К читателю
Русский Авось: бог или случай?
Какие бабки мы подбиваем?
Какие баки нам забивают?
Кто кому задавал баню?
Какой у кого бзик?
Что подносят на блюдечке с голубой каемочкой?
На каких бобах нас оставляют?
За что убили бобра?
На боковую: на какую?
В бровь или в глаз?
Как открыть варежку?
Кто изобрел велосипед?
Какими вилами пишут по воде?
Кто стоит как вкопанный?
Зачем толкут воду?
Что висит на волоске?
Зачем стреляют в старых воробьев?
За что ворона попала в суп?
Что такое гак?
Без какого глазу дитя?
Когда правил царь Городе?
Под какую гребенку стричь?
Греха таить или грех таить?
С какого гуся вода?
С какого жмру люди бесятся?
Заведенные часы? Нерезаные собаки?
Где строят воздушные замки?
Какой зги не видно?
Ни в зуб: ногой или пальцем?
Чьи зубы на полке?
Кто такой зюзя?
Кто держит камень за пазухой?
Старая карга или белая вороне?
Зачем вешать нос на квинту?
Кто хозяин сидоровой козы?
За что забивают козла?
Какой кол у двора?
Чей нос подтачивает комар?
По чему конь [еще] не валялся?
Богу свечка или черту кочерга?
Куда вывозит кривая?
Куда же попал кур?
До лампочки или до фонаря?
Кто сидит в одной лодке?
Зачем врет сивый мерин!
Новы ли новые русские?
На каком носу зарубка?
Знать как облупленное яйцо?
Зачем городят огород?
Зачем валить колоду через пень?
Какие прорухи у нашей старухи?
В какой просак попал простак?
Чем прудят пруд?
Где стреляли из пушек по воробьям?
Какого именно рожна?
Почему рубль длинный?
Почему сокол гол?
На четыре стороны или на четыре ветра?
В каком мы тупике?
Хлопочки: хлопки или хлопоты?
Под шефе или под шафе?
Почему шут— гороховый?
На ять или на авось?
Указатель фразеологических единиц и слов
Содержание
Text
                    В. М. МОКИЕНКО
ПОЧЕМУ ТАК ГОВОРЯТ?
ОТ АВОСЯ ДО ЯТЯ
п
ИСТОРИКО-ЭТИМОЛОГИЧЕСКИЙ
СПРАВОЧНИК ПО РУССКОЙ ФРАЗЕОЛОГИИ
CAHKfrIPIEPWPI «НОРИНГ» 2004
УДК 801.318(031)=82
Б БК 81.2Р-4
М74
Редактор И. А. Богданова
Рецензенты: канд. филол. наук О. С. Мжельская (Санкт-Пе1 ербургский государственный университет), канд. филол. наук В. Н. Сергеев (Институт лингвистических исследований РАН)
Оформление обложки В. А. Ноздрин
ISBN 5-7711-0152-4
© «Норинт», 2003
К читателю
В филологической науке наиболее долговечны факты, а не идеи,
Д. С. Лихачев. Заметки и наблюдения. Из записных книжек разных лет
Перед читателем — пятая книга из фразеологической серии того же автора1. В отличие от всех предыдущих, она не связана с каким-либо жестким лингвистическим или экстралингвистическим сюже
том и композиционно строится не по главам, а по отдельным очеркам. Единственная композиционная «перекличка», пожалуй, — лишь в том, что книга начинается и завершается фразеологизмами тождественной структуры и диаметрально противоположного смысла. При желании в этой «перекличке» от на авось до на ять можно усмотреть некий алфавитно-фразеологический символизм — движение автора и читателя от полного небрежения и поверхностного отношения к языковым фактам до их «ятевого» усвоения. Понятно, что это лишь алфавитные рамки словарного распределения типа от альфы до омеги или от а до я.
В книге — 63 очерка об отдельных фразеологизмах русского языка. Неспециалисту такое число может показаться малым для большой по объему книги. Но, во-первых, в большинстве очерков предлагается расшифровка самых спорных и загадочных по происхождению оборотов. Во-вторых, в каждом очерке рассматривается, как правило, целая серия фразеологизмов: литературных, просторечных, диалектных, русского и иноязычного происхождения. Поэтому общее число фразеологизмов, попавших в поле историко-этимологического исследования, — свыше тысячи. Указатель к книге поможет быстро найти каждый из них и получить соответствующую информацию.
Очерки расположены по алфавиту стержневого, или “ключевого”, слова фразеологизма. Не вдаваясь в споры о возможностях объективного выделения таких слов (а такие споры ожесточенно ведутся фразе-ологами уже свыше тридцати лет), замечу, что они обычно интуитивно вычленяются как основные носители образности и экспрессии. Расшифровка их семантического своеобразия обычно и привлекает читателя. Обычно такими словами оказываются существительные, субстантивированные прилагательные или причастия (баня в обороте задать баню,, комар в комар носу не подточит, вкопанный в как вкопанный и т. п.). Условность их выделения возрастает при многочленное™ оборота (ср. ни богу свечка ни черту кочерга; вилами на воде писано или у семи нянек
Мокиенко В. М. I) В глубь поговорки. М., 1975; 2-е изд. Киев, 1989; 2) Славянская фразеология. М., 1980; 2-е нзд. М., 1989; 3) Образы русской речи. Л., 1986; 4) Загадки русской фразеологии. М., 1990.
3 к ЧИТДТЕЛЮ
дитя без глазу). В этом случае обычно очерк располагается под первым существительным. Исключение — фразеологизмы при царе Горохе (под горох), повесить нос на квинту (квинта) и пословица На старуху бывает проруха (проруха), где под соответствующими словами концентрируется основной заряд образности и экспрессивности.
Очерковая композиция довольно традиционна и для книг популярного жанра по лексике и фразеологии. В отечественной традиции известно немало сборников крылатых слов, расположенных именно по алфавиту и представляющих собою отдельные очерки (Максимов 1955; Займовский 1930; Овсянников 1933; Ашукины 1966; Альперин 1956; Вар-таньян 1973 и др.). Эта книга, однако, весьма отличается от них. В таких сборниках обычно кратко и популярно излагаются — без научного анализа — те или иные историко-этимологические версии. Аргументация в пользу их доказательности приводится редко, и читатель должен принимать многое просто на веру. Кроме того, основная масса очерков посвящена объяснению интернациональных крылатых слов типа Ахиллесова пята, Ариаднина нить, яблоко раздора и т. п. Исключением в этом смысле является сборник С. В. Максимова, где основу книги составляют национально-специфичные обороты. Но методика расшифровки этимологий в сборнике справедливо характеризовалась Б. А. Лариным как “собрание средневековых анекдотов”.
Пожалуй, по типу отношения к материалу и цели его описания эта книга ближе всего к очеркам об истории слов Л. Я. Борового. Книга его “Путь слова” издавалась дважды (1960; 1974) и получила признание не только у читателей и любителей слова, но и у специалистов. Писатель Л. Я. Боровой всю жизнь вел наблюдения над словом, внимательно изучал переливы его смыслов в разные эпохи и результаты этого изучения синтезировал в очерках. Каждый из них — детальная биография слова с его точной паспортизацией в художественной литературе и разговорной речи. Лингвистическим образцом таких биографий слов и фразеологизмов для меня остаются очерки В. В. Виноградова (1968; 1971; 1994 и др.), Б. А. Ларйна (1977; 1987), Б. Л. Богородского (1988). Высокая ученость и насыщенность конкретными фактами в их очерках сочетаются с изяществом и доступностью изложения.
Настоящая книга — попытка создать серию подобных “биоочерков” по русской фразеологии. Языковые факты имеют здесь также первостепенное значение, именно им придается статус доказательной силы. Я ие хочу навязывать читателю той или иной этимологической гипотезы, а лишь предлагаю аргументы в пользу той из них, которая более всего соответствует фактам. Читатель в этом случае оказывается ие “объектом поучения”, но моим строгим судией или же (чего бы мне, не буду лицемерить, хотелось) — моим единомышленником.
Читатель, заинтересованный вопросами культуры речи, собственно говоря, и является инспиратором этой книги. Многие ее пассажи
4 и ЧИТАта|Ю____________________
“заказаны” именно им. Очерки о выражениях попал как кур во щи, что греха таить, какого рожна и многие другие написаны по предложению читателей или зрителей телепередачи “Русская речь”, в которой мне не раз приходилось участвовать с моим земляком проф. В. В. Колесовым. Отразились в этих очерках и письменные диалоги с моими читателями в течение более чем двадцати лет. Их сомнения, каверзные вопросы, критические выпады и благожелательные дополнения побудили меня вернуться в этой книге к давно или недавно написанным историкоэтимологическим очеркам — зарубить на носу, белая ворона... Трудно перечислить всех авторов писем, лишь некоторых я цитирую в разных местах книги и пытаюсь убедить в своей трактовке того или иного выражения. Но всем — и названным в ней, и не названным, и “отвеченным”, и “не отвеченным” — хочется сейчас, пользуясь случаем, сказать доброе слово благодарности. Уже и потому, что их письма заставили меня вернуться и к тем гипотезам, которые мне уже казались доказанными, и здесь, в этой книге, привести новый материал, который продолжает поступать из бездонной сокровищницы русской речи.
Интерес этот чаще всего возникает там, где возможно несколько равно логичных интерпретаций. Если к тому же нет надежного метода анализа и большого количества конкретных аргументов, то плюрализм мнений превращается в резкие, категорические споры о том, “правильно ли мы говорим”.
Понимая всю опасность выдвижения новых версий в таких случаях, в данной книге для очерков я все же избрал, как уже сказано, именно “остросюжетные” обороты. Каждый очерк — спор с какой-либо традиционной или нетрадиционной версией, полемика со специалистами, увещевание читателя, не принявшего тех или иных аргументов, предложенных ранее. Во многом это спор с авторами “Опыта этимологического словаря русской фразеологии” — Н. М. Шанским, В. И. Зиминым, А. В. Филипповым (см.: КЭФ; Опыт), рецензентом которого вместе с проф. Ю. В. Откупщиковым я был дважды.
В отличие от этого словаря в данной книге основной упор при аргументации этимологий делается на славянский, в частности восточнославянский (русский, белорусский и украинский), материал. Родственные языки и особенно диалекты нередко предлагают надежную подсказку при экзаменах фразеологии на этимологическую достоверность. Немало в очерках “перекличек” и с другими языками. В этой книге французских, немецких, итальянских, испанских и т. д. параллелей больше, чем в предыдущих, уже и потому, что интернациональной фразеологии здесь уделяется особое внимание. По-прежнему отражена в этимологических очерках связь фразеологии с этнографией, мифологией, историей, фольклором. Ко многим выражениям находятся и такие источники, как народные пословицы, с которыми фразеологизмы тесно связаны. Подчеркнута здесь и роль универсальных явлений в послови
5
К ЧИТАТЕЛЮ
цах и поговорках, их межнациональные связи. В наше время, когда национальные страсти накалены до предела, осознание интернационального фонда разных языков особенно необходимо. Ведь сам язык показывает полезность и притягательность мирного межнационального общения.
На этой книге, которая писалась в основном в 1980-е годы и долго не издавалась по вполне понятным “экстралингвистическим” причинам, естественно, лежит печать своего времени. Кое-что поэтому в процессе редактирования и чтения корректур пришлось изменить, кое-что — изменить захотелось. Однако полностью ломать эту “печать времени” я все-таки не стал. Она тоже — часть нашей языковой истории, без которой мы рискуем вновь оказаться Иванами, не помнящими родства.
Новое время принесло и новые языковые задачи. Необходимо, как кажется, реабилитировать роль так называемых жаргонизмов, “блатной музыки” в создании наших фразеологизмов. В некоторых очерках я касаюсь и этой, запретной прежде, темы, демонстрируя глубокую связь народно-речевого, диалектного начала с жаргоном и в меру сил демонстрируя конкретные пути от последнего к литературной речи.
Большое место в книге отводится употреблению того или иного фразеологизма в художественной литературе. Это, правда, не стилистические очерки, но — контекстуальная аргументация жизненности и эффективности употребления фразеологизмов писателями. Такое “насыщение” контекстами почти всех очерков также вызвано, по сути дела, инициативой читателей. Да и вообще, весь фактический материал призван убедить читателя в достоверности бытования фразеологизма в литературе, народной речи, научных интерпретациях. Ведь довольно часто письма читателей и начинаются с того, что “такого ие бывает”, “это ие типично для русского языка”, “этого в нашей области нет”. И опыт переписки с такими любителями русской речи показывает, что цитирование источников, приведение выборки из диалектных словарей, извлечение из фольклорных материалов делают из автора того или иного письма, настроенного вначале скептически, единомышленника или даже соавтора.
Иллюстративный материал, используемый автором этой книги, извлекался многие годы из самых разных источников, среди которых — собственная выборка из художественной литературы и публицистики; извлечения из монографий, словарей, картотек, архивов; записи живой речи. Понятно поэтому, что подача такого материала не всегда унифицирована: выдержки из газет и журналов, в частности, даются по-разному — как это делается в соответствующих источниках. Исключать же яркий и броский материал лишь в угоду его формальной унификации казалось неоправданным.
6
К ЧИТАТЕЛЮ
Эпиграфы, предваряющие каждый очерк, также демонстрируют читателю яркие примеры употребления наших образных оборотов писателями, поэтами, публицистами. Оии — своеобразная увертюра к рассказу о функционировании и происхождении фразеологизма, образчик его эстетических и экспрессивных потенций.
Многие из читателей популярной литературы о языке нередко являются одновременно и авторами этимологических гипотез. Этот исследовательский интерес я также попытался учесть в книге. В ней даиа достаточно большая (хотя и далеко не полная) выборка библиографии. Любознательный читатель легко отыщет по ней интересующую его справку и сможет более аргументированно включиться в дискуссии, подогреваемые этимологическим плюрализмом. Более развернутое реферативное изложение наиболее дискуссионных фразеологических этимологий с собственной интерпретацией автора этих строк можно найти в комментариях к собранию М. И. Михельсона. (Михельсон 1994) и своде материалов, изданных членами петербургского фразеологического семинара (Мокиенко 1993). Если и таких справок ему покажется недостаточно, то он найдет полную сводку всего, что писалось за последние 200 лет о том или ином русском фразеологизме, в специальном библиографическом указателе (Бирих, Мокиенко, Степанова 1994).
Не только добротность материала и знание литературы вопроса, разумеется, определяют объективность этимологических разысканий. Очень важно то, каким исследовательским методом добывается конечный результат. К сожалению, многие расшифровки первичного образа русских фразеологизмов до сих пор напоминают разные по степени остроумности анекдоты, популярность которых во многом зависит от степени их яркости. Что греха таить — такой подход до сих пор и серьезными лингвистами оправдывается фактом кажущейся единичности, уникальности, неповторимости, образного своеобразия идиом. “Всякая идиома в любом языке—штучный товар, — пишет, например, проф. В. В. Колесов, — а образ конкретен” (Колесов 1988, 81). То, что образ почти всегда конкретен, — несомненно. Но вот то, что идиома — “щтучный товар”, — весьма спорно. Как и любая другая единица языка, идиома (фразеологизм в узком смысле слова) воспроизводит формальные и смысловые модели языка. Эти модели могут быть ретроспективны, оторваны от конкретного нынешнего периода жизни языка, но именно они и делают идиоматику отнюдь не “штучным”, а “оптовым” товаром. Именно моделирование дает, как кажется, основу объективного этимологического анализа фразеологии. Метод структурно-семантического моделирования, разрабатываемый уже давно автором этой книги (Мокиенко 1980; 1989), положен в основу и настоящих очерков. Раскрытие языковой модели, по которой создано то или иное выражение, — главная цель историко-этимологического анализа фразеологизмов. Но, понятно, акценты анализа каждого оборота
у К ЧИТАТЕЛЮ
всегда зависят от конкретного материала. В одном случае для раскрытия этой модели достаточно белорусских и украинских или даже только русских диалектных данных, в других — приходится подключать всю языковую область Славии, жаргоны, сленги, европейские и неевропейские языковые параллели, этнографию, фольклор.
Нужно признаться, что не всегда конечный результат таких многотрудных поисков нравится читателям. Многие анекдотические, псевдоисторические и мифологические объяснения обычно более привлекательны и неожиданны — как и все фантастическое. Истина же обычно проста и обыденна — как и всякая реальность. Вот почему искатель нагой истины оказывается в крайне невыгодном положении: разрушая этимологические мифы, он предлагает прозаические факты, которые и так как будто известны многим. Так, под строгим этимологическим микроскопом выражение положить зубы на полку оказывается отнюдь не свидетельством о распространении ткачества на Руси, но всего лишь незатейливым каламбуром, стрелять из пушки по воробьям — лингвистической шуткой, не имеющей никакого отношения ни к псковскому самодуру-помещику, ни к графу Андраши и Бисмарку, а вилами по воде писано — вполне прозаическим крестьянским образом, а не отражением сурового обычая гадать по воде.
Не скрою: разрушать любые мифы, даже этимологические, — дело не из приятных. Ведь мифы — это поэзия, изящная выдумка, остроумная находка. Более того, миф — это объяснение, и весьма логичное, непротиворечивое, многих реальных и полезных для слушателя и читателя фактов и явлений. Миф — это и народное творчество, к которому необходимо относиться и с должным вниманием, и с должным почтением.
Но истина есть Истина. И если кажется, что ты к ней приблизился, то уже не веришь мифотворцам. И хочется поделиться добытым с другими. “Для меня нет интереса знать что-либо, хотя бы и самое полезное, — писал Сенека, — если только я один буду это знать. Если бы мне предложили высшую мудрость под непременным условием, чтобы я молчал о ней, я бы отказался”.
Конечно, очерки, лежащие перед вами, не являются этимологической истиной в последней инстанции. И тем паче это не высшая этимологическая мудрость. Но знаниями, добытыми многолетним трудом, хочется поделиться и со старыми, и с новыми читателями. В надежде, что они вновь станут моими добрыми и взыскательными корреспондентами.
Русский Авось: бог или случай?
Бог ухабов, бог метелей, Бог проселочных дорог. Бог ночлегов без постелей, Вот он, вот он, русский бог.
П. А. Вяземский. Русский бог
Нашему выражению на авось особенно повезло в бурное время начала перестройки. С последних, фельетонных страниц нашей печати оно переместилось в самые ее передовые статьи. Так,
одна из передовиц «Правды» от 17 января 1987 г. о трудностях, связанных с жестокими зимними морозами, называется «Не “авось”, а порядок и дисциплина во всем». Выражение на авось здесь становится экспрессивным лейтмотивом, хлестким символом нашей бесхозяйственности, расхлябанности и безответственности:
«Нынешняя погода серьезно экзаменует городские хозяйства, руководителей министерств, ведомств и предприятий, различные службы. И надо сказать, многие не выдержали этого экзамена. При наступлении холодов в ряде мест вышли из строя системы электроснабжения и тепловой сети. В редакции раздаются тревожные звонки: “В квартире не топят. Помогите”...
Причина одна — бесхозяйственность, непонятное благодушие, отсутствие элементарной житейской предусмотрительности. Это — и надежда “на авось”. Может быть, зима теплая будет, “авось” пронесет. И хотя уже ие раз случалось, что “ие проносило”, — выводов нужных не сделали. Ссылались на нехватку материалов, времени. И только тогда, когда гром грянет, находятся и материалы, и рабочие руки, и специалисты, и время...
В последнее время мы часто говорим о зиме как о чем-то стихийном. Дескать, ничего нельзя поделать с этим. А что, собственно, необыкновенного в нашей зиме! Морозы бывали и покрепче, посуровее. Только и готовились мы к ним, надо признаться честно, получше. И сейчас там, где ие понадеялись на “авось”, а готовились к зиме жарким летом, там никаких проблем нет.
Морозы и снегопады, бураны и вьюги были и будут. Им нужно противопоставить не “авось”, а организованность, дисциплину, четкость».
Подобных призывов решительно разделаться с «авосем» на всех фронтах раздавалось-немало:
«Честные люди не терпят бесхозяйственности и неорганизованности, расхлябанности и пресловутого “авось”. А питательная почва подобных явлений — как раз невзыскательность, мягкотелость и безынициативность руководителя. Недаром о таком в народе отзываются с презрением: “Рохля!”» (Правда, 1980, 11 мая).
g РУССКИЙ АВОСЬ; W ИДИ СЛУЧАЙ?
Руководителей подобного типа мы уже давно развенчали и ниспровергли, а пресловутый Авось живет как ни в чем не бывало и продолжает авосничать в широком масштабе, переживая не только зимы и лета, но целые века. В языке его живучесть поддерживает литературная традиция, ибо уже с XVIII в. выражение на авось практически не меняет ни своего иронического смысла, ни своей лапидарной формы:
Хватайко: Ты разве позабыл, что издревле весь свет Все на авось либо надежду полагает? —
вопрошает один из героев ядовитой комедии В. В. Капниста «Ябеда», написанной в 1798 г. Под обобщением «весь свет» он, видимо, уже тогда имел в виду прежде всего носителей русского языка. Эта утешительная надежда на авось, т. е. расчет на счастливую случайность, на благополучный исход, на легкое и неожиданное везенье, составляет главный смысл нашего выражения. Он и акцентируется, и конкретизируется многими нашими писателями:
«Городничий:О тонкая штука! Эк куда метнул!.. Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну да уж попробовать... что будет, то будет, попробовать на авось» (Н. Гоголь. Ревизор);
«Подхалюзин так и не знает, что он идет на авось» (Н. Добролюбов. Темное царство); «Но он неспособен был вооружиться той отвагой, которая, закрыв глаза, скакнет через бездну или бросится на стену на авось» (И. Гончаров. Обломов); «Править лошадью он не умел, дороги не знал и ехал на авось... надеясь, что сама лошадь вывезет» (А. Чехов. Воры).
Как же развивался этот иронический оборот? Как складывалось его фразеологическое значение? Как заряжалось оно иронической экспрессией?
На эти вопросы частично отвечают этимологические словари русского языка. Они расшифровывают слово авось предельно прозаически, выводя его из союза пи указательной частицы осе ‘вот’, а в объясняя как интервокальное, «вставное» (ср. вот из от или вон из он), вторичное (Фасмер 1,59; ЭСРЯI, вып. 1,30). Буквальное значение авося, следовательно, нечто вроде—«а вот». Еще в XIV—начале XVI в. слово это писалось и как два, и как три отдельных слова— а восе, а во се (т. е. се): «А восе, господине, грамота пред тобою» (1490 г.—Срезневский 1,305); «А во се, господине, те люди добрые перед тобою» (Акты XIV—начала XVI в.). Постепенно, как показывает специальный историко-лингвистический очерк об этом слове (Отин 1983), оно сплавлялось в знакомое нам авось—через поте
10 гаский АВОСЬ; БОГ ИЛИ СЛУЧАЙ?
рю конечного гласного звука и промежуточное сочетание а вось. В начале XVI в. этот процесс был уже завершен. Сочетание а во се стало словом авось, однако в деловых документах продолжало иметь прежнее «бесцветное» местоименное значение. Характерна в этом отношении перекличка нашего слова с местоименным сочетанием а то: авось при этом указывает на ближайший к говорящему предмет, а а то — на отдельный от него: «И царь мне молвил: верь ми, авось тебе челма, а то тебе знамя; да положил на меня челму» (Памятники дипломатических отношений Московского государства с Крымом, Нагаями и Турциею. Т. 2. СПб., 1895).
Авось, следовательно, прежде обозначало нечто, находящееся поблизости. Как же произошел семантический сдвиг в сторону ‘может быть’? Е. С. Отин с сожалением отмечает полное отсутствие следов этого смыслового и стилистического «скачка» в письменных источниках и верно предполагает, что он произошел в разговорной речи. Здесь, кажется, уместно напомнить и предположение В. И. Даля, категорично отвергаемое некоторыми этимологами (ЭСРЯI, вып. 1,30), разлагавшего наше словечко на а-во-се «а вот, сейчас», т. е. придававшего ему и пространственное, и временное значение (Даль 1,3). Тесное взаимодействие пространственных и временных понятий в языке—одна из его стойких смысловых закономерностей, вполне вероятно поэтому, что и здесь она сыграла свою роль. Указательная частица со значением ‘вот’, конкретизируясь в ‘вот оно [самое ближайшее от меня]’, постепенно сплавлялось с ассоциациями о быстром, моментальном предоставлении кому-либо этого «оно». Так авось стало обозначать и ‘вдруг’, и ‘если’, и — ‘может быть’.
На этом, однако, смысловое развитие слова авось еще не закончилось. Его форма, оканчивающаяся на частицу -сь, располагала по аналогии (ср.: лось, ось, лосось, морось и т. п.) к субстантивации, т. е. к его превращению в существительное. А модальное значение послужило истоком его вторичного осмысления как ‘неожиданное везенье, счастливый случай, удача’. Это же смысловое движение вело, в свою очередь, и к мифологическому — разумеется, заведомо шутливому, ироничному—восприятию авося как Авося, Так это слово и стало титулом беспечного и бесхозяйственного божества, воспетого князем А. П. Вяземским в стихотворении «Русский бог».
Этапы такого развития легко проследить по русским пословицам, где Авось является одним из излюбленных персонажей. По значению этого слова их можно разделить на несколько групп.
Ц РКСКМЯ АВОСЬ; БОГ ИЛИ СЛУЧАЙ?
Первая—это пословицы, где авось употребляется в значении ‘может быть’, подчеркивая прежде всего такую возможность, которая желательна для говорящего, выражая какие-либо его надежды, а иногда — сомнения: Авось живы будем — авось помрем; До того доживем, что авось еще наживем; Ждем-пождем, авось и мы свое найдем; Живи — ни о чем не тужи! А все проживешь, авось еще наживешь; Лежи на печи, авось что-нибудь вылежишь; Не во всякой туче гром; а и гром да не грянет; а и грянет, да не по нас; а и по нас — авось не убьет!; Поживи в рабах, авось будешь и в господах.
Во второй группе пословиц уже ощутима субстантивация нашего слова, хотя значение частицы еще продолжает доминировать: Авось — велико слово; Авось да живет — до добра не доведет; Авось да живет, не к добру доведет; Авось да небось — плохая помоги, хоть брось; Держись за авось, пока не сорвалось.
Субстантивация в некоторых случаях хорошо подкрепляется грамматическими изменениями слова авось: в некоторых пословицах оно легко склоняется; Авосю верь не вовсе; Авосю не вовсе верь; Авося жданки съели (т. е. кто-либо очень заждался); От авося добра не жди.
Субстантивация постепенно, как уже говорилось, превращает авось в обозначение какого-либо одушевленного существа. Чаще всего это обозначение человека: А вось—дурак, с головою выдаст; А вось небосю родной брат; А вось — плут, обманет; А вось с небо-сем водились, да оба в яму ввалились.
Третья группа пословиц тесно смыкается со второй и заметно приближается к раду пословиц, где А вось играет уже мифологическую роль, т. е. воспринимается как обозначение какого-либо божества. Одна из них, правда, весьма четко оговаривает «неистин-ность» Авося как бога: Авось не бог, а полбога есть. Эта «полубожественность» легко уловима и по многим другим косвенным признакам, отраженным именно в пословицах. В уже известных пословицах типа Авосю верь не вовсе отражает здоровый скепсис к этому шутливому божеству. В пословице От авося добра не жди есть намек на типичную «оделяющую» функцию бога, но тут же она становится и предупреждающей: от столь ненадежного бога надо ждать, скорее, чего-либо худого, опасного. О том, что этот бог— враг рода человеческого, свидетельствует и пословица А вось, небось да как-нибудь — первые супостаты наши.
12 ₽УСО(И<| А80СЫ 80Г ИЛИ
Такое отношение к Авосю ставит его в один мифологический ранг со многими зловредными представителями «нечистой силы», характерными для народного русского мировоззрения. О том, что Авось постепенно стал восприниматься именно как один из «нечис-тиков», толкающих суеверных язычников на нерадивость и небрежение, говорят и такие пословицы, в которых имплицитно даются признаки черта разных калибров. Так, пословицы Авось в лес уйдет и Авось обманет — в лес уйдет вполне могут интерпретироваться и как шутливый намек на «лесного хозяина» — лешего, который заманивает доверчивых людей в свое царство и «водит» их там, сбивает с пути истинного. Пословицы А восъ попадет что заец в тенято и А восъ что заец: в тенетах вязнет, записанные уже в XVII в., также, как кажется, «намекают» именно на врага рода человеческого. Известно ведь, что заяц, как и черная кошка, у русских—одно из перевоплощений «оборотня-дьявола»: не случайно оба этих животных, перебежав кому-либо дорогу, сулили несчастье. В пословице А восъ и рыбака толкает под бока, видимо, скрыт намек на водяного, готового в любой момент сунуть «беса в ребро» зазевавшемуся любителю рыбной ловли.
Сохранилось (а точнее—развилось) в пословицах и представление об Авосе как некой наделяющей силе, Судьбе, Доле, Участи. И здесь, однако, это не столько бог, сколько антибог, не столько судьба, сколько ее оппозиция. Авось задатка не дает — гласит одна из пословиц на эту тему. Особенно характерны для этой мифологической линии пословицы не собственно об И восе, а о его родном брате А восъке: Судьба—не авоська; Вывезет и авоська, да не знать куда. Не случайно такое божество Судьбы пословицы несколько раз окрестили вором, т. е. судьбой коварной и преступной: Завтра — вор авоська, обманет, в лес уйдет; Авоська — вор, обманет. Это уже нечто похожее на шутливый народный афоризм о судьбе: Судьба — индейка, жизнь — копейка. Ненадежность и коварство А воськи как судьбоносителя отражены и в других пословицах: Авоська уйдет, а небосъку одного покинет; Авоська веревку вьет, небоська петлю закидывает; Тянули, тянули авоська с небоськой, да животы надорвали. Можно найти и другие нелицеприятные признаки «злополучия» А вося и Авоськи как судьбоносного начала—например, его безответственность: С авоськи ни письма, ни записи, т. е. на такое божество нельзя полагаться, ибо оно никогда не дает письменных поручительствсвоим обещаниям.
РУССКИЙ АВОСЬ БОГ ИЛИ СЛУЧАЯ?
Все сказанное подтверждает идею этнографа Я. И. Гина о том, что русское «авось—это не только факт языка, но и этнографический, этнопсихологический и поэтический факт» (Гин 1988,142) и что оно в народном мифологическом сознании отчетливо коррелируется с Богом. Характерна в этом смысле даже словесная перекличка в пословицах на одну тему: На Бога не надейся — На авось не надейся; Бог дал—А воська дал.
Нужно, правда, еще раз подчеркнуть, что такая корреляция с Богом—все-таки шуточная, фарсовая. Фарсовая уже потому, что во всех названных нами пословицах постоянно ощущается двуплановость. Значение частицы продолжает жить в них и оживлять их шутливые ассоциации, что и мешает нашему А восю стать настоящим «русским богом». Поэтому и пословица Русский бог — авось, небось, да как-нибудь не может пониматься в собственно мифологическом смысле или как отражение серьезной, глубокой веры нашего народа в небрежную, неожиданную случайность или праздный фатализм. И эта пословица, и ее переосмысление в стихотворении П. А. Вяземского, и многочисленные вариации на эту тему — это не что иное, как народное осмеяние всех тех, кто на такую случайность полагается. Осмеяние и — предостережение. Шуточное и нешуточное. Ибо во многих шутливых образованиях от слова авось и пословицах с ними звучит именно такое предостережение против небрежной и халтурной работы по принципу «Тяп-ляп — вышел кораб»: Авдеевы города не горожены, Авдськины детки не рожены; Авосьники — бедокуры; Авосьники — постники; Кто авосьничает, тот и постничает.
Как видим, положившийся «на авось», по народной мудрости, должен не на шутку знать, что он останется и в неогороженном (т. е. абсолютно незащищенном от врага) городе, и бездетным, и голодным. Словом—станет полным бедокуром. А такое знание уже не только мифология, а наука жизни, мудрословие.
В этом отношении шутливый «русский бог» Авось гораздо жизненнее, чем его серьезный мифологический «предшественник» Святой Николай, Никола Угодник, который и считался истинным «русским богом» и не случайно был чрезвычайно почитаем во всех уголках нашей державы. Специальной функцией его являлась охрана русского народа, что соответствовало восприятию Св. Николы как покровителя русских. Сохранилось немало легенд о чудотворных деяниях этого святого. «Русский же бог» А вось—его шутливый антипод, Бог наизнанку.
ГЖСКИЙ АВОСк ВОГ ИЛИ СЛУЧАЙ?
Отсюда и устойчивые ассоциации с «дурным», неожиданным везеньем, незаслуженно привалившей удачей, случайным счастьем. Они отражены и в литературных употреблениях выражения на авось, которое писатели нередко «подкрепляют» его синонимами — на удачу, на счастливый случай, на счастье и т. п.:
«Там [в Новгороде] все были купцами случайно и торговали на авось да на удачу, по-азиатски» (В. Белинский. Статьи о народной поэзии); «О пригодности их [мест] к заселению... администрация может судить только гадательно, и потому обыкновенно ставится окончательное решение в пользу того или другого места прямо наудачу, на авось» (А. Чехов. Остров Сахалин); «В воздухе ничего не может быть на авось, на счастье. Все должно быть проверено не только в механизме самолета, ио и в механизме летчика» {Б. Лавренев. Большая земля); «Нигде не подвергали они себя такому риску, как во времена захода в деревни, усадьбы... Беглецы часто надеялись на авось, на счастливый случай, на человечность» (В. Быков. Альпийская баллада).
Это и понятно: ведь выражение на авось входит в активный ряд слов и оборотов, образованных по модели на + «случайность», причем «случайность» может быть как счастливая, так и несчастливая: наудачу, наугад, на беду, на счастье, на славу, назло, наверняка, на ура, напропалую, наобум, нашармака, нахрапдк и т. п. История каждого из этих слов и выражений особая, но конечный результат весьма близок. Не случайно в разных славянских языках наше на авось передается близкими к перечисленному ряду словами: бел. наудалую, наудачу, нашармака; укр. на галайбалай, навмання, на удачу, на щастя; пол. liczyd па «а nuz» (букв, ‘рассчитывать на «а ну»’), чеш. nazdarbuh (‘на «дай боже»’), словацк. naverimboha (‘на «верую в бога»’), naslepo (‘наслепую’). Ср. и русские диалектизмы типа влад. на обмах ‘кое-как’ (обмах - ‘промах, ошибка’) и ряз. насшиббк ‘в расчете на случайное везение’.
Между прочим, значение ‘расчет на случайное везение’ в нашем обороте породило обиходное, весьма прозаическое слово—авоська ‘хозяйственная сумка из сетки’. Оно появилось после революции — и в новом качестве, и в новом—женском—роде. «Слово родилось в очередях,—пишет о нем писатель Л. Я. Боровой,—как уверяют некоторые мемуаристы, оно родилось не где-либо, а именно в коридорах ленинградского Дома ученых в голодные годы, когда там выдавали “акпайки”. В этих коридорах вообще процветало тогда замечательное в своем роде, мрачное, злорадное или самозлорадное, но очень ученое словотворчество. “Авоська” в новом предметном значении была для этих людей особого рода развитием старого,
15 ГЖСКМЙ АВОСк БОГ ИЛИ СЛУЧАЯ?_
русского “авоськи”» (Боровой 1974,161). Мотивировка наименования здесь ясна: авоська — это такая легкая продуктовая сумка, которую удобно носить с собой в расчете на неожиданную и случайную покупку при нашем хроническом дефиците—«авось что-нибудь да и купишь» (ШИШ, 23).
Как видим, шутливо-«божеское» начало и стабильные ассоциации авось с «дурным» везением постоянно переплетаются и, в сущности, неотрывны друг от друга. Их неотрывность объяснима мифологической сутью Счастья, Доли, Удачи, зависящих от Бога. Кстати, в этой зависимости кроется еще одна причина семантического перехода авось в значении частицы к авось в значении ‘случай’, ‘неожиданная удача’. Авось—‘может быть’, ‘вероятно’, ‘надеюсь, что’ — часто сопрягалось именно с упованиями на Бога: «Авось-таки милосливой Спас подержит над нами свою руку, и даст нам еще хорошую погоду» (Живописец, 1772 г.); «Авось-либо Бог и просвещенное начальство защищат нас и присных наших от Дракинских козней» (М. Салтыков-Щедрин. Письма к тетеньке); «Авось-ли Бог приведет нам еще встретиться» (Н. Загоскин. Юрий Милославский).
Такие устойчивые словосочетания, прозрачно расшифровывающиеся как ‘если только Бог поможет, даст, охранит и т. п.’, постепенно и превратили, как кажется, частицу авось в существительное с мифологическим и «судьбоносным» значением. Тем более что сочетание авось бог... на слух и могло восприниматься как синонимическая пара слов или приложение, т. е. как Бог А вось. Восприниматься и переосмысляться, разумеется, в том шутливом ключе, о котором уже говорилось.
Этот шутливый образ, собственно говоря, и создал наше выражение полагаться на авось. Его первоначальный смысл—полагаться на весьма ненадежного, несуществующего в серьезной мифологии бога Авося. В русском фольклоре, особенно в пословицах, это выражение семантически выкристаллизовывалось в ироническую характеристику небрежно исполняемых обязанностей: Кто делает на авось, у того все хоть брось; На авось врага не одолеешь; На авось города брать, да как-нибудь век скоротать; На авось и кобыла в дровни лягает; На авось казак на конь садится, на авось его и конь бьет; На авось мужик и хлеб сеет; На авось не надейся.
В пословицах, между прочим, самокритично признается, что привычка полагаться на авось — в какой-то мере черта нашего русского национального характера: Русак на трех сваях крепок: авось, небось да как-нибудь; Русйк ыГавось й взрос:
Jg РУССКИЙ АВОСЬ: ЮГ ИЛИ СЛУЧАЙ?
Из таких шутливых пословичных ассоциаций вырос один из вариантов выражения на авось — понадеяться(положиться) на русский авось, знакомый нам с детства по пушкинской «Сказке о попе и работнике его Балде»:
Призадумался поп, Стал себе почесывать лоб, Щелчок щелчку ведь розь, Да понадеялся он на русский авось.
Жадный поп жестоко поплатился и за надежду на русский авось, и за погоню за дешевизною. Но, сколь ни силен у нас авторитет Пушкина, мораль его сказки мало кому из нас помогает. То и дело продолжают поступать сведения о крахе тех же самых надежд: «Рассказывают, что в таких проходах (между плавучими островами) погиб не один охотник, понадеявшихся на русское авось» (Д. Мамин-Сибиряк. На заимке).
Почему же ни гибель охотников, ни полное «отшибание ума» у старого попа не служат нам уроком в борьбе с пресловутым русским А восем*! Видимо, потому, что, по словам историка В. О. Ключевского, «наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось». Эта наклонность и заставляет нас, несмотря на многовековые крушения надежд, верить, что русский авось нас когда-нибудь и куда-нибудь все-таки вывезет.
Какие бабки мы подбиваем?
Лет пятнадцать назад работал тот грешник в нашем городе в мясном магазине... Время шло. Заходил в тот магазин покупатель, наезжали комиссии, а грешник все стоял за прилавком... Долго бы он там простоял, если бы не объявился к нему тот самый человек. Объявился, поздоровался. Ревизор как ревизор. Моложавый такой, веселый. Стали бабки подбивать, и вышел у нашего продавца излишек.
Д. В. Вампилов. Прощание в июне
жен. Жаргонное слово бабки ‘деньги’ — это как бы внутренняя речь продавца-обиралы, для которого тысяча-другая прежних рублей не проблема: он в итоге сулит неподкупному ревизору двадцать тысяч. Денег у него, говоря по-народному, как грязи, нажиты они бесчестным путем, потому он к ним и относится как к грязи. И здесь заниженно-оценочное слово бабки помогает создать писа-
Известно, чем закончилась эта притча, рассказанная в пьесе Александра Вампилова циником Золотуевым, не верившим, что есть на свете честные и неподкупные ревизоры. Ревизор посадил грешного продавца на десять лет—не столько за излишек, сколько на настойчивые попытки того дать ему взятку. Но, отсидев положенный срок, злополучный продавец так и не поверил в честность ревизора, думая, что просто «мало дал».
В этом эпизоде просторечный оборот подбить бабки очень ва-
телю нужную тональность, становится густым мазком в портретной характеристике героя притчи.
Слово бабки в «денежном» значении давно уже бытует в русской устной речи. В начале века оно имело четко выраженную жаргонную тональность и широко употреблялось в «блатной музыке» —речи преступного мира. Не случайно в этом значении оно регистрируется практически всеми ^доперестроечными» словарями и словариками воровского жаргона, «полное собрание» которых выпустили в Нью-Йорке. Вот лишь несколько выдержек из словарей:
«Бабки—деньги вообще, какого бы рода или вада они ни были. “Мужичонке раскошеливается и лезет за двугривенным. Маклак пронзительно устремляет взор свой в глубину его замшевой мошонки и, чуть заметит там относительное обилие бабок... тотчас же дружески хлопает мужичонку по плечу”» (Смирнов. — Козловский 1,30-31).
«Бабки. Деньги, преимущественно кредитные билеты. На жаргоне мошенников они называются “финагами” или “барашками”;
13 КАКИЕ БАБКИ МЫ ПОДБИВАЕМ?_______
на жаргоне же шулеров выигранные уже ими деньги называются “игрушками”, а находящиеся пока еще у “пассажира” — “кровью”. Отсюда шулерские выражения: “пустить кровь” — обыграть, “пошла кровь носом” — партнер начал расплачиваться. Кредитные билеты разного достоинства носят разные названия, даваемые либо по созвучию данного слова с самим названием, либо по цвету того или другого билета. Так, например, рублевый билет называется “кенарем” или “канарейкой”, трехрублевый — “попугаем”, пятирублевый — “петухом”, десятирублевый — “карасем”...» (Трахтенберг 1908. — Козловский I, 96).
«Бабки — деньги кредитными билетами» (Попов 1912. — Козловский И, 16).
«Бабки, голье, гроши, дрожжи, сармак, сурма, сара, форцы, шайбы — деньги» (Козловский IV, 7).
Столь большая популярность этого слова в преступном жаргоне понятна: ведь деньги—основное искомое того мира, где этот жаргон употребляется. Видимо, и в нашу современную речь это слово как заниженный синоним денег попало именно из такого жаргона. Не случайно составители издававшихся ежегодно словарных материалов «Новое в русской лексике», зарегистрировав его в литературном употреблении 1981 г., характеризуют его именно как «жаргонное» (НРЛ-81,26): «Наговорит им какой-нибудь Лариков всякого. И про звезды... И про любовь. А потом все кончается. Сочинения сочинены. Отметки получены. И в дело идут совсем другие слова. — Какие? — спрашивают у Ларикова его приятели. — Бабки... гирла, — перечисляет учитель словесности» (Е. Бунимович. Доживем до следующего понедельника. — Юность, 1980, № 9, с. 86).
Любопытно, что если «чистое» слово бабки относится к жаргонным и зарегистрировано в литературе совсем недавно и в единичном, стилистически акцентированном употреблении, то сочетание с ним подбивать или подводить бабки ‘подводить итоги’ — и шире по диапазону использования, и «выше» по стилистическому регистру: его относят к разговорным оборотам. Как устойчивое и общеизвестное регистрируется оно словарем-справочником «Новые слова и значения» материалов прессы 70-х годов:«— От слесаря нам больше пользы. А мастер что? Раз в смену глаза покажет да в конце там бабки подобьет. А больше что мы от него видим?» (А. Кривоносов. Гори, гори ясно); «Праздник был у председателя, когда Тошку призвали в армию. А молодежь на селе сразу поскучнела: не нашлось подходящей замены неистощимому на веселые выходки заводиле. Так что если подбить бабки, грустно размышлял Тошка, ничего путного в колхозе он не сделал. Сотрясал воздух
29 КАЮК БАБКИ МЫ ПОДБИВАЕМ?_____
веселым звоном, и только» (В. Санин. Семьдесят два градуса ниже нуля); «Подбейте-ка вы бабки, прикиньте-ка свои производственные возможности» (В. Липатов. Сказание о директоре Прончато-ве); «Внезапно как-то думы эти его настигли. Вот тут, на новом месте, вот посреди этой в ветряных завертях площади. С чего бы? Не старик еще, чтобы бабки подбивать» (Л. Карелин. Рассказы).
Немало примеров такого рода можно найти и в наших газетах: «И в системе “Амурэнерго” тоже подбили бабки. По-своему» (Правда, 1989,28 дек.); «Мой друг оптимист тоже был занят подбиванием бабок. В своем комментарии к уходящему году он заявил: — Конечно, упомянутые пессимистом воздушные замки—вещь хорошая, но переселяться в них навсегда не следует» (Правда, 1977, 1 янв.).
Употребление фразеологизма бабки подбить {подсчитать) многими писателями привело к его «узакониванию» на самом высоком лексикографическом уровне—он попал во второе издание Малого академического словаря 1981 г. с определением ‘подвести итог, выяснить окончательные результаты чего-либо’ и иллюстрацией из романа К. Симонова «Солдатами не рождаются»:«— Не сдаются, сволочи! И сил у них, видимо, больше, чем разведчики думали. А насколько больше—увидим, когда все бабки подсчитаем».
Если вариант бабки подсчитать вполне увязывается с жаргонным значением ‘деньги’ (тогда первичный смысл был бы ‘подсчитать денежные результаты какого-либо дела, торгового оборота’), то варианту подбить бабки и подвести бабки в эту логику никак не укладываются. А ведь поскольку вариант подсчитать бабки в принципе единичен (устойчивым и широкоупотребительным является все-таки подбить бабки), то трудно признать его первичным. Значит, необходимо искать иную логическую связь и иные смысловые истоки.
Логика сочетаемости глагола бить приводит нас к выводу, что первоначально наше выражение относилось не к денежной, а к «игровой» сфере. Оно связано с излюбленной прежде в России игре в бабки. Как писал этнограф XIX века, «в русской семейной жизни эта игра занимает самое почетное место, и нет местечка, где бы она не существовала» (Сахаров 1841,86). По его мнению, русские бабки были разновидностью древней греческой игры Астрогалос. Впрочем, не только по его мнению. А. С. Пушкин, видимо, не случайно выбрал именно высокий античный ритм для своего четверостишия «На статую играющего в бабки»:
Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено Бодро оперся, другой поднял меткую кость.
2Q КАКИЕ БАБКИ МЫ ПОДБИКАЕМ?
Вот уж прицелился... прочь! раздайся, народ любопытный, Врозь расступись; не мешай русской удалой игре.
Суть этой «русской удалой игры» — в сбивании бабок, т. е. надкопытных костей домашних животных, чаще всего говяжьих, или заменителей этих костей. Главная задача играющих—выбить бабки с кона — места за чертой, где они расставлялись в различном порядке и количестве. Понятно, что выигрывающий должен обладать не только удалью и удачливостью, но и столь важным прежде мужским качеством, как меткость.
«Ударность», сбиваемость, сшибаемость—основные характеристики бабок, которые имеют различную форму и размеры в зависимости от того, йх сбивают или ими сбивают. Естественно поэтому, что в игровой терминологии русской деревни глаголы бить, сбивать, сшибать, подбить, подшибить и т. п. — постоянные сопроводители слова бабки и многих его синонимов (см. также очерк «За что забивают козла?»). Не случайно даже этот глагол приобрел специализированное значение—‘бросать бабкой или палкой в кон в игре в бабки или в городки’: «Топерь тебе, Ванька, бить» (костром.); «Я не бил еще с одной биты» (влад.). Да и такие бабоч-ные термины, как бита ‘ряд расставленных на очерченном месте бабок, которые надо выбивать; кон’ (казан., перм.), биток ‘большая бабка, в которую для тяжести иногда вливают свинец, употребляемая в качестве биты при игре в бабки’ (сиб., перм.), бйтик ‘бита в игре в бабки’ (арх.), битук, битух — то же (яросл., волог.) и т. п., ярко подчеркивают «ударную» логику и самой игры в бабки, и наименований сбиваемых костяшек.
Итак, исходное значение оборота бить (подбить) бабки — ‘сбить игральные костяшки метким ударом’. Как же, однако, из этого чисто игрового значения выросло денежное?
Дело в том, что правила этой игры предполагают, что выигравший получает сбитые бабки, а проигравший может у него их выкупить. Словом, бабки могли становиться и одним из видов азартных игр—не случайно в литературе XVIII в. можно найти соположение бабок и с картами, и с игральными костями: «И с а й: Бьемся в картеж, в кости, в бабки, в свайку» (Н. П. Николаев. Попытка не шутка, или Удачной опыт: Комедия. — СРЯ XVIII в. 1,124). А раз так, то они, как денежный эквивалент, и стали в сниженном стиле синонимом слова деньги. Причем именно сниженным—потому что цены на бабки как на предмет игры преимущественно детской были пустяковые, ср. чеш. выражение koupit za babku ‘скупить за бесценок’.
21 КАКИЕ БАБКИ МЫ ПОДБИВАЕМ?
Изготовлением и продажей таких бабок занимались в основном мальчишки. Как пишет И. Сахаров, бабки «составляют особый род промышленности мальчиков. При продаже они считают бабки: гнездами — по две кости, тестерами — по шесть костей, битками — самую большую бабку, свинчатками — бабки, налитые свинцом» и т. д. (Сахаров 1841,86). Именно этот «мальчишеский промысел» с продажей и подсчетом бабок и отразился в обороте подбить бабки.
Он же, кстати говоря, стал основой и другого просторечного выражения—бабки сшибать ‘жить мелкими заработками, подрабатывать где только можно, халтурить’. Оно известно и русским (например, барнаульским), и украинским (подольским) — бабки збивати — говорам. По этой модели образованы не только его некоторые диалектные и жаргонные синонимы типа пск. шабашку сшибать, сиб. калым сбить или сбить хоря — ‘легко заработать’, но и широко известное выражение зашибать деньгу.
Этимологи, между прочим, довольно противоречиво толкуют происхождение последнего. С одной стороны, признается, что выражение зашибать деньгу (деньги) происходит «от денежных игр молодежи (в бабки, в расшибалку и др.)» (КЭФ; Доп., 65; Опыт, 54) и является «собственно русским». С другой стороны, те же авторы подчеркивают, что появилось оно «не без влияния фр. battre monnaie — букв, “чеканить монету”» (Опыт, 54).
