все вместе»; лат.
magnopcre «весьма, очень», quare «почему, поэтому», quomodo
«каким образом, как», hoclie «сегодня», ad mod urn «очень,
весьма», interea «между тем», idcirco «ввиду этого, поэтому»,
quapropter «почему, поэтому», quamobrem «по какой причине»;
франц, toujours «всегда», toutefois «все-таки, однако», encore
«еще, сверх того» (=hanc horam), malgre «несмотря на»
(= malum gratum), amont «верховье реки», environ «около,
приблизительно», parmi «между, среди», pourtant «однако, все-
таки», cependant «однако, между тем», tout-a-coup «вдруг». Та-
кие сложные слова могут вновь стать изменяемыми лишь бла-
годаря вторичному развитию, например zufrieden «довольный»,
debonnaire «добродушный» (=de bonne air). В тех случаях,
когда обособление не нарушает изменяемости слов, слиянию
элементов может препятствовать наличие изменяемого слова
внутри словосочетания, например das rote Meer, mare rubrum
«Красное море». Здесь благодаря склонению des roten Meeres,
maris rubri и т. д. отчетливо выступает самостоятельность от-
дельных элементов. Полное слияние возможно лишь в ходе
дальнейшего развития, оно достигается путем застывания од-
ной из падежных форм (как правило, формы им. п. ед. числа)
в результате затемнения ее первоначальной функции — про-
цесс, о котором говорилось в § 164.
Как мы уже видели в § 163, от сложного слова возможны
такие же производные образования, что и от простого слова
общей с ним категории. Теперь мы видим, что от словосоче-
тания, которое обычно еще не рассматривается как сложное
слово, могут быть образованы производные слова точно так
же, как они образовывались бы от простого слова; мы видим,
что такое сочетание, подобно простому слову, в соответствии
с имеющимися образцами может стать компонентом сложного
слова. Отсюда мы должны сделать вывод, что эти сочетания
воспринимаются языковым чутьем как единства, что они, та-
ким образом, уже значительно продвинулись на пути своего
превращения в сложные слова.
§ 230.	Копулятивные сочетания могут стать выраже-
нием единого понятия, во-первых, в тех случаях, когда соеди-
няемые элементы являются синонимами, отображающими одно
и то же явление с разных точек зрения; ср. Art und Weise
«способ, манера», Grund und Boden «земля, земельное владе-
ние», Wind und Wetter «непогода, ненастье», Weg und Steg
[auf Weg und Steg «везде, повсюду»], Sack und Pack «пожитки,
скарб», Handel und Wandel «суета жизни, мирская суета»,
Schimpf und Schande «стыд и срам», hangen und bangen [•— in
schwebender Pein «метаться в страхе и тоске»], Tun und Treiben
«образ жизни, поведение», leben und weben in etw. «всем
существом быть преданным чему-либо»], schallen und walten
392
«хозяйничать», wie сг leibt und lebt «таков, каков он есть»,
frank und frei «прямо, откровенно», weit und breit «везде и
всюду», hoch und teuer [~ versprechen «торжественно обе-
щать»], angst und bange «страшно, жутко», ganz und gar
«совсем, полностью», drauf und dran [—- sein «намереваться, гото-
виться»], nie und nimmer «никогда и ни при каких обстоятель-
ствах»; во-вторых, тогда, когда соединяемые элементы яв-
ляются антонимами, взаимно дополняющими друг друга; ср.
Stadt und Land [— bereisen «объехать всю страну, везде побы-
вать»], Himmel und Hoile in Bewegung setzen «пустить в ход
все средства»], Soil und Haben «дебет и кредит», Wohl und Wehe
«радости и горести», alt und jung «стар и млад, все», gross und
klein «все без исключения, от мала до велика», arm und reich
«все и каждый», dick und diinn [durch — gehen «действовать на-
пролом»], Lieb und Leid [in ~ «и в радости и в горе»], Tun und
Lassen «образ жизни, поведение», dieser und jener «какой-ни-
будь, любой», einer und der andere «кто-нибудь, какой-нибудь»,
dies und das «то да се, кое-что», ab und an «от времени до вре-
мени», ab und zu «иногда, по временам», auf und ab «взад и
вперед», cin und aus [ег geht hier~ «он здесь часто бывает»],
fiir und wider «за и против», hin und her «туда и сюда, взад
и вперед», hin und wieder «иногда, по временам», driiber und
drunter [es geht alles — «все идет кувырком»], hiiben und driiben
«и там и здесь», hie und da «там и сям», dann und wann «по-
рою, изредка». Сюда же можно отнести и разного рода дру-
гие копулятивные сочетания; ср. Haus und Hof [~ verlassen
«покинуть, бросить все (что имеешь)]», Weib und Kind «жена
и дети, семья», Kind und Kegel [mit ~ «со всей семьей, со всеми
домочадцами»], Mann und Maus [mit ~ «всем домом, со всем
семейством»]. Оба члена копулятивного сочетания могут быть
выражены одним и тем же словом; ср. durch und durch «на-
сквозь, совершенно», fiir und fiir «постоянно, вечно», nach und
nach «мало-помалу, постепенно», uber und uber «чересчур,
слишком», wieder und wieder «снова и снова», fort und fort
«всегда, вечно», der und der «такой-то». В последнем случае
оба члена тем не менее противостоят друг другу. Некоторые
из этих сочетаний уже в значительной степени обособлены.
Критерием того, что копулятивное сочетание, образованное
двумя существительными, воспринимается как единство, может
служить тот факт, что определение, общее для обоих членов,
не повторяется дважды, а согласуется либо только с первым
членом1; ср. dieses Herz und Sinn (Гете); nach meinem Kopfe
und Art (Гете); durch meinen Rat und Tat (Шредер), либо,
что еще убедительнее, только со вторым членом; ср. durch
meinen trewen hilff und rat (Г. Сакс); mit allem mobilen Hab’
1 В более раппем языке такое согласование встречалось, правда, и при
Менее тесной связи.
393
und Gut (Гете). Своеобразную ассимиляцию рода и склонения
наблюдаем мы в следующем выражении: seines I labs und
(seines) Guts (Песталоцци). Другим, еще чаще встречающимся
критерием служит неизменяемость первого члена. Отдельные
слова из приведенных выше сочетаний сами по себе являются
склоняемыми, но в составе сочетания они обычно не употреб-
ляются в таких формах, которые бы напоминали об их само-
стоятельности, нельзя, например, сказать: mit Sackc und Раске
пли Grundes und Bodens. Если же падежное окончание и по-
является, то только у второго члена, например des zu Abdera
gehorigen Grund und Bodens (Виланд). Ср., далее, mit Gefahr
Leib und Lebens (Гриммсльсхаузен), von Gott und Rechtswegen
(Ифланд), von tausend durchgeweinten Tag- und Nachten
(Гете); dem wenigen Glaube, Liebe und Hoffnung (Гете), dem
nimmcr golt noch geldts gebrach (Г. Сакс); сюда же можно
отнести и zur Erhaltung Treu und Glaubens (Мезер), так как
во всяком случае в слове Treu родительный падеж не выражен.
Неизменяемость первого члена можно часто наблюдать и при
соединении двух прилагательных; ср. die blank- und blossen
Widcrspriiche (Лессинг), gegen inn- und aussern Feind (Гете),
auf ein oder die andere Weise (Лессинг), mit mein und deinem
Wesen (Лессинг) *.
Неизменяемость первого члена и для современного языко-
вого употребления является необходимой в таком сочетании,
как einer schwarz- und weissen Fahne, schwarz- und weisse
Fahnen «черно-белые знамена», по смыслу отличном от
schwarze und weisse Fahnen «черные и белые знамена». Соче-
танию schwarz und weiss вполне аналогичны такие пишущиеся
слитно соединения, как einundzwanzig, einunddreissig и т. д.,
раньше они склонялись eines und zwanzig. К устойчивым соче-
таниям с неизменяемостью первого члена относятся, далее, all
und jeder, ein und alles. Слитно пишется сочетание einundder-
selbe, в котором первый член ein- иногда склоняется, иногда
остается неизменяемым. Др.-гр.	образовалось, по-
видимому, под влиянием старого индоевропейского типа слово-
сложения; вряд ли можно было бы как-либо иначе объяснить
первую часть этого слова хаХо-, представляющую собой форму
основы. Полное слияние осуществлялось бы, вероятно, чаще,
если бы этому не препятствовала копулятивная частица. Это
препятствие устраняется там, где эта частица в результате зву-
ковой редукции пе осознается более как таковая; ср., напри-
1 Неизменяемость первого члена не является, впрочем, несомненным кри-
терием того, что оба члена служат выражением единого понятия. Так, в ран-
нем нововерхпепемецком и еще у Гете она часто встречается и при обычном
соединении двух прилагательных; у Ганса Сакса можно встретить даже такое
сочетание, как weder mit boss noch guten Dingen. При соединении двух суще-
ствительных такая неизменяемость наблюдается реже; ср. von Thier vnd Alen-
schen (Г. Сакс), von merck vnd steten (Г. Сакс).
391
мер, нижненемецкое слово Ritensplit, образованное из форм
повелительного наклонения глаголов riten «рвать» и splii.cn
«расщеплять». Если соединительная частица отсутствует, слия-
ние элементов копулятивного сочетания осуществляется го-
раздо легче. Выражения schwarzrotgolden и Ostreich-Ungarn,
составные части которых логически соотносятся между собой
точно так же, как составные части в словосочетаниях schwarz
und weiss и Neapel und Sizilien, воспринимаются как подлинные
сложные слова. В ту эпоху развития индоевропейского языка,
когда еще не было словоизменения и копулятивных частиц
или использование этих языковых средств не было по край-
ней мере еще обязательным, образование сложных слов типа
dvandva происходило, естественно, очень легко.
§ 231.	Сочетание существительного с атрибу-
тивным, генитивным или каким-либо другим
определением может подвергнуться всем видам изменения
значения, о которых говорилось в гл. IV, причем таким обра-
зом, что существительное само по себе остается незатронутым
этими изменениями. Очень часто сочетание в целом получает
более полное, более определенное содержание, чем то, которое
вытекает из суммы значений составляющих его элементов.
Определение нередко выдвигает на первый план какой-либо
один отличительный признак, тогда как все прочие остаются
в тени. Затем могут произойти дальнейшие изменения, в ре-
зультате которых определение теряет свое прямое значение.
Так, в ботаническом языке viola odorata «фиалка душистая»
означает не фиалку с приятным запахом, а определенный вид
фиалок, характеризующийся, кроме аромата, еще и другими
признаками. Это же название можно применить и к засохшей
фиалке, не сохранившей и следов былого аромата, а равным
образом к еще не расцветшему растению. Франц, moyen age
«средневековье» означает эпоху, ограниченную определенными
историческими рамками, хотя из слова moyen самого по себе
такое ограничение отнюдь не вытекает. Титулы Geheimer Rat
«тайный советник» и Wirklicher Geheimer Rat «действительный
тайный советник» имеют определенное традиционное значение,
которое никак нельзя вывести из значения отдельно взятых
прилагательных geheim и wirklich. Ср., далее, gelbe Rube «мор-
ковь», weisse Riibe «репа», griiner Kohl «листовая капуста»,
weisser Kohl «белокочанная капуста», der heilige Geist «святой
дух», die heilige Schrift «священное писание», die schonen
Kunste «изящные искусства», gebrannte Mandeln «сахарный
миндаль», kaltes Blut «хладнокровие», der blaue Montag [blauen
Montag machen «прогуливать»], der grime Donnerstag «великий
четверток», der heilige Abend «рождественский сочельник», die
hohe Schule «высшая школа»; der Stein der Weisen «философ-
ский камень»; die Weisen aus dem Morgenlandc «волхвы
с востока». Приведенным синтаксическим сочетаниям вполне
395
аналогичны многие сложные слова, частично такие, образова-
ние которых можно проследить исторически: Schwarzwild «чер-
ная дичь», Weissbrot «белый хлеб», Diinnbier «слабое пиво»,
Rotdorn «боярышник», Sauerkraut «кислая капуста», Edelstein
«драгоценный камень», Haubenlerche «хохлатый жаворонок»,
Seidenraupe «шелковичный червь», Blumenkohl «цветная ка-
пуста», Bundesrat «союзный совет», arc-en-ciel «радуга»; ча-
стично такие, способ образования которых восходит к доисто-
рическому времени: Eisbar «белый медведь», Holzwurm «дре-
весный червь», Hirschkafer «жук-рогач», Steineiche «каменный
дуб». Нередко одно и то же понятие выражается в одном языке
с помощью сложного слова, а в другом с помощью словосо-
четания; ср. нем. Mittelalter и франц, moyen age «средневе-
ковье».
Особую группу этого большого разряда выражении обра-
зуют родовые названия географических объектов, превратив-
шиеся в сочетании с определением, которое само по себе также
может обладать общим значением, в имена собственные; ср. die
goldene Aue «Золотая долина», das rote Meer «Красное море»,
der schwarze See «Черное озеро», der breite Weg «Широкая до-
рога» (название улицы в Магдебурге и в других местностях),
die hohe Pforte «Высокие ворота» (название ворот в Магде-
бурге); die Inseln der Seligen «острова Блаженных», das Кар
der guten Hoffnung «мыс Доброй Надежды». Ср. с этим сложные
слова Hochburg, Schonbrunn, Kaltbad, Lindenau, Konigsfeld,
Hirschberg, Strassburg, Steinbach. Сюда же можно отнести те
случаи, когда определение, присоединенное к имени собствен-
ному как отличительная примета, превращается в составную
часть имени собственного, поскольку оно прочно ассоциируется
j сознании говорящих с определенной личностью или опреде-
ленной местностью; ср. Karl der Grosse — der Kahle — der
Kiihne — der Dicke, Ludwig der Fromme — der Heilige — das
Kind, Wilhelm der Eroberer; Davos Platz — Davos Dorfli; Basel
Land — Basel Stadt; Zell am See. Ср. с этим сложные слова
Althans, Kleinpaul; Gross-Basel — Klein-Basel, Oberfranken —
Unterfranken, Eichen-Barleben; Kirchzarten.
Переносное употребление слова осознается как таковое и
становится понятным как из контекста вообще (ср. § 59), так
и в особенности благодаря присоединению определения; ср. der
Lowe des Tages «герой дня», das Haupt der Verschworenen
«глава заговорщиков», die Nacht des Todes «ночь смерти», der
Abend des Lebens «вечер жизни», die Seele des Unternehmens
«душа предприятия». Это же достигается посредством опреде-
ляющего компонента сложного слова. Метафорические упо-
требления, недопустимые по отношению к простому слову,
оказываются возможными при наличии определяющего компо-
нента, так как благодаря ему сразу же становится понятным,
о чем идет речь. Ср. Neusilber «мельхиор», Katzengold «ко-
396
щачье золото (слюда золотистого вида)», Ziegenlamm «козле-
нок», Bienenkonigin «пчелиная матка», Bienenwolf «трутень»,
Ameisenlowe «мураволев», Apfelwein «яблочное вино», Namens-
vetter «тезка», Hirschkuh «лань», Heupferd «кузнечик», Seelowe
«морской лев», Buchweizen «гречиха», Erdapfel «картофель»,
Gallapfel «чернильный орешек», Augapfel «глазное яблоко»,
Zaunkonig «крапивник», Stiefelknecht «скамеечка для снимания
сапог», Milchbruder «молочный брат».
От этих случаев следует отличать такие, в которых слож-
ное слово имеет и свое прямое значение, переосмыслению же
подвергается не один из компонентов, а все соединение в целом:
Himmelsschliissel «первоцвет [букв, ключи царства небесного]»,
Hahnenfuss «лютик [букв, петушья нога]», Lowenmaul «львиный
зев [буквально и переносно, как название цветка]», Schwalben-
schwanz «цапфа [букв, ласточкин хвост]», Stiefmiitterchen «аню-
тины глазки [букв, мачеха]», Brummbar «ворчун, брюзга [букв,
медведь]».
Названия лиц по части тела, по какому-либо душевному
проявлению или по части одежды (ср. § 70) почти всегда вы-
ступают в виде словосочетания или сложного слова, так как
простые слова этого рода сами по себе не могут дать представ-
ления о характерных чертах того или иного лица и поэтому
непригодны для такого употребления.
Смысловое единство могут образовывать и такие синтакси-
ческие сочетания, составные части которых не примыкают друг
к другу. Сюда относятся, например, ап — Statt (ап Kindes
Statt, an meiner Statt), um — willen, ob — gleich (schon, wohl)
наряду c obgleich, франц, ne — pas, а также другие сочетания,
о которых частично будет речь в дальнейшем !.
§ 232.	Проследим, далее, как синтаксическое и формальное
обособление способствует слиянию определения с определяе-
мым в сложное слово.
Относительно слияния формы родительного падежа с управ-
ляющим существительным в немецком языке следует в первую
очередь отметить, что оно происходит только в том случае, когда
форма родительного падежа стоит впереди. Если форма родитель-
ного падежа стоит позади управляющего существительного, слия-
ние не может произойти, и прежде всего по той причине, что
в этом случае флексия оказывается внутри сочетания, благо-
даря чему у говорящего постоянно возникает ощущение само-
стоятельности элементов. По этой причине, например, в лат.
pater-familias элементы связаны между собой менее прочно, чем
в plebis-citum. При постановке формы родительного падежа
на первое место сочетание определения с определяемым
1 Бругман применяет по отношению к таким сочетаниям термин Distanz-
komposita, опираясь в данном случае па то понимание сложного слова, кото-
рое представлено в работах Дитриха.
397
напоминает подлинные сложные слова и в отношении уда-
рения (др.-в.-нем. tages sterro — tagosterro, а с другой сто-
роны, sterro des tages). Решающим моментом для слияния
является, однако, изменение синтаксической функции артикля.
Так как во многих случаях роль артикля свелась исключи-
тельно к роли падежного показателя, то артикль постепенно
стал обязательным при форме родительного падежа любого
нарицательного существительного, которое не сопровождается
атрибутивным прилагательным. Только отчетливо характеризо-
ванная форма родительного падежа ед. числа существительных
мужского и среднего рода сильного склонения выступает еще
иногда без артикля, главным образом в поговорках (Bieder-
manns Erbe) и в заглавиях (Schafers Klagelied, Geistes Gruss,
Wandrers Nachtlied и т. д.). В древневерхненемецком отсут-
ствие артикля было еще вполне обычным. Поскольку при по-
степенном отмирании конструкции некоторые сочетания без
артикля сохранялись по традиции, составляющие их элементы
слились между собой и образовали сложное слово. Слиянию
формы родительного падежа с определяемым существительным
особенно способствовал первоначально широко распространен-
ный, а впоследствии также вышедший из употребления способ
сочетания этих элементов, заключавшийся в том, что форма
родительного падежа, как в древнегреческом, помещалась ме-
жду артиклем и существительным, к которому артикль отно-
сится. Эта конструкция длительное время оставалась продук-
тивной в языке народного эпоса, правда, лишь при именах
собственных и родственных им словах; ср. в «Песни о Ни-
белунгах»: daz Gunlheres lant, daz Nibelunges swert, diu
Sivrides hant, daz Etzelen wip и т. д.; сочетания типа der gotes
haz, segen, diu gotes hant и т. д. в XIII в. были еще употреби-
тельными. В более раннее время подобным образом могла
вклиниваться форма родительного падежа любого существи-
тельного, сама при этом выступавшая без артикля; ср. ther
mannes sun «сын человека» (часто у Татиана), then hiuuiskes
fater (patremfamilias), там же, 44, 16 (с другой стороны, thes
h. fater 72,4, 147,8; fatere hiuuiskes 77,5), ein ediles man «чело-
век благородного происхождения», Отфрид IV, 35,1; аналогич-
ным образом форма родительного падежа вклинивается между
числительным и существительным в zwa dubono gimachun «две
пары голубей», Отфрид I, 14, 24. Поскольку непосредственное
примыкание артикля к существительному постепенно преврати-
лось в норму, подобные сочетания стали восприниматься язы-
ковым чутьем как единства. Со временем во многих случаях
к этому присоединилось еще и формальное обособление, по-
скольку в сложных словах сохранились старые формы род. п.
(Lindenblatt, Frauenkirche, Hahnenfuss, Schwanenhals, Gansele-
ber, Magdesprung, Nachtigall и т. д.). Формальное обособление
наступило также в результате того, что в односложных суще-
зав
ствительпых мужского и среднего рода как компонентах слож-
ных слов в большинстве случаев обобщились синкопированные
формы, а в этих же существительных как простых словах —
несинкопированные; ср. Hund stag, Landsmann, Schafskopf,
Windsbraut, с другой стороны, Hundes и т. д. (вместе с тем,
однако, Gotteshaus, Liebcskiimmer). Кроме того, форма роди-
тельного падежа в сложном слове очень часто совпадает по
звучанию с формой именительного падежа мн. числа, вслед-
ствие чего там, где этому способствует значение, она и вос-
принимается языковым чутьем как форма мн. числа; ср. Bie-
nenscliwarm, Rosenfarbe, Bildersaal, Apfelwein, Biirgermeister.
В последнем слове первый компонент совпадает по звучанию
и с именительным падежом ед. числа, а в Baierland, Pommer-
land (др.-в.-нем. Beiero lant) только с именительным падежом
ед. числа, поскольку во множественном числе склонение про-
стого слова изменилось.
Во французском языке древнейший слой сложных слов
с компонентом в форме родительного падежа восходит к ста-
рым латинским формам родительного падежа, употребляв-
шимся без предлога de. В старофранцузском такая конструк-
ция, по крайней мере при названиях лиц, была еще вполне
продуктивной, например la volonte le rei «воля короля»; посте-
пенно она должна была выйти из употребления, так как форма
родительного падежа совпала с формой дательного и вини-
тельного и утратила поэтому свою смысловую выразитель-
ность. Некоторые реликты старой конструкции сохранились по
традиции до настоящего времени. При этом в одних случаях
словосложение не отражается в написании; ср. rue St. Jaques
и т. д.; eglise Saint Pierre, musee Napoleon; в других случаях
слияние элементов является более прочным, отчасти благодаря
тому, что соответствующие сложные слова подверглись еще
и какому-то иному обособлению; ср. Hotel-Dieu, Connetable
(comes stabuli), Chateau-Renard, Bourg-la-Reine, Montfaucon,
Fontainebleau (f. Blialdi). В противоположность немецкому
языку во французском языке благодаря полному исчезновению
падежных признаков образование сложного слова стало воз-
можным и в тех случаях, где форма родительного падежа
стояла после управляющего существительного. Там, где форма
родительного падежа предшествовала управляющему суще-
ствительному, элементы словосочетания тем более должны
были слиться в одно слово, так как подобная конструкция уж
очень рано вышла из употребления; отсюда Abbeville (abbatis
villa), Thionville (Thcodonis villa).
§ 233. Слияние прилагательного с определяемым существи-
тельным в немецком языке имеет своим исходным пунктом
в первую очередь так называемую несклоняемую форму, посте-
пенно переставшую употребляться в роли определения (ср.
§ 135). В средиеверхненемецком (ein) junc geselle, (ein) edel
393
mann, (ein) niuwe jar являются еще вполне обычными сочета-
ниями, но в нововерхненемецком Junggeselle, Edelmann, Neu-
jahr можно понимать только как сложные слова. Другим исход-
ным пунктом является нм. п. слабого склонения многосложных
прилагательных с основой на г, 1, п, которые в средневерхне-
немецком отбросили конечное е, а в нововерхненемецком
вновь восстановили его по аналогии с односложными прила-
гательными. В средневерхненемецком der ober гос, diu ober
hant, daz ober teil являются еще обычными словосочетаниями
(отсюда вин. п. die obern hant наряду с die oberhant), в ново-
верхненемецком der Oberrock, die Oberhand, das Oberteil можно
понимать только как сложные слова, так как в противном слу-
чае мы бы имели der obere Rock и т. д. Сохранение более ран-
ней конструкции само по себе, однако, не является еще до-
статочным основанием для возникновения подлинных сложных
слов, кроме того, многие сложные слова подобного рода по-
явились еще до того, как возникло это синтаксическое обособ-
ление. Уже в древневерхненемецком имелись такие сложные
слова, как altfater, frihals, guottat, hohstuol и многие другие.
Основную причину возникновения сложного слова следует
искать в другом: то или иное словосочетание становится столь
привычным, выражаемое им значение столь целостным и еди-
ным, что наличие флексии внутри сочетания воспринимается
языковым чутьем как некое несоответствие, вследствие чего
флексия устраняется и в качестве единой формы, естественно,
используется форма прямого, именительного падежа, высту-
пающая к тому же в связи с утратой падежного окончания как
основа слова. С тех пор как несклоняемая форма слова пере-
стала функционировать в роли определения, слияние прилага-
тельного с существительным не могло уже осуществляться так
свободно, поскольку склоняемые формы им. п. ед. числа (guter,
gute, gates) с самого начала не имели столь широкой области
употребления и как раз из-за наличия падежных окончаний
не были уже в такой мере пригодны к тому, чтобы служить
представителями слова как такового. Кроме того, теперь не
было особой потребности в таких слияниях, поскольку в языке
уже было много сложных слов с несклоняемой формой прила-
гательного в качестве первого члена, дающих возможность
образовывать по аналогии с ними новые слова. Тем не менее
и в этот период мы порой сталкиваемся со случаями слияния
прилагательного и существительного или с зарождением этого
процесса. В некоторых случаях новое сочетание подпадает под
действие аналогии со стороны более ранних, слившихся в слож-
ное слово сочетаний; ср. Geheimrat наряду с Geheime(r)Rat,
в других — обобщается склоняемая форма именительного па-
дежа, как в Krausemiinze, Jungemagd, в Gutersohn, Liebeskind
и других именах собственных. Ощущение единства и целостно-
сти выражаемого словом понятия проявляется иногда в том,
400
что, несмотря па наличие флексии внутри слова, оно пишется
слитно; ср. Langeweile, Hohcpriester, Hohelied, Blindckuh. У Лес-
синга встречаем даже ein Jiingstesgericht en miniature. Ср. также
derselbe, derjenige.
Производные слова порой образуются даже от таких со-
четаний, в которых не произошло полного слияния атрибутив-
ного прилагательного с существительным; ср. liohcpriesterlich,
langweilig, kurzatmig, hochgradig, vielziingig, vielsprachig, rot-
backig, einhandig, vierfiissig, blauaugig, blondhaarig, kleinstad-
tisch, einseitig, rcchtzeitig, Kleinstadtcr, Schwarzkunstler, Tau-
sendkiinstler, Falschmiinzer, Einsilber; эти выражения вполне
аналогичны словам типа grossmiitig, edclmannisch и т. д. Рас-
сматривать их как именные сложные слова было бы непра-
вильным уже по той причине, что таких простых слов, как
-weilig, -atmig, -gradig, в языке не существует и не существо-
вало.
В сложные слова превращаются и такие словосочетания,
которые не поддаются искоренению, несмотря па все гонения
со стороны грамматистов. Обычное возражение против такого,
например, выражения, как reitende Artillerie-Kaserne, что мол
казарма не едет верхом, по существу несостоятельно. У гово-
рящего и не возникает подобного представления, в его со-
знании это выражение расчленяется не на reitende Д- Artillerie-
Kaserne, а на reitende Artillerie + Kaserne. Здесь возникает, од-
нако, затруднение в связи с тем, что прилагательное имеет
склоняемую форму и стремится к согласованию. Поэтому при-
лагательное, как правило, согласуется со вторым элементом;
и это происходит нс только в тех случаях, где прилагательное
можно было бы, пожалуй, соотнести и с этим элементом, как
в franzosischer Sprachlelirer, freie Handzeichnung, но и в такого
рода случаях, как der sauern Gurkenzeit. Для некоторых таких
сочетаний слитное написание стало уже обычным; ср. Altewei-
bersommer, Altweiberzahlung (Гердер), Armesiinderglockchen,
Siebenmeilenstiefel, Dreimannerwein, Dreikonigstag и т. д. Тем
не менее во многих из них прилагательное согласуется со вто-
рым членом. Гете пишет: auf dem Armensiinderstiihlchen, но
у Гейне мы читаем: auf einem Armesiinderbankchen, в «Kolnische
Zeitung» находим nebst Armsundertreppe. У Клопштока можно
даже встретить Hohepriestergewand, у Луизы Мюльбах den
Gutennachtsgruss *. В английском языке благодаря отсутствию
падежных окончаний подобные соединения нс вызывают ника-
ких затруднений.
Во французском языке образование сложных слов осуще-
ствляется гораздо свободнее, так как здесь утрачены признаки
падежных различий. Если формы единственного п множествен-
ного числа еще различаются между собой, то это далеко нс
1 Ср. Andr. Spr., стр. 152 и 64.
26 Зак, 606. Г, Пауль
в такой море нарушает ощущение целостности. Кроме того,
многие сочетания по своему характеру могут употребляться
либо только в ед. числе (например, sainte-ecriture, terre-sainte),
либо только во мн. числе (например, beaux-arts, belles-lettres).
Поэтому обычно для внешнего выражения того, что данное
сочетание воспринимается как единство, достаточно постановки
тире. Еще более надежным свидетельством подобного восприя-
тия является использование article partitif. Формальные и син-
таксические обособления, делающие связь элементов более
тесной, возникали и здесь. Прилагательные, склонявшиеся
в латинском языке по третьему склонению, в старофранцузском
не получили еще в женском роде окончания е; оно появилось
здесь лишь впоследствии по аналогии с прилагательными трех
окончаний, например grand = grandis, позднее grande по ана-
логии с bonne и т. д. В сложных словах сохранились формы
без «е»: grand'mere, grand’messe, Granville, Realmont, Ville-real,
Rochefort. В сложном слове Vaucluse (vallis clausa), разошед-
шимся с соответствующими простыми словами и в прочих чер-
тах звукового облика, не нашла отражения перемена рода,
которой подверглось в новофранцузском простое слово (le val).
В некоторых случаях, как и в немецком языке, произошло вы-
равнивание. У прилагательных, которые часто используются
в качестве компонентов сложных слов, обобщается форма м. р.
и ед. числа, например mi-, demi-, mal- tmalfa^on, malheur, mal-
tote), nu- (nu-tete, nu-pieds). Благодаря этому словосложение
получает отчетливое внешнее выражение.
§ 234. Сочетания формы родительного падежа с управляю-
щим прилагательным, которые были образованы в нововерхне-
немецком, во многих случаях либо вовсе вышли из употребле-
ния, либо имеют лишь ограниченную сферу употребления и за-
меняются обычно другими конструкциями; ср. ehrenreich —
reich an Ehren, geistesarm — arm an Geist, freudenleer — leer von
Freuden.
§ 235. В нововерхненемецком наречия там, где они в со-
ответствии с общими синтаксическими правилами предшествуют
глаголу, обычно пишутся с ним слитно; ср. aufheben, vordrin-
gen, zuriickweichen, wegwerfen и т. д. Подобные соединения не
стали еще подлинными сложными словами; это видно из того,
что составляющие их элементы могут меняться местами: ег
treibt an, er steht auf и т. д. Но, с другой стороны, слитное на-
писание свидетельствует о том, что эти соединения начинают
восприниматься как единства.
В большинстве таких сочетаний мы наблюдаем обособле-
ние по отношению к составляющим элементам. Старые пред-
ложные наречия вообще более не встречаются в свободном
и самостоятельном синтаксическом употреблении, они ограни-
чены определенным кругом сочетаний. В свободном синтакси-
ческом употреблении вместо них используются преимуще-
402
ствеппо соединения с her и hin; ср. словосочетания hinaus gehen.
jjeran kommen, по значению существенно отличающиеся от
auskommen, ankommen. Кроме того, во многих случаях соче-
тание в целом получило такое значение, которое нельзя вы-
вести из значений составляющих его элементов; ср. anstehn
«подходить, быть к лицу», ausstehn «переносить», vorstchn «воз-
главлять», zustehn «следовать, подобать», auslegen «истолковы-
вать», aufbringen «доставать, добывать», umbringen «губить,
убивать», zubringen «проводить [время]», auskommen «обхо-
диться чем-либо», umkommen «погибать, умирать», vorwerfen
«упрекать», vorgeben «[ложно] утверждать, отговариваться»
и т. д. Восприятие этих соединений как сложных слов поддер-
живается наличием параллельных именных сложных слов типа
Ankunft, Abnahme, Zunahme, Vorwurf, Ausspruch, Znsage, Anzeige
и т. д. Их воздействие в наибольшей степени, естественно, ска-
зывается на именных формах глагола, у которых и без того
соединение элементов является наиболее устойчивым и стано-
вится тем прочнее, чем ближе эти формы по своему характеру
к подлинным именам (ср. следующую главу). Особенно проч-
ным соединение элементов бывает в том случае, если именные
формы глагола получают такое значение, которое не свойственно
его личным формам, или если именные формы сохраняют то
значение, которое соответствующие личные формы утратили;
ср. Aufsehen [~ erregen «привлекать внимание, производить сен-
сацию»], Nachsehen [das — haben «оставаться с носом, оставаться
ни при чем»], Abkommen «соглашение»; ausnehmend «отличный,
особенный». О слиянии элементов в составе причастия могут
свидетельствовать образованные от этого причастия формы
сравнительной и превосходной степени, которые имеют смысл
только в том случае, если соединение в целом воспринимается
как единство; ср. die zwei entgegengesetztesten Eigenschaften
(Гете), der eingeborenste Begriff (Гете), unter nachsehenderen
Gesetzen (Лессинг); другие примеры см. у Andr. Spr.,
стр. 119. Соединение глагола с наречием может послужить осно-
вой для образования именных производных слов, которые
являются несомненными лексическими единствами, как, напри-
мер, Austreibung, Vorsehung, Auferstehung, Abschreiber, anstellig,
ausgiebig, zulassig, angeblich, absetzbar '. Указательные наречия
места, естественно, сохраняют свою самостоятельность, причина
этого была раскрыта в § 228: wer da ist, her kommt, а не daist,
herkommt. Именные формы в сочетании с указательными наре-
чиями места пишутся, правда, слитно (sein Hiersein), но и
в этих случаях соединение в целом не воспринимается как такое
единство, каким являются, например, Einkommen, Zutrauen.
1 Можно было бы попытаться объяснить эти слова как именные сложные
слона, по это противоречило бы языковому восприятию; кроме того, таких
простых слов, как stellig и geblich, вовсе не существует.
26*	4U3
Совсем иначе обстоит дело со словом Dasein в значении «суще-
ствование»; здесь da лишено конкретной направленности точно
так же, как dar в darbringen н т. д., о чем уже говорилось выше.
Личные формы глагола порой также обнаруживают 'тенденцию
к превращению в подлинные сложные слова. В языке немецкой
журналистики, к которому в этом отношении примкнули также
филологи-германисты, стало обычным такое, например, выраже-
ние, как er anerkennt. Здесь отчетливо виден тот путь, по кото-
рому в германском (ср. durchbrechen, betreiben) и других индо-
европейских языках шло образование старых глагольных слож-
ных слов из словосочетаний.
Наречие, образованное от прилагательного, сливается иногда
с именной формой глагола. Толчком к такому слиянию может
служить то обстоятельство, что одна из составных частей соеди-
нения употребляется метафорически; ср. tieffiihlend, weitgrei-
fend, weittragend, hochfliegend. Еще более прочной связь стано-
вится в тех случаях, когда первая составная часть сохраняет
в сложном слове такую свою функцию, которую она утратила
в самостоятельном употреблении. Сюда относятся соединения
с wohl, например Wohlleben, wohlschmeckend, wohlriechend,
wohltuend и т. д., которые возникли еще в то время, когда wohl
служило наречием к прилагательному gut, полностью соответ-
ствуя этому прилагательному по своему значению. Ср., далее,
erstgeboren, восходящее ко времени, когда erst имело значение
современного znerst. Аналогия с именными сложными словами
оказывает свое влияние также и здесь; ср. zartfiihlend — Zart-
gefiihl, scharfblickend — Scharfblick. И здесь образование степе-
ней сравнения может служить критерием того, что слияние эле-
ментов осуществилось полностью; ср. bis zur schwerfalligsten,
kleinkauendsten Weitschweifigkeit (Шопенгауэр); den schwachden-
kendsten Teil (Лессинг); das reingestimmteste Instrument (Ви-
ланд); die tiefschlafendsten Sinnen (S. v, la Roche), der tieffiih-
lendste Geist (Гете), die reingewolbteste Stirn (Гете), die frei-
gelegenste Wohnung (Гете), die tief- und scharfdenkendsten Philo-
sophen (Клингер), eines der schwerwiegendsten Blatter (Шерр),
sussgestimmter als ein unsterblich Lied (Клопшток, позднее было
устранено). Весьма распространены такие формы превосходной
степени, как weitgreifendste, hochgeehrtester, hochverehrtester.
Еще более примечательны те случаи, где превосходная степень
образуется от такого сложного слова, в состав которого уже
входит превосходная степень наречия; ср. die Zunachststehend-
sten (Frankf. Zeit.) L
На такой же промежуточной ступени между сложным сло-
вом и словосочетанием находятся некоторые соединения гла-
гола с дополнением в винительном падеже; ср. Acht geben или
1 Некоторые из этих примеров заимствованы из Andr. Sprachg.; стр. 120
и 42, 3, где они приведены в еще большем количестве.
