1812 год и мировая литература - Щербаков В.И.

О.А.Крашенинникова. Наполеон и Александр I в мемуарах А.О.Л.Коленкура и А.С.Шишкова

И.А.Виноградов. 1812 год и «Тарас Бульба»: прошедшее и настоящее в замысле Н.В.Гоголя

Н.Д.Блудилина. Художественный взгляд на историю войны 1812 года в сочинениях Н.М.Карамзина и Л.Н.Толстого

М.А.Можарова. «Очистительное страданье»: война 1812 года в «Острове» И.В. Киреевского и «Войне и мире» Л.Н.Толстого

В.И.Щербаков. Война 1812 года в романе Л.Н.Толстого «Война и мир»

Н.Н.Подосокорский. Наполеон и 1812 год в творчестве Ф. М. Достоевского

М.Р.Ненарокова. Неизвестные английские поэты 1-й половины XIX века о московском пожаре 1812 года

Е.П.Зыкова. Вальтер Скотт, Наполеон и война 1812 года

А.Р.Ощепков. Война 1812 года в творчестве Стендаля

И.Н.Лагутина. Отечественная война 1812 года в творчестве поэта Э.М.Арндта: немецкий национализм и русский патриотизм

Author: Щербаков В.И.

Tags: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран художественная литература история литературы литературоведение мировая литература

ISBN: 978-5-9208-0421-1

Year: 2013

Similar

Текст: Пособие по русской литературе XIX века. Часть 2

Мировая республика литературы

История немецкой литературы

Зарубежная литература

Text

российская академия наук
ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ИМ. А.М.ГОРЬКОГО
1812 год
и
МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА
Москва
ИМЛИ РАН
2013

ББК 83.3
Ответственный редактор
В.И.Щербаков
Рецензенты:
доктор филологических наук, профессор В.Н. Захаров,
доктор филологических наук, профессор Е.В.Николаева
1812 год и мировая литература — М.: ИМЛИ РАН, 2013. —
536 с.
Изучение литературы о войне 1812 года традиционно ограни¬
чивается сочинениями русских писателей. Настоящий коллек¬
тивный труд расширяет устоявшиеся представления о границах
этой литературы и предлагает новые подходы к изучению клас¬
сических произведений. Первый раздел составили статьи о рус¬
ских писателях— А.С.Шишкове, Н.М.Карамзине, Н.В.Гоголе,
И.В.Киреевском, Л.Н.Толстом, Ф.М.Достоевском. На архивном
материале анализируется старообрядческое «Сказание о Наполе-
оне-антихристе», близкое и к народному творчеству, и к древне¬
русской книжной традиции. Во второй раздел вошли статьи о за¬
рубежных писателях — В.Скотте, Стендале, Т.Кёрнере, Э.М.Арнд-
те, Р.Демеле. Широко отражено в сборнике творчество Держа¬
вина, Пушкина, Лермонтова, Федора Глинки, Дениса Давыдова.
Значительное внимание уделено малоизвестным русским и евро¬
пейским поэтам. Издание приурочено к 200-летней годовщине
Отечественной войны.
ISBN 978-5-9208-0421-1
О Коллектив авторов, 2013
©ИМЛИ РАН, 2013

ВВЕДЕНИЕ
1812 год в русской и зарубежной литературе
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир...
(А.С.Пушкин)
Двухсотлетняя годовщина Отечественной войны 1812 года —
одна из тех больших вех, которые позволяют в полной мере оце¬
нить исторический масштаб и культурное значение этого собы¬
тия. По размаху сражений, разрушений и потерь, а главное, по
степени опасности, нависшей в тот год над Россией, это было
одно из самых тяжелых испытаний в ее судьбе — наряду с мон¬
голо-татарским нашествием, Смутным временем и Великой Оте¬
чественной войной.
12 (24) июня 1812 года «великая армия» Наполеона вторглась
в пределы Российской империи, а ровно через полгода, 12 (24) де¬
кабря, в Вильне, в день своего рождения, Александр I подвел итог
военной кампании, обратившись к своим генералам со словами:
«Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу»1. С этого момента,
по словам Л.Н.Толстого, «война 1812-го года, кроме своего доро¬
гого русскому сердцу народного значения, должна была иметь дру¬
гое — европейское» («Война и мир». Т. 4, ч. 4, XI).
* * *
Из всех войн, которые когда-либо вела Россия, война
1812 года оказала наибольшее влияние на русскую литературу.
Уже в период боевых действий В.А.Жуковский написал «Певца
во стане русских воинов» (сентябрь - октябрь 1812 г.) и «Вождю
3