В русском языке XIX в., действительно, была калька с фр. battre monnaie. Она, однако, иного типа — глагол battre передается русским ковать: «Боткину все в доме, начиная от старика-отца до приказчиков, толковало словом и примером о том, что надобно ковать деньги, наживаться и наживаться» (А. Герцен. Былое и думы). Мы видим, что она имеет и иную структуру, и иную стилистическую тональность, чем оборот зашибать деньгу, который по этим качествам гораздо более близок к народному бабки сшибать: «— Вот что я тебе скажу... против меня не иди — плохо будет; а вместе за дело возьмемся — деньгу зашибем» (А. Н. Толстой. Чудаки); «По дагестанским степям и даже далее — ставропольским и калмыцким—разлетелась весть о колхозе, где можно тепло пристроиться и зашибить частнопредпринимательским путем немалую деньгу» (В. Артеменко. Не в ту степь.—Правда, 1979,9 авг.); «Дай бог мне зашибить деньгу, тогда авось тебя выручу» (А. Пушкин. Письмо П. В. Нащокину, февр. 1833).
Кроме того, показательно, что при отсутствии варианта зашибить монету (который при калькировании с французского был бы наи-
22 КАКИЕ бльки мы подьиваемт
более вероятен) в русском языке имеются варианты с другими наименованиями денег—копейка, грош: «Он управлял имениями, домами и зашиб-таки копейку» (И. Тургенев. Новь); «Поднимется он на ноги, всем будет хорошо; вдвоем мы сумеем зашибить грош» (А. Шеллер-Михайлов. Лес рубят...).
Наш глагол зашибить может употребляться в значении ‘добыть, приобрести, нажить’ и с абстрактными существительными—зашибить большое состояние, зашибить капиталец, зашибить большой чин и т. п. Может этот глагол и варьироваться: в современной речи и публицистике известны варианты типа заколотить или загнать деньгу. Наконец, можно привести и славянские параллели выражения типа болт, ударя пара или пол. zbijad grosz букв, ‘сбить деньгу5, ‘сбить грош’. Любопытно при этом, что польский оборот по структуре очень похож на самый популярный фразеологизм для обозначения безделья—zbijac bqki ‘бездельничать’, который связан именно с игрой, в которой сбиваются b^ki, т. е. глиняные шарики (Мокиенко 1989,86-87).
В любом случае, следовательно, влияние французского battre monnaie на русское зашибить деньгу, зашибить копейку и зашибить грош было минимальным, ибо по многим признакам последние еще сохраняют связь с народным оборотом сшибать бабки.
Вернемся в заключение к обороту подбить бабки, с которого начинался этот очерк. Как мы видели, глагол бить и экскурсы в народную «игротеку» позволили нам возвести его не непосредственно к денежному значению слова бабки, а к соответствующей игре. Первоначальное значение оборота было, видимо, тоже игровым—‘выиграть игру, сбив максимальное количество костяшек’. Приставочный глагол подбить, однако, способствовал в дальнейшем изменению этого значения: поскольку он во многих сочетаниях (подбить счета, подбить баланс, подбить итог и т. п.) значит ‘заключить, закончить, суммируя что-л.; подытожить’, то и фразеологизм подбить бабки стал постепенно характеризовать подведение итогов.
«Давление» этой абстрактной «игровой» семантики оторвало наш фразеологизм и от «игровой», и от «денежной» сферы. И лишь сниженное стилистическое звучание позволяет писателям сократить этот разрыв. Именно так сделано это в пьесе А. Вампилова, где бабки— это и фразеолоптированное обозначение итогов ревизии, и намек на жаргонное, денежное значение слова.
Какие баки нам забивают?
Видите. Чуть повыше облака и несколько ниже орла. Надпись: «Коля и Мика, июль 1914 г.» Незабываемое зрелище... Где вы сейчас, Коля и Мика.
Киса, — продолжал Остап, — давайте и мы увековечимся. Забьем Мике баки. У меня, кстати, и мел есть. Ей-богу, полезу сейчас и напишу: «Киса и Ося здесь были».
И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев
Фраза из «Двенадцати стульев», как и сам эпизод с легендарными Колей и Микой, всем хорошо известна. Хорошо известно и выражение забивать баки ‘обманывать, намеренно отвлекать чье-либо внимание пустыми разговорами’. В русском литературном языке оно, однако, еще не получило статуса устойчивой языковой единицы: ни один наш словарь его пока не зафиксировал.
Несмотря на пренебрежение им кодификаторами, оно давно уже используется писателями и исследуется лингвистами. Так, пример-
но в одно время с И. Ильфом и Е. Петровым его употребил в повести «Конец хазы» (1926) В. Каверин. Поскольку в этой повести
речь идет о преступном мире, писателю пришлось прилагать к ней специальный словарик, в котором толкуется и оборот вкручивать баки ‘врать, заговаривать’ (Козловский III, 151). Употреблено в 20-х годах выражение о баках и писателем Н. Карповым в рассказе «По рабкредиту»: Баки мне не заколачивай. Комментируя это употребление, проф. А. М. Селищев квалифицирует оборот как жаргонный, пришедший из языка преступников (Селищев 1928,75).
Действительно, выражение это в русском языке имеет несомненно жаргонную окраску. Не случайно его употребляет и «великий комбинатор» Остап Бендер. И не случайно его — в разных вариациях— стабильно фиксируют многие словари и словарики «блатной музыки», т. е. речи воров и других преступников. А. И. Молотков, отмечая его жаргонный характер, ссылается на «Словарь воровского и арестантского языка» В. М. Попова 1912 г. (см.: Козловский II), где баки вколачивать, баки вкручивать и баки забивать характеризуются определением ‘врать, отвлекать внимание’ (Молотков 1977,216). Можно назвать и источник, зафиксировавший оборот вколачивать (вкручивать) баки ‘врать что-либо, отвлекать разговором чье-л. внимание’ еще раньше В. М. Попова, — это словарь «Блатная музыка» В. Ф. Трахтенберга 1908 г. (Козловский 1,76). С тех пор во многих
2^ КАКИЕ БАКИ НАМ ЗАБИВАЮТ?
словариках нашего жаргона (словари Потапова, Вариводы и др.) это выражение фиксируется регулярно (Козловский П, 164; III, 77; IV, 102,162).
Жаргон, как известно, пополняется из самых разных источников — профессиональной речи, других языков, диалектов. Выражение забивать баки—исконно славянское, ибо мы находим его и в южнорусских (воронежских) говорах, связанных по происхождению с украинским языком, и в среднерусских, пограничных с языком белорусским (псковских). «3 ею век не сладишь, ёна табе баки на ходу забиваеть»,—сказала диалектологам из Самарканда одна старушка в Невельском районе Псковской области лет тридцать назад. Никаких связей с преступным миром эта старушка, разумеется, не имела: она слышала это выражение в своей собственной деревне с детства.
Точно так же не имеют никакого отношения к тюремному жаргону и украинские и белорусские обороты баки забивати, бак! заб1ваць в тех же самых значениях, что и русский жаргонизм. В этих близкородственных языках они давно уже стали достоянием литературного языка и широко употребляются многими писателями. В украинской литературе, например, они встречаются у Г. Ф. Квитко-Осно-вьяненко, И. Я. Франко, Я. Д. Качуры, Панаса Мирного, М. П. Стельмаха, П. А. Загребельного. Причем никакого особо «жаргонного» налета на этих выражениях здесь нет — их на русский язык можно перевести разговорным фразеологизмом морочить голову, который по стилю адекватен украинскому баки забивати.
В украинский и белорусский языки выражение пришло именно из живой народной речи, на что указывает его фиксация в старейших собраниях пословиц и поговорок. В украинском сборнике М. Номиса 1864 г., например, оно записано в составе рифмованной поговорки: Забйшмеш баки, зз1дятъмене собаки. Отражено оно и в словаре середины XIX века Я. Ф. Головацкого: «Баки забити 1.Обезуметь. 2.3аглушить н. пр. от удара». В словаре народной украинской речи Б. Д. Гринченко оборот забивати/забити баки определяется более обобщенно — ‘сбивать с толку, одурачивать, морочить’. Отмечается этот фразеологизм и в Западной Украине. И. Я. Франко в своем монументальном собрании украинских пословиц и поговорок не только дает ему оригинальную семантическую характеристику—«збаламутити кого, стуманити», но также исправляет неверную акцентовку, данную лексикографом Желе-ховским («хибно акцептовано “забити”»), указывает на параллель
25 КАКИЕ МО НАМ ДАЕИМЮТ?______
в воронежских великорусских говорах и предлагает расшифровку исходного образа, о которой я еще скажу ниже. Кроме того, в его сборнике дается и поговорочный контекст, включающий в себя наше выражение: Забили му баки, що не розум!е й mpemoi.
Столь же активно, как и в украинском, интересующее нас выражение употребляется и в белорусском языке. И. И. Носович, записавший в живом употреблении видовую пару баки забивйць — баки забиць, толкует его значение как ‘упорно опровергать очевидное’ и приводит фразеологический синоним—залепливатъ глаза (Насов1ч 1983,13). Сейчас, как уже говорилось, в белорусском литературном языке эта выражение живет активной жизнью, образуя варианты вроде баки пазаб1ваць — баки пазабщь.
Как же расшифровывают этимологи первичное значение украинского, белорусского и русского выражений?
О русском никто до сих пор ничего не писал в этимологическом ключе, ограничиваясь, как мы видели, лишь констатацией жаргонного характера этого оборота. По поводу же украинского и белорусского существуют разные точки зрения.
В некоторых словарях XIX века исходный смысл выражения баки забивати связывался с баки ‘глаза’. Я. Ф. Головацкий первый предложил такое толкование. «Баки, собственно глаза», — пишет он, приводя убедительную иллюстрацию, где это слово и не допускает иного толкования: ВытрЯщивъ бакиякъ цыбули. В словаре Б. Д. Гринченко также приводится сочетание, не допускающее иной семантизации слова баки: вибанчити баки ‘вытаращить глаза’. Столь же определенен материал И. И. Носовича, который, правда, и бел. баки ‘глаза’, и выражение баки забиваць описывает в разных словарных статьях, но к первому слову приводит выразительную иллюстрацию — Ци mo6t баки вылезли, а ко второму — фразеологическую параллель, не оставляющую сомнения в том, что баки — именно глаза: залЪпливатъ глаза.
Эта прозаическая и достаточно логичная версия была оспорена позднейшими исследователями. М. М. Шапиро в рецензии на словарь И. И. Носовича более ста лет назад подверг сомнению толкование «за-лепливать глаза, упорно опровергать очевидное». Указав на общность белорусского и украинского фразеологизмов, он предполагает не исконный, а заимствованный их характер. «Объяснение это ошибочное, —пишет он. — Выражение это известно и в малороссийском. Баки в этой фразе значит рот, а не глаза, а по глазам не бьют, и забить не значит залепливатъ. Это шуточное название рта, по на-
25 КАКИЕ ВАМИ ИАН ЗАШКАЮП
тему мнению, происходит из нижненемецкого и голландского Bakkes, вместо Backhuis—пекарня, где переваривается пища» (Шапиро 1873,5).
Здесь, как видим, автор исходит из кажущейся алогичности «забивания» глаз, понимаемого им буквально, в «ударном» смысле. Любопытно, что по этой же причине и И. Франко трактует дословный смысл украинского выражения как «вдарити кого в лице так, щоб не тямив, що з ним деться» и, по-видимому, слово баки воспринимает как заимствование из нем. Васке ‘щека, скула’, так же как и в выражении баки ceimumu ‘подлизываться, подхалимничать’.
Оригинальную трактовку высказал белорусский фразеолог В. И. Коваль. Комментируя русское диалектное (дон.) забивать буквы ‘сбивать столку, пугать’, он верно связывает его с пск. баки забивать ‘обманывать’ и зап.-брян. баки забить ‘пустить пыль в глаза, нахально без знания дела опровергнуть чьи-л. доводы’, но последние два оборота считает возникшими «лексико-фразеологическим способом в результате экспликации глагола бакать ‘говорить’». Далее он описывает последовательные этапы предполагаемой контаминации баки забивать в забивать буквы: «Однако переход баки забивать —> забивать буквы произошел не сразу, а через посредство другого, фонетически более близкого новому обороту фразеологизма забивать буки ‘заговаривать’ (ворон.). Таким образом, фраземообразование в данном случае имеет “трехступенчатый” характер: баки забивать (первичное фраземообразование, результат экспликации глагола бакать) —» забивать буки (вторичное фраземообразование, паронимическая трансформация предыдущей фраземы; «связующее звено») —> забивать буквы (вторичное фраземообразование, результат паронимической трансформации фраземы забивать буки)» (Коваль 1982,138).
Нужно сказать, что связь русских диалектных оборотов баки забивать, буки забивать и забивать буквы, действительно, несомненна уже потому, что это — единая структурно-семантическая модель. Контаминация буквы — буки — баки вызвана забвением внутренней формы и малоупотребительностью этого оборота в русском диалектном массиве. Согласиться же с тем, что русское диалектное и укр. баки забивать, баки забивати и бел. баки забиваць образованы экспликацией, т. е. развертыванием глагола бакать ‘говорить’, однако, нельзя.
Во-первых, выражение это ареально совпадает с распространением существительного баки ‘глаза’, чья относительно свободная
27 КАКИЕ ЕДКИ НАМ ЗАЕИМЮТ?_____
сочетаемость в украинском и белорусском, как мы видели, несомненна (ср. укр. вытрещив баки, вибанчшпи баки и бел. баки вылез-ли) и которое невозможно семантически объяснить развертыванием глагола бакать ‘говорить’. Во-вторых, вариант оборота баки бить — буки бить в русских говорах достаточно самостоятелен, представлен широким ареалом и оторван от узкодиалектного буквы биты забивать — забить буки ‘говоря намеренно сложно и запутанно, лишать кого-либо возможности ясно мыслить, понимать’ записано в воронежских, курских и калужских говорах (СРНГ 3, 265). Любопытно также, что этот южнорусский диалектизм уже нашел отражение в языке некоторых современных писателей: «Забивает буки своей матери» (Ф. Наседкин. Великие голодранцы). Как видим, и значение, и структура заставляют видеть в паре этих выражений фонетические разновидности одного и того же оборота, а не паронимию, как предполагает В. И. Коваль.
Составители недавно вышедших украинского и белорусского этимологических словарей уверенно относят наше выражение к баки ‘глаза’, тем самым как будто бы возвращаясь к традиционному толкованию XIX века. Аргументирует эту же точку зрения в специальной заметке и украинский фразеолог М. Г. Демский. Однако при ближайшем рассмотрении легко увидеть, что объяснения Я. Ф. Головацкого и И. И. Носовича коренным образом расходятся с трактовкой современных этимологов. Интерпретируя слово бака в выражениях забивати баки и ceimumu баки ‘подлизываться, подхалимничать’, авторы «Этимологического словаря украинского языка» сопоставляют его с бакулы ‘выпученные глаза’, пол. baka в обороте bake (baki) swiecid ‘подлизываться’ и на этом основании ставят следующий этимологический диагноз: «производное образование с первичным значением ‘глаза’ от глагола бачити» (ЕСУМ 1,119). Глагол же бачити, вслед за большинством исследователей, этот словарь считает заимствованием из польского языка (там же, 154). Еще более категорично утверждение о заимствованном характере баю ‘глаза’ в бел. заб1вацъ бак1 и укр. забити баки в «Этимологическом словаре белорусского языка». Здесь прямо констатируется, что данное слово заимствовано из польского: baka ‘глаз’ (а это, в свою очередь, — образование от baczyd ‘видеть’).
Мы видим, таким образом, что если некоторые украинские и белорусские лексикографы XIX века, связывая оборот баки забивати с баки ‘глаза’, отмечали его исконный, народно-разговорный
23 КАКИЕ БАКИ НАМ ЗАБИВАЮТ?
характер, то современные этимологи трактуют его как заимствование из польского.
Какая же из этих двух версий верна?
Чтобы установить истину, необходимо обратиться к польскому материалу.
При апелляции к польскому языку как источнику образования оборота баки забивати исследователи ссылаются на выражение bak$ (baki) коти swiecic ‘заискивать перед кем-л.’ либо на глагол baczyd ‘видеть’. Но при этом ни один польский источник не приводит выражения, структурно-семантически соотносимого с укр. баки забивати и бел. 6aKiзаб1вацъ. Получается парадокс: восточнославянские фразеологизмы активно употребляются вот уже два столетия в литературных языках и в живой народной речи, записаны на разных территориях, имеют фонетические, словообразовательные и семантические вариации, а в предполагаемом языке-источнике они вообще не зафиксированы. Вывод о заимствовании, следовательно, вступает в противоречие с законами лингвистической географии.
Нельзя не остановиться детальнее и на аргументации внутренней логики нашего оборота с точки зрения связи существительного баки ‘глаза’ с глаголом забиты, М. М. Шапиро, И. Я. Франко и частично В. И. Ковалю, как мы видели, такая связь казалась сомнительной —именно поэтому возникли гипотезы о германском заимствовании или эксплицировании глагола бакать. Сомнения эти, однако, лишаются всяких оснований, если отвлечься от буквалистическо-го, «ударного» пониманияглагол а забити. Впрочем, можно было бы довольно легко доказать возможность сочетания слова баки и с ударными глаголами. Для этого достаточно вновь заглянуть в «Двенадцать стульев» И, Ильфа и Е. Петрова:
«— Побьют!—горько сказал Воробьянинов.
— Конечно, риск есть. Могут баки набить! Впрочем, у меня есть одна мыслишка, которая вас-то обезопасит во всяком случае».
Здесь набить баки, видимо, значит первоначально ‘нанести удары по глазам’.
Такое словосочетание, правда, для слова баки—не самое типичное. В украинском и в других славянских языках немало оборотов с общим значением ‘обманывать’, в которых компонент очи соединяется с другими глаголами. Таковы современные замазувати очи и замилювати очи, отраженные в литературном языке, заслтити очи, засипати очи, диалектные (подольские) запихати оч1 и замазати оч1
29 КАКИЕ БАИИ ИАН ЗАБИВАЮТ?____
‘обмануть’. Им соответствует наше русское замазывать глаза с широким вариативным рядом в русских говорах—застилать глаза, залить глаза, заслепить глаза (очи), глаза затемнять, глаза туманить и т. д. ‘вводить в заблуждение, обманывать’. Аналогичные выражения легко найти в польском, словацком, чешском и других славянских языках. И все они, как кажется, вполне определенно подсказывают, как надо понимать глагол забити в украинском выражении забити баки, — ‘залить, засорить пылью, песком’, ‘залепить грязью’, ‘закрыть, заколотить чем-либо’. При таком понимании логичность соединения этого глагола с баки в значении ‘глаза’ очевидна.
Специальный этимологический анализ показывает, что и глагол бачити ‘видеть’, и выражение бакизабивати являются исконно украинскими, а не заимствованными из польского языка (Мокиенко 1990а). Бачити образовано от баки ‘глаза’ по той же модели, что глазеть—от глаз (ср. и многочисленные параллели в европейских языках: швед, oga ‘глаз’ — ogna ‘присматривать’, голланд. ogen ‘глаза’—ogen ‘пристально смотреть, есть глазами’, португал. olho ‘глаз’ — olhar ‘смотреть’, исп. ojo ‘глаз’ — ojear ‘взглянуть, посмотреть’, итал. occhio ‘глаз’ — occhieggiare ‘посматривать, выглядывать’ и т. п.). Да, собственно, и русские образования типа таращиться, пялиться, вылупиться и т. п. также, в конечном счете, образованы именно от выражений со словом глаз: таращить глаза, пялить глаза, вылупить глаза.
Итак, история русского жаргонизма демонстрирует тесное взаимодействие русского, украинского и белорусского языков. Украинизм баки забивать, известный и южнорусским народным говорам, по стечению обстоятельств специализировался как жаргонный оборот. Возможно, на его проникновение и в жаргон преступников, и в русскую литературу повлияло активное его употребление в просторечии города Одессы — не случайно он употреблен именно у писателей-одесситов. Возникнув в недрах народной речи украинцев и белорусов, пройдя сквозь небезопасное горнило речи преступников, он дошел и до современного литературного языка. Дошел, донеся из своего «темного» прошлого грубовато-просторечный колорит и несколько вульгарную тональность.
Кто кому задавал баню?
«Теперь с социализмом покончено надолго!» — говорил ее (французской буржуазии. — В. М.) вождь, кровожадный карлик Тьер после кровавой бани, которую он со своими генералами задал парижскому пролетариату.
I	В. И. Ленин. Памяти Коммуны
Происхождение образных выражений нередко связывают с конкретными историческими лицами. Оборот откладывать в долгий яьцик многие этимологи объясняют обычаем откладывать челобитные в длинный (долгий) ящик, прибитый по приказу царя Алексея Михайловича у дворца в
Коломенском. Праздновать труса возводят к имени польского полковника Струся, наголову разбитого Мининым и Пожарским.
Гонять лодыря толкуют со ссылкой на московского врача Лодера, лечившего своих больных, «гоняя» их по большому саду на Осто-
женке. Такие «исторические» толкования нередко кажутся правдоподобными лишь потому, что их авторы ссылаются на людей, действительно занесенных в анналы истории. Однако многие из таких объяснений не выдерживают проверки языковыми фактами и оказываются лишь занятными выдумками или вторичной переработкой народных выражений в псевдоисторические анекдоты.
Одним из таких толкований, как кажется, является и «историческое» объяснение оборота задать баню — ‘жестоко побить, отколотить’ или ‘сильно отругать, разбранить кого-л.’.
Выражение употребляется в русском литературном языке весьма активно уже с XVIII в., практически не меняя своей семантики и стилистической тональности:
«Камердинер мой, подавая мне бумагу, наступил нечаянно на лапку моей милой Налетки так, что у ней покатились слезы и она бедная завизжала; ну да я ему отплатил, повизжал и он с час времени у меня под окнами; дал же я ему добрую баню—долго не забудет» (Сатирический театр); «Эк, какую баню задал! Смотри ты какой!» (Н. В. Гоголь. Мертвые души); «Ну уж, брат... задал же я ему баню! Буржуа-жантильом этакой! Проучил же я его... Со мной, ты знаешь, коротка расправа» (Д. В. Григорович. Проселочные дороги); «—Так помни, бабий угодник, что батраков у меня вволю, велю баню задать—так вспорют тебя, что вспомнишь Сидорову козу» (П. И. Мельников-Печерский. На горах); «Нет, нет: задам баню, хорошую баню, на конюшню, запорю до смерти» (В. Г. Белинский. Дмитрий Калинин); «Если невзначай приедет доктор, и баню же задаст мне, что аптеку бросил» (А. С. Серафимович. Две ночи); «Бывало, задаст такую баню и бумаги вое по полу разбросает и раскричится» (А. И. Герцен. Долг прежде всего).
31 1(70 К0МУ ЗАДАВАЛ БАИЮТ
Историко-этимологическое же толкование этого оборота, несмотря на его кажущуюся прозрачность, меняется и по сей день.
Оригинальную его историю предложил около ста лет назад М. И. Михельсон. Он связывает это «иносказательное» выражение с рассказом летописца Мартина Галла (1110-1135) о польском короле Болеславе Храбром (971-1025), который якобы «брал с со-{ бою в баню провинившихся молодых людей и там задавал им баню». Крометого, известный историк русской фразеологии приводит ц немецкую параллель русского оборота — einem das Bad gesegnei( (букв, ‘благословить кому-л. баню’), переводя ее как ‘прибить’.
Эта точки зрения, следовательно, предполагает польское происхождение нашего фразеологизма о бане. Еще более определенно высказал мысль о его заимствовании неизвестный автор заметки, опубликованной в «Литературной газете» 1830 г. Задолго до М. И. Михельсона, который не ссылается на эту заметку, автор пересказывает версию о происхождении польской идиомы sprawid lazniqkomu ‘устроить кому баню’ из «Сокращенной истории царства Польского» Лелевеля, переделывая ее на русский лад:
«Болеслав Великий вникал сколько мог в судебные дела и решал оные справедливо. Строгость его к виновным доходила иногда до жестокости... Он сам предостерегал, громил и своеручно наказывал. Часто виновный вельможа, приглашенный королем к столу и в баню, выслушав слово правды, получал там наказание, долженствовавшее его исправить на будущее время. Отчего и произошла поговорка задать кому-нибудь баню (sprawic коти lazniq)» (Лит. газета, 1830, т.Г. №10, с.82).
Смысл этой этимологической гипотезы—в предельной конкретизации слова баня (наказывали именно в бане) и «исторических» обстоятельств («банная» порка, введенная Болеславом Храбрым), при которых оно вошло в поговорку.
Показательно, что историки польской фразеологии обычно недоверчиво ссылаются на этот исторический эпизод, толкуют происхождение оборота sprawic коти lazni^ либо как простое «битье метелками в бане» (Trzaski 1939 2,119), т. е.весьма прозаическую бытовую метафору (Zurek 1977,40-42), либо — как это делает один из крупнейших фольклористов акад. Юлиан Кржижановский—как кальку с нем. einem das Bad besegnen (Krzyzanowski 1975 2,102-103). При этом, в отличие от упомянутых исследователей, польский ученый опровергает известную ему версию о Болеславе Храбром и отмечает, что немецкий оборот имеет параллели в других европейских языках —например, в латинском—Mihi ipsi balneum ministrabo; в свою
^2 КТО КОМУ ЗАДАВАЯ БАИЮ?
очередь, он является калькой с греческого. Образ всех этих выражений о бане расшифровывается им вслед за немецким исследователем пословиц Вандером. В основе их якобы лежит представление о том, что человек в бане безоружен и поэтому на него легко напасть. При этом немецкие историки языка единодушно связывают выражение einem das Bad segnen с конкретным историческим эпизодом — убийством швейцарского наместника в ванной. Эта легенда зафиксирована в германских хрониках с XIV в. и стала популярной благодаря ее пересказу Шиллером (Rohrich 1977, 89-90).
Ю. Кржижановский приводит аналогичный эпизод из истории Польши: поморский князь Святоплук такую же «баню» устроил польскому князю Лешку Вялому, на которого напал в местечке Гон-саве. Выскочив голым из бани с несколькими воинами, Вялы погиб от ударов превосходивших его числом, оружием и доспехами противников. Такие эпизоды, по мнению польского ученого, доказывают, что немецкое и польское выражения связаны именно с убийствами в бане. Связь же с поркой в бане при Болеславе Храбром им решительно отвергается.
Еще др публикации сборника М. И. Михельсона, в 1852 г., известный собиратель славянского фольклора Франтишек Ладислав Челаковский выразил сомнение в «польской», а следовательно, и «исторической» трактовке выражения sprawid коти lazniQ на том основании, что оно известно и русскому {задать баню кому), и чешскому (pfipraviti коти lazefi ‘приготовить кому баню’) языкам (Celakovsky 1949, 698). Основанием для этого сомнения служат, как видим, именно языковые факты.
Если уж связывать выражение задать баню с обычаями «банных» истязаний, то почему именно эпохи Болеслава Храброго или раннего германского (или швейцарского) средневековья? Известно доподлинно, что и в Древней Руси при пытках «на заказ» подозреваемого преступника, накормив соленой пищей, сажали в жарко натопленную баню и, «поддавая пару», не давали ему пить до тех пор, пока тот не сознавался в совершенном злодеянии. Древнее русское предание рассказывает, как один из осужденных на пытку, встретив второго, только что снятого с дыбы и избитого до крови, спросил его: «Какова баня?»—на что тот ответствовал: «Еще остались веники». Об этой невеселой, воистину «висельнической» метафоре и о «банных» пытках «на заказ» повествует И. Снегирев в книге «Русские в своих пословицах».
33 КТО КОМУ ЗАДАВАЛ ЬАИЮ?
Не будем, однако, торопиться и связывать выражение задать баню с кровавыми обычаями наших предков. Ведь наша «исконно русская» историческая версия может также оказаться заблуждением на фоне славянских параллелей. Тем более что фольклористы и популяризаторы языка увлечены при своих толкованиях лишь общей «банной» метафорой, не делая больших различий между глаголами, которые ее конкретизируют. А ведь одно дело —устроить кому-либо кровавую баню, а другое — задать баню, qjxhq дело — нем. einem das Bad gesegnen, которое буквально значит ‘благословить кому-либо баню’ (точнее даже не ‘баню’, а ‘купель, сосуд, в котором моются’), а другое — пол. sprawic коти lazniQ ‘устроить кому-либо баню’. Как видим, даже при поверхностном взгляде на конкретные образы, породившие выражения о бане, легко увидеть довольно существенные различия в их деталях.
Во всяком случае лингвистическое сопоставление показывает, что наше выражение в форме задать баню является исконно русским, ибо и немецкое, и польское включают в свой состав иные глаголы. Характерно при этом, что монументальное четырехтомное собрание польских пословиц и поговорок, фиксирующее оборот sprawic коти lazniQ с 1545 г., не приводит ни одного варианта с глаголом dac (NKP II, 339). Значит, в исконности рус. задать баню сомневаться не приходится.
Впрочем, в какой-то мере «исконность» его оспаривается и теми, кто считает его чисто русским. Как это ни парадоксально, но такую мысль высказывает Н. М. Шанский при анализе оборотов намылить голову и задать головомойку, которые производятся им от нем. den Kopf waschen ‘мыть голову’. Слово головомойка, по его мнению, было использовано говорящими как слово той же смысловой сферы, что и баня, а потому — на базе русского фразеологизма задать баню— привело к образованию оборота задать головомойку. «Заметим, — продолжает Н. М. Шанский,—что выражение задать баню само по себе также не исконно. Оно родилось (как, между прочим, и фразеологизм задать жару) от оборота задать пару, в связи с замещением слова пар опять-таки словом той же тематической группы — существительным баня». Само же выражение задать пару (из дать пару) было «изначальным» и произошло не от модели, а от свободного словосочетания, «когда составляющие его слова стали употребляться не в прямом (“парильном”) значении, а в обобщенном и образно-переносном» (Шанский 1971,191).
Позднее Н. М. Шанский, правда, отказался от этой версии и вернулся к старому «пыточному» объяснению: «От пытки в бане:
3^ КТО КОМУ ЗАДАВАЛ ЬАНЮТ
провинившегося сажали в баню, обливали его попеременно горячей и холодной водой, поддавали пару и не давали пить» (Опыт, 52).
Разночтений в интерпретации оборота задать баню, как видим, предостаточно. Какой же из версий отдать предпочтение? Давайте обратимся к фактам языка.
Материалы русской народной речи сразу же позволяют отказаться от некоторых из них. Такова, в частности, версия о первич-нос-ти выражения задать пару по сравнению с задать баню. По данным вышедшего в 1990 г. 25-го тома «Словаря русских народных говоров» выражение дать пару с жаром! как угроза записано лишь в вятских говорах в 1901 г. Оно, конечно, известно и более широко, но—судя по данным русских, белорусских и украинских диалектов—никак не может конкурировать по широте распространения с задать баню. И не только по широте распространения, но и по активной вариативности, которая также является свидетельством его первичности, а не вторичности по сравнению с задать пару. В разных говорах находим такие варианты, как дать бани, задать бани, дать байну, дать байню, устроить байну, сделать байну.
Обычно это выражение является символом очень сильного наказания — как телесного, так и словесного. В. Даль в сборнике «Пословицы русского народа» приводит его развернутые определения, подчеркивающие эффект «задаваемой бани»: такую баню задали, что небо с овчинку показалось или что чертям тошно стало. Характерна и угроза, усиливающая ассоциацию с парной русской баней: Будешь баню помнить до новых веников. Такие ассоциации ярко подчеркиваются и шутливыми поговорками, записанными еще в середине XVIII в.: еловым веником парить (ППЗ, 52, 79). Подобные примеры легко найти и в других жанрах русского фольклора. В одной из русских сказок, например, Баба Яга сечет дочерей железными прутьями именно в бане (Новиков 1974,167).
Слово баня и его фонетические варианты байна, байня (которые трактуются как эпентеза]—переход бан]а в бщна'1) довольно часто употребляется в живой речи и как самостоятельная метафора, без сочетания с глаголами дать, устроить. Вот как старики из Островского района Псковской области рассказывают о барщине: «Норму не выполнишь на барышне (барщине), и байня тябе двадцать пять розог». Этот двойной, метафорический план слова баня постоянно
Т р у б а ч е в О. Н. [Рец. на кн.: Vahros I. Zur Geschichte und Folklore der grossrussischer Sauna. Helsinki, 1966] И Этимология 1967. M., 1969. C. 322-323.
35 КТО КОМУ ЗАДАВАЛ БАН Ю?______
ощущается носителями русского языка и в нашем выражении. Не случайно жительница деревни Горка Гдовского района на вопрос о значении оборота задать баню ответила именно «банным» описанием:
«Задать бёйню, ёта прибавить жару в байни, кагда на каменку (печь, сложенную из камней. — В. М.) воды льют, штоп была жара боль-шы в байни, парицца» (КПОС — 1972 г.).
Типично «банные» ассоциации имеет и целый ряд выражений с общим значением ‘бить, наказывать’: попарить сухим веником, намылить на сухую руку, устроить головомойку, намылить голову, вымыть голову. В русских говорах Прибалтики записано и шутливое выражение вытопить кому-нибудь сухую баню ‘избить, выпороть кого-л.’, переносный характер которого понятен каждому.
Подобные обороты широко известны и другим славянским языкам. Можно назвать немало сочетаний этого рода кроме параллелей, приводимых Фр.Челаковским. Особенно близки русским белорусские даць баню, даць (даваць) лазню ‘избить, отругать’ и дас-тацьлазню ‘получить порку’, записанные Ф. М. Янковским и Г. Ф. Юрченко. Слово лазня в двух последних оборотах, как и пол. laznia и чеш. lazen в уже приводимых выражениях, значит ‘баня’. Оно было известно и древнерусскому языку.
В польском кроме уже приведенного выражения sprawic lazniQ слово laznia становится стержнем выражений wyprawic lazniQ ‘приготовить баню’, dostac lazni$ ‘получить баню’. Любопытны и варианты этого сочетания, записанные в богатейших собраниях польской фразеологии—двухтомнике Станислава Скорупки и четырехтомнике «Новая книга польских пословиц и поговорок»: pu&cic lazniQ ‘наполнить ванну’, sprawic gor^c^ iazniQ ‘устроить горячую баню’, sprawic suchqdazniQ ‘устроить сухую баню’, urz^dzic laznia ‘устроить баню’, zazyc lazniQ ‘пережить баню’, suchq, vannQ sprawic ‘устроить сухую ванну’. Эти варианты ярко подчеркивают интересующие нас «банные» ассоциации.
В чешском языке мы также встречаем почти полную аналогию русского диалектного вытопить сухую баню\ М. Червенка и Я. Благослав уже в XVI в. записали народное выражение zatopit lazeft ‘жестоко выругать’, которое буквально значит именно ‘затопить баню’. A byt v lazni ‘быть в бане’ в то время значило ‘сносить ругань’. Немало образных оборотов с «банным» сюжетом, образованных от слова lizeh, записал и чешский переводчик Ярослав Заоралек, издавший уникальный сборник фразеологии своего языка. Вот их дословный перевод на русский язык: ‘получить сухую
36 100 К0ИУ МНЮ?______________
баню’, ‘испытать сухую баню’, ‘затопить (приготовить) кому-л. баню’, ‘сделать баню’, ‘приготовить (сделать) кому-либо кровавую баню’, ‘иметь горячую баню’. Их переносное значение понятно без комментариев.
Аналогичные выражения встречаются и в других языках. Так, словацк. krvavy kupel значит ‘драка’, болг. устроивам кървава баня—‘избить до крови, допустить кровопролитие’. Вспомним# нем. einem das Bad gesegnen ‘прибить’ с его дословным значением ‘благословить кому-л. купель’. Как видим, последнее выражение подчеркнуто-иронично, вроде русского благословить рогатиной, употребленного Маминым-Сибиряком. Мотивировка этого немецкого оборота, как мы видели, резко отличается от мотивировки славянских выражений. Но есть и другие немецкие обороты со словом Bad ‘ванна’, ‘баня’, весьма напоминающие славянские: jemandem ein Bad anrichten (riisten) ‘подвергнуть кого-л. опасности’, буквально значащее ‘приготовить кому-л. баню’. Неужели же все это многообразие (т. е. «множество образов») можно свести к жестоким обычаям польского короля Болеслава Храброго, к кровавому «благословению» швейцарского наместника или к русским «банным» пыткам?
До сих пор нас интересовало прежде всего содержание славянских оборотов, точнее—возможность переносного употребления слов со значением ‘баня’ в разных языках. Теперь обратим внимание на их форму.
Все приведенные выражения можно разделить на две группы: 1) сочетания существительного баня с глаголом, поддерживающим переносное значение этого существительного: устроить, сделать, вытопить баню; sprawid lazni$, zatopit lazeft; 2) сочетания существительного баня с глаголом дать (задать), не имеющим собственного значения: дать баню, задать баню, задать байну, задать байню, дацъ баню, даць (давать) лазню.
Сочетания второй группы встречаются лишь в русском и белорусском языках. Обращение к материалам русских словарей и картотек —прежде всего «Словаря русских народных говоров» и «Псковского областного словаря» — показывает, что такую форму имеет целый ряд оборотов, имеющих прямое отношение к «банной» тематике. Кроме известных в литературном языке задать жару (пару, духу), задать головомойку мы встречаем также задать зною (зной в русских народных говорах имеет значение ‘пот’ и ‘жар’), задать поту, дать жигу, задать жигона, дать жёгу и дать жеганку, дать
37 100 *0** ЗА*А,ЛЛ БАИР?
жарню и дать жарёху. К этому ряду относится и архангельский оборот дать вздавку ‘избить’, вошедший в народную частушку:
Милый полюшком идет, Головушка завязана; Вздавка славная дана, Дороженька показана.
Его можно назвать «классическим» выражением «банного» фразеологического сюжета: ведь глагол вздануть, от которого образовано слово вздавка, означает ‘плеснуть воды на банную каменку’.
Приведенный выше фразеологический ряд—лишь небольшая крупица массы выражений со значением ‘бить, избить’, образованных по модели дать (задать, поддать) + существительное со значением ‘удар’, записанных в русском народном языке. Большинство из них — своеобразные «расщепления», перифразы соответствующих «ударных» глаголов: бабахнуть — дать бабашку; бить — дать бойню, биту; драть — дать вздёрку, выдер, выдерку, дёрку, дёру, ддрку, дранйны, дранки, драни, передеру; пороть — дать порки, пёрки, выпорки, пранки; разить — дать раза; тузить — дать туза. В коллекции автора этих строк более 300 таких выражений, собранных в экспедициях и извлеченных из диалектных словарей и картотек. Это многообразие оборотов, подобных задать баню, — убедительное свидетельство их исконно русского, народного происхождения.
Кстати, такое наблюдение над народным бытованием модели дать + ‘удар’ позволяет рассеять еще одно лингвистическое заблуждение, связанное с историей и развитием оборота задать баню. «Известная фразеологическая структура задать баню, — пишет один из азербайджанских русистов Ф. Г. Гусейнов, — первоначально в глагольном звене имела глагол устроить (баню). Однако под воздействием аналогичных структур—задать перцу, задать трепака, задать жару, задать чёсу и т. п. происходит замена слова устроить глаголом задать» (Гусейнов 1977, 96-97).
С этим трудно согласиться. Ведь если бы развитие структуры фразеологизма задать баню шло именно по линии замены глагола устроить глаголом задать, то мы бы в диалектах нашли и устроить байню, устроить байну и т. п. Однако народная речь не отразила их. Глагол устроить в подобных оборотах — книжного характера и, видимо, наоборот, является «субститутом» более распространенного задать.
23 КТО КОМУ ЗАДАВАЛ баню?
Конечно, при поисках славянских параллелей нашего оборота можно найти и некоторые выражения «ударной» семантики, в которых также имеется глагол дать, давать. Так, в польском языке есть ряд фразеологизмов типа dawac baty, kije, waly, weirs ‘давать кнутов, палок, валов, втирания’, dac byka, fangs ‘дать быка, клыка’ с общим значением ‘бить, наказывать’. Известны подобные конструкции и другим западнославянским языкам, например чешскому.
Важно, однако, отметить, что для русской фразеологии такие конструкции являются наиболее характерной моделью образования выражений со значением ‘наказывать’ по сравнению с западнославянскими. И в польском, и в чешском, и в словацком языках они являются периферийными: не случайно в приведенных польских примерах некоторые существительные — узкие диалектизмы или окказионализмы. В русском же языке такие обороты не только многочисленны, но и широко варьируют форму глагола дать (задать) жару, пару; поддать пёндаля; раздавать тумаки; надавать пинков. Такой вариантности мы практически не наблюдаем в «ударной» фразеологии западнославянских языков.
И самое главное—слово laznia ‘баня’ в такой конструкции, как уже говорилось, польскому языку совершенно не свойственно. При фиксации оборота sprawic laznis во множестве употреблений с XVI в. единственный случай использования dac laznis отмечен лишь в 1921 г. Его употребил писатель-этнограф Вацлав Серошевский. Поскольку в других источниках—фразеологическом словаре Ст. Скорупки и толковых словарях польского языка—этот оборот не встречается, то объяснение польского dac laznis напрашивается само собой — это, по всей вероятности, влияние русского языка. Ведь В. Серошевский за участие в освободительном движении был сослан царским правительством в Сибирь, где пробыл более 10 лет (1880-1891). Книги его были посвящены в основном «русскому» периоду его жизни («На краю лесов», «Якуты», «Китайские повести»). Описывая заброшенные уголки России, он мог воспользоваться и «кондовым» русским выражением, дословно переводя его на родной язык. Выходит, не польский король повинен в том, что задать баню появилось в русском языке, а, наоборот, русский царь, сославший польского писателя-бунтаря в Сибирь, стал виновником появления этого оборота в польской литературе.
Языковые факты приводят к следующему заключению. С одной стороны, метафорическое употребление слова баня как символа
ЗФ КТО КОМУ ЗАДАВАЛ БАНЮ?_____
жестких побоев известно фразеологии многих народов. Следовательно, трудно предположить, чтобы эта, можно сказать, интернациональная символика восходила к узконациональному образу или обычаю. С другой стороны, эта «банная» метафора отражена польским и другими славянскими языками в иной конструкции (sprawic taznio), чем русским (задать, дать баню), для фразеологии которого характерна именно модель дать + существительное со значением ‘удар’.
Однако отличие русской «банной» метафоры от других инославянских отражает не просто различие синтаксических конструкций. Это еще и различие типов бани, и различие в отношении к ней. Ведь не зря русская пословица Баня — вторая мать не имеет эквивалентов в других языках. Она—мерило того почтения к процессу мытья в бане, которое характерно для севернорусского народного быта. Почтения, которое отразилось и в фольклоре, и в мифологии, и в специализированных «банных» приветствиях типа С легким паром, которое имеет массу разновидностей в разных уголках России: перм. Пар в бане\, ворон. Пар вам, бояре\, арх. С тёплым паром\ и т. п. Сам быт Русского Севера породил зто уважение, ибо тепло для северянина не просто жизненная необходимость, это особое наслаждение, как для жителей изнуряющего юга—прохлада.
Особое «банное» рвение у русских издревле было замечено иностранцами. Первого христианского святого, пришедшего на Русь, апостола Андрея больше всего поразили именно моющиеся новгородцы. Проплыв из Корсуни по Днепру до самого Новгорода и вернувшись затем в Рим, он поведал обо всем, что видел, и, в частности, рассказал следующее:
«Удивительное видел я в Славянской земле на пути своем сюда. Видел бани деревянные, и разожгут их докрасна, и разденутся и будут иаги, и обольются квасом кожевенным, и поднимут на себя прутья молодые и бьют себя сами, и до того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студеною, и только так оживут. И творят это всякий день, никем же не мучимые, но сами себя мучат, и то совершают омовенье себе, а не мученье» (Повесть временных лет).
Рассказ этот относится еще к дохристианскому времени. Но и в более поздние времена иностранцы продолжали удивляться банным обычаям наших предков. Более того—по отношению к бане последние даже ухитрялись отличать своего земляка от инородца, выдававшего себя за выходца из России. Вот еще одно иностранное свидетельство — из «Описания путешествия в Московию» Адама Олеария, знаменитого немецкого ученого-энциклопедиста
40 1(10 К0ЯУЗДД**АЛ БАНЮ?
(1599—1671), который побывал в России в 1643 г. Он пишет, что многие русские поняли, что Лжедмитрии не является русским по рождению и сыном великого князя, по двум приметам: во-первых, он не спал в полдень, как другие русские, во-вторых, он не ходил так часто в баню, как это полагалось на Руси. «Омовению русские придают очень большое значение, — замечает он при этом,—считая его, особенно во время свадеб, после первой ночи, за необходимое дело. Поэтому у них и в городах и в деревнях много открытых и тайных бань, в которых их очень часто можно застать». Далее следует столь живописное свидетельство очевидца средневекового мытья у русских, что позволю себе еще одну длинную цитату:
«В Астрахани я, чтобы видеть лично, как они моются, незамеченным образом отправился в баню. Баня была разгорожена бревнами, чтобы мужчины и женщины могли сидеть отдельно. Однако входили и выходили они через одну и ту же дверь, притом без передников; только некоторые держали спереди березовый веник до тех пор, пока не усаживались на место...
Они в состоянии переносить сильный жар, лежат на полке и вениками нагоняют жар на свое тело или трутся ими (это для меня было невыносимо). Когда они совершенно покраснеют и ослабнут от жары до того, что не могут более вынести в бане, то и женщины и мужчины голые выбегают, окачиваются холодною водой, а зимою валяются в снегу и трут им, точно мылом, свою кожу, а потом опять бегут в горячую баню. Так как бани обыкновенно устраиваются у воды и у рек, то они из горячей бани устремляются в холодную. И если иногда какой-либо немецкий парень прыгал в воду, чтобы купаться вместе с женщинами, то они вовсе не казались столь обиженными, чтобы в гневе, подобно Диане с ее подругами, превратить его водяными брызгамив оленя,—даже если бы это и было в их силах» (Россия XV — XVII вв. глазами иностранцев. Л., 1986. С. 344-345).
Олеарий замечает также, что подобного рода мытье известно не только в России, но и в Лифляндии и Ингерманландии, где простой люд, особенно финны, также после бани выбегают на улицу и трутся снегом. «Поэтому-то финны и латыши, так же как и русские,—заключает путешественник,—являются людьми сильными и выносливыми, хорошо переносящими холод и жару». Действительно, парная русская баня, как и финская сауна,—изобретение северян, и не случайно у русских и финнов здесь много общего (Vahros 1966).
В наше время любовь русских к банному пару да и сама процедура мытья практически не изменились. Один из моих корреспондентов, житель одной из архангельских деревень М. С. Медведев, после публикации моей заметки о выражении задать баню в «Русской речи» (1974, № 6) написал мне обстоятельное письмо. Поддерживая уже
41 1(70 И0МУ БАИЮ?
известное читателю исконно русское толкование этого выражения, он пишет:
«А ведь побывать бы им (т. е. сторонникам других этимологических объяснений) хоть раз в деревенской северной бане, да посмотреть, как “бАнится” (парится) русский мужик, выгоняя все хвори, и этимология выражения задать баню предстала бы воочию как исконно русская.
И сейчас на Беломорье и в Сибири люди умеют “задавать себе баню”. Да и оборот у наших дедушек и бабушек (родившихся в первой половине XIX века) был только “задавать себе баню”, и только потом—“задавать баню”.
Раньше баню топили так, что если встать во весь рост, то уши жгло. Придя в баню и слегка попарившись, мылись сидя на полу или низких скамеечках. После этого бросали ковш холодной воды на веник, который держали над каменкой. Поворачивали и снова поливали водой. Затем, подлив еще воды иа камеику, лезли с распаренным веником на полок. Так, повертываясь кверху попеременно боками, животом, спиной, истязали себя распаренным веником и пыткой под жгучим паром. Иногда уши завязывали рубашкой, а на руки надевали рукавицы. И когда не хватало воздуха, чтобы передохнуть, свешивали с полки голову, не переставая яростно хвостать тело веником, с которого кучами летели листья.
Это была и порка самого себя, и пытка под жгучим паром. Здесь давали: жару, пару, духу (запаху, настроения и выдержки), головомойку— взбучку (не нравоучение, а истязание), зною, поту, жигу, жёгу, жеганку, жареху, порку, дёрку, дрань, дранницу, вздувку и многое другое из семьи этих синонимов. И все, что присуще русской бане, давали не кому-нибудь, а—себе. И все эти обороты с дать/задать из банного арсенала связаны только с русской баней...» (письмо от 6.12.1974).
Такое свидетельство русского «очевидца» нашего банного мытья не менее ценно, чем показания святого Андрея или Адама Олеария. И лишь в одной детали, пожалуй, нельзя согласиться с М. С. Медведевым: что сначала «давали баню» непременно самому себе, а лишь потом — своим собратьям по банной полке. Ведь все, кто бывал в русских банях, знают, что в ней чаще всего парят именно других, а лишь когда нет сотоварищей, пользуются «самообслуживанием». Да и языковые факты убедительно подтверждают направленность банного действа на кого-либо, а не только на себя самого издревле. В XVIII в., т. е. задолго до рождения «дедушек и бабушек» моего уважаемого корреспондента с Архангелогородчины, это выражение употреблялось именно так же, как и сейчас. И даже с весьма выразительными вариациями, но с тем же управлением глагола дать\
«Новомодова: Давно не пороты: им каждому надо на всякий день бани по три давать, так и будут, как шелковые» (И. А. Крылов. Кофейница).
42 к™кому ЗАДАВЛЛ БАНЮ?