404
acht geben, haushalten, standhalten, stattf inden, teilnchmen;
з также соединения глагола с предикативным прилагательным
типа loskaufcn, freigeben, freisprechen, feilbieten, fcilhalten, hoch-
achtcn, wertschatzen, gutmachcn. Слиянию элементов здесь спо-
собствуют те же факторы, что и при соединениях глагола
с наречием. Кроме того, в некоторых'случаях здесь происходят
сдвиги членения, а при слиянии глагола с предикативным при-
лагательным подобные сдвиги происходят всегда (ср. § 207).
Переход к сложному слову, естественно, и здесь легче всего
осуществляется у именных форм. Причастия, слившиеся в одно
слово с дополнением в винительном падеже, встречаются весьма
часто; ср. feuerspeiend, grundlegend, notleidend, leidtragend, wut-
schnaubend, segenbringend, nichtssagend. Образование степеней
сравнения и здесь служит признаком происшедшего слияния;
ср. die nichtsbedeutendsten Kleinigkeiten (Шиллер), das grundle-
gendste dor Maigesetze (Koln. Zeit.), am gefahrlichsten und feuer-
fangendsten (Deutscher Reichstag) Невозможно, однако, про-
вести четкую грань между спонтанным слиянием элементов
и образованием по аналогии, образцом для которого служит
именное словосложение. Несомненно, вторым путем появились
такие слова, как saftstrotzend, kraftbegabt, mondbeglanzt, упо-
требление которых, однако, ограничено в основном высоким
поэтическим стилем. Переход к подлинному словосложению мы
наблюдаем у глаголов lobsingen, wahrsagen (wahr в субстан-
тивном употреблении «истина»); здесь, по-видимому, сказалось
влияние со стороны производных образований от сложных слов
типа ratschlagen, weissagen (ср. § 171). Производные слова
образуются и от таких сочетаний, составные части которых еще
не полностью слились в одно слово; ср. Haushalter, Teilnehmer,
freigebig; и даже Grundlegung, Preisverteilung, Waffentrager,
Holzhauer и т. п.; далее, Bekanntmachung, Kundgebung, Lostren-
nung1 2.
Подобно наречиям, частичному слиянию с глаголом могут
подвергаться и существительные в сочетании с предлогом.
Правда, такие сочетания, как zu Grunde legen или in Stand set-
zen, пишутся слитно обычно только в тех случаях, когда они
представляют собой субстантивированный инфинитив, но тем
не менее и от них образуются производные слова Zugrundele-
gung, Instandsetzung, Ausserachtlassung, Zuhilfenalime, а также
1 По And г., указ соч.
2 Конечно, и здесь могло бы возникнуть сомнение, не следует ли понимать
соответствующие образования как именные сложные слова, однако языковое
восприятие вновь определенно свидетельствует в пользу того понимания, ко-
торое было высказано выше. Аналогия с именным словосложением, по-види-
мому, оказала некоторое влияние, однако значение таких слов, как Freispre-
chung, Bekanntinachung, бесспорно, свидетельствует о том, что их образова-
ние нельзя связывать с действием подобной аналогии; ведь в этом случае
они должны были бы соответствовать по значению чему-то вроде freie Spre-
chung, bekannte Machung.
405
формы превосходной степени an dem sichtbarsten, in die Augen
fallendsten Orle (Лессинг), dem in der Erde steckendsten Wurm
(Гейнзе).
§ 236.	Я хотел бы еще обратить внимание на большое число
сочетаний, которые, подобно приведенным выше копулятивным
сочетаниям, обычно не воспринимаются как сложные слова,
но которые тем не менее служат выражением единого понятия,
например so wie so «все равно, и без того», vor wie nach
«по-прежнему», Mann fiir Mann «один за другим, все без исклю-
чения», Schritt fiir Schritt «шаг за шагом, постепенно» (ср.
франц, vis-a-vis «напротив», dos-a-dos «ничья», tete-a-tete «сви-
дание с глазу па глаз»), von Neuem «снова, опять», von Hause
aus «по происхождению, природный», sobaid als moglich «как
можно скорее», so gut wie «все равно, что...; почти», was fiir ein
«что за, какой» и т. д. Во многих случаях слияние элементов
словосочетания сопровождается здесь сдвигом членения в пред-
ложении, который обнаруживается внешне в изменении кон-
струкции. Если, например, мы у Лессинга находим ein mehr als
naturliches Gift, то атрибутивное употребление сочетания mehr
als naturlich и наличие флексии на его конце возможны только
по той причине, что это сочетание воспринимается как единство,
подобно iibernaturlich, и тем самым первоначальный характер
связи его элементов оказывается затемненным. Аналогичным
образом обстоит дело со следующими сочетаниями: mehr als
billigen Anteil (Гете), den wir Deutsche noch nichts weniger als
haben (Гердер), mit einer nichts weniger als schonen Bewegung
(Лессинг), in so wenig als mogliche Worte (Лессинг), ausser der
so lang als moglichen Dauer (Лессинг), die so viel als mogliche
Vermeidimg alles Ominosen (Лессинг), unter gleichviel welchem
Vorwande (Шпильгаген), wo sonst sich nichts als rasche Blatter
regen (Галлер), eine Fabrike, in welcher nichts als Nahnadeln ge-
macht werden (Гебель), indem das Fraulein fast nichts als weinte
und zitterte (S. v. la Roche). Еще более примечательным и отли-
чающимся к тому же наличием флексии внутри сочетания
является выражение in der letzten ohn eine Zeile, которое неодно-
кратно встречается у Лессинга. Употребление сочетания so gut
wie могут иллюстрировать обороты типа er hat mirs so gut wie
versprochen. Существительное, к которому относится сочетание
was fiir (= какой), первоначально зависело от предлога fur. Так,
например, выражение was habt ihr fur Pferde, собственно, озна-
чает «что вы имеете вместо лошадей». В настоящее время
можно сказать mit was fiir Pferden, и это свидетельствует о том,
что was fiir воспринимается языковым чутьем как несклоняемое
определение к тому существительному, которое должно было
бы, собственно, зависеть от fiir.
§ 237.	Отсутствие четкой грани между сложным словом и
словосочетанием проявляется также и в том, что нередко
члены соединения, во всех прочих отношениях несомненно
406
являющегося сложным словом, оказываются в равноправном
положении с самостоятельными словами. Мы нс избегаем таких,
например, выражений, как offentliche und Privatmittel, das ordi-
nare und das Feierkleid. У Г. Сакса находим gesotten, pachen und
pratfisch. Ср. также in einer andern als Kathedersprache (Гер-
дер); es ist durch den menschlichen, nicht Standescharakter
(Гердер). Порой первый определяющий член сложного слова
сопровождается определением точно так же, как если бы он
был самостоятельным словом; в некоторых случаях такие опре-
деления могут быть, пожалуй, отнесены ко всему сложному
слову в целом (например, Dankesworte fiir die Gnade), но так
бывает далеко не всегда; ср. ein Herausforderungslied zum Zwei-
kampf (Лессинг), ein boses Erinnerungszeichen fiir ihn an die
treulosen Griechen (Гердер), Reisebeschreibungen in den fiinften
Weltteil (Гердер), Glaubensfreiheit an Wunder und Zeichen
(Гете); manche Erpressungsgeschichten unter allerlei Vorwanden
(Гете), der Vertragsentwurf mit Deutschland (Koln. Zeit.), hoff-
nungsvoll auf die Zukunft (Гете); erwartungsvoll des Ausgangs
(Виланд), hopeless to circumvent us join’d (Мильтон), fearless to
be overmatch’d (Мильтон). К определяющему члену сложного
слова могут, наконец, относиться местоимения: Menschengebote,
die sich von der Wahrheit abwenden (Лютер), er hatte einen
Ameisenhaufen zertreten, die seine Herrschaft nicht anerkennen
wollten (Гете), es gibt im Menschenleben Augenblicke, wo er
dem Weltgeist naher ist als sonst (Шиллер), ein streitendes Gestal-
tenheer, die seinen Sinn in Sklavenbanden hielten (Шиллер) *.
§ 238.	Традиционные сочетания представляют собой благо-
приятную почву для разнообразных звуковых изменений,
приводящих к обособлению. Если бы даже развитие нельзя
было проследить исторически, мы могли бы все же утверждать,
что большей частью подобные изменения наступают первона-
чально вообще при любом тесном синтаксическом соединении,
затем, однако, они вновь устраняются, благодаря выравнива-
нию и сохраняются только там, где в результате развития зна-
чения элементы уже тесно слились друг с другом. Простейшим
видом подобного изменения является переход конечного соглас-
ного в последующий слог; ср. нов.-в.-нем. hinein, hieran, allein,
einander, лат. etenim, etiam. Такой переход не приводит к обо-
соблению там, где он, как во французском языке, происходит
вообще при любом тесном синтаксическом соединении. Он не
может привести к более тесной связи в таком, например, выра-
жении, как peut-etre, так как он происходит и в il pcut avoir.
Но там, где этот переход под действием этимологического прин-
ципа ограничивается традиционными формами, он приводит
к более тесной связи между составными частями. Другим видом
такого изменения является стяжение конечного гласного одного
1 Ср. также S i е s b у е, Dania, 10, 39,
407
слова с начальным гласным следующего слова или элизия
одного из этих гласных; ср. лат. rcapse, magnopcre, aliorsum, гиг-
siis (из *re-vorsus), франц, aubepine (alba cspina), Bonne-
table (местность в департаменте Sarthe), malaise, гот. sah
(«этот», из sa-uh), |)ammuh («этому», из fiamma-uh), ср.-в.-нем.
hinne (= hie inne), huzcn = нов.-в.-нем. haussen, нов.-в.-нем. bin-
nen. Выпадение гласного во французском артикле (letat) или
в предлоге de опять-таки не приводит к словосложению, по-
скольку это выпадение происходит по общему правилу и не
ограничивается отдельными устойчивыми сочетаниями. Третьим
весьма распространенным видом звукового изменения является
уподобление конечного согласного одного слова начальному со-
гласному следующего слова; ср. нов.-в.-нем. Hoffart, Homburg
(= Hohenburg), Bamberg (= Babenberg), empor (=entbor), sin-
temal ( = sint dem male), лат. illico, affatim, possum. Однако
наиболее интенсивному обособлению способствует ударение;
ср. нов.-в.-нем. Nachbar (= ср.-в.-нем. nachgebur), Junker (= junc-
herre), Jungfer (= junefrouwe), Grummet (=gruonmat), immer
(ie mer), Mannsen, Weibsen (= mannes, wibes name), neben (из
in eban, eneben), лат. denuo (= de novo), illico, франц, celle
(ecce ilia); ср. аналогичные явления у сложных слов, образо-
ванных по индоевропейскому типу; нов.-в.-нем. Adler (ср.-в.-нем.
adel-ar), Wimper (wint-bra), Wildpret (wiltbrat или wiltbraete),
Schulze — Schultess (schultheize), Schuster (schuochsOtaere «шью-
щий сапоги»), Glied (gelit), bleiben (beliben), франц, conter
(computare), coucher (collocare), coudre (consuere), лат.1 subigere
(cp. agere), reddere (cp. dare), surgere (из sub-regere), praebere
(из prae-hibere), contio (из conventio), coetus (из co-itus).
Гораздо реже поводом к обособлению служат звуковые из-
менения простых слов. Это происходит, например, в тех слу-
чаях, когда конечный согласный, отпадающий у простого слова,
сохраняется в сложном слове благодаря переходу в следующий
слог; ср. нов.-в.-нем. da (др.-в.-нем. dar), wo (др.-в.-нем. war)
и, с другой стороны, daran, woran и т. д., ср.-в.-нем. bieran и т. д,
в противоположность к hie, sarie в противоположность к sa.
Во французском vinaigre в результате перехода согласного п
в следующий слог не произошло того звукового изменения,
которому подверглось простое слово vin. Благодаря тому что
на член сложного слова падает более слабое ударение, в нем
порой происходят такие изменения, которым не подвергается
простое слово, но, с другой стороны, это же обстоятельство
может оградить член сложного слова от тех изменений, которые
возникают в простом слове под действием основного ударения;
ср. нов.-в.-нем. heran, herein в противоположность к her. В нов.-
в.-нем. гласный первого члена сложного слова, благодаря сле-
1 Для того чтобы попять возникновение приведенных форм, необходимо
обратиться к доисторическому типу ударения.
408
дующему за ним двойному согласному избегает удлинения, кото-
рому он подвергается в простом слове; ср. Herzog, Hermann,
Herbergc, Wol I List.
Те же самые звуковые изменения, которые отделяют слож-
ное слово от простого, разобщают и отдельные сложные слова,
содержащие одинаковый член; это обстоятельство также при-
водит к тому, что ощущение самостоятельности членов значи-
тельно ослабляется.
Если один из членов сложного слова перестает употреб-
ляться самостоятельно, то это, разумеется, имеет решающее
значение для полного слияния элементов; ср. нов.-в.-нем. Вгаи-
tigam (др.-в.-нем.-gumo «человек»), Nachtigall (-gala «певица»),
Augenlied (-lid «крышка»), einerlei (-leie «вид, способ»), wahr-
nehmen, beginnen, befehlen, empfehlen, франц, aubepine (alb-),
printemps (primum-), tiers-etat (tertius-), minuit (media-), bon-
heur (-augLirium), ormier (-merum).
§ 239.	До сих пор нас интересовала только одна противопо-
ложность-противоположность между словосочетанием и еди-
ным словом, и мы стремились отметить те моменты, которые
способствуют все более полному превращению первого во вто-
рое. Имеется, однако, и другая противоположность. Описанное
развитие на определенном рубеже приводит к тому, что слово-
сочетание начинает ощущаться как сложное слово, но в даль-
нейшем оно может достичь и такого рубежа, на котором перво-
начальный комплекс воспринимается уже как простое слово.
То, что с точки зрения языкового чутья можно назвать слож-
ным словом, находится посредине между этими рубежами.
Синтаксического и формального обособления недостаточно
для перехода через второй рубеж; как правило, этот переход
осуществляется либо благодаря тому, что один из элементов
перестает употребляться самостоятельно, либо благодаря зву-
ковому обособлению, чаще всего вызываемому сокращением
звукового состава слова под действием ударения.
То, что сложное слово осознается как таковое, особенно от-
четливо проявляется в его способности служить образцом для
образований по аналогии. Если мы вывели словосло-
жение из синтаксиса, то это отнюдь не означает, что каждое
отдельное сложное слово возникло из словосочетания. Веро-
ятно, большинство так называемых сложных слов в различных
языках представляет собой не что иное, как образования по ана-
логии с теми словами, которые можно было бы назвать слож-
ными словами в прямом смысле. Так, например, всякое полно-
сложное именное соединение, возникшее во флективный период
развития индоевропейского праязыка и тем более такое, которое
появилось в период раздельного развития индоевропейских язы-
ков, следует рассматривать как образование по аналогии, а не
как результат сложения несуществовавшей уже чистой основы со
склоняемым словом. Подобным же образом пововерхнеиемецкие
409
сложные слова с первым членом, выраженным формой родитель-
ного падежа пли прилагательным, но большей части не восходят
к синтаксическим сочетаниям. Наиболее показательно в этом
отношенпн перенесение конечного звука первого члена «s»
на такие слова, которые нс могут иметь его в качестве
падежного окончания родительного падежа (Rcgicrungsrat и
т. д.), или на такие слова, которые по своему значению не
являются формами родительного падежа; ср. wahrheitsliebend
по аналогии с Wahrheitsliebe, Bauersmann и т. и.
После того как перейден рубеж, до которого сложное слово
осознавалось как таковое соответствующее образование, если
отвлечься от возможных окончаний, представляется языковому
восприятию либо корневым словом, не разложимым на морфо-
логические элементы, либо производным словом, заключающим
в себе суффикс пли префикс. Слова типа нов.-в.-нем. Welt
(ср.-в.-нем. wcrlt из wer-alt), Ohmd (ср.-в.-нем. uo-mat), Schulze
(ср.-в.-нем. schult-heize), echt (из ср.-н.-нем. ehaht = ср.-в.-нем.
c-haft), hcute (из *hiu tagu), heint (ср.-в-нем. hi-naht), Seibt
(др.-в.-нем. Sigi-boto), bange (из *bi-ango), gonnen (из *gi-un-
пап), fressen (гот. fra-itan), nicht (из ni io wiht), лат. de-
inere (из *de-emere), promere (из *pro-emere), surgere (из *sub-
regere), prorsus (из *pro-versus) представляются вполне анало-
гичными таким, например, словам, как Stand, Hase, bald, bin-
den, pangere, versus; а слова типа Adler (др.-в.-нем. adal-ar),
Schuster (ср.-в.-нем. schuochsutaere), Wimper (др.-в.-нем. wint-
brawa), Drittel (= dritte Teil), Meinert (= Meinhardt) предста-
вляются аналогичными таким словам, как Schneider, Leiter,
Mittcl, Hundert. В словах типа Nachbar, Brautigam, Nachtigall
последний слог воспринимается, по-видимому, как «тяжелый»
суффикс, аналогичный тем, которые имеются, например, в ТгйЬ-
sal, Rechnung и т. п.
§ 240.	Так мы подошли к истокам возникновения слово-
образовательных суффиксов и префиксов.
Первым толчком к их образованию всегда служит то обстоя-
тельство, что член сложного слова теряет связь с первоначально
тождественным ему простым словом. Для того чтобы член
сложного слова превратился в словообразовательный элемент,
необходимы, однако, некоторые дополнительные условия.
Во-первых, связанный с ним другой компонент сложного слова
должен отчетливо ассоциироваться с этимологически родствен-
ным ему словом или группой родственных слов, что не имеет
места, например, в словах Adler, Wimper. Во-вторых, словообра-
зовательным элементом может стать лишь такой член сложного
слова, который встречается по в отдельных словах (ср. Nach-
bar, Brautigam), а в целой группе слов, причем во всех этих
словах имеет одинаковое значение. Если оба эти условия вы-
полнены, группа может стать продуктивной и умножаться
в своем составе путем новообразований по аналогии с тем, как
410
это происходит при словосложении. Необходимым является,
однако, и третье условие: соответствующий член сложного слова
должен иметь абстрактное, обобщенное значение (типа «суще-
ство», «качество», «действие»). Если такое значение не было ему
свойственно как простому слову, то оно должно развиться в нем
уже в составе сложного слова из более частного и более кон-
кретного значения, присущего простому слову. При иззестных
обстоятельствах это последнее условие может оказаться решаю-
щим; оно может способствовать возникновению словообразова-
тельного элемента даже там, где ощущение связи с простым
словом не утрачено полностью.
Засвидетельствованное памятниками историческое развитие
предоставляет достаточные возможности для наблюдения над
описанным выше процессом образования суффиксов. Наиболее
известными примерами такого рода являются в немецком языке
-heit, -schaft, -turn, -bar, -lich, -sam, -haft. Слово weiblich, напри-
мер, восходит к старому сложному слову, образованному
по типу бахуврихи, прагерм. *wi3oltkiz ’, буквальное значение
которого «облик женщины», благодаря метафоре уступило за-
тем место значению «имеющий облик женщины». Впоследствии
компонент сложного слова в такой степени разошелся с про-
стым словом (ср.-в.-нем. lich, нов.-в.-нем. Leiche «труп») сначала
по значению, а позднее и по звучанию, что всякая связь между
ними была утрачена. Первым толчком к расхождению послу-
жило, однако, то обстоятельство, что из конкретного значения
простого слова «облик, внешний вид» развилось более абстракт-
ное значение «свойство, качество». Преобразование группы слов
в сложное слово, сложного слова в производное осуществилось
у слов типа Schonheit лишь в западногерманский период. Пра-
герм. *skauniz haidus «прекрасное качество» дало в соответствии
с закономерными фонетическими изменениями др.-в.-нем. scon-
heit. Перенос формы без окончания в косвенные падежи привел
к образованию сложного слова подобно тому, как это произошло
со словом hochzit и т. п. (ср. § 233). Благодаря своему абстракт-
ному значению второй член превратился затем в суффикс —
преобразование, полностью завершившееся лишь после того, как
соответствующее слово перестало употребляться самостоя-
тельно 1 2.
И в более позднее время многие вторые члены сложных слов
приблизились по своему характеру к суффиксам. Так, schmerz-
voll, schmerzensrcich по значению нс отличаются от лат. doloro-
sus, франц, douloureux; различие между anmutsvoll и anmutig,
1 Как здесь, так и в дальнейшем изложении я стремлюсь только к тому,
Чтобы проиллюстрировать процесс возникновения суффикса, и я вовсе пе хочу
утверждать, что слово, выбранное в качестве примера, относится к первона-
чальным образованиям.
2 Относительно аналоги лого возникновения суффиксов из членов слож-
ных слов в венгерском ср. S i m о п у i, стр. 275 и сл.
411
reizvoll и rcizend очень невелико. Элемент -tel (=Teil) в словах
Drittel, Viertel и т. д. воспринимается языковым чутьем как суф-
фикс. Близки к суффиксам вторые части таких слов, как aller-
hand, allerlei, gewissermassen, seltsamerweise и т. д. Относи-
тельно -weise вполне можно себе представить, что при продол-
жающемся обобщении оно бы превратилось в характерный
суффикс наречия как такового, наподобие -mente в романском
народном языке.
Отграничить член сложного слова от суффикса можно
только на основе языкового чутья. Объективным критерием
здесь может служить тот факт, что под действием аналогии
возникают такие образования, которые совершенно немыслимы
в качестве сложных слов. Так, франц, fierement еще можно
было бы понимать как fera mente, но такое слово, как гёсегп-
ment, было бы нелепо возводить к recente mente. Исходное зна-
чение немецкого -bar (= ср.-в.-нем. Ьаеге) «несущий, принося-
щий». Слова типа ehrbar, furchtbar, wunderbar еще до некоторой
степени соответствуют этому значению; но этого нельзя уже
сказать о таких словах, как magetbsere «девический, девствен-
ный», meienbaere «майский», scheffenbaere «имеющий право быть
допущенным к должности шеффена». Превращение в суффикс
можно считать законченным, если под действием аналогии суф-
фикс начинает вторгаться в первоначально чуждые ему сферы;
ср. vereinbar, begreiflich, duldsam и т. д., эти слова могут быть
поняты только как производные от глаголов vereinen, begreifen,
dulden (ср. об этом § 169); или же, если происходит слияние
суффиксов (ср. § 170), как в ср.-в.-нем. словах miltecheit,
miltekeit из miltec-heit, по аналогии с которыми в дальнейшем
возникли новообразования, ср., с одной стороны, Frommigkeit,
Gerechtigkeit, с другой стороны, Eitelkeit, Heiterkeit, Dankbar-
keit, Abscheulichkeit, Folgsamkeit.
§ 241.	На основе этих наблюдений, к которым нетрудно при-
бавить большое число наблюдений над аналогичными явлениями
в других языках, мы должны сделать вывод, что образование
суффиксов пе является делом какого-то определенного доисто-
рического периода, завершенным в определенный момент, что
оно представляет собой процесс, постоянно повторяющийся на
протяжении всего того времени, пока язык остается живым и
продолжает развиваться. Относительно общеиндоевропейских
суффиксов можно предполагать, что не все они образовались
до возникновения словоизменения, как это обычно утверждает
аналитическая грамматика. Доисторический флективный период,
по-видимому, не был совершенно бесплодным в этом отноше-
нии. О доисторическом образовании суффиксов мы должны
судить на основании тех данных, которые мы извлекаем из на-
блюдений над историческим развитием; необходимо решительно
порвать со всеми теми теориями, которые нс основываются
на этих наблюдениях, указывающих к тому же единственный
412
психологически попятный путь возникновения словообразова-
тельных элементов.
Следует отметить еще один важный момент. Возникновение
новых суффиксов находится в постоянном взаимодействии
с исчезновением старых. Можно считать, что суффикс как тако-
вой вышел из употребления, если он более не способен служить
для новообразований. Каким образом исчезает эта способность
под действием звукового изменения, об этом подробно говорилось
выше в § 137. Таким путем время от времени возникает необхо-
димость заменить чрезмерно ослабленный, расщепившийся на
многие формы суффикс более полным и единообразным суффик-
сом. Для этой цели часто используются элементы, представляю-
щие собой результат слияния суффиксов. Так, например,
в древневерхненемецком имена деятеля на -ari, имена действия
на -unga, абстрактные имена на -nissa вытеснили старые, более
простые образования. В других случаях для замены исполь-
зуются сложные слова описанного выше типа; на первых порах
они, как правило, выступают наряду со старыми образованиями,
но вскоре благодаря большей отчетливости и более тесной связи
с соответствующими непроизводными словами они получают
решительный перевес над старыми образованиями и вытесняют
их, за исключением большего или меньшего числа традицион-
ных реликтов. Так, Schonheit вытесняет устаревшее теперь слово
Schone, Finsterheit, употреблявшееся еще в средиеверхненемец-
ком diu vinsler и т. д.
§ 242.	Словоизменительные элементы возникают
тем же путем, что и словообразовательные. Четкой грани между
теми и другими вообще не существует. И здесь при суждении
о доисторических процессах следует исходить из тех наблюде-
ний, которые мы производим над историческим развитием.
Так, например, приращение местоимения к временной основе
можно объяснить, исходя из тех процессов в современных ба-
варских диалектах, о которых шла речь в § 217. Образование
временной основы особенно отчетливо проявляется в романском
футуруме: j’aimerai = amare habeo. Мне представляется, однако,
излишним приводить дальнейшие примеры из массы обще-
известного и общедоступного материала.
§ 243.	Если из нашего обзора сделать методологиче-
ские выводы, то надо будет признать, пто прежний способ
реконструкции индоевропейского языкового состояния является
совершенно непригодным. Я подчеркну лишь некоторые, сами
собой вытекающие из предыдущего положения, в соответствии
с которыми следует внести коррективы в существующие теории,
а то и вовсе их отвергнуть.
Если индоевропейскую исходную форму слова, пусть даже
правильно реконструированную, мы обычным способом расчле-
няем на основу и окончание, а основу в свою очередь — на корень
и суффикс, то не нужно думать, будто слово действительно
413
возникло в результате сложения этих элементов. Не следует, на-
пример, считать, что 2-е лицо ед. числа оптатива настоящего
времени *blicrois (раньше реконструировалось как *bharais)
возникло из bher Д- о Д- i Д- s. Необходимо, во-первых, учесть
следующее: словообразовательные и словоизменительные эле-
менты действительно появились благодаря сращению первона-
чально самостоятельных слов; однако, как только они возникли,
их сразу же стали использовать для образований по аналогии.
Ни об одной отдельной индоевропейской форме мы нс можем
определенно сказать, является ли она результатом слияния эле-
ментов словосочетания или образованием по аналогии с гото-
вой формой. Даже структурный тип какой-либо формы мы не
имеем права безоговорочно возводить к словосложению. Уже
по отношению к древнейшему периоду следует принимать
в расчет тот фактор, который играет столь значительную роль
в более поздние периоды — сдвиг принципа образования под
влиянием аналогии. Подобно таким структурным типам, как
Besuch, unbestreitbar, unveranderlich, Verwaltungsrat, к слово-
сочетанию не могут быть возведены, по-видимому, и многие
индоевропейские типы образования. Во-вторых, следует иметь
в виду, что даже в формах, действительно восходящих к слово-
сочетаниям, элементы отнюдь не обязательно сохраняют тот
звуковой облик, который они имели до слияния друг с дру-
гом. Подобно тому как Schusters не возникло из Schu Д- ster Д- s,
точно так же и индоевропейскую форму род. п. akmenos нет
оснований возводить к ак Д- men Д- os. Некоторые из тех изме-
нений, которым могли подвергнуться элементы в составе слож-
ного целого, выявлены давно, часть из них вскрыта за последнее
время. Однако сумма этих изменений, скорее всего, далеко не
исчерпывается тем, что нам уже известно.
Еще меньше оснований считать, что элементы, выявленные .
путем анализа, являются первоначальными элементами языка
вообще. То, что мы не можем расчленить какой-либо элемент,
вовсе нс свидетельствует о его первоначальной целостности.
Необходимо полностью отказаться от излюбленного деления
истории индоевропейского словоизменения на период созидания
и период разрушения. То, что называют созиданием, осуще-
ствляется, как мы уже видели, только благодаря разрушению,
а то, что называют разрушением, является лишь дальнейшим
продолжением этого же процесса. Новое создается только на
основе синтаксиса. Подобное созидание может происходить
в любые периоды, новый элемент всегда появляется в качестве
замены там, где процесс разрушения зашел слишком далеко-
ГЛАВА XX
КЛАССИФИКАЦИЯ ЧАСТЕЙ РЕЧИ
§ 244.	Принятая в индоевропейских языках классификация
частей речи, идущая в главных чертах еще от античных грамма-
тистов, не имеет в своей основе последовательно выдержанных
логических принципов, она сложилась в результате попыток
учесть самые разные стороны проблемы. Поэтому для нее
характерна известная произвольность. Нетрудно доказать, что
она обладает рядом недостатков. Но коль скоро мы стремимся
к тому, чтобы отнести каждое слово к определенному классу,
нам вряд ли удастся заменить эту классификацию более удач-
ной. Попытки установить строго логическую систему разграни-
чения вообще несостоятельны.
Систему разграничения, принятую в наше время, определили
следующие три аспекта: значение самого слова, его функ-
ции в составе предложения, его особенности в об-
ласти флексии и словообразования.
§ 245.	Говоря о первом аспекте, следует прежде всего отме-
тить, что грамматические категории существительного, прилага-
тельного, глагола соотносятся с логическими категориями суб-
станции, свойства и деятельности, или, вернее, процесса Но,
хотя функция существительного и заключается, собственно
говоря, в том, чтобы выражать предметность, а прилагательное
или глагол для этого не годятся, в некоторых случаях существи-
тельное все же обозначает свойство или действие. С другой сто-
роны, имеются глаголы, обозначающие длительные состояния
и- свойства. Стремление учитывать значение слова как отдель-
ной единицы способствовало также и тому, что местоимения
и числительные были выделены в особые классы. Однако если
мы ставим их как самостоятельные классы рядом с существи-
тельными и прилагательными, то совершаем грубую логиче-
скую ошибку. Линия, разграничивающая прилагательные и су-
ществительные как противоположные друг другу разряды
слов, проходит также и через разряды местоимений и числи-
'Трудно признать правильной точку зрения Вундта (Wundt, II, 136),
* Который считает, что подлинной функцией глагола является обозначение со-
стояний.
1	413
тельных. С другой стороны, если мы выделяем местоимения
и числительные как особые классы в области слов именного
характера, то нам следовало бы выделить аналогичные классы
также и в области наречий: так, например, лат. bene «хо-
рошо» — 1шс «сюда» — bis «дважды» относятся друг к другу
как bonus «хороший» — hie «здесь» — duo «два».
§ 246.	Если подходить к словам с точки зрения их функ-
ции в составе предложения, то, пожалуй, проще всего было бы
выделить среди них, во-первых, такие слова, которые сами
по себе представляют предложения, во-вторых, такие, которые
способны выступать как члены предложения, и, наконец, такие,
которые служат лишь для связи между членами предложения,
то есть служебные слова.
К первому классу можно было бы отнести междометия,
поскольку в изолированном положении их следует рассматри-
вать как неполноценные предложения. Однако сочетаясь с су-
ществительным — в одних случаях непосредственно, в дру-
гих — с помощью предлога, — они могут выступать и как
члены предложения; ср. нов.-в.-нем. Wehe dem Lande, о uber
die Toren; ср.-в.-нем. ach mines libes.
Более полноценным предложением, в котором содержалось
указание как на подлежащее, так и па сказуемое, являлся
первоначально глагол в личной форме. Однако даже на самых
древних из известных нам ступеней развития он выступает уже
не только самостоятельно, но и в более ограниченной функции
сказуемого наряду с отдельно выраженным подлежащим,
а в нашем современном языке — исключительно в этой функ-
ции, если не считать повелительного наклонения. Поэтому
фразовую природу глагола все-таки нельзя считать его глав-
ным характерным признаком. Кроме того, так называемые
вспомогательные глаголы деградировали до положения слу-
жебных слов.
Как мы видели в § 206, служебные слова возникли из са-
мостоятельных слов за счет известных сдвигов в членении
предложения. Такого рода сдвиги возникают в языке вновь
и вновь. Уже поэтому служебные слова нельзя четко отделить
от других разрядов слов. К тому же слово может обладать
самостоятельностью в пределах отдельного предложения, в ко-
торое оно входит, но в то же время служить средством связи
между ним и каким-либо другим предложением. Так, напри-
мер, если я говорю ein Mensch, der das glaubt, ist ein Narr «че-
ловек, который этому поверит, будет дурак», то der «который»
является самостоятельным членом в пределах определитель-
ного предложения, по в то же время выступает как связуюшее
звено между главным и придаточным предложением, то есть
как служебное слово. Точно так же обстоит дело со всеми во-
обще относительными местоимениями и наречиями. Это отно-
сится также и к указательному местоимению, если оно указы-
416
вает на предшествующее или последующее предложение:
однако если оно соотнесено с имеющимся налицо зрительным
образом, оно уже нс обладает этим свойством.
Предприняв попытку произвести еще более далеко идущую
в этом направлении классификацию, мы опять-таки столкнемся
с рядом затруднений. В противоположность прилагательному
и глаголу существительное выступает прежде всего в функции
подлежащего, а затем — в функции дополнения в самом широ-
ком смысле этого слова. Если наряду с обозначениями предметов
и опредмеченных понятий в языке сложились существительные,
обозначающие свойство или действие, то первоначально их
возникновение объяснялось, по-видимому, своеобразным фанта-
стическим взглядом на вещи, придававшим свойствам и
действиям облик предметов или лиц. Однако в дальней-
шем побудительной причиной для создания таких существи-
тельных стала именно их способность по мере надобности вы-
ступать то как подлежащее, то как дополнение. Но в то же
время существительное может быть употреблено и в функции
определения или предикатива, то есть так же, как и прилага-
тельное, а с другой стороны, роль подлежащего могут играть
и прочие слова; я имею здесь в виду отнюдь не только психо-
логическое подлежащее в самом широком смысле слова, ио и
грамматическое подлежащее в его обычном узком понимании.
Ср. такие предложения, как нем. frisch gewagt ist halb gewon-
nen; aufgeschoben ist nicht aufgehoben; hin ist hin, verloren ist
verloren; grim ist die Farbe der Hoffnung; ehrlich wahrt am
langsten; doppelt genaht halt gut; jung gefreit hat niemand ge-
reut; allzu scharf macht schartig; gleich wieder ist die beste Be-
zahlung; geradezu gibt gute Renner. Иногда прилагательное мо-
жет выступать и как дополнение; ср. нем. er halt gut fiir bose,
а также зависеть от предлогов; ср. нем. schwarz auf weifi, aus
arg arger machen.
В области служебных слов сомнение вызывает класс союзов
в том виде, в каком его обычно выделяют. Прежде всего сле-
дует отметить, что разграничение указательных и относитель-
ных наречий, роль которых в предложении мы охарактеризо-
вали выше (стр. 416), является довольно произвольным: так,
например, нем. wo относят к наречиям, a als и wahrend — к сою-
зам. В отдельном предложении предлоги и союзы принято
отличать друг от друга на основании того, управляют ли соот-
ветствующие слова падежами или нет, то есть в общем в зави-
симости от того, имеет ли место подчинение или сочинение. Ме-
жду тем эти два критерия не всегда совпадают друг с другом.
С другой стороны, все служебные слова, связывающие между
собой предложения, принято называть союзами, тогда как здесь
тоже следовало бы проводить различие между подчинением и
сочинением. Так, когда нем. ehe, seit, wahrend выступают в со-
ставе простого предложения, их называют предлогами, а когда
27 Зак, 606. Г. Пауль
417
они служат для связи между предложениями — союзами, хотя
в обоих случаях они выполняют по сути дела аналогичные
функции ’.
§ 247.	Пожалуй, наиболее последовательную классификацию
можно провести, если взять за основу систему флексий. Такая
классификация действительно существует, и при этом выделяют
три основных класса: имена, глаголы и слова без окончаний
(несклоняемые слова, частицы). Однако именные формы гла-
гола и субстантивированные несклоняемые слова не уклады-
ваются в рамки этой классификации. К тому же система флек-
сий не дает достаточно оснований для того, чтобы выделить
более мелкие классы. Несклоняемые частицы не поддаются при
этом вообще никакой дальнейшей классификации. Местоимения
частично отличаются по своей флексии от других имен, но эти
отличия свойственны только некоторым разрядам, которые
в свою очередь отличаются друг от друга. Различие между суб-
стантивным и адъективным типом флексии наблюдается не во
всех случаях. Способность прилагательного образовывать сте-
пени сравнения тоже не может считаться его главным отличи-
тельным признаком, так как некоторые прилагательные не до-
пускают образования степеней сравнения уже в силу своего
значения.