победителей» (ноябрь 1812 г.), тогда же сочинял актуальные
басни И.А.Крылов («Волк на псарне», «Обоз», «Ворона и курица»,
«Щука и кот»), слагали одические стихи Г.Р.Державин («На паре¬
ние орла», «На отъезд императора», «Гимн лиро-эпический на про-
гнание французов из Отечества» и др.) и В.В.Капнист («Видение
плачущего над Москвою россиянина, 1812 года октября 28 дня»),
сочинял «военные песни» Ф.Н.Глинка («Военная песнь, написан¬
ная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии»,
«Солдатская песнь, сочиненная и петая во время соединения
войск у города Смоленска в июле 1812 года», «Песнь русского
воина при виде горящей Москвы», «Авангардная песнь» и др.)
Известно, что М.И.Кутузову очень нравилась басня Крылова
«Волк на псарне», которую он читал еще в рукописи2. По воспоми¬
наниям очевидцев, он рассказывал ее «нескольким тысячам» об¬
ступивших его солдат после боев под Красным: «“Ты сер”,— при
чем светлейший снял свою белую фуражку, опустил ее к земле и,
потрясая наклоненною головою, сказал: “а я, приятель, сед, меня не
проведешь”. Слова сии одушевили воинов, и воздух потрясся от
единодушной радости и невольно вырвавшегося восторга»3.
Поэзия военной эпохи (1812-1814) и первых послевоенных
лет весьма обширна. Помимо стихотворений, ставших класси¬
кой, публиковалось множество стихов, которые сегодня мало из¬
вестны, но имели значение для своего времени. Таковы стихо¬
творения М.А.Аврамова, А.П.Буниной, А.Ф.Воейкова, А.X.Во¬
стокова, Д.П.Глебова, С.Н.Глинки, П.И.Голенищева-Кутузова,
Н.Д.Иванчина-Писарева, А.Е.Измайлова, Н.И.Ильина, И.А.Ко-
ванько, Ф.Ф.Кокошкина, И.И.Ламанского, М.В.Милонова, Н.П.Ни-
колева, Н.Ф.Остолопова, Д.И.Хвостова, Н.М.Шатрова, М.С.Щулеп-
никова, С.Юшкова и др.
Поэзия 1812 года представляет значительное стилистическое
разнообразие. Здесь и архаичный классицизм:
...Кутузов как Алкид
Антея нового в объятиях теснит
(А.X.Востоков. «К Россиянам», октябрь 1812);
И песенное просторечие:
Хоть Москва в руках французов:
Это, право, не беда! —
Наш фельдмаршал князь Кутузов
Их на смерть впустил туда
(Иван Кованько. «Солдатская песня», 15 сентября 1812)4;
4

И сатира:
Растерял я пушки, войски
Нет и конницы со мной;
Но поверьте, что геройски
Я поход окончил мой.
(Неизвестный автор. «Исповедь Наполеона французам.
Русский перевод хвастливых Наполеоновых бюллетеней,
или военных известий», 1812).
Порой сатира переходила в глумливый гротеск, сближаясь с
наивной поэзией народного лубка, как в «песне» Степана Юш¬
кова, где Наполеон именуется «ощипанным сычом» и «корси¬
канским петухом», а его армия уподобляется стае «мелких
птиц», которых треплют «Орлы северны»:
Как поднялся крик да от мелких птиц:
Бонапарт злодей! ты ушатой сыч!
Ажно меж Орлов ты летуча мыш<ь>\
Да зачем ты нас, мелких пташечек
Ты завел в Москву — на святую Русь?
(«Песня на освобождение царствующего града Москвы,
октября 11 дня 1812 года»5).
Фольклорные стилизации были в то время излюбленной фор¬
мой самовыражения дюжинных поэтов, желавших слиться с
воюющим народом:
И мы примемся по-старинному,
По-старинному, по-суворовски;
Закричим «ура!» и пойдем вперед;
На штыках пройдем силы вражие;
Перебьем мы их, переколем всех;
Кто пяток убьет, кто десяточек,
А лютой боец по пятнадцати.
(Николай Ильин. «Солдатская песня», 1812).
Одну из таких стилизаций написал 14-летний лицеист Антон
Дельвиг:
Оседлай, мой друг, коня доброго,
Поезжай разить силы вражески
Под знаменами Витгенштейна,
Вождя славного войска русского.
(«Русская песня», 7 сентября 1812).
5