Мы видим, что баня в таком употреблении сохраняет довольно живую связь с реальным образом. Жива эта метафора и в таких современных диалектизмах со значением ‘бить, наказывать’, как стопить баню кому, влить баню кому, орл. навести баню кому и т. п. Впрочем, и в литературном языке «банный» фразеологический ряд до сих пор легко обыгрывается писателями и журналистами. Вот начало фельетона А. Головенко и Н. Мелехина «Лозунг в предбаннике», где задавание бани, жару и пару приобретает едва ли не идеологическое звучание:
«Не забыть чувства приятной огорошенности, которое испытали мы в одной сибирской баньке. Изрядно попотев в давке за билетами, направились было в моечное отделение. Но путь решительно преградил ядреный призыв: “Дадим жару международному терроризму!” Мы смело шагнули вперед, чтобы закидать засевших бандитов шайками да крепко намылить шею. Но в парилке, не щадя живота своего, лихо истязали себя вооруженные вениками мирные соотечественники...» (Правда, 1989, 29 окт.)
Как видим, русская банная метафора и ныне жива и экспрессивна. Как и сам обычай «творити мовенье собЪ, а не мученье», поразивший некогда апостола Андрея.
Какой у кого бзик?
Отец чудак был, с некоторым	D «ражение с бзиком в довоен-
бзиком.	-* ном четырехтомном «Толковом
в. в. Конецкий.	словаре русского языка» под редак-
Кто смотрит на облака
циеи Д. Н. Ушакова уже отражено в виде контекстной иллюстрации к слову бзик (бзык) ‘странность, ненормальность, причуды’: «Человек с бзиком». Здесь же слово бзик характеризуется как разговорное и областное.
Словарь С. И. Ожегова и Малый академический словарь (2-е изд.) узаконивают сочетание с бзиком, причем второй словарь иллюстрирует его и примером из современной литературы:
«— Отец чудак был, с некоторым бзиком» (В. В. Конецкий. Кто смотрит на облака).
В разговорной речи слово бзик или бзык можно услышать как в свободном употреблении, так и в составе устойчивых оборотов бзик нашел (напал), бзык заиграл и т. д. Писатели используют их обычно как речевую, чаще всего просторечную, характеристику персонажа:
«Геннадий:...Встречаю я, представляешь, себя самого. Рост, фигура, пальто, голос. Одним словом — я. Бродил целую ночь за собой. Потом у доктора: нервы. Уехал в Ригу. Поступил пианистом в кабак, сочинял фокстроты. Чудесно зарабатывал, и все великолепно.
Дубравин (недоумевая): Галлюцинация, что ли?
Геннадий: Вроде этого. Бзик. Пустяки» (Б. Ромашов. Огненный мост);
«Оськи Лямкииа, свата моего, телок — месяцев пяти, черный, большой. Бзык заиграл и в церковь ворвался» (А. С. Новнков-Прн-бой, Цусима); «— Тут-то, господин вахмистр, и нападает на скотину бзык» (М. А. Шолохов. Тихий Дон).
Как видим, обороты бзык заиграл и бзык напал на кого-л. могут относиться и к человеку, который начал вести себя странно, сумасбродно, и к животному. Такое единство семантической характеристики не случайно: этимологи связывают значение слова бзик ‘странность, причуда’ с его исходным значением—‘слепень, овод’ и далее—‘рев и беготня скота от овода’, ‘беспокойное поведение’ (Фасмер I, 164; ЭСРЯ I, вып.2, 113). Первичность «энтомологического» значения несомненна, поскольку слово бзик (бзык) образовано от звукоподражания bzi- / bzy- (ср. жук и жужжать, бу-
44 у иого ьзик?
кашка и букатъ). Следовательно, развитие значения шло, как полагают этимологи, по линии ‘слепень, овод’ —> ‘беготня скота от укусов овода’ —> ‘беспокойное поведение животного или человека’ —> ‘странности, причуды в поведении человека’.
В целом такая линия семантического развития верна. Она, однако, излишне «материализована» и не учитывает некоторых языковых нюансов, существенных для историко-этимологического толкования слова бзик и фразеологизмов, образованных на его основе и, в свою очередь, обогативших это слово семантически.
Словарь под редакцией Д. Н. Ушакова, Малый академический словарь и Этимологический словарь русского языка под редакцией Н. М. Шанского трактуют слово бзик как заимствование из польского, считая тем самым, что отмеченное выше семантическое развитие произошло именно в языке-источнике. Действительно, пол. bzik имеет значение ‘причуда, странность’, a bzyk — ‘жужжание’. При этом, однако, авторы польских этимологических словарей А. Брюкнер и Фр. Славский считают это слово исконно общим для западных и восточных славян и возводят его непосредственно к bzikn^c, bzykn^c ‘об оводах, которые, жужжа, приводят скот в беспокойное состояние’. Известный же знаток польского фольклора акад. Ю. Кржижановский связывает это слово непосредственно со звукоподражанием bzu. Характерна при этом и фразеологическая перекличка русского и польского языков: ma bzika ‘у него бзик, причуда, странности’ соответствует рус. на него бзик нашел (напал). Показательно, что в литературном польском языке эти выражения имеют тоже относительно позднюю фиксацию — не ранее 1860 г.
Исконность слова бзик и соответствующих выражений в нашем языке легко подтвердить, обратившись к данным русских диалектных словарей. Они фиксируют его на разных территориях России, прежде всего—в южнорусских, среднерусских и смешанных сибирских говорах. По данным «Словаря русских народных говоров», в значении ‘приступ неистовства, необузданной ярости у скота из-за сильной жары и укусов оводов’ слово бзык (бзик) записано в пензенской, псковской, смоленской, астраханской, донской диалектных зонах, причем записано во многих случаях еще в XIX веке. Отражено оно и словарем В. И. Даля, который отмечал его как пензенское в значении ‘рев и беготня скота, коров, от овода и жара’ и приводил ряд глагольных образований от того же корня —
45 КА^УКОГОВЗИК?
бзырить, бзырять, бзыритъся ‘о рогатом скоте: рыскать в знойное и оводное летнее время, задрав хвост, и реветь; беситься» метаться’. Приводится здесь и синонимический ряд — зык, бызы, строка, дрок.
Связь звукоподражания, наименования слепней и реакции скота на жужжание и укусы этих насекомых хорошо демонстрирует запись одного из таких слов—бызз\—этнографом В. К. Магницким в Уржумском уезде Вятской губернии 1882 г.: «Таким звуком дети пугают летом лежащих коров, вызывая в них представление о присутствии надоедливых паутов (слепней); заслышав бызгание, коровы вскакивают и, задрав хвосты, мчатся, чем и доставляют удовольствие детям» (СРНГ 3,341). Не случайно поэтому и слово бзык, и многие его звукоподражательные синонимы обнаруживают своеобразный синкретизм значения. Так, южнорус. дзык обозначает и ‘мошкару, оводов, мух, от которых бесится летом скот’, и ‘время года, когда мошкара, оводы особенно сильно кусают скот’, и ‘волнение, буйство скота от оводов и жары’.
Учитывая такой синкретизм, можно понять смысловую логику соединения слова бзик (бзык) с глаголами или с предлогом с. Сочетания бзык нашел (напал) первоначально в народной речи имели конкретное значение, характеризуя слепней, кусающих скот и доводящих их своими укусами до бешенства. Такое употребление и отразил, как мы видели, в «Тихом Доне» М. А. Шолохов, именно так различные варианты этого выражения используются в современной диалектной речи разных районов:
«Напал бзык, говорили, на коров, от жару они бесются и пауты их обле-пют» (новосиб.); «На телят и коров нападает ззык» (ворон.); «Джудра (овод. — В. М. ) напала. Корова на месте не стоит, вся изджудри-лась» (урал.); «Зык идёт в май месицы, скатина зыкаить, казяфка шпигущая кусаить иё, ана хвост задираить и пашла дамой, нйхто ни удержыть, хоть и вирхом диржы. Бяжить ф халадок, ф станицу» (дон.); «Сянни нъ кароу бзик напау, дужа ванни их кусали» (смол.).
Образ обезумевшего от слепней животного столь ярок, что он не мог не стать в народной речи метафорой, характеризующей и человека: В некоторых говорах эти два употребления бытуют одновременно. Так, даже в пределах одной деревни бзык нашел (напал) употребляется по отношению и к человеку, который отказался от кого-либо, чего-либо, рассердившись, и к животным, которые убегают, спасаясь от насекомых (Андреева 1978,42). Ср. также сиб. нашёл бзык на кого ‘беспричинно рассердился’ или ворон, зук находит ‘о состоянии беспокойства’:
££ КАКОЙ У кого мим?
«От мужик, твою мать, опять нашёл на него бзык, лается и лается, опохмелиться надо» (ФСРГС, 12); «На рибёнка зук находя, кричить што есть магуты» (ВФ VI, 273).
Подобную семантическую двойственность можно отметить и для белорусских оборотов бзык (зык) напау6о неожиданно рассердившемся, заупрямившемся человеке’, зафиксированных еще в XIX в. Они сохраняют связь слова зык (бзык) с беспокойным состоянием скотины от укусов слепней, о чем свидетельствует пословица Корову бьють за зык, а бабу за язык.
Переключению сферы употребления оборота бзик нашёл из описания поведения животного в экспрессивную оценку поведения человека способствовала весьма активная для восточнославянских языков фразеологическая модель, в которой существительное имеет абстрактно-психологическое значение: блажь нашла, дурь нашла на кого ‘кто-л. стал вести себя странно, с причудами’, ср. — у рал. блазнь нашла на кого ‘кому-л. что-то привиделось, померещилось’, латв. глум нашел на кого ‘кто-л. стал сумасбродным, чудаковатым’; влад. голмяно нашло на кого ‘кто-л. впал в тяжкое душевное состояние, со-провождающееся приступами гнева, скорби, безумия’; диал. диконь-кое нашло на кого	стал умопомешанным, пси-
хически ненормальным’; свердл. дур нашел на кого ‘кто-л. начал сумасбродствовать’, мана находит на кого ‘кому-л. что-то видится, мерещится’, столбняк нашёл на кого ‘кто-л. остановился в недоумении’; бел. шал нападает на кого ‘кто-л. становится очень раздражительным’ и т. д. Ср. широко известное в речи на него находит, представляющее «сгу-щенный» вариант таких оборотов.
Все эти народные выражения, как видим, относятся исключительно к человеку. В эту модель вливались поэтому различные существительные, первоначально не имевшие абстрактно-психологического значения, но относящиеся к сфере духовной жизни человека. Историю одного из таких выражений—стих нашел ‘кто-л. поддался какому-нибудь настроению’—детально описал В. В. Виноградов, показавший, что, несмотря на заимствованный характер слова стих (греч. stichos ‘стихотворение’), вся семантическая структура выражения и данного слова «овеяна народным духом, народным миропониманием» (Виноградов 1971,164). Стих в народном употреблении стал обозначать ‘заговор’, особенно такой, с помощью которого на человека насылается порча. Народный оборот бзык нашел, несмотря на кажущуюся семантическую удаленность его стержневого слова от стих ‘заговор’, сходится теперь с выражением стих нашел по
47 МАК0йу кого бзик?
переносному значению. Любопытно, что слово, этимологически близкое к бзык,—озык в народной речи имеет также значение ‘сглаз, порча’ или вообще ‘болезнь с наговору злого знахаря’, по характеристике В. И. Даля, который приводит и сочетания с этим словом — с озыку сталось, озык наслан.
Как видим, прозаическая, на первый взгляд, метафора, связанная с укусами оводов, неожиданно обнаруживает связь с суеверными представлениями о порче и сглазе.
Еще более глубоким оказывается мифологический подтекст оборота с бзыком. Чтобы этот подтекст обнаружить, нужно сопоставить русское выражение с аналогичными оборотами других языков.
О том, что оборот с бзыком устойчивое, а не свободное словосочетание, свидетельствует прежде всего его стабильная фиксация в разных народных говорах: «Манька—деука с бзикъм у нас, любой номир выкинить» (смол.); «Ана з децтва з бзыкам» (дон.) и т. д. Ср. также бел. быць с бзыком ‘иметь причуды, странности в поведении’. С бзыком буквально соотносится с уже упоминавшимся польским mabzika.
На первый взгляд, переносное значение русского, белорусского и польского оборотов вытекает из переносного значения слова бзик (bzik)—‘причуда, странность’. Так, как мы видели, и расшифровывают этот оборот авторы словарей: у него бзик — ‘у него причуды, странности’. Языковые факты, однако, заставляют усомниться в такой расшифровке.
В «Смоленском областном словаре» В. Н. Добровольский к слову бзик ‘странность, недочет в умственных способностях’ приводит любопытный вариант нашего выражения—у яго в голове здоровый бзик сядитъ. Он мог бы показаться окказиональным, если бы не польский оборот ma bzika w glowie (букв, ‘у него бзик в голове’), который фиксируется с 1861 г. многими источниками. Другие варианты этого выражения—ma malenkiego bzika ‘у него маленький бзик’, та tQgiego bzika ‘у него здоровенный бзик’, та srogiego bzika ‘у него свирепый бзик’; Kazdy та swego bzika ‘У каждого — свой бзик’—заставляют еще больше усомниться в том, что bzik здесь— обозначение абстрактного психологического качества человека. Скорее всего, перед нами — конкретный, хотя для современного человека и довольно странный образ — «у него овод в голове», «он с оводом в голове».
С точки зрения индоевропейской мифологии, этот образ, однако, весьма логичен. По суеверным представлениям именно в слеп-
48 1011(011 у 1(0(10БЗМК?
ней, мух, жуков или других насекомых мог оборачиваться дьявол, проникая спящему человеку в нос, рот или ухо и тем самым делая его бесноватым.
В русском просторечии бытуют выражения с мухами в носу или с тараканами в носу, характеризующие чудаковатого, с причудами человека. Они соответствуют бел. з мухам! [у галаве] или мае Myxiу носе, пол. ma muchy w nosie (‘у него мухи в носе’), чеш. md v hlavd mouchy (‘у него в голове мухи’) — ‘у него причуды, странности’, болг. влязла му муха в главата (‘ему в голову влезла муха’) ‘его беспокоит какая-то навязчивая мысль’, с.-х. имати мухе у главы ‘быть придурковатым, чудаковатым, глуповатым’. В конечном счете, как показал в специальном очерке В. В. Виноградов, такие мифологические ассоциации привели к образованию русского фразеологизма под мухой, ибо состояния опьянения и сумасшествия, чудаковатости весьма близки друг другу.
Характерно, что обороты со словом муха имеют и другую структуру — типа бзик нашел (напал). Ср. какая его муха укусила, бел. шалёная муха укуала за вуха и кашуб, gzik go kqsil (‘его укусил овод’) и ma gzika (‘у него овод’) — ‘не все дома у кого-л.’. Это еще раз свидетельствует о тесной связи выражений бзик нашёл и с бзиком (в голове).
О. А. Терновская, подробно исследовавшая представления, связанные с моделью мухи в голове у всех славянских народов, верно подчеркивает, что обороты такого типа «метафоризируют максимально длинный рад разнообразных внутренних состояний и настроений человека. С их помощью говорят о глупости, сумасшествии, упрямстве, безрассудстве, легкомыслии, капризе, опьянении, гневе, коварстве, тайных замыслах, смелости, отваге, хитрости, уме, сообразительности, состоянии перед смертью, колдовском знании, поглощенности настроениями, связанными с навязчивыми, подстрекающими, тяжелыми, дурными, грустными и т. п. мыслями... Этот ряд можно представить себе как основывающийся на оппозиции глупости и ума в архаичном значении последнего понятия с акцентированием ее эмоционального аспекта. Причем понятие опьянения, на первый взгляд, позднее и вторичное, по существу, органически входит сюда как относящееся к средству эмоционального возбуждения (водка — кровь сатанина)» (Терновская 1984, 122).
Фразеологические следы подобных суеверных представлений остались во многих языках. Вот лишь несколько наугад выбранных выражений: бел. мае чмял! у носе (букв, ‘у него шмели в носу’)
КАКОЙ У КОГО БЗИКТ
‘пьяный’, мае фомфры у носе (‘у него мухи в носу’) ‘капризный’; укр. (харьк.) eid горшки гудутъ джмел1вмакипр1 (голов!) ‘о пьяном’; пол. ma gzika (b^ka, owady) w glowie (‘у него овод в голове’), та fqfry w nosie (‘у него мухи в носу’), та sierszenie w nosie (‘у него шмели в носе’); чеш. та v hlavd cvrcky (‘у него в голове сверчки’), та komary v hlave (‘у него комары в голове’); нем. Grillen im Kopf haben (‘иметь в голове сверчков, кузнечиков’), Raupen im Kopf haben (‘иметь в голове гусениц’), Motten im Kopf haben (‘иметь в голове молей’), Mucken haben [im Kopf] (‘иметь [в голове] комаров’); фр. avoire l’araign£e [dans la tete] (‘иметь паука [в голове]’); англ, to have a bee in one’s bonnet (‘иметь пчелу в шляпке’) и т. п. Показательно при этом, что многие энтомологические наименования—подобно рус. бзик—в соответствующих языках отрываются от фразеологизмов и употребляются в самостоятельном значении ‘странность, чудаковатость, капризность’. Таковы, например, немецкие слова Grille ‘кузнечик, сверчок’ и ‘причуды, каприз’, Миске ‘комар’ и Миске ‘каприз, причуда, норов’, Motte ‘моль’ и ‘причуды, каприз’ и т. п. Все эти обороты и произведенные от них слова имеют значения, сводимые к характеристике странного, чудаковатого и капризного человека— такого, на которого «находит».
Такие обороты могут быть легко поняты нами благодаря близости мифологических ассоциаций русских «бзыков» или «мух» с немецкими «сверчками», «комарами» или «молями». Во всяком случае догадаться, что человек, у которого «сверчки в голове» или «комары в голове», — не совсем «того», можно. Иное дело, если структура выражения с тем же образом иная. Тогда приходится специально комментировать его. Так сделал, например, западногерманский публицист Фридрих Хитцер, опубликовавший 18 января 1985 г. в «Правде» свою острую политическую статью «А как с уроками прошлого?». Он начинает ее с комментария переведенного им дословно немецкого оборота j-m die Wiirmer aus der Nase ziehen ‘выковыривать у кого-либо из носа червей’:
«Старые обороты речи порой бывают тяжелы и грубы, как, к примеру, немецкое выражение “выковыривать из носа червей”. Но это — дословный перевод. На самом же деле оно означает: выпытывать у кого-нибудь тайну, вынуждать к признанию. В позднем средневековье многие люди верили, что причиной человеческого безумия являются черные демоны, которые, приняв образ червей, поселяются в теле несчастного. Знахари зарабатывали на этом суеверии. На городских и деревенских ярмарках они делали вид, что лечат больного, будто бы вытаскивают через нос червей, сидящих у него в мозгу. Трудно сказать, каким образом, с помощью каких фокусов
50 МАКОЙ у |(0ГО цниу
им удавалось дурачить зрителей. Но шарлатаны не жалели усилий. Ведь деньги им платили вперед.
Я вспоминаю о них всякий раз, когда слышу, как определенные политические деятели и военные из НАТО повторяют вот уже год на всех митингах и собраниях одно и то же: “Вы только не мешайте нам! Когда у нас будет достаточно “Першингов-2” и крылатых ракет, мы запросто выковырнем у русских червей из носа — добьемся от них всего, чего нам надо”. К сожалению, этот “фокус” не так уж безобиден для людей, как “врачевание” средневековой поры».
Как видим, несмотря на причудливость образа этого немецкого выражения, оно связано с теми же мифологическими ассоциациями, что и русский оборот бзык нашел.
В формировании современного значения слова бзик ‘странности, причуды’, таким образом, сыграли большую роль фразеологические сочетания, от него образованные. С одной стороны, это значение формировалось в сочетании бзик нашел (напал), первоначально характеризовавшем обезумевшего от укусов овода животного, а потом —рассерженного, выведенного из себя человека.С другой стороны, оно отразило ассоциации, рожденные оборотом с бзиком в голове, восходящие к древним суеверным представлениям о причинах сумасшествия и странного поведения. Так конкретно-вещественные наблюдения над окружающими явлениями и их мифологическое переосмысление слились в единый семантически узел.
Нем. j-m die Wurmer aus der Nase ziehen и рус. с бзиком — выражения, сомкнутые единой мифологической цепочкой. Их мифологическая подоплека сейчас уже не ощущается ни немцами, ни русскими. Не случайно немецкие слова Grille (букв, ‘кузнечик’), Миске (ср. Миске ‘комар’), Motte (‘моль’) сейчас означают ‘каприз, причуда’ — точно так же, как и русское слово бзик. В словарях их часто отражают как омонимы, подчеркивая тем самым непроходимую пропасть между их «этимологическим» прошлым и «психопатологическим» настоящим. Порвав со своим исходным мифологическим образом, выражение с бзиком—как и его многочисленные разноплеменные собратья—продолжает сохранять, однако, в своем значении некую таинственную «чудь», накладывающую свой отпечаток на его современное употребление.
Что подносят на блюдечке с голубой каемочкой?
— Ах, если бы только найти индивида! Я уж так устрою, что он свои деньги мне сом принесет, но блюдечке с голубой каемочкой.
— Это очень хорошо. — Балаганов доверчиво усмехнулся. — Пятьсот тысяч на блюдечке с голубой каемочкой...
И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок
У многих из нас выражение о блюд ечке с голубой каемочкой неразрывно связано с «Золотым теленком» И. Ильфа и Е. Петрова. Фразу о блюдечке, вынесенную в эпиграф, Остап Бендер произносит почти в самом начале романа. Образ заманчивого блюдечка становится одним из главных символов книги, ассоциируясь с искомым
золотым тельцом—содержимым этого блюдечка. И на последних страницах романа он, естественно, появляется. Характерно, что розовая, бодрая тональность, оптимистический акцент, с которым произносил фразу Остап Бендер в начале, сменяется равнодушной интонацией. Это и понятно: после многотрудных и суетных поисков миллионов Корейко, после пережитых трагедий и разочарований этот яркий символ потерял свою каемочную голубизну, стерся. Даже голубая каемочка преврати
лась от этого просто в каемку:
«...Ои перестал есть, запрятал деньги в карманы и уже ие вынимал оттуда рук.
—Неужели тарелочка?—спрашивал он восхищенно.
—Да, да, тарелочка,—ответил Остап равнодушно.—С голубой каемкой. Подзащитный принес в зубах. Долго махал хвостом, прежде чем я согласился взять. Теперь я командую парадом. Чувствую себя отлично».
И две последние фразы Бендера уже потеряли былую бравурность. Здесь они скорее—шаблонное самоуспокоение, отторжение от себя дурных предчувствий, которые, как известно, не замедлили исполниться.
Популярность романа несомненно обусловила восприятие оборота поднести на блюдечке с голубой каемочкой как остроумной авторской выдумки авторов «Золотого теленка». В какой-то мере так оно и есть. В этом смысле правы составители «Опыта этимологического словаря русской фразеологии», ставящие этому обороту диагноз: «из романа И. Ильфа и Е. Петрова “Двенадцать стульев”».
52	410 ГТОДНОаГГ M ЫЮДЕЧКЕ С ГОЛУБОЙ КАЕМОЧКОЙ?
Правы, правда, наполовину, ибо, как мы видели, впервые это выражение употреблено в «Золотом теленке», а не в «Двенадцати стульях», но связь оборота с именами популярных советских сатириков несомненна.
Не случайно почти во всех его употреблениях сохраняется шутливо-иронический колорит, характерный и для ильфо-петровского контекста: «Нужны лаборантки... Рожу я тебе их, что ли?.. Все хотят, чтобы на блюдечке с каемочкой преподнесли» (Н. Амосов. Мысли и сердце); «С ними было отменно просто разговаривать. Иногда ломаешь голову, пытаясь понять поступок человека, а тут вся недлинная жизнь открыто лежала на блюдечке с голубой каемочкой и девизом по ободку: “Главное, не напрягаться!” Средне учились в школе, потом без усердия в техникуме. Они плыли по течению жизни, и легкая зыбь баюкала их» (Б. Коновалов. Диплом — в архив?—Комсом. правда, 1984,22 авг.). Явно «намекает» на крылатую фразу И. Ильфа и Е. Петрова и название публикации «НЛО на тарелочке с голубой каемочкой» (Комсом. правда, 1989,30 июня).
Как усечение этого выражения воспринимается оборот поднес-ти (подавать, получать, принести и т. п.) на блюдечке ‘без затрат труда, усилий, в готовом виде’. Он регистрируется в основном в языке публицистов или писателей, пишущих на злобу дня: «”Я хотел бы жить в обществе, где не будет людей злобных, несправедливых, нечестных...” — Костя думает, что такое общество поднесут на блюдечке...» (И. Шамякин. Сердце на ладони); «Выходит, раз здесь не успели понастроить для всех дома с ваннами, то и жизнь должна замереть, остановиться до лучших времен? И кто тогда, по разумению крестьянской дочери Ирины Захаровой, окончившей к тому же аграрный вуз, — кто должен приготовить и принести на блюдечке все житейские блага таким, как она, молодым, едва вступившим на трудовую дорогу специалистам сельского хозяйства?» (Правда, 1980, 14 мая); «Одинаковая материально-техническая база, забота о труде и быте, поощрительные стимулы. Но порой за этими требованиями скрываются иждивенческие настроения, стремление получить все на блюдечке» (Правда, 1973, 20 мая); «Но то обилие информации, которое ежедневно подается на блюдечке едва ли не в постель, трудно переварить» (Д. Жуков. Самое колыбельное. — Наш современник, 1974, №4).
Во всех приведенных контекстах так или иначе акцентируется исходный образ. Есть попытки еще более индивидуализировать употребление оборота: у Б. Слуцкого («Осеннее Болдино») на блюдечке
53 «ПО ПОДНОСЯТ НА БЛЮДЕЧКЕ С ГОЛУБОЙ КАЕМОЧКОЙ?
«подаются» бытовые и вместе с тем высокопоэтичные символы пушкинского Болдино:
Но прежде построим Болднно — дома его, небеса его.
Дожди его, трудодни его на блюдечке разве поданы? Язык доведет до Киева, но только труды до Болдино.
Иногда же новый семантический поворот нашего выражения задан заменой глагола, который отрывает исходный образ от «пищевой» основы: «...Дело наше служебное, — отрезал он. — Отчитываться вроде бы не обязаны. Вот к прокурору зайдите, он вам поможет, на блюдечке скажет» (Э. Ставский. Камыши). Это скажет на блюдечке уже не значит ‘преподнесет в готовом виде’, но, пожалуй, — ‘очень четко, ясно, вразумительно объяснит’.
Оборот поднести на блюдечке квалифицируется нашими лексикографами как неологизм (НСЗ-84,100). Но мы уже видели, что по семантико-стилистическому диапазону он тесно связан с оборотом, употребленном еще в 20-х годах авторами «Золотого теленка». В какой же зависимости находятся эти выражения?
Пожалуй, следует признать, что И, Ильф и Е. Петров лишь обогатили, индивидуализировали существовавшее прежде выражение поднести на блюдечке, расцветив его каемочкой цвета мечты и надежды на приобретение миллионов Корейко. Таково мнение некоторых лингвистов (Мелерович 1978, 37-38), и мнение это легко подтвердить реальными языковыми фактами.
Ведь в русском литературном языке давно, еще до уменьшительной, употреблялась и неуменьшительная форма этого выражения— поднести на блюде:
«— Батманов действует так, будто мы уже преподнесли новый проект на блюде и нам все видно до дна,—с некоторым беспокойством заметил Ковшов» (В. Джаев. Далеко от Москвы); «Вы о катере мечтали и думали, что вам катер на блюде поднесут» (Л. Соболев. Зеленый луг); «Ему только и нужно было, конечно, получить зацепку в духе той, которую поднес на блюде Капустин» (В. И. Ленин. Заказная полицейско-патриотическая демонстрация).
О первичности именно этой формы нашего выражения свидетельствует ее широкая известность во многих языках: болг. поднасям на тепсия, поднасям на блюдо: с.-х. dobiti (donijeti) kao па tanjiru (tanjuru); англ, hand somebody something on a plate; hand (present) something on a silver platter (букв, ‘поднести что-л. на блюде, серебряном подносе’); нем. einem etwas auf dem Prasentierteller bringen (‘поднести кому-л.
5ЧТО ПОДНОСЯТ НА БЛЮДЕЧКЕ С ГОЛУБОЙ КАЕМОЧКОЙ?
что-л. на подносе') и т. п. И переносное, и прямое их значения аналогичны семантике русского оборота поднести на блюде. В таких случаях следует признать, что перед нами—фразеологический интернационализм, ибо точно констатировать, из какого языка в какой распространилось выражение, трудно.
Каков же исходный образ этого выражения?
Пожалуй, одна из самых причудливых и даже жутких («хоррор-ных») этимологий Н. М. Шанского, В. И. Зимина и А. В. Филиппова, высказана именно в попытке на этот вопрос ответить. Признавая, с одной стороны, собственно русский характер оборота на блюдечке с голубой каемочкой в связи с его отнесением к роману И. Ильфа и Е. Петрова, эти авторы одновременно констатируют: «Восходит к тексту Евангелия о том, как Саломея требовала поднести ей на серебряном блюде голову Иоанна Крестителя» (КЭФ, 1979, № 5, 84; Опыт, 83).
Не правда ли—от одного представления этой библейской картины дрожь охватывает?
Библейская легенда о непосредственном предшественнике Иисуса Христа Иоанне Крестителе, или Предтече, действительно, сообщает и о том, как падчерица правителя Галилеи Саломея, угодившая отчиму на пиру по случаю его дня рождения, просит в награду голову Иоанна. Палач, произведя «усекновение главы», подает ее Саломее на блюде, и та относит ее для глумления своей матери Иродиаде. Сюжет этот хорошо известен и отразился на многочисленных иконах, фресках, картинах, получил различные мифологические интерпретации и оброс деталями в разных европейских странах.
Можно ли, однако, притягивать этот сюжет к нашему шутливоироническому выражению? Как кажется—нельзя. Уже сама шутливо-ироническая тональность дисгармонирует с христианской трагичностью легенды об «усекновении главы» Иоанна Предтечи. К тому же и сам сюжет легенды вступает в смысловое противоречие с переносным значением оборота поднести на блюде: ведь фразеологизм предполагает поднесение чего-либо в готовом виде, получение чего-либо без всякого труда, без лишних усилий, Блюдо же с усеченной главой Иоанна Крестителя досталось Саломее абсолютно не так. Правитель Галилеи Ирод Антипа не сразу решился отдать приказ о казни праведника, который выступал с гневными обличениями против него, Ирода, нарушившего древние иудейские обычаи и женившегося при жизни своего брата на его жене Иродиаде. Он боялся популярности Иоанна и потому удовольствовался сначала лишь заточением его в темницу. Чтобы заставить Ирода отдать такой приказ, его падчерице пришлось исполнить на пиру столь зажигательную
55 ЧТО ПОДНОСЯТ НА БЛЮДЕЧКЕ С ГОЛУБОЙ КАЕМОЧКОЙ?
пляску, что отчим пообещал исполнить любую ее просьбу. Как видим, блюдо с головой Иоанна Предтечи—это отнюдь не блюдечко с голубой каемочкой, на котором желаемое появляется само собой.
Вот почему образ этого выражения следует искать в ином, гораздо более прозаическом и гуманном древнем обычае, с которым обычно связывают соответствующие немецкие, английские и другие выражения историки европейской фразеологии (Rohrich 1977, 744). В основе фразеологизма—ритуальная символика серебряного или золотого блюда, на котором гостям подносили самые лакомые яства. Подношением на блюде подчеркивалось особое уважение (ср. шутливые пословицы Тот же блин, да на блюде или За спесивым кумом не находишься с блюдом). При осаде городов в средневековой Европе на блюде выносили городские ключи победителю: не случайно Наполеон ждал — правда, напрасно, — что ему вынесут ключи от ворот Кремля именно на традиционном золотом блюде.
Как уже сказано, это выражение интернационально и, видимо, распространялось в разных языках параллельно с популярностью «угощательной» символики серебряного и золотого блюда. На русской почве этот оборот развивался в направлении словообразовательного обогащения: из первоначального поднести на блюде (отраженного и в приводимых выше иллюстрациях) более употребительным постепенно оказалось выраженйе поднести на блюдечке или — с модификацией — на тарелочке, которое обладало большей экспрессивностью. Уточнения — с голубой или золотой каемочкой —еще более усиливают эту экспрессивность. Такое развитие во многом обусловлено и собственно русской традицией: в наших народных сказках именно на золотом или серебряном блюде, блюдечке герою подносят серебро или золото, драгоценные камни, золотые яблочки или золотые яички и даже — целые города, поля, леса й моря. Ср. также сибирскую пословицу Счастье — не пирожок, на тарелочке не поднесут, которую старые люди употребляют как напутствие молодоженам, или поговорку в русских говорах Мордовии как яблочко на блюдечке кататься ‘жить легко и беззаботно’.
В истории оборота о блюдечке с голубой каемочкой, таким образом, интернациональный символ, восходящий к гостевому и военному этикету средневековой Европы, слился с исконно русскими фольклорными представлениями. Именно из них И. Ильф и Е. Петров создали яркий и запоминающийся, а потому и кажущийся новым, их собственным, оборот, характеризующий чьи-либо необоснованные чаяния или требования.
На каких бобах нас оставляют?
Да разве ты не знаешь, что такое
«оставить на бобах»? Ничего не дать Машеньке, — вот и вся недолга, Н. С. Лесков. Обойденные
Как видам, для героя Н. Лескова вопрос о смысле выражения оставить на бобах затруднения не составляет. Без всяких сомнений отвечают на него и историки и популяризаторы русского языка. Обычно его соотносите оборотами
бобы разводить и гадать на бобах, а тем самым — и с гаданием
«на бобах». Суть такого гадания -— в бросании бобов на особые таблички с надписями. Если боб падал на слово «счастье», значит
дела того, кому гадали, будут благополучны, если же падение приходилось на надпись «смерть» — надо было готовиться к самому плохому концу. Соотнося выражение оставить на бобах с явно «гадательными» оборотами бобы разводить и гадать на бобах, Э. А. Вартаньян, однако, оговаривает, что оно, «вероятно, связано уже с какой-то старинной азартной игрой, в которой бобы играли роль косточек» (Вартаньян 1960,31).
Характерно, что при таком толковании интерпретаторы исходят из обобщенного значения фразеологизма как характеристики «неудачника». Действительно, он и означает ‘оставлять или оставаться без чего-л., на что очень надеялся или рассчитывал’ и в этом отношении семантически смыкается с фразеологизмами оставлять {оставаться) с носом, оставаться при пиковом интересе, оставаться ни с чем. Эти синонимы чаще всего характеризуют не просто оставление кого-либо без чего-либо, а лишение кого-либо чего-
либо посредством обмана, надувательства, одурачивания.
В употреблении нашего оборота о бобах есть, действительно, и такой «обманный» оттенок:
«А вот Дубрава и Жаркий прошли... Остался я на бобах. Меня здесь на пристанях хозяйством ворочать назначили» (Н. Островский. Как закалялась сталь); «Попытаюсь оставить Карпена и Кибирева на бобах — переманить большую часть дружинников к нам» (К. Седых. Даурия); «Лесниковой дочке счастье в руки шло, а Катюшка, самая пышная из всех низинковских девок, осталась “на бобах”. Красноармеец пошел проводить Ксену» (А. Караваева. Лесозавод).
57 НА НАС оетАМЯЮТ?
Большинство употреблений, однако, имеют иной акцент, чем оборот оставить {остаться) с носом. Чаще всего наше выражение подчеркивает чисто материальные потери, понесенные кем-либо. Речь идет о лишении чего-то самого необходимого, жизненно важного:
«Спасибо за письмо и подарки. Но если ты будешь столько слать, то сама останешься на бобах» (В. Маяковский. Письмо Л. Ю. Брнк 17 октября 1921); «По его словам, в Москву он приехал из Ярославля с матерью; мать умерла, и он остался на бобах» (А. Чехов. Письмо Л. Н. Трефолеву 14 апреля 1888); «Теперь она на бобах и осталась... пришла и просит, чтоб ей дали место кастелянши» (А. Писемский. В водовороте); «Остальное было разобрано Агашковым, Кривополовым, Куном и прочей прожорливой и добычливой братией... Фле-гонт Флегонтович остался на бобах» (Д. Мамнн-Сибнряк. Золотая ночь).
Для понимания исходного смысла нашего выражения также очень важны его варианты, которые подчеркивают именно материальный, «продовольственный» план—сидеть на бобах, сесть на бобы, сесть на бобах:
«Все имевшееся у меня я ухлопал на семью и теперь сижу на бобах» (А. Чехов. Письмо Д. Т. Савельеву 4 сентября 1884); «Перед самою почти смертью подбилась к старухе, да уговорила ее, обойдя меня, отдать (все имущество) одной младшей, Машет, а мы и сидим теперь на бобах» (А. Писемский. Сергей Петрович Хозаров н Мари Сту* пицына); «С весны так строили дело, чтобы не сесть на бобы зимой. Потому и совещания свои называли “зимними”, — больше не думали о зиме» (Д. Фурманов. Мятеж).
Такие контексты, как видим, мало дают ассоциаций для стыковки нашего выражения с обычаями гаданий на бобах или с Какой-то малоизвестной даже интерпретатору старинной азартной игрой в бобы-косточки. Наоборот, они позволяют судить, скорее, о конкретно-вещественном, «продовольственном» содержании образа этого оборота. Не случайно поэтому и в классической литературе, и в современной публицистике этот конкретно-вещественный образ иногда нарочито налагается на переносное значение, оживляется писателями и журналистами. Так, в романе Ф. М. Достоевского «Идиот» переносное сесть на бобах искусно скрещивается с конкретным сочетанием сидеть с бобами, что еще больше подчеркивает характеристику крайней бедности, «закодированную» в этом выражении: «“Ну, куда мы теперь потащимся... Денег у нас нет... вот и сели теперь на бобах, среди улицы... ” — “Приятнее сидеть с бобами, чем на бобах”, — пробормотал генерал».
5g НА КАКИХ БОБАХ НАС ОСТАМЯ ЮТ?
Аналогично использование этого выражения в колонке комментатора «Правды» (1986, 3 апр.). Журналист Владислав Дробков так и называет свою заметку — «На бобах...». В ней рассказывается об экономических распрях между США и их западноевропейскими партнерами из-за введения дополнительных ограничений на ввоз сельскохозяйственной продукции в США странами ЕЭС. Такие ограничения резко сократили вывоз соевых бобов, кукурузы, сорго и других продуктов в Испанию и Португалию и привлекли конкурентов США к экспорту таких продуктов. Критикуя грубые попытки США навязать свой диктат в сфере сельскохозяйственной торговли, корреспондент заключает:
«В Соединенных Штатах, похоже, готовы взять на себя роль не только “мирового жандарма”, но и вообще верховного судьи по любым вопросам, будь то соблюдение “прав человека”, обеспечение “свободы мореплавания” или торговля соевыми бобами.
Однако неумеренные претензии Вашингтона вступают во все более ощутимое противоречие даже с интересами его ближайших партнеров. И в такой ситуации Вашингтон может остаться, как говорится, “на бобах”».
Такие устойчивые привязки нашего выражения к бобам как продуктам питания во многом идут от народной традиции, где оно употребляется именно в ситуациях, характеризующих материальную нужду, бедность и голод. Характерны, например, фразы, записанные в псковских деревнях: «Паслали денек, штобы перекупить, да астались на бабах»; «А вот бабушка тяпёрь и сиди на бабАх» (ПОС 2,53). О «продуктовом» образе свидетельствует и новгородское выражение раскусить бобину ‘познать много горя, трудностей в жизни’.
Первоначально, следовательно, выражение остаться на бобах имело конкретное значение—‘у кого-либо не осталось никакой другой пищи, кроме бобов’. По такой же модели в русском языке, между прочим, образованы и фразеологизмы остаться на хлебе и воде, остаться на одном хлебе, остаться на пище святого Антония. Ср. также обороты типа остаться в одной рубашке или остаться без штанов. В народной речи можно отыскать и фразеологические диалектизмы, родственные «бобовым»: арх. остаться на бубях и жить на бубях; волог., морд., перм., пенз. остаться налылах — ‘остаться без самого необходимого, без того, на что рассчитывал’, ‘остаться ни с чем’. Архангельские обороты, видимо, являются фонетическими вариантами выражения остаться на бобах (ср. арх. буб ‘предмет шарообразной формы’; диал. буба ‘ягода, горошина’; брян. буба ‘боб или горох’, бубка ‘зародыш и плод злаковых,
££ НА КАКИХ БОБАХ НМ ОСТАВЛЯЮТ?_
бахчевых и некоторых других культур’). Диалектизм же остаться на лылах можно объяснить на основе диал. лылы'‘нижняя часть лица, скулы’, ‘губы’—т. е. остаться с одними (пустыми) скулами. Такой же шутливый образ, между прочим, скрыт и обороте положить зубы на полку, которому в этой книге посвящен специальный очерк. Ср. также пск., твер. жить на лулах ‘ничего не иметь’ и на лулах сидеть ‘сидеть на мели, быть в затруднительном положении’. Как видим, и в этих случаях ассоциации диалектных синонимов к выражению остаться на бобах очень далеки от гаданий и весьма близки к прозаической пищевой тематике. Правда, и лылы, и лулы в соответствующих говорах имеют кроме значения ‘скулы’, ‘губы’ также и значение ‘болтовня, вздор, выдумки’: эти значения перекрещиваются и порождают дополнительный шутливо-иронический эффект.
Аргументом в пользу предложенного объяснения является и то, что оборот остаться на бобах в разных вариантах употребляется и в близкородственных украинском и белорусском языках. Причем укр. залишитися на бобах и cudimu на бобах менее употребительны, чем в русском, а бел. аставацца на бабах, астацца/паастацца на бабах — диалектное (мстиславские говоры Могилевской обл.) и в толковых словарях не фиксируется. Характерно при этом, что в речевых употреблениях эти выражения также очень привязаны к кругу пищевых представлений: «Да не взявся сивенький голубок та й зоста-вив на бобах наших горобчиюв» (П. Мирний. — Удовиченко 1984 II, 5); «Ныляцел!, як выраньё, усё рысхватал!, рысхваталь а ты, родная дычка, асталыся ны бабах» (Юрчанка 1972,47). Упоминание о голубе в украинском и о воронье в белорусском контексте весьма симптоматично: это семантический рефлекс «пищевого», а не «гадательного» значения в соответствующих оборотах.
И это неудивительно, поскольку такое употребление вытекает из переносной символики бобов как чего-то очень распространенного, легкодоступного, малоценного, как самого простого и дешевого продукта (ср. дешевле грибов и проще или дешевле пареной репы). Такая символика отразилась как в славянской, так и в неславянской фразеологии: чеш. nemit ani bobu (букв, ‘не иметь ни боба’) ‘абсолютно ничего не иметь’; нем. nicht die Bohne (‘ни боба’) ‘абсолютно ничего’, keine Bohne wert (‘не стоит и боба’) ‘абсолютно ничего не стоит’; с.-х. пе vrijediti ni piSljiva boba (‘не стоить и мизерного боба’) ‘не стоить и гроша медного’; англ, not have a bean (‘не иметь и боба’) ‘сидеть без гроша в кармане’; фр. rendre feve pour pois (‘отдать боб за горошину’)
6Q НА КАКИХ БОБАХ НМ ОСТАВЛЯЮТ?
‘дать немного в надежде получить больше’; итал. non valere (поп stimare) una fava (‘не стоить и боба’) ‘ничего не стоить’, ‘не ставить ни в грош’ и т. п. Та же символика малоценности, собственно говоря, отразилась и в знаменитом гоголевском сравнении как бобов на тарелке ‘о большом количестве народу’: «А в приемной (генерала. — В. М.) уж народу — как бобов на тарелке» (Мертвые души).
Такая символика, как видим, интернациональна. Оборот же остаться на бобах — исконно русский, сохраняющий национальную специфику. Об этом свидетельствует и его употребление в наших народных сказках, например, в сказке о Василисе Поповне — дочери попа Василия, выдававшей себя перед царем Бархатом за поповского сына Василия Васильевича. Хитроумная поповна сумела обмануть царя даже в бане, успев искупаться там прежде, чем тот разделся в предбаннике:
«Царь не мог и в бане ее захватить. Василиса Васильевна, вышед из бани, писала меж тем к царю писульку и велела слугам отдать ему, когда он сам выйдет из бани. А в этой писульке было написано: “Ах ты ворона, ворона, царь Бархат! Не умела ты, ворона, сокола в саду соймать! А я ведь не Василий Васильевич, а Василиса Васильевна”. Вот наш царь Бархат и остался на бобах: вишь, какая Василиса-то Васильевна была мудрая, да лепообразная!» (Афанасьев III, 35).
Показательно, что в одном из вариантов сказки последняя фраза звучит несколько иначе: «Вот наш царь Бархат и остался на бобах— на голубых щеках». Собиратель нашего фольклора А. Н. Афанасьев посчитал эту прибавку на голубых щеках, видимо, и липшей, и не совсем понятной читателю и потому при издании сказки снял ее. Но для нас эта прибавка (понятная уже из сопоставления с диалектным остаться на лылах ‘на скулах’) более чем ценна. Ведь голубые, т. е. истощенные, побледневшие до голубизны от голода щеки— еще одно народное свидетельство о «продуктовом», а не «гадательном» или «игровом», происхождении нашего оборота остаться на бобах. Бобы здесь — символ полуголодного существования, крайней бесхлебицы.
За что убили бобра?
Не вскроешь ты на козырь мысли, Проверка убить бобра пред-Как ни тасуй себе слова. 1 1 ставляет весьма редкий слу-Не такова твоя природа, чай «единства противоположно-Игрой ты не убьешь бобра. стей» в русской фразеологии.
П. А. Вяземский. Выдержка QHa имеет два значения, И ОНИ прямо противостоят друг другу. Первое, более распространенное, — ‘обмануться в расчетах, получив худшее вместо лучшего’. Второе — ‘приобрести что-либо ценное’ или ‘добиться чего-либо значительного’. И в том и в другом значении поговорка употреблялась в русской литературе, и оба они отражены словарями:
1. «— Эх, Потап Максимыч, Потап Максимыч, убил же ты бобра, любезный друг! На поверку-то парень дрянь выходит, как кажется» (П. И. Мельников-Печерский. В лесах). 2. «В министры попал почем? Понравился графу, что метко стреляет, бьет без промаху — ну и убил бобра. Бесконтрольно, можно сказать, всем царством владеет» (С. Н. Сергеев-Ценский. Сад); «А Лариса взяла под руку незнакомого человека, некрасивого. “Уж не за этого ли собирается, — подумал Геннадий, — убила бобра”» (В. Ф. Панова. Времена года).
Как видно из художественных текстов, оборот убить бобра в первом значении подчеркнуто-ироничен. Эта ирония, как предполагали В. И. Даль и известные историки русской фразеологии М. И. Михельсон и С. В. Максимов, во многом связана с анекдотом о калязинцах, которые якобы убили (по другим вариантам—купили) вместо бобра свинью. Некоторые языковеды, впрочем, сомневаются в связи этого выражения с некогда популярным анекдотом. «Не ясно, при чем тут свинья?—: пишет В. И. Чернышев.—Если это дикая свинья (кабан), то какая тут неудача! Я слыхал выражение убил бобра как ироническое, о незавидном приобретении, например, о женитьбе на заурядной девушке, принятой за необыкновенную» (Чернышев 19701,434).
Сомнения В. И. Чернышева оправданны тем более, что выражение убить бобра постоянно употребляется в составе древних русских пословиц, не имеющих никакого отношения ни к жителям города Калязина, ни к свинье, которую они якобы убили или купили. Эти пословицы столь же противопоставлены друг другу по смыслу, как и значения нашей поговорки: Не убить бобра—не видать добра и Убить бобра — не видать добра.
62 ЗА ЧТО УБИЛИ БОБЫ?
Первая из них кажется, на первый взгляд, гораздо более логичной и внутренне оправданной, чем вторая. Действительно, в бобровом промысле, который некогда был широко распространен на Руси, «не убить бобра», скорее, могло означать охотничью неудачу, так сказать, невыполнение плана. Причем, как известно, убить бобра — дело нелегкое, поскольку это животное весьма умное и осторожное: не случайно американские трапперы у Фенимора Купера охотились на бобров с помощью специально приготовленных для этой цели капканов.
Видимо, поэтому В. И. Даль, а следом за ним и такой глубокий знаток языка, как А. А. Потебня, считали исходным вариантом поговорки у бить бобра именно «насквозь отрицательную» пословицу Не убить бобра—не видать добра. А. А. Потебня так описывает историю выражения: «Мы говорим: “Вот убил бобра”. Эта поговорка и употребляется в ироническом смысле; она возникла из пословицы. Известно, что еще в XVII веке во всей России и Украине водились бобры и ловля их служила важным источником дохода; отсюда пословица “Не убить бобра, не видать добра”, т. е. его шкуры» (Потебня 1976,527). Толкование А. А. Потебни попытался подтвердить В. Т. Шкляров, в работе которого приведены ценные варианты пословицы из древних паремиологических сборников.
Несмотря на кажущуюся убедительность такого толкования, именно языковые особенности этой поговорки и соответствующих вариантов пословицы оставляют все же место для сомнений в ее достоверности. Прежде всего, непонятно, почему исконно отрицательная (по мнению А. А. Потебни) первая часть Не убить бобра... утратила отрицательную частицу. В. И. Даль в своем словаре объясняет эту утрату просто — пословица «переиначена», т. е. искажена. Однако странно, что искажению подверглась форма, от которой полностью зависит смысл всей пословицы. Во-вторых, при таком толковании остается неясным иронический характер поговорки: ъе&ъубить бобра тогда означает охотничье везенье, приобретение чего-либо ценного—именно такой смысл сохраняет второе, неироническое значение оборота.
Наконец, существенны все другие варианты пословицы, которые издревле фиксируются русскими собраниями народной мудрости. И характерно, что почти все они в первой части пословицы не содержат отрицания: Убить бобра — немного добра; Убить бобра — не видать добра; Ударить в бобра, не видать добра; Убил бобра, а не нашел добра. Справедливости ради необходимо назвать и те
63 ЗА ЧП) УБИЛИ БОБРА?