§ 248.	Если принять во внимание, что при обычном разгра-
ничении частей речи приходится учитывать весьма разнород-
ные моменты, которые к тому же могут прийти в столкновение
друг с другом, то отсюда следует вполне естественный вывод,
что на деле это разграничение вообще неосуществимо. Явле-
ния, с которыми при этом приходится иметь дело, настолько
многообразны и выступают в столь различных комбинациях, что
классификации из восьми или девяти рубрик тут явно недоста-
точно. Ведь здесь имеется множество промежуточных ступеней,
благодаря которым становится возможным постепенный пере-
ход слова из одного класса в другой. Такого рода переход про-
исходит по общим правилам изменения значения и образования
по аналогии, с которыми мы ознакомились в предшествующих
главах. Проследив за этими переходными случаями, мы одно-
временно сможем уяснить себе и те причины, которые привели
к первоначальной дифференциации частей речи.
§ 249.	Рассмотрим сначала различие между существи-
тельным и прилагательным. В индоевропейских язы-
ках их формальное разграничение основывается на способности
последнего изменяться по родам и образовывать степени срав-
нения. Кроме того, отдельные языки выработали еще и другие
средства для их различения. В частности, в германских языках
прилагательное приобрело особое свойство: оно может иметь
1 Относительно предлогов английского языка, которые могут Уп0“
требляться для ввода придаточных предложений, см. § 119.
418
двойную, мы вправе сказать даже тройную систему флексий
(ср. нем. gut — guter — der gute), причем у него имеются
формы, вовсе нс находящие себе никаких аналогий в системе
флексий существительного.
Опираясь на эти критерии, мы не испытываем никаких со-
мнений, например, в том, что нем. Hund «собака» следует на-
звать существительным, a jung «молодой» — прилагательным.
Однако, несмотря на все формальные отличия, прилагательное
свободно может принимать на себя функции существитель-
ного— сначала окказионально, а потом и узуально. При этом
содержание его значения обогащается путем включения в него
либо весьма обобщенных представлений о предмете или лице,
либо более частных и специальных представлений, вытекающих
из ситуации (ср. § 222). Окказионально эта операция может
быть проделана с любым прилагательным немецкого языка, что
находит свое отражение также и в принятой у нас в настоя-
щее время орфографической традиции, согласно которой подоб-
ные прилагательные пишутся с прописной буквы и тем самым
признаются за существительные. Благодаря традиционному
употреблению из субстантивированного прилагательного в даль-
нейшем может развиться подлинное существительное, в особен-
ности если оно будет каким-то образом обособлено от прочих
форм прилагательного. Конструктивно приближение к полной
субстантивации проявляется, в частности, в том, что прилага-
тельное начинает вступать в связь с другим атрибутивным при-
лагательным, замещающим наречие, или же в отдельных слу-
чаях— с родительным падежом, заменяющим управляемый при-
лагательным дательный падеж. Ср. лат. bonum publicum, malum
publicum, amicus fidelis; даже там, где субстантивация еще не
стала вполне традиционной, все же употребляются конструкции
вроде nonnulli nostri iniqui,. nonnullis invidis meis (cp. Draeg.,
§ 16); ср., далее, англ, my like «человек моего круга, ровня»,
my equal [в том же значении], my better «дражайший», ту
younger «мой младший [сын]» и др. (Matzn. Ill, стр. 232), his
worthier (Мильтон); ср.-в.-нем. min geliche (отсюда нов.-в.-нем.
meines Gleichen «человек моего круга, ровня»). При этом иногда
происходит смешение субстантивной и адъективной конструк-
ций; ср. лат. multorum bene factorum (Цицерон). Другая не-
последовательность в подходе к словам этой категории заклю-
чается в том, что, несмотря на субстантивацию, от них обра-
зуется превосходная степень; ср. лат. mei familiarissimi, pessimo
publico (cp. Draeg., § 16). В латинском полная субстантивация
происходит без затруднений, так как там нет различий в си-
стеме флексий прилагательного и существительного. Иначе об-
стоит дело в немецком, где адъективный характер флексии этих
слов все время напоминает об их первоначальной природе, даже
если они подверглись уже довольно далеко зашедшей субстан-
тивации. Нем. derBekannte «знакомый», Verwandte «родственник»,
27*
419
Gesandtc «посланник», Vert га Lite «доверенный», Gel icbte «воз-
любленный», Vcrlobte «нареченный», Beamte «чиновник», Be-
diente «слуга», Liebste «милый» воспринимаются сейчас как
существительные и употребляются в соответствующих конструк-
циях (der Bckannte des Mannes «знакомый этого человека»,
mein Bekannter «мой знакомый»), но тот факт, что они сохра-
няют закономерное чередование сильного и слабого склонения
(der Bekannte — cin [mein] Bekannter), а в женском роде —
окончания слабого склонения для единственного числа, которые
у подлинных существительных уже отмерли (der Bekannten, но
der Zunge), характеризует их как прилагательные. Но зато та-
кие слова, как der Junge (ein Junge) «мальчик», der Greis «ста-
рец» (ср.-в.-нем. grise от прилагательного grts), Jiinger «апо-
стол» (два последних слова перешли из слабого склонения
в сильное), Oberst «полковник» полностью превратились в су-
ществительные. Более древними по происхождению являются
Feind «враг», Freund «друг», Heiland «спаситель», ср.-в.-нем.
wigant «воин», valant «черт» (вся эта группа представляет со-
бой древние причастия настоящего времени), Fiirst «князь»
(старая превосходная степень), Негг «господин» (старая срав-
нительная степень от hehr «славный, доблестный»), Mensch
(прилагательное mennisch от man «человек»), а также суще-
ствительные среднего рода Gut «добро», Ubel «зло», Recht
«право», Leid «горе», Wild «дичь». Подобное превращение при-
лагательного в существительное представляет собой обще-
известное явление, которое можно наблюдать во всех языках.
§ 250. Менее известен и поэтому более интересен обратный
процесс — превращение существительного в прилагательное.
Оно происходит за счет того, что из содержания значения су-
ществительного выпадают какие-то отдельные его элементы и,
во всяком случае, такой элемент, как представление о субстан-
ции, так что остаются только присущие данной субстанции
свойства. Окказионально такое превращение имеет место, по
сути дела, уже в тех случаях, когда существительное употреб-
ляется как предикатив или как определение. Ведь при этом
субстанции подлежащего или определяемого слова лишь припи-
сываются некие свойства, но рядом с ней вовсе не вводится
какая-то новая субстанция. Выполняющее функцию приложения
существительное особенно заметно сближается по своей при-
роде с прилагательным, когда приложение употребляется для
выделения из видового понятия какого-либо специального под-
вида, особенно если соответствующее словосочетание отли-
чается необычной смелостью. Ср. гр. avTjp tzoXitt;;, рт(тюр, 67zXi4ig;
и др., Y'jvvj	и даже Tzapflsvo; /stp; лат. exercitus victor (Ли-
вий), tirones milites (Цицерон), bellator equus (Вергилий, Ови-
дий), bos arator (Светоний); франц, un dicu sauveur (Вольтер);
flatteur «льстец» н другие слова на -ейг тоже следует рассма-
тривать как прилагательные. Адъективный характер существи-
420
тельного может проявляться в том, что при нем употребляют
наречие, которому свойственно сочетаться, по сути дела, только
с прилагательным; ср. нем. weg du Traum, so Gold du bist
(Гете); diesen Widerspruch so Widerspruch als er ist (Лессинг);
so Kriegerinn als sie war «настолько воительница, насколько
могла быть только она» (Лессинг); so Bedienter, so weit unter
seinem Herrn er auch immer ist «хоть он всегда настолько слуга,
настолько ниже своего господина» (Лессинг, у которого такие
конструкции вообще нередки); man halt ihn zu sehr fiir Kind,
wenn man sein Ganzes verwirft, und zu wenig fiir Kind, wenn
man sein Probestiick nicht ansehen will «его считают слишком
уж за ребенка, отвергая все то, что он сделал, и слишком мало
за ребенка, не желая даже взглянуть на его опыты» (Гердер);
so ist er Fuchs genug «он достаточно лиса» (Лессинг); лат. nemo
tarn puer est «нет никого, кто был бы настолько мальчик» (Се-
нека); франц, il n’est pas si diable qu’il est noir (пословица).
Обороты вроде нем. ег ist Тог genug «он достаточно дурак»,
zu sehr Geschaftsmann «слишком делец» или zu wenig Geschafts-
mann «слишком уж не делец» стали совсем привычными.
В нововерхненемецком некоторые существительные в преди-
кативном употреблении воспринимаются почти совсем как при-
лагательные, однако отличаются от подлинных прилагательных
тем, что не употребляются как определение и не имеют флексий
прилагательного. Сюда можно отнести, пожалуй, уже такие слу-
чаи, как Негг или Meister sein (werden) «быть (стать) хозяи-
ном». Гете пишет: als wenn sie (Narzifi und Landrinette) Herr
und Meister der ganzen Truppe waren «как будто бы они (Нар-
цисс и Ландринетта) были хозяином всей труппы». Здесь эти
слова еще проявляют субстантивный характер, поскольку от
них зависит другое существительное в родительном падеже, но
в то же время они выступают как предикативные прилагатель-
ные: ведь иначе они не могли бы стоять в неизменяемой форме
рядом с подлежащим во множественном числе, а кроме того,
не подошли бы по смыслу к одному лицу женского пола. С еще
большим правом сюда можно отнести оборот einem feind sein
«быть врагом кому-нибудь», в котором feind управляет датель-
ным падежом. Ср., далее, schuld sein «быть виноватым», где
изолированное положение слова schuld по отношению к суще-
ствительному Schuld проявляется в орфографии; что касается
таких конструкций, как es ist Not «нужно» [букв, есть нужда],
es ist Zeit «пора», в которых es первоначально представляло
собой родительный падеж, то их принадлежность к этой группе
уже не столь несомненна. В es ist schade «жаль» изоляция
формы заходит еще дальше, так как в настоящее время само
существительное обычно имеет форму Schaden. В средневерхне-
немецком процесс развития этого прилагательного заходил
даже еще дальше, чем сейчас. В то время schade употреблялось
уже как сказуемое к подлежащему, обозначающему лицо,
421
а иногда его можно было встретить даже в сравнительной и
превосходной степени; ср., например, следующее предложение
из «Троянской войны» Конрада Вюрцбургского: der was den
Kriechen scheder dan iemen anders bi der zit «в то время он
причинял грекам больше вреда [букв, был вреднее], чем кто-
либо другой»1; кроме того, при нем ставилось наречие, как при
прилагательном: swie schade ег lebe «как жалко он живет»
(Mhd. Wb. IP, 63ь). Точно так же, как и schade, в древне-
верхненемецком употребляется fruma «выгода, польза, преиму-
щество»; ср., например, «nist», quad ег tho, «fruma thaz» «что
пользы в этом», — молвил он (О t f г i d III, 10, 33). Уже
в средневерхненемецком это слово превратилось в подлинное
прилагательное frum, нов.-в.-нем. fromm «благочестивый, скром-
ный». В средневерхненемецком можно было сказать ein frumer
man и т. д. Насколько сильно при этом стирается грань между
существительным и прилагательным, видно из следующего при-
мера: daz wirt in niitze unde frume (рифмуется c kume) «это
пойдет им на пользу и во благо» (Flore, 1289); принимая во
внимание сочетание с niitze, мы вынуждены рассматривать
frume как прилагательное, а принимая во внимание конечное
е — еще как существительное. Прилагательное ernst «серьез-
ный», появляющееся впервые у Лютера, тоже возникло из су-
ществительного, причем точно таким же образом, как и fromm.
Существительное Geek «фат, хлыщ, шут» в нижне- и средне-
немецких диалектах стало прилагательным. Слово entwicht (из
ср.-в.-нем. ein wiht, enwiht, означавшего, собственно говоря, «ма-
ленькое, неприметное существо» = «вовсе ничего; ничтожный»)
в XVI в. выступает как полноценное прилагательное; ср. ent-
wicht vnd ark «ничтожный и злобный», du bist vil entwichter «ты
1 В средневерхненемецком встречаются сравнительные степени также и
от других существительных; это наблюдается даже в тех случаях, когда кон-
текст предложения не позволяет рассматривать соответствующие слова как
прилагательные. Сравнительную степень имеют, в частности, существительные
Zorn «гнев»; ср. do enkunde Giselhere nimmer zorner gesin; not «нужда»; cp.
dtner helfe mir nie noeter wart; durft «нужда»; cp. wand im nie orses durfter
wart. Уже в раннем нововерхненемецком встречается сравнительная степень
от Angst «страх»; ср. also viel engster sol dir werden (Лютер; cm. DWb. 1,359я)
Эти случаи объясняются воздействием аналогии не столько со стороны прила-
гательного, сколько со стороны наречия. Это доказывает хотя бы распростра-
ненное сочетание angst und bange (bange первоначально было только наре-
чием). В «Тристане» Готфрида Страсбургского (Tristan, 17845) встречается
следующее место: in was do zuo einander vil anger und vil ander; ange пред-
ставляет собой наречие к прилагательному enge, ande — существительное
(«боль, скорбь»). Иногда такое употребление наречия наблюдается и в со-
временном немецком; ср. mir ist wohl, weh. В латыни формы превосходной
степени от существительного встречаются у Плавта: oculissime homo, patrue
mi patruissime; впрочем, автор пользуется ими, по всей вероятности, специ-
ально для того, чтобы вызвать комический эффект. Лафонтен пишет: le plus
diable des chats. По поводу степеней сравнения от существительных в вен-
герском языке см. Simon у i, стр. 245
422
еще гораздо ничтожнее» (Г. Сакс), die bos entwichten «ничтож-
ные злодеи» (Айрер),
Этот же самый процесс имел место уже в гораздо более
ранний период развития языка. Все сложные слова типа так
называемых бахуврихи являются по своему происхождению су-
ществительными. Ведь гр. роооЗахтэХос «розовоперстый»,
«унылый», райбер«густоволосый», s'jsXtzi; «исполненный на-
дежды», лат. magnanimus «великодушный», ignipes «быстрый»,
rnisericors «милосердный» означают, собственно говоря, «розо-
вый палец», «тяжесть на душе», «густой волос», «добрая на-
дежда», «великодушие», «огненная стопа», «жалостливое
сердце». Происхождение этих слов от существительных подтвер-
ждается, между прочим, тем, что некоторые из них не вполне
приспособлены для выполнения функции прилагательного. Так,
у прилагательного рооооахтиХо; есть только одна родовая
форма — мужская, которой приходится довольствоваться и для
женского рода.
Несколько иначе развивалось нем. barfuB «босой» из ср.-в.-нем.
bar vuoz «босая нога». Вначале оно употреблялось как именитель-
ный или винительный абсолютный в ср.-в.-нем. словосочетании
barvuoz gan «ходить босиком». В настоящее время это слово
воспринимается как прилагательное. Иногда оно даже скло-
няется и получает падежные окончания как у настоящего при-
лагательного; ср., например, mit barfussen FiiSen «босыми но-
гами» (Г. Сакс) I
§ 251. Оставив в стороне то обстоятельство, что одни имена
воспринимаются как нечто вещественное, а другие под эту кате-
горию не подходят, мы все-таки обнаружим еще одну, несколько
иного характера противоположность между существительным и
прилагательным. Прилагательное обозначает одно простое или
же представленное в виде простого свойство предмета, суще-
ствительное включает в себя целый комплекс свойств. Если рас-
сматривать это различие между ними как самое главное, то
мы, конечно, будем вправе признать, что лат. orator в таких
сочетаниях, как Cicero orator или Cicero est orator, еще является
чистым существительным. Но и на это различие тоже нельзя
опереться. Оно перекрещивается с другими различиями; ср.,
с одной стороны, такие прилагательные, как нем. koniglich «ко-
ролевский», kriegerisch «воинский» и др., с другой — такие суб-
стантивированные прилагательные, как der Gute «добряк». Ме-
жду этими противоположностями также имеются промежуточ-
ные ступени, образующие незаметный переход от одной из них
к другой. Переход от обозначения простого свойства к обозна-
чению комплекса свойств происходит за счет того, что субстан-
тивированное прилагательное употребляется преимущественно
как существительное, а затем это употребление становится
1 Другой возможный путь перехода был рассмотрен в § 166.
423
традиционным. Тот, кто впервые употребляет это слово таким
образом, тем самым дополняет представления, еще не получив-
шие выражения в том значении, которое до сих пор было обычным
для данного слова. Но у следующего поколения говорящих, ко-
торым передается это новое употребление слова, дополнитель-
ные представления могут связываться с соответствующим зву-
ковым комплексом так же непосредственно, как и основное
представление, так что последнее уже не обязательно должно
возникать в сознании говорящих раньше, чем все остальные.
Когда старое основное представление перестает быть домини-
рующим, переход к существительному со стороны значения сле-
дует считать завершенным, а затем, в результате дальнейшего
обособления формы, может наступить полный отрыв от катего-
рии прилагательного; ср. приведенные выше примеры.
Обратный процесс, когда внутри сложной совокупности
свойств какое-то одно свойство выдвигается на передний план
за счет всех остальных, можно наблюдать на примере произ-
веденных от существительных слов адъективного характера,
которые становятся обозначениями наиболее простых качеств.
Особенно поучительны в этом отношении обозначения цвета; ср.
гр. тгор'ррго; «багряный» от тторсрбра «пурпурная улитка», cpotvtxstoc
«пурпуровый» от «пурпур», «лазурный» [букв, «цвета
воздуха»],	«желтый [«цвета айвы»]», лат. coccinus
«алый» от coccum «кошениль», croceus, crocinus «шафрановый»
от crocus «шафран», luteus «желтый» от lutum «резеда», miniaceus
«красный» от minium «киноварь», niveus «белый», roseus «розо-
вый», violaceus «фиолетовый». Сами по себе эти слова не содер-
жат никакого указания на го, что их соотнесенность с обозна-
чаемыми соответствующим существительным предметами огра-
ничивается только цветом последних, а некоторые из них могут
быть употреблены и без этого ограничения; ср. лат. unguentum
crocinum «шафрановая мазь», vinculum roseum «венок из роз»
и т. д. Названием цвета может стать и непосредственно само
существительное; ср. гр. торсрора, лат. coccum, crocus, lutum,
а также современное нем. lila «лиловый» (= исп. lilac «сирень»),
rosa «розовый», которые могут употребляться как прилагатель-
ные (нем. ein rosa Band «розовая лента»).
По этому процессу можно судить о том, как возникли пер-
вые обозначения простых свойств. Они образовались позже,
чем обозначения сложных совокупностей свойств, — это станет
совершенно очевидным, если мы будем исходить из того, что
основой всех основ являются цельные, нерасчлененные пред-
ставления. Можно предположить, что и в этом случае выделение
из состава комплекса одного свойства, которое оттеснило все
остальные на задний план, первоначально определялось исклю-
чительно точкой зрения говорящего в отдельной конкретной си-
туации. Это по сути дела тот же самый процесс, который имеет
место при образном употреблении слова. Так, например, если
424
МЫ говорим dcr Mensch ist ein Esel, ein Ochse, ein Schaf, ein
Fuchs «этот человек — осел (медведь, баран, лиса)», то при
этом мы всегда имеем в виду лишь некоторые определенные
свойства соответствующего животного, отвлекаясь от всех его
прочих свойств. Это возможно только в том случае, если слово
употребляется как определение или как предикатив. Ведь если
со словом связывается представление о самостоятельном пред-
мете, то тем самым с ним связывается и представление о всем
комплексе свойств этого предмета. Когда вышеописанное упо-
требление стало традиционным для известного количества осо-
бенно пригодных к нему существительных, это создало первые
предпосылки к возникновению особого класса слов.
§ 252.	Различие между именем и глаголом, несмотря на
более резкую формальную дифференциацию, тоже не является
абсолютным. У глагола есть весьма различные стороны, харак-
теризующие его как нечто противоположное имени: личные
окончания, различие между активным залогом, с одной сто-
роны, и средним или пассивным залогом — с другой, специаль-
ные средства для обозначения наклонения и времени. Отсюда
вытекает возможность существования форм, которые обладают
только некоторыми из этих признаков, причем разнообразие
комбинаций увеличивается еще и за счет того, что одним фор-
мам подобного рода могут быть свойственны положительные
признаки имени: способность обозначать падеж и родовые раз-
личия, а у других этих признаков нет. Наконец, несмотря на
известную дифференцированность конструкций с глаголом и
конструкций с именем здесь тоже могут возникать разнообраз-
ные переходные и смешанные случаи.
Наиболее специфической для глагола формальной характе-
ристикой обычно принято считать личные окончания. Но при-
держиваясь этой точки зрения, мы должны были бы исключить
из числа глагольных форм причастие и инфинитив, а, строго
говоря, также и многие формы 2-го лица ед. числа повелитель-
ного наклонения: ведь такие формы, как гр. 0аХХе «бросай» или
pdX= «брось», представляют собой не что иное, как чистую
основу презенса или аориста. Таким образом, мы можем ска-
зать (оставляя в стороне 2-е лицо ед. числа повелительного на-
клонения) , что в первоначальный период присутствие личных
окончаний было необходимой предпосылкой для того, чтобы
глагол мог функционировать в качестве нормального предло-
жения, а в дальнейшем — в качестве сказуемого или связки
в нормальном предложении. Однако их наличие отнюдь не яв-
ляется абсолютно необходимой предпосылкой для построения
предложения, и другие особенности глагола ни в коей мере от
них не зависят.
§ 253.	Значение глагола обычно принято противопоставлять
значению прилагательного (или же значению употребленного
в атрибутивной или предикативной функции существительного),
125
но эта противоположность не имеет никакого отношения к лич-
ным окончаниям как таковым. Она может быть налицо и по-
мимо них и может отсутствовать вопреки их наличию. Такие
формы, как гр. фотгк «ты сердишься», pas'.Zsosi; «ты цар-
ствуешь», могут означать совершенно то же самое, что и
gyzoTG; el «ты сердит», PaaiXs'j; el «ты царь». Резкая противо-
положность сохраняется только там, где прилагательное (су-
ществительное) выражает постоянное свойство, а глагол —
ограниченный во времени процесс. Но прилагательное может
быть употреблено не только для обозначения свойства, харак-
терного для самой природы данного предмета, но и для обо-
значения непостоянного, преходящего свойства, и тем самым
оно приближается по своему характеру к глаголу. Наобо-
рот, глагол может употребляться для обозначения состояний,
в том числе и длительных. В § 191 мы уже видели, как близ-
ко соприкасаются друг с другом значение пребывания в ка-
ком-либо состоянии и значение перехода в то или иное со-
стояние.
§ 254.	Если с формой и функциями прилагательного связы-
вается значение ограниченного во времени процесса, то в ре-
зультате этого возникает причастие; его преимущество заклю-
чается прежде всего в том, что оно делает возможным атрибу-
тивное употребление слова, выражающего действие. В ряде
случаев переход от подлинного прилагательного к причастию
можно проследить на исторических примерах. В частности, это
относится к так называемому перфектному или претериталь-
ному причастию в немецком языке (gegeben, gelegt), которое
возникло за счет того, что пришедшие из индоевропейского пра-
языка прилагательные на -по и -to сблизились по своему зна-
чению с образованными от того же корня глаголами, вследствие
чего в дальнейшем имел место ряд других формальных сбли-
жений. Точно так же дело обстоит и с латинским, а также сла-
вянским перфектным причастием. Надо полагать, что и более
древние, существовавшие еще в индоевропейском праязыке
причастия возникли примерно таким же образом. Мы без-
условно не можем согласиться с неоднократно выдвигавшейся
разными исследователями точкой зрения, будто бы категория
прилагательного возникла из категории причастия; на наш
взгляд дело обстояло как раз наоборот: прилагательное должно
было сначала достигнуть своего полного развития, и лишь
после этого могло возникнуть причастие. Исходной точкой для
образования этой категории явились, по всей вероятности,
формы, допускавшие возможность двоякой трактовки; их можно
было рассматривать либо как производные от основы презенса
или аориста, либо как производные от корня, и в дальнейшем
по этому образцу производились формы прилагательных от
основ других глаголов,
426
Характерным признаком, отличающим причастие от так на-
зываемого отглагольного прилагательного, является свойство
причастия передавать временные различия. Другим следствием
сближения причастия с глагольными формами является то, что
оно приобретает способность входить в глагольные конструк-
ции. В конструкции именного типа причастие входит лишь в тех
случаях, когда оно зависит от существительного, по отношению
к которому оно выступает как определение. Но поскольку даль-
нейшее развитие конструкций с причастием идет своими осо-
быми путями, последнее может в еще большей степени уда-
ляться по своему характеру от имени. За счет того, что в таких
немецких конструкциях, как er ist gegangen «он ушел», ег wird
gefangen «его ловят»; ег ist gefangen worden «его поймали»,
падеж и род причастий уже не получают выражения, ощуще-
ние их номинального характера ослаблено, хотя в двух первых
сочетаниях конструкция является такой же, как и при обыкно-
венном прилагательном, а в третьем отличается от нее лишь
формой worden, употребленной вместо обычного geworden. Но
в таких случаях, как er hat *ihn gefangen «он его поймал», ег
hat geruht «он отдыхал (отдохнул)», нам уже приходится кон-
статировать полный отрыв от адъективной конструкции. Правда,
история языка дает нам доказательства того, что первое из этих
сочетаний первоначально означало не что иное, как er hat ihn
als einen Gefangenen, букв, «он имеет его пойманным», но
с точки зрения современного чутья языка это не играет никакой
роли. Раньше, когда говорили habet inan gifanganan, именной
характер причастия был, разумеется, совершенно очевиден.
Весьма своеобразно ведут себя аналогичные сочетания в совре-
менных романских языках. На них можно отчетливо проследить
переход от более общей адъективной к специфически причаст-
ной конструкции. Так, французы говорят: j’ai vu les dames, но
je les ai vus, les dames que j’ai vues. В итальянском еще и до сих
пор можно сказать ho veduta la donna, ho vedute le donne на-
ряду c ho veduto. В испанском флексии причастия, входящего
в описательную конструкцию с глаголом haber, уже повсюду
устранены; говорят la carta que he escrito точно так же, как he
escrito una carta. Наоборот, в описательных конструкциях с гла-
голом tener, получивших распространение несколько позднее,
флексия повсюду сохранена: tengo escrita una carta так же, как
las cartas que tengo escritas.
Но мы можем наблюдать и обратное явление, когда причастие
шаг за шагом возвращается к своей прежней чисто именной
природе. Этот обратный процесс можно считать совершившимся
по сути дела уже в тех случаях, когда немецкое причастие
настоящего времени (Part. Pras.) употребляется для обозначе-
ния длительного или повторяющегося действия, а причастие
прошедшего времени (Part. Perf.)—для обозначения результата
действия, то есть когда они выступают в функции, свойственной
427
всем вообще формам презенса и соответственно перфекта.
Если при этом причастие употребляется преимущественно как
существительное, или метафорически, или же подвергается
какому-нибудь другому виду обособления, то это может
окончательно завершить его превращение в имя; ср. такие
примеры, как нем. schlagend «разительный», treffend «меткий»,
reizend «очаровательный», zwingend «обязывающий», bedeutend
«значительный», gelungen «удачный», berufen «призванный
[= имеющий призвание к чему-либо]», verstorben «покойный»,
verzogen «избалованный», verschieden «различный», bekannt
«известный», unumwunden «откровенный», verlegen «смущен-
ный», gewogen «благосклонный», verwegen «дерзновенный», ег-
haben «возвышенный», bescheiden «скромный», trunken «упоен-
ный», vollkommen «совершенный» и т. д. Даже сочетание
с каким-либо другим словом по правилам, свойственным глаголь-
ной конструкции, не является препятствием для этого процесса,
но только при условии, что получившееся таким путем слово
обязательно должно примыкать к аналогичным случаям имен-
ного словосложения; ср. нем. ansprechend «привлекательный»,
auffallend «поразительный», ausnehmend «исключительный», ап-
wesend «присутствующий», abwesend «отсутствующий», zuvor-
kommend «предупредительный», hochfliegend «высокопарный»,
hellsehend «ясновидящий», wohl wol lend «благожелательный»,
fleischfresscnd «плотоядный», teilnehmend «участливый»; abgezo-
gen «отвлеченный», ausgenommen «исключительный», hochge-
spannt «взвинченный», neugeboren «новорожденный», wohlgezo-
gen «благовоспитанный» и т. д.
Свидетельством превращения причастия в подлинное при-
лагательное можно считать способность образовывать сравни-
тельную и превосходную степени. Однако в некоторых случаях
степени сравнения выступают наряду с глагольной конструк-
цией; ср. нем. dazu erschien mir nichts wiinschenswerteres, den
Charakter der Nation ehrenderes (Гете); die Ostreich kraftigendsten
Elemente («Кельнская газета») Другим свидетельством яв-
ляются особенности конструкции, например сочетание с род. п.
в латинском: amans tuorum ас tui (Цицерон), religionum colen-
tes (Цицерон), solitudinis fugiens — societatis appetens «бегущий
одиночества — стремящийся к обществу» (Цицерон) 1 2.
Переход причастия в существительное происходит таким же
образом, как и у всякого прилагательного, и подобно причастию
адъективного характера субстантивированное причастие тоже
может обозначать однократное действие или состояние. Но,
с другой стороны, оно может, точно так же как и адъективное
причастие, полностью терять свой глагольный характер; ср.
1 Ср. Andr., стр. 119 и сл.
2 Ср. Draeger, § 207.
428
нем. der Liebende «любящий», Vorsitzendc «председатель», Ge-
liebte «возлюбленный», Gesandte «посланник», Abgeordnetc «де-
путат», Beamte (=beamtete) «чиновник»; ср.-в.-нем. der varnde,
gernde (оба слова переводятся как «менестрель»); из более
древних — Heiland «спаситель», Freund «друг», Feind «враг» и
др., нов.-в.-нем. Zahn = лат. dens = гр. особ; «зуб» (причастие
к нем. cssen, лат. cdere «есть, кушать»).
§ 255. Подобно причастию наименование деятеля
(nomen agentis) тоже может обозначать либо однократное, либо
длительное или же повторяющееся действие. В первом употреб-
лении оно всегда сохраняет тесную связь с глаголом, и мы,
пожалуй, вправе допустить мысль, что подобно причастию оно
со временем тоже смогло бы приобрести способность входить
в глагольную конструкцию, образуя сочетания вроде нем. Ег-
zieher den Knaben «воспитатель мальчика» (вин. п.); ведь
в сложном слове Knabenerzieher мы воспринимаем первый эле-
мент как винительный падеж и ассоциируем его с Knaben erziehen
«воспитывать мальчиков». Уже в таких сочетаниях, как нем.
der Sieger in der Schlacht «победитель в бою», der Befreier aus
der Not, букв, «вызволитель из беды» *, глагольный характер
конструкции выступает довольно ясно, а в таких, как гр.
то?; votio'c «служитель закона [букв, законам]», не говоря уже
о лат. dator divitias «даятель богатства», justa orator «поборник
справедливости», он еще более очевиден. Зато, обозначая дли-
тельное или повторяющееся действие, наименование деятеля
может, наоборот, все больше и больше обособляться от глагола
и тем самым утрачивать свой специфический характер, так что
в конце концов оно вообще перестает быть nomen agentis;
ср. нем. Schneider «портной», Beisitzer «заседатель», Ritter «ры-
царь», Herzog «герцог» (= Heerfiihrer «воевода») и т. д.
§ 256. Переход от глагола к имени может происходить еще
и другим путем. Наряду с наименованиями деятеля существуют
наименования действия (nomina actionis). Их происхож-
дение, как и происхождение существительных, обозначающих
свойства, можно объяснить только метафорическим переносом,
так как действие подводится здесь под категорию предметности.
Они тоже могут обозначать либо однократное, либо длительное,
повторяющееся действие. Их синтаксическое оформление тоже
может приближаться к глагольной конструкции; ср. нем. die Ве-
freiung aus der Not «вызволение из беды», Knabenerziehung
«воспитание мальчиков», гр. тоТ; votiot; отп^з^'х Эти слова
утрачивают специфику подлинных nomina actionis опять-таки
благодаря своей способности употребляться для обозначения
длительного, повторяющегося действия. Из этого употребления
развиваются обозначения продолжительного состояния, ср. нем.
1 Еще более необычные сочетания с предлогами см. у A n d г., стр. 209.
429
Besinnung «сознание», Bewegung «движение», Aufregung «воз-
буждение», Verfassung «состояние», Stellung «положение»,
Stimmung «настроение».
Пройдя этот этап, nomina actionis могут развиваться
дальше, превращаясь уже в обозначения предметов, как это
было показано в § 70. При этом соотнесенность их значения со
значением глагола может быть нарушена; ср. нем. Haltung
«поза», Regung «побуждение», Gleichung «уравнение», Rech-
nung «счет», Festung «крепость» и т. д. А затем, за счет даль-
нейшей изоляции, глагольное происхождение этих слов может
окончательно и бесследно стереться.
§ 257.	Итак, с наименованием действия (nomen actionis) дело
обстоит в общем и целом так же, как и с наименованием
деятеля (nomen agentis). Но, с другой стороны, наименование
действия сближается с глаголом в гораздо большей степени, чем
наименование деятеля, и даже чем прилагательное (причастие);
эта близость объясняется тем, что именно из него возникает
инфинитив (супин). У инфинитива есть очень много анало-
гий с причастием. Но если причастие наряду с глагольными осо-
бенностями конструкции все же сохраняет в основном форму и
конструктивные особенности прилагательного и лишь в отдель-
ных случаях, утрачивая формальные признаки прилагательного,
вырабатывает свою особую, специфически причастную конструк-
цию, то для инфинитива обособление от имени в отношении
формы и конструктивных особенностей является непременным
условием его возникновения. Анализ форм инфинитива свиде-
тельствует о том, что он представляет собой один из падежей
существительного типа nomen actionis, и надо полагать, что
первоначально он употреблялся по аналогии с теми кон-
струкциями, по которым обычно строились сочетания имени
с глаголом. Но пока он воспринимается как падеж, пока его
конструктивные особенности напоминают первоначальные об-
разцы, он еще не является подлинным инфинитивом. Его форма
и конструктивные особенности должны обособиться, и это
становится основой для его дальнейшего развития. В форме
и конструктивных особенностях инфинитива, с одной стороны,
есть нечто глагольное, как и у причастия, но, с другой сто-
роны, они носят не именной, а специфически инфинитивный ха-
рактер.
Инфинитив тоже может постепенно возвратиться к именному
по своей природе типу слов, но для него этот процесс связан
с большими затруднениями, чем для причастия, так как у инфи-
нитива нет флексии. Поэтому при отсутствии специальных
средств различения его сближение с именным типом слов про-
является прежде всего в тех случаях, где пет особой надобности
в формальной характеристике слова с помощью окончания,
то есть, где инфинитив употребляется как подлежащее или до-
полнение. Рассматривая предложения типа нем. wagen gewinnt
430
«рискнуть — значит выиграть дело», лат. habere eripitiir, habuisse
nunquam (Сенека), а тем более такие, как лат. hie vereri (=vere-
cundiam) perdidit «он потерял стыд» (Плавт), мы, по-видимому,
можем с уверенностью предположить, что конструкция с инфи-
нитивом употреблена здесь по аналогии с именем. Но этого уже
нельзя с такой уверенностью утверждать о таких сочетаниях,
как нем. ich lasse schreiben «я велю [кому-либо] писать», ich
lehre reiten «я учусь ездить верхом». Если даже инфинитив не-
когда употреблялся здесь по аналогии с винительным падежом
дополнения, то, во всяком случае, с точки зрения современного
языка эта аналогия больше не существует. С предлогами инфи-
нитив сочетается уже не так легко. В средневерхпенемецком
с инфинитивом особенно употребителен предлог durch; в народ-
ной латыни сочетания предлогов с инфинитивом заменяют герун-
дий (ad Jegere «для чтения» вместо ad legendum); иногда такое
употребление встречается также у поэтов и поздних прозаиков:
praeter plorare «вопреки молениям» (Гораций), multum interest
inter dare et accipere «давать и брать — далеко не то же самое»
(Сенека). Для дальнейшего сближения инфинитива с именем
нужны особо благоприятные условия. Это сближение происхо-
дит в общем только в тех языках, где имеется артикль, который
служит средством субстантивации и обозначения падежей. По-
этому греческий опередил в этом отношении латинский, хотя и
латинский все-таки располагает аналогичными средствами в виде
указательных местоимений; ср. totum hoc philosophari «все это
философствование» (Цицерон), inhibere illud tuum (Цицерон).
Нововерхненемецкий, а также романские языки зашли в свою
очередь еще дальше, чем греческий: в них инфинитив отожде-
ствляется с подлинным именем во всем, вплоть до флексии.
В романских языках это отождествление стало возможным бла-
годаря тому, что в них сведены на нет все падежные различия.