Современники вполне сознавали эпический размах и непре¬
ходящее значение событий 1812 года. «Летописи мира не пред¬
ставляют наблюдательнейшему взору ничего подобного войне
России с Европою в течение 1812 года. Эпоха сия составляет не¬
прерывную связь величайших и неслыханных происшествий», —
писал в 1813 году Дмитрий Ахшарумов6, активный участник и
первый летописец этой войны.
Федор Глинка уже в 1813-1814 годах говорит «о необходи¬
мости иметь историю Отечественной войны 1812 года», призы¬
вая брать за образец сочинения Фукидида, Тацита, Нестора,
Миллера: «Слог в описании событий 1812 года должен быть ис¬
полнен важности, силы и ясности» («Письма к другу»).
«Какой же славный труд предстоит будущему творцу Русской
Илиады!— восклицал Ф.Ф.Вигель.— Но где он? Родился ли
тот, который, соединяя в себе одном гении Карамзина и Пушки¬
на, Тацита и Гомера, был бы в состоянии достойным образом
начертать потомству величие его предков? Сии шесть месяцев
великому писателю едва ли не более представляют материалов,
чем десятилетия Троянской войны»7.
Неудивительно, что одическая поэзия — наследие эпохи
классицизма — переживала в ту пору второй расцвет8: высоко¬
парная стилистика, изобилующая гиперболами, архаизмами, ми-
фологизмами, реалиями античного и древнеславянского мира,
многим казалась наиболее адекватной формой воплощения эпо¬
хальных событий. Особенно много таких стихотворений было
посвящено Александру I и М.И.Кутузову:
Завоевавший гроб священныя свободы,
Расторгший рабства цепь и сокрушивший бич!
Тебе со плесками воскликнули народы,
Тебе звук арф, глас труб, торжеств и славы клич:
Ты не отечества — вселенныя спаситель!
(А.Ф. Воейков. Князю Голенищеву-Кутузову
Смоленскому, 1812).
И самое популярное стихотворение военной эпохи, «Певец во
стане русских воинов» В.А.Жуковского, привлекавшее всех но¬
визной формы (сочетанием элементов классицизма, сентимента¬
лизма и романтизма), еще не свободно от условностей традици¬
онной оды:
6

Наш твердый Воронцов, хвала!
О други, сколь смутилась
Вся рать славян, когда стрела
В бесстрашного вонзилась;
Когда полмертв, окровавлен,
С потухшими очами,
Он на щите был изнесен
За ратный строй друзьями.
Влияние поэзии классицизма заметно и в лицейском стихо¬
творении Пушкина:
Взгляни: они бегут, озреться не дерзают,
Их кровь не престает в снегах реками течь;
Бегут — ив тьме ночной их глад и смерть сретают,
А с тыла гонит Россов меч.
(«Воспоминания в Царском Селе», 1814).
Показательно, что юный Пушкин здесь близко следует за
М.В.Милоновым, который описывал бегство «великой армии»
Наполеона почти в тех же выражениях:
Вотще в побеге мнят спасение найти:
Их настигает смерть, — и смерть их ждет впреди!
В крови, истерзаны, склоняют рабски выи,
Там глад, здесь лютый мраз стрегут среди дорог:
За россов правды Бог,
За россов и стихии!
(«На истребление Наполеоновых армий в России», 1813).
Еще до окончания борьбы с Наполеоном из печати одна за
другой выходят «эпические» поэмы: «Гимн лиро-эпический на
прогнание французов из Отечества» (1812) Г.Р.Державина, «Атил¬
ла девятого-надесять века» (1812) В.Г.Анастасевича, «Песнь Россу,
поразившему Галла и всех его союзников во многих кровопролит¬
ных битвах, а наипаче 26-го августа 1812-го года при селе Бороди¬
не под предводительством генерал-фельдмаршала князя Михаила
Ларионовича Голенищева-Кутузова» (1812) С.А.Ширинского-Ших-
матова, «Наполеон в России, эпическая поэма» (1813) Н.Те-
лепнева, «Спасенная и победоносная Россия в девятом надесять
веке» (1813) А.Н.Грузинцова, «Сражение при Бородине. Эпичес¬
кая песнь» (1813) Д.П.Глебова, «Освобождение Европы и слава
Александра I» (1814) Н.М.Карамзина, «Александроида, современ¬
ная поэма» (1826-1829) П.И.Свечина и др.
7