древнерусские пословицы, которые убийство бобра оценивают, в отличие от названных выше, положительно: 3 дуракомъ не убить бобра; Как будешь добръ, так будешь и бобръ; Хто добръ, тому и бобръ, а хто не добръ, тому и выдры не будет. Вместе с тем легко увидеть, что все они имеют иную структуру и смысл, чем варианты пословицы Убить бобра — не видать добра.
Для предположения об исконности именно этого варианта пословицы небезынтересна и фиксация оборота убить бобра в древнерусской тайнописи. Он употреблен в одной зашифрованной записке (по-видимому, зловредной анонимке) к некоему Ивану Федоровичу (XVII или XVIII в.): «Иван Федорович ты не омани жена твоя не обьманъ впред от тобя чает домав и хочеть мима тобя убить бобра...» (подробнее см.: Панкратова 1974, 128—129). Здесь, несмотря на фрагментарность контекста, ясно, что оборот убить бобра употреблен иносказательно, хотя и в другом значении, чем он используется сейчас, — видимо, ‘завлечь любовника’. Возможно, это своего рода каламбур-издевка, основанный на двуплановом понимании известной уже в то время поговорки.
Понятно, что поговорка об «убиенном бобре» не возникла на пустом месте. Уже само ее варьирование в разных славянских языках свидетельствует о том, что в ее основе лежит более общая фразеологическая модель «убить (поймать и под.) + животное = совершить неудачное действие», известная примерно в той же языковой зоне, что и поговорка о бобре. Таковы, иапример, шутливо-иронические выражения: рус. (енисейск.) глухаря добыть ‘упасть с коня’; укр. диал. лиса зловити, лисицю тймати ‘опалить полу одежды3; укр. вовка вбити ‘упасть на землю, споткнуться’; кулика вбиты ‘споткнуться’, шпака вбити ‘неудачно прицелиться’; бел. nica (тсу, л1сщу) злав1у (спаймау) ‘опалил полу одежды’; пол. йараё zajqca ‘упасть’, ziowic wydrQ ‘упасть в воду’, niedzwiedzia zabic ‘упасть на льду’; словацк. raka zdrapil ‘сам себе сделал плохо’, chytil косйга ‘сделал что-л. неудачно’; чеш. chytil vydru ‘упал в вод/, chytil zajice ‘упал’ и т. п.
Нетрудно, однако, увидеть, что, несмотря на общий иронический тонус и значение неудачности совершенного кем-либо, эти поговорки весьма сильно отличаются от семантического рисунка выражения убить бобра. И отличие это обусловлено тем, что, возникнув как один из вариантов этой славянской фразеологической модели, поговорка о бобре прошла образную «обкатку» в составе пословицы Убить бобра — не видать добра.
цчтоуьнлиюБмг
Особое значение для аргументации такой линии семантического развития нашей поговорки имеет факт, что именно эта ее форма представлена и в других славянских языках. Так, в польском она звучит как Jak zabijesz bobra, nie b^dziesz mial dobra (букв. ‘Если убьешь бобра, у тебя не будет добра’). Примерно тот же предостерегающий смысл таит в себе и белорусская пословица Бабер да-бёр, только каб сваей скуры (шкуры. — В. М.) за яго ни атдау.
Выходит, и русскую пословицу Убить бобра — не видать доб-ра можно понимать как некое предостережение типа нравоучительного Пить до дна — не видать добра!
Действительно, такое предостережение было в старину по-своему оправданным. У восточных и западных славян существовало поверье, что убить бобра—это дурное предзнаменование. В белорусском Полесье, например, никто из семьи человека, убившего бобра, не имел права строить дом поблизости места, где это произошло. Не случайно и сравнение «плачет как бобр», известное белорусам, полякам и словакам, связывается именно с представлением об обиде, которую люди творят бобрам.
Характерно, что устный запрет, выраженный в пословице Убить бобра—не видать добра, был своего рода «законом об охране природы». Не случайно, быть может, при интенсивном истреблении бобров с XVII по XIX в. в России и на Украине они лучше всего сохранились именно в белорусских и пинских болотах—там, где продолжало жить пословичное табу на убийство бобров.
В дальнейшем, когда это табу было снято, а исходный пословичный прототип поговорки забылся, она стала употребляться в ином, искаженном значении—‘приобрести что-либо ценное, значительное’. Так создалась антонимия в пределах одного выражения.
На боковую: на какую
Старик допивает последнюю чашку и начинает чувствовать, что глаза у него тяжелеют. Пора и на боковую.
М. Е. Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина
Прилагательное боковая в этом выражении давно уже стало существительным, т. е. субстантивировалось — вроде слов столовая, пельменная, парикмахерская. Не случайно уже В. И. Даль в сво
ем словаре особо выделял это слово, отмечая, что оно «более употребляется с предлогом на». Тем самым подчеркивалась его тесная привязка к этому предлогу, связанная со смысловой специализацией. В. И. Даль приводит и «типовые» констексты оборота: Пообедав, да на боковую. На боковой-то тебе ладно. Характерно, что и в диалектных записях нашего времени сохраняются две основные ситуативные линии употребления фразеологизма на боковую: либо просто подчеркивается, что уже время, пора ложиться спать, либо—что спать пора после очень сытной пищи, которая «смаривает»: «Завалиться что ль на боковую? Мертвая жара и спать хо-чецца; Уелись, а теперь на боковую» (пск. — ПОС 2, 81); «Вечером грыбов с квасом науркаются (т. е. наедятся досыта.—В. М.) да и на боковую» (влад. — СРНГ 20,249).
Именно в таких ситуациях употребляется наше выражение и в литературном языке, сохраняя тенденцию народно-речевого употребления:
«Эхма! Уж укачало тебя! На боковую просишься!» (М. Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы);«— Однако того...—сказал купец, выгибая спину и заводя руки за затылок.—Не пора лн на боковую» (Н. Успенский. Старуха); «Дядя зевнул и вынул часы. — Ого! уж скоро одиннадцать!.. Пора и на боковую» (В. Вересаев. Без дороги); «Ну-с, — вздохнул он, — поели, наливки попили, а теперь на боковую» (А. Чехов. Жена); «Володька допил остатки вина, закусил капустой и отправился в палатку на боковую» (С. Крутилин. Липяги); «Давайте-ка на боковую. Утром разберемся, что к чему присоединяется» (Г. Троепольский. В камышах).
Для подавляющего большинства субстантивированных существительных легко реконструировать то существительное, которое они прежде определяли, будучи еще прилагательными. Так, горничная происходит из сочетания горничная девушка ‘девушка, убирающая горницу’, столовая—столовая комната, кладовая — кладовая комната, парикмахерская—парикмахерская мастерская, первоначаль
66 ** ьо*овую: иа какую?
но ‘место, где производят парики’ (ср. нем. machen ‘делать’). Даже там, где прямая реконструкция невозможна, мы довольно легко «додумываем» такое существительное. Ясно, что такие слова, как пельменная, блинная, чебуречная и т. п., например, образованы по модели столовая и потому к ним без натяжек подставляется слово комната (прежде—изба). Пожалуй, в таких случаях мы даже сталкиваемся с двойной субстантивацией: пельменная—это «пельменная столовая», т. е. столовая, специализирующая на изготовлении пельменей, и т. п.
Можем ли мы произвести такую же реконструкцию и для субстантивированного существительного боковая в нашем обороте?
Л. И. Ройзензон, дважды пытавшийся объяснить субстантивацию этого прилагательного, приходит к выводу, что установить ее истоки трудно, поскольку неизвестно, с каким существительным оно первоначально сочеталось. «Возможно, существительного вообще не бы-ло, — пишет он, — и мы здесь... имели дело с мнимой субстантивацией, когда прилагательное субстантивируется не в составе двучлена “прилагательное + существительное”, а образовалось по существующей модели “на + прилагательное”» (Ройзензон 1962, 24-25; 1977, 27).
Трудности реконструкции исходного сочетания такого оборота налицо: перед нами — одна из фразеологических загадок типа бежать напропалую, идти на попятную, пойти на мировую и т. д., где уже трудно установить, что определяло соответствующее прилагательное. Опыт исторического анализа фразеологии, однако, показывает, что все они имеют достаточно реальный прототип или — во всяком случае—конкретную синтаксическую и смысловую модель в народной речи, откуда они в большинстве своем и попали в литературный язык. Речевая стихия вообще—питательная среда таких эллиптических конструкций, ибо одна из характерных черт речи—экономия средств выражения, а следовательно, «выпадение в осадок» всего того, что понятно из ситуации или из опыта говорящих.
Одним из свидетельств того, что оборот на боковую образовался из какого-либо сочетания с существительным, является записанный в народной речи вариант на боковину, где нашему прилагательному соответствует суффиксальное существительное: «Побузгаешь (т. е. попьешь.—В. М. )квасницу, да на боковину» (новосиб.—СРГНоб., 34). Как правило, наличие пары субстантивированное существительное—суффиксальное образование сигнализирует именно о «сочетаемостном» прототипе, ср.: кладовая комната — кладовая, кладовка;
НА БОКОВУЮ; НА КАКУЮ?
столовая комната — столовая, прост, столовка. Смысл поисков такого прототипа для нашего выражения, следовательно, есть.
Быть может, другие языки могут подсказать путь этих поисков?
Увы—тут такая «палочка-выручалочка» историка фразеологии не срабатывает. Выражение на боковую известно лишь украинскому и белорусскому языкам: укр. imu (nimu) на бокову и гти (nimu) на боковенъку, бел. (пайщ) на баковую. Характерно при этом, что в украинском языке оборот не очень распространен: он зафиксирован в русско-украинском фразеологическом словаре (ОС, 364), мало представлен в украинской художественной литературе и неизвестен таким словарям народной речи, как словарь Б. Д. Гринченко или монументальное собрание западноукраинских пословиц и поговорок И. Франко. Все это может характеризовать украинское на бокову как русизм.
Белорусский же оборот имеет явно народные истоки. Он записан как известным собирателем пословиц И. И. Носовичем, так и современными диалектологами, а также широко употребляется в художественной литературе. Показательно, что в его употреблении с XIX в. доминируютте же две ситуативно-семантические линии, что и в употреблении русского на боковую (ГЛЯ, 181):
«Подъевши, да й на боковую» (Носович, 1874,29); «Пыра, знаць, ны быка-вую, ui ня первый час» (Юрчанка 1974,104); «Cni... Паеу i—на бакавую. Так i ад ванны адвыкнеш» (В. Быкау. Трэцяя ракета); «Панду восъ зараз на бакавую. Што рабщь у святую нядзелю?» (Я. Брыль, ёй мы не скажем).
В белорусском языке уточняемое бывшим прилагательным боковая слово также безвозвратно утеряно. Остается лишь более внимательно приглядеться к нашим народным говорам, где слово бок развивает необычайную активность.
Многочисленные диалектные словари дают богатый материал по сочетаемости прилагательного боковой с разными существительными. В них зафиксировано немало терминологических сочетаний типа пск. и арх. боковой растбн, боковой ризец, боковая рбпуша, арх. боковые кнеки, брян. боковые лутки, боковые палки (билы в санях) и т. п. Они понятны лишь специалистам и требуют профессионального истолкования. Многие сочетания с прилагательным боковой понятны и без особых комментариев: пск. боковое окно, боковые вёсла, брян. боковые дощечки в бочке, арх. боковой (боковиннъщ) двор. Любопытно, что народная речь с помощью этого слова «перетолковывает» и современные термины. В говоре деревни Акчим Пермской области, например, оно использовано для передачи фут-
68 БОИО>УЮ: M
больного термина бить угловой: «Потом она (команда противника) начала бить нам боковой».
Находим мы в народных говорах и скованные субстантивацией формы этого прилагательного. В архангельских говорах, например, слово боковая значит ‘небольшое рубленое помещение в боковой части дома или рубленая пристройка, используемая для жилья зимой’, ‘горенка, часть избы, находящаяся по левую сторону связи’, а в смоленских—‘пристроенная к одной стороне (боку) дома летняя комната’, ‘душник в печи’ и ‘боковая дверца в душнике’. Нельзя не упомянуть, что архангельцы употребляют и краткую форму этого слова — бокова, что не отражается на его смысле.
Как и для нашего фразеологического оборота на боковую — на боковину (новосиб.), и для слова боковая ‘горенка в боковой части дома’ и т. п. характерна перекличка с существительными суффиксального типа. Здесь их число несравненно больше: арх. боковуша ‘небольшое рубленое помещение в боковой части дома или рубленая пристройка, используемая для жилья зимой’, арх., олон., ниж., симб., ирк., боковушка ‘небольшая боковая комната деревенского дома’, вят., костром., твер., тул., том. боковушка ‘боковая пристройка к избе, сараю, амбару ит. п.’, ворон, бокбвка ‘чуланчик, пристроенный к боковой стороне избы для складывания скарба или продуктов’, арх. боковик ‘сарайчик, пристроенный к боковой стене у дома для помещения «избытка» домашнего скота’ или ‘кухня или жилая пристройка за наружной стеной дома’. Здесь боковая легко допускает подстановку существительного комната, горница.
Быть может, именно на такую боковую комнату и намекали те, кто впервые употребил наше выражение? Тем более что некоторые из значений названных слов прямо указывают на связь со спальней, теплым местом для лежания: яросл. боковушка—это не просто боковая часть комнаты, но часть,«сптороженнаяперегородкойкак спальня» (ЯОС 2,9), а прибайк. боковушка —‘небольшая комнатка за печкой’ (СРГТТ I, 31). Ср. морд, боковушка ‘занавеска на спинке кровати’, верхнедои. бокова ‘подушка’, ‘перина’, вят. боковинка ‘перильца по бокам детской кровати’.
Реконструкция для таких слов прототипа боковая комната, действительно, сомнений не вызывает. Однако признать это сочетание основой нашего оборота нельзя из-за «сопротивления» предлога на. Ведь если бы речь действительно шла о комнате, то отправляться было бы надо не на боковую, а в боковую.
69	НА КАКУЮ?
Поиски сочетания-прототипа, отвечающие и такому условию, приводят к нескольким словам, обозначающим именно место для лежания. В пермских и новосибирских говорах записан омоним уже известной нам севернорусской боковушки. Но слово это означает здесь уже не комнату, а — лежанку на печи: «Мужик мой лежит на боковушке весь день» (СРГНоб, 34). Не правда ли, сочетание лежит на боковушке, употребляемое под Новосибирском, можно понять и как синоним нашему отправился на боковую!
В русской «печной» терминологии вообще корень бок- весьма активен; ср. урал. боковик ‘боковая сторона русской печи’, челяб. боковушка ‘чугунная печь на четырех ножках, устанавливаемая сбоку пекарной печи для обогревания комнаты зимой’, перм. боковина ‘задняя часть печки’, смол, бокдвка ‘боковая задвижка в печи’, брян. бокдвка ‘отдушина в русской печи, где кладут вьюшки, закрывающие дымоход’, арх. боковуха ‘дверца, прикрывающая боковую трубу’, ср.-урал. боковушка ‘то же’ и т. п. Характерно, что среди этих терминов находим и наше субстантивированное прилагательное: твер. боковая ‘заслонка, задвижка у дымовой печной трубы, расположенная сбоку’, прибайк. бокова ‘задвижка у печи’.
Одна возможность расшифровки оборота на боковую, следовательно, — ‘отправиться на боковую сторону печи, на лежанку’. Не случайно в определений В. И. Даля к слову боковой употреблено и слово лежанка. «Боковая... отдых, лежанка, спанье, сон» (ДК1,268). Правда, лежанка здесь употреблено в значении ‘лежание, лежка’, но языковой опыт великого «собирателя слов» не случайно подсказал ему именно такое слово, которое ассоциировалось с самым излюбленным местом для отдыха у русских—печью. А точнее—не печью вообще, а ее боковой частью. Такая лежанка стала устойчивым символом уютного и праздного ничегонеделанья. «Валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни», — пишет А. С. Пушкин П. А. Вяземскому 25 января 1825 г. Ясно, что поэт имел в виду не то, что он валяется на русской печи (которых в барских домах не было), а то, что он проводит время праздно (ср. лежать на печи и лежать на боку). Не случайно здесь и упоминание о народных сказках и песнях: в них печь и лежанка встречаются весьма часто. Характерно, что «лежачья» символика лежанки в народных сказках перекликается с одной из семантических линий выражения на боковую—‘уснуть после сытной еды’: «Поужинал да на лежаночку забираетце старичёк» (Б. и Ю. Соколовы. Сказки).
Вторым таким местом в крестьянской избе были лавки. Если на печь обычно клали стариков и детей, то на лавках располагались
70	ЬОМ0ВУ10: ** тело?
остальные члены семьи — вспомним русскую поговорку семеро по лавкам, характеризующую многодетную семью. И неудивительно, что и для лавки в народной речи нашлось слово вроде новосибирской боковушки-лежанки. Псковская боковуха, например, — это именно ‘лавка, стоящая вдоль боковых стен избы, дома’ (ПОС 2, 81). Слово это имеет и искомый нами «сочетательный» прототип— боковая лавка: «Зауся да присять на ету л а^ку, збоку, бакавая лау-ка» (Невельский район, дер. Мелюхи—ПОС 2,81). Такое сочета* ние актуально не только для нашей народной речи, оно встречается и в литературном языке: «Насилу-то устроился!—торжество* вал плотный господин в лисьей шубе, очистивший при содействии носильщика боковую лавочку» (Аникин. Накануне.—Сл. Грота— Шахматова V, 34).
Неудивительно, что именно боковая лавка плавка вообще была выбрана народной речью в качестве символа «лежебочья». Издревле лавка и сон были словами-сопроводителями в самых разных речевых и литературных контекстах. Вот контексты из XV и XVII вв. (СРЯ XI — XVII вв. VIII, 157-158): «Вдень воскресный пришелъ въ церковь велми пьянъ и заутреню началъ, а самъ въ олтарь на лавицЪ и уснулъ» (1453 г.); «Шолъ яз государь с монастыря в воскресенье поутру рано и пришол на бор на лавочку и повалилсе спать, на лавочки и уснул» (1649 г.). А вот аналогичные примеры из литературы прошлого века: «Присядь на лавочку, а подремать захочешь, привалишься на изголовье» (А. Островский. Комик XVII столетия); «Со слезами она и заснула, прикурнув на деревянной лавочке» (Д. Мамин-Сибиряк. Не мама). Да и в нашей речи лавочка и сон продолжают оставаться неразрывными, хотя представление о лавочках изменилось: из необходимого атрибута крестьянского дома они превратились в скамьи для отдыха в парках и дворах. И спать на такой лавочке стало намного зазорнее, чем на лавицах и лавках XV — XIX вв.
Итак, прототип выражения на боковую как будто бы найден. Оно образовалось, следовательно, на базе словосочетаний боковая сторона русской печи (лежанка) и боковая лавка. Отпадение соответствующих существительных превратило прилагательное боковая в своеобразную семантическую окаменелость, самостоятельное значение которой не совсем ясно.
Так—да не совсем так.
История этого оборота была бы и неполной, и необъективной, если бы мы не учли явно шутливой стилистической его окраски. Конечно, отправиться на боковую первоначально значило укладываться на
71 м БОИОВУЮ: НА КАКую?
боковую лавку или лежанку. Однако одновременно оно «намекало» и на другую «боковую» сторону — бок самого человека, человека-лежебоки. В этом отношении отправляться на боковую — прямой родственник другого популярного русского оборота—лежать на боку ‘бездельничать, долго валяться в постели’. Не случайно у обоих оборотов и общий корень, и общий предлог. Общая у них и стилистическая тональность—шутливо-ироническая. Она особенно хорошо ощущается в многочисленных пословицах и поговорках об отлеживании боков: Лежи на боку, да гляди на Оку (на реку)\ Боже, поможи, а ты на боку не лежи (южнорус.); Кто много лежит, у того и бок болит и т. п. Не случайно из народного обихода выражение лежать на боку рано попадает в такой литературный жанр, как басня. В «Нравоучительных баснях и притчах» В. А. Левшина, изданных в 1787 г., например, есть такие строки:
Надежда склонна к нам, однак велит трудиться, И лежа на боку вряд счастье ль к нам придет.
Не правда ли, это «лежа на боку... счастье... к нам придет» напоминает знаменитую фразу из фонвизинского «Недоросля», произнесенную Простаковой: «Как кому счастье на роду написано, братец! Из нашей фамилии Простаковых, смотри-тка, на боку лежа, летят себе в чины».
Лежать на боку, как видим, из шутки перерастает в иронию, даже сарказм, обличение праздных лежебок. Этим сарказмом, конечно, лежать на боку отличается от шутливого отправляться на боковую.
Однако народное на бок в шутливой поговорке Оттого казак и гладок, что поел, да—ина бок стирает и это стилистическое различие.
Словом, на боковую образовано по всем правилам каламбура: здесь в одном выражении скрещиваются сразу два плана—представление о лежании на боковой лавке или боковой части печи и — о человеческом боке. И то и другое—важно, ибо утрата одного плана уничтожает каламбур. Нужно сказать, что прилагательному боковой везет на каламбурносгь, ибо народная речь не устает обыгрывать этот двойной план. Вот, например, старая шутка жителей Ярославской области боковое правилъё ‘шутливо-игровые удары по бокам’: «Сходи за боковым правильем, — говорили ребятам их товарищи. Те шли, и их—в шутку—колотили в бока» (ЯОС 2,9).
Осталось, наконец, добавить, что фразеологическая шутка о боковой лавке закрепилась и распространилась в народной речи еще и потому, что сам синтаксический путь образования таких оборотов был для нее весьма привычен. В говорах можно встретить сочетания
72 м t0K0tY>0! м
типа Иди-ка на кочевую Чщи спать, ночевать’ (Даль II, 557), на мировую ‘разрешение спора мирным путем’, тамб. на воевую ‘разрешение спора битвой’ (СНРГ4,354) и т. п. Их немало и в живой речи, и в народных песнях, и в былинах, и в пословицах и поговорках. Конечно же, далеко не всем из иих удалось пробиться «на воевую» или «на мировую» в литературный язык и закрепиться в нем. На попятную, напропалую, наудалую, вкруговую, врассыпную... Выражение ид боковую оказалось в их числе. Оказалось, пожалуй, благодаря шутливой лукавинке, рожденной скрещением двух близких народной жизни ассоциаций.
В бровь или в глаз?
Комедия не мудрая, Однако и не глупая, Хожалому, квартальному Не в бровь, а прямо в глаз!
Н. А. Некрасов. Кону на Руси жить хорошо
Выражение не в бровь, а в глаз характеризует какое-либо меткое, удачное высказывание, реплику, фразу. Сейчас оно употребляется поэтому с глаголами речи—сказать, заметить, съязвить и т. п. Причем такие глаголы нередко,
подразумеваясь, опускаются: «Ребята возбужденно переговарива-
лись, перебивая друг друга, то и дело слышалось: верно сказал Мишутин, не в бровь, а в глаз» (Н. Сизов. Наследники); «Недавно
вот перечитал его статьи о кооперации и понял, что Ленин всю жизнь спорил с тобой и со мной... Ведь тут почти каждое слово звучит укором... Вот послушай... Не в бровь, а в глаз тебе, Иван!» (Е. Мальцев. Войди в каждый дом).
Более привычным, традиционным, однако, является употребление этого фразеологизма с глаголами конкретно-физического действия— бить, попадать, колоть, тыкать:
«Белинский сам про себя говорил, что он шутить не мастер, ирония его... тотчас становилась сарказмом, била не в бровь, а в глаз» (И. Тургенев. Литературные воспоминания); «Прозорлив еси, великий государь; попал, ваше величество, не в бровь, а самою точию в глаз. Все тебе ведомо, сквозь землю на три локтя зришь!» (Г. Данилевский. На Индию);«— Замечай за Верой,—шепнула бабушка Райскому.—Как она слушает. История попадает—не в бровь, а прямо в глаз. Смотри, морщится, поджимает губы!» (И. Гончаров. Обрыв); «Очень даже своевременно написана статья товарища Сталина! Макару, например, она не в бровь, а в глаз колет! Закружилась Макарова голова от успехов...» (М. Шолохов. Поднятая целина); «Так сказать, не в бровь, а в глаз их тычет смело» (Я. Полонский. Неуч).
Глаголы речи в нашем обороте появляются лишь в литературе XX в. Классики XIX в. в основном употребляют «ударные» глаголы. В XVIII в. не в бровь, а в глаз могло еще более конкретизироваться по линии «ударности»: «Не в бровь, а в самый глаз я страсти уязвлю» (Г. Державин. Пролог на открытие в Тамбове театра и народного училища). Причем, как мы видим, мишень попадания для этого выражения была гораздо более разнообразна: если сейчас это в основном люди, поражаемые метким, острым, язвительным словом, то у Г. Державина такие слова разят и абстрактную цель —
74 в Бро>ь или в ГВАЗ?
губительные страсти. Основная соль выражения, однако, и здесь остается прежней.
Наблюдения над сочетаемостью оборота и динамикой этой сочетаемости дают довольно простую отгадку его образа. Понятно, что речь здесь идет об исключительно точном попадании в один из самых важных органов, которые нужно хранить «как зеницу ока», — в глаз. Причем имеется в виду, пожалуй, попадание без промаха метательным снарядом допороховой эпохи—стрелой.
Этнограф и историк русской фразеологии С. В. Максимов нашел в свое время конкретно-историческое подтверждение такой расшифровки. Он объясняет оборот не в бровь, а прямо в глаз легендой терских казаков, повествующей о том, каким путем казачество получило такую свою привилегию, как «второй паек». Легенда эта, опубликованная в XIX в. в «Терских ведомостях», заслуживает того, чтобы и мы ее здесь привели полностью:
«В стародавнюю пору у Грозного царя Ивана Васильевича была война с татарами. Долго воевали они, но война ничем не кончилась. Вот татарва и говорит Грозному царю:
— Не будем больше воевать, а вот мы вышлем бойца, а вы, русские, своего высылайте. Если наш богатырь побьет вашего, то все наши рабы, а коли ваш победит, то мы будем вечными рабами русских.
Подумал Грозный царь и согласился. Выходит с татарской стороны великан саженного роста и хвалится перед русскими.
— Кто, мол, такой явится, что со мной вступит в бой великий: убью его, как собаку поганую.
Глубоко вознегодовал Грозный царь за такую похвальбу нескромную и решил примерно наказать злого татарина. Сделал он клич по всей рати... Долго не находилось охотника. Грозный царь начал уже сердиться. Но вот нашелся один — так, небольшой каза-чишко. Идет к государю, в ноги кланяется и говорит:
— Царь-батюшка, не прикажи казнить, дозволь, государь, слово вымолвить.
Приказал Грозный царь встать, приказал слово сказать.
— Я даю свое слово, — говорит казачишко, — великий царь, что убью этого поганого татарина каленой стрелой, прямо в правый глаз; если ж этого не сделаю, то волен ты, государь, в моей жизни...
Вышел он на поле ратное, навел тетиву на тугом луке и угодил стрелой татарину, чуть повыше глаза правого, прямо в бровь. Повалился злой татарин, а казачишко бросил лук и стрелы и пустился в бег... Царь послал гонцов за ним... Привели его к государю.
— Ты что же бежишь, ведь ты же убил врага лютого, — говорит Грозный царь.
— Да, царь-батюшка, врага-то я убил, да слова своего не выполнил: попал не в глаз, а в бровь, и стыдно мне стало явиться перед твои очи государевы.
у 5 I БГОБЫШИ I ГЛАЗ?
— Я прощаю тебя, — говорит Грозный царь, — и хочу наградить за такую услугу немалую.
— Спасибо, государь, что ты хочешь дать радость твоему рабу недостойному. Вот моя просьба к тебе. Я не буду просить многого, а коль возможно, то пусть жене моей, когда я на службе, идет второй паек, а коли будет твоя милость, то и всем женам казачьим.
Возговорил тогда царь-батюшка, повелел дать второй паек всем женам казачьим да прибавил:
— Пусть будет этот паек на веки вечные неизменным, поколь будет стоять земля русская.
С тех пор и получают казаки второй паек» (Максимов 1955, 369-370).
Выражение не в бровь, а в глаз, действительно,—языковой стержень всей этой легенды. Ведь без попадания в бровь, а не в глаз каза-чишко не пустился бы «в бег» от заслуженной награды и тогда, быть может, не было бы и «исторических» переговоров Ивана Грозного с этим скромным героем, добывшим одним выстрелом второй паек сразу для всех казачьих жен.
Можно ли, однако, вслед за С. В. Максимовым, считать легенду источником нашей поговорки?
Пожалуй, нельзя.
Само внимательное прочтение легенды подсказывает, что это выражение здесь употреблено как готовая, привычная для говорящих, узнаваемая ими языковая единица. По сути дела, здесь — типичное индивидуально-авторское преобразование уже сложившегося к тому времени устойчивого словосочетания, своеобразная фразеологическая шутка, основанная на обыгрывании прямого значения оборота. Вероятно, эта легенда столь же шутливо и воспринималась слушателями, знавшими, что второй паек казацкие жены получают от царя отнюдь не за единовременный подвиг невзрачного на вид и безымянного казачишки, а за длительную, опасную и многотрудную царскую службу вместе со своими мужьями на границах Российской державы.
Легенда, следовательно,—вторична, а поговорка не в бровь, а в глаз—первична. Это подтверждают и старинные рукописные сборники пословиц и поговорок XVII—XVIII вв., где наш оборот встречается уже в самых разных вариантах: Чуть не в глаз, а в самую бровь (XVIII в. — Романов 1912 2,235), не в бровь, а прямо в глаз (XVII в. — ППЗ, 128) и т. п. О древности поговорки свидетельствуют также диалектные ее варианты типа донского встромитъ-ся в глаз ‘попасть не в бровь, а в глаз’, употребленный, между прочим, и М. Шолоховым: «А почему ты, Давыдов, говоришь, что
76 1 ьговь или 1ГЯАЗТ
статья мне в глаз встромилась?» (Поднятая целина). Как легко догадаться, речь идет о той же статье Сталина, бичующей Макаров, у которых «закружилась голова от успехов».
Подтверждением большей «дальнобойности» нашего оборота при его возникновении являются и его соответствия в украинском и белорусском языках: укр. в око exinue, усалисенъко око; бел. не у бров, а у глаз, не у брывб, а у вока. Ср. и такие выражения, как сказать прямо в глаза кому-л. что-л., выпалить в глаза кому-л. что-л. и т. п., которые известны почти всем славянским языкам. Характерно и лит. pataiki kaip pirStu j aki (букв, ‘попал как пальцем в глаз’) ‘о метко сказанных словах, фразах’.
Можно ли, учитывая все это, представить, чтобы на всю столь широкую территорию выражение не в бровь, а в глаз распространилось из места пограничной службы терских казаков, к которым некогда заехал, по легенде, сам Грозный царь? Скорее всего, это выражение бытовало в самой речи казаков уже задолго до того, как они сочинили эту легенду. И—до того, как они переселились на реку Терек и стали вольными казаками.
«Легендарная» история выражения не в бровь, а в глаз, следовательно, прояснилась. Осталось рассеять еще одну—чисто лингвистическую легенду, связанную с ним же. Некоторые языковеды считают, что наш оборот образован путем вычленения его из состава пословицы Добрая пословица не в бровь, а в глаз (Абрамец 1968, 103). Против такой линии развития фразеологизма свидетельствует прежде всего внутренняя форма, образ, в нем скрытый. Нам уже ясно, что первоначально здесь имелось в виду исключительно меткое попадание стрелы в глаз врага, а лишь потом — по принципу уподобления слов со стрелой (ср. пословицы Слово не стрела, а пуще стрелы и Слово не стрела, а разит) — и попадание острой, язвительной репликой, замечанием, пословицей в чьего-либо идейного противника.
Меткая стрела, попадающая во вражий глаз, следовательно, предшествовала хлесткой и точной фразе, разящая сила которой и подчеркнута в народном афоризме Добрая пословица не в бровь, а в глаз. И здесь, как и в терской легенде, наше выражение первично, а пословица —вторична.
Как открыть варежку?
— Глот! — кричала Матрена... — Ты думаешь своей башкой дырявой, или она у тебя совсем прохудилась? — Закрой варежку, — предлагал Ганя. — И никогда не открывай.
— Я вот те открою счас — шумовкой по калгану!.. черт слепошарый.
В. М. Шукшин. В воскресенье мать-старушка...
Выражение открыть варежку ‘зазеваться, стать невнимательным’ известно каждому русскому. В грубо-просторечном стилистическом регистре употребляют выражение открыть / открывать варежку и писатели-деревенщики, например В. Астафьев: «Я подлил масла в огонь, заглядевшись на городские диковины, уронил в воду эмалированную кружку.
Мачеха отвесила и мне крепкую затрещину. Все правильно. Заработал, не открывай широко варежку» (Последний поклон). Столь же стили-стически «маркированы» и фразеологизмы-антонимы открыть варежку ‘начать говорить, кричать’ — закрыть варежку ‘замолчать, закрыть рот’. Их употребляет В. Шукшин: «’’...Злятся все, как собаки, — сказал снабженец с печки. — Не глянется, что
лучше вас Живу?” Павел и Федор не сразу нашлись, что на это ответить. “Закрой варежку, — сказал наконец Павел. — Ворюга...”» (Капроновая елочка). Как видим, эти фразеологизмы служат характеристиками речи персонажей и создают грубо-просторечный колорит текста.
Впервые зарегистрировано выражение открыть варежку словарными материалами «Новое в русской лексике» за 1981 г. Составители словаря подчеркивают, что сфера употребления оборот та — грубое просторечие. Это действительно так, хотя сами по себе слова открыть и варежка^ образующие его, — общеизвестны и стилистически нейтральны. Каким же образом два нейтральных по экспрессивности слова дают при их слиянии столь сильный эмоционально-стилистический результат?
Экспрессивность выражения во многом связана с неожиданностью самого сопряжения варежки с глаголом открыть. Ведь варежка в значении ‘рот’ — совершенно абсурдная, нелогичная метафора, ибо никакого видимого сходства между этими двумя понятиями, на первый взгляд, нет. В языке, однако, даже самое алогич
ное имеет свою внутреннюю логику, скрытую именно от «первого взгляда». Необходимо вглядываться многократно, чтобы эта логика прояснилась и абсурдное стало внутренне оправданным.
yg КАК ОТКРЫТЬ ВАРЕЖКУ?
Такое «вглядывание» облегчено тогда, когда за словом или выражением—длительная традиция литературного и общенародного употребления, масса вариантов, облегчающих поиски образного источника. Оборот же открыть варежку, как мы видели, в этом отношении — «отрезанный ломоть». Он новие только потому, что впервые зарегистрирован совсем недавно, но и потому, что у него нет фразеологических параллелей даже в близкородственных украинском и белорусском языках.
Быть может, в таком случае, это метафорическая находка какого-нибудь остряка, получившая постепенное хождение в просторечии?
История языка показывает, однако, что индивидуальное—почти всегда проявление коллективного. Это подтверждается и в нашем случае. Выражение открыть варежку, кажущееся составителям словарей неологизмом, на самом деле имеет свою предысторию в диалектном употреблении—как и многие просторечные и жаргонные выражения.
В «Ярославском областном словаре» записан такой вариант этого выражения: Что варягу-mo разинул? Значение слова варяга выводится в словаре непосредственно из фразеологического контекста — ‘рот’. Практически то же значение имеет и его фонетический вариант варега ‘горло, глотка, рот’, которое в тех же говорах является и наименованием однопалых, вязанных из шерсти рукавиц, надеваемых обычно под кожаные. Важно, что и выражение, и слова варега, варяга записаны в Ярославской области не в одном, а в нескольких населенных пунктах, что исключает индивидуальное употребление или узкую локальную приуроченность.
Это подтверждается и данными других русских диалектов, где для словвфегаиа^ежкахаракгерентотжеоемантическийпараллелизм. «Словарь русских народных говоров» фиксирует слово варега кроме ярославских также в пермских, костромских и владимирских говорах. Контекст(костром.),п]жвсдимыйдля иллюстрации значения ‘горло, глотка, рот’,—также фразеологизированный: Что разинул варегу-то?— Что разинул горло-то?. Как видим, он вполне идентичен обороту открыть варежку. В том, что варега и варежка в народном обиходе значили именно ‘рот, глотка’, убеждают и другие диалектные выражения, значения которых прямо с ним связаны: вят. пялить варегу ‘очень громко, что есть силы, во все горло кричать’; вл ад. заткнуть варежку ‘замолчать’, варежку распустить ‘начать кричать, много и шумно говорить’; арх. во всю варежку кричать ‘во всю мочь, что есть силы кричать’. Правда, в архангельских говорах последний
79 КАК 0TWPUn |АР ЕЖКУ?
оборот употребителен и в другом значении — во всю варежку бежать ‘во всю силу, во всю мочь бежать’, однако это, видимо, лишь расширительное значение, вызванное его скрещением с другим диалектным фразеологизмом, распространенным там же,—во всю варь (бежать, кричать).
Показательно, что именно в этой диалектной зоне зафиксирован и тот оборот, который попал в «Словарные материалы»,—открыть варежку. Этнограф и диалектолог Д. А. Марков записал его в бывшем Ветлужском уезде Костромской губернии еще в 1907 г.
Сопоставляя слова варега, ‘варежка, рукавица’ и варега ‘рот, горло, глотка’, легко увидеть, что ареал первого в русских диалектах гораздо шире, чем второго. Оно зарегистрировано от Архангел огородчины до Тульской и Орловской областей, от Тверской области до Забайкалья и Приамурья. Еще более широк ареал слова варежка в «одежном» значении — не случайно лишь оно и попало в литературный язык.
Этот факт наводит на мысль, что либо варега, варежка ‘рот’ — вторичное, метафорическое развитие первого значения, либо это не значения одних и тех же слов, а омонимы, случайно совпавшие по форме.
Если бы мы имели дело с метафорой, то семантическое сопряжение варежки со ртом могло бы повториться и с другими наименованиями варежки и рукавицы. Поскольку эта часть одежды для русских весьма актуальна и важна, в народном языке немалоее наименований-синонимов. Варежки или рукавицы называют в разных местностях России чрезвычайно разнообразно: валеги, валежки, валенки, валенцы, валешки, варенки, варенъки, вёрянки, варюги, ве-рюхи, верюшки, вевереньки, голицы, голючки, голянки, галунцы, ис-пбдки, вязёнки, вязёрки, делёнки, дёлъницы, дёницы, денйчки, дёнки, дёночки, дианки, дьянйцы, дьянки и мн. др. — ни один из этих синонимов не переосмысляется как ‘рот, горло, глотка’ и не образует фразеологизмов типа открыть варежку,разинуть варегу или заткнуть варежку.
Еще более убеждает в алогичности такого метафорического переосмысления анализ семантического ряда со значением ‘быть невнимательным, рассеянным; отвлекаться каким-л. зрелищем, рассматриванием чего-л.’, характерным и для открыть варежку.
В русском литературном языке он представлен прежде всего опорным, самым частотным фразеологизмом — разинуть или разевать рот, известным уже древнерусскому языку. В народных говорах
80 вТСРЫТЬ ВАРЕЖКУ?
о» записан в разнообразных словообразовательных и синтаксических вариациях: беломор. рот поразйнуть, курск., ирк. рот раззявить, разинуть рот во все глаза, пск. рот зевать, разинул рот — только мухе влететь ‘о разине’ и т. д. Собрания русских пословиц и поговорок фиксируют различные вариации этого фразеологизма уже с XVII-XVIII вв.: разиня рот ходить, не разиня рот ходи, не разевай рта до ушей; Родя спит и ходя, а Зиня и рот разиня; Розиня Ростяпе в рот заехал; Мир зинул (т. е. зевнул), и ад рот разинул; Животинка водить — не розиня рот ходить. Ср. также обороты типа себ. в рот зеваль въехал или моек, солнышко глотать ‘зевать’, которые развивают эту же фразеологическую ассоциацию. На базе оборота разевать рот возникли и экспрессивно-оценочные слова разиня и ротозей (ср. прост, и диал. зево-рбт, рётя, полоротый), что также свидетельствует о древности и употребительности соответствующего оборота. Это и неудивительно, ибо выражения разинуть рот—общевосточнославянское: ср. укр. роззявляти/роззявити рота и бел. разявщь рот.
В нашей народной речи немало выражений, построенных по той же структурно-семантической модели. Одни из них создаются варьированием глагольного компонента: беломор. рот отворить, рот растаращить, растопырить рот, растяпить рот, рот расщепе-рыть, рот гаять. Другие—морфологическим или синтаксическим трансформированием оборота: беломор. держать открытый рот, пск. сидеть и ртом зевать, глядеть ртом. Наконец, третьи создаются варьированием существительного. Для глаголов разевать, разинуть В. И. Даль приводит варианты разинуть пасть и разинуть челюсти. В говорах сохранен многочисленный ряд подобных вариантов: петерб. галяму растворить, костром, ёжево разинуть, урал. жерло раскрыть, разгаять зевало, дон.раззяпить зевало, разинуть раззяву ‘недосмотреть’, пск. раскрыть свое зепало, открыть свое зепало, растопырить курятник, расщемить лещёдку ‘расщелиться, разинуться’, перм. пасть немшоную отворить, во-лог. рожу роспёлить (в пословице XVIII в.: Глаза выпучил что сыч, а рожу роспелил што жопу. — Симоии 1899,180).
Ряд подобных лексических замен можно было бы умножить, если учесть многозначность оборота разинутьрогт он означает не только ‘зевать, быть невнимательным’, но и ‘сказать, крикнутъчго-л.’ и ‘прийти в изумление, недоумение’. Показательно, что и выражение разинуть варежку может употребяться в таком значении, причем с повышенной (по сравнению с литературным фразеологизмом разинуть рот)
81	*** ОТКРЫТЬ ВАРЕЖКУ?
экспрессивностью. Так, в пародии Александра Иванова «У подножия Машука» (Нева, 1980, № 1) варежку разинуть — это отнюдь не ‘зазеваться, быть рассеянным’, а ‘очень удивится, поразиться’:
Я замер, варежку разинув, Когда, кривя в улыбке рот, Передо мной возник Мартынов, Не Леонид, не наш, а тот...
Народные обороты той же модели со значением ‘кричать’ имеют в говорах чрезвычайно широкое распространение и употребление: перм. драть (открыть, отворить) ад, драть хайло, разинуть хайло, хайло распустить; вят. адище драть (пялить), драть (разинуть, разевать) глотку, распелить (пёлить) вилы; морд, разевать дыхло, жабу драть, жабу разинуть (распятить, распялить, раскрыть, пялить), кадык драть; брян. жерелд открыть; ниж. жерелд разинуть (распустить); орл. драть зяпу; новг. разинуть ляму, открыть ховалъницу; урал. драть пасть; пск. драть прорву; смол, храпу распустить и др. Некоторые из подобных вариантов имеют исключительную активность в говорах—например, оборотрот иялшиь ‘кричать, плакать, реветь’ и ‘быть крайне невнимательным, нерасторопным’, а также ‘смеяться’, известный в сибирских говорах. Ср.распялить (распелить) рот, распялить хайло, пялить вачегу, вят. пялить глотку и т. п.
Подобную активность этой фразеологической модели находим и в других славянских языках, где широко представлены фразеологизмы типа укр. розз1влятирот, роззявити вершу или бел.разявацьрот, горла (глотку) разяваць (распасцираць, расчыпяць, распускаць); разггнуць ляпу, разяць мялицу (ляпку, зипайлу) и т. п. Даже в пределах одного говора вариантность существительных со значением ‘рот’ может быть весьма высокой. Так, лишь в Львовской области зафиксированы следующие обороты со значением ‘замолчать’: заперши (заткати, закрити) рот (пйсок, папулю, пашчёгу, тяльку, тддувало, прайник).
Анализ таких существительных в русских, украинских и белорусских говорах показывает, что ии одно из них не образует наименования рта на основе метафорического переосмысления слов со значением ‘одежда’, конкретнее—‘варежка’. Это заставляет с еще большей уверенностью предположить, что»ярегя, варежка ‘рот’ и ‘варежка’ —лишь случайно совпавшие по форме слова, омонимы.
И действительно, если варега, варежка ‘варежка’—чисто русское слово, не имеющее параллелей даже в белорусском и украин-
52 КАК ОТКРЫТЬ КАРВККУ?
ском языках, где соответствующая одежда именуетсярукавща, ру-кавиця, плетенка, то его омоним выходит далеко за пределы русских диалектов. Ведь костром., яросл., влад. и перм. варега ‘рот, глотка’ (ср. ворон., ниж. варьга ‘нерасторопный человек, разиня’) прямо связано с перм. и урал. варга с тем же значением. Последнее же слово широко известно в украинском, польском и словацком языках, где оно, правда, имеет несколько иное значение: укр. варга, в!рга, ‘губа’, ‘подбородок, борода’; пол. warga ‘губа’, словац. varga ‘морда (коровы, коня)’.
Украинские этимологи считают это слово заимствованием из польского (ЕСУ М1,331). Этому, однако, противоречит как фиксация его в русских диалектах, так и широкий ареал в украинских (Дзендзел1вський 1969,33-34). Об исконном, праславянском происхождении этого слова у восточных славян свидетельствуют и южнославянские параллели этого слова: с.-х. vrganj, словен. wrganj ‘белый гриб’, имеющие параллель в венг. varganya в том же значении, которое было заимствовано у славян (см.: Kiss 1968,456). Семантическая перекличка ‘губа’ -> ‘гриб’ известна: само слово губа и в русских диалектах, и в других славянских языках имеет и значение ‘гриб’, а слово гриб может означать и ‘губу’ (ср. диал. грибы распустить ‘плакать, хныкать’. Показательно, что и для украинской зоны такая перекличка у слова варга еще актуальна: в подольских говорах записано сочетание кобиляч} варги ‘вид грибов’, которое по внутренней форме актуализируется как ‘кобыльи губы’.
Языковые факты позволяют считать рус. варга, варега и его украинские, польские и словацкие параллели семантическим развитием праслав. *vorga, *vbrga ‘нарост, опухоль’, ‘вздутие’ (Куркина 1974,80; Панин 1983,112). Это исходное значение объединяет такие, на первый взгляд, далекие друг от друга характеристики, как ‘губа’ и ‘гриб’.
Говоря о связи праслав. *vorga, *vwga ‘нарост, опухоль’, ‘вздутие’ с рус. диал. варега, варьга, варга ‘рот’, ‘губа’, нельзя обойти молчанием фонетическую сторону этой связи. В литературном русском языке рефлексы праславянских корней должны были дать, по законам исторической фонетики, формы *ворбга, *вбрга. Нетипич-ность огласовки, видимо, объясняется диалектным статусом русских слов. Аналогичное «нарушение» зафиксировано, например, для православянских корней *когкъ, *къгкъ, которые имеют в разных славянских языках и диалектах очень широкую шкалу значений, связанную с наименованием частей тела человека и животного —
gj КАК ОТКРЫТЬ ВАРЕЖКУ?_________
‘шея’, ‘плечи’, ‘бедро’, ‘нога’ — и их производными (ср. болг. крак ‘нога’ и рус. окорок, первоначально значившее нечто вроде ‘мясо вокруг ноги’). В русских народных говорах мы встречаем формы с корневым -а- (ср. на карачках): пск., твер. каракушки ползать, кара* ченьки и кукарач, бкарачь, карачка, карячка ‘широкий шаг’ — и с корневым -о* (ср. окорок) : арх. корача (ср. в былине: «Добры кони пали на корач» ), др.-рус. корачни (ср. в «Повести о Мамаевом побоище» XVII в.: «Кони же их на корачни падоша»), диал. корач* ка, корячка ‘широкий шаг’ (ср. «В одну корячку не дошагаешь до Москвы» — СРНГ 14, 311), бежать во все корки ‘очень быстро бежать’ и т. п. Такие рефлексы праславянских *когкъ, *къгкь, как кажется, подтверждают и фонетическую оправданность рус. диал. варега, варьга, варга ‘губа’, ‘рот’.
Логика семантических переходов полностью оправдывает и связь значений ‘губа’, ‘морда животного’, характерных для польского и словацкого, и ‘горло, рот, глотка’, свойственных рус. варга, варега. Так, рус. губа соответствует пол. g$ba ‘рот’ и ‘рожа, морда’, ‘пасть животного’ или чеш. huba ‘рот’ и ‘морда животного’, а слову рот — чеш. ret ‘губа’. Перед нами, следовательно, — четкая семантическая закономерность, которая позволяет увидеть в рус. вареге и варежке древнее славянское наименование рта.
Случайно ли все же, что это древнее слово было переосмыслено на новый лад именно в русской народной речи?
Конечно же, нет. Ведь омонимия характерна лишь для русского ареала — во всех других славянских языках у слова *vorga нет омонимической пары ‘варежка’. Столкновение же омонимов, как известно, нередко ведет к семантическому притяжению, стремлению перекинуть мостик между не имеющими ничего общего значениями. Так случилось и со словом варежка в составе фразеологизма. Архаичное, диалектное варежка ‘рот, горло’ было вытеснено широкоупотребительным варежка ‘варежка’. Алогичность такой метафоры этому не препятствовала — наоборот, она придала особую экспрессию выражению открыть варежку. К тому же в народном обиходе известны обороты со словами рукавица и варежка, характеризующие молчание: ворон, у него на языке варежка одета ‘о молчаливом человеке’ (СРНГ 4, 49) и заткни себе рот рукавицей ‘замолчи’ (Даль IV, 111). Они в какой-то мере могли стать метафорическим фоном, несколько снижающим алогичность совмещения ассоциаций ‘варежка’ -> ‘рот’.
84 КАК OTKFUTi URDt(t(y7
Таким образом, в основе выражения открыть варежку лежит русское диалектное слово варежка, варега ‘рот’, которое восходит к древнейшему праславянскому корню с тем жезначением. Вытесненное из активного речевого обихода более употребительным, а потому и более конкурентноспособным словом варежка ‘предмет зимией одежды’, это слово в составе фразеологизма выглядит алогизмом и потому кажется особо экспрессивным и оригинальным.