А в старофранцузском и провансальском инфинитив получает
даже показатель им. п. -s: li plorers пе t’ i vaut rien; meliers
chanza as donars que penres. Что же касается нововерхненемец-
кого, то здесь следует учесть, с одной стороны, то обстоятель-
ство, что существительные на -еп утратили в нем все падежные
различия, кроме окончания родительного падежа, а с другой
стороны — сближение герундия (ср.-в.-нем. gebennes, ze gebenne)
с инфинитивом, с которым он первоначально не имел ничего
общего.
Развиваясь в этом направлении, инфинитив тоже может со-
хранять глагольную конструкцию, причем эта способность про-
является у него опять-таки в разной степени. Если перед ним
не ставится артикль или местоимение, глагольная конструкция,
как правило, сохраняется; ср., например, ср.-в.-нем. durch be-
halten den lip, durch aventiure suochen. В греческом она сохра-
няется даже при наличии артикля: w та граната, то =аи-
тоо; =$зта!ег< ёттк tw (3sat tin хатазттра'. ттр абтоЬ oiavoia>. В ново-
431
верхненемецком, где инфинитив принял именные флексии,
глагольная конструкция применяется в тон же мере, в какой она
сохранилась у наименования действия (nomen actionis). Зато
в средневерхненемецком время от времени еще встречается
подлинно глагольная конструкция; более того, даже определяю-
щее инфинитив относительное местоимение может входить в гла-
гольную конструкцию; ср. des scheltens des in der man tete
(Гартман Грег., 2667); diz sehen daz ich In han getan (Тристан,
1067). В романских языках инфинитив с артиклем или место-
имением тоже встречается не только в составе именной, но
и в составе глагольной конструкции; ср. ит. al passar questa
valle (но, с другой стороны, il trapassar del rio); исп. el huir la
occasion (но, с другой стороны, al entrar de la ciudad); стар.-
франц. au prendre le congie; еще у Монтеня встречаем il se penoi-
ent du tenir le chasteau; ср., далее, ит. il conoscer chiaramente,
исп. el bien morir, стар.-франц, son sagement parler «его благо-
разумные речи».
После того как обусловленный флексией разрыв между инфи-
нитивом и именем устранен, ничто уже больше не препятствует
превращению инфинитива в подлинное имя, и поэтому в ново-
верхненемецком такое превращение происходит довольно часто;
оно нередко наблюдается и в романских языках; ср. нов.-в.-нем.
Leben «жизнь», Ableben «кончина», Leiden «страдания», Schei-
den «разлука», Schreiben «письмо, документ», Tun und Treiben
«поступки, поведение», Wesen «существо», Vermogen «состоя-
ние», Bctragen «поведение», Belieben «благоусмотрение», Ein-
kommen «доход», Abkommen «соглашение» Auskommen «доста-
ток», Ansehen «авторитет», Aufsehen «сенсация», Andenken
«память», Vorhaben «намерение», Wohlwollen «благожелатель-
ность», Wohlergehen «благополучие», Gutdiinken «усмотрение»
и т. д.; франц, etre «бытие», plaisir «удовольствие», pouvoir
«власть» savoir-fa’ire «уменье», savoir-vivre «обходительность»
и т. д. При этом слово может претерпевать такие же изменения
в значении, как и все вообще наименования действия (nomina
actionis), н, так же как они, обособляться по отношению к гла-
голу.
§ 258.	Почти все наречия, по крайней мере те, происхо-
ждение которых мы можем установить, возникли из застывших
падежных форм имени, а отчасти из сочетаний предлога с каким-
либо падежом. Это дает основание предполагать, что и наречия
древнейшего слоя возникли примерно так же, то есть развились
из имен, с той только разницей, что этот процесс относится
ко времени образования флексий, вследствие чего здесь был
использован еще не падеж, а чистая основа имени. Наречие
состоит в самом тесном родстве с прилагательным. Его отноше-
ние к глаголу, а затем и к прилагательному аналогично отно-
шению атрибутивно употребленного прилагательного к существи-
тельному. Эта аналогия проявляется, между прочим, и в том,
432
что почти что от любого прилагательного может быть образо-
вано наречие.
Формальное разграничение прилагательного и наречия осно-
вывается на том, что прилагательное обладает способностью
к склонению, вследствие чего оно может быть согласовано с су-
ществительным. Там, где этот формальный критерий отпадает,
языковое чутье уже не в состоянии провести последовательное
разграничение. В нововерхненемецком граница между наречием
и прилагательным уже фактически в известной мере стерта, так
как в предикативном употреблении прилагательное стало сейчас
неизменяемым, а различие между краткой формой прилагатель-
ного и наречием, которое в средневерхненемецком по большей
части еще оставалось в силе (starc-starke «сильный-сильно»,
guot-wol «хороший-хорошо», schoene-schone «прскрасный-прс-
красно», bezzer-baz «лучший-лучше»), в настоящее время устра-
нено. Теперь мы уже, по сути дела, не вправе отрывать слово
gut в предложениях er ist gut gekleidet «он хорошо одет», ег
spricht gut «он хорошо говорит» от слова gut в предложениях
ег ist gut «он хороший [добрый]», man halt ihn fiir gut «его счи-
тают хорошим [человеком]», противопоставляя их друг другу как
наречие и прилагательное. Наше языковое чутье не признает
этого различия. Особенно наглядно это видно из того, что на-
речная форма превосходной степени проникла туда, где следо-
вало бы стоять краткой форме прилагательного. Мы говорим
es ist am besten и даже du bist am schonsten, wenn... и т. д.
С другой стороны, в различных языках некоторые наречия
принимают флексию прилагательного, если их употребляют
рядом с ним. Так, например, по-французски можно сказать toute
pure, toutes pures; соответственно ит. tutta livida, исп. todes
desnudos и т. д.; точно так же ит. mezza morte, исп. medios
desnudos. Во многих немецких диалектах тоже говорят ein gan-
zer guter Mann [вместо ein ganz guter Mann «неплохой чело-
век»], eine ganze gute Frau; solche schlechte Ware; eine rechte
gute Frau (Лессинг).
Совпадение функций прилагательного с функцией наречия
особенно ясно наблюдается в сочетаниях прилагательного
с наименованиями действия и наименованиями деятеля; ср. нем.
eine gute Erzahlung «хороший рассказ», ein guter Erzahler «хоро-
ший рассказчик». Здесь прилагательное обозначает характер
протекания действия, совершенно так же, как это свойственно
наречию. Однако второе сочетание двусмысленно, так как слово
gut может быть отнесено к личности рассказчика вообще. Этой
двусмысленности можно было бы избежать, употребив по ана-
логии с глагольной конструкцией наречие, с тем чтобы отделить
одно возможное значение от другого; в английском это действи-
тельно имеет место: там говорят an early riser «любитель рано
вставать». В немецком мы выходим из положения за счет
того, что соединяем понятия в одном слове, ср. Friihaufsteher
2<S Зак. 606. Г. Пауль
433
«.любитель рано вставать», LangcschlaГог «любитель долго по-
спать», Schonschreiber, Feinschmecker и т. д., то есть употребляем
производные от friih aufstehen «рано вставать» и т. д. Следует
отмстить, что упомянутая двусмысленность характерна не только
для сочетаний с наименованиями деятеля; ср. нем* ein guter
Kutschcr, cin arger Narr, ein grower Esel, ein junger Ehemann. Здесь
прилагательное может быть отнесено либо к самому лицу как
лаковому, либо к тому заключенному в существительном свой-
ству, которое приписывается данному лицу. В последнем случае
прилагательное относится к существительному так, как наре-
чие к определяемому им прилагательному. Примерно так же
прилагательное относится и к субстантивным обозначениям каче-
ства; ср. нем. die hohe Vortrefflichkeit, die groBe Giite.
Поскольку между прилагательным и наречием существует
подобная соотнесенность, в языке ощущается потребность иметь
в каждом отдельном случае оба члена пары. Но, как мы знаем,
есть множество наречий, которые не являются производными от
прилагательных и поэтому не имеют при себе пары. В этом слу-
чае потребность в такой паре приводит к тому, что на наречие
переносятся также и функции прилагательного. Особенно легко
наречие становится предикативом, так как употребляемый при
нем глагол, так же как и глагол при адъективном предикативе,
уже сошел на положение служебного слова. Конструкция пред-
ложений ег ist da, ег ist auf, die Тйг ist zu, alles ist vorbei, er wird
mir zuwider воспринимается нашим языковым чутьем совершенно
так же, как конструкция предложений die Tur ist geschlossen, ег
wird unangenehm. А там, где наречие выступает при существи-
тельном в роли его определения, оно уже начинает конкуриро-
вать с прилагательным и в его атрибутивной функции. В таких
сочетаниях, как нов.-в.-нем. der Berg dort, die Fahrt hierher,
der Baum druben, наречие далеко еще не приравнено к прилага-
тельному, так как их отличает друг ог друга порядок слов.
Этого уже нельзя сказать о таких (не очень часто встречаю-
щихся) латинских конструкциях, как nunc hominum mores vides?
«видишь правы нынешних людей?» (Плавт), ignari sumus ante
malorum «мы не знаем бедствий прошлого» (Вергилий), dis-
cessu turn meo «при тогдашнем моем уходе» (Цицерон) *. Но са-
мое тесное сближение с функциями прилагательного имеет
место в тех случаях, когда наречие вклинивается между артик-
лем и существительным, как, например, в гр. sxeT KaiSeuacv,
t’j/v, tw vuv ysvet, tj Xi'av триерт); в англ, on the hither side
«па этой стороне» [cp. hither «сюда»], the above discourse «выше-
приведенное рассуждение» [cp. above «наверху»]1 2; исп. la sempre
senora mia. В нововерхненемецком такое употребление наречия
невозможно. Для того чтобы удовлетворить потребность в атри-
1 Ср. Draeger, § 79.
2 Ср. М a t z п е г, III, стр. 148—149
434
бутивных наречиях, здесь были созданы склоняемые слова,
с одной стороны, это вторичные производные, которые употреб-
ляются только атрибутивно, но не предикативно, например
alleinig «единственный» [ср. allein «один»], hiesig «здешний»,
dortig «тамошний», obig «вышеназванный», jetzig «теперешний»,
vorig «прошлый», nachherig [ср. nachher «потом»], sofortig als-
baldig [ср. sofort, alsbald «тотчас»], vormalig [cp. vormals «не-
когда, когда-то»], diesseitig [ср. diesseits «по эту сторону»]; реже—
это такие производные, которые употребляются также и преди-
кативно: niedrig «низкий», iibrig «остальной» (а также alleinig
в верхненемецких диалектах). С другой стороны, некоторые
наречия просто-напросто получили окончания, чему способство-
вало то обстоятельство, что в предикативной функции прилага-
тельное употреблялось в несклоняемой форме и, следовательно,
формально не отличалось от наречия. Ср. nalie «близкий», sel-
ten «редкий», zufrieden «довольный», vorhanden «наличный», Ье-
hende (из др.-в.-нем. bi henti) «проворный», ungefahr «приблизи-
тельный», teilvveise «частичный», anderweit «иной», apart «осо-
бенный». В диалектах можно встретить обороты ein zues Fens-
ter [ср. das Fenster ist zu «окно закрыто»], ein weher Finger
[cp. der Finger tut weh «палец болит»]; в баварском говорят ein
zuwiderer Mensch [cp. der Mensch ist mir zuwider «этот человек
мне отвратителен»]; Арндт пишет: etwas Uberausses und Unge-
meines «нечто чрезвычайное и необычное» [ср. iiberaus «очень,
весьма»]. Возникшее как новообразование от наречия (соб-
ственно говоря, дат. п. мн. числа) прилагательное einzein «еди-
ничный» вытеснило лежащее в основе этого наречия прилага-
тельное einzel. Наречие oft «часто» тоже нередко выступает
в склоняемой форме, например die allzuofte Wiederholung eben
desselben Wortes «слишком частое повторение того же самого
слова» (Лессинг), ср. DWb 7, 1194; сплошь и рядом от таких
наречий образуются степени сравнения; ср. лат. propior, proxi-
mus «ближайший» к ргоре «близко», а также грлуубтгро;,
к £776; в том же значении.
Выступая как предикативное определение, прилагательное
тоже тесно соприкасается с наречием. Этот член предложения
теснейшим образом связан с подлежащим, к которому он при-
мыкает за счет согласования, но в то же время он обладает из-
вестной самостоятельностью по отношению к подлежащему
и именно поэтому может вступать в прямую связь также и со
сказуемым. Наречие, наоборот, примыкает к сказуемому, но
может в свою очередь становиться самостоятельным по отноше-
нию к нему и тем самым сближаться с подлежащим. Наконец
встречаются и такие случаи, когда определение может быть
отнесено как к подлежащему, так и к сказуемому. Этим-то
и объясняется то обстоятельство, что в некоторых языках для
одного и того же контекста может быть употреблено как прила-
гательное, так и наречие, и в то же время для других сходных
28*
435
контекстов в одних языках употребительны наречия, в других-—
прилагательные. Там, где в нововерхненемецком употребляется
наречие, в других языках нередко стоит прилагательное; сря
allein «один» — лат. solus, франц, seul и т. д.; zuerst «сначала» ц
zuletzt «наконец» — лат. primus и postremus и т. д.; gern
«охотно» — гр. £xwv, aapsvo;, лат. libens наряду с libcnter; ungern
«неохотно» — лат. invitus наряду с более редким invite. Более
непривычными для нас являются такие конструкции (впрочем,
и в других языках они тоже не принадлежат к числу общеупо-
требительных), как гр. suoov zaw-j/ioi (Гомер),	psouaa
(Ксенофонт)/Лзо)г6; 77ото(|16; sppurj jisya; (Фукидид); лат. beatis-
simi viveremus, propior hostem collocatus, proxirm Rhenum incolunt,
nocturnusque vocat clamore Cithaeron, Aeneas se matutinus age-
bat (Вергилий), frequens te audivi (Цицерон), in agmine atque ad
Vigilias multus (= frequenter) adesse (Саллюстий), est enim niul-
tus in laudanda magnificentia (Цицерон), is nullus (= non) venit
(Плавт), tametsi nullus moneas (Теренций); ит. che piu lontana
se ne vada (Ариосто).
§ 259.	Предлоги и союзы возникают из самостоятель-
ных слов, и их превращение в слова служебные всегда является
следствием какого-то сдвига в членении предложения. Этот сдвиг
должен быть окончательным. Ведь окказионально связующими
элементами могут быть самые различные члены предложения.
Лишь после того, как употребление слова в функции связующего
элемента стало более или менее регулярным, это слово можно
рассматривать как предлог или союз. Но для этого еще надо,
чтобы его конструктивные особенности обособлялись от тех
конструктивных особенностей, которыми оно обладало в качестве
самостоятельного слова. Однако и после этого оно все еще
может выступать как самостоятельное слово, так что его нельзя
просто-напросто отнести к какому-либо одному определенному
классу слов. Это можно сделать лишь после того, как самостоя-
тельное употребление слова исчезнет из языка, или тогда, когда
с двумя различными случаями употребления начинает связы-
ваться звуковая дифференциация, или же при наличии какого-
нибудь другого вида обособления.
Таким образом, мы можем сформулировать следующее опре-
деление предлога: предлог — это служебное слово, с которым4
может сочетаться падеж любого существительного, причем
характер этого сочетания не похож ни на одну из именных или
глагольных конструкций. Согласно этому определению, мы, на-
пример, не сможем признать предлогом слово entsprechend
в таком предложении, как er hat ihn seinen Verdiensten entspre-
chend belohnt «он наградил его согласно его заслугам», так как
оно входит в конструкцию, свойственную глаголу entsprechen.
С нем. anstatt «вместо» дело обстоит уже по-другому. В сочета^-
нии anstatt des Mannes «вместо этого человека» родительный
падеж первоначально являлся закономерным показателем зави-
436
симости от имени. Но продолжаем ли мы и сейчас воспринимать
его именно так? Это зависит от того, продолжаем ли мы воспри-
нимать anstatt как сочетание предлога ап с существительным
Statt «место». Если нет, то это значит, что конструкция с роди-
тельным падежом вышла из группы, в которую она до сих пор
входила, и мы имеем дело с новым предлогом. Конечно, в этом
случае языковое чутье может давать нам еще довольно неустой-
чивые показания, разные индивиды могут воспринимать слово
по-разному. Ведь, с одной стороны, Statt, конечно, уже не яв-
ляется общеупотребительным существительным, его употребле-
ние ограничивается известным количеством обособленных соче-
таний. Но, с другой стороны, когда мы говорим an meiner Statt
«на моем месте», то субстантивный характер слова Statt сказы-
вается еще довольно сильно. В других случаях обособление
стало абсолютным. Наш предлог nach «по, после» первоначально
представлял собой наречие (=nahe «близко»). Однако между
сочетаниями seinem Ende nahe «близко к концу» и nach seinem
Ende «после кончины» давно уже порваны все связи, хотя оба
они восходят к одной и той же конструкции. Причиной обособ-
ления конструкции здесь было затемнение этимологической связи
вследствие расхождения в развитии значений. В других случаях
обособление наступает за счет того, что данная конструкция
выходит из повседневного живого употребления. В индоевропей-
ском после сравнительной степени употреблялся аблатив, как и
в латыни. В древнегерманском эта конструкция еще сохраня-
лась, с той только разницей, что аблатив выступал, как
и во всех других случаях, вперемежку с инструментальным и
дательным падежами. Почти полностью прекратив свое суще-
ствование, она сохранилась лишь в отдельных случаях, в част-
ности при сравнительной степени двух наречий, которые благо-
даря этому превратились в предлоги: ср.-в.-нем. ё «прежде»
(дошедшее до нововерхненемецкого в форме ehedem «когда-то,
прежде») и sit (нов.-в.-нем. seit) «с того времени» = гот. seif>s
Bf)anaseif>s «дальше, в дальнейшем», — фонетически правильная
сравнительная степень к seif)us «поздний». О возникновении
древнейших индоевропейских предлогов из наречий мы уже
говорили в § 204.
§ 260.	Возникновение союзов, так же как и возникновение
предлогов, частично поддается историческому исследованию.
Сочинительные союзы развиваются в большинстве случаев из
наречий союзного характера или из обособленных форм место-
имений союзного характера, которые в отдельных случаях соче-
таются с другими словами (ср. нем. daher, darum, deshalb, des-
wegen «поэтому», weshalb «почему», indem «в то время как,
когда»). Таким образом, эти слова носят союзный характер еще
до своего превращения в подлинные союзы. Воспринимаются ли
они как союзы, — это во многом зависит от субъективного
ощущения, провести точную границу тут невозможно. Здесь
437
особенно важно учитывать, в какой мере затемнено происхожде-
ние слова. Подобное затемнение является необходимой предпосыл-
кой для того, чтобы мы могли воспринимать слово как чисто
служебное, служащее только для соединения предложений.
Одни из особых путей возникновения союзов был рассмо-
трен в § 211. В этом случае в основе союза чаще всего лежит
опять-таки местоимение союзного характера, а именно указа-
тельное, которое выступает либо само по себе, либо в сочета-
нии с другим словом. Однако в отдельных случаях указательное
местоимение отсутствует; ср. нов.-в.-нем. weil «потому что», falls
«если», англ, because «так как», in case «если». Но и здесь ука-
зание на последующий контекст было уже в тех словах, которые
легли в основу соответствующих союзов.
Ряд союзов возникает из слов, выражающих сравнение;
ср. нем. ingleichen «равным образом, также», ebenfalls, gleich-
falls «тоже», gleichwohl «все-таки», andernfalls «иначе, а то»,
iibrigens «впрочем»; гр. оуло; «равным образом», алла «но»; лат.
ceterum «впрочем»; сравнительные степени: нем. ferner, weiter
«далее», vielmehr «скорее»; лат. potius, nihilominus; франц, mais
«но», plutot «скорее», neanmoins «тем не менее». Эти слова
опять-таки с самого начала выражают некую связь, только в них
не выражена направленность этой связи: ее приходится угады-
вать из контекста.
Совсем по-другому дело обстоит в тех случаях, когда сочини-
тельные союзы возникают из слов, выражающих уверенность;
ср. нем. allerdings, freilich «конечно», namlich «то есть», wohl
«пожалуй», zwar (ср.-в.-нем. ze ware «поистине»); гот. raihtis
(«но» или «ибо»); лат certe, verum, vero, scilicet, videlicet. Сами
по себе эти слова вовсе не выражают отношения к другому
предложению. Логическое отношение предложения, в состав
которого они входят, к другому предложению первоначально
просто примысливалось, не находя себе при этом выражения
в языке. Но так как именно ради этого отношения мы и счи-
таем нужным добавить подчеркнутое подтверждение, то мало-
помалу нам начинает казаться, что оно-то и выражает это отно-
шение. Точно так же и лат. licet первоначально вовсе не обозна-
чало связи с управляющим предложением; и здесь эта связь
первоначально тоже только подразумевалась, и лишь затем
функция ее выражения была закреплена за данной глагольной
формой, вследствие чего последняя и превратилась в союз.
Одним из средств для обозначения связи между двумя пред-
ложениями или двумя частями предложения является анафори-
стическая постановка двух наречий, которые сами по себе не но-
сят союзного характера; ср. нем. bald — bald «то-то», jetzt— jetzt
«вот-вот», einmal — einmal «то-то»; лат. modo — modo, nunc —
nunc, turn — tum «то-то» и т. д. Само собой разумеется, что ана-
логичное употребление слов, которые уже сами по себе являются
союзами, следует рассматривать отдельно от этих случаев.
433
§ 261.	Параллелизм между взаимоотношениями членов пред-
ложения и взаимоотношениями целых предложений проявляется
в том, что служебные слова, созданные для выражения первых,
по аналогии переносятся на последние. Так, например, для выра-
жения обоих видов отношений издавна используются одни и те
же соединительные и разделительные частицы. Перенос сферы
их употребления с члена предложения на целое предложение
можно отчетливо проследить на примере таких слов, как нем.
weder «ни», entweder «либо, или», ср.-в.-нем. beide «как... так и»
(ср. § 208). Такой же параллелизм наблюдается и в употребле-
нии указательных и относительных частиц, выражающих срав-
нение. В этом случае, по-видимому, имело место обратное
явление: перенос сферы употребления частиц с предложения на
член предложения. Относительно других случаев, когда союзы,
первоначально вводившие предложения, употребляются перед
членами предложения и наоборот, предлоги — перед целыми
предложениями, см. § 119.
В простейшем предложении предлог резко отличается от
союза за счет того, что ему свойственно управлять падежами.
Но тем не менее различие между ними в ряде случаев стирается.
Скажем ли мы ich mit (samt) alien iibrigen «я co всеми осталь-
ными» или ich und alle iibrigen «я и все остальные», по смыслу
это будет примерно то же самое, и поэтому сказуемое или при-
ложение, относящееся к сочетанию с союзом und, мы ставим
во множественном числе, хотя со строго грамматической точки
зрения здесь следовало бы употребить единственное число;
ср. нем. Scherz mit Huld in anmutsvollem Bunde entquollen dem
beseelten Munde (Шиллер); гр.	jiexi тшм
a-suSovcai (Фукидид); лат. ipse dux cum aliquot principibus capiun-
tur (Ливий); filiam cum filio accitos (Ливий); англ, old Sir John
with half a dozen more are at the door «старый сэр Джон с дю-
жиной других уже у дверей» (Шекспир); франц. Vertumne avec
Pomone ont embelli ces lieux «Вертумн с Помоной украсили свои
храмы» (Сент Ламбер); другие примеры из различных языков
см. Delbriick, GrundriB 5, 255; из романских языков см.
Diez III, 301; из славянских М i k 1 о s i с h IV, 77, 78. Исходя
из падежа, стоящего в этих случаях после связующего слова,
мы должны признать последнее за предлог, исходя из формы
сказуемого, — за союз. Примерами подлинного перехода от пред-
лога к союзу являются нем. аиВег «кроме» и ohne «без»; ср. nie-
mand kommt mir entgegen aufier ein Unverschamter «никто не
выходит мне навстречу, кроме, как этот бесстыдник» (Лессинг),
kein Gott ist ohne ich (Лютер). Наблюдается и обратное явле-
ние: в ср.-в.-нем. союз wan превращается в предлог с родитель-
ным падежом; ср. daz treip ег mit der reinen wan aht des alters
einen (Конрад Вюрцбургский). Из этих примеров становится
ясно, что там, где еще не сложились падежи, вряд ли можно
сделать разграничение между предлогами и союзами.
439
Переход от подчинения к сочинению происходит cine легче
в тех случаях, когда связующее слово с самого начала не упра-
вляет никаким падежом, то есть выступает уже как союз (наре-
чие союзного характера). Особенно четко это наблюдается на
примере парных союзов типа нем. sowohl — als auch «как... так и»
и т. п.; ср. die Zuriickweisung, welche sowohl Fichte als auch
Hegel... erfahren haben «отпор, который получили как Фихте, так
и Гегель...» (Варнгаген фон Энзе); Schade, dafl Steinhowel wie
Wyle auf die Grille fielen «жаль, что и Штейнхевель, и Вайл по-
пались на эту удочку» (Гервинус); англ, your sister as well as
myself are greatly obliged to you «как я, так и ваша сестра весьма
обязаны вам» (Филдинг); лат. ut proprium jus tam res publica
quam privata haberent «чтобы имели свои права как частные
лица, так и государство» (Фронтинус); франц, la sante comme la
fortune retirent leurs faveurs a ceux qui en abusent «здоровье, как
и счастье, отнимают свои дары у тех, кто ими злоупотребляет»
(Сент Эвремон); Bacchus ainsi qu’Hercule etaient reconnus pour
demi-dieux «Вакх, как и Геркулес, были признаны полубогами»
(Вольтер).
ГЛАВА ХХТ
язык и ПИСЬМО
§ 262.	Все сведения, которыми мы располагаем о состоянии
языка в прошлом и о том, чем он отличался от языка современ-
ного, дошли до нас так или иначе через посредство письма.
Языковед никогда не должен забывать о том, что любой
письменный памятник еще не есть сам язык, что, прежде чем
оперировать тем или иным графически преобразованным языко-
вым материалом, его сначала надо подвергнуть обратному пре-
образованию. Такое преобразование никогда не может быть
совершенным (и это тоже следует иметь в виду); но даже в тех
рамках, в каких оно вообще возможно, оно является своего рода
искусством, которому приходится учиться, — в чем нам суще-
ственно помогают непредвзятые наблюдения над характером
отношений между письмом и произношением у разных народов
в настоящее время.
Но не только эта опосредующая функция делает письмо
объектом исследования для языковеда, письмо представляет
для него интерес еще и потому, что само по себе является важ-
ным фактором в развитии языка, который мы пока что наме-
ренно не рассматривали. Определение сферы и границ ее воз-
действия на язык составляет особую задачу, которой нам еще
предстоит заняться.
Преимущества письменной речи по сравнению с устной в
смысле широты ее воздействия совершенно очевидны. Благодаря
письменной речи возможности воздействия отдельного инди-
вида на других, обычно ограниченные весьма узким кругом лиц,
вырастают до масштабов языкового сообщества в целом, благо-
даря ей оно может перешагнуть за рамки данного поколения и
распространиться непосредственно на все последующие. Не уди-
вительно, что эти столь явные преимущества обычно сильно
переоцениваются и что их переоценили также и в языкозна-
нии,— ведь для того, чтобы уяснить себе те моменты, в которых
письмо отстает от живой речи, требуется несколько более вдум-
чивый подход.
§ 236.	Принято считать, что в одних языках произношение от-
клоняется от написания, в то время как в других слова пишутся
так, как они произносятся. Однако это различие весьма отиоси-
411
тельно, забывать об этом — значит впадать в чреватую послед,
ствиями ошибку. Письмо не только не тождественно языку, но и
ни в коей мере не адекватно ему. Чтобы правильно понять их
соотношение, следует помнить, что речь идет не о тех или иных
отдельных несоответствиях, а о принципиальном различии между
ними. В § 34 мы уже убедились в том, что при рассмотрении
звуковой стороны языка очень важно учитывать непрерывность
ряда произносимых друг за другом звуков, а также ряда фонем.
Что же касается алфавитов, то любой, даже самый совершенный
из них, никогда не бывает непрерывным ни в том, ни в другом
отношении. Язык и письмо относятся друг к другу, как линия
и число. Сколько бы знаков мы ни применяли и как бы ни пы-
тались дать возможно более точное определение соответствую-
щим им движениям органов речи, каждый из этих знаков все
равно будет обозначать не какой-нибудь один способ артикуля-
ции, а целый ряд бесконечно разнообразных способов произно-
шения. И хотя путь, по которому совершается переход от одного
выраженного знаком способа артикуляции к другому, до извест-
ной степени заранее предопределен, здесь все же остается место
для разного рода вариантов. Кроме того, следует учесть количе-
ственную сторону звука и ударение.
§ 264.	Однако реально существующие алфавиты не прибли-
жаются даже и к достижимой степени точности. Алфавит, слу-
жащий не научным целям фонетики (Phonologie), а обычным
практическим потребностям, никогда не может предназна-
чаться для того, чтобы обозначать различия между звуками
разных языков или хотя бы между звуками разных диалек-
тов,— он служит лишь для того, чтобы отличать звуковые рас-
хождения, встречающиеся в пределах одного определенного
языка, и то лишь постольку, поскольку эти расхождения имеют
функциональное значение. Поэтому большинство алфавитов не
идет дальше этой задачи. Нет никакой необходимости обозна-
чать различия, обусловленные положением звука в слоге,
в слове, в предложении, а также количественной стороной звука
и ударением, если причины, обусловливающие эти различия,
всегда приводят в пределах данного языка к одним и тем же
последствиям. Так, например, если в нововерхненемецком глу-
хое s в словах Lust, Brust и др. передается с помощью того же
знака, что и звонкое s, а в reifien, fliefien это же глухое s пере-
дается уже с помощью В (ss), то это, конечно, объясняется
исторической традицией (ср.-в.-нем. lust, но rizen); но, с другой
стороны, трудно сказать, сохранилось ли бы написание 6, если
бы нам не нужно было различать глухой и звонкий звук в на-
чале слога (ср. reifien «рвать» — reisen «ехать», flieBen «течь» —
Fliesen «каменные плиты»), в то время как в сочетании st звук
s всегда является глухим, даже в формах тех слов, в которых
s обычно выступает как звонкий согласный (в произношении
er reist «он едет» не отличается от ег reiBt «он рвет»). Написа-
442
иИя в конце слова свидетельствуют о том, что происхождение s
из ср.-в.-нем. z не было единственным и решающим фактором,
обусловившим его современное написание. Здесь мы тоже не
наблюдаем разницу в произношении s, возникшего из ср.-в.-нем.
St и s, возникшего из ср.-в.-нем. z; s в словах НаВ, heiB произ-
носится точно так же, как s в Gias, Eis. Написание В (вместо
ср.-в.-нем. z) в конце слова употребляется теперь лишь тогда,
-когда наряду с соответствующим словом имеются этимологиче-
ски весьма близкие ему формы с глухим s в середине слова, то
есть в таких случаях, как heiB — heiBer и др., но в словах das’,
' es, alles, aus, а также bios (как наречие) и bischen (= ein wenig)
пишется s. Написания вроде KreiB — Kreises = ср.-в.-нем.
kreiz — kreizes и др. тоже не употребляются. Из всего сказан-
ного следует, что исходной точкой для различения написаний
послужили только те случаи, в которых были возможны раз-
личные способы произношения в пределах одного языка. Так.
в процессе становления письменности большинства языков по-
требность в особых обозначениях для гуттурального и пала-
тального носового не возникла, для них были применены те же
обозначения, что и для дентального носового, в то время как
для лабиального такое особое обозначение имеется. Объяс-
няется это тем, что гуттуральный и палатальный носовой встре-
чался всегда только перед другими гуттуральными и палаталь-
ными звуками, то есть в сочетаниях ng, nk и др., и выступал
как таковой исключительно в этой позиции, тогда как лабиаль-
ный и дентальный употреблялись еще и в конце слова, а также
и в начале и в середине перед гласными, и, следовательно, их
надо было отличать друг от друга. Точно так же в нововерхне-
немецком нет надобности обозначать различие между гутту-
ральным и палатальным ch. Ведь их произношение четко опре-
деляется предшествующим гласным и в зависимости от него
изменяется в пределах одного и того же корня: Fach — Facher,
Loch — Locher, Buch — Bucher, sprach, gesprochen — sprechen,
spricht. Но если бы палатальный ch мог следовать также и за
гласными а, о, и, а гуттуральный — также и за гласными е, i, а,
б, й, то потребность в их различении, конечно, возникла бы и,
быть может, была бы и на самом деле удовлетворена. Что ка-
сается тех неизбежных различий, которые обусловлены пози-
цией звука в начале или в конце слога, как, например, у смыч-
ных согласных, когда может слышаться либо образование
смычки, либо ее размыкание, то такие различия и подавно нет
надобности обозначать. В обоих случаях пишется kk, tt, рр, хотя
никто и не производит дважды одно и то же движение, — на
самом деле при втором органы речи возвращаются в исходное
положение. Экономия артикуляционных движений, нередко
1 Исключения, связанные с союзом daB, объясняются потребностью в диф-
ференциации, испытываемой грамматистами,
443
имеющая место при переходе от одного звука к другому, тоже
никогда пе отражается графически; см. Sievers, Grundziige
der Phonetik, изд. 4, § 378 и сл. (изд. 5, § 404 и сл.).
§ 265.	Впрочем, наряду с этим существуют некоторые си-
стемы алфавита, например санскритская, которые выходят за
рамки того, что диктуется обычными практическими потребно*
стями, и удовлетворяют более строгим требованиям физиологии
звуков, поскольку они обозначают различия между сходными,
но не тождественными звуками также и в тех случаях, когда
человек, владеющий соответствующим языком, воспринимает
эти различия как нечто самоочевидное, даже безотносительно
к смыслу сказанного. Но еще чаще встречаются все же такие
системы алфавита, которые не удовлетворяют даже и сформу-
лированным нами выше минимальным требованиям. Основная
причина такого несовершенства заключается в том, что почти
все народы создали свой алфавит не самостоятельно и не в со-
ответствии с особенностями своего языка, а приспособили
к ним, насколько это было возможно, алфавит какого-нибудь
чужого языка. К тому же в ходе дальнейшего развития языка
могут возникать новые звуковые различия, которых нельзя было
предусмотреть при введении алфавита. Впрочем, эти же при-
чины могут вызывать и бесполезный избыток средств для обо-
значения звуков. Избыток и нехватка средств часто сопутствуют
друг другу. Примером этого может служить нововерхненемецкий.
Здесь наблюдаются многократные обозначения одного и того
же звука: с — к — ch — q, с — z, f — v, v — w, s — B, a — e,
ai — ei, au — eu, i — у. Но в то же время здесь встречается слу-
чай, когда один знак может обозначать два различных звука,
хотя их позиция не помогает отличать их друг от друга. Это
знак е, который может передавать как звук, сходный с фран-
цузским ё, так и звук, аналогичный французскому ё. Таким
образом, в соотношении между а и е проявляется излишество
в средствах и в то же время их нехватка. Примерно так же дело
обстоит и с v в его взаимоотношениях с f и w (впрочем, только
в иноязычных словах). Сочетание ch в иноязычных словах тоже
может иметь неодинаковые значения (Chor — charmant). Для
обозначения долготы гласных применяется несколько способов:
графическое удвоение, буква h, буква е (после i), и все же
в очень многих случаях долгота остается необозначенной. Эти
пороки орфографии восходят отчасти еще к тому времени, когда
возникли соответствующие памятники немецкой письменности;
в свое время эти пороки создавали еще большие затруднения.
Были и другие недостатки, которые впоследствии постепенно
исчезли. Так, например, употребление букв и и v, i и j, каждая
из которых могла обозначать как гласный, так и фрикативный
согласный — причем их выбор определялся чисто графическими
традициями — тоже представляло собой сочетание избытка и
нехватки средств. В средневерхненемецких рукописях написания
444
0__ б, и (О)—ii(iu)—ио — tie в большинстве случаев пс разгра-
ничиваются друг от друга. Перечень недостатков, которыми
страдала немецкая орфография в различные периоды своего
развития, можно было бы продолжить еще дальше.