Среди первых опытов масштабного творческого осмысления
войны 1812 года наибольшую известность получил «Гимн лиро-
эпический...» 69-летнего Г.Р.Державина— образец «высокого
косноязычия»9, фантасмагоричное, экспрессивное творение, в
котором Наполеон с его воинством изображается как апокалип¬
тический зверь из бездн, «седьмглавый Люцифер»:
Не мог уже в Москве своих снесть зол,
Решился убежать, — зажог, ушол, —
Вторым став Навходоносором,
Кровавы угли вкруг бросая взором,
Лил пену с челюстей как вепрь,
И рынулся в мрак дебрь10.
Вклад русских поэтов в победу над Наполеоном был обобщен
в двухтомном «Собрании стихотворений, относящихся к незаб¬
венному 1812 году», подготовленном В.А.Жуковским (М., 1814),
куда вошли стихотворения Державина11, Карамзина, Батюшкова,
Федора Глинки, самого Жуковского и многих других поэтов, в том
числе анонимных (всего 151 стихотворение). Стоит заметить, что
уже в 1814 году, по окончании войны с Наполеоном, критика на¬
много строже оценивала художественные достоинства произведе¬
ний, чем в период Отечественной войны, когда патриотический
пафос и боевой настрой нередко заменяли поэтическое дарование.
Даже «Сын Отечества», из которого были взяты многие стихо¬
творения «Собрания», сурово оценил почин Жуковского. В одной
из рецензий журнала (декабрь 1814 г.) было сказано, что состави¬
тель «хотел напечатать собрание не лучших, а каких-нибудь сти¬
хотворений», «угодить публике количеством, а не качеством их»,
что «многие стихотворения, напечатанные на происшествия
1812 года, не стоят бумаги и что предание их забвению есть луч¬
шая услуга, которую можно оказать их сочинителям»12.
8

СОБРАШЕ
СТИХОТВОРЕШЙ
относящихся
КГЬ НЕЗАБВЕННОМУ 18121ВДУ
Титульный лист изд. В.А.Жуковского «Собрание стихотворений,
относящихся к незабвенному 1812 году» (М., 1814)
9