Пройдя через фильтры просторечия, выражение открыть варежку потеряло связь с древним варега ‘рот’, на основе которого оно создано. Любой русский, однако, легко узнает в этом слове древнейшее значение, ибо связывает его с употребительным открыть (разинуть) рот. В этом «эффекте узнавания», при необычности семантической связи,—секрет популярности выражения, прошедшего путь от узкого диалектизма до «нового», употребляемого в современной печати фразеологизма. Путь достаточно типичный для истории русской национальной идиоматики, где «новое» нередко оказывается лишь давно забытым «старым», исконно славянским.
Кто изобрел велосипед?
Что касается ассоциативного метода построения моих сочинений, получившего у критиков определение «раскованности», то это лично мое. Впрочем, как знать? Может быть, ассоциативный метод давным-давно уже открыт кем-нибудь из великих и я не более, чем «изобретатель велосипеда».
В. П. Катаев. Алмазный мой венец
БЫЛО. Брянск, 25 мая. (Внештатный корр. “Правды” М. Атаманенко). Считают, что заново изобрести велосипед — дело ненужное. Однако инженер одного из брянских предприятий В. Беловенко
Время от времени в нашей печати появляются сенсационные сообщения об изобретении нового велосипеда. Большинство из них предваряется своеобразным «злобным кивком» в сторону выражения изобрести велосипед, как бы ней-трализирующим его негативноироническую оттеночность:
«ВЕЛОМОБИЛЬ, КАКИХ НЕ
решил опровергнуть расхожее утверждение и сконструировал веломобиль. Эго трехколесная одноместная машина, у которой четыре передачи, рассчитанные на разный уровень физической подготовки и возраст. При необходимости она легко превращается в соединении с обычным велосипедом н в четырехколесный тандем. С
помощью специальных шарниров можно подсоединять грузовую тележку, смонтировать более объемный багажник, легкую кабину. Веломобиль удобен в использовании. Руль его откидывается, что облегчает посадку, седло и накладная спинка устанавливаются в любом положении. К тому же машина разбирается и складывается за считанные минуты» (Правда, 1987, 26 мая).
«СЕЛ И ПОЕХАЛ. Очередное традиционное Тартуское велоралли на этот раз собрало более 2600 участников. Люди разных возрастов, целые семьи вышли на старт этих популярных соревнований. Но среди них был один особенный участник —> изобретатель... велосипеда. Да, Николай Кудрин не согласился с известной поговоркой о том, что велосипед изобретать бессмысленно. И мало того, что изобрел, но и прошел всю дистанцию в 106 километров на машине собственной конструкции» (В. Панцырев. — Комсом. правда, 1985, 28 мая).
С нашими отечественными изобретателями велосипедов успешно конкурируют и зарубежные велоконструкторы. И хотя в соответствующих европейских языках, как увидим, нет нашей поговорки об этой нехитрой машине, наши журналисты столь же активно стремятся ее использовать, рассказывая о новых и новых заморских диковинках:
86	1(10 МЗОВГЕЛ ВЕЛОСИПЕД?
«ИЗОБРЕЛИ... ВЕЛОСИПЕД. Ироническая поговорка — “изобрели велосипед” — в наше время потеряла оттенок насмешки. Велосипеды продолжают изобретать, и небезуспешно. Недавно во Франции сконструирован электрический велосипед. Он развивает скорость до 45 километров в час, преодолевает довольно значительные подъемы и проходит без подзарядки батарей 125 километров. Велосипед легок в управлении, устойчив на ходу, а 125 километров про-бега обходится велосипедисту всего в один франк» (Правда, 1983, 14 марта).
«ВОКРУГ КОЛЕСА. Стоит ли изобретать велосипед? Ответ как будто бы известен заранее. И тем не менее американец Поль Макг-риди готов биться об заклад, что будущее — за его изобретением. Созданная им машина в первую очередь предназначена для любителей путешествий. Сконструированный с учетом законов аэродинамики, велосипед Макгриди может развивать скорость свыше 50 км/ час (из газеты “Интернэшнл геральд трибюн”)» (Комсом. правда, 1982, 4 дек.).
Разумеется, раз по части изобретения велосипедов существует такая острая конкуренция, то журналисты не проходят и мимо проблемы приоритета в этом деле. И бывает, находят патриархов ве-лостроения именно у нас на родине. Вот начало большой заметки А. Юсина об изготовлении спортивных веломашин:
«И ВЕЛОСИПЕД ИЗОБРЕТАЮТ. Когда хотят сказать о каком-то безнадежном начинании, обычно иронизируют: “Изобретает велосипед”. С того дня, как 177 лет назад уральский умелец Ефим Михеевич Артамонов сконструировал свой велосипед (сохранившийся до наших дней в Нижне-Тагильском краеведческом музее), зарегистрировано несколько тысяч авторских заявок на изобретение двухколесных машин...»(Правда, 1978,27 февр.).
Итак, первый изобретатель как будто бы найден. Был ли им на самом деле наш соотечественник, уральский умелец Ефим Михеевич Артамонов?
Пожалуй, и журналист А. Юсин знал, что нижнетагильский мастер не был таким изобретателем: он лишь хотел подчеркнуть, что на Урале уже около 200 лет назад такая машина изготовлялась.
И действительно—история велосипеда, в принципе, хорошо известна. Уже в середине ХШ в. английский ученый Бэкон предсказал, что будут сконструированы такие машины, которые не будут использовать тягу животных, а будут двигаться «самоходом». В начале XV в. появился чертеж такой машины. Она приходила в движение с помощью усилий человека, сидевшего внутри нее и оперирировав-шего веревкой и системой колес и колесиков.
Идея самодвижущихся транспортных средств вдохновляла и таких знаменитых художников, как Леонардо да Винчи и Альбрехт
87 1(10 ведоо1Пед?
Дюрер. Последний даже спроектировал для императора Максимилиана Первого великолепные кареты, которые приводились в движение слугами с помощью различных механизмов. В начале XVI в> в немецком городе Пирна была изобретена карета, двигавшаяся без лошадей, усилиями самого изобретателя, с помощью системы рычагов и шестеренок. К сожалению, этот один из первых «велопроходцев» далеко на своей машине не уехал: на пути в Дрезден, при большом стечении многочисленных зрителей, он увяз в грязи.
Немало попыток изобретения велосипедов было с тех пор. Из них стоит упоминания знаменитая карета, сконструированная в 1649 г. в Нюрнберге «циркульным мастером» Гаутчем. Это был удивительный «самоход», украшенный великолепной резьбой. Достаточно было нажать на его рычаги, и карета начинала двигаться в любом направлении, преодолевала возвышенности, давала заднийход Ивее—с невероятной для самоходов того времени скоростью — 2 тысячи шагов (т. е. около полутора километров) в час! Боковые стороны кареты были украшены изображениями ангелов, вздымавших по знаку едущего свои трубы и издававших «трубный глас». Если зрители преграждали карете путь, то дракон (похожий, скорее, на козла или греческого Пана) с передней части бешено вращал глазами и брызгал в них водой, чтобы очистить себе дорогу. Тайна волшебной кареты скоро обнаружилась. Оказалось, что ее приводят в действие— с помощью нехитрых механизмов—мальчишки, спрятанные внутри машины. Карета Гаутча так понравилась шведскому принцу Карлу Густаву, приехавшему в Нюрнберг, что он купил ее в 1650 г. за 500 рейнских теллеров и позднее включил в атрибуты своих королевских выездов.
Самым старым и очень примитивным прототипом нынешнего велосипеда историки техники считают так называемую целериферу (из лат. celerifera—букв, ‘быстроноска’) француза М. де Сиврака,. Она была сконструирована в 1690 г. Этот велосипед еще многое сохранял от средств передвижения с помощью лошадиной тяги. Изобретатель соединил оба колеса, а перекладину-основу снабдил седлом, на котором велосипедист сидел по-кавалерийски и попеременно отталкивался ногами от земли, приводя таким способом свою машину в движение. Этим удерживалось, кстати говоря, и равновесие —задача и сейчас еще для начинающих велосипедистов достаточно сложная. Целерифера Сиврака, однако, довольно быстро была предана забвению, и лишь в 1779 г. ее «вновь изобрели»
88 ИГОМЭОВЯЕЛ ВЕЛОСИПЕД?
его земляки Бланшар и Магир. Они-то и назвали свое изобретение велосипед. т. е. «быстроногий» (из лат. velox ‘быстрый’ и ped ‘нога’). Подобный же тип «самодвижки» сконструировал в 1784 г. и механик Трекслер в Богемии, в небольшом городишке Штырски Градец.
Приблизительно в те же годы и подключился наш уральский мастер Ефим Артамонов к этой европейской «велогонке». А дальше уже, собственно говоря, велосипед не изобретался, а лишь усо-вершенствовался, хотя, конечно, сравнив машины двухсотлетней давности с нынешними изящными гоночными «великами», мы бы, быть может, и не поняли, что перед нами—в принципе один и тот же самодвижущийся механизм.
История нашего изобретения, следовательно, отодвигается в XIII в. Но и это еще не самый древний временной предел. В глубь веков уходят следы безымянных изобретателей велосипедов. Ведь поскольку велосипед состоит из простых, давно известных деталей (колес, шестеренок, кривошипно-шатунного механизма), которые использовались еще до нашей эры,—как, скажем, шестерни, найденные в Древнем Риме во II в. до н.э.,—то велосипед мог быть изобретен как минимум тысячу лет назад. Это, между прочим, подтверждается и документально.
В римском Национальном музее есть саркофаг с изображением человека, едущего на машине, весьма напоминающей велосипед. Саркофагу около 2000 лет. Изображения подобных машин встречаются на стенах развалин Древнего Египта, Вавилона, Помпеи.
Но и это не предел истории велоизобретательства. Поскольку основная деталь велосипеда—колесо (ср. европейские наименования велосипеда по колесу: нем. Fahrrad, чеш. kolo, англ, bicycle и т. д.), то дату первооткрытия можно передвинуть в еще более темную глубь веков. До недавнего времени считалось, что родиной колеса является Восток—Месопотамия. Археологи, однако, лет двадцать назад установили, что его колыбелью был район Причерноморья., В болгарской деревне Беково недалеко от Черного моря было найдено самое старое колесо из доселе известных. После детальных анализов установлено, что этому экземпляру—свыше 5850лет.
Что ж—не случайно, видимо, синонимом нашего выражения иногда выступает именно изобретать колесо ‘начинать все сначала’: «Беда еще в том, что подчас приходится самим “изобретать колесо”» (В. Наливай. Эстетика рабочего города.—Известия, 1965,6 февр.).
gg КТО ИЗОБРЕЛ ВЕЛОСИПЕД?
Удивительно, кстати, что при столь большой древности колеса и велосипеда выражение об их изобретении—самой первой молодости. Его не зафиксировал ни один толковый словарь русского языка, кроме словаря С. И. Ожегова. Нет его и во всех фразеологических словарях русского языка, кроме большого русско-китайского словаря 1984 г., где приводится контекст из «Литературной газеты»: «Выходит на трибуну поэт и обрушивается на критику за то, что она, мол, не замечает такого-то и такого-то... А на самом деле — изобретает велосипед. Просто он не читал критиков. Они давно и не раз писали о названных поэтах» (РКФС, 40).
Удивительно, пожалуй, и то, что это выражение не зафиксировано в других языках—даже в близкородственных белорусском и украинском. При довольно тщательных поисках можно лишь найти несколько синонимов об изобретении в русском языке типа от-крытъ Америку или прост, изобрести нож хлеб резать и их экви* валенты, например: чеш. vymyslet trakaf ‘изобрести тележку’, vymyslet malou ndsobilku ‘изобрести небольшую таблицу умножения’, итал. inventare 1’ombrello ‘изобрести зонтик’, фр. ne pas inventer le fil a couper le beurre ‘не изобрести нитки для резки масла’. Самым общеизвестным в этом ряду является выражение об изобретении пороха—пороху не выдумает ‘о недалеком, неизобретательном, ненаходчивом человеке’. Оно, правда, имеет несколько иное значение, чем наше изобретать велосипед, но в его основе — все то же представление об изобретении чего-либо давно изобретенного: нем. das Pulver nicht erfunden haben, фр. ne pas inventer la poudre, исп. no haben inventado la polvora и т. п.
О судьбе изобретателя пороха (им считают монаха Бертольда Шварца, хотя китайцы задолго до его изобретения пользовались порохом для праздничных фейерверков) можно сказать словами героя М. Горького, а точнее—книги, которую этот герой читал: «В одной из них [книг]... было сказано: «“Собственно говоря, никто и не изобрел пороха; как всегда, он явился в конце длинного ряда мелких наблюдений и открытий”» (В людях).
Это относится—быть может, даже в большей степени—и к изобретению велосипеда. Столь простое устройство, конечно же, было изобретено так давно, что серьезные попытки изобретать его вновь может делать лишь человек, абсолютно не сведущий в истории технического прогресса. Именно поэтому наша поговорка и оценивает такого чудака столь насмешливо, что каждая попытка усовершенствовать велосипед нуждается в особой извиняющей его оговорке.
Какими вилами пишут по воде?
Непостоянны в Пошехонье судьбы человеческие. Смерд говорит: «от сумы да от тюрьмы не открестишься»; посадский человек говорит: «барыши наши на воде вилами писаны»; боярин говорит: «у меня вчера уши выше лба росли, а сегодня я их вовсе сыскать не могу».
М. Е. Салтыков-Щедрин. Сказки
Водном из изданий книги польской афористики Яна Жабчица (первая публикация — 1616 г.) есть тематическая рубрика «Не познаемо». В ней помещены четыре поговорки: Путь на воде после лодки. //Птичье летание на воздухе. //Змия ползуща по камени. // Дева чистоту потерявшая (Симони 1899, 44-45).
Как видно из их переносного
смысла, под «непознаемым» собиратель имеет в виду не то, что непознаваемо, а то, что не оставляет после себя следа, то, что неузнаваемо после совершения каких-либо действий. И след на воде от
проплывшей лодки не случайно в этом ряду занял первое место: ничто так быстро не расплывается и не разглаживается, как линия, прочерченная по водной поверхности.
Не случайно поэтому писание по воде издавна у многих народов считалось заведомо бесполезным и ненужным делом. Выражения kath’ hydatos grapheis (греч.) и in aqua scribis (лат.) ‘на воде пишешь’ значили уже у древних греков и римлян — ‘ты выполняешь заведомо бесполезную работу, переливаешь из пустого в порожнее’. Есть такие выражения и во многих современных славянских и неславянских языках: чеш. па vodd psit, пол. па wodzie pisad, верхнелуж. па wodu napisac, с.-х. pisati ро vodi, ит. scrivere su una pozza d’acqua (букв, ‘писать на колодце с водой’), англ, write in (on) water и т. п. Именно поэтому оборот писать наводе, встречающийся у Софокла, Платона, Лукиана, Катулла, считают интернационализмом, калькой с греческого или латыни (Снегирев 1831 1,85; Тимошенко 1897, 42-43; Попов 1976, 25).
Такая точка зрения вполне приемлема, хотя в разных языках встре
чаются варианты нашего выражения, свидетельствующие не только о книжном, но и о речевом распространении и обогащении древнего образа. Бессмысленность какого-либо дела может характеризоваться, например, и писанием на песке (фр. etre ecrit sur le sable), на ветре,
какими вшами пишут по воде?
льде или снеге (пол. pisad па wietrze, pisac па ledzie, pisac па sniegu) и другом непригодном для долговременного хранения информации материале.
Немало таких вариантов обусловлено и попытками экспрессивной конкретизации орудия писания. В одном лишь польском языке записаны такие варианты, как palcem па wodzie pisano ‘пальцем на воде писано’, pisanymi gaiqzkq.na wodzie ‘веточками писано на воде’, па wodzie patykiem pisane ‘палкой на воде писано’ и даже pr^tkiem па piasku pisane ‘прутиком на песке иаписано’ (NKPII, 940).
Известны подобные варианты и русскому языку. В стихотворном собрании пословиц середины прошлого века, например, встречаем вариант о писании пальцем по воде:
Иному твердить о душевном вреде,
Что пальцем писать на воде: И ухом себе ие ведет, Пока его в крюк не согнет.
(НРП 2, ч. II, 75-76)
Записаны в народной речи и такие обороты, как сорока на воде хвостом писала (Михельсон 1912, 830), пишет, как черт шестом по Неглинной (улица и речка в Москве) (ДП, 420; Даль IV, 598) или писал Марка (Макарка) своим огарком (Даль II, 572).(Ср. «утешительное» обращение одной старушки к своему петуху в деревне Симоняты Псковской области: «Петенька, твая смерть ешшб мелом писана», т. е. неизвестно, когда настанет.)
Выражение вилами на воде написано — один из таких вариантов. Он, пожалуй, имеет наиболее широкое распространение и употребление, ибо известен не только русскому, но и белорусскому, украинскому и польскому языкам: вглами на вадзе тсана, вилами по eodi написане, to jeszcze widlami pisano. Характерно, что в диалектах оно может употребляться и в форме сравнения—как в лем-ковских говорах украинского языка: як би вилами по eodi написане було.
Если по поводу писания на воде у историков фразеологии практически нет разногласий, то вариант о писании вилами—предмет ожесточенной дискуссии.
Гидромантия—гадание по воде—действительно, была популярна и у восточных народов, и у славян. Свидетельством ее является, в частности, выражение как в воду глядел, связанное именно с предсказанием будущего по воде. Однако у славян, в отличие от
22 КАКИМИ ОМАМИ ПИШУТ ПО ВОДЕ?
персов, пока еще не зафиксировано такого гадания гидромантии, которое основано на бросании камней в воду и узнавании будущего по кругам. Более того, польские и русские варианты выражения писать на воде ясно показывают, что в творительном падеже в них стоит существительное, обозначающее отнюдь не форму начертания каких-либо знаков, а орудие письма: палец, веточку, палочку, шест, огарок и даже сорочий хвост. Это, следовательно,—то, чем «творят» написанное, а не то, что начертано на воде.
Известна и вторая гипотеза, объясняющая наше выражение на мифологической основе. Отталкиваясь от суеверного языческого оберега, заговора от хозяина водной стихии водяного, ее пытается отстоять Ю. А. Гвоздарев. Крестьяне предохранялись от «баловства» водяного тем, что чертили во время заговора крест ножом с косой, которые являются символами Перуна—верховного языческого божества. Писание вилами по воде, по предположению сторонника этой гипотезы, соотносится именно с этим суеверием и порожденным им обычаем. Значение же фразеологизма—‘сомнительно, неясно’, ‘неизвестно еще, когда и как что-либо произойдет’—развилось как результат скептической народной оценки таких заклинаний, не помогавших делу (Гвоздарев 1982,27).
Здесь, в отличие от первой версии, налицо известность суеверного ритуала именно в России. Достаточно рельефно проступают и детали писания ножом и косой по воде. Эти детали, однако, и помогают опровергнуть версию о связи заговора с историей нашего оборота. Ведь обращение к нему не имело целью узнать свое будущее. Наоборот, с помощью такой магической операции заговаривающие стремились запугать водяного, отпугнуть его святым крестом (ср. бояться как черт ладана и диалектное, известное также во многих языках, — бояться как черт креста или как черт святой (крещенной) воды). Так же как и очерчивание, осенение головы крестом (ср. очертя голову), эта магическая операция предохраняла от нечистой силы достаточно долго и устойчиво. Вот почему уже при такой гипотезе наше выражение никак не могло получить ассоциации с чем-либо весьма недолговечным, быстро исчезающим. Кроме того—еще одни, чисто мифологический контраргумент: вилы, по мифотворческой символике, в какой-то степени противопоставлены ножу и косе, они—орудие дьявола, поскольку напоминают один из его атрибутов—рога. Использовать их как оберег от нечистой силы поэтому, с точки зрения народного суеверного сознания, было бы «противоязычно».
КАКИМИ ВИЛАМИ ПИШУТ по водг?
Наконец, существует и третье объяснение оборота о писании вилами по воде. Авторы его исходят из материалистической реальности первичного образа—не оставлять следов на воде, если пишешь по ней вилами (Фелицына, Прохоров 1979,107; 1988,115; Ивченко 1987). А. А. Ивченко весьма основательно доказывает истинность такого прочтения оборота, приводит много языковых аргументов и критически оценивает версии предшественников.
Пожалуй, третья гипотеза и является самой убедительной. Необходимо лишь отметить, что все-таки какой-то элемент мифологичное™, интуитивно ощущаемый сторонниками первой и второй версий, в значении оборота присутствует. Это, правда, судя по употреблениям фразеологизма, не столько суеверие, сколько издевка над ним:
«“Какой повелительный тон! Сейчас видно, что говорит будущая знаменитость”, — подшучивал Антонин. “Это еще на воде вилами писано, буду ли я знаменитостью”» (П. Невежин. Тихий приют); «’’Какой вы части? Где стоите?”,— “Партизанской части, известно. Стоим сейчас на разъезде, а где завтра будем, про то вилами на воде писано”» (К. Седых. Отчий край); «Это еще вилами на воде писано, спасем ли мы собор» (Н. Рыленков. На старой смоленской дороге); «Но даже это обещание, как говорится, вилами на воде писано» (Правда, 1982, 19 сент.).
Этот иронический оттенок весьма устойчив. Он характеризовал и исконный вариант нашего оборота уже в XVIII в.:
Смотри ж и ты, Светильник ясной!
Не проведи нас на бобах;
И ложной радостью напрасной Не тешь нас на пустых словах. Чтоб были все твои ответы И все Сивиллины советы Написаны не на воде.
(Н. П. Осипов.Вергилева Енейда, вывороченная на изнанку)
Приведенный отрывок весьма примечателен. От него тянутся нити и к античным греко-латинским параллелям о писании по воде как о бесцельном времяпрепровождении, и к собственно русскому, народному переосмыслению его как очень ненадежного прогноза на будущее. Мифологический элемент предреченности в тексте «Енейды...» Н. Осипова подчеркнут и русским фразеологизмом провести на бобах (первоначально связанным с гаданием), и упоминанием легендарной прорицательницы античности Сивиллы (Сибиллы).
КАКИМИ ВИЛАМИ ПИШУТ ПО ВОДЕ?
Значит, все-таки наше выражение связано с гидромантией?
Пожалуй, все-таки — нет. Оно ассоциативно привязано к иному способу прогноза будущего—его предначертанием, написанием на чем-либо долговечном и надежном. Вот целая серия итальянских выражений, ведущих свое начало из глубокой античности: е scritto in cielo ‘написано в небе’, е scritto nei fati ‘написано на судьбе’, е scrito nel libro del destino ‘написано в книге судьбы’. А вот и несколько французских: etre ecrit au ciel ‘быть написанным на небе’, c’est ecrit ‘это написано’. Смысл их — тот же, что и у русского выражения на роду написано у кого-л. На роду — это как бы на «родовой книге судьбы», на родовом «фатуме» или, говоря по-со-временному,—на нашем генетическом коде.
Написанное же на воде—в отличие от неумолимо надежной и долговечной «родовой» записи—зыбко, непостоянно и потому недостоверно, сомнительно. Уже сам материал для записи будущего дает повод для скепсиса. А если к тому же эта запись сделана столь громоздким и неприспособленным для писания орудием, как вилы, то веры такому прорицанию и предначертанию вообще нет.
Кто стоит как вкопанный!
Собираясь навсегда покинуть это загаженное место, волки пошли краем лощины, как вдруг Акбара резко отпрянула и замерла на месте как вкопанная — человек!
В двух шагах от нее на саксауле, раскинув руки и свесив набок голову, висел человек.
Чингиз Айтматов. Плаха
Сравнение как вкопанный вот уже более полутора веков расшифровывается историками русского языка с удивительным единодушием. Его истоки видят в жестокой казни—закапывании преступника в землю, распространенной прежде как на Руси, так и в других странах. Первым такую расшифровку предложил в своей
книге «Русские в своих пословицах» И. М. Снегирев. Оснащенная выразительными и запоминающимися историко-этнографическими
деталями, она заслуживает приведения в полном виде:
«Не только в разговорный простой язык, ио и в письменный вошло поговорочное сравнение о неподвижном положении мужчины или женщины — как вкопанный и как вкопанная, т. е. стоит или сидит. Едва ли большая часть употребляющих сию пословицу знает, что поводом к оной было зарывание живых в землю по плеча, или, как говорят, по уши.
По преданию народному, в старину опускали отцеубийц живых на дно могилы, а на них ставили гроб с телом убитого и таким образом засыпали землей. У запорожцев всякий душегубец живой зарывался в землю вместе с убитым.
В “Уложении” и “Указе” царя Алексея Михайловича 1663 г. мая 11 велено: “Женок за убийство мужей против Уложения окапывать землю”. Этот обычай существовал даже при Петре I, как видно из свидетельства Кемпфера и Бруина1, которые описывают сию томительную казнь как очевидцы, именно так: “Убийцу своего мужа закапывали в землю по самую шею; днем и ночью стерегли ее стрельцы, чтобы кто-нибудь не утолил ее жавды и голода, до тех пор, пока она не умрет”.
Но в 1689 г. февраля 19, по Указу государеву и по приговору боярскому, не велено окапывать в землю жен за убийство мужей, но казнить их смертью, сечь головы. Муж за убийство своей жены, по приговору Земского приказа 1662 г. февраля 12, наказывался кнутом и отдавался на чистые поруки.
Хотя древние законы и не присуждают за другие преступления зарывать в землю; но из преданий и пословиц (Наш Фофан в землю вкопан)* взятых с какого-нибудь случая, видно, что кроме преступных жен и
’Барон Майерберг и путешествие его по России, изданные Ф. Аделун-гом. СПб., 1827. С.8
96 1(10 00111МАН
другие подвергались сей мучительной казни, на которую осуждались у римлян весталки, нарушившие целомудрие; а в римско-католических монастырях до XVIII века монахи и монахини, преступившие свои обеты, замуравливались живые (закладывались в стену)» (Снегирев 1831-1834 II, 204-206).
Позднее многие исследователи и популяризаторы науки о языке повторяют эту версию, делая акцент на те или иные детали (Михельсон 1901-1902II, 320; Уразов 1962, 23; ФСРЯ, 70; Опыт, 62; Вартаньян 1975,117; Мокиенко 1975,41; 1989а, 54; Шанский 1985, 170). Некоторые пытаются укрепить эту расшифровку лингвистически или этнографически. Ю. А. Гвоздарев, например, закапывание жены за убийство мужа сравнивает с захоронением и с соответствующим сочетанием заживо захоронить. А. И. Альперин добавляет к описанию казни детали (весьма, впрочем, субъективные), вроде того, что «вкопанного оплевывали прохожие, терзали голодные бродячие псы», а «когда он умирал, его откапывали и вешали кверху ногами» (Альперин 1956,59).
Благодаря таким уточнениям и этнографической живописности версия И. М. Снегирева приобрела не только всеобщую популярность, но и статус этимологически высокодостоверной, довольно редкий в исторической фразеологии.
Единственным и весьма мелким спорным вопросом здесь, пожалуй, остаетсялишьродоваяпринадлежность реконструированной формы причастия. Большинство считает, что основой сравнения был мужской род—как вкопанный, тем самым расширительно понимая объект казни живым захоронением. Другие же сужают исходную мотивировку до закапывания в землю лишь жен, убивших своих мужей, и исходной называют форму как вкопанная (Ермаков 1894,32). Кстати, сам И. М. Снегирев был не очень последователен в решении этого вопроса. В приведенном отрывке из его книги, как мы ввдели, он обычай закапывания трактует очень широко. В другом же месте этой книги он ограничивает ее происхождение именно формой как вкопанная, ссылаясь на уже известные нам исторические факты и на то, что подобные казни жен были известны и в весьма поздние времена, например, в Енисейске при Анне Иоанновне (Снегирев 1831-1834II, 62).
Вопрос об исходной форме сравнения оказывается с точки зрения обряда погребения заживо не существенным, ибо закапыванию издревле подвергались и мужчины и женщины в разных странах. Наша русская пословица Наш Фофан в землю вкопан, в частности, свидетельствуют об этом весьма убедительно. Предполагается, что она восходит к древнему обряду закапывания Феофана или Теофана — «агнца Божьего» во время так называемых
97	1(10 СТ0ИТ 1МК ВИОПДИНЫа?
феофаний. празднеств, посвященных богоявлению (букв, значение имени Феофан — ‘явление бога’). Такого Феофана либо закапывали в землю, либо убивали, разоблачая в каком-либо грехе (Кондратьева 1982, 55-56).
Возможны ли сомнения в истинности возведения оборота как вкопанный к соответствующей казни?
Не только длительная популяризация этой версии, но и целый арсенал исторических и этномифологических фактов как будто делают все сомнения в ее истинности беспочвенными. В самом деле: жестокий обычай наказывать грешников не только нашел свое отражение в исторических документах, но и ярко запечатлен художественной литературой. Достаточно вспомнить одно из драматических мест романа А. Н. Толстого «Петр Первый», где английский купец Сидней рассказывает молодому царевичу о жестоком наказании, коего он был свидетелем:
«— По пути к нашему любезному хозяину я проезжал по какой-то площади, где виселица, там небольшое место расчищено от снега, и стоит один солдат...
И вдруг я вижу—из земли торчитженская голова и моргает глазами. Я очень испугался, я спросил моего спутника: “Почему голова моргает?” Он сказал: “Она еще жива. Это русская казнь,—за убийство мужа такую женщину зарывают в землю...”».
О «русскости» подобных наказаний свидетельствует и их перекличка с различными народными обрядовыми действами, которые, возможно, и были каким-то «мифологическим» стимулом жестоких расправ. Так, в центральных губерниях России был широко распространен обычай зарывать молодых в снег. Корреспондент Русского географического общества П. Китицын описывает его в 1874 г. так, как ему довелось это увидеть в Тверской губернии:
«...В прощенный день перед вечером один из крестьян наряжается цыганом и всех без изъятия молодых, которые обвенчаны были в продолжение последнего года, вызывает на улицу, а заупрямятся, вытаскивает из дома противу желания их. К этому времени ребята на улице выкапывают в снегу яму глубиною в 1/2 сажени, в которую попарно, т. е. мужа с женою, кладут и зарывают снегом, где они должны пробыть около пяти мииут, потом вырывают и отпускают домой... К чему и для чего обряд сей делается, я никак не мог узнать ни от кого».
Как видим, свидетель этого обряда сам не в силах объяснить его смысл. Фольклористы и этнографы, однако, «разгадывают» такие действа достаточно однозначно: зарывание в снег и катание в нем молодых являются своеобразной (^демонстрацией любви: поцелуи должны были разбудить природу, содействовать ее расцвету и плодоношению» (Соколова 1979,41). Поскольку издревле известно, что от «демонстра-
98 К™ 01)1(7 1МК ДИОПАНИЫЙ?
। щи любви» до «демонстрации ненависти»—один шаг, можно предположить, что и зарывание в землю за убийство своего благоверного — осколок древнего мифологического сознания наших далеких предков.
Исторические факты и этнографические свидетельства, таким образом, неоспоримы. Именно поэтому и автор этих строк в одной из первых своих книг без всяких сомнений принимал версию И. М. Снегирева (Мокиенко 1975,41). С течением времени, однако, накапливались факты, подтачивающие эту неоспоримость. Факты лингвистические, а не историко-этнографические.
Попробуем беспристрастно взглянуть на сравнение как вкопанный с акцентом именно на лингвистические факты.
Первый взгляд—на употребление этого оборота. Негли здесь каких-либо намеков на древние казни или, наоборот, на опровержение связи с ними?
При такой постановке вопроса важным оказывается набор глаголов, с которыми употребляется наше сравнение, и тот субъект действия, который им характеризуется. Набор глаголов здесь очерчен достаточно четко: стоять, стать, останавливаться, замереть и застыть. Су&ьект действия — прежде всего стоящий или останавливающийся в неподвижности человек:
«Он [Измаил] скрылся меж уступов скал и долго русский без движенья один как вкопанный стоял» (М. Ю. Лермонтов. Измаил-бей); «Француз стоял как вкопанный» (А. С. Пушкин. Дуэль); «Как вкопанный, стоял кузнец на одном месте» (Н. В. Гоголь. Ночь перед Рождеством); «Часовые у денежного ящика и у трапа стояли как вкопанные» (Б. А. Лавренев. Выстрел с Невы); «Раскольников первый взялся за дверь и отворил ее настежь, отворил и стал на пороге как вкопанный» (Ф. М. Достоевский. Преступление и наказание); «Кондратий наконец заметил ее: — Матушка! — Она метнула косой и стала как вкопанная. — Сбегай принеси боярам молока холодного — испить в дорогу» (А. Н. Толстой. Петр Первый); «Когда проносился мимо его богач на пролетных красивых дрожках... он как вкопанный останавливался на месте» (Н. В. Гоголь. Мертвые души); «Оба остановились как вкопанные при виде Нежданова, а он до того удивился, что даже не поднялся с пня, на котором сидел» (И. С. Тургенев, Новь); «Девочка вдруг остановилась как вкопанная, раскинула свои д линные руки, оркестр замолк, и она стояла и улыбалась» (В. Ю. Драгунский. Девочка на шаре); «Я, разбежавшись, сделал в центре манежа переднее сальто, а встав на ноги, замер как вкопанный; затем, заложив руки в карманы, вяло, как пьяный, падал во все стороны, “вставая” на ноги со спины “курбетами”» (П. Румянцев. На арене советского цирка).
Такие контексты без всяких натяжек укладываются в версию о закапывании живого человека в землю. Глагол же замереть придает связи нашего сравнения с «заживо захороненным» грешником особую актуальность.
99 КТО СТОИТ КАМ ВКОПАННЫЙ?
Интенсивность употребления нашего оборота именно в таком окружении и с таким субъектом действия подтверждается и литературой XVIII в. Здесь наряду с глаголом стоять он употреблялся и с глаголом сидеть:
«Г-жа Простакова:На нево, мой батюшка, находит такой, по-здешнему сказать, столбняк. Иногда выпуча глаза стоит битой час как вкопаной» (Д. И. Фонвизин. Недоросль);
«Всякий из них [канцелярских служащих] сидит как вкопанный на своем месте и занимается своим делом наиприлежнейшим образом» (А. Т. Болотов. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков).
Казалось бы, такие употребления не дают уже никаких поводов для критического пересмотра традиционной этимологии. И это было бы так, если бы выражение как вкопанный кроме человека активно не характеризовало и животного. В эпиграф не случайно вынесен отрывок из романа Ч. Айтматова о волчице Акбаре: такое употребление не менее характерно для нашего оборота. На первом месте, разумеется, здесь стоят те животные, которые бегут и резко останавливаются по первому требованию человека,—кони:
«Сколько ни хлыстал их кучер, они [кони] не двигались и стояли как вкопанные... — Пришпандорь кнутом вон того-то солового» (Н. В. Гоголь. Мертвые души); «И вдруг мой конь, как вкопанный, ни с места, как в землю врос» (А. Н. Островский. Воевода); «В ожиданьи конь убогой, точно вкопанный стоит, Уши врозь, дугою ноги и как будто стоя спит» (А. Н. Майков. Сеиокос); «Тройка вылетела из леса на простор, круто повернула направо и, застучав по бревенчатому мосту, остановилась, как вкопанная» (А. П. Чехов. Почта); «Он [Левинсон] только тогда понял их значение, когда раздался залп по Морозке и лошади стали как вкопанные, вскинув головы, насторожив уши» (А. А. Фадеев. Разгром).
Характеристика нашим сравнением резкой остановки лошади, видимо, не менее активна и традиционна, чем характеристика человека. Об этом свидетельствует русский фольклор. Вот типичный контекст из народной сказки «Два Ивана солдатских сына»: «Хозяин чуть не плачет: жеребцы его поскакали за город и давай разгуливать по всему чистому полю; приступить к ним никто не решается, как поймать— никто не придумает. Сжалились над хозяином Иваны солдатские дети, вышли в чистое поле, крикнули громким голосом, молодецким посвистом —жеребцы прибежали и стали на месте словно вкопанные; тут надели на них добрые молодцы цепи железные, привели их к столбам дубовым и приковали крепко-накрепко» (Афанасьев 1,350).
Кроме лошадей субъектом характеристики могут быть и другие животные—олени, лоси, зайцы и т. п.: «В одном месте мы спугнули
100 1(70 00117 ИАК ВХ0ПАННЫЙ?
двух изюбров — самца и самку. Олени отбежали немного и остановились как вкопанные, повернув головы в нашу сторону» (В. К. Арсеньев. По Уссурийской тайге); «А там, у реки, лоси. Стоят как вкопанные, и зорька на шерстке играет...» (Ф. А. Абрамов. Деревянные кони); «А Травка, разлетевшись на елани по зайцу, вдруг в десяти шагах от себя глаза в глаза увидела маленького человечка и, забыв о зайце, остановилась как вкопанная» (М. И. Пришвин. Кладовая Солнца); «Стоит на задних лапах, как вкопанный, не то в сторону глазами косит, куда бы стречка дать, не то обдумывает: вот оно, когда пришлось с здравой точки зрения на свое положение взглянуть» (М. Е. Салтыков-Щедрин. Здравомыслящий заяц).
В современном русском языке такая характеристика сравнением как вкопанный быстробегущего и резко остановившегося животного актуализируется: она переносится и на привычные сейчас средства передвижения. Вот несколько примеров из наших газет: «Машина заработала полный назад, но судно стоит, как вкопанное» (Комсом. правда, 1968,20 ноября); «Механизированная армада торопится в полуденные края, сдерживаемая только стрелкой инспекторского радара, который контролирует скорость. Впрочем, иногда эта армада замирает, как вкопанная. Ее обитатели располагаются биваком в тени придорожных осокорей» (В. Черкасов. Королевы бензоколонок. — Правда, 1979, 5 авг.); «Плавный толчок — выпущены шасси. И вот уже реактивная машина, взметав клубы снежной пыли, бежит по ледовой площади. Резкий толчок, неистовый рев двигателей, и как вкопанный самолет замер едва ли не в центре полосы. Для посадки ему хватило 350 метров» (Комсом. правда, 1987,7 ноября).
Характеристика нашим сравнением коня и других животных несколько подрывает «монопольность» возведения нашего оборота к жестокой казни средневековой Руси, В самом деле: если закапывать живьем в землю жен, убивших собственного мужа, еще в какой-то степени оправдано жестокими обычаями средневековья, то закапывать верных человеку четвероногих иноходцев, лосей или оленей—просто абсурдно.
Значит, здесь что-то не так.
«Но, возможно, — возразит дотошный читатель, — первоначально наше сравнение обозначало именно закопанного в землю человека, а лишь потом—лошадь». От такого возражения можно было бы сразу отмахнуться достаточно весомым доводом: обычно устойчивые сравнения семантически развиваются от животного к человеку, а не наоборот. Мы говорим хитрый как лиса, а не лиса,
JQJ КТО СТОИТ КАИ ВКОПАННЫЙ?__
хитрая как человек; злой как собака, а не собака, злая как человек; ползет как черепаха, а не черепаха ползет как человек и т. д. Уже поэтому шансов привязать и характеристику нашим оборотом сначала человеку, а лишь потом — к животному у нас мало. Тем не менее с такой возможностью все-таки следует считаться.
Обратимся поэтому за самой надежной лингвистической аргументацией, которая не раз уже выручала нас в трудных случаях, — к диалектной речи и сопоставлениям с другими языками. Лишь они помогут утвердить или рассеять неожиданно закравшееся сомнение в старой этимологии.
В диалектной речи вариации нашего сравнения не слишком разнообразны. Для нас наиболее интересен, пожалуй, донской оборот сидеть как врытый ‘о неподвижно сидящем человеке": «Таня байц-ца в Растбф ехать и сидить, как врытая» (СДГ1,80). Это сравнение использовано и М. А. Шолоховым в «Тихом Доне», причем с особой оттеночностью, поскольку речь идет о сидении в седле—не только неподвижном, но и плотном, уверенном, слитом с движением лошади: «Степан поехал от ворот торопким шагом, сидел в седле, как врытый, а Аксинья шла рядом, держась за стремя».
Донскому причастному сравнению соответствует другое, где причастие определяется существительным соха, — стать, как врытая соха: «Ну, чего стал, как врытая соха?» (СДГ I, 80). Этот вариант переносит ассоциации о врывании кого-либо в землю уже в совершенно иную сферу—сферу закапывания неживых предметов. О такой возможности интерпретации нашего выражения, как это ни странно, до сих пор ни один историк русского языка не думал—видимо, действовала инерция и авторитет версии И. М. Снегирева.
Посмотрим, что дают для ее проверки данные родственных славянских языков.
В белорусском и украинском языках есть тождественное русскому сравнение як укапаны, якукбпаний. На их этимологию также простирается «историко-этнографическая» версия. И. Я. Лепешев, например, объясняет происхождение белорусского оборота—как неполную кальку с русского как вкопанный — обычаем закапывать живых в землю, существовавшим в России XVII в., добавляя от себя живописную деталь: «...в таком состоянии он [т. е. вкопанный человек] помирал на второй или третий день». При развитии этого сравнения произошло усечение первоначально более пространного сочетания—якукопаныу зямлю (Лепешау 1981,160).
Инерция традиционного этимологического прочтения оборота как вкопанный ведет И. Я. Лепешева не только к признанию неискон-
102 КГОетоИТ К** КОПАННЫЙ?
пости белорусского сравнения, но и к упреку в некоторой неправильности его употребления классиком и основоположником белорусского литературного языка Я. Кол асом. «Возникнув из свободного словосочетания як укопаны у зямлю, фразеологизм сократился, — пишет белорусский фразеолог. — Его первоначальная образность давно уже потемнела и потому порождает другие ассоциации (например, в поэме “Отплата” Я. Коласа: ...стащъ, тбыукопаны слуп)» (Лепешау 1981, 160).
Заимствованный характер белорусского сравнения, однако, опровергается не только тем, что оно имеется и в украинском языке, но и наличием другого его народного варианта в белорусском— стащь якурыты. Кроме того, сравнение як (што) укдпаный фиксируется и в диалектах, что противоречит предположению о литературном пути калькирования с русского.
Главное же—у русского, украинского и белорусского сравнений имеется довольно широкий круг славянских и неславянских «родственников»: пол. stanql jak wryty, чеш. stat jak vryty, c.-x. stajati kao ukopan, словен. stati kot ukopan, лит. kaip ibestas (nudiegtas, jdiegtas) (букв, ‘как воткнутый’, ‘как вколотый’), латыш, stav ka zeme iemiets (‘стоит как в землю вколотый’) и т. п. Их исконность не вызывает сомнений уже и потому, что они давно зафиксированы в соответствующих языках. Чешский оборот st&t jako vryty ‘стоять как врытый’ известен, например, уже с XIV в. (Zaoralek 1963,614), а польский standi jak wryty—с XVI в. (NKP III, 298). Не случайно почти во всех названных языках сравнение о неподвижно стоящем человеке имеет массу вариантов, где «зарывание» в землю конкретизируется глаголами, мало подходящими к закапыванию человека. Так, в чешской народной речи наряду с уже названным сравнением и устаревшим stat jako by koho do zem£ zaryl ‘стоять, словно его в землю зарыли’ известны также stat jako vbity do zemS ‘стоять как вбитый в землю’, stit jako vraieny (zarazeny) do zemd ‘стоять как вколоченный в землю’. Очень показательна здесь перекличка славянских оборотов с балтийскими. Мы уже видели, что и по-литовски, и по-латышски образ нашего сравнения выражается представлением о чем-либо вколотом, воткнутом в землю. С человеком такую операцию проделать трудно; вкалывают и вбивают в землю обычно колья и столбы. И не случайно в цепочку литовских сравнений легко подставляется и сравнение со столбом: kaip stulpas ‘как столб’.
Сопоставление неподвижно застывшего человека со столбом обычно для самых разных языков. Кроме привычного стоит как 103 КТО СТОИТ МАК КОПАННЫЙ?	____
столб в нашей народной речи можно найти множество аналогичных типа стоит как пень, стоит как кол, стоит как колода и т. п. Вот ряд вариантов с донским синонимом столба — надолбнем: стоять надолбнем, стоять как надолбень, стоять как надолба, стоять как надолбня (СДГII, 158). Таких оборотов масса во всех славянских языках — ср. бел. стащь як слуп и стащь як пень, пол. stoi jak ship, stoi jak pien, чеш. stoji jako sloup и т. п.
На этом фоне легко увидеть, что бел. стащь, шбы укапаны слуп, употребленное в поэме Я. Коласа, — отнюдь не индивидуальноавторское искажение русизма как вкопанный, а, наоборот, более древний и реальный образ славянского сравнения. Первоначально оно подразумевало, видимо, не вкопанного в землю живого человека, а прочно врытый неподвижный столб.
Такое прочтение исходной мотивировки подтверждается не только уже приведенными славянскими параллелями, но и конкретной фиксацией нашего сравнения в некоторых языках. Показателен в этом отношении польский материал, тщательно собранный и лексикографически обработанный фольклористами. Одно из первых употреблений сравнения stoi jak ship ‘стоит как столб’, зафиксированное в 1663 г., свидетельствует о том, что речь идет о «врытом» в землю столбе: stoi jak ship wryty ‘стоит как столб врытый’. Это сочетание издревле воспроизводится в различных вариациях: jako ship standi w miejscu wryty ‘он стоял, как столб врытый, на месте’, standi jako ship Artexias wryty ‘он стоял, как врытый столб Артексиас’, stai jak ship wryty ‘он стоял, как врытый столб’, stpisz jak ship w ziemie wryty ‘стоишь как столб, в землю врытый’ (NKPIII, 302).
Как видим, мотивировка нашего сравнения прошла через развернутый образ к усеченному: ‘стоять как врытый в землю столб’ —> ‘стоять как врытый’ и ‘стоять как столб’. Роль столба, врытого в землю, могли прежде играть и другие неподвижные предметы. Например, в 1603 г. польский писатель Скарга употребил сравнение «стоял врытый, как живой камень» (stal wryty jako zywy kamien ), иллюстрирующее такую возможность.
О своеобразной универсальности подобных представлений говорят и параллели из других европейских языков. В немецком и английском, например, идея неподвижности выражается глаголами: wie angewurzelt; rooted to the ground — ‘укорененный’, ‘вросший корнем’. Собственно говоря, это то же, что рус. как в землю врос, имеющее многочисленные параллели в других славянских языках. Врастание же в землю противоречит возведению оборота как вкопанный к соответствующей казни. Это представление также отрази
104 КТО СТОИТ КАК ВКОПАННЫЙ?____
лось в русском языке как характеристика недвижимого человека: «Гион, приемлющий впервые впечатления любви, остановился недвижим, бездыханен от восхищения, и как бы вкоренен в землю» (Оберон—СРЯ XVIII в. Ill, 186). Следовательно, и это—ассоциация одного ранга. Характерно, что в более ранний период это сравнение еще более конкретизировано: «Понеже, яко людей, не отступает вспять от Христа, но и умереть за истину готовь, уповая на господа, яко трость вкорененъ крепко, и яко стебль у кореня Христа прицепился неотлучно» (Аввакум. Книга толкований и нравоучений. — 1677 г. — СРЯ XI-XVII вв. II, 201). Это яко трость вкорененъ крепко даже в таком в высшей степени «духовном» контексте сохраняет свой «материальный» образ: речь идет о тростинке (палочке, стебле), вросшей прочно корнями в землю.
Еще бблыпую конкретность имеет издавна, естественно, и глагол вкопать. Обычны контексты, где что-либо укрепляется в вырытом углублении, вкопывается: «Дано хлыновцу Афонъсью Усолцо-ву шесть денегь, вкопалъ тюремного тына семнадцать тынин» (1679 г.); «Надобно вкопать двЪ высокие машты, чтоб не запретить путь суднам, которые на низ плывут» (XVIII в.); «Жолоб, по которому смола могла б течь в большие покрытые чаны вкопанные в землю» (XVIII в.). Типичным сочетанием, зафиксированным словарями Академии Российской, является и вкопаной столб (СРЯ XI — XVII вв. И, 201; СРЯ XVIII в. III, 185). Аналогичен материал и для глагола врыть — врыть столб в землю: «Около ямины врывают в землю сруб»; «Нижний конец столба вставляется глухим гнездом в круг или колоду в землю врытую» (СРЯ XVIII в. IV, 136)—такие контексты для него типичны.
Именно из употреблений такого рода и выкристаллизовывалось сравнение как вкопанный. Первоначальная его форма—стоять как вкопанный в землю столб. Сократившись, оно дало два аналогичных сравнительных оборота — стоять как вкопанный и стоять как столб. Второе было и осталось прозрачным по образу, первое же—как это часто случается с субстантивированными прилагательными и причастиями—«закодировалось» и переосмысли-лось. На его исконный образ наслоилась вторичная ассоциация с закапыванием в землю не столба, а человека. Она-то и была принята И. М. Снегиревым за первичную, этимологическую. Языковые факты, однако, показывают, что в основе этого сравнения лежит отнюдь не жестокий средневековый обычай казнить жен-мужеубийц, распространенный на Руси, а прозаическое вкапывание столбов в землю, известное многим народам издревле.
Зачем толкут воду?
Сперва как бы с пренебрежением, как бы с досадой против самого себя, что вот, мол, и он не выдерживает характера и пускается толочь воду, Нежданов начал толковать о том, что пора перестать забавляться одними словами, пора «действовать».
И. С. Тургенев. Новь
Выражение толочь воду в ступе— одна из самых хлестких характеристик бессмысленного и пустого времяпрепровождения, когда люди повторяют бесцельно что-либо заведомо бесполезное, ненужное или попросту празднословят. Оно употребляется чаще всего в двух вариантах—толочь воду в ступе и просто толочь воду. Первое—благодаря конк
ретности образа и некоторой экспрессивной окрашенности слова ступа (невольно вспоминается: «Там ступа с бабою Ягой...») — заряжено, пожалуй, большей негативной энергией, чем его сокращенный вариант:
«С московскими моими приятелями об этом не рассуждайте. Они люди умные, но многословны и от нечего делать толкут воду в ступе. Оттого их может смутить всякая бабья сплетня и сделаться для них предметом неистощимых споров» (Н. Гоголь. Письмо А. О. Смирновой 22 февраля 1847); «Другие собирались в профессорской комнате и долго еще толкли воду в ступе, не наговорились во время заседания. И сейчас они толкли эту воду в комнате, звонили по телефону, спорили» (В. Росляков. От весны до весны); «— Так я и начну их, прения эти... Должны же они когда-то начинаться? Илн так и будем воду в ступе толочь?» (П. Лебеденко. Льды уходят в океан).