§ 266.	Если мы учтем еще и то обстоятельство, что ударения
обычно вовсе не обозначаются или же обозначаются лишь очень
неполно, то нам станет ясно, что все обычные способы графиче-
ской передачи языка — в том числе и те, в которых фонетиче-
ский принцип не урезан из-за этимологических соображений,
а также за счет тенденции считаться со звуковым строем языка
на более древних периодах его развития, — дают в высшей сте-
пени несовершенную картину живой речи. Письмо относится
к языку примерно так, как черновой набросок к тщательно вы-
писанной картине в красках. Тому, кто прочно запечатлел
в своей памяти саму картину, достаточно взглянуть на черно-
вик, чтобы с полной уверенностью признать в нем эскиз именно
этой картины, а также отождествить друг с другом отдельные
подробности на картине и на эскизе. Зато тот, кто сохранил
о ней лишь смутное воспоминание, сможет подправить и допол-
нить не все подробности эскиза, а в лучшем случае лишь са-
мые главные. Тот же, кто никогда не видел картины, будет,
конечно, не в состоянии правильно дорисовать в своем вообра-
жении се детали и представить себе краски и их оттенки. Если
несколько художников сразу задались бы целью восстановить
по такому эскизу всю картину в целом, результаты их стара-
ний были бы весьма различными. Представим себе теперь, что
на оригинале картины изображены животные, растения, утварь
и другие предметы, которых они никогда не видели ни в жизни,
ни на достоверных изображениях, но которые, однако, обла-
дают известным сходством с другими, знакомыми им предме-
тами. Не будет ли правильным предположить, что на своих ко-
пиях, сделанных с эскиза, художники подставят на место не-
знакомых предметов эти другие, известные им предметы? В та-
кое же положение неизбежно попадает человек, знакомящийся
с каким-либо иностранным языком или незнакомым диалектом
'исключительно через его письменную форму и пытающийся вос-
произвести его по этому графическому изображению. Если раз-
личия между его родным и иностранным языком не будут под-
черкнуты с помощью специальных, притом понятных для него
знаков, он подставит на место каждый буквы н каждого букво-
сочетания тот звук или сочетание звуков, с которыми он привык
связывать данное буквенное обозначение в своем родном языке,
а качество звуков и ударение тоже подгонит под закономер-
ности своего языка, ибо ничего другого ему не остается делать.
 Ведь никто не сомневается в той общеизвестной истине, что при
изучении иностранных языков, если даже в них используются
те же буквы, что и в родном языке, необходимо иметь по мень-
ше й мере подробное описание передаваемых этими буквами
445
звуков и что такое описание, особенно если оно дастся не на
основе физиологии звуков, все равно не может заменить и*
практической демонстрации. Вполне понятно, что потребность
в подобном описании ощущается и тогда, когда мы хотим со^
ставить себе правильное представление о звуках языка, при-
надлежащего к той же более обширной группе, что и наш род-
ной язык. Вытекающие отсюда выводы очень важны, и о них
никогда не следует забывать.
§ 267.	На территории распространения любого языка, рас-
падающегося на много диалектов, как правило, существует
столь значительное количество различных оттенков звуков, что
если даже учитывать только четко распознаваемые различия
и оставить в стороне все трудно уловимые тонкости, число этих
оттенков будет все-таки большим, чем число букв в общем
алфавите данной языковой территории. Но звуки каждого от-
дельного диалекта всегда составляют лишь малую часть этого
множества оттенков, так как наиболее близкие варианты очень
часто взаимно исключают друг друга, и если считать за один
звук те оттенки, которые с точки зрения практических потреб-
ностей можно и не разграничивать, то в пределах данного диа-
лекта их число примерно совпадает с числом букв алфавита.
В этих условиях возможен только один способ письменной фик-
сации местных диалектов, бытующих в разных точках языковой
территории, и способ этот заключается в том, что каждая буква
применяется для обозначения именно той разновидности звука
(входящей в более обширную родовую группу), которая рас-
пространена в данном диалекте, то есть в одном диалекте для
одной, в другом — для другой разновидности звука. При этом
случается и так, что для двух очень близких друг другу разно-
видностей, встречающихся в одном диалекте, приходится доволь-
ствоваться одним обозначением, и наоборот: один из двух зна-
ков, без которых в прочих диалектах обойтись нельзя, для того
или иного диалекта может оказаться излишним. Нам достаточно
рассмотреть лишь несколько важнейших случаев такого рода
расхождений, например те, которые встречаются на немецкой
языковой территории, причем затрагивают не только диалекты
как таковые, но и язык большинства образованных людей. Раз-
личие между глухими и звонкими шумными согласными суще-
ствует как в южной, так и в северной Германии. Но если в юж-
ной Германии это различие основывается на большей или
меньшей энергии выдоха, то в северной Германии 1 оно харак-
теризуется еще одним моментом, а именно наличием или отсут-
ствием голоса. Однако в верхнесаксонском и в тюрингском диа-
1 Я затрудняюсь более точно определить границы, в пределах которых
распространены эти фонетические различия, но, впрочем, и здесь и в ДаЛ^
нейшем изложении в подобных точных указаниях нет надобности. Первым
указал на эти различия Виптелер; ср. W i n t е 1 е г, Grammatik der Kerenzer
Mundart., стр. 20 и сл,
416
лекте они не различаются ни по участию в них голоса, ни по
энергии выдоха. Таким образом, одна и та же буква, например
Ь, обозначает для немца южной Германии один звук: слабый
глухой (tonlose Lenis), для немца северной Германии — другой:
слабый звонкий (tonende Lenis), а для жителя Верхней Саксо-
нии — третий: сильный глухой (tonlose Fortis). Буквы k, t, р
в определенных позициях тоже обозначают для жителей Верх-
ней Саксонии и Тюрингии не тот звук [неаспирированный силь-
ный глухой (hauchlose Fortis)], с которым их связывает боль-
шинство остальных немцев (аспирата) Г Звук w житель север-
ной Германии произносит как лабио-дентальный, житель сред-
ней Германии — как билабиальный шумный согласный, але-
ман— как полугласный. Звук s в начале слова перед t и р
в значительной части северной Германии произносится как глу-
хое s, во всей остальной Германии — как sch. Звук г выступает
в некоторых областях как язычный, в других — как увулярный
согласный и имеет, кроме того, еще много других вариантов.
Звук g произносится в части северной и средней, а также в не-
которых областях южной Германии то как гуттуральный, то как
палатальный фрикативный согласный, причем в одних местно-
стях— во всех позициях, в других — только в середине слова.
Буква g издавна являлась в германских языках обозначением
как для смычного, так и для фрикативного согласного. В верхне-
алеманском диалекте не существует различия в произношении
ch в зависимости от характера предшествующего гласного. Зато
в этом диалекте проводится разграничение между f = нижи.-нем.
р и f = нижн.-нем. f, чего нет в других областях.
В тех случаях, когда по-разному произносимые, но одина-
ково передаваемые на письме слова этимологически тожде-
ственны друг другу, письмо скрадывает диалектальные разли-
чия. Так как это бывает довольно часто (особенно если учесть
также и все те многочисленные расхождения, которые, взятые
в отдельности, не бросаются в глаза, но в своей совокупности
довольно заметны) и так как количественная сторона звука и,
что особенно важно, модуляции высоты тона и энергии выдоха
по большей части остаются необозначенными, то следует при-
знать, что довольно значительная часть диалектальных разли-
чий на письме никак не проявляется. Именно это обстоятель-
ство делает письменность особенно эффективным средством
взаимопонимания для широких масс общающихся между собой
людей. Но в то же время оно делает письмо непригодным для
того, чтобы влиять на произношение, и поэтому нет никаких
оснований считать, что с помощью письменной речи якобы
можно точно так же воздействовать на широкий круг людей,
как с помощью устной речи — на свое ближайшее окру-
жение.
1 Ср. Krauter, «Zschr. f. vgl. Sprachforschung», 21, стр. 30 и сл.
447
Допустим, что некто видит графический знак g, который
у пас в Германии может произноситься по крайней мере семью
разными, четко различимыми и частично даже резко отклоняю-
щимися друг от друга способами. Откуда ему знать, который
из этих способов произношения имел в виду тот, кто начертал
знак? Исходя из одного только написания, сможет ли он вообще
узнать о том, что этот знак произносится столь многообразными
способами? И что ему остается делать, как не заменить их
артикуляцией, распространенной у него на родине?
На письме можно обнаружить лишь наиболее резкие и за-
метные отклонения от родного диалекта, но оно не дает сколько-
нибудь определенных сведений о специфических свойствах не-
привычных для читателя звуков. Ознакомившись с этими от-
клонениями поближе, можно, конечно, и воспроизвести их. Но
такое воспроизведение чужого диалекта может быть только
вполне осознанным, намеренным действием, отличным от рече-
вой деятельности на родном диалекте и как бы параллельным
этой деятельности. Оно представляет собой процесс, отличаю-
щийся от процесса усвоения иностранного языка лишь в коли-
чественном, но не в качественном отношении, однако не имею-
щий ничего общего с той тенденцией бессознательно поддаваться
влиянию своих повседневных собеседников, которая была опи-
сана в § 37 и сл. Ведь основной предпосылкой для проявления
этой тенденции мы считаем узкие рамки, в пределах которых
наблюдаются индивидуальные отклонения в артикуляции,
а также способность артикулируемых звуков образовывать бес-
конечное множество промежуточных вариантов. В пределах
той сферы, в которой имеет место подобное взаимное влияние
индивидов, письмо не фиксирует никаких различий и поэтому
не может влиять на произношение.
§ 268.	Воздействие на широкий круг людей носит такой же
характер, как и воздействие на грядущие поколения. Считать
письмо средством контроля за изменениями звуков — зна-
чит просто фантазировать. Если в разных местностях одна
и та же буква может обозначать довольно резко отличающиеся
друг от друга звуки, то с тем же и даже с большим успехом
это может иметь место в одной и той же части языковой терри-
тории, но в разное время. Ведь ни одна буква не находится
в реальной связи с каким-нибудь определенным звуком так,
чтобы эта связь могла бы сохраниться надолго сама по себе;
на самом деле их взаимоотношение основывается лишь на ассо-
циации представлений. С каждой из букв обычно связывается
представление о звуке именно в том его виде, в каком он употре-
бителен в данное время. Как мы уже убедились в § 38, при есте-
ственном изменении звуков происходит незаметная подмена
этого представления другим, несколько отличным от первона-
чального представлением, которое затем и передается следую;
щему поколению как нечто раз и навсегда связанное с данной
448
буквой* Поэтому связанный с буквой звуковой образ нс может
оказывать сдерживающего влияния на изменения звука — ведь
он сам испытывает сдвиги, причем как раз за счет этих изме-
нении. Вполне естественно, что представители каждого поколе-
ния переносят обычное для их времени звуковое значение тон
или иной буквы также и на буквенные начертания прошлого.
Средства для сравнения звукового значения одной и той же
буквы в прошлом и современном значении не существует
вообще. Правда, научные исследования позволяют строить не-
которые догадки относительно характера этих различий, по
в данном случае это нас, конечно, не интересует. К тому же из-
менившееся произношение может существовать рядом с неиз-
менившимся правописанием, как правило, довольно долгое время,
причем никаких неудобств от этого не происходит. Во всяком
случае, они возникают лишь тогда, когда изменения в произ-
ношении зашли уже очень далеко. Но и тогда изменение языка
по образцу правописания возможно — если только оно вообще
возможно — лишь при наличии сознательного намерения, и по-
добное изменение все равно находилось бы в явном противоре-
чии с ходом естественного развития. Коль скоро развитие языка
идет своим нормальным путем, не испытывая помех, говорящим
на данном языке не остается ничего другого, как раз и навсегда
смириться с неудобствами своей орфографии или же изменить
ее в соответствии с языком.
§ 269.	Все рассмотренные недостатки письма все же еще да-
леко не полно характеризуют те масштабы, которых может до-
стигать диспропорция между произношением и написанием. До
сих пор мы имели в виду положение вещей, характерное, соб-
ственно говоря, лишь для того периода, когда язык только еще
начинает закрепляться на письме, когда каждый пишущий ра-
ботает еще самостоятельно, внося свой собственный вклад в со-
здание орфографии, ибо если выбор письменного обозначения
для того или иного отдельного звука уже примерно опреде-
лился, то вопрос о том, как следует писать слово в целом, еще
не ясен. Поэтому пишущему сначала приходится по собствен-
ному разумению разлагать слово на его элементы, а затем ком-
бинировать соответствующие этим элементам буквы. Вряд ли
стоит говорить о том, что по мере накопления навыков чтения
и письма этот процесс все более упрощается. Первоначально
связь между графическим изображением звуков и их значением
всегда опосредована представлением о самих звуках и мотор-
ными ощущениями речи. Но по мере того как графический знак
и значение все чаще ассоциируются друг с другом этим опосре-
дованным путем, они постепенно вступают в прямую связь и
опосредующие звенья становятся ненужными. На этой-то пря-
мой связи и основывается возможность беглого чтения и письма.
Это можно легко установить, проделав опыт, идущий от иб[ :г-
ного: показать записи на каком-либо диалекте человеку,
29 Зак. G06. Г. Пауль	4-1Э
хорошо с ним знакомому, но до сих пор воспринимавшему его
только па слух; для того чтобы разобраться в них, ему, как
правило, придется приложить известное усилие, особенно если
эти записи пе следуют в точности за системой орфографии ли-
тературного языка со всеми ее недостатками. Если же пред-
ложить ему, чтобы он сам изложил что-нибудь на диалекте
в письменной форме, то эта задача представит для пего еще
большие затруднения, даже при условии, что это будет диалект,
на котором он говорил с детства. Он будет неизменно обходить
подлинное разрешение этой задачи, поддаваясь влиянию усвоен-
ной нм орфографии литературного языка, чего ему как раз не
следует делать. Это наблюдается у всех современных писате-
лей, пишущих на диалекте. Орфография литературного языка
служит в наши дни образцом для всех, неотступно присутствуя
в нашем сознании; и лишь вообразив себе, что этого фона нет,
мы сможем понять разницу в подходе к письму, существующую
между нашим современником, когда он пишет на общенарод-
ном языке, и каким-нибудь жившим в древневерхненемецкий
период писцом, которому приходилось писать на своем диа-
лекте. Уяснив себе эту разницу, мы уже не сможем с легко-
мысленным высокомерием поглядывать сверху вниз на наших
якобы неискусных в письме предков. Более того, мы вынуждены
будем признать — особенно если не будем рассматривать их
огульно, а разберемся в индивидуальных орфографических
приемах каждого из них, — что они вернее судили о звуках, чем
это обычно делается сейчас, и что объясняется это обстоятель-
ством, которое, если взглянуть на него с другой точки зрения,
покажется до некоторой степени отрицательным по сравнению
с нынешним положением вещей: наши предки еще не имели дела
с объективно существующей строго регламентированной орфо-
графией, а отсюда их непосредственное ощущение звука не при-
туплялось необходимостью постоянно считаться с этой орфогра-
фией. А это примерно равносильно тому, что они еще не могли
обходиться без промежуточного звена в виде звукового образа
между графическим образом и значением.
§ 270.	Графический образ и значение находятся в самых
тесных взаимоотношениях друг с другом. Если в наше время
прямая связь между графическим образом и значением четко
ощущается каждым образованным человеком, то этим мы обя-
заны в значительной мере устойчивости нашей орфографии. Это
видно в особенности на словах, одинаковых по произношению,
но различных по написанию. Всякое изменение в орфографии,
пусть даже явно в сторону улучшения с точки зрения фонетики,
все равно затрудняет понимание. Если, с одной стороны, это
можно рассматривать как самое убедительное доказательство
наличия прямой связи между правописанием и произношением,
то, с другой стороны, отсюда нельзя не сделать и вывода отри-
цательного характера: чем менее устойчиво правописание, тем
450
менее возможна прямая связь между ним и значением. Причи-
ной недостаточной устойчивости могут быть неподходящие
свойства материала, имеющегося в распоряжении пишущих, их
неискусность, сказывающаяся, например, в том, что несколько
обозначений попеременно применяются для одной и той же
цели, или же, наоборот, одно и то же обозначение выступает
то в одной, то в другой функции, а также отсутствие лиц, авто-
ритетных в деле упорядочения письма, которые могли бы на-
править и объединить различные орфографические тенденции.
Однако недостаточная устойчивость может также проистекать
как раз из тех свойств орфографии, которые с точки зрения
физиологии звуков делают ее совершенной и последовательной.
Так, например, если написание различных форм одного корня
меняется в зависимости от изменения звука (ср-в.-нем. tac —
tages, neigen — neicte и др.) или даже, как в санскрите, напи-
сание одной и той же формы меняется в зависимости от ее по-
ложения в предложении, то одному и тому же значению проти-
востоит целый ряд вариантов написания, и вследствие этого
значение уже не может быть связано с каким-нибудь опреде-
ленным графическим образом. До тех пор пока написание не
стало устойчивым, все упражнения в чтении и письме не помо-
гут установить полноценную прямую связь. Но в то же время
именно упражнение в письме способствует постепенному дости-
жению большей устойчивости. Накопление навыков письма
всегда идет на пользу устойчивости, а каждый шаг вперед
в достижении устойчивости облегчает усвоение этих навыков.
Таким образом, само естественное развитие правописания
того или иного языка происходит в направлении ко все боль-
шей устойчивости, пусть даже за счет точности в смысле физио-
логии звуков. Правда, развитие идет не всегда точно в этом на-
правлении. Некоторые особенно резкие изменения звуков часто
вызывают отклонения от основной липни и даже движение
вспять. Имеются три средства, с помощью которых вырабаты-
вается устойчивость правописания; устранение колебаний ме-
жду несколькими различными способами написания, увязка на-
писания слов с их этимологией и сохранение традиции вопреки
изменениям звуков. Если взглянуть на эти средства с фонети-
ческой точки зрения, то применение первого из них чаще всего
является прогрессом, или, во всяком случае, не регрессом, хотя
нередко оно довольно резко расходится с фонетическим прин-
ципом орфографии; что же касается двух последних, то они
представляют собой прямое нарушение этого принципа. Ко-
нечно, наряду с этим все время продолжает действовать тен-
денция достигнуть большей согласованности между языком и
правописанием, которая проявляется отчасти в устранении
исконных пороков орфографии, отчасти в противодействии ее
новым недостаткам, непрерывно возникающим за счет измене-
ния звуков. Поскольку эта тенденция в большинстве случаев
451
приходит в столкновение со стремлением к устойчивости, исто-
рия орфографии являет картину их вечной борьбы друг с дру-
гом, причем состояние орфографии всегда представляет собой
мерило, позволяющее судить о соотношении сил этих двух про-
тивоборствующих тенденций в данный момент.
При более детальном рассмотрении развития орфографии
мы обнаружим в нем примечательные черты сходства с разви-
тием языка и в то же время заслуживающие пристального вни-
мания расхождения с ним. Различия между ними сводятся
к следующим важнейшим моментам: во-первых, в изменениях
орфографии элемент осознанного намерения играет большую
роль, чем в изменении языка; однако переоценивать этот эле-
мент не следует. Во-вторых, в отличие от борьбы за язык
в борьбе за орфографию участвует не все языковое сообщество,
а по крайней мере только его грамотная часть (или, примени-
тельно к более позднему времени, люди, причастные к печата-
нию книг или же заинтересованные в издании своих трудов),
причем доля участия отдельных индивидов очень различна и
силы участников весьма неравны; авторитет отдельных лиц
оказывается здесь значительно более весомым, чем в вопросах
языка. В-третьих, поскольку сфера действия письма не огра-
ничена узкими географическими рамками, в области орфогра-
фии могут проявляться гораздо более широкие и многосто-
ронние возможности взаимных влияний, нежели в устной речи.
В-четвертых, изменения орфографии резко противоположны из-
менениям звуков еще и в том отношении, что они происходят
не в форме плавных переходов от одной ступени к другой,
а всегда скачкообразно.
§ 271.	Рассмотрим сначала устранение колебаний между
равноценными обозначениями звуков. Подобные колебания мо-
гут возникать в силу разных причин. Во-первых, употребление
двух знаков в одном и том же значении может идти еще из
того языка, из которого был заимствован данный алфавит.
Так обстоит дело с двойственными написаниями i — j, u — v,
k — с, c — z в древневерхненемецком. Во-вторых, бывают слу-
чаи, когда в чужом языке два знака употреблялись в разном
значении, но в заимствующем языке не имелось хоть сколько-
нибудь соответствующего различия, так что оба знака при-
шлись на один звук. Особенно легко подобное параллельное
употребление возникает в тех случаях, когда звук заимствую-
щего языка занимает промежуточное положение между двумя
разными звуками языка чужого. Так, например, ко времени
введения латинского алфавита в ряду гуттуральных и лабиаль-
ных звуков верхненемецкого не имелось различия, полностью
соответствующего различию между звонкими и глухими соглас-
ными в латинском, а в начале слога эти звуки не обнаруживали
даже и приблизительно соответствующего различия, так как
там имелся только один звук, который отличался от латинского
•1о2
звонкого отсутствием голоса, а от латинского глухого — более
слабой энергией выдоха. Отсюда возникли колебания между g
и k, b и р. Колебания между f и v (и), а в средненемецком —
колебания между v и b возникли примерно в силу тех же при-
чин. Кроме того, двойственные обозначения могут возникать
и позже, в ходе дальнейшего развития; происходит это за счет
того, что два первоначально различных звука совпадают, и их
обозначения начинают применяться параллельно друг другу.
Так, совпадают, например, в позднем средневерхпенемецком
глухое s и z, в результате чего появляются написания sas вме-
сто saz, и наоборот: huz вместо hus и др.; впрочем, последний
случай с самого начала наблюдается реже. Наконец, расщепле-
ние написания на несколько параллельных может наступить
вследствие неодинакового развития одного и того же графиче-
ского знака; ср. лат. i — j, u — v, а также (и§в нашем готи-
ческом шрифте. Особенно большое многообразие написаний
может сложиться в тех случаях, когда в позднейший период
происходит возврат к более ранней ступени развития, примером
чего служит употребление прописных букв наряду со строчными
в нашей немецкой орфографии.
Возникающие таким образом излишества устраняются при-
мерно так же, как излишества в лексике и в формах. Простей-
ший путь, ведущий к их устранению, сводится к тому, что одно
из обозначений мало-помалу полностью выходит из употребле-
ния. Другой путь — это дифференциация обозначений, перво-
начально употреблявшихся вперемежку. Дифференциация мо-
жет происходить в рамках фонетического принципа; при этом
излишества помогают компенсировать существующую непосред-
ственно рядом с ними нехватку обозначений, как, например,
в нововерхненемецком, где буквы i, и и j, v постепенно разгра-
ничиваются как обозначения гласного и согласного. Часто диф-
ференциация определяется положением звука внутри слова,
хотя его позиция и не вызывает в данном случае никаких фоне-
тических различий или же, во всяком случае, пишущие не за-
мечают их; так, буквы j и v долгое время употреблялись глав-
ным образом в начале слова (обозначая также и гласный);
в средневерхненемецком употребление буквы с (не считая со-
четаний ch и sch) в преобладающем большинстве случаев было
ограничено концом слога (sac, tac, neicte, sackes), а затем
в нововерхненемецком, где ее употребление во всех остальных
случаях было вытеснено этимологическими написаниями, она
стала применяться только в удвоении (ск); так, в средневерхне-
немецком буква f гораздо чаще пишется перед г, 1, а также
перед и и родственными ему гласными, чем перед а, е, о. Нако-
нец, третий способ заключается в том, что одно из возможных
написаний закрепляется за одним определенным словом, дру-
гое— за другим, причем это закрепление не имеет какой-либо
фонетической или графической мотивировки и зависит от случая
453
и произвола пишущих. Именно таким образом в пововсрхпе-
немецком разрешается вопрос о параллельных обозначениях
f — v (Fall — Vater и др.), t — th (Tuch — thun, Gut — Muth
и др.), r— rh, ai — ei, о разграничении написаний с обозначе-
нием и без обозначения долготы гласных, а также о различных
способах ее обозначения (nehmen — geben, Aal — Wahl, viel—
ihr). Весьма существенным фактором, выступавшим в свое
время как одно из главных препятствий на пути к установле-
нию единообразных написаний и еще до сих пор препятствую-
щим проведению до конца последовательной реформы орфогра-
фии, является тенденция к графическому различению одинаково
звучащих слов с разным значением. Ср., например, нем. Ferse
«пятка» — Verse «стихи», fiel «пал» — viel «много», Таи «ка-
нат» — Thau «роса», Топ «звук» — Thon «глина», rein «чистый» —
Rhein «Рейн» (река), Rede «речь» — Rhede «рейд», Laib «кара-
вай»— Leib «тело», Main «Майн» (река)—mein «мой», Rain
«межа» — rein «чистый», los «свободный» — Loos «жребий», Mai
«пятно, знак» — Mahl «трапеза», malen «писать» (красками) —
mahlen «молоть», war «был» — wahr «истинный», Sole «рас-
сол» — Sohle «подметка», Stil «стиль» — Stiel «рукоятка; чере-
нок», Aale «угри» — Ahle «шило», Heer «войско» — hehr «слав-
ный, доблестный», Меег «море» — mehr «больше», Moor «бо-
лото» — Mohr «мавр». Этим способом разграничиваются даже
разные значения первоначально тождественных слов; ср. нем.
das «это» — dafi «что», wider «против» — wieder «снова» и т. п.
Сюда же относится регламентация написания существительных
с прописных букв, ранее применявшихся для смыслового выде-
ления любого слова. В этом орфографическом правиле опять-
таки проявляется тенденция использовать письмо для различе-
ния таких явлений, которые никак не отражаются в произно-
шении. Этот способ дифференциации является одним из самых
характерных признаков эмансипации письменной речи от речи
устной, приобретения ею все более самодовлеющего значения.
Ведь недаром этот вид дифференциации возникает лишь тогда,
когда уже существует подлинный литературный язык, отделив-
шийся от диалектов; причем появляется этот способ дифферен-
циации в результате сознательных размышлений грамматистов.
В то же время любопытно отметить тот факт, что и мысль грам-
матистов тоже не создает новых написаний для того, чтобы
отобразить важные с их точки зрения различия, а использует
для этой цели лишь случайно возникшие варианты написаний.
Там, где таких вариантов нет, стремление к дифференцирова-
нию не может проявиться; ср., например, приведенные в § 149
омонимы. К тому же оно вообще проявляется не во всех тех
случаях, когда этого следовало бы ожидать.
§ 272.	Влияние этимологии, как и влияние нефонетической
дифференциации, наиболее сильно и последовательно сказы-
вается в литературном языке, хотя это влияние нередко явствен-
454
но ощущается и в письменных формах диалектов. Вытеснение
старого фонетического принципа письма принципом этимологи-
ческим можно сравнить с образованием по аналогии, благодаря
которому устраняются звуковые различия, не выполняющие
смыслоразлнчптельнон функции; более того, мы вправе охарак-
теризовать это вытеснение как своего рода образование по ана-
логии, ограниченное сферой письменной речи, но подчиняющееся
тем же самым законам, с которыми мы уже ознакомились. Ко-
нечно, и здесь все дело определяют не этимологические связи
как таковые, а смысловые группировки слов в том их виде,
в каком они существуют на данном этапе развития языка. Обо-
собление предотвращает процесс выравнивания, и наоборот:
вторичное сближение звука и значения вызывает переход слова
в аналогичную группу.
Рассмотрим теперь с этой точки зрения те важнейшие слу-
чаи, в которых нововерхненемецкнй отказался от характерного
для средневерхненемецкого фонетического принципа и дал доро-
гу тенденции к выравниванию написаний. В средневерхненемец-
ком как на письме !, так и в произношении звонкий согласный пе-
реходит в конце слова и перед глухим согласным в глухой,
в нововерхненемецком этот переход происходит только в произ-
ношении, но не на письме: ср.-в.-нем. tac, leit, gap, neicle = нов.-
в.-нем. Tag, Leid, gab, neigte. Сохранение средневерхненемецкого
правила написания наблюдается, например, в словах Haupt
(= houbet, houpt), behaupten, так как в настоящее время рядом
с ними уже нет родственных форм с несинкопированным глас-
ным; далее, в именах собственных: Schmitt, Schmidt; в слове
Schulthei В «сельский староста», которое уже не восприни-
мается как сложное слово с первым элементом Schuld «долг, по-
дать». В средневерхненемецком удвоение согласных в конце сло-
ва и перед другими согласными на письме не обозначается:
man—marines, brante—brennen. В нововерхненемецком удвоение
обозначается в тех случаях, когда этимологически тесно связан-
ные формы служат образцом для этого: Mann, mannlich, Mann-
chen, brannte (однако в словах Brand, Brunst и т. п. его уже
нет); в то же время его нет и в местоимении man, а также
в Brantewein, Brantwein (поскольку эти формы уже нс связы-
ваются с gebrannter Wein); зато мы пишем с двойным г слова
herrlich, Herrschaft, herrschen, так как в относительно недавнее
время стали связывать их со словом Негг (в средневерхнене-
мецком писалось herlich, herschaft, hersen — от her = нов.-в.-нем.
hchr). В средневерхненемецком буква а (3) имеет (поскольку
она вообще употребляется) чисто фонетический смысл, — она
обозначает там самый открытый вариант звука е. В повлверхне-
нсмецком она в большинстве случаев имеет этимологическое
1 Впрочем, в рукописях этот переход обозначается по столь последова-
тельно, как в критических изданиях памятников.
455
значение, так как ее систематически употребляют в тех формах
и словах, связь которых с какой-нибудь пе имеющей умлаута
формой этого же корня еще четко осознается; ср. Vater — Vater,
Vaterchen, vatcrlich; Kraft — Krafte, kra f tig; Gias — Glaser, gla-
sern; kalt — kalter, Kalte; Land — Gelande; arg — Arger, iirgern;
fahre — fahrst, а также в составе дифтонга: Baum — Baume;
Haut —Halite, hauten, Barenhauter (ср.-в.-нем. hut — hiute);
с другой стороны, Erbe, Ente (ср.-в.-нем. ant, род. n. ente), enge,
Engel, besser, regen (глагол), хотя произношение e в них от-
крытое, Eule и т. п., так как здесь отсутствуют родственные
формы без умлаута. Следует отметить различие между глаголь-
ными парами liegen — legen, winden — wenden, с одной стороны,
п hangen — hangen. fallen — fallen — с другой; у глаголов пер-
вых двух пар тоже есть звук а в претерите (lag, wand), но мы
ассоциируем друг с другом только формы настоящего времени
у обоих членов пары. Там, где объединяющие группу слов связи
распались или, во всяком случае, заметно ослабли, остается
написание е; ср. Vetter (к Vater), gerben (к gar), Scherge
(к Schar), hegen, Gehege, Hecke (к Hag), Ней (к hauen), fertig
(к Fahrt) (ho hoffartig), Eltern наряду c alteren, behende наряду
c Hande, Strecke наряду co stracks. Кроме того, выравнивание
не происходит в тех случаях, когда форма с умлаутом пред-
ставляется нам первичной, исходной; ср. brennen — brannte,
nennen — nannte и др. Нетрудно заметить, что наличие еще ка-
кого-нибудь другого звука, неодинакового для двух слов, тоже
является известным препятствием для унификации их написа-
ния; этим объясняется правописание таких пар, как Hahn —
Henne; пай — netzen; henken, Henker наряду c hangen. С дру-
гой стороны, звук е может восприниматься как умлаут от а
даже там, где он на самом деле возник вовсе не за счет умлаута,
а происходит от прагерманского е (ё); это возможно в тех слу-
чаях, когда в языке имеется сходное слово, содержащее звук а,
которое наводит на мысль, что соответствующее слово с е про-
изведено именно от него; ср. rachcn (ср.-в.-нем. гёсЬеп), соот-
носимое с Rache (ср.-в.-нем. rache); schamen (ср.-в.-нем. sche-
men), соотносимое с Scham; wagen, erwagen (возникшее в ре-
зультате смешения ср.-в.-нем. wegen с wegen), соотносимые
с Wage (ср., однако, bewegen).
Этимологические связи играют существенную роль также
и в рассмотренном нами выше устранении колебаний между
написаниями близкородственных слов. Так, в ряду fahren —
Fahrt — Gefahrte — Furt все слова пишутся, конечно, только с L
Там, где для обозначения долготы применяется h, оно, как
правило, сохраняется во всех родственных формах, хотя корне-
вой гласный в них меняется; ср. nehmen — nahm — genehm —
Ubernahme; befehle — befiehlt — befahl — befohlen — Befehl и т. Д-
В качестве примера на обособленные формы можно назвать
zwar (= ср.-в.-нем. zeware) наряду с wahr; Drittel, Viertel и др-
456
наряду с Thell; vertheidigen (из tagedingen) наряду
с tag.
Однако эта унификация ограничена известными рамками,
так как ее можно провести только там, где она не может вы-
звать сомнения в произношении. Так, в новеверхненемецком на-
писание формы lebte с b не может привести к недоразумениям,
так как в самом языке не существует разницы в произношении
b и р в конце слога. Зато знак долготы можно сохранять только
в тех формах, где гласный действительно долгий (то есть ge-
nornmen, но nehmen, Furt, но fahren), а удвоение согласных
только там, где предшествующий гласный краток (то есть каш,
но kommen; fiel, но fallen).
Впрочем, аналогия в области орфографии (в отличие от ее
роли в устной речи) порой способствует также и сохранению
старых написаний, защищая их от изменений Это видно в осо-
бенности на примере французской орфографии. Если непроиз-
носимые ныне в конце слова согласные продолжают сохра-
няться на письме, то это объясняется в большинстве случаев на-
личием родственных форм, в которых они еще произносятся,
а также тем, что они произносятся и в самих соответствующих
словах, если к ним тесно примыкает какое-либо другое слово,
начинающееся с гласного. Так, если бы во французском суще-
ствовали написания fai, lai, gri, il avai, tu а, то они находи-
лись бы в явном противоречии с формами faite, laide, grise,
avait-il, tu as ete; впрочем, в написаниях il a — a-t-il этого про-
тиворечия все же не удалось избежать. Единообразие письма
было бы нарушено и в том случае, если бы для носового глас-
ного было применено какое-нибудь особое обозначение; тогда
пришлось бы применять разные буквы в словах cousin и сои-
sine, un и une, ingrat и inegal. Доказательством того, что ре-
шающую роль здесь сыграла именно аналогия между род-
ственными формами, являются такие обособленные формы, как
plutot, toujours, hormis, faufiler, plafond (наряду c plat-bord),
verglas (к vert), morbleu, morfil, Granville, Gerarcourt, Aubervil-
liers, faineant, vaurien, Omont (к haut).
§ 273.	Если правописание не может идти в ногу с фонети-
ческим развитием языка, то нетрудно понять, что причиной
этого является не что иное, как отсутствие непрерывности,
преемственности в его собственном развитии. Ведь мы уже убе-
дились в том, что в области фонетики непрерывность выступает
как единственный фактор, позволяющий сочетать постоянную
изменчивость звуков с твердым узусом. По отношению к письму
такой твердый узус означает не что иное, как сохранение орфо-
графии в неизменном виде, а это в свою очередь означает не-
избежный рост противоречий между письмом и произношением.
В то же время, чем более неустойчива орфография, тем более
она способна к развитию, и наоборот: чем более орфография
457
стремится следовать за развитием языка, том более неустойчи-
вой опа становится.
Но, кроме того, мы должны привести еще некоторые важные
соображения, в свете которых тенденция к сохранению старой
орфографии вопреки изменившемуся произношению становится
еще более понятной. Рассматривая соотношение письма и зву-
ковой системы какого-либо языка, мы часто совершенно непра-
вомерно судим о них с точки зрения другого языка, тогда как
орфографию каждого языка следует оценивать, исходя только
из его собственных закономерностей. Коль скоро тому или
иному графическому обозначению всегда соответствует опреде-
ленный звук, о каких-либо противоречиях между письмом и
произношением не может быть и речи. Пусть в одном языке
это будет один звук, в другом — какой-либо другой, — это в дан-
ном случае безразлично. Отсюда, если звук изменяется во всех
позициях единообразно и при этом не совпадает ни с одним
из других имеющихся в языке звуков, то никакого изменения
орфографии в данном случае не требуется, и гармония между
письмом п произношением тем не менее сохраняется. Более
того, в том случае, когда звук изменяется не единообразно,
когда он расщепляется на варианты, — если только ни един из
них не совпадает с каким-либо ранее существовавшим зву-
ком,— даже и в этом случае, как правило, не остается ничего
другого, как сохранить старую орфографию; ведь для того
чтобы обозначить различие между звуками, понадобился бы по
крайней мере один новый знак сверх тех, что уже имеются,
а его нельзя изобрести произвольно. Выход из положения най-
дется лишь там, где уже ранее имелся излишек знаков, кото-
рый можно использовать с этой целью. Для того чтобы хоть
в какой-то мере сохранять фонетический принцип, понадобилось
бы время от времени искусственно подновлять алфавит, что не-
совместимо с соблюдением единства орфографии.
Только что рассмотренное нами влияние аналогии является
еще одной очень веской причиной консервации старых форм
в их неизменном виде. И, наконец, следует принять во внима-
ние, что введение фонетического письма привело бы к полному
исчезновению некоторых различий, которые в настоящее время
еще обозначаются на письме. Так, во французском в большин-
стве случаев нельзя было бы отличить множественное число от
единственного, а в некоторых случаях — женский род от муж-
ского (clair — claire). Там же, где различия еще имеются, фо-
нетический принцип уничтожил бы единообразие в образова-
нии форм, которое пока что почти всегда соблюдается на
письме.