Видную роль в той войне сыграли и мастера ораторского сло¬
ва— публицисты и проповедники. Ф.П.Ростопчин прославился
своими «афишами» — «дружескими посланиями от главноко¬
мандующего в Москве к жителям ея», в которых он говорил с
народом на его языке, высмеивая французов и успокаивая мос¬
ковских жителей; А.С.Шишков торжественным слогом писал
манифесты и рескрипты от имени Александра I; элементы высо¬
кого стиля обнаруживаются в рапортах Кутузова и официальных
известиях из армии, которые составлялись при ближайшем уча¬
стии А.С.Кайсарова, А.И.Михайловского-Данилевского и др.;
«Русский вестник» С.Н.Глинки и «Сын отечества» Н.И.Греча,
выходивший с октября 1812 г., внесли заметный вклад в дело во¬
енной пропаганды, создав устойчивый противовес «бюллетеням
великой армии» Наполеона.
В качестве примеров эмоциональной ораторской прозы той
эпохи можно назвать «Послание к русским» А.П.Куницына13,
«Беседу русского с соотичами на развалинах Москвы»14, «Воз¬
звание Жителям Москвы» преосвященного Августина (А.В.Ви¬
ноградского)15, царский манифест от 25 декабря 1812 г., возвес¬
тивший об изгнании неприятеля из России (автор текста
А.С.Шишков), «Рассуждение о нравственных причинах неимо¬
верных успехов наших в войне с французами 1812 года» архи¬
мандрита Филарета (В.М.Дроздова)16.
Широкую известность приобрело послание митрополита Пла¬
тона17 Александру I от 14 июля 1812 года, в котором были слова:
«Осанна! Благословен грядый! Пусть дерзкий и наглый Голиаф
от пределов Франции обносит на краях России смертоносныя
ужасы, но кроткая Вера, сия праща Российского Давида, сразит
внезапно главу кровожаждущей его гордыни»18.
* * *
В течение первой половины XIX века почти все известные
литераторы отдали дань теме Отечественной войны. В поэзии
(помимо названных) это К.Н.Батюшков, Д.В.Давыдов, П.А.Вя¬
земский, М.Ю.Лермонтов, В.Ф.Раевский, К.Ф.Рылеев, Н.М.Язы¬
ков, К.К.Павлова, С.Е.Раич, Ф.И.Тютчев, А.Н.Майков и др. В
прозе это в первую очередь мемуарные произведения, сочетаю¬
щие элементы документального и художественного описания
событий: «Походные записки русского офицера» (1817-1820)
Ивана Лажечникова, «Дневник партизанских действий 1812 го¬
10

да» Дениса Давыдова (1814-1838), «Записки о 1812 годе» (1836)
Сергея Глинки, «Кавалерист-девица» Надежды Дуровой (1836),
«Рассказ артиллериста о деле Бородинском» (1837) Николая Лю-
бенкова, «Очерки Бородинского сражения» (1839) Федора Глин¬
ки и др.
Наибольшая часть сочинений о войне 1812 года пришлась на
1830-е годы, когда тема Отечественной войны переживала на¬
стоящий бум в литературе. Именно в это время были написаны
«Бородинская годовщина» (1831), «Клеветникам России» (1831),
«Перед гробницею святой» (1831) и «Полководец» (1835)
А.С.Пушкина; «Поле Бородина» (1831), «Два великана» (1832) и
«Бородино» (1837) М.Ю.Лермонтова, «Инвалид Горев. Быль»
(1835) П.А.Катенина, «Современная песня» (1836) Д.В.Давы¬
дова, «1812 год (отрывок из рассказа)» (1839) Ф.Н.Глинки.
Художественная проза представлена в эти годы целым рядом
романов и повестей: «Рославлев, или Русские в 1812 году»
(1831) М.Н.Загоскина, «Рославлев» (1831) А.С.Пушкина, «Петр
Иванович Выжигин» (1831) Ф.В.Булгарина, «Латник» (1831)
A. А.Бестужева-Марлинского, «Леонид, или Некоторые черты из
жизни Наполеона» (1832) Рафаила Зотова, «Графиня Рославлева,
или Супруга-героиня, отличившаяся в знаменитую войну 1812
года» (1832) И.Н.Глухарева, «Граф Обоянский, или Смоленск в
1812 году. Рассказ инвалида» (1834) Н.М.Коншина и др.
На произведения о 1812 годе неоднократно откликался
B. Г.Белинский — в статьях об «Очерках Бородинского сраже¬
ния» Ф.Н.Глинки, о «Бородинской годовщине» В.А.Жуковского,
о записках «кавалерист-девицы» Н.А.Дуровой (отзывы 1839 г.).
Для Белинского война 1812 года— это прежде всего событие,
имевшее громадное влияние на рост общественного самосозна¬
ния: «Можно сказать без преувеличения, что Россия больше
прожила и дальше шагнула от 1812 года до настоящей минуты,
нежели от царствования Петра до 1812 года. <...> 12-й год, по¬
трясши всю Россию из конца в конец, пробудил ее спящие силы
и открыл в ней новые, дотоле неизвестные источники сил, <...>
возбудил народное сознание и народную гордость и всем этим
способствовал зарождению публичности, как началу обществен¬
ного мнения; кроме того, 12-й год нанес сильный удар коснею¬
щей старине...» («Сочинения Александра Пушкина. Статья
восьмая. “Евгений Онегин”», 1845).
В 1839 году впервые официально праздновалась годовщина
Бородинской битвы. 26 августа на Курганной высоте Бородин¬
11