Не меньшую дозу экспрессивности имеет и субстантивированный вариант этого выражения — толчение воды в ступе: «Писание в газетах отныне я считаю пустым и бесполезным толчением воды в ступе» (С. Скиталец. Огарки).
Сопоставляя обороты толочь воду в ступе и толочь воду, легко обнаружить их динамическую иерархию. Ясно, пожалуй, что второй оборот образовывался усечением первого. Ясно потому, что глагол толочь неразрывно связан в нашем сознании со ступой, в которой что-то толчется, измельчается пестом.
Иное дело—динамическая иерархия оборота толочь воду в ступе и пословицы Воду в ступе толочь — вода и будет. Многие лингвисты уверенно утверждают, что и первый оборот образовался усе-
106	тал ют
чением—усечением пословицы (Бабкин 1964,27;Гвоздарев 1977, 103). Любопытно, что тот же путь развития предлагается и для белорусской фразеологической единицы ваду у ступе таучы, хотя соответствующая пословица — Ваду у ступе таучы — вада i буд-зе — скорее реконструируется на основе русской, чем является народной белорусской (ср. ее отсутствие в двухтомном собрании белорусских пословиц и поговорок — Прыказю I, 57-58, стержневое слово вада). И. Я. Лепешев, предлагающий такую трактовку, не случайно замечает, что «выражение имеет то же значение, что и в пословице» (Лепешау 1981,27).
Языковые данные, однако, свидетельствуют об обратном развитии, т. е. об образовании пословицы на основе более древней поговорки. Во-первых, поговорка фигурирует в литературном языке с XVIII в. без соответствующего пословичного варианта (СРЯ XVIII в. III, 248). Во-вторых, в рукописном собрании русских пословиц Иоганна Вернера Пауса (1670-1735), одного из первых собирателей наших пословиц, записана пословица Терять воду — топчи воду в (неразборчиво), которая свидетельствует, что поговорка о толчении воды в ступе могла образовывать разные пословичные варианты (ППЗ, 45).
В-третьих, характерен и лексический вариант нашей поговорки, где вместо воды выступает песок: он в принципе несовместим с пословицей Воду в ступе толочь—вода и будет, ибо предполагает в таком случае замену обеих ее частей, что в пословицах случается реже, чем во фразеологизмах. Кстати, вариант этот, использованный Ф. М. Достоевским, подчеркнуто характеризует главное в значении нашей поговорки —удручающую бесполезность выполняемого «труда»:
«Если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы. Если б заставить его, например, переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, — я думаю, арестант удавился бы через несколько дней, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки» (Записки из Мертвого дома).
Наконец, решающим, быть может, аргументом в пользу вто-ричности русской пословицы по сравнению с поговоркой являются древнегреческие и латинские поговорки типа hydor hyperoi plettein ‘пестом воду толочь’ и aquam in mortario tundere ‘воду в ступе толочь’. Они встречаются у древних писателей — например, у Лукиана (Тимошенко 1897,133-134). Оборот этот был буквально
1Q7 ЗАМЕН ТОЛКУТ ВОДУ?__________
переведен на многие языки, особенно романские. На итальянском он активно употребляется и сейчас—battere (pestare, gettare) 1’acqua nel mortaio. He менее употребителен он и в некоторых славянских языках, близких к Средиземноморью. Сербохорватское (хорватс-косербское) выражение tuci vodu u avanu (u muSaru, u tuchju) (Matesid 1982, 750) имеет целых три лексических варианта. И все они — разные наименования знакомой нам ступы для толчения воды.
С толчением воды в ступе связывали весьма конкретный исторический факт. «Встарь,—писал В. И. Даль,—монахов на эпити-мии ставили воду толочь» (Даль 1,412). И. М. Снегирев более 150 лет назад поэтому не случайно утверждал, что поговорка воду толочь известна «в кругу нашего духовенства» и буквально означает уже знакомое наказание в монастырях. По его мнению, и эта поговорка, и это наказание пришли от древних греков и римлян (Снегирев 1831-1834 I, 86-87; Михельсон 1901-1902 I, 112; Гор-бачевич 1964, 207; КЭФ, 1980, № 2, 64; Опыт, 145).
Чисто языковое сопоставление оборота толочь воду в ступе с другими близкими выражениями показывает, однако, что обычай наказывать провинившихся все-таки вторичен, как и конкретно «монашеская» мотивировка, к нему привязываемая. Во многих языках можно отыскать массу иронических выражений, где праздное и бесцельное времяпрепровождение ассоциируется с различными манипуляциями с водой. Французы говорят, например, об ударах палкой по воде (battre I’eau avec un baton, battre I’eau a coups de batons) или раскалывании воды с помощью шпаги (fendre I’eau avec une ёрёе), итальянцы — о бросках водой об стену или распахивании воды (gettare 1’acqua sul muro, zappare in acqua (nell’acqua)), испанцы —о том же распахивании или рытье ее (агат (cavar) en el agua).
Самым популярным и, пожалуй, самым древним из них является оборот о ношении воды в решете или в сите: его «сюжет» с различными мифологическими переосмыслениями встречается не только во многих европейских странах, но также и в Латинской Америке, Индии и Японии (Аагпе 1964, 370-371; Топорков 1984). И носить воду в решете, и толочь воду в ступе—это фразеологизмы-шутки, основанные на внутреннем противоречии, оксюмороне. Эти формулы тесно связаны и со средневековыми европейскими обычаями наказывать монахов бессмысленным толчением воды в ступе, и с русскими народными поел овицами, и с необозримыми по своему разнообразию присказками, былинками и легендами о ношении воды в решете или переливании ее из пустого в порожнее.
Что висит на волоске?
— Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? — спросил, очень оживившись, развязанный.
— Ну, хотя бы жизнью твоею, — ответил прокуратор, — ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это! — Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? — спросил арестант. — Если это так, ты очень ошибаешься.
Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
— Я могу перерезать этот волосок.
— Ив этом ты ошибаешься, — светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, — согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил? — Так, так, —улыбнувшись, сказал Пилат, — теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо...
М. А. Булгаков. Мастер и Маргарита
В этом споре римского прокуратора Пилата и его узника Иешуа-Иисуса М. Булгаков не только обыгрывает скрещение двух выражений — висеть на волоске и язык (хорошо) подвешен, но и называет прямо то, что у арестанта «висит на волоске». С какими же существительными чаще всего он сопрягается «субъект висения»?
Их, надо сказать, достаточно много. Из конкретных, материальных понятий здесь типичны, например, богатство, вещи, должностное место, чья-либо кандидатура на него или вообще — реальное дело:
«Нам прислали похвальную грамоту. И вот теперь наша слава, наше богатство — все висит на волоске» (И. Арамилев. Путешествие на Кульдур); «А ведь, знаешь, на волоске висела твоя кандидатура. .. Решили в твою пользу на бюро большинством всего в один голос» (В. Тельпугов. Полынь на снегу);
«Наше дело висит на волоске. Если мы протянем еще неделю, все может сорваться. Надо торопиться. Завтра воскресение, и царь может проехать по Малой Садовой. Завтра все должно быть исполнено» (В. Войнович. Степень доверия); «Настроение в бригаде и на участке было прескверное, на волоске у всех висела прогрессивка» (В. Кукушкин. Рекламация).
Характеризуют наше выражение и такие понятия, как дружба, любовь, супружество и т. п.: «В эту пору дружба моя с Дмитрием держалась только на волоске» (Л. Толстой. Юность).
JQQ что вист НА ВОЛОСКЕ?
Если внимательно вчитаться в приводимые контексты, то окажется, что широта диапазона соединения оборота висеть на волоске с различными словами обманчива. Практически все они характеризуют очень опасные для существования ситуации, положения, близкие к краху, гибели, концу. Не случайно поэтому самым частотным типовым «окружением» оборота является слово жизнь:
«Жизнь его была на тонком волоске» (В. Жуковский. Капитан Бопп); «Смел я был до нахальства и особенно любил себя в те минуты, когда жизнь моя висела на волоске» (М. Горький. Карамора); «Несмотря, однако ж, что все здесь напоминало частые и страшные случаи ушибов, перелома ребер и ног, падений, сопряженных со смертью, что жизнь человеческая постоянно висела здесь на волоске и с нею играли как с мячиком... встречались больше лица веселые, слышались по преимуществу шутки, хохот и посвистывание» (Д. Григорович. Гуттаперчевый мальчик); «Он верил словам врача, что, судя по состоянию сердца, ее жизнь уже давно висела на волоске. Но из головы не выходила неотвязная мысль: с чем же все-таки сын пришел к ней? И почему она так закричала?» (К. Симонов. Живые и мертвые); «Роды были трудные, был и консилиум, и жизнь Ольги Сергеевны висела на волоске» (Д. Мамин-Сибиряк. Суд идет).
Сейчас, собственно говоря, можно констатировать устойчивую сочетаемость слова жизнь и оборота висеть на волоске. Можно даже говорить о фразеологизме жизнь его висела на волоске ‘он был на краю смерти’. В XVIII в., кстати, параллельно с этим оборотом (имевшем, как и сейчас, вариант жизнь висит на ниточке) существовал и диалектически уравновешивающий его вариант—смерть его висела на волоске:
Мадам (Старокраса. — В. М.)! Вы сделали меня совсем хоть брось, Своею красотой пронзив меня насквозь. Увидьте сей лимон, проколотый гвоздикой, И знайте, что и я в опасности великой, Что жизнь моя и смерть висят на волоске.
(Я. Княжнин. Жених трех невест)
Ср. и такие «фатальные» и «смертоносные» сопроводители нашего оборота, харакзерные для того времени, как война и судьбина: «Война висит на ниточке; я должен оставить здешнее мое пребывание» (Переписка московских масонов XVIII в.); «Судьбина Империи казалась только на волоске висящею. Оберон, царь волшебников...» (СРЯ XVIII в. Ill, 173). Сочетаемость со словом жизнь, однако, и в XVIII в. была для выражения висеть на волоске доминирующей.
Как видим, оборот висеть на волоске издавна и чаще всего употребляется в сочетании со словом жизнь. Именно о жизни узника
110 470 И* водоа(Е7
Пилата и идет речь в романе М. Булгакова. Более того, спор прокуратора с Иешуа—это не просто спор о сохранении жизни приговоренного к смертной казни, а спор о состоятельности новой религии — христианства. Ведь, по Библии, и волосок не падет с головы без воли Божьей, а тем более—не может быть своевольно перерезан волосок жизни. В словах узника Пилата — убежденность, что жизнь и смерть—в «руцЪ Божией», а отнюдь не в руках римского наместника из Ершалаима. «Она», висящая на волоске,—это жизнь, данная Иешуа Богом.
Как же крайняя угроза для человеческой жизни стала в нашей фразеологии сопрягаться именно с волоском?
Большинство историков языка объясняют это сопряжение, так сказать, «конкретно-исторически». Именно ассоциация со смертельным риском заставляет их обратиться к известной античной притче о Дамокловом мече (Вартаньян 1973,72;КЭФ, 1979, №2,53; Опыт, 27). Вот типичное изложение такого толкования:
«Со словом “волос” (“волосок”) есть еще выражение висеть на волоске, но оно имеет совсем другое значение—“оказаться в опасности, находиться под угрозой гибели”. У него есть варианты: висеть на ниточке, повиснуть на ниточке. Их происхождение связывают с легендой о сиракузском тиране Дионисии, который, желая показать сложность положения владыки, усадил своего придворного вельможу Дамокла в кресло, над которым на конском волосе висел острый меч. Отсюда идет и выражение дамоклов меч — с тем же значением, что и приведенные выше выражения» (Гвоздарев 1982,163).
Что и говорить, символика Дамоклова меча, висящего на конском волоске, и русского фразеологизма жизнь висит на волоске, действительно, близки. Значит ли это, однако, что между древнегреческим мифом и современным выражением существует прямая связь?
Пожалуй, не значит.
Об этом свидетельствуют, прежде всего, параллели из разных европейских языков, аналогичные русскому выражению. И нигде соответствующие обороты не употребляются в предполагаемом сторонниками «дамокловой» гипотезы полной форме: висеть на волоске как дамоклов меч. Характерно здесь и отсутствие предлога «над», которое бы могло быть сигналом такой полной формы (ср. известные сравнения висеть над кем-либо как дамоклов меч ‘о неотвратимости чего-л. опасного’).
Такие выражения известны многим языкам — ср., например, с.-х. visjeti о (па) dlaci ‘висеть на волоске’, visjeti о tankoj niti ‘висеть на тонкой нити’, visjeti о koncu ‘висеть на конце’; чеш. viset па
111 ЧГОМЦПЩМДОСИЕ7
vlasku (na nitce, na niti) ‘висеть на волоске (на нитке, на нити)’; словацк. visiet’ па vlasku ‘висеть на волоске5; нем. an einem Haar hangen ‘висеть на волосе’ и т. п. Были они известны и древним грен кам и римлянам, и не случайно поэтому специалисты по этим языкам считали соответствующее русское и европейские выражения кальками с древнегреческого (Тимошенко 1897,99—101; Шевчен-’ ко 1986, 8).
Характерно при этом, что именно данные специалисты не про водили прямой нити от Дамоклова меча к интернациональному обо* роту висеть на волоске. Не делают этого и некоторые европейские историки поговорок. Сомнение, например, высказывает известный немецкий фольклорист проф. Лутц Рерих. В своем четырехтомном труде по истории немецких фразеологизмов он, анализируя обороты es hangt an einem Haar и es hangt an einem [seidenen] Faden и приводя их европейские параллели, пишет: «Нет необходимости возводить наши поговорки к античному повествованию о Дамокловом мече, ибо еще и сейчас у нас имеется немало народных притч о “мельничном жернове на шелковой нити”» (Rohrich 1977, 253, 355). Кроме того, как считает Рерих, на развитие переносного значения оборотов о тонком волоске или нити повлияли мифологические представления о «нити жизни» и о богинях судьбы типа мойр или парок (в русской народной традиции—языческая Мокошь), ее прядущих. Ср. фр. couper (trancher) le fil de la vie a quelquun (‘перерезать нить жизни кому-л.’) или англ, to cut the thread of a person’s life с тем же буквальным и переносным значениями.
По-видимому, действительно, прозрачная символика волоса и тонкой нити, на которую налагались мифологические представления о нити судьбы и жизни, и привели к самостоятельному, независимому от мифа о Дамокле, образованию фразеологизма висеть на волоске в народной речи многих народов. Так уже употреблялось это выражение и в древности: например, у древнегреческого писателя Лукиана (ок. 120 - ок. 190) оно контекстуально связывается с богатством (Тимошенко 1897, 99—101) — точно, как в современном русском языке (ср. de pilo pendet ‘висит на волоске’).
Наш язык, кстати, сохранил не только такие варианты оборота, как на волосу висит (XVII и XVIII вв. — ППЗ, 56,97), на нити висит, на нитке висит и на волоску висит (Палевская 1980, 36-37). Характерны и такие формы выражений о волосе, как на волоске от гибели, на волоске от смерти и их употреблявшиеся в XVIII в. варианты типа на волосу от разорения. О народном источнике подобных
112 410 висит н*B0Jt0CKE7
образов говорят и диалектизмы. Во многих русских говорах записано выражение на липочке висит (держится) ‘держится едва-едва, с трудом, чуть-чуть’ (влад., волог., яросл., новг., костром., пенз. — СНРГ17,58). Липочка здесь, видимо,—тонкое липовое волокно, лычинка, содранная с липы. Обороты такого рода нарочито конкретны, по-крестьянски материалистичны: «Пугъвица-тъ у тибя на липъчки матаццъ, чяй, пришэй уж патужъ, а то пътиряш»; «Надь верёфку покрепшъ натти, а то эть чуть на липъчки» (СРГМ 3,126). Эти выражения — на липочке мотаться и чуть на липочке [дер-жатъся] имеют и конкретную привязку к реальной «пуговичной» и «веревочной» тематике и в то же время уже развили и переносное значение — ‘едва-едва держится что-л.’. Точь-в-точь как богатство, должностное место, дружба и даже сама смерть в литературных выражениях висеть на ниточке или висеть на волоске.
Зачем стреляют в старых воробьев?
— Вы пишете повесть!
Да кто же вам поверит? И вы думали обмануть меня, старого воробья!
И. И. Гончаров. Обыкновенная история
В употреблении нашего оборота о воробье наблюдается любопытная тенденция: старый во-робей постепенно уступает место стреляному воробью. В XIX в* предпочтение отдавалось почти исключительно первому обороту,
в современной литературе начинается экспансия второго: «“Дело возможное!” — отвечает генерал холодно, явно показывая, что он
старый воробей, которого никакими компромиссами не надуешь» (М. Салтыков-Щедрин. Невинные рассказы); «Позвольте, не делайте удивленного лица, вы отлично знаете, зачем я бываю здесь каждый день... Зачем и ради кого бываю, это вы отлично знаете. Хищница милая, не смотрите на меня так, я старый воробей...» (А. Чехов. Дядя Ваня); «Стреляный воробей этот полицейский! Та
кого на мякине не проведешь, — пояснил он причину своего смеха» (А. Сабуров. У друзей одна дорога); «Запомни! — строго сказал Чупров.—У тебя две дорожки: стать честным человеком или... Слышишь меня? Или под суд? Других дорог нет! И не надейся меня одурачить. Я стреляный воробей» (В. Тендряков. Падение Ивана Чупрова); «Но Водомеров, многие годы общавшийся с самыми разнообразными людьми, был стреляный воробей, и кажущийся оптимизм Петрунчикова не мог обмануть его. К тому же не раз он слышал от других, что Петрунчиков не чист душой» (Г. Марков. Соль земли); «Я мог определенно сказать, что не так давно... здесь побывали два или три человека (диверсанты), сидели, курили, закусывали. Причем это стреляные воробьи и весьма осторожные. На месте пребывания они не оставили ни клочка бумаги, ни окурка, ни следов пищи» (В. Богомолов. В августе сорок четвертого).
Разумеется, непроходимой границы между этими выражениями нет, это, как уже говорилось,—лишь тенденция разграничения. Показательно, однако, что конкуренция этих двух вариантов возможна даже в произведениях одного писателя—если он тяготеет и к классическому стилю прошлого, и к современности. Вот несколько вы-
Ц4 ЗАЧЕМ СТРЕЛЯЮТ В СТАРЫХ ВОРОБЬЕВ?
держек из произведений К. Федина, относящегося именно к таким писателям:
«— Это не эксперт с вами закусывал?—Нет, мой личный друг. Мужчина образованный, антицерковный, знает по-древнелатински. В искусстве старый воробей, поскольку актер» (Необыкновенное лето); «”Да ведь он же поднадзорный!” — сказал ротмистр с упреком. — ‘‘Слышал. Однако полагал, что человек исправляется”. — “Исправляется? — обрезал ротмистр начальственно. — Не слышал, чтобы такие тёртые калачи, этакие стреляные воробьи исправлялись”» (Первые радости).
Причина такой тенденции в использовании поговорки о воробье в ее происхождении. Давно уже считается, что выражение возникло испытанным путем превращения пословицы в поговорку (Бабкин 1964, 28; Федоров 1964, 13; Жуков 1980, 377; Панина 1986, 17, и др.). Пословица имеет немало вариантов, но все они имеют в виду именно старого, а не стреляного воробья: Старого воробья на мякине не проведешь; Старого воробья на мякине не обманешь; Не обманешь старого воробья на мякину; хочет старого воробья на мякине обмануть; хочет старого воробья над мякинами обмануть; Старого воробья на мякине не надуешь и т. п. Некоторые из таких вариантов зафиксированы уже с XVII в.
Именно старого воробья, а ъъ стреляного, мы встречаем и в пословицах на «мякинную» тему из соседних с русским языков—белорусского, украинского и польского: Старого вераб’я на мякше не правядзеш; Старого воробця на полову не зловиш; Старого горобця на nonoei не обдуриш; Starego wrobla па plewy nie ziapiesz (nie zlowisz).
To, что у четырех славянских народов в пословицах о воробье фигурирует и мякина, свидетельствует о древности пословиц и подтверждает первичность пословицы по сравнению с поговоркой старый воробей. Связь воробья с мякиной естественна, ибо, по словам этнографа С. В. Максимова, эта птаха—«повадливый вор, вооруженный опытом и острым глазом, привыкший отличать хлебные скирды от мякинных ворохов». Воробьи обычно жмутся к людям в надежде поживиться: не случайно в Сибири до прихода туда русского земледельческого населения воробей был не известен. В народе к воробью отношение пренебрежительное и укоризненное: его именуют «проклятой птахой». С. В. Максимов объясняет и то, почему именно старый воробей стал мерилом опытности и изворотливости:
«Голодный молодой воробей на мякину, по неопытности, сядет, — пишет он, — старый пролетит мимо. Старая крыса почти никогда не попадает в мышеловку. Редкий счастливец излавливал старого ворона или
Ц5 ЗАМЕН СТ? ЕЛ Я ЮТ В СТАРЫХ ВОРОБЬЕВ?_
даже старую форель. “Старого моржа-казака не облукавишь”, — уверяют архангельские поморы, промышляющие на Новой земле. Причина чрезвычайно прозрачна...» (Максимов 1955, 321).
Действительно, старость и опытность в народном сознании устойчиво связаны. Это отражено в пословицах и поговорках разных народов. Вот лишь несколько русских: Старый ворон мимо не каркнет, Старый ворон не каркнет даром, Старый конь борозды не портит и даже Старые дураки глупее молодых. Аналогичны и украинские: Вовк старый не лгзе до ями, Старого лиса тяжко зло-выти, Старый eui борозни не зтсуе, Старый вгл з борозни не зверне. Иногда сходство подобных пословиц в самых разных языках просто поражает. Например, русской пословице Старый конь борозды не портит почти полностью соответствуют англ. An old ох makes a straight furrow, фр. Vieuxboeuf fait sillon droit, нем. Ein alter Ochs macht gerade Furchen, итал. Bue vecchio, solco diritto, исп. Buey viejo, surco derecho. Я сказал «почти полностью», поскольку вместо русского старого коня в этих языках — старый бык, а вме-сто «борозды не портит» — «делает прямую борозду». Но — кад видим, эти различия весьма незначительны, ибо старое пахотное животное везде оказывается на высоте. Как и старая рыба, котсн рая, по французской пословице (точно соответствующей русской о старом воробье и мякине), слишком стара, чтобы попасться на приманку: C’est un trop vieux poisson pour mordre a I’apparat.
Нужно заметить, что и образ старого воробья в некоторых вариантах способен отрываться от устойчивой связи с мякиной и переключаться в другие тематические сферы. Показательно, что самой старой фиксацией польской пословицы о воробье была пословица «Старого воробья в западню не поймаешь» (Starego wrobla na plewy nie zlapiesz — 1838 n). Более 150 лет известны в польском языке и такие варианты этой пословицы, как «Старый воробей узнает любые силки издалека» (Stary wrobel kazde sidlo z daleka pozna), «Старого воробья силками не поймаешь» (Starego wrobla na sidla nie utowi), «Старого воробья на овес не поймаешь» (Starego wrobla nie zlapiesz na owies), «Старого воробья на муху не поймаешь» (Starego wrobla na much$ nie ztapiesz — NKP III, T16-T1T).
Такие варианты свидетельствуют о том, что хотя поговорка о старом воробье и является результатом сжатия пословицы о воробье, которого не поймать на мякине, тем не менее ядром ее остается именно образ старого, опытного, не доверяющего никаким уловкам воробья. Не случайно и в неславянских языках его эквивалентом явля-
116 З*4** СТРЕЛЯЮТ В СТАРЫХ ВОРОБЬЕВ?
стся «старая птица»: англ, old bird ‘опытный и изощренный в уловках человек’. Кстати, А. В. Кунни это выражение возводит к пословице Old birds are not to be caught with chaff ‘Старых птиц не ловят на мякину’. Эта английская параллель еще раз подтверждает верность возведения русского старого воробья к пословице о мякине.
Русский старый воробей и английская «старая птица» входят в длинную шеренгу старых животных, известных многим языкам именно как характеристики опытных людей, которых нелегко перехитрить: рус. старый волк, укр. старый вовк, болг. стар вълк, фр. vieux loup; рус. старая лиса, фр. vieux renard, норвеж. en gammel rev; нем. alter Hase ‘старый заяц’, исп. perro viejo ‘старая собака’ и болг. от стара коза яре ‘ягненок от старой козы’ — все это осколки универсальной интернациональной фразеологической модели. Модели, которая строится на весьма близких исходных образах. Характерно и то, что в соответствующих языках ко многим из этих поговорок легко отыскиваются и пословицы, проясняющие этот образ. Достаточно привести несколько болгарских пословиц, понятных каждому русскому читателю: Стар вълк в капан не влиза; Стара лисица в капан не влиза; Стар кон се на ход не учи.
Итак, со старым воробьем все ясно.
Откуда же появился стреляный! Ведь на воробьев, как известно, никто не охотится — как на лис или волков: не случайно же у нас есть поговорка стрелять из пушек по воробьям — о сущей бессмыслице и непрактичной трате энергии.
На вопрос этот помогает ответить русская классика. Точнее— один из текстов Н. В. Гоголя: «Какой-нибудь новичок не осмелился бы и подумать, чтобы можно было украсть у такого зоркого хозяина. Но приказчик его был обстрелянная птица, он знал, как нужно отвечать, а еще более, как нужно хозяйничать» (Н. Гоголь. Старосветские помещики).
Действительно, во времена Гоголя вместо стреляного воробья в качестве фразеологической характеристики опытного, бывалого человека были распространены иные выражения—стреляная птица, обстрелянная птица, обстрелянный волк, стреляный волк, стреляный зверь и т. п. Такие выражения употребляются и сейчас:«— Я как-то письмецо ей подкатил... Не порть бумаги, говорит. Ноэто всегда так сначала бывает. Я в этих делах стреляная птица» (Н. Островский. Как закалялась сталь);«— Третий ушел,—сказал, точно повинился, Кулик.—Двоих профессор прищучил, а третий, который
Ц7 ЗАЧЕМ СТРЕЛЯЮТ В СТАРЫХ ВОРОБЬЕВ?
командиром у них был, ушел. Туман с реки пал, он и воспользовал* ся. Стреляная, видно, птица...» (И. Березко. Дом учителя); «А еслЙ вы с приставом говорить стесняетесь, то это дело мне поручиШ Я зверь стреляный, меня не проведешь» (А. Перегудов. В те далей кие годы).
Логика их понятна, ибо речь вдет либо о «промысловой» дичи, либо о животных, опасных для человека и потому «достойных» выстрела; Не случайно, что и опытных, побывавших в боях и испытавших об* стрелы людей также называют стреляными и обстрелянными.
На этом фоне, конечно же, стреляный воробей — алогизм. По* этому-то в XIX в. и было возможно лишь выражение старый вора? бей, тогда еще цепко привязанное к соответствующей пословице.
Любопытное свидетельство разграничения этих двух ассоциаций находим у А. С. Пушкина в рукописном тексте «Домика в Коломне», Здесь поэт противопоставляет обстрелянного волка именно молодо* му воробью:
Покамест можете принять меня За старого, обстрелянного волка Или за молодого воробья.
И здесь Пушкин, всегда внимательный к семантическим нюансам слова, «брюхом почуял» (как он любил выражаться) смысловое различие старого и стреляного волка и просто старого воробья. Воробья, в которого во времена Пушкина еще не стреляли фразеологической экспрессией. Любопытной перекличкой к этому ощущению смысловой оттеночности нашего оборота является употребление оппозиции нестреляный воробей—стреляный сокол в воспоминаниях И. Эренбурга о М. Е. Кольцове: «Однажды он [М. Е. Кольцов] мне признался: “Вы редчайшая разновидность нашей фауны—нестреляный воробей”. В общем, он был прав—стреляным я стал позднее. Конечно, никто не причислит Михаила Ефимовича к воробьям, а поскольку он однажды завел разговор о птицах, я назову его стреляным соколом. Мы расстались весной 1938 года, а в декабре стреляного сокола не стало».
Итак, можно подвести итог истории о стреляном воробье.
Родившись в недрах пословицы, оборот старый воробей постепенно оторвался от нее как самостоятельная характеристика опытного, бывалого, изворотливого человека. Затем—благодаря общему образному стержню и тождеству значения—этот оборот перекрестился, контаминировался с рядом других выражений — стреляная птица, обстрелянная птица, стреляный волк, стреляный зверь.
ЦЗ ЗАМЕН СТРЕЛЯЮТ В СТАРЫХ ВОРОВБЕЛ?
Это перекрещение было во многом облегчено тем, что в ряду этих выражений замена прилагательного стреляный на старый легко допускалась: старый волк — стреляный волк. В современном языке стреляный воробей таким образом стал лексическим вариантом первоначального старого воробья. И не просто стал, а потеснил его по употребительности благодаря особому заряду экспрессии, исходящему из алогичного образа.
Более того: не имея вначале «пословичной» основы, этот вариант в наши дни породил ту же пословицу о мякине и воробье, которая была известна прежде лишь с прилагательным старый. Мы не найдем такого варианта ни в одном из собраний наших народных пословиц. Но зато в современной печати ему даже отдается предпочтение: «Руководители Черниговского и Киевского производственных объединений мясной промышленности решили взыскать деньги, высланные Пугачеву, его же методом. Они вернули его творения наложенным платежом. Ан не тут-то было! Стреляного воробья на мякине не проведешь. Пугачев категорически отказался получать посылки. Не для того трудился!» (Н. Чергинец. Вам посылка...)
Бумеранг вернулся. Вариант о стреляном воробье снова стал частью хорошо известной пословицы, тем самым обогатив ее новым образом старой, бывалой и уже обстрелянной птицы.
За что ворона попала в суп^
Так часто человек в расчетах слеп и глуп. За счастьем, кажется, ты по пятам несешься:
4 как на деле с ним сочтешься — Попался, как ворона в суп!
И. А. Крылов. Ворона и Курица
Две басни «дедушки Крылова», связаны у нас с детских лет со вторжением наполеоновских nojfr чищ в Россию — «Волк на псар* не» и «Ворона и Курица».
Первая басня в соответствии^ эзоповской традицией не расшиф?
ровывает конкретно-историческо го «героя», на которого направленно ее сатирическое жало, хотя и каждому современнику И. А. Крылова, и любому нынешнему школьнику ясно, что Волк—это не кто иной, как «супостат» Бонапарт, с которого «сняли шкуру» куту-
зовские войска.
Во второй басне привязка к конкретным событиям 1812 г. дана сразу же. Баснописец даже начинает с союза когда, приурочивая происходящее именно к моменту оставления столицы войсками Кутузова:
Когда Смоленский Князь,
Противу дерзости искусством воружась, Вандалам новым сеть поставил И на погибель им Москву оставил, Тогда все жители, и малый и большой, Часа не тратя, собралися
И вон из стен московских поднялися, Как из улья пчелиный рой.
Ворона и Курица—две реакции московских жителей на вторжение французов, два типа людей. Один — миролюбивый и домашний обитатель Москвы, не просто горожанин, но и гражданин, которого «роевое», патриотическое чувство заставляет покинуть насиженное гнездо, растревоженное «новыми вандалами». Второй —расчетливый и корыстолюбивый обыватель, из тех, кто уверен в незыблемо-сти принципа «там родина—где хорошо» и даже в эпоху великих испытаний для отечества надеющийся «поживиться сырком, иль косточкой» у оккупантов.
Печален и позорен конец Вороны, которая
...подлинно осталась;
Но, вместо всех поживок ей, Как голодом морить Смоленский стал гостей — Она сама к ним в суп попалась.
120 м470>OFOHAстп?
Мораль басни превращает—как часто у Крылова—конкретный эпизод в обобщающую сентенцию. Конец ее — попался как ворона в суп! — стал крылатой фразой, устойчивым сравнением, характеризующим (обычно иронически) человека, который неожиданно попал в сложную и неприятную ситуацию.
Большинство русских связывает происхождение оборота о злополучной Вороне именно с басней И. А. Крылова. И это оправданно, ибо немало афоризмов и крылатых слов вошли в кровь и плоть русского литературного языка из произведений великого баснописца, В данном случае, од нако, он прямым автором этого крылатого выражения не является.
На это указывают, в первую очередь, такие испытанные источники, как «Толковый словарь» и сборник «Пословицы русского народа» В. И. Даля, в которых к сравнению попался как ворона в суп дается ремарка «с 1812 года»—как и к шутливой пословице Голодный француз и вороне рад'. В словаре В. И. Даля есть и еще одно поговорочное выражение, которое прямо связывается и с вороной, и с наполеоновским вторжением: «Не умела ворона сокола щипать, от предания, будто Платов был переодетый в неприятеля, французов, и отъезжая, сказал это» (Даль 1,244). Матвей Иванович Платов (1751-1818)—генерал от кавалерии и войсковой атаман, командовавший донским казачьим войском и совершивший в Бородинском сражении отважный рейд в тыл противника,—действительно, соколом налетел на неприятельских «ворон». В период Отечественной войны 1812 г. в народе ходило немало легенд, преданий и «анекдотов» (т. е. кратких рассказов о замечательных или забавных событиях) о подвигах русских воинов и злоключениях завоевателей. «Казачьи» сюжеты были в них особо популярны.
Весьма популярен был и анекдот о злополучной вороне, попавшей французам в суп. Он был даже опубликован в разделе «Смесь» петербургского исторического журнала «Сын Отечества» 1812 г. за октябрь месяц: «Очевидцы рассказывают, что в Москве французы ежедневно ходили на охоту—стрелять ворон и не могли нахвалиться своим soupe aux corbeaux. Теперь можно дать отставку старинной русской пословице: попал как кур во щи, а лучше говорить: попал как ворона во французский суп\»
Набор анекдотов, среди которых — и приведенный выше, сообщил в редакцию журнала автор, сокращенно подписавшийся
В недавние (1955 и 1978 гг.) издания словаря, правда, вкралась досадная хронологическая опечатка — «с 1912 г.», ио в предыдущих его изданиях, естественно, речь идет именно о начале XIX в.
121 ЗА 410 ГСЮИА ПОПАЛА В СУП?
«Ув.». Как видим, пересказывая анекдотический случай «охоты на ворон», он ссылается на очевидцев.
Анекдот этот действительно приобрел очень быструю популяр* ность, чему, конечно же, способствовал патриотический дух, объединивший разные слои населения России. Известны насмешливые лубочные картинки и рисунки того времени, где сюжет о «вороньем супе» обыгрывается в разных вариантах. В музее А. С. Пушкина (г. Пушкин), например, три картинки отражают именно этот сюжет.
На лицейском рисунке Ф. Ф. Матюшкина 1813 г. (акварель, тушь) изображен французский солдат, палящий из длинноствольного ружья в двух огромных ворон. На «охотника» лают собаки, а на заднем плане—объятая пламенем Москва.
На другой картинке (раскрашенная фототипия), автором которой является художник Иван Теребенев, на переднем плане изображены три гротескно носатых француза. Один стоит в рваных панталонах, правая нога—в опорках, левая—босая, и жадно раздирает ворону зубами. Справа на коленях—другой француз с саблей на боку: протягивая руку к своему товарищу, он проситу него кусочек вороньего «лакомства». Сидящий слева француз с аппетитом обсасывает косточку, видимо, воронью. На заднем плане — котелок, в котором варилась неудачливая птица. Картинка так и называется—«французский вороний суп». Под ней—стихи самого Ивана Теребенева:
Беда нам с великим Наполеоном!
Кормил нас в походе из костей бульоном: В Москве попировать свистел у нас зуб, Не тут-то!—Похлебаешь же хоть вороний суп!
Аналогичный сюжет изображен и на одной из картинок лубка под названием «Азбука из 8 картинок на тему войны 1812 года», хранящегося в том же музее. Композиция ее—та же, что у И. Теребенева, но стихотворение иное:
Ворона так вкусна!
Нельзя ли ножку дать, А мне из котлика хоть жижи полизать.
Связь ходячего анекдота, лубочных картинок и басни Крылова «узаконена» и одним из первых иллюстраторов произведений баснописца—А. П. Сапожниковым (1795-1855), «русский колорит» рисунков которого с похвалой отмечал В. Г. Белинский. В гравюре к басне «Ворона и Курица», в сущности, отражен тот же сюжет. На переднем плане—четыре французских солдата. Двое сидят перед треножником, на котором висит котелок. Третий, стоящий, пока
122 **470ВОРОИА П0ПАДАвстп?
зывает пальцем в котелок, четвертый, справа от треножника, держит в одной руке общипанную ворону, а в другой — охапку дров. На заднем плане — горящая Москва. Репродукция этого рисунка помещена и в одном из изданий крыловских басен 1978 г.
Взаимосвязь народного анекдотам басни «Ворона и Курица», как видим, несомненна. Может возникнуть, однако, вопрос: не является ли этот анекдот просто популярным пересказом басни Крылова? В фольклоре такое, действительно, возможно: многие литературные сюжеты передаются «из уст в уста» и приобретают свою бытовую, народную конкретику.
На этот вопрос отвечает историк русского языка Т. А. Иванова. «Возможно,—пишет она, — именно эта заметка (в «Сыне Отечества».—В. М.) побудила Крылова написать басню “Ворона и Курица”» (Иванова 1976,89).
Эго предположение легко доказать фактами, ибо в журнале «Сын Отечества» регулярно публиковались и произведения нашего баснописца. В том же номере, в котором опубликован анекдот о вороне и французах, — причем сразу же за разделом «Смесь» — помещена басня «Обоз» и патриотическое стихотворение И. А. Крылова «Куб-ре». Оно названо в честь реки Кубры близ села Слободка, где поэт часто бывал и откуда старая и больная мать друга поэта — графа Хвостова после вступления Наполеона в Москву уехала, не желая оставаться на захваченной врагами территории. Вполне возможно, что этот патриотический поступок и народный рассказ о французском «супе из ворон» стали сюжетным «толчком» басни Крылова.
Более того: сама эта басня появляется буквально в следующем номере того же «Сына Отечества». Правда, она называется не «Ворона и Курица», а проще — «Ворона», но хронологическая последовательность появления анекдота и басни в журнале говорит сама за себя. В дальнейших публикациях басня обрела и название, к которому мы привыкли и которое отражает «идеологическое противостояние» двух ее главных персонажей, и некоторые лексико-фразеологические вариации. Например, в первоначальном тексте вместо привычного «А ведь ворон ни жарят, ни варят» было «А ведь ворон, ты знаешь, не едят», а предваряющая мораль фраза звучит немного иначе:
Но вместо всех поживок ей, Как голодом морить Смоленский стал гостей, Сама к ним в суп попалась.
Эти правки—живое свидетельство неутомимой работы баснописца над языком своих произведений. Работы, максимально
123 ЗА 410 B0FQHA ПОПАЛА  СУП?_
приближающей этот язык к афористичной, «поговорочной» народной речи.
Нет сомнений, что чуткий к живому слову И. А. Крылов обратил внимание на явную связь анекдотической «вороны в супе» с древней русской поговоркой о куре. т. е. петухе, попавшем во щи. Тем более, что эта связь намеренно подчеркивается и в самом анекдоте. Историки русской фразеологии прямо связывают выражение попался как ворона в суп с оборотом попал как кур вощи—обычно в связи с весьма сложной и запутанной историей последнего (Ми? хельсон 1901-1902 II, 36; Гвоздарев 1982, 57; Иванова 1976, 89-90). Лишь один из комментаторов русских пословиц и поговорок XIX в.—И. Редников, также отталкиваясь от анекдота, пытался в 1883 г. «поправить» историю выражения о куре, отдавая хронологический приоритет интересующему нас сравнению. «Правильнее было бы сказать, — пишет он, — “попал как ворона во французский суп”, потому что очевидцы 12 года рассказывают, как в Москве французы ежедневно ходили на охоту—стрелять ворон, и не могли нахвалиться своим soupe aux corbeaux» (Редников 1883,185). Более ранняя (уже с XVI—XVII вв.) фиксация поговорки о куре во щах, однако, убедительно подтверждает ее первичность.
О происхождении этой поговорки много спорят. В этом очерке нет возможности излагать все точки зрения и коррективы ее написания типа во щи, во щи, в бщип — тем более что это частично сделано в статье А. И. Молоткова, опубликованной в «Русской речи». Ее автор, как и Т. А. Иванова, предполагает, что злополучный кур попал именно в русские щи. т. е. деревенское жидкое кушанье из капусты или щавеля. Сопоставление с аналогичными поговорками в других славянских и неславянских языках и диалектах позволяет, однако, предположить, что оборот о куре ‘петухе’ первоначально звучал попасть как кур во щип. где щип — ‘ловушка в виде расщепленной деревянной планки’. Тем не менее уже давно (с XVI—XVII вв.) этот оборот переосмыслялся, ибо общеизвестное слово щи было гораздо привычнее диалектного щип. Не случайно и русские словари издавна фиксируют его именно в форме попал как кур во щи. (Об истории оборота попал как кур во щи см. в очерке «Куда же попал кур?».)
Для истории оборота о «вороньем супе» важно прежде всего то, что в некоторых восточнославянских диалектах отразилась именно «кулинарно» переосмысленная основа древнего выражения: яросл. попасть как гусь во щи; новг. попасть как гусь в кашу; кубан. попался как курица в борщ; укр. (львов.) впав в 6idy як курка в борщ,
124 ЗА 470 ВОРОНА П0ПМА»СТГ17
впав як курка в сирбавку (т. е. похлебку), впав як котя (т. е. котенок) в борщ. Ср. народную шутку, записанную в 1854 г. Ф. И. Буслаевым: Дичь во щах, а все тараканы. Все они имеют узколокальный характер, что может свидетельствовать именно о влиянии вторичной ассоциации. Более того, нельзя исключить и воздействия литературной традиции: не случайно в сибирских (красноярских и иркутских) городах Л. А. Андреева и Л. И. Ройзензон записали именно сравнение попался как ворона в суп (РАСл. Ольх., 179), а украинский собиратель И. Гурин зафиксировал на Украине разговорное попал як ворона в юшку (Гурш 1974, 155). Здесь — явное отражение истории о вороне, попавшей французам в котелок.
Сопоставление анекдота 1812 г. и басни позволяет глубже заглянуть в языковую кузницу «дедушки Крылова». В анекдоте новое сравнение о вороне прямо связывается с древней поговоркой о куре. Баснописец же оставляет эту поговорку языковым фоном, который хорошо просматривается из фабулы и переносного значения оборота, завершающего басню, — попался как ворона в суп. Но не просто фоном. Вполне вероятно, что даже сам образ Курицы, противопоставленной Вороне, навеян именно «глубинной» ассоциацией с этой поговоркой.
Один из главных моментов, поддерживающих это противопоставление, — ассоциации Курицы с домашним, родным миром, с насестом, гнездом, пользой для хозяйства. Они подкрепляются «фоновой» противопоставленностью «своих» домашних русских щей в поговорке о куре с чуждым, некрестьянским супом в выражении о вороне. Ведь слово суп, как известно, — французского происхождения (фр. soupe). Кстати, эту противопоставленность подчеркивает в своем словаре и В. И. Даль: «У нас супу, как не русской похлебке, противопоставлены щи, борщ, солянка и проч.». Она отражена и в шутливо-иронических поговорках, приводимых в его словаре: У супа ножки жиденъки; Хорош бы суп, да без круп; Этот суп только пучит пуп.
Естественно, что басенное противопоставление двух главных персонажей заставило И. А. Крылова отказаться от всех отрицательных или шутливо-насмешливых ассоциаций курицы, известных народной речи (ср. как мокрая курица, как слепая курица, как курица лапой и т. п.). Но зато отрицательный заряд, связанный в русском фольклоре с вороной, баснописцем был использован почти полностью.
Вот некоторые народные сравнения, характеризующие каркающую «вещунью» и «каргу»: прост, как ворона ‘о простом и глупо-
125 ЗА 470	ПОПАЛА > СУП?______
ватом человеке’; перм. как ворона на падапище (летит) ‘о жадной, корыстолюбивой женщине’, глядит (смотрит) как ворона в кость; кубан. заглядаться як ворона в масляк ‘о жадно, настороженно и пристально глядящем человеке’; яросл., севернорус. говорит (каркает) как ворона; кар. грает как ворона ‘о громко кричащем, резко говорящем или плачущем навзрыд человеке’, загракать как ворона ‘о громко закричавшем, заплакавшем человеке’, каркает как ворона ‘о человеке, предвещающем невзгоды, бедствия’; арх., ко-стром., перм. (остаться) один как ворона без обороны ‘об одиноком и беззащитном человеке’; пск. пустой как ворона ‘о неумном человеке’; брян. раскаркался (разинул рот) как ворона ‘о громко, сварливо раскричавшемся человеке’, ободрали як синюю ворону ‘о человеке, которого лишили всего имущества, оставили ни с чем’, напасть как на мокрую ворону ‘о неожиданном, внезапном нападении на человека, не оказывающего никакого сопротивления’.
Внимательно перечитывая эти сравнения на фоне басни, мы обнаружим в них многие черты характера крыловской Вороны—корыстолюбие и алчность, неразборчивость и всеядность, приспособленчество и недальновидную расчетливость, граничащую с отсутствием истинной, т. е. «роевой», народной мудрости. Черты, которые привели ее к трагическому, но отнюдь не вызывающему сострадания исходу во время памятной холодной и голодной зимовки французов в Москве.
Что такое гак?
До штаба отдельной бригады можно было долететь на самолете за один час, на лошадях — потратить сутки с гаком!
А. Н. Толстой. Хождение по мукам
Нет, пожалуй, более приблизительной единицы измерения, чем наш фразеологический гак. Выражение с гаком уже потому привлекает внимание любителей языка, что им можно обозначать
самые разные отрезки расстояния, времени или добавки к весу. Характерна в этом отношении реакция иностранцев на это украинское, русское и белорусское выражение. Житель Западного Берлина Хайнц Ф. Криле, например, в письме в редакцию журнала «Русский язык за рубежом» с недоумением отмечал, что гак имеет самый разный метрический диапазон. Он слышал, в частности, такую фразу: «В одном гаке от пяти до ста километров» (Ольшанский 1969).
Действительно, фразеологический гак применим практически к любому измеряемому объекту и может характеризовать добавку или излишек самой разной величины:
«С тех пор прошло двадцать лет с гаком» (С. Диковский. Бери-бери); «— Молода еще иа свидания бегать... только шестнадцать лет.—Все и будет шестнадцать! Мне уже семнадцать с гаком» (В. Чудакова. Чижик— птичка с характером);«— А между прочим, знаете ли вы, дорогой товарищ, что мы выполнили две годовые программы? Не слыхали? Так пусть будет вам известно: две годовые нормы, причем с гаком» (В. Ажаев. Про обыкновенную пилу).
Чаще всего, однако, этот оборот употребляется именно с мерами расстояния: «Противоположный берег довольно высок: пожалуй, метров двадцать с гаком» (В. Шишков. Буря); «— Вот он какой, Байкал-то наш батюшка!—Эка диковина, братцы, ширина-то! — Верст пятьдесят будет, пожалуй!—Какой тебе пятьдесят, тут все сто клади, да еще с гаком» (В. Балякин. Забайкальцы).
Конечно, на вопрос о размерах фразеологического гака может ответить история нашего выражения. Но оказывается, что этимологи могут на этот вопрос ответить с еще меньшей степенью точности, чем те, кто определяет его расплывчатую величину. Авторы «Этимологического словаря украинского языка», например, так и пишут: «не зовам ясне» (ЕСУМ1,454). Правда, слово гак. заимствованное из немецкого (Haken ‘крюк, багор’, ‘соха’ и др.), имело прежде и чисто «измери-
127 470 ТАК0Е ГАК?
тельное» значение. В словаре В. И. Даля, например, гак, помимсй прочего, и «мера земли в балтийском крае (т. е. Остзейских провиц^ циях), не равная, смотря по качеству почвы: рижский гак почти вчет-^ веро больше эзельского, прочие между ними» (Даль 1,341). Это зна-чение (оно, кстати, известно и немецкому языку), однако, не могла стать основой русского и украинского приблизительного фразеоло-’ гического «измерения», ибо никак не подчеркивает «излишности»^ «сверхмерности» и к тому же не встречается в украинском языке,; Вот почему этимологи предлагают два разных объяснения этогф оборота.
Первое основано на предположении, что у восточных славян слово гак некогда имело значение ‘коса, деревянная ручка косы’, а также ‘мера, равная длине ручке косы’. Позднее якобы это старинное слово забылось и было вытеснено словом коса (также известным в метрическом значении), а гак стал употребляться весьма расширительно, «в смысле меры расстояния гораздо больших размеров, чем обыкновенные размеры орудия» (Молчанова 1973,63).
Вторая гипотеза отталкивается от весьма специфического про-, мыслово-рыболовного термина гак, записанного И. М. Дуровым в 1929 г. на Соловках. Гак—«термин, относящийся к мерам длины и веса неопределенной величины. Некоторый излишек против нормальной величины меры или веса. Особенно большую роль играет гак среди рыбаков на промысле при определении выловленной рыбы до ее реализации» (Дуров 1929,19). На основании такого определения Г. Я. Романова делает вывод, что в основе оборота с гаком лежит гак ‘крюк, на котором взвешивалась пойманная рыба’; вес этого крюка являлся своеобразной добавкой, излишком к чистому весу рыбы. Так у значения ‘железный крюк’, которое, действительно, является первичным для заимствованного из немецкого языка слова гак, якобы и появляется значение ‘излишек, добавка’. «Получив новое значение в рыболовной терминологии,—заключает автор этой гипотезы, — слово гак начинает употребляться более широко, обозначая не только излишек веса, но и излишек при измерении расстояния, определения времени» (Романова 1975,143).
Какое же из этих предположений верно?
Пожалуй, оба следует признать весьма гипотетичными. Связь гака с косой, как мы видели, основана лишь на реконструированном для нашего слова значении. Трудно предположить, что эта связь, породившая оборот, известный украинцам, белорусам и русским, не оставила никаких следов в соответствующих языках и диалектах. Слабым
128 чт°™и°еглк7
местом является здесь и сама логика семантического развития выражения, ибо ничего излишнего, «прибавочного» в такой мере, как гак ‘коса’, нет. Если измерение земельного участка происходило именно этим эталоном, то прибавление еще одного гака внутренне неоправданно. Не говорим же мы: «Двадцать километров с километром» или «пятьдесят метров с метром»—проще назвать 21 километр или 51 метр.