ГЛАВА XXII
СМЕШЕНИЕ ЯЗЫКОВ1
§ 274.	Исходя из той точки зрения, что никаких языков,
кроме индивидуальных, не существует, мы вправе сказать, что
смешение языков происходит непрерывно, во время всякого
разговора, который ведут между собой два индивида. Ведь при
этом каждый из говорящих воздействует па те комплексы пред-
ставлений (Vorstellungsmassen) своего собеседника, которые от-
носятся к языку. Если мы будем понимать термин «смешение
языков» в этом расширенном значении, нам придется согла-
ситься с утверждением Шухардта о том, что самой важной из
всех проблем, стоящих перед современным языкознанием, яв-
ляется проблема смешения языков. Со смешением языков в этом
смысле нам приходилось иметь дело во всех предшествующих
главах, ибо оно неотделимо от жизни языка. Но в настоящей
главе мы будем его рассматривать в более узких рамках, по-
нимая это явление как нечто хотя и пе столь неразрывно свя-
занное с жизнью языка, но все же так или иначе присущее
всем его сторонам.
Смешение языков в этом более узком понимании представ-
ляет собой прежде всего влияние, испытываемое одним языком
со стороны другого, либо вовсе не состоящего с ним в родстве,
либо исконно родственного, но столь далеко разошедшегося
с ним, что этот другой язык приходится специально изучать;
смешением является также и влияние, испытываемое одним
диалектом со стороны другого, бытующего на той же самой
объединенной непрерывными связями языковой территории,
1 Ср. Whitney, On mixture in language (Transactions of the American
Philological Association, 1881); Schuchardt, Slawodoutschcs und Slawoitalie-
nisches, Graz. 1885, а также другие работы о смешении языков; Harrison,
Negro English (Anglia VII, 233); L u n d e 11, Norskt Sprak (Nordisk Tidskrift,
1882, стр. 469); Loewe, Zur Sprach- und Mundartcnmischung (Zschr. f. Vol-
kerps., 20, 261); Windisch, Zur Theorie der Mischsprachen und Lehnwdrter
(Ber. der phil.-hist. KJ. der Sachs. Gesellsch. der Wisscnsch., 1897, стр. 101);
G.H e ni p 1, Language-rivalry and speech-differentation in the case of race-mix-
ture (Transactions of the American Philological Association, 1898, стр. 31);
E. Bjorkman, BlandsprSk och Mnord (Sjatte nordiska filologmotes forhand-
lingar, Upsala, 1902); J. Wackernagel (G. G. N., 1904, стр. 20), Sprach-
tausch und Sprachmischung, 11; J e s p e г s e n, Growth and structure of the
English language, Chap. IV, V, VI.
459
даже если разница между обоими диалектами еще ис столь ве-
лика, чтобы сделать невозможным взаимопонимание говорящих
на них людей. Имеется и еще одни вид смешения, заключаю-
щийся в том, что язык заново усваивает исчезнувший из него
материал, почерпнутый из более ранних периодов своего же
развития.
§ 275.	Сначала мы рассмотрим смешение двух четко отли-
чающихся друг от друга языков. Для того чтобы понять, как
происходит смешение, нам, конечно, необходимо учитывать роль
отдельных индивидов в этом процессе. Толчком для смешения
чаще всего является налично двуязычных индивидов, владею-
щих несколькими языками или по крайней мерс понимающих
хотя бы один язык, помимо своего родного. Во всяком случае,
здесь необходим известный минимум понимания какого-либо
чужого языка. Ведь то, что усваивается из иностранного языка,
должно быть хотя бы в какой-то мере понято, быть может не
совсем точно, но все же понято.
Ясно, что условия для двуязычия или же для более или ме-
нее свободного понимания иностранного языка имеются налицо
прежде всего на границах между двумя смежными языковыми
территориями, но они не везде в одинаковой степени благо-
приятны, что зависит от интенсивности общения между дан-
ными нациями. Известное значение имеют также путешествия
отдельных лиц в чужие страны и их временное пребывание на
территории другого языка; более заметную роль играет постоян-
ная миграция отдельных групп людей, еще более важную —
массовое переселение из одной страны в другую, завоевания
и колонизация. Наконец знание чужого языка может быть при-
обретено и без непосредственного контакта с соответствующим
народом, через письмо. В этом случае знакомство с чужим язы-
ком обычно остается достоянием определенной прослойки, выде-
ляющейся уровнем своего образования. Благодаря письменным
источникам языковой материал может заимствоваться не только
из живых иностранных языков, но также и из отдаленных по
времени периодов развития родного языка.
Там, где имело место далеко идущее скрещивание двух на-
родов, двуязычие становится весьма обычным явлением, а вме-
сте с ним начинается и взаимное влияние языков друг па друга.
Если при этом один из народов чем-то превосходит другой,—
своей численностью, или политическим и экономическим могу-
ществом, или же в духовном отношении, — то его язык на-
чинает употребляться все шире, оттесняя другой на задний
план; в конце концов двуязычие снова сменяется господством
одного языка. В зависимости от силы сопротивления, оказывае-
мого побежденным языком, этот процесс может происходить не-
сколько быстрее или несколько медленнее, а следы, оставленные
этим языком в языке-победителе, могут быть более или менее
глубокими.
460
У отдельного индивида смешение тоже не сводится к про-
стому перемешиванию элементов двух разных языков; трудно
представить себе, чтобы речь индивида могла состоять из раз-
нородных элементов, смешанных примерно поровну. Если он
одинаково хорошо владеет двумя языками, он, быть может, бу-
дет очень легко переходить от одного из них к другому, но все
же в пределах отдельной фразы основой его речи всегда будет
являться какой-нибудь один язык, другой же будет играть лишь
второстепенную роль, правда, привнося при этом более или ме-
нее существенные изменения в основной язык. Ясно, что все это
еще в большей степени относится к тому, кто не приобрел на-
выков речи на чужом языке, а только в какой-то мере пони-
мает его. У того, кто говорит на двух языках, каждый из них,
несомненно, может оказывать влияние на другой, иностранный
язык на родной и родной на иностранный. Влияние родного
языка, как правило, сказывается сильнее. До тех пор, пока чу-
жой язык усвоен не вполне, это неизбежно. Однако влияние
чужой речи на родную порой становится очень сильным, —
это имеет место там, где люди сознательно поддаются ему,
чаще всего вследствие того, что иностранный язык и чужую
культуру они ставят выше отечественных. Между различными
видами взаимного влияния, которые будут рассмотрены в даль-
нейшем, тоже имеется известное различие. Надо полагать, что
иноязычные слова проникают в тот или иной язык в большин-
стве случаев непосредственно через тех индивидов, для которых
данный язык является родным. Но, с другой стороны, и сам
усваиваемый чужой язык тоже неизбежно видоизменяется бла-
годаря подстановке звуков и влиянию внутренней формы род-
ного языка.
Но хотя толчок к возникновению влияния одного языка па
другой исходит, несомненно, от индивидов, владеющих — пусть
даже в весьма ограниченной степени — обоими языками, тем
не менее благодаря выравниванию в процессе общения это
влияние может распространиться еще шире внутри языкового
сообщества, подчиняя себе и тех индивидов, которые не имеют
никакого непосредственного контакта с иноязычной стихией.
При этом последние испытывают влияние не только со стороны
своих соотечественников, но в некоторых случаях также и со
стороны представителей чужого народа, усвоивших их язык.
Конечно, эти индивиды будут воспринимать иноязычные эле-
менты лишь очень медленно и в небольших количествах.
§ 276.	Нам следует различать две главные разновидности
иноязычного влияния. Во-первых, язык может заимствовать
иноязычный материал. Во-вторых, он может использо-
вать только свой собственный языковой материал, однако ком-
бинирование его элементов и их приспособление к содержанию
соответствующего понятия производятся при этом по чужезем-
ному образцу; в этом случае иноязычное влияние ограничи-
461
касте я той сферой, которую Гумбольдт и Штейнталь называли
в и у т р с н н е й ф о р м о й я з ы к а.
Ясно, что включение иностранных слов в родной язык про-
исходит прежде всего в результате определенной потребности.
Поэтому язык воспринимает чаще всего слова, соответствующие
тем понятиям, для которых в нем еще не имеется обозначений.
Понятие и его обозначение заимствуются, как правило, одно-
временно из одного и того же источника. Среди наиболее ча-
сто заимствуемых категорий слов следует особо подчеркнуть
географические названия и имена собственные, а также назва-
ния ввозимых из других стран товаров. Если эти товары пред-
ставляют собой в основном природные продукты, то их обозна-
чения могут переходить вместе с данным продуктом из языков
самых нецивилизованных пародов в языки пародов с весьма
высокой культурой, в то время как ввоз готовых изделий —
а следовательно, и усвоение их названий — предполагает из-
вестное культурное превосходство производящего их народа,
которое, впрочем, может быть весьма односторонним. Это еще
в большей степени касается технических, научных, религиозных
и политических понятий; для их перехода в другие языки по-
добного рода превосходство является необходимой предпосыл-
кой. Интенсивному культурному влиянию со стороны другого
народа почти всегда сопутствует интенсивный приток иноязыч-
ных слов. Следует упомянуть еще об одной потребности, которая
может вызывать заимствования из более низкой культурной
сферы: потребность передать словами быт других народов,—
будь то в назидательных целях, для большей достоверности
описания или изустного рассказа, будь то в целях поэтических.
Заимствование иноязычного материала сверх нормальной по-
требности наблюдается в тех случаях, когда иностранный язык
и культура ценятся выше родного языка и отечественной куль-
туры, вследствие чего речь, пересыпанная иностранными сло-
вами и оборотами, считается высшим признаком светскости и
утонченного вкуса.
С заимствованными словами дело обстоит примерно так же,
как со вновь созданными. Тот индивид, который их впервые упо-
требляет, как правило, не имеет при этом в виду сделать их
узуальными. Употребляя их, он лишь удовлетворяет возникшую
у него в данный момент потребность понятнее выразить свою
мысль. Такое первичное употребление закрепляется в языке
лишь после многократного повторения, и то, как правило,
только в том случае, если оно спонтанно исходит от разных ин-
дивидов. Заимствованное слово входит во всеобщее употребле-
ние лишь постепенно. Существуют различные степени употре-
бительности слова. Сначала слово становится употребительным
в узком, ограниченном территориально или объединенном оди-
наковым культурным уровнем кругу лиц, принадлежащих к од-
ному и тому же национальному сообществу (Volksgerneinschaft);
462
иногда это бывает не один круг, а несколько. Многие слова
навсегда остаются достоянием подобного ограниченного круга
лиц, в то время как другие проникают во все слои населения.
Если они стали вполне общеупотребительными и при этом
не имеют каких-либо отклонении от нормы в своем звуковом
составе, языковое чутье подходит к ним совершенно так же,
как к словарному материалу родного языка. С точки зрения
языкового чутья они уже больше не являются иноязычными
словами.
§ 277.	Особого внимания заслуживает вопрос об отношении
к иноязычному звуковому материалу в процессе заимствования
иностранных слов. Как мы уже убедились, звуковой состав од-
ного языка никогда не совпадает со звуковым составом другого.
Для того чтобы научиться правильно говорить на каком-нибудь
иностранном языке, необходимо выработать у себя совершенно
новые моторные ощущения речи. Пока они не выработаны, го-
ворящий будет неизменно оперировать теми моторными ощуще-
ниями, с помощью которых он артикулирует звуки родного
языка. Поэтому он будет, как правило, заменять чужие звуки
наиболее близкими к ним звуками родного языка, а его по-
пытки воспроизвести те из них, которые в родном языке вовсе
не встречаются, будут на первых порах кончаться неудачей.
Конечно, благодаря частому слуховому восприятию чужой речи
и долгим упражнениям он сумеет постепенно приобрести пра-
вильное произношение, но, как известно, редко кому удается
усвоить чужой язык настолько хорошо, чтобы его не принимали
за иностранца. Поэтому когда какой-либо язык распростра-
няется на территории, населенной народом, который первона-
чально говорил на другом языке, исконный язык ее обитателей
не может не оставить следов в артикуляции, и так как моторные
ощущения речи еще не вполне одинаковы у всех живущих на
этой территории, в языке не могут не появиться и другие, еще
более заметные изменения. В тех же случаях, когда знакомство
с иностранным языком происходит только через письмо, о под-
ражании чужим звукам не может быть и речи, — их подменяют
звуками родного языка, и это вполне естественно.
Если общение одного народа с другим — помимо их сопри-
косновения на границах — происходит лишь за счет того, что
отдельные лица ездят в соседнюю страну или селятся в ней,
а также за счет знакомства с ее литературой, то язык народа
этой страны будет понятен лишь малой части населения, гово-
рить на нем сможет еще меньшая часть народа, а говорить пра-
вильно— ничтожно малая его часть. Поэтому при заимствова-
нии слова из иностранного языка подмену его звуков звуками
языка родного часто делают даже те, кто впервые вводит это
слово в обиход. Но если даже иноязычное слово войдет в род-
ной язык с правильным произношением, это чужое произноше-
ние все равно не сможет удержаться в нем, так как слово будет
463
распространяться дальше, становясь достоянием тех, кто вла-
деет соответствующим иностранным языком недостаточно или же
В!»чсе с ним не знаком. Поскольку соответствующего моторного
ощущения речи в родном языке не имеется, подстановка или
с у б с т и т у н ня зв у к о в, как мы ее будем называть, поль-
зуясь термином Гребера, становится здесь необходимостью.
После того, как иноязычное слово получило права гражданства,
его звуковой состав складывается, как правило, только из зву-
кового материала родного языка. Даже лица, хорошо знакомые
с соответствующим языком и поэтом}' ощущающие разницу
в произношении этого слова, все же вынуждены подчиниться
большинству. Ведь иначе их манера произношения показалась
бы педантичной или жеманной. Вот почему неродной звук про-
никает в родной язык и укрепляется в нем лишь в виде исклю-
чения, и вполне понятно, что скорее всего это может произойти
с таким звуком, который, во-первых, часто встречается, а во-вто-
рых, резко отличается от всех первоначально свойственных дан-
ному языку звуков. Так, несмотря на обилие заимствований
в нововерхненемецком, в пего проник только один новый звук —
французское j(g) в словах jalousie, genie, genieren и др. Но и
его тоже заменяют, — причем не только в народных говорах, но
и в разговорном языке городского населения, — немецким зву-
ком sch.
Нередко несколько чужих звуков заменяется одним и тем же
звуком родного языка. Так, в древневерхненемецком латинские
f и v передаются оба с помощью f (иногда обозначаемого
на письме также с помощью v или u); ср. fenstar, fiebar, fira и
др. — fers, fogat (vocatus), evangelic и т. и. 1 Причиной того, что
и звук v тоже передавался с помощью f, является отсутствие
в древневерхненемецком звука, точно соответствующего латин-
скому V, так как вместо нашего нынешнего w в то время еще про-
износился согласный и. Кроме того, латинский сильный соглас-
ный (Fortis) р, так же, как и звонкий слабый (tonende Lenis)
b, передается в древневерхненемецком глухим слабым согласным
(tonlose Lenis), занимающим промежуточное положение между
ними и обозначаемым на письме то как Ь, то как р; ср. beh
(peh) = pix, bira = pirum, bredigon = praedicare и т. д.; becchi
(pecchi) =baccinum, buliz = boletum и др. Дело в том, что после
перебоя согласных в верхненемецком не было звонкого Ь, так
как существовавший в нем ранее звук потерял свою звонкость,
а сильное (Fortis) р тоже не было представлено, так как имев-
шийся ранее звук подвергся перебою и превратился в ph.
Бывает и наоборот, — чужой звук может передаваться то с по-
мощью одного, то с помощью другого близкого к нему звука
родного языка. Однако если один и тот же звук в заимствован-
1 Ср. Franz, Die latcinisch-romanischen Elemente im Althochdeutschen,
SI г»f’burg, 1884, стр. 20, 22.
пых словах передастся с помощью разных звуков родного языка,
то это, как правило, свидетельствует о том, что заимствование
данных слов произошло в разные периоды. Так, например,
в древнейших немецких заимствованиях лат. v передается
с помощью w (ср. win, wiccha, pfawo и др.); происходит это,
вероятно, потому, что, подобно немецкому V, латинское v тоже
представляло собой согласный и или же, во всяком случае, было
билабиальным звуком 1. В позднейших древневерхненемецких
заимствованиях оно выступает как f (ср. приведенные выше при-
меры); в современных заимствованиях — снова как w.
Как субституцию звуков можно рассматривать и те случаи,
когда непривычные скопления согласных облегчаются путем
вставки какого-либо гласного; ср., например, waranio в «Сали-
ческой правде» и ит. guaragno = англ.-сакс, wrennio, ит. 1ап-
zichenecco, франц, lansquenet = Lanzknecht.
Если заимствованное слово пришло в родной язык через
людей, недостаточно хорошо знакомых с иностранным языком,
и было воспринято лишь на слух, то оно легко может претер-
петь еще большие искажения, которые объясняются несовер-
шенством восприятия на слух и неспособностью хорошо сохранить
это слово в памяти. Вследствие этого в слове производятся раз-
ного рода изменения, в первую очередь — замена непривычных
сочетаний звуков более обычными, а также сокращения. Очень
часто им сопутствует народная этимология.
§ 278.	Изменения, которым иноязычные слова подвергаются
при заимствовании, следует отличать от тех изменений, которые
они претерпевают уже после того, как они закрепятся в языке.
Но так как многие слова дошли до нас лишь в форме, приобре-
тенной ими спустя долгое время после заимствования, разгра-
ничить те и другие бывает не всегда легко. Само собой разу-
меется, что получившие права гражданства иностранные слова
подвержены всем происходящим в языке звуковым изменениям,
ничем не отличаясь в этом отношении от всех остальных его
слов. Зная, каким звуковым изменениям подверглось то или иное
слово, мы можем примерно определить время его заимствова-
ния, если даже никаких других сведений до нас не дошло. Если
латинское t в одних древневерхненемецких словах выступает
как t, а в других —как z (ср. terripal, turri, abbat, altari, но ziagil,
straza, scuzzila), если латинскому p в одних словах соответствует
p(b), а в других —ph или f (ср. pina, priestar, но phil, phlanza,
phifa, pfeffar), то не может быть никаких сомнений в том, что
слова с z п слова с ph или f представляют собой более древний
пласт заимствований, чем слова с t н р. Ведь если бы первые
не были заимствованы еще до перебоя согласных, они нс смогли
бы разделить судьбу исконно германских слов и подвергнуться
соответствующим изменениям.
1 Ср. Franz, указ, соч,
3.) Зак. GOG. Г, Пауль
466
Кроме того, следует иметь в виду, что в ходе своего дальней-
шего распространения иноязычные слова подвергаются тем же
ассимилирующим тенденциям, которые воздействовали на них
в период, когда они впервые вошли в родной язык. Иноязычное
слово может быть введено индивидами, владеющими иностран-
ным языком в совершенстве, так что вначале оно полностью или
почти полностью сохраняет свой чуждый звуковой облик, однако
в дальнейшем, распространяясь на индивидов, пе владеющих
этим иностранным языком, оно может быть искажено за счет
подмены одного моторного ощущения другим, за счет ошибок
при восприятии на слух, а также в результате переосмыслений
(народная этимология). Став общеупотребительным в широких
массах, искаженное таким образом слово может оказать обрат-
ное воздействие на тех индивидов, которые хорошо знают его
первоначальный звуковой облик. Несмотря на то, что он им
хорошо знаком, им все же приходится следовать за господствую-
щим в данный момент произношением, так как в противном слу-
чае их речь могла бы показаться непонятной для других,
а их манера произносить — аффектированной. С другой стороны,
встречаются случаи, когда в речи людей образованных сохра-
няется близкий к первоначальному звуковой облик слова, а на-
ряду с ним возникает один или несколько отличных от него
простонародных вариантов; ср., например, Korporal — Kaporal,
Sergeant — Scharsant, Gensd’armes — Schandarre (в нижнене-
мецком), Kastanie — Kristanje, Chirurgus— Gregorius, renovie-
ren — rennefiren и т. д.
Особую разновидность ассимиляции представляет собой
перенос характерных для родного языка закономерностей ударе-
ния на иноязычные слова. Впрочем, этот перенос происходит,
как правило, не с самого начала, не во время заимствования,
а лишь через некоторое время после того, как слово закрепится
в языке. В английском можно ясно проследить, как французские
слова, заимствованные первоначально с французским ударе-
нием, постепенно подчинялись правилам ударения, свойствен-
ным германским языкам. В немецком это же явление наблю-
дается в именах собственных иноязычного происхождения-
В древневерхненемецком и отчасти даже в средневерхненемец-
ком они еще звучат как Adam, Abel, David и т. д. Наоборот,
имена нарицательные уже в самых ранних древневерхненемец-
ких памятниках несут отодвинутое в начало слова ударение и
проявляют связанные с таким ударением особенности; ср., на-
пример, fogat (vocatus), mettina (matutina), fenstar. Однако и
в этих словах перенос ударения произошел, вероятно, не одно-
временно с заимствованием.
Благодаря рассмотренным звуковым изменениям происхо-
ждение слова все больше затемняется, так что даже человек,
знающий язык, из которого это слово пришло, может оказаться
нс в состоянии узнать его. Такому затемнению могут способство-
466
вать также и изменения, происходящие в языке, из которого
данное слово было заимствовано. Так, немецкое произношение
некоторых заимствованных из французского слов восходит
к произношению, которое существовало в самом французском,
но в настоящее время изменилось; ср. Paris, I\onzer(, Offizior
и др. Еще дальше от своего первоначального звучания отошли
немецкие слова, проникшие в романские языки; ср. франц, tape,
tapon = Zapfen, ит. toppo = Zopf, франц, touaille = в.-нем.
Zwehle, ср.-нем. Quehle, ит. drudo — traut. Кроме того, может
измениться и первоначальное значение заимствованного слова,
причем не только в заимствующем языке, но и в языке-источ-
нике, наконец, слово может совсем исчезнуть из языка-источника.
§ 279.	Одно и то же слово может заимствоваться много-
кратно в разное время. В этом случае оно имеет несколько
различных звучаний, причем более позднее приближается к его
звучанию в языке-источнике, а более раннее успевает претер-
петь более или менее значительные изменения. Значение, в кото-
ром слово было заимствовано во второй раз, иногда отличается
от значения, с которым оно вошло в язык впервые, и поэтому его
формы кажутся не связанными друг с другом; ср. ordnen «при-
водить в порядок» — ordinieren «предписывать, посвящать», dich-
ten «сочинять» — diktieren «диктовать», predigen «проповедо-
вать»—pradizieren «предицировать», др.-в.-нем. zabal (Spielbrett)
«доска для игры» — tavala «доска, стол» (обе формы из лат.).
Значения глаголов priifen «проверять» и probieren «проверять,
пробовать, примерять» тоже не покрывают друг друга. В тех
случаях, когда значения полностью совпадают, более ранняя
форма легко может исчезнуть; ср.-в.-нем. Altar, в средневерхне-
немецком еще alter; иногда употребление более ранней формы
ограничено простонародной диалектальной речью; ср. ade —
adieu, Melodci (развившееся по обычным правилам из ср.-в.-нем.
melodic) — Melodie (новое заимствование из французского),
Phantasei — Phantasie, Kanel (Kannel, Kandel, Kener) — Kanal,
Kami — Karnin, Kappel — Kapelle, Keste — Kastanie. Многообра-
зие форм как следствие многократного заимствования особенно
часто наблюдается у имен личных. При этом происхождение
параллельных форм из одного и того же источника в целом ряде
случаев уже нс ощущается, так как старые формы выступают
сейчас только как фамилии. Ср. Endres — Andreas, Bartel —
Bartholomaus, Michel — Michael, Velten — Valentin, Metz — Mat-
tis — Matthias, Marx — Markus, Zacher — Zacharias, Merten —
Martin и t. ii.
Иногда слово не заимствуется совершенно заново, а, полу-
чив права гражданства и претерпев звуковые изменения, уже
после этого частично уподобляется лежащему в его основе слову
иностранного языка; ср. ср.-в.-нем. trache = нов.-в.-нем. drache
(лат. draco), ср.-в.-нем. tihten = нов.-в.-нем. dichten (лат.
3U*	467
diclarc), ср.-в.-нем. Krieche = нов.-в.-нем. Griedio (лат. Graccus)
Форма Jude, по-видимому, тоже основывается па позднейшем
сближении этого слова с лат. Judaeus, н только форма Jude
развилась по фонетическим законам.
§ 280.	В тех случаях, когда какой-либо язык испытывает
одновременное влияние двух других близко родственных между
собой языков, он нередко заимствует из них соответствующие
друг другу слова, так что эти заимствования совпадают по зна-
чению и лишь незначительно отличаются друг от друга по зву-
чанию. В этом соотношении друг к другу находятся, в частности,
немецкие заимствования из латинского и французского. Так,
у нас имеются параллельные формы ideal и ideell, real и reell,
в настоящее время дифференцированные по значению, но
в прошлом равнозначные; Шиллер употребляет material = mate-
riel!. У Гете встречается religios = religios. Сев.-нем. форме Refe-
rendar соответствует южи.-нем. Referendar. Вместо современных
Trinitat, Majestat и т. д. в средневерхненемецком существуют
формы trinitat, majestat; в XVI и XVII вв. наблюдаюкя обе
формы1 2; варианты с а могут быть только французского проис-
хождения.
В этих случаях человек, знающий латинский язык, неиз-
бежно соотнесет французскую по своему происхождению форму
слова непосредственно с латинским. В других случаях слова
вообще заимствуются не прямо из языка-источника, а из дру-
гого языка, в котором они сами являются заимствованиями. Так,
греческие слова пришли к нам прежде всего из латинского
и поэтому имеют латинские ударения и окончание -us, а не -os.
Латинские слова, которые в свою очередь являются заимство-
ваниями из греческого, пришли к нам через французский;
ср. Musik, Protestant, Agent, September, Artikel, Religion и т. д.,
а также имена собственные: Horaz, Ovid и др. Человек, знаю-
щий язык-источник, опять-таки поставит подобные слова в пря-
мую связь с ним, а поэтому, заимствуя слова непосредственно
из языка-источника, он и им придаст аналогичное звучание,
усвоенное им из языка-посредника; так, например, греческое
ударение он заменит латинским, латинские окончания -us, -um
и др. опустит, а окончание латинских слов на -io превратит
в -ion. Оформление немецких глаголов, взятых непосредственно
из латинского, с помощью пришедшего из французского суф-
фикса -ieren представляет собой явление того же порядка; ср.
negieren, spazieren, poku 1 ieren, pradizieren, annektieren, regulieren,
prastieren, praparicrcn и др. В результате сближения с латинским
1 Впрочем, следует иметь в виду, что известную роль в изменении этих
слов сыграло также наступившее в некоторых областях Германии совпадение
звонких и глухих согласных, так что лежащие в их основе латинские слова
послужили образцом, пожалуй, лишь для письменной речи, определив их на-
писание.
2 Ср. J. Grimm, 1\1. Schr., 1, 337. Впрочем, Гримм трактует их по-дрУ-
гому.
468
старая форма personificren (например, у Лессинга) преврати-
лась в personifizieren.
§ 281.	В § 115 мы уже рассматривали явленно, заключаю-
щееся в том, что производное слово, образованное с помощью
необычного, малоупотребительного суффикса, часто получает
дополнительно еще один суффикс — тот, который обычно упо-
требляется в словах данной категории. Особую разновидность
этого явления представляют собой те случаи, когда слово,
имеющее иностранный суффикс, дополнительно оформляется
синонимичным суффиксом родного цзыка; ср. нем. Historiker,
Physiker, Musiker, Krltiker и др. (еще Аделунг отвергал эти
образования как неправильные); Sicilianer, Mantuaner, Primaner;
Italiener; Benediktiner, Rabbiner (Аделунг считает более правиль-
ной формой Rabbine); Athenienser, Waldenser; Genuescr, Bologne-
ser; Galilaer, Pharisaer; Unitarier, Proletarier; Samaritcr, Jcsuiter
(простонародное); Patrizier, Plebejer; Kassierer, Tapezierer, Bar-
bierer (наряду c Kassier и т. д.); sicilianisch, italienisch, genue-
s*isch; idealisch, kolossalisch (оба слова часто употреблялись
в XVIII в.); kollegialisch, musikalisch, physikalisch, theatralisch,
martialisch и др.; koketisch, antikisch, barockisch (XVIII в.);
Prinzessin, Abtissin (ср.-в.-нем. ebbetisse), Baronessin (XVIII в.).
Глаголы на -ieren возникли за счет того, что законченная
форма старофранцузского инфинитива на -ier дополнительно
получила личные окончания немецкого глагола.
§ 282.	Слова заимствуются всегда целиком, отдельные слово-
образовательные суффиксы и окончания никогда не заим-
ствуются. Однако при заимствовании большого пласта слов,
содержащих один и тот же суффикс, эти слова, точно так же
как и слова родного языка с одинаковым суффиксом, могут
образовать группу, которая со временем может стать продук-
тивной. Путем образования новых слов по аналогии усвоенный
таким образом суффикс может вступать в сочетания со словами
родного языка. Со словообразовательными суффиксами это
происходит не так уж редко. В немецком языке по образцу слов
вроде Abtei возникли Backerei, Gcrberei, Druckerei и т. д.; по об-
разцу Bagage — такие простонародные образования, как Таке-
lage, Kledagc, Bommelage и др. (ср. Andr. Volkset. 98); по об-
разцу korrigieren и др. — hofieren, buchstabieren, sich erlustieren;
ср.-в.-нем. wandelieren; у Г. Сакса встречаем gelidmasieret ’.
Ср. также производные слова с германским суффиксом в роман-
ских языках, например ит. falsardo, английские образования
с французским суффиксом вроде oddity, murderous, eatable1 2.
1 Слова из студенческого жаргона типа burscliikos (с окончанием, харак-
терным д.1я греческих наречий), Luftikus, Putzikus, Lumpaciiis вряд ли можно
отнести к этой категории, так как они образованы специально для того, чтобы
производить комический эффект.
2 Ср. Whitney, указ, соч., стр. 17. Примеры на славянские суффиксы
в немецких говорах см. Schuchardt, стр. 86.
469
В немецком есть немало суффиксов иностранного происхожде-
ния, которые употребительны только в языке ученых и могут
сочетаться не только с элементами языка, из которого они при-
шли, по и с элементами другого иностранного языка, а иногда
п с немецкими словами; ср. суффикс -ist в словах Jurist, Purist,
Romanist, Tourist, Manicrist, Hornist, Hoboist, Carlist и др.; -is-
mus в Atavismus, Purismus, Fanatismus, Somnambulismus и т. п.;
-ianer в Hegelianer, Kantianer и др. Некоторые из этих образо-
ваний встречаются также и во французском, так что часть
из них, по-видимому, заимствована именно из этого языка.
Образования типа Purist и Purismus нередко подвергаются
критике за то, что в них происходит смешение разноязычных
элементов — латинского и греческого, — однако эти возражения
неправильны с топ точки зрения, что Purist, Purismus и т. д.
представляют собой вовсе не латинские и нс греческие, а немец-
кие (или французские) образования.
Гораздо реже таким образом заимствуются флексии Г Для
этого нужно особенно тесное соприкосновение языков друг
с другом. Французское окончание мн. числа -s довольно широко
распространено в нижненемецком: Kerls, Madchens, Frauleins,
Ladens; плеонастическая форма Jimgens. Сочетаясь с первона-
чально несклоняемыми словами, оно проникло также и в немец-
кий литературный язык: A’s, O’s, Neins, Abers, VergiBmeinnichts,
Stelldicheins; кроме того, оно встречается в иностранных словах,
оканчивающихся на гласный и поэтому не подходящих ни под
одно из склонений: Papas, Sophas, Mottos, Kolibris; в словах на
-um, например Albums, оно уже не столь общеупотребительно и
не всеми признается правильным. Еще шире французское окон-
чание множественного числа распространено в голландском;
ср. mans, zons, vaders, breeders, waters, euvels, lakens, vroukens,
vogeltjes и вообще в существительных среднего рода на -ег, -el,
-еп и в уменьшительных; добавление -s в формах jongens, bin-
ders (наряду с bladen и bladeren), benders (наряду с benderen
от ben) и др. является уже плеоназмом. В индопортугальский
язык проникло окончание английского родительного падежа;
там, например, говорят hombre’s casa. Наиболее широкое заим-
ствование флексий имело место в языке цыган. Это привело
к разграничению языка испанских и языка английских цыган.
§ 283.	Как мы уже отмечали, воздействие на внутреннюю
форму слов того или иного языка исходит в первую очередь
от тех индивидов, которые говорят на нем как на чужом для
них языке. Однако оно исходит отнюдь не исключительно
от них. Для литературного языка здесь играет известную роль
также и влияние переводов.
Когда значение какого-либо иностранного слова совпадает
1 В связи с этим ср. Schuchardt, стр. 8.
470
со значением слова из родного языка, но лишь частично,
мы часто склонны приписывать иностранному слову полный
объем значения, которым обладает родное слово. Как известно,
эта ошибка является одной из самых распространенных при
упражнениях в переводе. В областях, население которых гово-
рит на двух языках, подобные ошибки легко могут стать узуаль-
ными *. Один южнославянский литератор пишет: habt ihr keine
Scheu und Schande «у вас пет ни стыда, ни совести», так как
sramota может означать и Schande «позор» и Scham «стыд».
Немецкие русины употребляют нем. Schnur «невестка» в значе-
нии нем. Braut «невеста», так как словснск. nevesta означает и
то и другое. В языке немецких славян нем. damals «тогда»
[о прошлом] часто употребляется там, где речь идет о будущем;
wo «где» они приравнивают к wohin «куда», так как в их языке
для обоих понятий употребляется одно и то же слово.
Совсем по-иному проявляется влияние чужой внутренней
формы в тех случаях, когда, обозначая понятие, до сих пор
не имевшее наименования, язык создает по чужому образцу
новое слово или же делает по этому образцу перенос значения
на слово, уже ранее в нем существовавшее. Этот вид усвоения
чужой внутренней формы обычно применяется в языке науки и
техники наряду с прямым заимствованием иноязычного мате-
риала. Ср., например, попытки передать латинские грамматиче-
ские термины с помощью немецких. Латинская грамматическая
терминология была в свою очередь калькирована с греческой.
Еще более глубокое влияние, проникающее во все слон населе-
ния, оказывает в этом смысле введение чужой религии; ср., на-
пример, такие немецкие слова, как Bcichte «исповедь», BuBe
«покаяние», Gewissen «совесть», Abendmahl «причастие», erbauen
«поучать, наставлять», Gevatter «кум». Вообще следует отме-
тить, что те же самые культурные влияния, которые вызывают
приток иноязычного словарного материала, всегда приносят
с собой также и целый ряд чужеземных представлений, облечен-
ных в форму родного языка2.
Кроме того, из иностранного языка в родной могут быть
дословно перенесены словосочетания, у которых выработалось
особое, свойственное всей группе в целом значение. Так,
в Австрии говорят es steht nicht dafiir, дословный перевод чеш-
ского nestoje za to «[дело] того не стоит»3. На юго-западе
JCp. Schuchardt, стр. 95 и сл.
- Зингер.(S. Singer, «Zschr. f. deutsche Worti.», 3, 220; 4, 125) привел
обширный перечень немецких слов, которые по способу своего образования
и по развитию своих значений соответствуют иностранным словам, в первую
очередь латинским и французским. Однако для того чтобы доказать, что эти
немецкие слова действительно калькированы с соответствующих иностранных,
только сходства, конечно, недостаточно. Для этого прежде всего необходимо
установить время, когда они впервые появляются в немецком.
3 Другие примеры из языка немецких славян ср. Schuchardt, стр. 96
и сл,
471
Германии нередко можно услышать калькированное с француз-
ского выражение es macht gut Wetter «погода стоит хорошая».
Этот вид калькирования, который я здесь проиллюстрировал
лишь несколькими особо разительными примерами, тоже пред-
ставляет собой довольно распространенное явление1.
Наконец иноязычному влиянию подвергается и синтаксис2.
Поскольку в славянских языках для всех родов и чисел можно
употреблять одно и то же относительное местоимение, в речи
говорящих по-немецки славян нередко встречается аналогичное
употребление нем. was «что»; ср. ein Mann, was hat geheiBen
Jacob; der Knecht, was ich mit ihm gefahren bin и даже ich bin
nicht in der Stadt gewesen, was ( = solange) er weg ist. В XVIII в.
в немецком почти повсеместно употреблялись построенные на
французский лад конструкции вроде ich lasse ihm das nicht fiih-
len и т. п. Литовский язык дословно скалькировал немецкую кон-
струкцию was fur ein Mann. Романские и германские языки
с самого возникновения их письменности все время испытывали
более или менее сильное влияние латинского синтаксиса.
Сближение языков путем обоюдных заимствований является
причиной или, во всяком случае, одной из причин того большого
сходства внутренней формы, которое мы наблюдаем в языках
народов, составляющих (как, например, народы Западной Ев-
ропы) относительно тесное культурное сообщество.
§ 284.	Смешение диалектов в пределах составляю-
щей единое целое языковой территории происхо-
дит в основном так же, как и обычное выравнивание индиви-
дуальных особенностей в ходе общения, и четкое различие
между этими двумя процессами можно провести лишь тогда,
когда смешению подвергаются диалекты, территории которых
не соприкасаются друг с другом. В тех случаях, когда террито-
рии распространения диалектов расположены по соседству и
находятся в постоянном контакте, между тем и другим про-
цессом, по сути дела, уже нельзя провести границу. Их можно
отличить друг от друга только па основании того, что в одних
случаях между диалектами существует резкий контраст,
а в других различия между ними незначительны и сглаживаются
за счет ряда промежуточных ступеней.