ского поля установили монумент, у подножия которого был пере¬
захоронен прах П.И.Багратиона. На торжествах присутствовали
император Николай I, ветераны битвы (более двухсот человек),
производились маневры с участием 150-тысячной армии. Свой
вклад в празднование этого события внесли поэты, писатели, исто¬
рики. В 1839 году вышла «Бородинская годовщина» В.А.Жуков-
ского; в том же году напечатаны «Очерки Бородинского сражения»
Ф.Н.Глинки— одно из лучших произведений художественно¬
мемуарной прозы о войне 1812 года. Тогда же была написана
«Повесть о великой битве Бородинской, бывшей 26 августа
1812 г.» Н.А.Полевого (опубликована лишь в 1844 г.) Крупным со¬
бытием в культурной жизни России стало появление труда
А.И.Михайловского-Данилевского «Описание Отечественной вой¬
ны в 1812 году»* (СПб., 1839, четыре тома), составившего эпоху
не только в русской историографии, но и в русской литературе.
Труд Михайловского-Данилевского (участника той войны)
представил читателю масштабную, стилистически яркую картину
событий 1812 года и определенно способствовал развитию языка
батальных описаний в художественной прозе. «Описание Отечест¬
венной войны в 1812 году» и «Описание первой войны императора
Александра с Наполеоном в 1805 году» (1844) Михайловского-
Данилевского были настольными книгами Л.Н.Толстого в пору
создания «Войны и мира», из которых писатель обильно черпал
материал, ставший частью художественно-исторической эпопеи.
На рубеже пятидесятых-шестидесятых годов XIX века, на
волне официальной «гласности», выходит трехтомный труд
М.И.Богдановича «История Отечественной войны 1812 года, по
достоверным источникам» (1859-1860 гг.), критически заострен¬
ный против историографии Михайловского-Данилевского. Не¬
смотря на то, что новая «История Отечественной войны» была
также написана «по Высочайшему повелению», М.И.Богданович
был историк новой, либеральной формации, ставивший своей за¬
дачей беспристрастное описание событий. В отличие от своего
предшественника, он воздерживался от эмоциональных оценок,
отдавал полную дань уважения военному гению Наполеона, кри¬
тически оценивал полководческую деятельность М.И.Кутузова, а
патриотическую риторику Михайловского-Данилевского расце¬
нивал как недостаток с точки зрения строгой науки: «Вся Россия
читала его книгу, и это обстоятельство заставляет еще более со¬
*
Начиная со второго издания — «Описание Отечественной войны
1812 года» (1840).
12