Гипотеза Г. Я. Романовой в этом смысле выгладит более логичной, ибо «излишность», «прибавочного,» здесь как будто бы и получается из-за учета веса «инородного» по отношению к рыбе железного крюка. Не случайно и авторы цитированного уже «Етимолопчного словника украТнськошови», признавая этимологию фразеологического гака «не зовам ясною», тем не менее принимают именно версию Г. Я. Романовой: «очевидно, виникло вриболовецькому середовипц i опечатку означало вагу гака, на якому зважувалася зловлена риба, як додатко-ву величину до чисто! ваги риби» (ЕСУМ1,454).
Принять эту гипотезу, однако, нельзя по «документальным» и географическим соображениям. Ведь в рыбопромысловом словаре, на который ссылается Г. Я. Романова, гак не имеет значения ‘железный крюк, на котором взвешивается рыба’. Это, как мы видели, — всего лишь обозначение «некоторого излишка против нормальной величины меры или веса», причем «неопределенной величины», а отнюдь не наименование рыболовецких весов. Следовательно, это тоже не что иное, как смысловая реконструкция, а не опора на реальный языковой факт.
При решении вопроса, как кажется, очень важны два обстоятельства: к какому именно «мерному» объекту первоначально относился наш фразеологический гак и откуда (в географическом смысле) это выражение попало в литературные языки восточных славян.
На второй вопрос нам помогают ответить как классическая литература, так и диалектные данные. Очень важно здесь употребление оборота с гаком у А. И. Куприна в «Ночлеге»: «Хохлы лениво, с расстановкой отвечали, что до Нагорной “версты три, або четыре, мабудь, е, с гаком”».
Русский писатель — а он один из первых, кто в литературном русском языке употребил выражение с гаком, —делает, как видим, особый акцент на том, что расстояние до Нагорной измеряли пресловутым гаком именно украинцы, причем он весь их ответ передает на украинском просторечии. В русских говорах, действительно, это выражение активно представлено именно в тех районах, которые
ЧТО ТАКОЕ ГАК?
близки к Украине, Белоруссии или Южной России: в костромских и ярославских, донских, псковских, — хотя, конечно, благодаря широкой известности в литературном языке его можно сейчас услышать и в других зонах. Активное употребление оборота белен русами и украинцами — причем именно в народном обиходе — заставляет еще раз усомниться в возможности связи нашего гака с наименованием меры для приблизительного взвешивания рыбы, записанной (и то, как мы видим, далеко не строго терминологично!) на Соловках в конце 20-х годов XX в. Скорее всего, запись на Соловках производна от фразеологического выражения, «экстрагирована» из него, о чем и свидетельствует контекст, приведенный в словаре.
Наблюдение за употреблением оборота з гакам, з гакам, с гаком в народной речи украинцев, белорусов и русских многое дает и д ля того, чтобы представить себе первоначальную сферу применения нашего гака. Чаще всего—как и в литературном языке—здесь речь идет именно об излишнем расстоянии. В знаменитом украинском словаре Б. Д. Гринченко выражение з гаком иллюстрируется предложением, в котором фигурируют известные «землемерные» единицы того времени: «По дв! десятин й вклм аршин та трошка и з гаком» (Гршченко 1,266). Вот аналогичные примеры из русских и белорусских диалектов:
«— А сколько до Шишкина-то будет? — Десять верст с гаком. — А велик ли гак-то? — А кто его знает, никто не мерял» (костром., яросл. — СРНГ 6,102); «Прашол семь киламетраф з-гаком Дон» (СДГ 1,94); «Будит вам да Пажеревиц (название деревни) десять з гаком» (ПОС 6, 131); «От гак! Больш за версту!» (Крывщю, Цыхун, Яшкш 1, 191); «Да Добрыга ат’етуля сем вёрст за гакам» (Юрчанка 1972, 258).
Все эти факты приводят к выводу, что гак в нашем обороте не какая-то бывшая точная единица измерения, а просто крюк, который приходится давать, если нет прямого пути. Кстати, в украинском языке обороты дати гаку и зробити гак и значат ‘пройти, проехать большее расстояние, двигаясь кружным путем’. Выражений подобного типа в восточнославянских языках и диалектах немало. Например, в одном русском можно назвать дать крюка или дать кругаля, попавшие в литературный язык и точно соответствующие украинским дати гаку и зробити гак, и ряд диалектизмов: дать кругу, дать кривуля, ворон, дать околицу, дать огибня и т. п. Ясно, что делать такие объездные маневры — это и значит ехать липшие версты или километры.
130 470 ТАКОе ГАНТ ____________
Употребляются такие слова и в сочетании с предлогом с. Так, диалектное слово завёртка ‘веревочная петля или кольцо из ремня, проволоки или прутьев’ образует «метрический» оборот с за* вёрткою ‘с избытком, слишком’. Он употреблялся некогда в Поволжье для измерения приблизительной, но довольно большой глубины: «Семь с завёрткою означает с лишком семь футов глубины» (СРНГ 9,305). Подобным же образом созданы известные украино кие выражения з верхом, з наспом, з наспою, з лишком или рус. с верхом, слишком, с избытком.
Следовательно, гак в выражении с гаком никогда настоящей единицей измерения и не был. Это лишь память о тех обходах и объездах — «крюках», «кругалях» и «огибнях», — которые приходилось «давать» нашим предкам, если столбовой дороги не было. Словом, это память о преодолении нужного расстояния «с гаком».
Без какого глазу дитя?
—Меня интересует, — спросила Желтова, — в Маньчжурской армии дела обстоят также, как у нас, или лучше?
— Там хотя единоначалие есть, а у нас в Артуре — Стессель одно, Смирнов — другое, Витгефт — третье, — заметил Звонарев... — А как известно, у семи нянек дитя всегда бывает без глаза.
К. Н. Степанов. Порт-Артур
Всем известная пословица р семи няньках как будто и не требует специальной расшифровки. Все слова, ее составляющие, понятны, переносный смысл предельно ясен: когда за какое-то, дело берется сразу несколько человек, то оно выполняется обычно не лучшим образом. Авторы словарей пословиц подчеркивают, что основной акцент этой пословицы —характеристика безответ-
ственного отношения к чему-либо, что исполняется, когда люди или организации надеются друг на друга (Жуков 1966, 461-462; Фелицына, Прохоров 1988,104; Кузьмин, Шадрин 1989,264):
«— Если бы русские литераторы надумали издавать на паях журнал, — прибавил он [Некрасов], — то оправдали бы пословицу: у семи нянек всегда дитя без глазу. Я много раз рассуждал с Белинским об основании нового журнала, но осуществить нашу заветную мечту, к несчастию, невозможно без денег» (А. Я. Панаева. Воспоминания); «Про названный коричневый дом один местный администратор сострил: — Тут и юстиция, тут и полиция, тут и милиция — совсем институт благородных девиц. Но, вероятно, по пословице, что у семи нянек дитя бывает без глаза, этот дом поражает своим унылым казарменным видом, ветхостью и полным отсутствием какого бы то ни было комфорта, как снаружи, так и внутри» (А. П. Чехов. В суде); «За зимовку скота отвечает один бригадир со своими людьми, а корма заготавливает ему другой бригадир, другие люди. И валят вину друг на дружку... — У семи нянек дитя без глазу» (В. В. Свечкии. Районные будни).
Заглянув в словарные комментарии, однако, мы увидим, что расшифровка буквального смысла пословицы не так проста, как кажется с первого взгляда. Одни комментаторы объясняют сочетание без глаза (без глазу) буквально, т. е. как ‘безглазый ребенок’, другие считают, что слово глаз здесь значит ‘присмотр, надзор’. «Без глазу (устар.) —без присмотра, без надзора»,—пишет, например, В. П. Фелицына, известный лексикограф и исследователь русских пословиц (Фелицына, Прохоров 1988,104).
^32 Ь° ИАХОГО (ЛАЗУ ДИШ?_________
Такое толкование весьма распространено в нашей лексикографической традиции. В 4-томном словаре под редакцией Д. Н. Ушакова значение ‘надзор, присмотр’ выделено даже особо—как второе значение слова глаз, хотя оно практически реконструировано на основе нескольких устойчивых выражений {тут свой глаз нужен; нужен глаз да глаз) и интересующей нас пословицы. Примерно так же поступают и составители нового Малого академического словаря, хотя и квалифицируют при этом глаз ‘надзор, присмотр’ не как самостоятельное значение, а как оттенок к значению ‘способность видеть, зрение’. Оттенок, однако, выводится именно из нашей пословицы. Именно так растолковывают сочетание без глазу и иностранному читателю. Авторитетный русско-английский Оксфордский словарь Маркуса Виллера, например, приводя к пословице о няньках английский эквивалент Тоо many cooks spoil the broth (‘Слишком много поваров портит похлебку’), дает и уже знакомую нам расшифровку: “А7. where there are seven nurses the child is without supervision” (букв, ‘там, где семеро нянек, дитя без присмотра’) (Wheeler 1985,415).
Разночтение в трактовке глубинного смысла пословицы нашло свое отражение в популярных изданиях русской паремиоло-гии. Любопытно, что в двух небольших собраниях, изданных в одно и то же время и адресованных одному и тому же— немецкому— читателю, даются разные толкования: в словаре М. Я. Цвиллинга она объясняется на основе конкретного значения слова глаз (Bei sieben Kindermadchen verliert das Kind ein Auge ‘При семи няньках ребенок теряет глаз’), в словаре Г. Л. Пермякова — на основе переносного ‘присмотр’ (Bei sieben Ammen (gleichzeitig) bleibt das Kind ohne Aufsicht ‘При семи няньках ребенок остается без присмотра’).
В «Русско-английском словаре пословиц и поговорок» С. С. Кузьмина и Н. Л. Шадрина была дана «диалектическая» трактовка нашей пословицы. «Компоненты “без глазу” или “без глаза”,— пишут авторы, — обычно значат ‘без ничьего присмотра’ (“in nobody’s саге”), или могут даже также означать ‘потерявший глаз’ (“lost one’s eye”)» (Кузьмин, Шадрин 1989, 264). Поскольку это «соломоново решение» оставляет вопрос о буквальном смысле пословицы открытым, необходима какая-то дополнительная информация, которая привела бы к объективной расшифровке.
И такая информация весьма доступна. Загляни любой составитель названных словарей в соседние славянские языки—и загадка разгадывается однозначно.
133 БЕЗ КАКОГО (ЛАЗУ ДИТЯ?
Начнем с самых близких к русскому языков—белорусского и украинского: У сям! нянек дзщя без носа; Де багато (багацько) няньок, там дитя без головы. Как видим, вместо русского глаза здесь фигурируют именно части тела, что подтверждает малопопулярную в русской лексикографии расшифровку—«безглазый», а не «беспризорный» ребенок. Еще больший набор физических недостатков у ребенка, о котором должны заботиться многие люди, обнаруживается в зеркале польских пословиц: Gdzie wiele nianiek (piastunek), tarn dziecko bez nosa ‘Где много нянек, там ребенок без носа’; Gdzie wiele nianiek, tarn dziecko bez r$ki albo nogi ‘Где много нянек, там ребенок без ноги или без руки’; Gdzie wiele nianiek, tarn dziecko bez glowy ‘Где много нянек, там ребенок без головы’.
Набор «инвалидности» может выражаться в славянских пословицах и более обобщенно: укр. Де багато няньок, там дитя калша; Ом баб — clm рад, а дитя безпупе; пол. Gdzie wiele nianiek, tarn dziecko chore (garbate, krzywe) ‘Где много нянек, там ребенок болен (горбат, крив)’, Gdzie duzo mamek, tarn dziecko kaleka (kulawe) ‘Где много нянек, там ребенок калека (хромой)’; болг. Девет бабы — хилаво дете ‘Девять нянек — болезненный ребенок’, Кое дете много баби гледат, хилаво излиза ‘Какого ребенка опекает много нянек, у того болезненный вид’, Много баби — килаво дете ‘Много нянек — больной ребенок’. Характерно, что автор Болгарско-русского словаря пословиц С. И. Влахов, приведший последние три эквивалента, дает и верный буквальный перевод русской пословицы о семи няньках на болгарский язык: При седем бавачки детето безоко — ‘У семи нянек дитя безглазое’ (Влахов 1980,237).
Такую расшифровку первоначального образа нашей пословицы подтверждают и некоторые варианты, в которых фигурирует именно ‘глаз’: укр. Де det няньки, там дитина без ока (Франко II, 460), пол. Gdzie wiele nianiek, tarn dziecko krzywe ‘Где много нянек, там ребёнок одноглаз’ (NKP1,529).
Славянские параллели не только проясняют образ нашей пословицы, но и показывают ее определенную специфику по сравнению с ними. Ведь именно в русском языке множество опекунш выражено «магическим» для нашего фольклора числом семь—другие «цифровые» варианты у нас почти не представлены. И это не случайно, поскольку многие наши пословицы и поговорки опираются на это число: Семь раз отмерь, один — отрежь; Семь бед — один ответ; Семеро одного не ждут; Семеро с ложкой, один с сошкой; Семь дел в одни руки не берут; Семь лет молчал, на восьмой вскричал; Семь
134 ЬР КАКОГО ГЛАЗУ ДИТЯ?
топоров вместе лежат, а две прялки — врозь; за семь верст киселя хлебать; на седьмом небе; семь верст не околица... У других славян, как мы видели, в пословице о няньках и ребенке магическая семерка представлена в белорусском и (хотя при ином компонентном «раскладе») в украинском. В польской речи вариант с этим числом зафиксирован лишь один раз и довольно поздно — в 1930 г.: Gdzie mamek siedem, tarn dziecko kulawe ‘Где семь нянек, там ребенок хромой’ (NKP1,529).
«Разброс» числовых показателей для аналогичных пословиц, как мы видели, весьма велик — от двух нянек в украинском до девяти в болгарском. В польских сборниках пословиц кроме двух и семи можно найти и шесть нянек. Преобладают, однако, в большинстве языков обобщенные обозначения множества—укр. богато, багацько, пол. wiele, duzo, mnogi, болг. много. Это — лишнее подтверждение обобщенно-множественного смысла числа семь в русских пословицах и поговорках.
Итак, внимательное наблюдение за вариантностью пословицы о няньках и ребенке не оставляет никаких сомнений в том, что речь здесь идет именно о ‘глазе’, а не о ‘присмотре, надзоре’. Но это еще не все. Именно варианты и параллели нашей пословицы помогают объяснить, почему в русской словарной традиции столь настойчиво глаз ассоциировали с присмотром. Ведь параллельно в народе бытовала и другая пословица—о пастухах: У семи пастухов не стадо (Михельсон 1901-19021, 423). Она имела в славянских языках также свои вариации и аналогии типа рус. У одной овечки да семь пастухов или чеш. Cim vic skotakuv, tim vStsi Skoda ‘Чем больше пастухов, тем больше убыток’. В этой пословице значение ‘присмотр, надзор’ явно акцентируется, что, видимо, и повлияло на некоторое смещение акцента и у близкой по смыслу пословицы о семи няньках. Закреплению этой вторичной ассоциации способствовало и то, что в таких известных народных выражениях, как за ним глаз да глаз нужен, хозяйский глаз и т. п., слово глаз действительно приобретает более абстрактное значение — ‘присмотр’.
Переосмысление первичного образа нашейтюсповицы, видимо, — история относительно недавняя. Ведь в начале XIX в. сочетание без глазу в ней не только воспринималось буквально, но и могло шутливо обыгрываться на основе такого буквального восприятия. Вот как это делает один из писателей того времени, А. К. Измайлов (1779-1831), в своем «Письме к издателям “Северной пчелы”»:
135	КАКОГО ГЯАЗУ ДИТЯ?
«Есть русская пословица: у семи нянек дитя без глазу. У меня, правда, не было их столько, но от добрых нянек и кормилиц... старший сын мой также без глазу, младший с пребольшим горбом, одна дочь с кривым боком, а другая без ноги».
Как видим, весь набор уже известных нам по славянским поело вицам увечий здесь представлен со всей полнотой. Что ж, видно—и вправду: во многих няньках—многая печаль...
Когда правил царь Горох?
— Выехал [предок мой] из России... «при царе Горохе», — нет, не при царе Горохе, а при Великом князе Иване Васильевиче.
— Ая так думаю, что род ваш гораздо древнее и восходит даже до времен допотопных...
И. С. Тургенев. Степной король Лир
Накануне нового, 1834 г. в
Москве вышла брошюра с весьма странным названием: «Подарок ученым на 1834 г. О царе Горохе. Когда царствовал Государь царь Горох, где он царствовал и как царь Горох перешел в преданиях народа до отдаленного потомства». На обложке ее красовался эпиграф: «Ergo. Мотай себе на ус».
По преданию, брошюру эту написал один из воспитанников Московского университета К. К. Лебедев, ставший впоследствии сенатором. В сатирических тонах в ней описывалось университетское заседание Ученого совета, на котором бурно обсуждалась проблема генеалогии царя Гороха. Спор ведут философы, историки и эстетики, а заседание напоминает собрания членов Пиквикс-кого клуба.
Вот лишь несколько конспективных выписок из этой брошюры, хранящейся в отделе редких книг Библиотеки РАН в Санкт-Петербурге:
«— Царь Горох ие существовал ни в фактах, ни в комментариях, ни в святцах, он — порождение грубой фантазии, хотя при этом столь же достоверен, как и Царица Чечевица.
— Царь Горох причитается к “существам духовным и вещественным”, “пантеистическим”, это Бог человека, который “почитает себя служкою всех бытий и бытодействий”.
— Наука природы — иа первом месте. Горох есть растение — и здесь нет физики. Посему Царь Горох есть описка и замещение другого факта, понягие атомистическое, которое невозможно преобразовать в динамической системе в царь-Боб или в царь-Стручок.
— Царь Горох есть фантастическое наименование народа (по положительности) или есть факир (по отрицательности)».
Один из спорящих философов приходит к агностическому заключению: «О столь таинственном, высоком предмете, как царь Горох, символ безусловной давности и шутки, совоключение всех народных своеземных и своевременных пословиц и поговорок», говорить трудно. «Но я осмеливаюсь взглянуть на это с высшей точки зрения, ориентировать идею царя Гороха, воссоздать в научном
^37 КОГДА ПРАВИЛ ЦАРЬ ГОРОХ?
мышлении постепенное развитие сего факта, говорю факта, ибо И миф есть факт, но идеальный, в мире умственном, в философии..; Там — на западе — небо, у нас — земля. Там — эфир, у нас — гороха С этой точки зрения я смотрю на царя Гороха, и сознаюсь в своем неведении, не могу опереться ни на одно нз моих сочинений» (К о б е к о Д. Ф. Подарок ученым // Русская старина. М., 1834. С; 347-448).
Брошюра о царе Горохе была едкой и остроумной шуткой, направленной в адрес некоторых заумных профессоров и ученых-схоластов того времени. Характерно, что в этой шутке вопрос о происхождении оборота при царе Горохе так и остается без ответа, нарочито затуманенный велеречивыми рассуждениями о судьбах народа, экскурсами в доисторическое прошлое и даже алгебраическими формулами.
Дискуссия ученых мужей Московского университета в канун 1834 г., как ни парадоксально, во многом предвосхитила «серьезные» споры филологов, этнографов и фольклористов о происхождении оборота о царе Горохе. В итоге мы имеем около десятка самых разных его толкований.
Одним из первых заинтересовался происхождением нашего фразеологизма известный знаток фольклора А. Н. Афанасьев, связавший царя Гороха с мифическим богатырем Покати-Горошком, который родился из горошины, проглоченной царицей. Развивая при этом свою излюбленную идею о символическом значении сказок, в Горохе он видит славянского бога грома Перуна, а тем самым — символ грома и молнии.
И. Е. Тимошенко отвергает эту гипотезу, не находя в поговорочных параллелях из других языков царского имени, аналогичного русскому Гороху. По его мнению, наш оборот поэтому является искажением распространенной греческой поговорки presbyteros Kodrou ‘древнее Кодра’, где Кодр—мифический царь Аттики. «Не переделал ли какой-нибудь грамотей имени Кодрос на Горох, передавая греческое выражение по-русски и руководствуясь при этом лишь созвучием:	— Горо..у>, — задает он
риторический вопрос. При этом, как подчеркивает сам И. Е. Тимошенко, слабым местом его гипотезы является «разница в тоне: грек относился к имени своего последнего царя с полным уважением, чуть не благоговением, и употреблял свою пословицу вполне искренно; мы же произносим имя нашего мифического царя иронически, с полным недоверием ко всему, что происходит в его правление» (Тимошенко 1897, 143-144).
^33 К0ГДА пг*в>ц ЦАРЬ
Расшифровка имени в выражении о царе Горохе как Кодр — мифический царь Аттики, пожалуй, еще менее вероятна, чем мифологическая интерпретация А. А. Афанасьева. Такое искажение имени царя трудно аргументировать как теми семантическими различиями, о которых пишет сам И. Е. Тимошенко, так и фонетически. Да, собственно, и большой «перепад» зон распространения этих оборотов в двух языках также дает мало шансов для их непосредственного соединения.
Характерно поэтому, что никто из последующих исследователей генеалогии царя Гороха не принял гипотезы И. Е. Тимошенко. Трактовка же А. А. Афанасьева была принята на вооружение в разных ее аспектах.
Мифологическая связь царя Гороха с мифическим богатырем Покати-Горошком и далее — с Перуном была поддержана Т. Н. Кондратьевой, детально изучившей различные гипотезы и сделавшей попытку увязать их между собой (Кондратьева 1982, 48-55; 1983,40-41). В таком случае имя Гороха, объясненное А. А. Афанасьевым через общность его со словами грохотать и грохот (восходящим к *gorch: и далее — к *gors: *s (х; *ог > ого) может трактоваться как табу бога Перуна, подобно тому как у древних германцев горох был посвящен богу грома Тору. В соответствии с западной мифологической традицией горох можно рассматривать как трансформированный табуистический знак в мифологической народной традиции, аналогичный собственному имени. Возможности же сопряжения имени царя Гороха с личностью датского короля IX в. Горуха, признаваемые некоторыми мифологами, справедливо характеризуются Т. Н. Кондратьевой как «бездоказательные».
Мифологические ассоциации вообще достаточно далеко уводят некоторых исследователей, расшифровывающих загадку царя Гороха. Это имя связывается с заимствованием эллино-греческих божеств и обрядов через богословскую литературу в русский фольклор. По мнению таких исследователей мифологии и фольклора, как А. А. Потебня, А. А. Котляревский, О. М. Фрейденберг и Т. Н. Кондратьева, в шуточных так называемых бобовых, гороховых песнях, заговорах, сказках о царе Горохе, гороховом шуте и бедном Макаре есть эпизоды, позволяющие возвести героя нашей поговорки к итальянскому Макку—бобу, бобовому королю сатурналий, избиравшемуся народом для карнавального шествия (ср. греч. makar ‘блаженный, счастливый’ с наложением на лат. тасс 239 МИДА ПРАВИЛ ЦАРЬ ГОРОХ?____________________________
‘боб’). «Король Макк (боб) и царь Горох—очень древние персонажи мифологии, относящиеся к фаллистическому культу,—подчеркивает Т. Н. Кондратьева. — Бобы да и всякие стручковые плоды, носящие на древней Руси название гороха, были основным древним питанием до злаков... Бобы и горох были священной принадлежностью славянских алтарей и жертвоприношений. Поминальные яства древних славян состояли из бобов, гороха, сваренных в медовой сыте, употребляемых с творогом. На свадьбах, крестинах, похоронах ели гороховые каши — символ плодородия, олицетворенный в именах Макка и царя Гороха. Торжественный стол славян включал еду, приготовленную из цельных зерен. Ведь зерно сохраняет жизнь, а брошенное в землю—воссоздает ее. Оно — универсальный знак бесконечной жизни, извечный круговорот природы» (Кондратьева 1982, 51).
По этой версии, следовательно, римский языческий бог Макк— бобовый король, табу бога Сатурна, связывается одним узлом с нашим отечественным царем Горохом. Макк и его двойник—бобовый шут и дурак обычно возглавляли так называемые макарии (вариант сатурналий — празднеств Сатурна). На Руси праздники царя Гороха, как и макарии, приходились на Святки, а царь этот символизировал глупое, дурацкое «гороховое» счастье, был богом обжорства и глупости.
Историки и этнографы сообщают об отголосках праздника царя Гороха. В обрядах Богоявленья, например, они праздновались на западе России, когда заканчивались колядницы и наступал пост.
«Хозяин, вернувшись из церкви, насыпал на стол бобы или гороху, клал поверх освященный в церкви хлеб, написав везде мелом кресты, и говорил у стола: “Во время рождения Христа три царя [волхва] приезжали и сыпали около новорожденного золото, а мы за неимением золота — сыплем горох” — после чего сидящие за столом старались ловить его. Кто больше поймает — у того достаток будет больше. Затем ставилось большое блюдо или пирог с одним бобом. Кому боб достанется — тот царь Боб» (Крачковский 1834, 132, 176; см. также: Снегирев 1836-1838 I, 82).
Древность подобных мифологических переосмыслений гороха и боба не подлежит сомнению. Несомненно и то, что мифологические ассоциации так или иначе воплотились в значении и структуре оборота при царе Горохе. Проблема лишь в том, какова пропорция чисто мифологического и чисто языкового в таком воплощении.
140 И0ГДА ПРАВНЛ ЦАРЬ ПОГОХ?
Можно сразу сказать, что на семантику выражения весьма активно повлияла связь с народными сказками о царе Горохе, имеющими подчеркнуто-шутливый характер. Вот зачин одной из таких сказок: «В то давнее время, когда мир божий был наполнен лешими, ведьмами да русалками, когда реки текли молочные, берега были кисельные, а по полям летали жареные куропатки, в то время жил-был царь по имени Горох» (Афанасьев I, 263). Именно как крылатое слово из русского фольклора выражение о царе Горохе и рассматривается поэтому некоторыми лексикографами и фразео-логами (Ашукины 1987, 282; Берков 1980, 119; Фомина, Бакина 1985, 24).
Подтверждение прямой связи нашего выражения со сказками и присказками шутливого характера легко найти в русском фольклоре. Кроме зачина приведенной сказки оно употребляется и в первой фразе популярной сказки — «Война грибов», зафиксированной в сборнике А. А. Афанасьева и многим нашим детям известной в литературной обработке А. Н. Толстого:
«В старые-стародавние времена Царь Горох воевал с грибами. Гриб-боровик, над грибами полковник, — под дубочком сидючи, на все грибы глядючи, стал приказывать:
— Приходите вы, белянки, ко мне на войну!
Отказалися белянки:
— Мы — столбовые дворянки! Не пойдем на войну!
— Приходите, рыжики, ко мне на войну!
Отозвались рыжики:
— Мы — богаты мужики! Не пойдем на войну!
— Приходите вы, волнушки, ко мне на войну!
Отозвалися волнушки:
— Мы, волнушки, — старушки! Не пойдем на войну!
— Приходите вы, опенки, ко мне иа войну!
Отозвалися опенки:
— У нас ноги очень тонки! Не пойдем на войну!
— Приходите, грузди, ко мне на войну!
— Мы, грузди, — ребятушки дружны! Пойдем на войну!»
Любопытно, что в сказке, записанной А. А. Афанасьевым, упоминание о царе Горохе уже не начинает, а завершает повествование:
«Это было, как царь-горох воевал с грибами».
Собственно говоря, перестановка мест здесь не так и важна: важнее, что фразой о царе Горохе рассказчик определяет время «войны грибов»—это именно сказочные, незапамятные времена, столь давние, что слушатель может не очень и верить в истинность
141 ИСПРАВИЛ ЦАРЬ ГОРОХ?
происходящего. Важно и то, что именно царь Горох является врагом грибов, объявивших ему войну. Сказка о «войне гибов», в сущности, является в какой-то степени «перевертышем» нашего русского героического богатырского эпоса—так же как знаменитая греческая «Батрахомиомахия» («Война мышей и лягушек») когда-то была пародией на «Илиаду» Гомера. Гротеск и осмеяние здесь запрограммированы как самим сюжетом, так и героями сказки.
Сказка о войне грибов существовала в различных варианта^ и оставила след в народной фразеологии. Писатели прошлого века еще употребляли такие выражения, как при царе Горохе, как грузди с опенками воевали; давным-давно, когда опенки воевали с рыжиками и т. п.:
«— Когда ж это было?—Давно... При царе Горохе, как грузди с опенками воевали» (П. И. Мельников-Печерский. В лесах); «Где подвиги [царя Гороха], его столица, его могила—никто не знает. Жив он был давным-давно, когда опенки воевали с рыжиками, — вот только, что отвечает вам предание» (А. А- Марлинский. Поволжские разбойники). Аналогичные обороты можно найти и в разных народных говорах: при царе Горохе, когда бобы с опенками воевали; при царе Копыле, когда грибы с опенками воевали и т. п. На первый взгляд, в таких выражениях речь идет о «междоусобной войне» грибов при царе Горохе. Но мы уже видели из сказки, что гриб Боровик собирает не желающих идти на войну для борьбы, скорее всего, с самим царем Горохом. Об этом же недвусмысленно свидетельствует и народная песня, записанная В. И. Далем:
Отказалися масленки (опенки), У нас ноги больно тонки, Неподсилу нам стоять, Нель с Горохом воевать.
(Даль II, 522)
Свидетельство противоборства Гороха с грибами и другими растениями дают нам и некоторые пословицы и поговорки: олон. Не смейся, горох, — не лучше грибов: грибы поджарим, и тебя оставим; сиб. Не смейся, горох, над бобами, сам поваляешься под (вверх) ногами; Не смейся, горох, не лучше бобов: размокнешь, надуешься — лопнешь.
Аналогии шутливых войн можно было бы отыскать в фольклоре многих народов. Например, во фразеологии наших прибалтийских соседей отразились «гусиные войны» и «кошачьи войны», причем упоминание о них также связано с незапамятными, неверо
142 К0ГДА ЦАРЬ ГОКИ?
ятно давними временами: латыш, kad tie gaganu kari bija (букв, ‘когда проходили эти гусиные войны’), лит. maro kaCin karo metais (букв, ‘в годы чумы, кошачьей войны’) ‘очень давно’.
Прямая зависимость выражения о царе Горохе с различными жанрами русского фольклора, следовательно, несомненна. Она, собственно говоря, делает некоторые приводимые выше версии его происхождения неубедительными. В частности, отпадают ссылки на известные исторические (Кодрос) и мифические (Перун, По-кати-Горошек, Макк) имена, ибо «материальная», бытовая ипостась царя Гороха в шутливых сказках, песнях, присказках и пословицах видна достаточно отчетливо.
Необходим теперь лингвистический анализ, чтобы установить, по какому принципу наше выражение создано, что является основой его образа. В живой народной речи мы найдем немало оборотов со значением ‘в незапамятные времена, очень давно’. Рассмотрим лишь те из них, в которых есть имена «царей».
В первую очередь привлекают внимание варианты выражения о царе Горохе, где он либо величается по-иному, либо выступает с какими-либо своими «родственниками»: дядя — Белой Горох (XVII в. — Симони 1899, 94; Буслаев 1854, 96); при царе Горохе, при царице Морковке (Михельсон 1901-1902 I, ПО; Леонидова 1974, 102). Ср. также прост, при царе Горохе и царице Чечевице (моек., сообщено Д. А. Длуги); Сошлись отец Перец, да мать Горчица (Буслаев 1854, 141); Прошли те годы, когда богов были полны огороды, теперь чесноку и луку кланяются (ППЗ, 162); пск. при царе Горохе, когда людей было трохи ‘очень давно, неизвестно когда’ (КПОС) ит. п.
Часть подобных поговорок образована и с помощью известных имен, причем некоторые из них «намекают» на реальные ветхозаветные времена: колым. при Адамщине, при Адамовых веках (Богораз 1901,20), орл. при царе Давыду ‘очень давно’ (Арсентьев 1986II, 175). Большинство же таких «бытовых» крестьянских имен подчеркивают низкое происхождение, безродность соответствующих правителей или других лиц: орл. при царе Агёе (Арсентьев 1986 И, 175); острогожск. за царя Анохи, когда людей было трохи (Яковлев 1906, 97); ворон, при царе Митрохе, когда людей было трохи (Ройз. Хаз. Сл., 301); при дедушке Митрошке, когда денег было трошки (Даль IV, 435).
Немало шутливых поговорок этого ряда образовано с прозвищами—наименованиями бытовых предметов.
143 К0ГДА ПГА,ИЛ	горох?
Фразеологизм при царе Копыле, когда грибы с опенками воевали построен по аналогии с выражением когда царь Горох с грибами воевал. Копыл — ‘короткий стоячий брусок в полозьях саней, служащий опорой для кузова; деревянная палка*. Оборот при царе Косаре известен в пермских (МФС, 108) и беломорских говора^; «Этот амбар стаял еще при царе Косаре» (ККС). Диалектное сло^ во косарь здесь значит ‘тяжелый нож, сделанный из обломка косм для расщепления лучины’, что сближает это выражение с оборотом при царе Копыле. Но при этом тут важна и ассоциация с цер-ковнославянским словом кесарь ‘царь’, по-народному переосмысленным.
К «растительным» царям можно отнести Ботута, который стал героем народной присказки «Жил царь Ботут, и вся сказка тут» (СРНГ 3,140). Здесь мы имеем, вероятно, дело с измененным диалектным названием лука-сеянца ботуна. Вариантом этой присказки является «Жил-был царь Тофута — и сказка вся тута!» В третьем ее варианте речь идет о растении, всем хорошо известном: «Жил-был царь Овес, он все сказки унес» (Даль IV, 190*571). Наконец, намек на подобного царя встречаем и в народном выражении Алыса время ‘очень давно’ (СРНГ 1,244), где алые (алис) соответствует названию сорняка Myagrum sativum, который в говорах называют и рыжиком.
Можно было бы привести еще немало русских диалектных выражений с тем же значением. Обычно их образуют имена несуществующих правителей. Нереальность может подчеркиваться прозрачностью мотивировки имени, нарочито насмешливой, как, например, бабушка Гугниха (т. е. гнусавая)—прародительница уральских казаков (СРНГ 7,199) или князь Бобыл из сказки П. П. Ершова «Конек-горбунок». В народных сказках вообще один из приемов осмеяния царей—это наделение их разными обидными прозвищами. Наряду с Горохом можно встретить Лукопёра, Дорбду, Чубару, Прожору, Тресцита и т. п. Прозвище помогает «окарика-туриванию» внешнего облика таких царей. Так, у царя Дорода одна нога короче другой и потому он стоит и поворачивается только на одной ноге, а царь Постоялец — и того хуже: он «с одным боком, с одным воком, с одною ногою, с одною рукою, и половина головы, и половина бороды» (Новиков 1974,229).
Русские цари с нецарскими именами — это лишь начало славянской генеалогии царя Гороха. Кстати говоря, и в украинском, и в белорусском языках этот фразеологизм сохраняет свое «горо
144 KGfaA ЛГА,ИЛ гонш
ховое» имя. Меняется лишь предлог: укр. за царя Гороха и бел. за цардм Гарохам. В диалектах известны и разные вариации этих выражений: укр. за царя Горошка, за короля Горошка, полес. Це д1ело було ще за царя Горошки, 1ек не було хлгеба й трошки; це робиюсь за царя Горошка, ieK людей було трошки*, бел. за королём Гарохам, пры цару Гароху, пры царэ Гарошыку, пры царэ Гаросе, ср. цара Гардха пдмшць ‘быть очень старым, ветхим’. Украинские и белорусские лингвисты рассматривают такие выражения в историко-этимологическом и идеографическом ключе синонимов, обозначающих давно прошедшее время и связывают их с рус. при царе Грохе (Аксампау 1972,69-71; Лепешау 1981,54; Скрипник 1973,222).
В украинских говорах имя царя Гороха может заменяться названиями другого растения, как и в русских: за царя Хмеля, за старого Хмеля [людей було жменя]. Активны здесь и имена «подлого» происхождения: за царя Тимка [як була земля тонка] — нечто вроде нашего Тимошки, за царя Томка — то же, за царя Панька {Павлушки), за короля Сибка и т. п. Ряд этот можно продолжить: например, А. А. Ивченко в лемковских говорах записал обороты, близкие словацким и отражающие австро-венгерские «реминисценции»: за Матяш Краля, за Mapii Терези, за Ференц Йожка. Ср. лемк. за старого бога или за рижого бога (Номис 1864, 133) или бел. за дзедам шведам (Лепешау 1981, 50).
Не менее забавны фразеологические имена государей и в других славянских языках: пол. bylo to za krola Cwieczka (Gwozdika) ‘это было при короле Гвоздике’, bylo to za krola Cwieczka i brata jego GwoSdzia ‘это было при короле Гвоздике и брате его Гвозде’; mawiano za krola Leszka... ‘при короле Ореховом пруте’; za krdla Sasa ‘при короле Сйсе’, za krola Sobka ‘при короле Собке’; чеш. za krale Cvrcka ‘при короле Сверчке’, za krale Holce (Holovce) ‘при короле Голыше’, za Marie Teremtete ‘при Марии Теремтете’ (т. е. никогда не существовавшей королеве); словацк. to bolo za stareho Vida (нарочитое искажение имени святого Вита, вызванное ассоциацией с вид, видеть) и т. п.
«Родственников» царя Гороха можно встретить и за пределами славянского мира. Немецкое выражение Anno Tobak дословно означает ‘во времена царствования Табака’, французское du temps du roi Guillemot—‘во времена короля Гильемо’. Смысл немецкого и французского выражений тот же, что и смысл нашего при царе Горохе. Имя французского короля здесь значит ‘сойка’, это нечто вроде польского и чешского королей Гвоздика и Сверчка. Правда,
145 юг**ЦАРЬ rowx?
другое французское выражение этого типа — du temps du roi Dagobert ‘во времена короля Дагобера’—называет короля, который действительно правил, хотя и в истинно «гороховые» времена. Речь идет о Дагобере I (ок. 600 - 639) из династии Меровингов; который был правителем западной части франкского государств^ Нейстрии, а в 632 г. был провозглашен королем всех франков, Ясно, что для французов это времена столь же далекие, как и времена, «когда все звери говорили» (au temps ои les betes parlaint) или «когда все сморкались в рукав» (du temps qu’on se mouchait sur la manche), сопоставимые по допотопности разве что с английским правлением королевы Анны и детством ветхозаветного Адама (when Queen Anne was alive, since Adam was a boy) или немецким пожаром на Эльбе, который крестьяне некогда тушили соломой (Annoeens, als die Elbe brannte un de Bauem se mit Stroh loschten).
В каждом языке существует масса таких поговорок-шуток, где идея давности и «никогдашности» выражается так называемой «формулой невозможности». Ее давно уже изучают фольклористы и языковеды (см.: Богатырев 1962; Рязановский 1987; Taylor 1948-1949; MrSevic-Radovic 1987; МршевиЙ-РадовиЬ 1989). Такая формула строится обычно на противопоставлении несопоставимого — оксюмороне. Именно невозможность относит время, характеризуемое такими оборотами, в неизмеримо давние эпохи.
Таким образом, выражение при царе Горохе—одна из реализаций шутливой фольклорной «формулы невозможности». Царь Горох в качестве исторического лица столь же неправдоподобен, как сказочные говорящие звери, молочные реки с кисельными берегами или летающие жареные куропатки. Царь Горох — это нечто вроде рака, который свистнет на горе; лысого, который сделается кудрявым; мухи, которая породит паука.
Но случайно ли, что все-таки именно слово горох оказалось самым популярным царским именем в ряду русских, украинских и белорусских выражений, повествующих о допотопных временах? Конечно же, как все в народном творчестве, не случайно. С горохом связаны «обидные» ассоциации, отраженные во многих пословицах и поговорках: Горох да репа — обидное семя; Горох да репа животу не крепа; Горох да репа — в поле, а вдова да девка — в горе; Горох да репа в поле, а вдова и девка в людях не без обиды; Обидные семена в поле горох да репа, а в мире — вдова да девка; укр. Роди, боже, жито гоже, а без гороху проживем по троху.
Чем объяснить такие ассоциации?
146 КОГДА ПРАВИЛ ЦАРЬ ГОРОХ?
И на этот вопрос отвечают пословицы: Горох в поле да девка в доме — завидное дело: кто ни пройдет, тот щипнет; Мимо девки да мимо репки так не пройдешь; Тем завидны в поле горох да репа, что кто ни пройдет — щипнет; укр. Горох у пол1, як д1вка в дому: хто не пройде, той не вщипне; Горох у полг, що dieKa в KOMopi: хто прийде i ртне, кожний д1вку вщипне. Потому Репа да горох и сеются про воров. Не случайно слово гороховый стало синонимом чего-либо плохого, слабого: гороховая память — ‘слабая’, гороховые слова — ‘пустые’ и т. д. А назвать кого-нибудь гороховым пугалом, чучелом гороховым или шутом гороховым — прямое оскорбление. Как складывалась эта «оскорбительная» семантика, рассказано в специальном очерке этой книги (см. «Почему шут— гороховый?»). То, что она присутствует и в «обидном» имени нашего царя Гороха, несомненно. Возможно, именно гороховым пугалом и представлял себе наш остроумный предок восточнославянского царя Гороха. Выражение при царе Горохе^ видимо, не что иное, как плод народной шутки, в которой Горох является символом неправдоподобности, невозможности, а тем самым и исключительной давности происходящего.
Шутка эта продолжает жить благодаря фразеологической «консервации». Употребляя это выражение, наши писатели и публицисты так или иначе взывают к его каламбурной основе, иронически подкрашивая ею весь контекст:
«— Точно двести лет назад родился! — бормотал Петр Иваныч. — Жить бы тебе при царе Горохе» (И. А. Гончаров. Обыкновенная история); «Предусмотрительный Павел Иванович вынул из кармана маленький пружинный безменик, сделанный, наверно, при царе Горохе» (В. А. Солоухин. Владимирские проселки); «— Теперь у меня в памяти, как у Лермонтова: — Ребята, не Москва ль за нами? Умрем же под Москвой!... — Еще при царе Горохе, на заре века, в приходской школе учил, а вот ведь не забыл!» (К. М. Симонов. Живые и мертвые); «Вся Россия бренчит ведрами на огородах. Как, скажи, в бывалошные времена, при царе Горохе...» (Ф. А. Абрамов. Деревянные кони); «Молодые надели лучшие одежды. Старухи, посмеиваясь, вытащили из сундуков шитые при царе Горохе поневы, юбки, дутые из серебра тяжелые бусы. Сошлись, разгулялись, распелись» (Правда, 1979, 14 окт.).
Итак, изучение родословного древа нашего царя Гороха привело к его шуточной генеалогии. Этот царь—пародия на истинного правителя, восточнославянский король, изначально обреченный народом на осмеяние. Герой этот знаменателен уже тем, что подрывает миф о пресловутой «вере в доброго царя», часто припи
147 ПРЛВИЛ *» П>УОЖ?
сываемой нашему народу. Вера в царя-батюшку в нас искони х(Я дала рядом с безверием и осмеянием глупых правителей. И сочинйн тели сказок и пословиц это прекрасно понимали.
«Думают ли сказочники и их слушатели о действительном afa щесгвовании чудного тридесятого царства, с его жемчужными двор^ цами, кисельными берегами и пр.?—писал Н. А. Добролюбов. Считают ли действительностью войну царя Гороха с грибами, мо* гущество разного рода знахарей, колдунов, ведьм и пр., помощи доброго волшебника, защищающего невинность, и т. д.? Или же^ напротив, все это у них не проходит в глубину сердца, не овладев вает воображением и рассудком, а так себе, говорится для красы слова и пропускается мимо ушей... Подобные вопросы тысячами рождаются в голове при чтении народных сказок, и только живой ответ на них дает возможность принять народные сказания за одно из средств определения той степени развития, на которой находит-сянарод»(Добролюбов Н. А.Собр.соч.:ВЗт.Т. 1.М., 1950, С. 590).
В сказочных, фольклорных сюжетах, несомненно, присутствует и мифологическая вера, и мифологическое безверие. Порою они столь неразъятно переплетаются друг с другом, что места переплетения обнаружить почти невозможно. Порою же такая граница видна довольно отчетливо. Поговорка о царе Горохе — именно такой случай, ибо ее герой подвергается в русском фольклоре явному осмеянию.
Под какую гребенку стричь?
А даны ему такие права от советской власти?.. Мандата, небось, нету на такие дела, чтоб всех под одну гребенку стричь. Казаки — они тоже разные.
М. А. Шолохов. Тихий Дон
Выражение стричь под одну гребенку негативно характеризует уравниловку, стремление подогнать всех под один уровень, не считаясь с индивидуальными различиями: «Я приветствовал нацистов, потому что они провозгласили принцип духовной иерархии.
А теперь они стригут всех под одну гребенку» (И. Эренбург. Буря); «Я понимаю, что нельзя всех бывших [белых] офицеров стричь под одну гребенку. Настраивать бойцов против товарища Прищепы я не собирался» (К. Седых. Отчий край); «Кулака-мироеда и трудового крестьянина-середняка, тем паче бедняка, нельзя стричь под одну гребенку» (М. Кочнев. Потрясение); «Люди-то ведь разные... Я всех под одну гребенку не стригу» (Е. Мальцев. Войди в каждый дом).
Как вы заметили, все приведенные контексты—из художественной литературы XX в. Это не случайно, ибо и в собрании М. И. Михельсона, в котором обычно приводится обилие цитаций на заданную им фразеологическую тему, к обороту стричь всех под одну гребенку дано лишь толкование—«относиться к людям, обращаться
с разными лицами — одинаково, не принимая во внимание существенную разницу между ними» (Михельсон 1912,849). И хотя наше выражение фиксирует до него и В. И. Даль, видимо, оно еще не получило активного хождения в литературном языке XIX в.
Этимология его как будто ясна: сам глагол подсказывает, что речь идет о стрижке под гребенку. В некоторых употреблениях та
кое представление даже несколько оживляется подключением глаголов близкого тематического диапазона: «Любка бурно и гневно заговорила: — Нет, в литературе невозможно работать. Редакторы слишком энергично правят, утюжат, причесывают всех под одну гребенку» (М. Зощенко. Литературные анекдоты).
И тем не менее историки фразеологии по-разному понимают буквальный смысл этого оборота. Известные собиратели крылатых слов Н. С. и М. А. Ашукины конкретизируют такую стрижку до
ЗДд ПОД КАКУЮ ГРЕБЕНКУ СТРИЧЬ?
«солдатской стрижки под гребенку» (Ашукины 1955,412). Логика? вполне, надо сказать, уместная, ибо солдатская стрижка и есть под* равнивание волос под один ранжир. На такую трактовку, по-види-; мому, навела цитата из собрания М. И. Михельсона, где стричь под гребенку употреблено не только в терминологическом, «парикмахерском» значении ‘стричь коротко, не выше к голове приложенной гребенки’, но и в контексте о военном Инженерном училище: «В Инже* нерном училище... и кондуктора, отпустившего длинные волосы, и за длинную шевелюру офицера стригли “под гребенку”» (Ал. И. Савельев. Память Д. В. Григоровича. — Михельсон 1912,647).
Если бы выражение о гребенке было чисто русским, то на таком толковании можно было бы и остановиться, поскольку оно вполне согласуется с этим контекстом русского писателя, а других, как уже сказано, наши словари не отражают.
Но оно отнюдь не чисто русское. Мы находим его и в белорусском (стрыгчи ycix пад адзш грэбень), в украинском (стригти (тдстригати) ecix nid один гребтець, стригши ecix nid одну гребшку)* в болгарском (стрижа есички над един гребен). Во многих других славянских языках, правда, оно неизвестно (в чешском, словацком, сербохорватском и др.), что настораживает. Более того, внимательное изучение фиксации приведенных славянских соответствий русскому стричь под одну гребенку показывает, что все ойи появились недавно, а значит, возможно, и под влиянием русского языка. Показательно в этом отношении пол. Jednym grzebieniem wszystkich czesac ‘чесать всех одним гребнем’, зарегистрированное в литературе лишь с 1894 г. (NKPI, 756). Переносное его значение соответствует русскому, структура же, как видим, иная, а употребление весьма редкое.
В таких случаях (тем более, что в наших диалектах, как увидим, этот оборот практически неизвестен) приходится констатировать заимствование. И действительно — пути русского и других славян-ских выражений о гребенке ведут в германские языки, прежде всего в немецкий, где есть буквально соответствующее нашему— alles fiber emen Kamm scheren. Ср. швед, skara alia ofver en kam c тем же значением и той же структурой. Единственное различие, правда, — в предлоге: и fiber и ofver—не «под», а, наоборот, «над». У немцев и шведов, следовательно, стригут не «под гребенку», а — «над гребенкой». Согласитесь, что здесь есть своя логика: ножницами ведь проводят именно над ней. Аналогичный предлог можно найти и во французской идиоме tondre qn. sur lepeigne, букваль
J50 ПОД КАКУЮ ГР ДЕМКУ СТРИЧЬ?
но значащей ‘причесывать кого-либо на гребень’, а переносно— нечто совсем иное, то же, что русское вставлять палки в колеса ‘намеренно препятствовать кому-либо в исполнении замыслов’. Не случайно новаторский для своего времени русско-французский словарь Л. В. ЕЦербы и М. И. Матусевич дает к нашему обороту совсем иной французский эквивалент: niveler tout le monde ‘нивелировать всех и вся’. Семантический результат для нас, пожалуй, непривычен, тем более что французский оборот имеет и общее с русским «парикмахерское» значение—‘коротко и ровно стричь’. Но он еще раз показывает, что если и искать источник русского фразеологизма где-то за пределами славянской языковой зоны, то— в немецком, с которым наш язык связывало много в XVIII и ХЕХ вв.
Как же объясняют немецкое выражение историки германской фразеологии?
Единства взглядов и здесь, как ни странно, нет.