В общем здесь действуют те же закономерности, что и при
смешении языков. Так же как и там, самой простой и распро-
страненной формой смешения диалектов является заимствова-
ние слов. Однако их звуковой состав трудно поддается измене-
ниям. Здесь тоже происходит подмена (Substitution) чуждых
звуков наиболее близкими к ним звуками родного диалекта.
Поэтому заимствованное из родственного диалекта слово сплошь
1 По этому вопросу я тоже отсылаю читателя к Зингеру, однако повторяю
сделанную мною оговорку.
2 Ср. Schuchardt, стр. 99 и сл.
472
и рядом выступает в таком же звучании, какое это слово могло
бы приобрести, если бы оно сохранилось с того времени, когда
данные диалекты еще нс выделились из единого языкового обра-
зования. Там, где расхождения в фонетическом развитии диалек-
тов незначительны, их звуки ведут себя при смешении именно так.
Там же, где два диалекта разошлись в своем развитии относи-
тельно далеко, так что этимологически соответствующие слова
в том и в другом уже не обладают наиболее близким друг
к другу звучанием, — там дело обстоит, конечно, иначе. Так, на-
пример, когда верхненемецкий заимствовал диалектальные
слова sacht, Nichte, ch не перешло в этимологически соответ-
ствующее ему ft.
В литературе, существовавшей до того, как сложился койнэ
(Gemeinsprache), смешение сплошь и рядом возникало благо-
даря тому, что написанный на каком-либо диалекте памятник
подвергался затем переложению на другой диалект. Это воз-
можно как при письменном переложении, так и при изустной
передаче. Переложение обычно бывало несовершенным, осо-
бенно когда стихотворный размер памятника не поддавался
передаче. Этот вид смешения следует рассматривать совершенно
отдельно от того смешения, которое происходит в организации
языковых представлений у отдельных индивидов.
§ 285.	Заимствование из более ранних периодов
развития языка может происходить, конечно, только
с помощью письма. Отсюда следует, что оно никак не может
воздействовать на звуковой состав заимствующего языка. Этот
вид заимствования, как правило, происходит только в процессе
литературного творчества и является результатом сознательного
намерения. При этом необходимо учитывать следующее разли-
чие. Во-первых, заимствования могут делаться просто для того,
чтобы вновь возродить некоторые — подлинные пли мнимые —
преимущества языка на более ранней ступени его развития.
Во-вторых, архаичность языка может служить для того, чтобы
лучше охарактеризовать изображаемую эпоху, в которую автор
переносит своего читателя. В последнем случае архаичный язы-
ковой материал может заимствоваться гораздо шире, чем в пер-
вом. Одним из видов заимствования являются также попытки
заново ввести в обиход исчезнувшее значение какого-нибудь
слова, еще ж^зого и употребительного в других своих значениях,
как это, например, произошло с немецкими словами Weib, Frau,
Akigd, Buhle.
ГЛАВА XXIII
койнэ
§ 286.	Во всех современных цивилизованных странах наряду
со множеством диалектов мы находим также охватывающее
большую территорию и признанное во всей стране койнэ (Ge-
meinsprache). Уяснить его сущность, проследить за его возник-
новением— все это составляет особый круг вопросов, которыми
мы до сих пор нс занимались, предполагая их рассмотреть
в конце книги. Как и всегда, мы начнем с того, что рассмотрим
взаимосвязь тех сторон этого явления, которые поддаются непо-
средственному наблюдению.
До сих пор мы неизменно старались постичь реальные про-
цессы, происходящие в жизни языка. Еще в самом начале книги
мы уяснили себе, что та совокупность узусов, которую описа-
тельная грамматика называет языком, является просто абстрак-
цией, не имеющей соответствия в реальной действительности,
а поэтому, исследуя языковые процессы, мы вообще не вправе
считаться с пей. Ясно, что койнэ и подавно является абстрак-
цией. Оно представляет собой не комплекс каких-то реальных
фактов, реальных сил, а лишь идеальную норму, предписываю-
щую, как следует говорить. Оно относится к подлинной речевой
деятельности примерно так, как свод законов ко всей совокуп-
ности судебной практики на той территории, где этот кодекс
действует, или же как сборник догм и предписаний, некий кате-
хизис— ко всей совокупности верований и религиозных убежде-
ний.
Будучи такого рода нормой, койнэ, подобно своду законов
или сборнику религиозных догм, само по себе является неизмен-
ным. Изменчивость в корне противоречила бы самой его сути.
Если же в нем все же происходит изменение, то оно может быть
навязано ему лишь извне, какой-то не имеющей отношения
к норме силой, благодаря которой отдельные стороны нормы
перестают действовать и заменяются чем-то другим. Причины,
вызывающие подобные изменения норм, аналогичны друг другу
во всех областях культуры. Как бы тщательно ни был разрабо-
тан свод законов, он всегда допускает известную свободу дей-
ствий при его применении, и практика всегда выявит ряд непре-
дусмотренных в нем случаев. С другой стороны, в кодексе могут
474
быть нелепые статьи, местами он может допускать разные тол-
кования. Кроме того, следует учесть возможность неправильного
понимания и плохого знания кодекса теми лицами, для которых
он служит руководством к действию. Наконец, в нем может
быть много несообразностей, отчасти присущих ему с самого
начала, отчасти возникших в результате перемен в нравствен-
ных понятиях и экономических отношениях, которые наступили
позже, уже после вступления кодекса в силу. Эти несообраз-
ности могут привести к тому, что правосознание масс или же
отдельных авторитетных кругов населения начинает восставать
против слепого следования букве закона. Все эти обстоятель-
ства в своей совокупности приводят к тому, что власти вносят
изменения в свод законов. Точно так же дело обстоит и с койнэ.
Оно представляет собой не что иное, как свод застывших пра-
вил, строгое и неуклонное выполнение которых вызвало бы
застой в развитии языка, правил, изменить которые можно,
лишь решившись не считаться с ними.
И все-таки здесь есть разница, которая заключается в том,
что койнэ по сути дела не закрепляется в виде какого-то
кодекса. В общем и целом норму все время определяет узус.
Однако это не узус языкового сообщества в целом. Ведь такой
узус весьма далек от того, чтобы быть единым для всех говоря-
щих. Даже в тех районах языковой территории, где койнэ утвер-
дился наиболее прочно, мы всегда найдем индивидов, говорящих
по-разному, — и это при условии, что мы будем учитывать
только тех, которые сознательно стараются говорить с соблюде-
нием норм письменной речи. Допустим, что со временем эти раз-
личия будут устранены, но даже и тогда общие для всех языков
условия развития все равно будут порождать все новые и новые
индивидуальные особенности. Для достижения единства, так же
как и для того, чтобы сохранить ранее сложившееся единство,
необходимо наличие одного фактора, пе зависящего от речевой
деятельности языкового сообщества в целом, объективно про-
тивостоящего ему. Этим фактором повсюду является узус из-
вестного узкого круга лиц.
§ 287.	Однако на деле мы убеждаемся в том, что во всех до-
ступных нашему наблюдению случаях норма определяется двумя
разными моментами: с одной стороны, ее определяет устная
речь, с другой — письменные источники. Для того чтобы на
основе устной речи могла сложиться более или менее устойчи-
вая норма, авторитетные в деле ее установления лица должны
находиться в устном общении друг с другом, либо поддерживая
его постоянно, либо возобновляя его после недолгпх перерывов,
причем их взаимные контакты должны быть возможно более
многообразными и происходить как можно чаще. Как правило,
образцовым признается язык какой-либо местности или же
какого-либо города. Но так как в пределах любой, пусть даже
очень небольшой территории, на которой успел сложиться
475
подлинное конпэ, всегда имеются довольно значительные язы-
ковые различия между разными классами населения, то образ-
цом приходится считать язык уже более ограниченного круга
уроженцев этой территории, а именно язык людей образован-
1ых. Более того, образец может обособиться даже и от языка этого
узкого круга лиц, как это имеет место, например, в Германии. На-
ша привычка выделять ту или иную местность, в которой будто бы
говорят «на самом чистом немецком языке», есть не что иное,
как предрассудок. Образцовым для Германии языком является
вовсе не это, а язык, принятый в театре при исполнении серьез-
ных драматических произведений, причем произношение обра-
зованных людей пи в одной местности нашей страны не совпа-
дает полностью с обязательным для этого языка произноше-
нием. Носители сценического языка составляют относительно
небольшую, но разбросанную на обширной территории группу.
Однако их территориальная разобщенность лишь с виду про-
тиворечит нашему утверждению о том, что непосредственное
устное общение является необходимой предпосылкой для воз-
никновения образцового языка. Дело в том, что сценический
язык никогда не стал бы столь единообразным, как сейчас, и не
смог бы сохранить это единообразие, если бы между отдельными
театрами, в том числе и самыми удаленными друг от друга, не
происходил постоянный обмен актерами и если бы у нас не было
известных центров театральной жизни, которые служили и
ныне служат образцом для театров других городов. К тому же
следует учесть, что даже кратковременный личный контакт
людей может в этом случае дать такой же эффект, какой в дру-
гих случаях дает контакт более длительный; объясняется это
тем, что актеры в подлинном смысле слова учатся друг у друга,
а в последнее время эта учеба подкрепляется еще и наблюде-
ниями за физиологией звуков. Причины того, что именно сцени-
ческий язык стал — и не мог не стать — таким единообразным
и непохожим ни на один из местных диалектов, совершенно оче-
видны. Ведь нигде, кроме театра, не мог сплотиться столь тес-
ный круг пришедших из самых разных концов страны людей,
которым приходится совместно заниматься речевой деятель-
ностью. Нигде круг общающихся друг с другом людей не имел
таких веских причин для того, чтобы внимательно следить
за своим собственным произношением и за произношением
окружающих, сознательно вырабатывать его. С одной стороны,
они были поставлены перед необходимостью сделать свою речь
понятной для широкого круга зрителей, а с другой стороны, им
приходилось считаться с эстетическими соображениями. И то и
другое делало совершенно нетерпимыми даже те незначитель-
ные диалектальные различия, которые в известной степени
еще сохранились в речи образованных людей из разных мест-
ностей. Яспо, что единообразное произношение, к которому
публика постепенно привыкает, существенно облегчает понима-
476
ине. С другой стороны, всякое нарушение этого единообразия,
если только оно не служит для характеристики действующих
лиц, оскорбляет также и эстетическое чувство зрителей. Но так
как диалект как раз способствует характеризации героев, его
надо избегать там, где она неуместна. Борьба за преобладание
между различными диалектальными оттенками, предшествовав-
шая достижению известного единства, явилась причиной того,
что если в целом возобладал один из этих оттенков, то в неко-
торых отдельных случаях все же были сделаны уступки в пользу
других. Одним из моментов, определивших выбор между ними,
безусловно было стремление к максимальной отчетливости и
внятности речи. Но это же стремление неизбежно должно было
привести к тому, что сценический язык вообще отдалился от раз-
говорной речи. Те фонетические варианты слова, которые в раз-
говорной речи применяются лишь тогда, когда мы стараемся
говорить особенно отчетливо, в сценическом языке были воз-
ведены в ранг регулярной нормы. В первую очередь из сцени-
ческого языка были по возможности изгнаны формы, возникшие
под влиянием фонетических изменений на стыках предложений
или сложных слов, а также затронутые ассимиляцией или же
редукцией вследствие ослабления силы звука: они были заме-
нены фонетическими вариантами, употребительными при произ-
ношении обособленного слова. В тех случаях, когда произноше-
ние успело разойтись с написанием, сценический язык нередко
вновь возвращался к орфографическому варианту слова. Кстати
сказать, именно в силу этих свойств, вызванных потребностью
добиться ясного понимания со стороны широкого круга слуша-
телей, сценический язык никогда не может стать абсолютным
образцом для разговорной речи. Столь настойчивое стремление
к отчетливости и внятности показалось бы там аффектацией.
Таким образом, сцена создает более прочную норму для
фонетики, чем разговорная речь той или иной области. Но зато
регламентирующее влияние сцены ограничивается лишь этим
звуковым аспектом. В остальном язык диктуется ей писателями,
и она не может так же активно воздействовать на все другие
аспекты, как разговорная речь.
Единообразие, существующее в языке того круга лиц, кото-
рый признается авторитетным, конечно, никогда не может быть
абсолютным. В разговорной речи оно редко выходит за рамки
того единства, какое имеется в сложившемся естественным путем
диалекте, распространенном в пределах небольшой территории.
В искусственно созданном сценическом языке можно достичь
несколько большего единообразия. И так как нормативный язык
не свободен от колебаний, он тоже постепенно поддается изме-
нениям, как и любой диалект. Ведь условия его существования
ничем нс отличаются от условий существования диалектов.
Если широкие массы говорящих могут воспринимать норму как
нечто от них независящее и противостоящее их повседневной
477
речи, то более узкий, авторитетный в этих вопросах круг гово-
рящих пе может подходить к ней точно так же; более того, под
влиянием их речевой деятельности норма неизбежно испытывает
постепенные сдвиги, и это вполне естественно. Такие сдвиги
норма претерпевала бы даже и в том случае, если бы этот узкий
круг мог держаться совершенно особняком, не поддаваясь
никаким влияниям со стороны широких масс. Но поскольку он
находится в непрерывном взаимном общении с ними, оп никак
пе может всегда только давать, никогда ничего от них не вос-
принимая. Так и койнэ складывается в результате воздействия
всего языкового сообщества в целом, — только вклад отдель-
ных индивидов при этом весьма неравноценен.
§ 288.	Другая норма койнэ, созданная с помощью письма»
обладает рядом существенных преимуществ. Лишь благодаря
закреплению на письме норма перестает зависеть от отдельных
говорящих и может быть передана грядущим поколениям в не-
изменном виде. Кроме того, ее можно распространить и без
помощи непосредственного общения. Наконец, ее регулирующее
влияние — по крайней мере в тех случаях, когда она оказывает
только обратное воздействие на письменную речь, — осуще-
ствляется несравненно легче и проще, так как, задавшись целью
следовать за этой нормой, говорящий может не перестраивать
заново свои моторные ощущения, что ему приходится делать,
когда он хочет усвоить иностранное произношение. Но, с другой
стороны, у нее есть и недостаток, который заключается в том,
что она оставляет очень большой простор для отклонений в про-
изношении (как явствует из сказанного в гл. XXI), вследствие
чего ею почти нельзя пользоваться как орфоэпическим образцом.
Для упорядочения письменной речи как таковой всегда
можно взять за образец словоупотребление определенных
писателей, определенные грамматики и словари, и, признав их
непререкаемым авторитетом, раз и навсегда придерживаться
только их. Так поступали, например, неолатннисты, пытавшиеся
точно воспроизвести латынь эпохи Цицерона. Но как раз на этом
примере мы видим, что, даже имея перед собой совершенно
определенный образец, создать нечто вполне адекватное ему
бывает чрезвычайно трудно, почти невозможно. Для этого надо
непрестанно штудировать избранный образец, чтобы знать его
в совершенстве, и всячески оберегать себя от всех других влия-
ний. И даже тот, кому вполне удастся добиться этого, сможет
достигнуть своей цели, лишь искусственно ограничив себя в пере-
даче своих мыслей, лишь принеся в жертву все индивидуальное,
к тому же заплатив за это точностью и ясностью изложения.
Как бы ни был широк кругозор того или иного писателя, его
язык все-таки не может быть столь богат, чтобы соотечествен-
ники этого писателя, пусть даже его современники, представи-
тели той же культурной эпохи, всегда могли бы почерпнуть
у него средства выражения для любой возникшей у них мысли;
•Я8
представители более поздней эпохи и подавно не найдут у него
этих средств, так как уровень культуры к этому времени изме-
нится.
Письменная речь, предназначенная для практических надоб-
ностей, должна со временем измениться точно так же, как изме-
няется всякий живой диалект. Хотя вначале она и основывается
на узусе определенного писателя или определенной группы
писателей, она все же не должна во что бы то пи стало придер-
живаться раз и навсегда избранного образца, а там, где одним
только образцом обойтись нельзя, она не должна противиться
нововведениям. Пишущему индивиду уже не следует во всех
случаях оглядываться на образец, наоборот, он должен пользо-
ваться языковыми средствами бессознательно, как и при устной
речи на диалекте, и смело полагаться па свое собственное
чутье; тем самым он вносит в язык известный творческий вклад
и, создавая нечто свое, воздействует таким образом на других
индивидов. Наряду со старыми образцами, второй, побочной,
а быть может, и единственной нормой должны стать современ-
ные правила употребления языка. Именно так обстоит дело со
средневековой латынью. Прервав естественный ход развития
латинского языка и возвратив античным образцам их былое
исключительное значение, гуманисты, сами того не подозревая,
нанесли смертельный удар всемирной литературе на латыни,
сделали ее неспособной и впредь служить потребностям между-
народного общения в области науки и в деловой сфере.
Конечно, высвобождаясь из-под влияния первоначальных
образцов, письменная речь неизбежно становится менее едино-
образной, и между отдельными индивидами возникает множе-
ство расхождений. Однако это вовсе не означает, что она мо-
жет распасться на ряд различных, территориально отграничен-
ных друг от друга диалектов, как в устной речи, где это в по-
добных случаях неизбежно. Одна из причин, порождающих
дифференциацию на диалекты, и притом самая важная, в пись-
менной речи совершенно отпадает: я имею в виду изменения
звуков. Флексии, словообразование, значения слова, синтак-
сис— все это, конечно, и здесь подвержено изменению, а сле-
довательно и дифференциации, хотя и в меньшей степени, чем
в устной диалектальной речи. Ведь одной из главных причин,
вызывающих изменения в этих аспектах языка, является, как
мы уже установили, недостаточная согласованность между
группами пропорций: с одной стороны, теми, которые основы-
ваются на звучании, с другой — теми, в основе которых лежит
значение слова. Конечно, письменная речь в том виде, в каком
она первоначально сложилась, тоже не свободна от такой несо-
гласованности, но если в устной диалектальной речи изменения
звуков непрерывно вызывают новые случаи несогласованности,
а различия в развитии звуков ведут к тому, что разные аспекты
языка не в одинаковой степени способны к образованию по
479
аналогии, то в речи письменной ничего подобного не происхо-
дит. Поэтому здесь имеется гораздо меньше предноси ток для
изменения законов словообразования и флексии. По дело не
только в том, что в письменной речи изменения происходя г
реже,—дело еще и в том, что раз уж они возникли, нм не-
трудно распространиться по всей языковой территории; для
этого достаточно, чтобы литературные связи между отдельными
ее частями нс прерывались. В тех случаях, когда они еще нс
в силах распространиться столь широко, более сильные тенден-
ции, как правило, вытесняют их также и из того небольшого
района, в котором они уже успели утвердиться. Самой надеж-
ной гарантией против разнобоя, угрожающего единству языка,
является такой подход к норме, когда наряду с новыми образ-
цами известный авторитет сохраняется и за старыми, когда их
часто перечитывают, когда из них извлекают правила, когда эти
правила признаются всеми. Для того, чтобы лучше согласовать
между собой тенденцию к сохранению единства языка и стрем-
ление приспособить его к изменившемуся культурному уровню
говорящих, надо по возможности придерживаться старых образ-
цов в области синтаксиса и в еще большей степени — в области
формообразования, в то время как при создании новых слов и
при наполнении старых слов новыми значениями лучше сохра-
нить за собой известную свободу. Примерно так и поступали
более или менее образованные авторы, писавшие на средне-
вековой латыни.
§ 289.	На примере средневековой и новой латыни мы можем
лучше всего понять, что представляет собой койнэ, существую-
щее только в письменной формеНо национальные койнэ
имеют как письменную форму, так и форму разговорной речи.
Поэтому наряду с письменной формой у них есть и устно-раз-
говорная норма. По логике вещей эти две нормы следовало бы
привести в соответствие друг с другом и постоянно поддержи-
вать эту взаимную согласованность. Но, как мы это видели
в гл. XXI, в отношении звуковой стороны подобное соответствие
по сути дела невозможно, и эмансипация письма от устной речи
может заходить настолько далеко, что их влияние друг на друга
почти совсем прекращается. Введение твердой нормы как раз
способствует этой эмансипации. Отсюда видно, как необходима
для устной речи своя особая норма: ведь на основе одной только
письменной формы языка вряд ли можно было бы достичь даже
1 Впрочем, и средневековая латынь тоже не является языком, который
живет и развивается исключительно в письменной форме. Ведь ею пользова-
лись и в устном общении. Однако это обстоятельство, по-видимому, лишь
в незначительной степени влияло на ее развитие, так как изучение латинского
языка происходило все-таки через письменные источники. Зато здесь играл
довольно большую роль другой, тоже не связанный с письменной традицией
фактор, а именно родной язык пользовавшихся латынью писателей, который
особенно сильно влиял па их синтаксис.
480
относительного единства звуковой системы; правда, при помощи
такой орфографии, как немецкая, этого можно добиться скорее,
чем с помощью орфографии типа английской.
Кроме того, следует иметь в виду, что письменная и разго-
ворная речь всегда противоположны друг другу также и в сти-
листическом отношении, и эту противоположность никто вовсе
не стремится устранить. Вследствие этого в письменной ре*чи
сохраняются конструкции, слова и словосочетания, которые
в речи разговорной уже вышли из употребления, а, с другой
стороны, в устную речь проникает ряд новшеств, которые в речи
письменной считаются недопустимыми.
Таким образом, между этими двумя видами речи нет абсо-
лютного единства в вопросе о том, что в каждой из них при-
знается за норму. Но, помимо двух выделенных нами точек
расхождения, у них есть еще и другие, и им все время угрожает
опасность возникновения новых расхождений. Круг лиц, призна-
ваемых авторитетными в одном из них, лишь отчасти совпадает
с кругом тех, кто является авторитетом для другого, и степень
влияния, оказываемого отдельным индивидом, неодинакова для
обоих видов речи. К тому же письменная речь время от времени
испытывает вновь усилившееся воздействие писателей прежних
эпох, тогда как в речи разговорной непосредственную актив-
ность проявляет только современное поколение. Поэтому во из-
бежание резкого разрыва между обоими видами речи между
ними приходится вновь и вновь заключать нечто вроде компро-
мисса, причем каждый из них делает другому известные уступки.
§ 290.	Как было показано в § 30, подлинное своеобразие
того или иного диалекта, противопоставляющее его другим, сле-
дует искать в его звуковом составе. То же самое можно сказать
и о койнэ в его противоположности к отдельным диалектам. По-
этому если мы не имеем права ставить в один ряд с койнэ ка-
кой-либо диалект, то мы точно так же не вправе приравнивать
к койнэ какой-нибудь профессиональный язык или художествен-
ный стиль.
§ 291.	На всякой языковой территории, где существует лите-
ратурная норма, в речи отдельных индивидов наблюдаются
весьма многообразные градации. Между речью индивидов, го-
ворящих наиболее близко к норме, и речью тех, кто говорит на
различных диалектах и в наименьшей степени испытал ее влия-
ние, существует много промежуточных ступеней. При этом боль-
шинство говорящих пользуются двумя, а иногда и более чем
двумя индивидуальными языками, один из которых прибли-
жается к норме, другой — к диалекту. Последний усваивается
еще с детства, он свойствен данному индивиду от природы и
является его естественным языком; первый искусственно при-
обретается им в более позднем возрасте, в результате созна-
тельных усилий. Конечно, местами встречаются и такие инди-
виды, которые с самого начала усваивают сразу два индиви-
31 Зак. 606. Г. Пауль
481
дуальных языка, а другим приходится, в силу особых обстоя-
тельств, уже в зрелом возрасте изучить какой-либо еще резче от-
личающийся от нормы говор и пользоваться им. Расхождение
между обоими индивидуальными языками может быть весьма
неодинаковым. Оно может быть настолько незначительным, что
в повседневной жизни их различают друг от друга просто как
несколько более тщательное и несколько более небрежное произ-
ношение; в этом случае между индивидуальными языками легко
возникают дальнейшие промежуточные ступени. Однако они
могут быть и резко противоположны друг другу. Вполне по-
нятно, что степень расхождения зависит, с одной стороны, от
того, насколько естественный язык далек от нормы, с другой —
от того, насколько близок к ней язык искусственный. И в том
и в другом отношении у разных индивидов дело обстоит по-раз-
ному. Когда в повседневном обиходе искусственный язык по-
просту отождествляют с письменной речью, то при этом сбра-
сывается со счета множество довольно существенных местных
и индивидуальных расхождений; когда естественный язык по-
просту отождествляется с диалектом, из поля зрения выпадают
значительные различия, существующие в пределах сравнительно
небольшого района. Разумеется, бывают и такие индивиды, ко-
торые пользуются только одним индивидуальным языком; к ним
относятся, с одной стороны, те, чей естественный язык уже на-
столько близок к норме или представляется им самим настолько
близким к ней, что они считают излишними все дальнейшие со-
знательные усилия подойти к ней еще ближе, с другой стороны,
те, кому еще чужды потребности и запросы, приведшие к созда-
нию и применению койнэ.
Чем более естественный язык индивида удаляется от нормы,
тем более чуждым кажется ему параллельно существующий
искусственный язык; но зато мы вправе утверждать, что в та-
ких’ случаях индивид изучает его в общем гораздо более ста-
рательно и подходит к норме гораздо ближе; в особенности это
касается тех его сторон, которые поддаются письменной фикса-
ции. В северной Германии говорят на более правильном лите-
ратурном языке, чем в средней и южной Германии. Так назы-
ваемый «хороший немецкий язык» (gut Deutsch) в Швейцарии
тоже является более правильным в отношении нормы, чем, ска-
жем, литературный язык ее соседей — жителей Бадена или
Вюртемберга, так как городские диалекты этих областей уже
успели в гораздо большей степени приблизиться к норме, чем
швейцарские диалекты.
Если в одной и той же области одновременно существует
много языковых ступеней, то они, разумеется, не могут не ока-
зывать друг на друга постоянного взаимного влияния. Это в осо-
бенности касается тех двух индивидуальных языков, которыми
одновременно пользуется один и тот же индивид. Все языковые
ступени одной и той же области непременно должны обладать
482
рядом общих свойств. Наиболее близкие к норме ступени, су-
ществующие в разных областях, всегда должны быть в извест-
ной степени аналогичны друг другу, точно так же, как и тс, ко-
торые наиболее далеки от нормы.
§ 292.	Письменная норма всегда является более определен-
ной, более свободной от колебаний, чем норма разговорная.
В практическом применении это превосходство письменной речи
над всеми, даже наиболее близкими к норме вариантами раз-
говорной речи сказывается еще сильнее. Общезначимый харак-
тер этого положения на каждом шагу подтверждается опытом,
а кроме того, оно неизбежно вытекает из самой природы пись-
менной речи. В самом деле, во-первых — как мы уже убеди-
лись,— все более тонкие различия в произношении на письме
неизбежно сами собой отпадают; во-вторых, индивиду всегда
легче усвоить определенный тип письма, чем то или иное про-
изношение, несходное с тем, к которому он привык. Поэтому
достаточно взглянуть на вещи хоть сколько-нибудь непредубе-
жденно, чтобы понять всю несуразность выдвигаемых кое-кем
гипотез о том, будто бы в прежние периоды развития языка
устная речь была более единообразной, чем речь письменная.
§ 293.	В соотношении между отдельными индивидуальными
языками и нормой непрестанно происходят сдвиги. Если, с од-
ной стороны, индивидуальные языки не могут выйти из-под
влияния общих основных условий естественного языкового раз-
вития, что неизбежно ведет их ко все более резкой дифферен-
циации и тем самым ко все большему удалению от нормы, то,
с другой стороны, сознательные усилия людей искусственно по-
рождают все большее приближение к норме. Важно все время
твердо помнить о том, что обе тенденции действуют рядом друг
с другом, и если вступает в силу вторая, то это отнюдь нс озна-
чает, что действие первой прекращается. В некоторых случаях
ступенчатое приближение к норме поддается непосредственному
наблюдению. А кроме того, мы можем встретить все эти ступени
развития рядом друг с другом, ибо если отдельный индивид
проходит их постепенно, одну за другой, то у разных индивидов
они существуют одновременно. Теперь попытаемся уяснить себе
отдельные процессы, за счет которых происходит сближение
с нормой.
Во-первых. Допустим, что некий индивид, пользовав-
шийся до сих пор исключительно своим естественным языком,
стал изучать какой-то искусственный язык, стоящий ближе
к норме. В современных цивилизованных странах этот процесс
начинается в большинстве случаев с обучения в школе, и уча-
щийся овладевает там как письменной речью в собственном
смысле этого слова, так и приближенным к письменной речи
разговорным языком. Но есть и другой путь к овладению искус-
ственным языком: когда индивид вступает в общение с новым
кругом лиц, говорящих на более близком к норме языке, чем
31*
483
язык людей, среди которых он жил до сих пор, или же по край-
ней мере начинает соприкасаться с этим кругом несколько чаще,
чем в то время, когда он учился говорить. В этом случае искус-
ственным языком можно овладеть даже не научившись читать
и писать. Ясно, что отношение индивида к новому языку сна-
чала всегда пассивно и становится активным лишь через неко-
торое время; другими словами, прежде чем самому говорить
на этом языке, ему надо сначала научиться понимать его и при-
выкнуть к нему. Такое более или менее близкое, но пассивное
знакомство нередко характеризует отношение индивида к весьма
многим диалектам и ступеням разговорной речи, причем это
пассивное знакомство так никогда и не переходит в активное
знание. Ведь для этого нужна какая-то особая побудительная
причина, особенно сильно воздействующий на индивида толчок.
На первых порах искусственный язык всегда усваивается не
вполне, со временем индивид достигает в этом отношении все
большего совершенства, но многие так и не могут научиться го-
ворить на нем уверенно и без ошибок. Однако при любых об-
стоятельствах специфика искусственного языка отдельного ин-
дивида определяется его естественным языком, который он
усвоил раньше. Далее, в тех случаях, когда искусственный язык
максимально далек от естественного, он усваивается все же не
как нечто абсолютно чуждое, а всегда как нечто соотнесенное
с последним, так что, пользуясь языком искусственным, индивид
опирается на свой естественный язык. Как и вообще при упо-
треблении всякого иностранного языка или незнакомого диа-
лекта, вначале говорящий старается по возможности ориенти-
роваться на те моторные ощущения, которые у него уже выра-
ботались. Более тонкие звуковые особенности образцового
языка, которому стремится подражать говорящий, сбрасываются
им со счета. И даже если тот или иной язык-образец макси-
мально близок к повседневной норме, при воспроизведении он
может приобрести оттенок звучания, свойственный диалекту, на
котором первоначально говорил данный индивид. Кроме того,
следует принять во внимание, что индивид усваивает искус-
ственный язык, как правило, через своих соотечественников,
речь которых сама построена на основе его же родного диа-
лекта. Что же касается усвоения искусственного языка посред-
ством чтения, то в этих случаях подстановка сходных звуков
родного диалекта, само собой разумеется, неизбежна. Более
того, лексический состав, значения слов, флексии и синтаксис
искусственного языка тоже складываются не только на основе
образцов, но и в соответствии с материалом естественного
языка данного индивида. В частности, говорящий пополняет за
счет своего естественного языка воспринятый им из образцо-
вого языка словарный состав, когда он не может обойтись этим
запасом или же недостаточно активно усвоил его, а также
употребляет слова, которые он никогда не встречал в образцо-
484
вом языке, а если даже и встречал, то не смог бы их воспро-
извести, не будь эти слова знакомы ему в силу того, что они
встречаются и в его естественном языке. Все это говорящий
делает уверенно, не сомневаясь в правильности своих действий,
ибо значительная или даже преобладающая часть употребитель-
ных в естественном языке слов и в самом деле встречается
также и в образцовом языке, так что, действуя таким образом,
говорящий совершенно правильно восполняет свои пробелы
в знании последнего. Но при этом говорящий, конечно, не мо-
жет не привносить в искусственный язык также и такие слова,
которые совсем чужды последнему или же употребляются в нем
в несколько ином значении. В тех случаях, когда слово встре-
чается как в образцовом, так и в естественном языке, оно часто
обладает двумя различными вариантами звучания. Если одни
и те же соотносительные варианты повторяются в целом ряде
слов, то в психике индивида, владеющего обоими языками, не-
пременно складываются параллельные ряды (например, нижн,-
нем. water, eten, 1а1еп = верхн.-нем. Wasser, essen, lassen). Ин-
дивид начинает, правда лишь смутно, осознавать, что звуки
одного из языков находятся в закономерном соотношении со
звуками другого. Вследствие этого он способен правильно видо-
изменять даже те слова, которые он знает только из своего есте-
ственного языка, и приводить их в соответствие со звуковой си-
стемой языка искусственного. В психологическом отношении
этот процесс ничем не отличается от того явления, которое мы
назвали «образованием по аналогии». При этом могут возни-
кать ошибки, вызванные тем, что говорящий делает неправиль-
ное обобщение, применяя ту или иную пропорцию к случаям,
для которых она недействительна: так, например, мне довелось
услышать, как ребенок, выросший в нижненемецкой языковой
среде, говоря на верхненемецком, употреблял форму Zeller
вместо Teller. Но чаще всего подобные случаи остаются лишь
индивидуальными и временными отклонениями, так как говоря-
щие всегда располагают средствами самоконтроля и могут из-
бежать таких ошибок. Но, с другой стороны, параллельные ряды
тоже не всегда воздействуют на психику говорящих, и благо-
даря этому в искусственный язык проникают также и диалек-
тально звучащие слова, не соответствующие звуковому составу
образцового языка. Вообще все сказанное о фонетике приме-
нимо и ко всем другим аспектам: та разговорная речь, которая
служит отдельному индивиду ближайшим образцом, сама яв-
ляется продуктом взаимодействия нормативного языка с род-
ным диалектом данного индивида.
Во-вторых. Искусственный язык в свою очередь тоже
воздействует на естественный, так как последний заимствует
у первого слова, а от случая к случаю также и формы флексии
и синтаксические конструкции. Конечно, заимствуемые слова от-
носятся к тем сферам представлений, для которых используется
32 Зак. 606. Г. Пауль
485
преимущественно искусственный язык. Так же, как и при за-
имствовании, идущем в обратном направлении, они либо пре-
образуются в соответствии со звуковой системой естественного
языка, либо сохраняют звучание, свойственное им в искусствен-
ном языке. В Германии нет ни одного диалекта, который сохра-
нил бы полный иммунитет против их проникновения, хотя раз-
ные диалекты подвержены ему в очень различной степени.
В-третьих. Отдельные индивиды, говорящие помимо
своего естественного языка еще и на каком-то искусственном,
начинают пользоваться последним более широко, что происхо-
дит за счет сужения сферы применения языка естественного.
Сначала искусственным языком пользуются лишь в тех случаях,
когда в этом действительно ощущается потребность, то есть для
общения с носителями чужого диалекта, существенно отличаю-
щегося от говора данной местности. Это общение происходит
чаще с помощью письменных, чем с помощью устных средств;
для него требуется скорее письменная форма искусственного
языка, чем искусственная разговорная речь. В общении между
земляками искусственный язык применяется сначала лцшь
тогда, когда при разговоре присутствуют посторонние, с кото-
рыми приходится считаться. Утвердившись в области литера-
туры и став обязательным для официальных документов, он
затем распространяется на все виды письменного изложения
мысли вообще, в том числе и на частную переписку, даже не
предназначенную для областей, где говорят на других диалек-
тах. Это является естественным следствием того, что обучение
грамоте происходит на материале литературных памятников,
так что пишущему становится удобнее примкнуть к господствую-
щей орфографии, чем специально изучать какое-то особое пра-
вописание для своего диалекта или самому выдумывать его.