жалеть о том, что истина и беспристрастие не всегда руководили
перо красноречивого историка»19. Фактический материал «Исто¬
рии Отечественной войны» М.И.Богдановича также широко ис¬
пользовался Толстым при написании «Войны и мира».
В первой половине шестидесятых годов XIX в. наблюдается
некоторый спад интереса к теме войны 1812 года. В это время
журналистика чаще обращается к опыту неудачной Крымской
войны, рассматривая ее как важнейший стимул для проведения
общественных реформ. На первый план выходят «современные
вопросы», в литературе основное внимание приковано к «новому
типу», а высокий пафос литературы о 1812 годе вызывает у мо¬
лодежи ассоциации с казенным патриотизмом николаевской
эпохи. Так, Н.А.Добролюбов пишет: «...Двенадцатый год сде¬
лался для нас неисчерпаемым источником самохвальства и заме¬
ною всех добродетелей. Толкуют нам о взятках, а мы вспомина¬
ем Двенадцатый год, <...> говорят о движении идей — мы сей¬
час же к Двенадцатому году и к Пушкину» («Черты для
характеристики русского простонародья», 1860).
Однако этот крен в сторону современности устраивал далеко
не всех. Именно в шестидесятые годы Толстой мечтал об изда¬
нии журнала «Несовременник», который был бы рассчитан «на
читателей в 20 и дальнейших столетиях»20 и писал свой роман
«Война и мир» (1863-1869), крупнейшее художественное произ¬
ведение об эпохе Двенадцатого года — «соединение олицетво¬
ренных и драматизированных документов с поэзией и фантазией
свободного вымысла» (П.В.Анненков)21.
Никто до Толстого и никто после него не ставил перед собой
таких амбициозных задач. В «Войне и мире» воплотилась мечта
современников 1812 года о новейшей «Илиаде», соответствую¬
щей масштабу героической эпохи. Вместе с тем роман Толстого
подвергался строгой критике со стороны историков и ветеранов
войны 1812 года за «историческое вольнодумство» (П.А.Вязем¬
ский) и умаление роли личностей той эпохи. С другой стороны,
журналисты демократического лагеря (Д.И.Писарев, Н.В.Шел-
гунов, Д.Д.Минаев и др.) находили в «Войне и мире» идеализа¬
цию «старого барства» и «философию застоя». Несмотря на это
роман имел огромный успех, был переведен на многие языки и
еще до исхода XIX века занял место в ряду важнейших произве¬
дений мировой литературы.
Но и Толстой тему войны 1812 года не исчерпал. Под впечатле¬
нием от романа Толстого и в полемике с ним в 1868 году были на¬
13

писаны яркие воспоминания о 1812 годе А.С.Норова и П.А.Вязем-
ского; в 1876 году написано поэтическое «Сказание о 1812 годе»
А.Н.Майкова, в 1879 году вышел роман Д.Л.Мордовцева «Двенад¬
цатый год», в 1885 году— «Сожженная Москва» Г.П.Данилев-
ского. И хотя критика упрекала последние романы в подражании
«Войне и миру», они также имели успех в широких слоях читаю¬
щей публики, особенно роман Данилевского, выдержавший мно¬
жество изданий как до революции, так и в советское время.
В канун столетия Отечественной войны наблюдался новый
всплеск интереса к эпохе 1812 года. Выходили многочисленные
исторические публикации, пользовалась спросом историческая
беллетристика на эту тему (повести Софьи Макаровой, Дмитрия
Дмитриева, Лидии Чарской, Василия Авенариуса, графа Салиа-
са, Любич-Кошурова22), в «Русской мысли» за 1911-1912 гг. пе¬
чатался роман Д.С.Мережковского «Александр I». Позднее Ме¬
режковский написал биографический роман «Наполеон» (1929),
в котором резко противопоставил своего Наполеона «карикатур¬
ному» Наполеону «Войны и мира», назвав его «самым оклеве¬
танным из всех героев».
В это же время Марина Цветаева посвятила вдохновенные стро¬
ки молодым генералам 1812 года— в частности, А.А.Тучкову, од¬
ному из павших и незахороненных героев Бородина:
В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век...
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег.
(«Генералам двенадцатого года», 26 декабря 1913).
В советское время также выходили романы, повести, пьесы,
посвященные событиям и отдельным героям Отечественной
войны23. Художественная ценность большинства этих произве¬
дений невелика. Вполне заслуженной известностью пользуется
стихотворная пьеса Александра Гладкова «Давным-давно» (1941),
неоднократно ставившаяся во время Великой Отечественной вой¬
ны и успешно экранизированная Эльдаром Рязановым («Гусарская
баллада», 1962). Любопытно, что сам Гладков в своих воспомина¬
ниях отрицал связь его пьесы (казалось бы, очевидную) с запис¬
ками Надежды Дуровой, к которым он, по его словам, всегда пи¬
тал антипатию: «немного в русской мемуаристике таких неточ¬
ных и наполненных выдумками книг, как воспоминания
14