Регистрируя фиксацию этого оборота уже в 1579 г., в одной из сатир И. Фишарта, Л. Рёрих возводит его к практике мытья и стрижки в средневековых банях, где банщики причесывали всех своих клиентов одной гребенкой (Rohrich 1977,476). Другой известный историк немецких пословиц и поговорок—Ф. Зайлер предполагает не банногородскую, а производственно-сельскохозяйственную интерпретацию: «Выражение Alles iiber einen Kamm scheren первоначально значило причесывать грубую и тонкую шерсть одним и тем же гребнем, а затем переносно стало обозначать ‘обращаться со всеми одинаково, не делать при обращении с кем-л. различий’» (Seiler 1922,267).
Трудно, конечно, судить категорично, кто из немецких исследователей прав: для этого необходимо было бы погрузиться в диалектные вариации этого выражения, проследить его употребления в контекстах, выяснить детали стрижки овец и мытья в средневековых немецких банях. Но это уже далеко бы увело нас от истории собственно русского оборота. Ограничусь пока замечанием, что образ стрижки овец как исходной символики немецкой идиомы кажется более реальным уже по причине его древности и подчеркнутой народности образа. Об этом свидетельствует и то, что во многих немецких поговорках и пословицах речь идет именно о стрижке овец: sein Schafchen zu scheren wissen (букв, ‘уметь стричь свою овечку’) ‘уметь наживаться, нагревать руки, устраивать выгодное дельце’, er hat sein Schafchen geschoren (букв, ‘он постриг свою собственную овечку’) ‘он честно заслужил свою прибыль’, Das Schaf scheren ohne es zu schinden (букв, ‘стричь овцу, не сдирая с нее шкуры’) ‘понимать
151 ПОД КАКУЮ ГРЕБЕНКУ СТРИЧЬ?___
толк в выгодных делах, блюсти свою выгоду’; Der eine schert das Schaf, der andere das Schwein ‘Один стрижет овцу, другой — свинью’, Die Schafe weidet man, um sie zu scheren ‘Овец пасут, чтобы стричь’, Man kann das Schaf wohl scheren, aber man soli es nicht schinden ‘Овцу можно хорошо стричь, но нельзя драть с нее шку-ры’, Wenn man die Schafe schert so zittem die Lammer ‘Когда стригут овцу, дрожат ягнята’ и т. п. (Rohrich 1977,800).
Нетрудно и в нашем языке отыскать подобную паремиологи* ческую перекличку овцы и стрижки под единую гребенку. Ограни-, чусь лишь ссылкой на сравнение стричь как стадо баранов, упот-реблявшееся еще в начале века: «Им легко очки втирать, на сло-вах распинаться за крестьянский мир, а наделе стричь его как стадо баранов» (П. Боборыкин. Василий Теркин).
В любом случае немецкие параллели корректируют этимологию Н. С. и М. А. Ашукиных, ибо никакого намека на стрижку новобранцев-курсантов военных училищ не содержат. Да и сравнение со средневековым банщиком, предложенное Л. Рерихом, откровенно говоря, сильно хромает по внутренней логике. Ведь даже если в банях прежде и причесывали всех моющихся одной и той же гребенкой, все равно прически клиентов оставались различными и потому оценивать их одинаково банщики не могли. Известно, сколь подобострастно они мыли и причесывали именитых генералов и сколь брезгливо касались спин и голов бедной и незнатной публики. Иное дело—стадо овец: тут уж этих кротких носителей руна стригут под одну и ту же гребенку (а точнее — над одной и той же гребенкой) в буквальном смысле. Да и отношение к овцам в народной речи многих народов в основном отрицательное, что согласуется с негативно-иронической окраской немецкого и русского выражений.
Итак, все-таки они, скорее всего, связаны именно со стрижкой овец, а не людей.
Приняв эту версию для немецкого, мы тем самым как будто объяснили и смысл русского выражения. Одно, тем не менее, в нашем обороте остается неясным. Почему в этих двух языках предлоги не только не совпадают, но прямо противоположны друг другу по смыслу?
На этот вопрос помогает ответить уже материал народной речи русского и польского языков, куда, как мы видели, выражение о стрижке под одну гребенку проникло довольно поздно. Казалось бы—раз это позднее заимствование, то ему и не место в народных говорах. Однако в них вопреки этому ожиданию мы его находим. «Мария-то всех под одну гребёнку гребёт», — записали диалектологи в со
152 НО* КАИУЮ ГПЬЕНХУ СТРИЧЬ?
временных ивановских говорах (Ботина, Санжарова 1981,40). Всех под одну гребенку грести значит ‘не выделять никого’, т. е. именно стричь под одну гребенку. А вот запись из брянских говоров: «Кле-вир типерьскасили под гребёнку» (СБГ 4,55). Под гребенку здесь — 'полностью, целиком, ничего не оставляя на поле’. Любопытно и псковское выражение подо всю гребенку ‘об очень сильном, проливном дожде’: «Дошшь парбл пада фею гребёнку» (ПОС 3,123).
Подобные употребления этого оборота можно встретить и у наших советских писателей: «Молодежь без разбору, под гребенку вычесывают—и хромых, и кривобоких» (Б. Полевой. Мы — советские люди); «В Финляндии всех социалистов вырезал под гребенку» (А. Н. Толстой. Хождение по мукам); «Оказывается, не всегда суть только в том, чтобы все были объединены какой-либо единой школой, чтоб все были, так сказать, “под одну гребенку”» (Ю. Юрьев. Записки актера).
Если последний оборот—быть под одну гребенку—можно как-то считать «усеченным» вариантом нашего стричь под гребенку, то все остальные довольно сильно отходят от него и по значению, и по глаголам, в него входящим, чтобы оставить их без внимания.
Не правда ли, для большинства из них акцент уже сильно смещен с «уравнивания» до «абсолюта», т. е. крайне интенсивной характеристики действия, выраженного глаголом, доведения этого действия до конца. Скосить клевер под гребенку — ‘выкосить его полностью,’ дождь порет под всю гребенку — ‘льет крайне интенсивно, до предела’, вычесывают под гребенку молодежь — ‘уводят всех поголовно в фашистскую неволю’, вырезал социалистов под гребенку — ‘уничтожил их абсолютно полностью, на корню’.
Это семантическое различие, как оказывается, не что иное, как влияние чисто народных оборотов на литературное выражение причесать под гребенку. В народном обиходе есть профессиональный термин под гребенку (брян., ряз. и др.)—«о Способе покрытия соломенной крыши, при котором снопы обмолоченной соломы укладывают рядами комлями вниз, развязывают и выравнивают, подбивая и подрезая снизу при помощи специального приспособления—гребенки» (СБГ 4,55; СРНГ 7,121). Гребенкой называют и другие инструменты — щетку, скребок для чистки лошади; чесалку для льна, конопли; зубчатую железную пластинку на оглобле, служащую для крепления и натягивания тяжа; часть ткацкогостанка, которой прибивают утбк, чтобы он ложился плотней при ткании поневы, и др. В какой-то степени все эти «гребенки»—мерила плотности и полноты.
153	П0* К***10 ГРЕБЕНКУ СТРИЧЬ?
Возможность такой интерпретации народного оборота под гре* бенку подкрепляет ряд выражений, образованных именно по этой модели: брян. делать под одно гребло ‘одинаково, без различий* под один уровень’, насыпать зерно под гребло ‘вровень с краями* дополна’; кубан. гнать всех под гребло ‘всех подряд, без разбору*3 При этом у жителей Брянщины и Кубани грёбла разные: брян. греб* лд — ‘кочерга с длинной деревянной ручкой для выгребания золы из печи’, кубан. — ‘ярмо’. В донском же обороте брать (взять) под гребло ‘брать все, без разбора, целиком, полностью’ (СРНГ 7,124) отразилось еще одно его значение—‘небольшой прямолинейный брусок или пластинка, которым при мерянии сравнивают с краями меры сыпучие вещества—рожь, овес, крупу и т. п.’. Это значение для слова гребло было, видимо, все-таки основным — не случайно оно отражено и в языке XVIII в.: «Рожь в четверть гребцом сгре-бать» (СРЯ XVIII в. V, 226). Характерно, что именно оно образует и уже знакомое нам выражение под гребло или в гребло—‘вровень с краями мерки’. От такого конкретно метрологического до пере? носного значения ‘полностью, до предела’ — один шаг. Ср. обще-» известное до краев или узкодиалектное (ряз. мещер.) под одну бирку косить — ‘косить сплошь, подряд’ (Сл. Мещ., 41).
Обороты, созданные по такой же модели, можно найти и у со-, седних славянских народов. Пол. brae pod jeden strych (strychulec), соответствующее русскому стричь под одну гребенку, дословно и переводится как ‘брать под одно гребло’, ибо strych и strychulec— та же самая мера, которой в XVIII в. у нас сравнивали с краями сыпучие вещества. Ср. также pod strych mierzyc ‘насыпать с верхом, до края’, буквально означающее ‘мерить подгребло’. Аналогично и польское выражение brae wszystko pod jeden sznur (sznurek) с буквальным значением ‘брать все под один шнур’. Здесь также метричность и характеристика полноты заполнения сосуда налицо.
Словом, народные обороты под гребенку, под гребло, под бирку, бытовавшие, судя по их польской параллели, издавна в нашем поговорочном фонде, подготовили почву для быстрого усвоения нашим литературным языком пришедшего из немецкого стричь под одну гребенку. Впитав его семантику (достаточно, впрочем, близкую к собственной) и закрепив за литературным употреблением лишь один глагол — стричь, народный оборот под гребенку сохранил, однако, тот предлог, который был давно уже автоматизирован в живой речи. Так немецкое «стричь над гребенкой» и стало русским стричь под гребенку.
Греха таить или грех таить?
— Что, брат, прозяб?
— Как не прозябнуть в одном худеньком армяке! Был тулуп, да что греха таить? заложил вечор у целовальника: мороз показался невелик.
К. С. Пушкин. Капитанская дочка
Не правда ли, родительный падеж в выражении что греха таить кажется грамматически неоправданным?
Строгие ревнители правильности речи давно уже заметили это, как и многие любители русского языка. Например, читатель ежене-
дельника «Неделя» П. Ларионов придирчиво обратил внимание редакции этой газеты, что у них «встречается фраза “Что греха таить”. А ведь тут винительный падеж,—напоминает он. — Не пишем же мы: “Зачем огорода пахать”» (1968, № 4, с.2). Возникает впечатление, что редакция, поместив этот читательский упрек, раскаивается в совершенном ею грамматическом «грехе». И действительно: правильно это или неправильно?
«Упрек» П. Ларионова легко распространить, правда, на всю современную печать, ибо такое употребление—отнюдь не специфика «Недели»: «Не за горами то время, когда индустриальная сфера об
служивания целиком и полностью возьмет на свои могучие плечи весь наш быт и сделает нашу жизнь более удобной. Правда, что греха таить, пока она, эта служба, вызывает больше жалоб и нареканий, чем похвал» (Правда, 1980,12 окт.); «Столица приветливо встречает их (гостей XI Международного кинофестиваля.—В. М.) исконным русским гостеприимством, присовокупляя к нему голубое небо, цветы, зелень скверов, веселые улыбки, доброжелательные и, что греха таить, более чем заинтересованные взгляды москвичей; в них хоть и не черная зависть, но все равно зависть к тем, кто своими глазами увидит хотя бы часть огромной программы нынешнего форума кино» (Огонек, 1979, № 34, с.2).
Быть может, лишь публицисты ставят в этом выражении родительный падеж вместо «нормального» винительного?
Отнюдь. Точно так же—и только в родительном падеже!—употребляют это выражение как современные писатели, так и классики:
«Ох, дети. Вечно они что-то портят и пачкают. Хорошие дети, золотые дети, но—что греха таить! — какие-то разболтанные» (И. Грекова. Под фонарем);«— Ни дать, ни взять—Корсаков,—сказал князь Лыков... —А что греха таить? Не он первый, не он последний воротился из немет-
155 170(4ТАИТЬ *** ГРЕХМИГЬ?
чины на святую Русь скоморохом» (А. Пушкин. Арап Петра ВеликойЭД «— Всегда со старшими детьми мудрят, хотят сделать что-нибудн необыкновенное, — сказала гостья. — Что греха таить... Графинюод ка мудрила с Верой, — сказал граф» (Л. Толстой. Война н мир); «Помнн| только, что я, как был, кубарем через них (собак. — В. М.)... к себе» спальню! Чуть под кровать не забился — что греха таить» (И. Туред нев. Собака).
Значит, родительный падеж здесь все-таки правилен, если его утгот*? ребляют и Пушкин, и Толстой. Правилен, но необычен с точки зреН ния современных грамматических представлений. Откуда же в на-шем обороте он взялся?
Авторы «Краткого этимологического словаря русской фразеологии» видят источник его появления в истории сочетаемости глагола таить'. «Форма греха (вместо грех) представляет форму род.пад. ед. числа, поскольку раньше глагол таить требовал дополнения не в вин.пад., а в род.пад.» (КЭФ, 1980, № 2, 69).
Это объяснение не совсем корректно, ибо в древнерусском язы-ке глагол таить все-таки требовал после себя именно винительного падежа: «Иже таить обидж, иштеть дроужъбы, иже ли не любить1 таити, разлоучаеть дроугы и своить» (Срезневский III, 916). Иное дело, что в древних текстах глагол таить гораздо чаще употреблялся не в утвердительной форме, а в отрицательной: как рекомендация, совет не скрывать, не утаивать чего-либо: «НЬсть лЪпо, братик, таити чюдесъ Божиихъ; НЪсть лЪпо и сего таити, еже врагь ддаволъ нанесе на святую Бож!ю церковь крамолу; Не таимъ въскре-сенья, (но) въ всЬхъ домехъ своихъ зовемъ: Христосъ въскрЪсе из мртвыхъ» (Срезнев-ский III, 916).
Как видим, здесь родительный падеж вполне «правилен» не только с древнерусской грамматической точки зрения, но и с современной. Мы ведь и сейчас даем советы «облегчить душу» в форме именно родительного падежа: не таи обид, не утаивай погрешений, не скрывай недопонимания...
«Понятно, — может сказать на это дотошный читатель.—При употреблении глагола таить с отрицанием форма родительного падежа, действительно, законна. Но ведь в выражении что греха таить такого отрицания нет!»
Действительно, это так. Но наше выражение—лишь вариант более старых и более употребительных, пожалуй, и в наши дни оборотов нечего греха таить и чего греха таить. Первый, собственно, и был исконным, затем стала возможна замена отрицательного местоимения нечего на чего и что. Характерно, что первая известная нам
156 ГРЕХА ТАИТЬ ИЛИ ГРЕХ ТАИТЬ?
фиксация выражения в Словаре русского языка XVIII в. отражает именно эту форму: «Ванька: Нечего греха таить, я и сам люблю такое гулянье, где бы попить да поесть» (И. Крылов. Пирог). С тех пор в нашей литературе и публицистике эта форма оборота не перестает широко употребляться. «Да, я позабыл, что вы у меня никогда не были. Старуха моя, с которой живу уже лет тридцать вместе, грамоте сроду не училась; нечего и греха таить. Вот замечаю я, что она пирожки печет на какой-то бумаге», — говорит герой известной повести Гоголя «Иван Федорович Шпонька и его тетушка». Употребляет этот оборот и герой повести М. Шолохова «Судьба человека»: «Нечего греха таить, вот тут-то у меня ноги сами собою подкосились, и я упал, как срезанный, потому что понял, что я—уже в окружении, а скорее сказать — в плену у фашистов». Об активности именно отрицательной формы этого оборота свидетельствуют его употребления такими писателями, как А. Чехов, М. Бубеннов, Б. Полевой, В. Беляев, В. Тевекелян, Е. Мальцев, И. Стаднюк и многие другие.
Два варианта одного выражения влияли друг на друга. Причем исходным вариантом, как показывает грамматическая логика этих сочетаний, был именно оборот с отрицанием. Ведь в форме отрицания родительный падеж—обычное явление. Так, во фразеологии известны выражения не видать света белого, ни шагу не ступить, ни зги не видать, маковой росинки в рот не брать и т. п. Или в пословицах: Шила в мешке не утаишь, Прежнего не вернешь, Плетью обуха не перешибешь, Кривого веретена не выпрямишь и т. п: Такое употребление родительного падежа до сих пор остается живой нормой русского языка.
Это употребление вытекает из одного, весьма активного, значения родительного падежа — так называемого количественноотделительного (много людей, купить сахару, начитаться книг), детально описываемого русскими грамматиками (Виноградов 1972, 144-146). Именно с количественно-отделительным значением этого падежа (а некоторые ученые даже считают, что родительный падеж в этом значении — особый падеж) связаны отрицательные формы, вошедшие и в русскую фразеологию. Одной из них была и форма греха в выражении нечего греха таить.
«Мостиком» от этого исходного варианта к «незакономерному» что греха таить стал оборот чего греха таить. Замена нечего на чего в нашем просторечии естественна и не нуждается в комментарии. Она, в силу своей просторечной окрашенности, усилила
157 ГРЕХА ТАИТЬ ИЛИ ГРЕХ ТАИТЬ?
экспрессивность выражения. Вот несколько иллюстраций, это НЙг называющих: «Каждый прибыл со своими навыками, своими метш дами работы и, чего там греха таить, нередко и со своими дурным» привычками» (Б. Полевой. Рожденные книги); «Вот уже несколыс» лет я руковожу общественным отделом кадров, созданным в шем цехе. Работа эта — хлопотная и, чего греха таить, порой яф очень-то приятная» (Ленингр. правда, 1979,6 окт.).
В современной речи возможны и другие замены исходного от* рицательного местоимения нечего: «Не стоит греха таить: не все у нас хорошо» (Баргузинск. правда, 1968,16 мая). Они, однако, не* риферийны и еще не закреплены литературной нормой.
Следовательно, оборот что греха таить—результат последовав тельной смены вариантов: нечего—чего—что. Эта смена привела к перевоплощению отрицательной конструкции в утвердительную* которое во многом стимулировалось влиянием активной для разговорной речи синтаксической модели с местоимением что: что и го* ворить, что и сказать, что и подумать, что поделать ит. п. Такие конструкции имеют, как правило, модальное значение—ими выражаются сомнение, неуверенность, нерешительность говорящего. Это значение весьма близко к той модальности, которая выражена отрицательной конструкцией нечего греха таить, — последняя лишь более категорична. Общность грамматического значения, таким образом, обусловила возможность замены оборота нечего греха таить на что греха таить. Эту «незаконную» замену в дальнейшем узаконило фразеологическое употребление последнего оборота.
Действительно, мы не говорим «зачем огорода пахать». Но зато можно сказать: «не стоит пахать огорода». А вот сказать «не стоит огорода городить» уже нельзя, потому что это выражение фразеологически закрепилось лишь в винительном падеже и в положительной, а не в отрицательной форме: «Многое надо было выяснить предварительно, такое выяснить, без чего не стоит и огород городить» (Д. Фурманов. Мятеж). И здесь — как и в случае с выражением что греха таить — фразеологизм законсервировал лишь одну из грамматических возможностей языка. А законсервировавшись, та или иная форма употребляется уже как закономерная.
С какого гуся вода?
Видно, тебе, мой батюшка, все как с гуся вода; иной бы с горя исчах, а тебя еще разнесло.
И. С Тургенев. Дворянское гнездо
В живой русской речи бытует немало пословиц, поговорок и загадок о гусе. В сущности, они являются полной и яркой характеристикой этой птицы, имевшей большое хозяйственное значение для
крестьянина. Гусь, согласно такой языковой характеристике, криклив, раздражителен и заносчив: Гусь да баба — торг, два гуся, две бабы—ярмарка; гусей дразнить ‘раздражать кого-либо без надобности’; напал как гусь на мякину; друзей, как гусей около мякины; Гусь свинье не товарищ; Летит гусь на святую Русь—о Наполеоне; И большому гусю не высидеть теленка; Одним гусем поля не вытопчешь. Известна также эта птица и своими зябкими красными лапками (Спросили бы у гуся, не зябнут ли ноги; гусиные лапки ‘покрасневшие от мороза ноги’) или гусиной кожей, которая у человека появляется от озноба или от страха. Гусь вошел в русскую и славянскую фразеологию и своей «неколлективной, очередной» манерой ходить—хождением гуськом или (народное) гусем. Гусями в русских говорах называют цыпки на ногах, а Гусиной дорогой—Млечный путь, по направлению которого гуси улетают и прилетают осенью и весной.
Наиболее точное представление о внешности гуся, пожалуй, дано в загадках. Вот несколько из них:
Красные лапки, длинная шея, Щиплет за пятки, беги без оглядки.
На одной ноге стоит, рожком воду пьет.
Белый, как снег, Надутый, как мех, Лопатами ходит, а рогами ест.
Белы хоромы, красны подпоры.
Основная черта характера русского гуся, судя по пословицам и поговоркам,—хитрость, изворотливость и—«непрошибаемость». Это особенно примечательно на фоне фразеологии других славянских и европейских языков, где гусь и гусыня являются прежде всего символами глупости. Вспомним хотя бы, что гоголевский Иван Никифорович именно потому назвал Ивана Ивановича
159 с КАМ0ГО гуся B0*A?
гусаком, что по-украински это — метафора со значением ‘дурак^ ‘глупец’. Правда, в русской литературе можно найти и другие сравй нения, где гусь является мерилом глупости: например, в расска^ Чехова «Скверная история» юноша «со страстными грузинским^ глазами» Ногтев—«малый добрый, но глупый, как гусь». О гусй| ной глупости напоминает и диалектное выражение гусиная память -4 такая же плохая, как куриная или индюшья. И все же ассоциаций гуся с глупостью в русском языке второстепенна. На первое место выступает именно хитрость и изворотливость: Гусь лапчатый! Хорош гусь! Каков гусь! Ну и гусь! — обычные для русских неодобрительные и иронические характеристики пронырливых обманщиков и проходимцев.
Закрепление в русском языке именно таких ассоциаций во мно* гом связано с историей фразеологизма как с гуся вода, употребляющегося обычно в высказываниях о людях, которым все нипочем:
«Вышел себе — ему и горя мало, с него все это так, как с гуся вода?» (Н. Гоголь. Женитьба); «Катя чаще спотыкалась, сдержанно вздыхала^ А Мишке хоть бы что, как с гуся вода, — шел бы и шел с винтовкой за плечами тысячу верст» (А. Н. Толстой. Восемнадцатый год); «У Ефросиньи было удивительное качество: для нее все беды и неприятности был» “трын-трава” и стекали с нее, как с гуся вода» (Г. Николаева. Жатва).
Это выражение принято считать осколком русского народного знахарского заговора. Так, Б. А. Ларин в «Очерках по фразеологии» (1956), описывая превращение пословиц в поговорки, приводит и оборот как с гуся вода как типичный пример такого превращения: «старая формула (этого оборота.—Я М.) была значительно конкретней и не допускала такого широкого и вольного применения: “Што с гуся вода — небыльные слова"» (Ларин 1977, 142). Еще более определенно эту идею выразил А. И. Федоров: «...старорусская пословица “как с гуся вода, небывалые слова" имела узкое применение, когда речь шла о лживой молве, клевете, навете. Ее превращение во фразеологизм как с гуся вода в результате эллипсиса придало обороту расширенный смысл: случившееся легко, быстро забывается; все нипочем» (Федоров 1973,14).
Народный знахарский приговор, на который ссылаются историки фразеологии, действительно существует. Его описывает этнограф С. В. Максимов в числе прочих заговорных формул обмывания грудных младенцев. Когда ребенка мыли в бане, обязательно приговаривали: «Вода б книзу, а сам бы ты кверху», а чтобы заговорить от злого глаза (сглаза), опрыскивали его водой, приговаривая: «С гуся вода, с лебедя вода, а с тебя, мое дитятко, вся худоба на
160 с КАК0Г0 гуся В0*А?
пустой лес, на большую воду». Описан этот приговор и известным русским языковедом В. И. Чернышевым, который приводит материал рукописного словаря Луканина, где сообщается, что такое заклятье бабушки-знахарки шепчут обычно над водой, кладут туда горящий уголек и окачивают ею больного ребенка.
Обряд обливания ребенка—лишь одно из ритуальных действ, связанных с суеверными представлениями о целительной, магической силе воды. Он перекликается с ритуалом обливания новокуп-ленной коровы или лошади при вводе ее во двор, известным на Украине, в Белоруссии и западных губерниях России. В народе дают разные объяснения такого обливания: в одних случаях — когда воду льют животному на лоб—это делается якобы для того, чтобы оно знало дорогу домой, в других—для исцеления. В последнем случае произносятся приговоры, напоминающие поговорку о гусе: Как с тебя вода долой, так и худоба долой или Куда вода, туда и тоска.
Следовательно, народная мифология, на первый взгляд, подкрепляет версию о том, что сравнение как с гуся вода родилось из более пространной формулы-заклинания. Такой путь развития формы устойчивого сравнения как будто объясняет и его переносный смысл: человеку, которого уже в детстве заговорили от всех болезней, все нипочем, ему все—как с гуся вода. Пословицы, приговоры, басни, действительно, довольно часто «конденсируются» в поговорки—такое отсеивание деталей в их развитии было еще в XIX в. ярко описано А. А. Потебней.
Тем не менее всегда существует и вероятность обратного развития —из поговорки, фразеологизма, образа—к более пространному контексту. Точный диагноз того или иного способа образования оборота помогает поставить лишь объективный анализ языковых фактов. Проверим, подтверждают ли они «знахарскую» историю русского сравнения.
Мы уже видели, что в качестве нашего выражения Б. А. Ларин, А. И. Федоров и В. И. Чернышев приводят две разные формулы заговора: Што с гуся вода—небылъные (небывалые) слова и С гуся вода, с лебедя вода, а с тебя, мое дитятко, худоба... Уже в словаре В. И. Даля можно найти и другие вариации этого заговора: С нас беда, как с гуся вода; Лейся беда, как с гуся вода! С гуся вода, а с меня молодца небылые слова. В других источниках можно найти и другие варианты этой формулы: Как с гуся вода, с меня сухота (Буслаев 1854, 105); Как с гуся вода сбежало с того-то то-то
161 с КАХ0Г0 Г¥СЯ В0ДА?
(ППЗ, 126); Чужая слеза — каксгуся вода (Михельсон 1912,1001^ ит. п.
Многообразие вариантов поговорки о гусе, кстати сказать,за* ставляет ее толкователей высказывать противоречивые точки зрения на ее конкретный «формульный» источник. Некоторые возвел дят наше сравнение даже не к заговору, а к пословице Как с гуся вода, небывалые слова (Жуков 1980,160), что делает понимание ее исходного, прямого значения весьма неясным.
Если признать, что более пространные пословицы или приговО ры являются источником устойчивого сравнения, то возникает вопрос: а какая же именно пространная формула была первичной?
На этот вопрос можно ответить лишь предположением, что исходным было именно устойчивое сравнение, а все остальные формулы — его развернутыми вариантами, которые могли стать и заговорами, и пословицами, и более детализирующими фразеологизмами. Об этом, в частности, свидетельствует замена гуся синонимом гоголь ‘уткъ семейства нырков’ (ср. фразеологизм ходить гоголем), встречающаяся в говорах как в сравнительной конструкции: Как с гоголя вода, так со скотины худоба (СРНГ 6,263; Федоров 1980, 182), так и в заговорных текстах:
«С гоголя вода, с младенца Владимира худоба» (Бахтин 1982,477); «С гоголя вода, с каменя струя, с зайца снег, с рабой божией скатитесь, свали-теся с ясных очей, с черных бровей, со всех печеней, с кровяных макбс уроки, прикосы, деины уговоры, ночныисположи...» (Дмитриева 1982,42).
Как видим, благодаря этой замене вариантность сравнения еще более расширяется.
Кстати, в XVIII в. в нашем литературном языке обороты как с гуся вода и как с гоголя вода еще конкурировали почти на равных (Палевская 1980,38):
«Трусицкий: Полно, дура, пустое-то врать, выложи себе эту нелепицу из головы: приданое у тебя, по милости моей, есть, рожицею ты вмазлива, ума и моего больше; обычай, и водой ие замутишь; добра человека бог даст, так прикроем Тебе голову да и как с гуся вода» (М. И. Веревкин. Точь-в-точь);
«Забыли то, как горевали, Ни в чем как будто не бывали; Прошло как с гоголя вода» (Н. П. Осипов. Виргилева Енейда, вывороченная на изнанку).
Во всех этих вариантах стабильным ядром является именно сравнение с гусем или гоголем. Это говорит в пользу того, что именно из этого ядра вырастали формулы-заклинания, а не наоборот. Самым
162 € ИМОГО ГУСЯ ВОДА?
же убедительным аргументом такого пути развития нашей заговорной формулы является целый рад славянских устойчивых сравнений с аналогичным значением и формой: укр. як з гуски (з гуся) вода, як би на гуску воду лл’яв (диал.); бел. як з гуа вода', пол. jak z gQsi woda sptynie, zleci; кашуб, jakbe xtos na g^s vodq. xien^l; чеш. co z husy voda, spadne z ndho, co z husy d6§f, sjede to po пёт jako voda po huse. Эти устойчивые сравнения известны в славянских языках давно—например, чешские источники фиксируют их уже с XVI в. Характерно, что у славян этот фразеологический образ постоянно конкретизируется. В современной чешской повести Яромиры Ко-ларовой «Чужие дети» (Прага, 1976), например, он развертывается так: «У Эмиля было много девушек, но ни одна из них не оставляла по себе долгого следа, легкие увлечения соскальзывали по нему, как капли воды по гусиным перьям» (дословный перевод). Этот славянский материал показывает, между прочим, что предположение И. Я. Лепешева о том, что белорусский оборот што з zyci вада—заимствование из русского языка, неверно. Этот оборот и у белорусов—исконный, пришедший из народной речи.
Известны такие сравнения и за пределами славянского мира. В европейских языках, например, их главным образным «героем» является ближайшая роственница гуся — утка: аигл. it’ll off him like water off a duck’s back ‘с него это сойдет как вода с утиной спины’, фр. c’est comme la pluie sur le dos d’un canards ‘это — как дождь на спине утки’, (glisser) comme 1’eau sur les plumes d’un canard ‘скользить как вода по перьям утки’.
Этот конкретный образ, как видим, весьма близок к переносному значению русского оборота как с гуся вода. Данное сравнение, следовательно, было исходным уже потому, что образ, лежащий в его основе, был более известен славянам, чем знахарский заговор, не получивший распространения нигде, кроме русской территории. Образ гуся, с которого вода стекает, не смачивая оперения, пропитанного жировой смазкой, естествен и предельно конкретен. Он вошел и в другие русские пословицы, поговорки и загадки: Гусь не намоется, утка не наполощется, кура не нашаркается; Как гусь, до воды жаден; Плавала, купалась, сухонькой осталась (утка); В воде купался, сухим остался. Кстати, последняя загадка стала основой фразеологизма выйти сухим из воды и тоже первоначально относилась к гусю. Этот первичный образ мог обогащаться в отдельных славянских языках, мог разрастаться в пословицы или заговорные заклинанья.
163 С КАКОГО ГУСЯ ВОДА?
Народные заклинания, между прочим, обычно и образуются основе сравнений-символов. Развертывая этот символ, знахарь и центирует то «целевое» благожелание, которое призвано помочь ег$ пациенту. Вот лишь несколько приговоров-сопоставлений такогй рода: Как вербочка растет, так и ты расти! (пожелание здоровм и роста ребенку); Как яичко гладко и круто, так и лошадушка мс£ будь кругла и сыта! (пожелание-оберег лошади в Егорьев день)^ Как хмель любят добрые люди, так бы и меня любили! (девичья присушка перед умыванием в последний четверг перед Пасхой^ Как сковородник от печки не отходит, так пусть бы и скотина oty двора не отходила! (оберег от потери скота) и т. п. (Соколова 1982, 16-17).
Входя в состав таких формул-заклинаний, народное сравнений
могло постепенно измениться как функционально, так и ассоциативно. Эти формулы, повторяясь в определенной ситуации, часто по* рождали свои особые, мифологические, а потому и национально-специфичные ассоциации. Сравнение тем самым семантически обогащается, образность и экспрессивность его усложняется.
Русское выражение как с гуся вода и является одним из такого рода оборотов с усложненной и национально окрашенной семантикой. Возникнув на основе чисто материалистического, известного многим народам наблюдения о «непромокаемости» оперения гуся или утки, оно претерпело в составе заговорной формулы семантический сдвиг. Наш фразеологический гусь—уже не просто безразличный, равнодушный, невпечатлительный и легко отряхивающий неприятные ощущения человек, но еще и пройдоха и ловкач, «продувная бестия», которую еще в детстве заговорили от всех болезней и случайностей. Это представление, несмотря на свою этимологическую вто-ричность, обогатило древнее славянское сравнение о гусе и придало ему осрбый, «русский» (а точнее—восточнославянский) фразеологический колорит.
С какого жиру люди бесятся?
О, какое мерзкое выражение!.. Им так удобно одергивать всякое желание, стремление, мечту. Гасить любую неудовлетворенность, недовольство, порыв. — С жиру бесишься — и баста!
Ю. М. Нагибин. Берендеев лес
В русском языке оборот беситься с жиру употребляется весьма активно. Он встречается как в произведениях классиков, так и у современных писателей:« Мы спины на них гнем, дохнем с голоду да с надсады, а они с жиру бесятся» (Ф. Гладков. Вольница); «Не обращайте внимания на этих людей...
просто... они с жиру бесятся!» (М. Горький. Сторож); «Порешили на том, что кошка будет немедленно доставлена на осмотр к ветеринару. Разумеется, за счет водителя. Очевидно, 15 фунтов, которые он уплатит за визит,—это наименьшая потеря с его стороны в данной ситуации... “Вот дают! Прямо с жиру бесятся!”—наверняка скажет кто-то, прочтя эти строки. Но стоит ли торопиться с выводами?» (Е. Овчаренко. Сафари в Виндзоре.—Комсом. правда, 1989,16сент.).
Контексты показывают, что это выражение характеризует исключительно человека, причем характеризует негативно, означая ‘капризничать, привередничать от сытой, обеспеченной жизни’. Слово жир большинство говорящих воспринимает в обычном значении— ‘маслянистое вещество, содержащееся в растительных и животных тканях; сало’.
Не так давно, однако, было предложено иное объяснение привычного фразеологизма. Для русского оборота с жиру беситься его высказал Н. М. Шанский. Жир, по его мнению, здесь означает ‘богатство’ (Шанский 1971,133). Составители «Краткого этимологического словаря русской фразеологии» разворачивают интерпретацию этой этимологии, приводя для др.-рус. жиръ ‘богатство, имущество’ цитату из «Слова о полку Игореве»: «Кають князя Игоря, иже погрузи жиръ во днЪ Каялы, рЪчкы половецюя». Вместе с тем они добавляют, что на развитие переносного значения оборота повлияла и аналогия с собаками, которые заболевают бешенством от перекармливания (КЭФ, 1980, № 1, 68; Опыт, 127). Эта аналогия, таким образом, является вторичной.
£65	С КАКОГО ЖИРУ ЛЮДИ БЕСЯТСЯ?
То, что в др.-рус. жиръ имело значение ‘богатство, добыча’, — факт несомненный. Приведенный текст из «Слова» поэтому, действительно, нужно понимать так: «Порицают и бранят Игоря за то, что он утопил в половецкой реке Каяле богатую добычу». Следует ли из этен го, однако, с несомненностью, что именно данное значение отразилось и в обороте беситься с жиру!
Ответ на этот вопрос во многом помогает дать материал древнерусского и украинского языков.
То, что выражение беситься с жиру имеется и в украинском, и в русском языках, свидетельствует о его достаточной древности. Известно в то же время, что современное значение слова жир ‘маслянистое вещество, содержащееся в животных тканях; сало’ зафиксировано относительно поздно, лишь в начале XVII в. (СРЯ XI — XVII вв. V, 113). Значит, как будто хронологический приоритет принадлежит здесь, действительно, значению жиръ ‘богатство’.
Это тем не менее не так—уже потому, что древнерусское слово кроме данного значения имело и три других, не менее употребительных — ‘пастбище, пажить, место кормления животных’, ‘корм (обычно весьма обильный)’ и (переносное) ‘избыток, излишек, ведущий к тлению, к гибели’ (Срезневский 1,875; Словарь-справочник... 2,86). Следовательно, возможностей семантической интерпретации нашего выражения и в древнерусском языке предоставляется больше, чем предполагают авторы «Краткого этимологического словаря русской фразеологии».
Украинское слово жир до сих пор сохранило широкий диапазон значений, восходящих к древнерусским. Оно значит и ‘сало’, и ‘корм’, и—более конкретные виды корма — ‘буковый орех, желудь’. Ср. параллели в славянских языках—бел. жыр ‘корм’, болг. жир ‘сало, желудь’, с.-х. жир—то же, словен. Яг ‘буковые орехи, желуди для кормасвиней’.
Показательно, что многие украинские диалекты сохраняют те же семантические характеристики. Так, Я. Ф. Головацкий, определяя слово жиръ, подчеркивает именно «кормовую» семантику: «1) корм, который дают скотам и птицам или который дикие звери и птицы находят; 2) буковые и дубовые желуди» (Головацький 1982,252). Аналогичное значение фиксируется, например, и для бойковского жир— ‘бучина’, ‘буковые орехи’ (Онишкевич 1984, 252). И славянские параллели, и данные украинской речи, следовательно, свидетельствуют, что жир издревле мог означать не только богатство, изобилие вообще, но прежде всего изобилие конкретное—достаток корма для скотины.
166 с КАК0П> **** людм
Этот семантический экскурс позволяет усомниться в правильности этимологической версии Н. М. Шанского и предположить, что в основе выражения—«животная» метафора.
На это, между прочим, наталкивает также материал украинской народной речи, где оборота жиру казитися устойчиво связывается именно с животным — прежде всего с бешеной собакой. В словаре Б. Д. Гринченко первое значение слова казитися ‘беситься’ сопровождается иллюстрацией Собаки з жиру казяться. Это— устойчивое выражение, зафиксированное сборником М. Номиса.
Там же находим и другие варианты этого оборота, показывающие, что в народной речи оно уже в середине прошлого века употреблялось активно: то з жиру дуриоть; dypie, бо ему ся добре дос. Очень показательны для предлагаемой интерпретации пословицы, приводимые М. Номисом, где речь идет именно о сбесившейся от сытости собаке: Худий пес не сказицця—ино ситий нДе ти був, як собаки казилисъ?
Характерно, что материал русской народной речи почти буквально перекликается с украинским. В словаре В. И. Даля отражена пословица С жиру собака бесится—наряду с выражениями с жиров дурят, в жирах бесятся. Аналогичны нижегородская и красноярская пословицы Собака с жиру бесится и С жиру и собака бесится, записанные различными собирателями в разное время (ППЗ, 146,177). Показательно, что полная форма пословицы отразилась и в русском литературном языке. Так, у Л. Н. Толстого во «Власти тьмы» находим:
«С жиру-то и собаки бесятся, с жиру как не избаловаться! Я вон с жиру-то как крутил...»
В русских говорах можно найти и «усеченные» варианты пословицы о сбесившейся с жиру собаке — ср. олонецкие Кто с жиру дурит, а моя спина свербит или Баба деда изводит, а дед Жиру заводит в том же сборнике (ППЗ, 150,156), уже потерявшие, по-види-мому, связь с первоначальным образом, т. е. пословицы, аналогичные украинским то з жиру dypie, бо ему ся добре дос. Несомненно связаны с жир ‘корм, изобилие пищи’ и такие русские диалектные фразеологизмы, как арх. жирьмя жить ‘жить в полном довольстве’ или курск. в жиру закопаться ‘о большом достатке’.
В других славянских и неславянских языках—даже всамом близкородственном белорусском—пословиц и поговорок, прямо связанных с жиром ‘кормом’, нет. Можно найти лишь типологические параллели — вроде татарской пословицы «Располневшая лошадь
167 С КАИ0Г0жигуЬГСЯТСЯ?
сбрасывает с себя седло» или немецкой «Когда ослу слишком хорошо, он ступает на лед и ломает себе ногу» (Михельсон 1901-1902II, 340). Следовательно, обороты беситься с жиру и казити-сязжиру в русском и украинском языках исконны.
Как видим, традиция народного употребления оборота беситься с жиру во многом сохраняет древнюю семантическую инерцию слова жир. Речь первоначально шла об избытке кормов для домашних животных, конкретнее—для собаки, чрезмерное «жирование» которой, действительно,чревато бешенством. Так же как и в массе народных сравнений типа как сбесился, как с цепи сорвался, як скажений, первоначально характеризовавших впавшее в бешенство животное, и оборот беситься с жиру стал переносно обозначать человека, привередничающего от сытой и привольной жизни. Отрицательная оценочность этого оборота, следовательно, коренится в его исходном «собачьем» образе.
Заведенные часы?
Нерезаные собаки?
Тысячи две оленей, как заведенные, с гулким топотом кружатся на одном месте.
В. М. Песков. Край света
— Посмотрим, посмотрим, — неопределенно пообещал Глеб. — Кандидатов сейчас как нерезаных собак.
В. М. Шукшин. Срезал
Устойчивые сравнения в своем подавляющем большинстве прозрачны, понятны каждому. Ведь сама сущность сравнения — намеренное подчеркивание качества какого-либо явления, лица или процесса указанием на его сходство с хорошо известным в данной среде объектом. С течением времени или с изменением сферы употребления, однако, известное может
стать неизвестным, затемненным. Таковы, например, обре ‘авары’ в древнерусской поговорке погибоша аки обре ‘о бесследно исчезнувших, пропавших людях’ из «Повести временных лет» или бзык ‘овод’ в обороте бзык нашел.
Бывает, однако, и так, что слова, входящие в состав сравнения, всем хорошо известны, а конкретный образ все-таки допускает разночтения. В таких случаях тоже требуется особый историко-этимологический комментарий. Особо показательны в этом отношении такие обороты, где образ строится не на одном, а на двух компонентах —существительном и его определении. Рассмотрим два типич
ных случая.
Некоторые лингвисты считают, что сравнение как заведенный ‘делающий что-либо без остановки, бессознательно, с механической точностью’ связано с «заводкой» конкретного—часового—механизма. «Еще во второй половине XIX в. его (этого сравнения. — В. М. ) в современном виде не существовало,—подчеркивает Н. М. Шанский. —И употреблялась несокращенная форма фразеологического единства как заведенные часы (ср. у Л. Н. Толстого: “Князь... по привычке, как заведенные часы, говорил вещи, которым он и не хотел, чтобы верили”, у В. Даля: “Василько молол без умолку, как заведенные часы” и т. д.). После сокращения оборота причастие стало изменяться по числам и родам. Рядом с одной-единственной ранее формой как заведенные (в составе выражения как заведенные часы) появились формы
ЗАВЦЕНИЫЕ ЧАСЫ? Н РЕЗАНЫЕ СОБАКМ?
как заведенная, как заведенный» (Щанмзюл 1971,170). Такое объяснение повторяется и другими фразеологами (например, В. Н. Вакуровым), излагается в сокращенном виде в «Опыте этимологического словаря русской фразеологии» Н. М. Шанского, В. И. Зимина, А. В. Филиппова. Переносят его и на белорусский и украинский материал, возводя як заведзёны и як заведений к сочетанию як заведзёны гадзииик (Лепешау 1981, 156).
Более внимательный взгляд на факты показывает, однако, что такое объяснение не совсем верно. Ведь в XIX в. причастие заведенный употреблялось гораздо реже в сочетании с существительным часы, чем с другим существительным—машина. Так его употребляют, например, И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский, В. Ф. Одоевский, В. Г. Короленко:
«{Завод] приносил мне до сорока тысяч чистого барыша, без всяких хлопот. Он идет, как заведенная машина» (И. А. Гончаров. Обыкновенная история); «[Шарманщик] милостыни просить не хочет, зато он для продовольствия людского трудится, как заведенная машина» (Ф. М. Достоевский. Бедные люди); «Дом его был как заведенная машина, если бы не мешала ему немного жена его Федосья Кузьминична» (В. Ф. Одоевский. Саламандра); «Человек пошел покорно, как заведенная машина, туда, где над городом стояло зарево и, точно венец, плавало в воздухе кольцо электрических огней» (В. Г. Короленко. Без языка).
Не случайно поэтому во «Фразеологическом словаре русского языка» не зафиксированы ни как заведенный, ни как заведенные часы, но сравнение как заведенная машина не только иллюстрируется контекстами из произведений пяти авторов, но и верно истолковывается как двузначное — ‘ритмично, однообразно, беспрерывно’ и ‘механически, не раздумывая (делать что-л.)’.
Шаблонность, автоматизированность, рутинность характеризуемого сравнения действия, как мы видели, хорошо представлена особенно у И. А. Гончарова и В. Г. Короленко. Эта оценочность сохранена и «усеченным» вариантом, сейчас распространенным в просторечии, но попадающим и в литературный язык: «Нет, больше я не выдержу. Сколько мы уже бежим? Ого, пятьдесят минут. И все в таком темпе! Этот Склокин как заведенный. Да и остальные хороши—не люди, а рысаки» (В. Снегирев, Д. Шпаро. Путь на Север).
Явное количественное превосходство употреблений этого сравнения с существительным машина заставила Ф. Г. Гусейнова предположить, что именно на его основе создан просторечный усеченный вариант. Он предполагает, что в результате усечения образо-
170	ЧАСЫ? НЕРЕЗАНЫЕ СОВАКИ?
валась форма как заведенная, а в связи с развитием абстракта ©-характеризующего значения, связанного с именами со значением лица, появилась и родовая оппозиция—как заведенный. Надо добавить, что в XIX в. были контекстуальные условия даже для употребления этого сравнения в среднем роде, ибо был его вариант — идти заведенным колесом: «Хозяйство шло заведенным колесом под наблюдением Ивлияи других начальников» (А. И. Эртель. Гарденины).
Итак, как будто бы прототип сокращенного сравнения не как заведенные часы, но — как заведенная машина. Однако одна частотность употребления второго оборота сама по себе еще не является абсолютным доказательством: ведь и В. И. Даль и Л. Н. Толстой все-таки употребляли сравнение с часовым механизмом в то же время, что и другие писатели—с машиной вообще. Более того, существует ведь и активно употребляется ныне сравнение как часы, которое также могло сыграть свою роль в активизации «часового» оборота и сделать его одним из источников сравнения как заведенный. Кто же из толкователей этого фразеологизма прав?
Спор, пожалуй, может решить лишь обращение к другим языкам. И он решается в пользу первичности представления именно о заведенной машине, а не часах. В славянских языках это сравнение регулярно сопрягается с заведенным механизмом или просто с машиной. Так, в болгарском языке обороты говоря като навита машина и говоря като навита пружина (букв, ‘говорить как заведенная машина или пружина’) характеризуют болтающего попусту и механически, не вдумываясь в содержание, человека. Ср. также с.-х. говорити као навщен (букв, ‘говорить как заведенный’) и чеш. ddlat си jako stroj (maSina) (букв, ‘делать что-либо, как машина’). Столь же красноречивы параллели из других европейских языков: фр. comme une machine, англ, like a machine и нем. wie aufgezogen reden (букв, ‘говорить как заведенный’) являются точными эквивалентами русского как заведенный и при этом никак с часами не связаны.
Следовательно, наше сравнение как заведенный образовалось не в результате усечения оборота как заведенные часы, но из более общего —как заведенная машина. «Часовой» же оборот—лишь одна из частных конкретизаций «машинного», так же как и упоминавшееся заведенным колесом А. И. Эртеля.
Несомненно, конечно, что связь с часами для причастия заведенный в нашем сравнении не осталась бесследной. В некоторых употреблениях «заведенность» характеризует не столько рутинность,
17^ ЗАВЕДЕННЫЕ ЧАСЫ? НЕРЕЗАНЫЕ СОЬАКМ?
однообразность и механистичность, что свойственно всем иноязычным параллелям, сколько бесперебойность и «часовую» ритмичность. В этом, быть может,—некоторая семантическая специфика развития интернационального сравнения на русской почве. Любопытно и то, что в живой русской речи при всем видимом равноправии этих двух сравнений «часовое» все-таки оказывается и более положительным: заведенная машина всегда характеризует кого-то, кто, подобно автомату, бездумно выполняет заданную кем-то программу, в то время как заведенные часы могут приближаться и к характеристике человека, пунктуально, надежно и четко исполняющего свои трудовые обязанности. К. Н. Прокошева, например, записала в одной из деревень Пермской области такую фразу: «Она худо робит, не топит печки, то и стужа в школе. Когда я топила — как заведенные часы ходила, все печки в порядке были». Положительность оценки здесь налицо, ибо говорящая характеризует свою собственную деятельность. Как видим, «хорошее отношение» к часам стилистически перекрашивает даже те обороты, которые заведомо должны были быть отрицательными.
Второй случай—история сравнения как (что) собак нерезаных ‘о множестве народа’. Выражение это просторечное, с явно подчеркнутой иронично-пренебрежительной оценочностью обозначаемого им множества. Это не просто много людей, а много — малозначительных (с точки зрения говорящего, разумеется) лиц: «Эко-он, важная птица! В Петербурге исправников этих как собак нерезаных» (А. П. Чехов. Капитанский мундир);«— Сочинитель?—переспросил он. — Который?—А вон этот, что нос-то набалдашником и один глаз на вас косит. Здесь этих сочинителев, что собак нерезаных» (Н. А. Лейкин. Наши забавники); «Они тебе не компания. Ты им хозяин, они твои слуги, так и знай. Они дешево стоят, и их везде как собак нерезаных» (М. Горький. Фома Гордеев); «— Почему сошел с ума, — возразил Таратура. — Сейчас президентов как нерезаных собак» (П. Багряк. Месть).
Практически во всех этих контекстах ощущается пренебрежение, большое неуважение к тем, кого этим сравнением характеризуют. Очень редко, даже, пожалуй, ошибочно употребляют его в отношении каких-либо объектов: «Обойти бы его стороной, да не выйдет, весь локатор в светлячках: айсбергов справа, как собак нерезаных» (В. Санин. Трудно отпускает Антарктида. — Знамя, 1977, № 5, с. 16). Редкость и ошибочность такого употребления понятна: ведь оборот как собак нерезан