В дальнейшем искусственный язык начинает употребляться при
связанных с записями публичных выступлениях, для пропове-
дей, в преподавании и т. д. Получив сравнительно широкое
распространение во всех перечисленных сферах общения, искус-
ственный язык в конце концов входит в привычку у части на-
селения— разумеется, у той его части, которая больше всего
пользуется указанными формами общения, испытывает наи-
большее влияние со стороны литературы, школы и др., причем
входит настолько прочно, что эта часть населения начинает
пользоваться им также и в повседневном обиходе, для общения
в пределах своей местности, и он становится общим разговор-
ным языком для всей местной интеллигенции. Ясно, что лишь
на этой ступени развития употребление диалекта в общении
с посторонними может стать признаком необразованности, что
лишь на этой ступени его начинают рассматривать как нечто
неполноценное по сравнению с искусственным языком. В Швей-
царии эта ступень развития нигде еще не достигнута. Предста-
вители самых культурных кругов Базеля, Берна или Цюриха
486
говорят между собой — если только им не приходится считаться
с посторонними — на знакомом каждому из них еще с детства
естественном языке, и даже в политических организациях вы-
ступления на швейцаро-немецком не считаются чем-то предосу-
дительным. Аналогичное, или во всяком случае примерно анало-
гичное, положение вещей можно было наблюдать в Голштинии,
Гамбурге, Мекленбурге и других нижненемецких областях еще
несколько десятилетий тому назад. Во всей южной и средней
Германии еще и по сей день допускаются довольно значитель-
ные отступления от подлинно нормативного языка,— по крайней
мере в разговорной речи. Достаточно понаблюдать хотя бы за
современным состоянием языка, чтобы убедиться, насколько не-
верны утверждения о том, что существование искусственного
языка наряду с естественным будто бы заведомо связано с при-
нижением роли последнего, и как неправильно рассуждают
те, кто считает основным поводом к изучению и к созданию
искусственного языка не реальные потребности общения, а стрем-
ление подчеркнуть более высокий уровень своего образования
и выделиться таким образом из общей массы. Этого мнения
может придерживаться только тот, кто погряз в антинаучном
школярстве и ничего не слыхал об историческом развитии
языка. Широта употребления искусственного языка в повсе-
дневном общении может быть очень различной, она изменяется
в виде весьма тонких градаций. Сначала индивид пользуется
попеременно то им, то своим естественным языком. При этом
он приноравливается к своему собеседнику, стараясь учесть,
в какой мере тот знаком с искусственным языком и насколько
широко его применяет. В конце концов индивид, быть может,
и вовсе откажется от употребления естественного языка. В на-
стоящее время встречается немало случаев, когда весь ход
этого развития можно шаг за шагом проследить на одном от-
дельном индивиде. Но мы нигде не встретим человека, кото-
рый перешел бы к применению одного только искусственного
языка, не пройдя перед этим более или менее длительный пе-
риод двуязычия.
§ 294.	После того как некоторое количество индивидов пере-
шло к исключительному или преимущественному употреблению
искусственного языка, часть младшего поколения, находя-
щаяся под их влиянием, усваивает его уже не как нечто искус-
ственное, а с самого начала подходит к нему как к своему
естественному языку. Его характер, его дальнейшая судьба,
связанная с младшим поколением, — все это никак не зависит
от того, что старшее поколение усвоило его искусственным пу-
тем. Новое поколение относится к нему совершенно так же,
как старое поколение или другие слои местного населения от-
носятся к своему родному, не видоизмененному под влиянием
литературной нормы диалекту. Противоположность между
искусственным и естественным языком не совпадает с противо-
32*
487
положностыо между койнэ и диалектом, и их не следует по-
просту отождествлять друг с другом. Имея дело с различными
индивидуальными языками, надо всегда ясно отдавать себе
отчет в том, с какой точки зрения мы собираемся к ним подхо-
дить: будем ли мы судить о них по их объективным свойствам,
учитывая при этом, в какой мере они расходятся с литератур-
ной нормой, или же по субъективному отношению говорящего
к своему индивидуальному языку. Из двух индивидуальных
языков, принадлежащих двум различным индивидам, А может
быть ближе к норме, чем Б, и тем не менее А может быть есте-
ственным, а Б — искусственным языком.
Если часть населения той или иной территории придержи-
вается своего исконного диалекта, а другая часть пользуется
даже и в повседневном обиходе искусственно введенным язы-
ком, то на этой территории, конечно, найдется целый ряд инди-
видов, речь которых с самого раннего детства испытывает при-
мерно одинаковое влияние со стороны обеих групп населения,
что неизбежно ведет к возникновению различных смешанных
форм речи. Но всякое смешение способствует возникновению
новых смешанных форм. Поэтому-то и в самом естественном
языке тоже возникает множество разнообразных оттенков и
переходных ступеней. В южной и средней Германии эти про-
межуточные ступени почти повсюду образуют постепенный
переход от наиболее близкого к норме до максимально расходя-
щегося с ней варианта, причем между ступенями нигде не на-
блюдается резкого разрыва. Наоборот, в Швейцарии, где искус-
ственный язык еще не успел проникнуть в сферу повседневного
общения и не превратился в естественный для ее населения
язык, мы найдем градацию диалектов в зависимости от степени
влияния, испытываемого ими со стороны литературного языка,
однако между литературным языком и наиболее подверженным
его влиянию диалектом имеется резкая противоположность, не
заполненный никакими промежуточными ступенями разрыв.
Если кто-то от природы владеет относительно близким
к норме языком, то он, конечно, не испытывает такой же на-
стоятельной потребности в каком-то дополнительном искусствен-
ном языке, как в том случае, если бы он владел только своим
родным диалектом в его чистом виде. Поэтому в устном обще-
нии он нередко довольствуется лишь одним языком. Но обстоя-
тельства могут вызвать у него стремление говорить еще ближе
к норме, и тогда он опять-таки станет двуязычным, а его искус-
ственный язык опять-таки может стать естественным для сле-
дующего поколения, причем этот процесс может многократно
повторяться.
§ 295.	Стараясь уяснить себе взаимоотношения интересую-
щих нас явлений, мы до сих пор рассматривали их на фоне
уже сложившейся общепризнанной нормы койнэ. Теперь нам
осталось рассмотреть вопрос о том, как возникает сама норма.
488
В настоящее время как будто бы все уже признают, что она
не могла быть чем-то изначальным для той территории, на ко-
торой она распространена сейчас, что ее появлению обязательно
должен был предшествовать период, когда на этой территории
существовали только диалекты, не имевшие друг перед другом
никаких особых преимуществ. Но, по-видимому, многим иссле-
дователям все же трудно представить себе применяемый в ли-
тературных произведениях, но не имеющий нормы язык, и среди
них широко распространена тенденция отодвигать ее возникно-
вение как можно дальше в глубь времен. Я вижу в этом не что
иное, как отголоски тех старых предрассудков, когда за лите-
ратурным языком признавалось исключительное право на су-
ществование, а диалекты рассматривались лишь как результат
его упадка и вырождения. Сама возможность сомнений в этом
вопросе объясняется тем, что из прежних эпох до нас дошли
только записи, а не устная речь. Вследствие этого здесь остается
много места для разного рода догадок о том, что она собой
представляла. Критерием того, какие из этих догадок пра-
вильны, а какие несостоятельны, нам могут служить лишь вы-
воды относительно условий существования языка, накопленные
в ходе наших наблюдений. Все, что не выдерживает проверки
с помощью этого критерия, не может быть признано обосно-
ванным.
§ 296.	Среди факторов, действие которых постепенно приво-
дит к созданию койнэ, в первую очередь следует выделить, ко-
нечно, практическую потребность в нем — это вытекает и из
наших предшествующих рассуждений. Такая потребность воз-
никает лишь тогда, когда дифференциация диалектов зашла
настолько далеко, что уже не все члены языкового сообщества
могут легко понимать друг друга; впрочем, в общем языке
нуждаются только жители территориально разобщенных мест-
ностей, так как между непосредственно прилегающими друг
к другу местностями особо резких языковых противоположно-
стей не возникает. Считать, что койнэ сложился вначале в пре-
делах сравнительно небольшой территории, в которой имелись
лишь незначительные диалектальные расхождения, и только
затем распространился оттуда на другие местности, — значит
заблуждаться самым безнадежным образом. По логике вещей
и в соответствии с тем, чему нас учит опыт, дело обстоит со-
всем иначе: язык приобретает литературный, общезначимый
характер, когда его берут себе за образец как раз те местно-
сти, диалект которых довольно далек от него, в то время как
существующие в их пределах мелкие расхождения сначала вооб-
ще не привлекают к себе внимания как несущественные. Более
того, распространение литературного языка на явно чуждую его
собственному складу диалектальную территорию только лишний
раз подтверждает его общезначимый характер; мы можем это
наблюдать на примере греческого койнэ и латинского языка.
489
Следовательно, для того чтобы появилась настоятельная
потребность в общем языке, общение между относительно от-
даленными территориями должно стать довольно интенсивным,
между ними должны существовать уже довольно оживленные
торговые, политические и литературные связи. От интенсивности
этих далеких связей зависит отчасти и величина той террито-
рии, на которую в дальнейшем распространит свое господство
койнэ. Границы этой территории отнюдь не всегда совпа-
дают с теми, которые нам следовало бы провести, если бы
мы стали учитывать только взаимоотношение диалектов. На
двух языковых территориях могут существовать примерно
одинаково резкие диалектальные расхождения, и тем не менее
на одной из них может развиться лишь одно койнэ, а на дру-
гой— два, три и более. Так, например, между верхне- и нижне-
немецкими диалектами, несомненно, имеются более существен-
ные различия, чем между польскими и чешскими или сербскими
и болгарскими и даже между польскими и сербскими. Две тер-
ритории с весьма близко родственными диалектами могут быть
отторгнуты друг от друга и пойти разными путями в отноше-
нии того, какое койнэ утвердится на каждой из них, и в то же
время две других территории с весьма далекими друг от друга
диалектами могут воспринять одно и то же койнэ.
Можно привести еще одно соображение, которое опять-таки
подтверждает, какую важную роль здесь играет наличие по-
требности. Если на относительно большой территории в какой-то
мере утвердилось то или иное койнэ, создать особое койнэ
для какой-либо части этой территории бывает очень трудно
и даже, пожалуй, невозможно. О том, чтобы создать, скажем,
нижненемецкое или провансальское койнэ, в настоящее время
уже не может быть и речи. Попытки создать особое норвеж-
ское койнэ тоже обречены на неудачу, так как им препятствует
ранее утвердившееся господство датского языка. Нелегко до-
биться и обратного: распространить господство койнэ на об-
ширную территорию, отдельные части которой уже имеют свое
особое койнэ, так что потребность в нем уже до некоторой
степени удовлетворена. Примером этого служит безуспешность
панславистских тенденций. Препятствием для образования на-
ционального койнэ может оказаться также и совершенно чу-
ждый данной нации язык, если он приобрел права гражданства
в литературе и в области официального общения. Так, стремле-
ние создать фламандский литературный язык натолкнулось на
большие трудности, поскольку французский уже пустил во
Фландрии слишком прочные корни. Весьма серьезным препят-
ствием была в этом отношении латынь, игравшая роль между-
народного языка.
§ 297.	Подлинная потребность в койнэ появляется только
при прямом общении. При косвенном общении она часто не
ощущается даже в том случае, когда индивиды, между ко-
490
торыми происходит общение, говорят на очень далеких друг
от друга диалектах. Если общение осуществляется через по-
средство каких-то других индивидов, говорящих на промежу-
точных диалектах, то благодаря многократной передаче от од-
ного к другому содержание сообщения может приобрести
форму, вполне понятную даже для тех, кто не понял бы диа-
лекта, на котором это сообщение было первоначально сделано.
Вполне понятно, что такая передача имеет место при устном
распространении поэтических произведений из одной местности
в другую. Однако то же самое может происходить и с письмен-
ными памятниками, которые распространяются в списках. Ко-
нечно, передача всегда бывает довольно несовершенной, так что
при этом часто возникают смешанные диалекты. Многочислен-
ные примеры этого процесса можно найти в национальных ли-
тературах средневековья. Таким образом, возникает возмож-
ность установления литературных связей между теми террито-
риями, которые в диалектальном отношении уже довольно да-
леки друг от друга, причем эти связи устанавливаются не через
койнэ. Но, с другой стороны, именно этот столь понятный и
естественный процесс как раз и является препятствием для того,
чтобы тот или иной диалект, на котором, быть может, созданы
выдающиеся литературные памятники, приобрел бы в силу этого
известное влияние на другие, стал бы для них образцом,—
ведь он вовсе не распространяется вместе с созданными на нем
памятниками, а если и распространяется, то, во всяком случае,
не в своей чистой форме. Совсем иначе дело обстоит в тех слу-
чаях, когда литературные произведения распространяются в пе-
чатном виде. Благодаря книгопечатанию произведение может
быть распространено повсеместно в том виде, какой ему при-
дал издатель, не подвергаясь никаким искажениям. Однако осо-
бенно ярко преимущества общения через печать сказываются
тогда, когда одно-единствеиное печатное издание оказывается
достаточным для того, чтобы напечатанное произведение стало
известным почти что на всей языковой территории; но, конечно,
это может случиться только при условии, что ее обитатели по-
всеместно понимают язык, на котором оно написано. Таким
образом, введение книгопечатания, с одной стороны, вызывает
рост потребности в койнэ, с другой — несет с собой более со-
вершенные средства для удовлетворения этой потребности.
Ведь лишь книгопечатание впервые делает возможным распро-
странение грамотности в более широких кругах населения. До
введения книгопечатания письменная норма могла воздейство-
вать лишь на весьма узкий круг людей.
§ 298.	Разумеется, одной только потребности еще не доста-
точно для того, чтобы создать общезначимую норму. Несмотря
на наличие потребности в норме, выдумать ее произвольно
все равно невозможно. Ведь даже и в этой области сознатель-
ные усилия люден не играют решающей роли, хотя здесь
491
они имеют в общем гораздо большее значение, чем в есте-
ственном развитии языка. На первых порах в качестве нормы
везде выступает не что-то созданное заново, а один из ранее
существующих диалектов. Но даже и самый выбор между ними
тоже происходит отнюдь не путем какой-то договоренности.
Диалект, которому предстоит стать нормой, должен обладать
каким-либо естественным преимуществом перед другими, напри-
мер в области экономической, политической, в области религии,
литературы или же в нескольких областях одновременно. Со-
знательное намерение создать койнэ приходит лишь задним
числом, когда первые шаги на пути к его созданию уже сде-
ланы. Во всяком случае, попытки выработать план создания
койнэ при отсутствии уже сложившейся основы имели место
лишь в совсем недавнее время, причем в большинстве случаев
оставались безуспешными. При этом за образец обычно брали
те языковые территории, где уже имелся койнэ. В то время,
когда в больших культурных странах Европы закладывались
основы их койнэ, эти страны еще не имели перед собой подоб-
ных образцов. Для того чтобы у людей возникло стремление
подражать этим образцам, они должны были сначала узнать,
что подобные образцы вообще могут существовать.
Еще до того как на той или иной территории складываются
какие-то предпосылки для возникновения койнэ, на ней, ко-
нечно, должно быть известное количество индивидов, которых
обстоятельства побуждают усвоить один или несколько чужих
диалектов, так что они легко понимают эти диалекты, а иногда
и сами говорят на них. Это знакомство может быть следствием
того, что индивид переселился в другую местность или прожи-
вал там в течение довольно долгого времени, или же часто об-
щался с выходцами из других местностей, или же, наконец, имел
дело с образцами чужой письменности. Завязанные таким обра-
зом сношения могут быть весьма многообразными. Один из но-
сителей диалекта А может усвоить диалект Б, другой — диа-
лект В, третий — диалект Г, и наоборот: отдельные представи-
тели диалекта Б, или В, или Г могут усвоить диалект А и т. д.
До тех пор, пока взаимные влияния разных диалектов более
или менее уравновешиваются, никакого движения вперед здесь
не может быть. Но если у одного из диалектов есть более веские
предпосылки к тому, чтобы носители всех диалектов учились
говорить именно на нем, а не на других, то это значит, что дан-
ному диалекту суждено стать койнэ. Его перевес проявляется
сначала в общении между говорящими на нем индивидами и
носителями других диалектов и сказывается в том, что послед-
ние усваивают его легче и проще, тогда как его носители
обычно не пользуются другими диалектами и не знают их; что
же касается всех остальных диалектов, то они остаются равно-
правными по отношению друг к другу. Но решающим шагом
вперед следует считать, собственно говоря, тот момент, когда
492
преобладающий диалект начинает применяться также и для об-
щения между носителями различных других диалектов. Это яв-
ляется естественным следствием того, что его знает довольно
значительное количество индивидов. Ведь там, где они не могут
обойтись своим родным говором, им удобнее воспользоваться
именно этим господствующим диалектом, чем усваивать еще
какой-то третий или четвертый. Естественнее всего прибегать
к его помощи в тех случаях, когда высказывание обращено и
к говорящим на нем от природы, и в то же время ко всей
остальной нации, как это имеет место при общении через ли-
тературу, а в условиях единого государства — также и при по-
литическом общении. С того момента, когда говорящие впер-
вые осознали целесообразность применения такого диалекта
для широкого общения, они начинают преднамеренно направ-
лять его дальнейшее развитие.
§ 299.	Но равнение на тот или иной признаваемый за обра-
зец диалект является, как правило, лишь переходной ступенью
в развитии общезначимой нормы. Как мы уже видели, под-
ражания образцу всегда остаются более или менее несовер-
шенными. При воспроизведении образца между ним и родными
диалектами отдельных индивидов происходит смешение. Воз-
никшие таким образом смешанные диалекты в свою очередь
могут приобрести — и очень часто действительно приобретают —
известный авторитет, особенно при условии, что ими пользуются
выдающиеся писатели. С другой стороны, и сам первоначаль-
ный образец тоже претерпевает — как и всякий диалект — не-
прерывные изменения, тогда как нормативный язык должен
быть более консервативным и может сохранить свой характер,
лишь придерживаясь старых образцов, действовавших в про-
шлые эпохи. Таким образом, диалект должен постепенно утра-
тить свой образцовый характер, и ему приходится отстаивать
свое господство в борьбе с разного рода отличными от него от-
тенками.
Отсюда следует, что на известной стадии развития в искус-
ственном языке большой территории обычно наблюдается при-
мерно такая же степень диалектальной дифференциации, как
и в естественном языке, распространенном в пределах отдель-
ной местности. Более широкая централизация достигается
обычно лишь в результате установления подлинных правил для
устного преподавания, путем издания грамматик, словарей,
учреждения академий и т. д. Но как бы ни была велика роль
сознательности и преднамеренности в создании нормы лите-
ратурного языка, все это никогда нс может приостановить ход
бессознательного, непреднамеренного развития, которое мы рас-
сматривали в предыдущих главах, ибо оно неотделимо от вся-
кой речевой деятельности.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
Andr. Volkset.	= Andresen, Uber deutsche Volksetymologie. Vierte Auf- lage. Heilbronn, 1883
Andr. Spr.	= Andresen, Sprachgebrauch und Sprachrichtigkeit im Deutschen. Dritte Auflage. Heilbronn, 1883
Delbruck SF. Delbruck, Syntax	= Delbruck, Syntaktische Forschungen = Delbruck, Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen, Strassburg, 1893 и сл.
Diez	= Diez, Grammatik der romanischen Spraclien. Vierte Auflage
Draeg. oder Draeger = Draeger, Historische Syntax der laleinischen Sprache.
DWb IF Kruszewskl	Zweite Auflage = Deutsches Worterbuch von Jac. und Willi. Grimm = Indogermanische Forschungen = N. Kruszewski, Prinzipien der Sprachentwickelung (Tech- mers Zschr. f. Sprachwissenschaft I, 295 и сл.)
Le. Lu. Madvig, KI. Sehr. Matzner engl. Matzner franz. Michaelis Morph. Unt.	= Lessing = Luther =- Madvig, Kleine Schriften = Matzner, Englische Grammatik, Zweite Auflage = Matzner, Syntax der neufranzosischen Sprache = Caroline Michaelis, Romanische Wortsclidpfung = Morphologische Unt’ersuch ungen auf dem Gebiele der indogermanischen Sprachen von Osthoff und Brugmann
Simonyi	= Simonyi, Die ungarische Sprache. Strassburg, 1907
Steinthal, Haupttyp. oder Typen = Steinthal, Charakteristik der Haupitypen
Wegener	des menschlichen Sprachbaus = Wegener, Untersuchungen fiber die Grundfragen des Sprachlebens, Halle, 1885
Wundt	= Wundt, Volkerpsychologie. Erster Band. Die Sprache.
Ziemer	Zweite Auflage. Leipzig, 1904 = Ziemer, Junggrammatische Streifziige ini Gebiete der Syn-
Ziemer, Comp.	tax. Kolberg, 1882 = Ziemer, Vergleichende Syntax der indogermanischen Comparation, Berlin, 1884
Zschr. f. Volkerps.	= Zeitschrift fiir Volkerpsychologie, herausg. von Lazarus und Steinthal
494
СОДЕРЖАНИЕ
Вступительная статья......................................... 5
Предисловия автора.......................................... 21
Введение.................................................... 25
Рядом с историей языка, как и другими отраслями исторических
знаний, должна существовать общая теоретическая наука (учение
о принципах)—25. Более подробное определение ее задачи — 25.
Учение о принципах составляет основу методологии — 27. Распро-
странение способа исследования, обычного в естествознании, на
культурно-исторические науки—27. В области языкознания можно
достичь более совершенного метода, чем в области какой-либо другой
исторической науки — 28. Взаимодействие психических и физических
факторов в развитии любой отрасли культуры — 30. Культурно-
историческая наука — это всегда общественная наука — 30. Критика
этнопсихологии Лацаруса — Штейнталя — 31. Психическое общение
индивидов между собой всегда опосредовано физическими связями — 35.
Превращение косвенных ассоциаций в прямые — 38. Особенности,
отличающие языкознание от других наук — 39. Научное изучение
языка может быть только историческим — 42.
Глава I. Общие замечания о сущности языкового развития 45
Предмет языкознания—45. Организмы групп представлений как
основа всякой языковой деятельности — 47, как носители исторического
развития — 50. Требования, предъявляемые к описанию языкового
состояния — 52. Причиной изменений узуса является обычная язы-
ковая деятельность — 54. Стадии развития — 54. Классификация
изменений—55. Начальный период развития языка — 56. Грамма-
тика и логика — 57.
Глава II. Расщепление языков........................... 58
Аналогии с органическим миром—58. Постановка проблемы,
подлежащей решению — 60. Изменение и дифференциация — 60.
Условия общения—61. Спонтанные импульсы и влияния — 62.
Независимость отдельных дифференциаций друг от друга — 63. Схема
родословного древа не соответствует действительности — 64. Посте-
пенность диалектных переходов — 65. Дифференциация языка — 66.
Звуковые отношения — лучшие показатели диалектного члене-
ния — 67. I iскусс'1 венный язык, поэтический язык — 67. Неограни-
ченный рост диалектных различий — 68.
Глава III. Звуковые изменения................................ 69
Факторы, играющие роль в артикуляции звуков речи, моторное
и звуковое ощущение — 69. Слово не расчленяется в сознании на
495
свои элементы — 70. Слово представляет собой непрерывный ряд
бесконечного множества звуков — 71. Контролирование произноше-
ния— 73. Пределы способности различения — 73. Неизбежность
отклонений от направления, обусловленного моторным ощуще-
нием— 74. Сдвиг моторного ощущения — 74. Причины отклоне-
ния— 75. Удобство произношения — второстепенная причина, мотор-
ное ощущение — основная причина — 76. Контроль с помощью аку-
стического образа — 77. Отношение индивида к другим индивидам,
участвующим в языковом общении — 78. Звуковые изменения, не свя-
занные со сдвигом моторного ощущения — 81. Последовательность
звуковых законов — 87.
Глава IV. Изменения значений слов.............................. 93
Изменение значения основано па незаметных сдвигах—93.
Узуальное и окказиональное значение — 94. Абстрактное и конкрет-
ное значение — 94. Многозначность — 96. Средства, окказионально
придающие словам конкретное значение — 97. Средства специали-
зации значения —100. Отклонение окказионального значения от
узуального наступает также в результате того, что окказиональное
значение заключает в себе не все элементы узуального значения — 101.
Перенос названия на основе пространственных, временных или при-
чинных связей с узуальным значением—102. Для того чтобы слово
вышло за пределы своего узуального значения, к нему должно быть
присоединено определение—102. Отношение между узуальным и
окказиональным значением слова в различных языках часто оказы-
вается различным — 103. Изменение узуса развивается из окказио-
нальной модификации—103. Виды изменений значений: специализа-
ция — 106, обеднение первоначального содержания представления — 110,
метафора—114, перенос наименования на основе пространственных,
временных или причинных связей —117, другие виды переноса на-
званий — 122, переплетение различных видов — 124. Изменение значе-
ния в группах слов —125. Зависимость содержания значения от
степени культурного развития индивида — 126 и всего народа — 126.
Глава V. Аналогия......................................... 128
Вещественные и формальные группы —128. Группы пропорций:
вещественно-формальные— 129, этимологически-звуковые— 130, син-
таксические—131. Функционирование групп пропорций в речевой
деятельности (образование по аналогии) —132, в области синта-
ксиса— 132, в словообразовании и словоизменении—134. Отклонение
образований по аналогии от узуса —137. Образование по аналогии
в области чередования звуков — 140.
Глава VI. Основные синтаксические отношения............... 143
Определение предложения — 143. Средства, служащие для обозна-
чения связи представлений — 145. Подлежащее и сказуемое, психоло-
гическое и грамматическое—146. Средства, служащие для различения
подлежащего и сказуемого: ударение, порядок слов—149. Конкрет-
ные и абстрактные предложения —151. Предложения, кажущиеся
одночленными — 152. Безличные глаголы—154. Отрицательные пред-
ложения—157. Повествовательные и побудительные предложе-
ния — 157. Вопросительные предложения — 160. Распространение
предложения —163. Двойное подлежащее или сказуемое—163.
Деградация сказуемого, превращающегося в определение — 165. Раз-
личия в функции определения — 169. Предикативное определение — 169.
Сказуемое к сказуемому — 169. Соотношение нескольких определе-
496
ний — 170. Распространение предложения путем использования другого
предложения в качестве подлежащего или дополнения — 171. Пере-
плетение самостоятельности и зависимости — 173. Косвенная речь — 174.
Предложение в качестве приложения к имени—174. Имя в качестве
приложения к предложению—175. Паратаксис—175. Постепенное
приближение к гипотаксису—177. Побудительные и вопросительные
предложения, становящиеся логически зависимыми — 179.
Глава VII. Изменения значения в области синтаксиса. . .	180
Сравнение с изменением значения слова, различие между общим
синтаксическим отношением и отношением к какому-либо определен-
ному слову—180. Родительный падеж и управляющее существитель-
ное— 181. Винительный падеж дополнения — 18'2. Предложное упра-
вление— 185. Приложение и родительный разделительный — 185.
Подлежащее к глаголу—186. Сказуемое или определение, выражен-
ные существительным и прилагательным — 187. Союзы — 189.
Глава VIII. Контаминация................................ 191
Понятие— 191. Контаминация в области звучаний — 191, в области
синтаксиса—195. Случайные отклонения от нормы — 196, узуальные
отклонения — 196 и сл. Отрицание—205. Плеоназм—209. Эллипсис—211.
Глава IX. Первотворчество................................. 212
Условия для первотворчества существуют и в настоящее
время — 212. Оно никогда не прекращалось совсем — 213. Применение
выводов, полученных из наблюдений над другими областями жизни
языка, к рассмотрению первотворчества — 214. Поздний языковой
материал состоит главным образом из названий шумов и движе-
ний— 215. Междометия — 218. Детский язык — 221. Символика зву-
ков— 222. Самые ранние первообразовапия не связаны с какой-либо
грамматической категорией — 222, они выражают цельные чувствен-
ные образы — 223. они произносятся первоначально без сознательного
намерения сообщить что-то другим людям — 224. Неспособность
первобытного человека к произвольному произнесению звуков
речи — 225. Язык немыслим без воспроизведения — 226. Различие
между человеческим языком и языком животных — 228.
Глава X. Обособление и противодействующие ему процессы 229
Возможность установления общепринятой системы образования
групп для каждого периода развития языка — 229. Изменения в этой
системе — 229. Обособления — 229. Система основывается исклю-
чительно на совпадении звуковой формы и значения—230. Причины
обособления — 230. Разрушение этимологически-звуковых групп — 230,
синтаксических групп —231. формальных и вещественных: а) в резуль-
тате изменения значения — 236, б) в результате звукового измене-
ния— 237. Противодействие обособлению путем выравнивания — 240.
Устранение многообразия, возникшего в результате различного поло-
жения одной и той же формы внутри словосочетания — 240. Вырав-
нивание фонетически дифференцировавшихся форм, образованных от
одной основы, и фонетически дифференцировавшихся слов, образо-
ванных от одного корня, (вещественное выравнивание в противо-
положность формальному) — 243. Неравномерность протекания вырав-
нивания, возникающая под действием благоприятствующих или тор-
мозящих факторов — 244: фонетические факторы — 245, большая или
меньшая прочность связи — 247, большая или меньшая интенсивность,
497
с которой отдельные формы запечатлены в памяти — 249, взаимо-
действие с формальными группами — 251. Превращение случайно
возникшего, лишенного значения различия в различие, облеченное
значением — 252. Превращение элементов основы слова в оконча-
ние — 258. Непреднамеренность любых звуковых дифференциа-
ций — 259.
Глава XI. Образование новых групп......................... 260
Уничтожение различий в результате фонетического измене-
ния — 260. Полное совпадение — 260. Образование вещественных
групп из неродственных слов — простейший вид народной этимоло-
гии— 262. Более сложный вид народной этимологии, связанный
с фонетическим преобразованием — 264. Уточнение значения слова
путем словосложения — 265. Совпадение в области форм и послед-
ствия этого совпадения: а) при функциональном тождестве — 266,
б) при функциональном различии — 273.
Глава XII. Влияние изменения функций на образование
по аналогии................................................... 278
В результате перехода языкового элемента в другую группу
изменяется направление образования по аналогии — 278. Последствия
превращения имени нарицательного в имя собственное — 278. Пере-
ход в другой класс слов — 279. Слияние элементов словосочетания
в лексическую единицу — 280. Застывшие формы — 281. Влияние
изменения значения на конструкцию — 283. Переосмысление кон-
струкции под влиянием синонимической конструкции — 283.
Глава XIII. Сдвиги соотношений в группах этимологически
родственных слов.............................................. 289
Соотношение этимологически родственных слов и форм, имевшее
место в период, когда они были впервые образованы, с течением
времени многократно изменяется в психике говорящих; в результате
этого образование по аналогии выходит из колеи первоначальных
законов формообразования — 289. Примеры — 289. Слияние двух
суффиксов — 293. Сдвиги связей в словосложении — 295. Сдвиг
в соотношении различных значений одного и того же слова — 298.
Глава XIV. Дифференциация значений........................ 301
Причины появления излишеств в языке — 301. Тенденция к устра-
нению всякого излишества — 301. Чисто негативное устранение и
позитивное использование — 303. Обманчивость впечатления, будто
звуковая дифференциация служит цели разграничения значений — 303.
Слова-дублеты — 304. Родственные процессы, наступающие в резуль-
тате частичного тождества значения — 311. Синтаксическая дифферен-
циация — 313.
Глава XV. Психологические и грамматические категории 315
Первоначальная гармония между психологической и грамматиче-
ской категорией с течением времени нарушается, а затем вновь
стремится к восстановлению; рассмотрение этих процессов дает нам
возможность судить о первоначальном возникновении грамматических
категорий — 315. Отдельные категории: род — 315, число — 321,
время — 327, залог — 333.
498
Глава XVI. Сдвиги в синтаксическом членении ............
Противоречие между психологическим и грамматическим члене-
нием — 338. Двухчленное™ и многочленное™ — 338. Психологическое
сказуемое — 339, подлежащее и связующие члены — 339. Члены
предложения, которые, как правило, являются психологическим под-
лежащим или психологическим сказуемым — 340. Описательные
способы выражения, с помощью которых удается избежать противо-
речий— 341. Устранение противоречия—341. Психологические связи
обстоятельств — 343. В языках с менее развитыми формальными сред-
ствами противоречие встречается редко — 344. Перемена ролями
между определяемым и определением — 344. Разрыв грамматически
связанных элементов: прилагательное и зависимая форма род. п. — 347,
существительное и форма род. п. — 348, глагол и наречие — 349,
инфинитив и зависимый от него член — 350. Возникновение связую-
щих слов — 351. Превращение косвенной связи в прямую — 352. Член
предложения, относившийся к двум соединенным между собой членам
предложения, начинает восприниматься как относящийся только
к первому из них и как соотносительный с соединительной части-
цей— 353. Сдвиги в сложном предложении — 354. Переход от зависи-
мости к самостоятельности — 355. Отношение между главным и
придаточным предложениями, противоположное их грамматическому
отношению — 356. Смещение границ между главным и придаточным
предложениями — 357.
Глава XVII. Согласование................................
Исходным пунктом для возникновения согласования являются
случаи, в которых соответствие между словами не обусловлено тем,
что одно слово присвоило себе грамматические признаки другого;
затем согласование переносится по аналогии и на другие случаи — 362.
Случаи, в которых вторичное появление согласования можно просле-
дить исторически — 362. Колебание в согласовании — 365. Пути воз-
никновения согласования — 369.
Глава XVIII. Экономия языковых средств...................
Более или менее экономное использование языковых средств
зависит от потребности — 372. Обращение к понятию эллипсиса следует
свести к минимуму или же следует признать, что языковое выраже-
ние является эллиптическим по своей природе — 372. Восполнение
из предшествующего или последующего речевого контекста — 373.
Отсутствие связующих членов — 378. Восполнение из ситуации — 381.
Глава XIX. Происхождение словообразования и словоиз-
менения ....................................................
Пути возникновения этимологических групп — 385. Нормальным
путем возникновения любых формальных элементов в языке является
словосложение — 385. Образование сложных слов из самых различ-
ных словосочетаний — 386. Относительность различия между сложным
словом и группой слов — 388. Причину превращения группы слов
в сложное слово следует усматривать не в более тесном примыка-
нии элементов при произнесении и не в ударении, а в том, что
сочетание в целом обособляется по отношению к своим составным
частям — 389. Образование сложных слов из копулятивных сочета-
ний— 392, из сочетаний существительного с определением — 395, из
сочетания глагола с наречием — 402, из сочетания глагола с дополне-
нием в вин, и. — 404, из сочетания глагола с предложной конструк-
цией — 405. Сочетания, которые не пишутся слитно, но которые
тем не менее обнаруживают свойства сложного слова — 406. Член
338
362
372
385
4.U
сложного слова как однородный с рядом стоящим членом предложе-
ния — 407. Звуковые изменения, приводящие к обособлению — 407.
Пределы, внутри которых сложное слово еще выступает как тако-
вое— 409. Происхождение словообразовательных и словоизменитель-
ных суффиксов — 410. Критика анализа реконструированных индо-
европейских форм — 413.
Глава XX. Классификация частей речи ....................
Классификация частей речи не имеет в своей основе последова-
тельно выдержанных логических принципов — 415. При проведении
классификации учитываются: значение самого слова, его функции
в составе предложения, особенности его флексии и словообразова-
ния— 415. Критика общепринятой классификации — 416. Промежуточ-
ные ступени и переходы от одной части речи к другой — 418 и сл.
Существительное и прилагательное — 418. Имя и глагол — 425. При-
частие — 426. Наименование деятеля — 429. Наименование дей-
ствия — 429. Инфинитив — 430. Наречие и прилагательное — 432.
Предлоги и союзы — 436.
Глава XXI. Язык и письмо................................
Преимущества и недостатки письма по сравнению с устной
речью — 441. Несовершенство существующих систем алфавита — 442.
Письмо скрадываает диалектальные различия — 446. Непригодность
письма как средства контроля за изменениями звуков — 448. Обосо-
бление письма от произношения в связи с тенденцией к большей
устойчивости написаний — 449. Средства достижения этой устойчи-
вости— 450. Устранение колебаний между равноценными обозначе-
ниями звуков — 452. Влияние этимологии слова — 454. Отставание
письма от развития произношения — 457.
Глава ХХП. Смешение языков..............................
Смешение языков в широком и в узком смысле слова — 459.
Смешение языков, диалектов, либо разных периодов развития одного
и того же языка — 460. Двуязычие — 460. Две главные разновидности
иноязычного влияния — 461. А) Заимствование иноязычного лексиче-
ского материала — 462. и сл. Превращение заимствованного слова
в слово родного языка и отдельные ступени этого процесса — 462.
Отношение к иноязычному звуковому материалу — 463. Ассимиляция
ранее заимствованных слов — 465. Многократное заимствование одного
и того же слова — 467. Последующее сближение заимствованного
слова с его первоначальной формой — 467. Конкуренция между не-
сколькими языками-источниками — 468. Плеонастическое сочетание
суффикса родного языка с иностранным суффиксом — 469, Б) Воз-
действие на внутреннюю форму слова — 470 и сл. Смешение диалек-
тов — 472. Заимствования из более ранних периодов развития родного
языка — 473.
Глава XXIII. Койнэ......................................
Койнэ является лишь абстракцией, идеальной нормой — 474, опре-
деляемой узусом узкого круга говорящих — 475. Письменный язык и
разговорная речь —475. Сценический язык — 476. Упорядочение
письменного языка — 478. Расхождения между письменной и разго-
ворной речью — 480. Естественный и искусственный языки — 481.
Сдвиги в соотношении между индивидуальными языками и койнэ — 483.
Промежуточные ступени между койнэ и диалектом — 488. Возник-
новение койнэ — 489.
Список сокращений..........................................
415
441
459
474
494
ОПЕЧАТКИ
Стр.	Строка	Напечатано	Следует читать
54	15 св.	присходящие	происходящие
296	16 сн.	ersta'n	ersta'n
308	7 св.	с — 0	— с 0
361	20 св.	bam ег daz si quaemhen;	bat ег daz si quaemen;
475	1 сн.	успел	успело
Зак, 606.