Дуровой»24. Художественные сочинения о войне 1812 года вы¬
ходят и в наши дни*.
* * *
И во Франции были свои поэты, откликавшиеся на события
войны 1812 года почти так же оперативно, как авторы «Сына
Отечества» и «Русского вестника». Назовем некоторые из таких
стихотворений: «Ода на вступление Его Императорского Величе¬
ства в Москву» А. де ла Гарансьера (Alex, de la Garencière. Ode à
S.M. l’Empereur sur son entrée à Moscou, Paris, 1812), «Взятие Моск¬
вы. Стансы» Ф.М.Мазорика (F.M.Mazauric. La prise de Moscou,
Paris, 1812), «Ода на сожжение Москвы» О.Муфля (Auguste
Mouffle. Ode sur l'Embrasement de Moscou, Paris, 1812), «Поэма о
русской кампании» П.Шанена (P.Chanin. Poème sur la campagne de
Russie, Versailles, 1812), «Триумф над русскими, или Радостная
песнь новобранцев 1813 года» (Le Triomphe sur les Russes, ou Chant
joyeux des conscrits de 1813, Paris, 1812. <Без указания автора>25.)
Характерный образец эфемерной поэзии военной поры являет
собой творчество Жана Батиста Баржо (Jean Baptist Benoit
Barjaud; 1785-1813), который регулярно публиковал «оды» на
злобу дня, как то: «Переход через Неман» (Le Passage du Niémen,
Paris, 1812), «Восстановление Польши» (Le Rétablissement de la
Pologne, Paris, 1812), «Завоевание Москвы» (La Conquête de
Moscou, Paris, 1812)**; «Сожжение Москвы» (L'Embrasement de
Moscou, Paris, 1812)***. О войне в России Баржо узнавал из газет
и «бюллетеней великой армии», однако в 1813 г. поступил на во¬
енную службу и был убит в Лейпцигской битве (18 октября).
Было ему 27 лет.
*
Курганов Ефим. Шпион Его Величества, или 1812-й год (2007); Теп¬
ляков С.А. Бородино. Роман (2011).
См. стихотворный перевод этой оды и сведения о Баржо в интернет-
публикации А.Ю.Послыхалина (20J2): trojza.blogspot.com.
Каждая вышла тиражом в 200 экз.
15

L’EMBRASEMENT
DE MOSCOU,
ODE,
Титульный лист изд. оды Ж.Б.Баржо «Сожжение Москвы»
(Париж, 1812)
16

Основные мотивы французской поэзии 1812 года сводятся к
прославлению Наполеона и его храбрых войск, осуждению «ве¬
роломства» российского императора и проклятиям в адрес Рос¬
топчина — «кровавого монстра», «министра преступных дел»
(О.Муфль), приказавшего сжечь Москву. Изображение русских
как «варваров» было общим местом:
Des Scythes ont osé sous leur torche barbare...
Perfides, arrêtez!.. Ils ne m'entendent pas;
Nulle pitié n'émeut l'oreille d'un Tartare,
Et l'embrasement suit ses pas.
<...>
Ah! sachons repousser jusqu'au sein de l'Asie
Ces féroces guerriers, effroi de l'univers,
Qui, servant d'Albion l'indigne jalousie,
De loin nous préparaient des fers !
Скифы зажгли свой варварский факел...
Остановитесь, коварные!.. Не слышат они;
Мольбы не волнуют татарское ухо,
И пожар бежит за ними по пятам.
<...>
Так отбросим же в глубь Азии
Этих свирепых воинов, ужас вселенной,
Которые, служа коварству Альбиона,
Издалека готовили нам оковы!
(Ж.Б.Баржо. «Сожжение Москвы»).
Принципиальное отличие конъюнктурной французской по¬
эзии от русских «ура-патриотических» од и песен состоит в том,
что у французов дела на фронте менялись в худшую сторону и
закончились катастрофой «великой армии», а потому к декабрю
1812 года эти стихотворения утратили свою актуальность и были
забыты.
Основной массив зарубежной литературы о 1812 годе состав¬
ляют исторические и мемуарные сочинения. Круг их довольно
обширен, но их систематизация не входит в нашу задачу: для ли¬
тературоведов они важны в первую очередь как материал, кото¬
рым пользовались писатели при создании художественных про¬
изведений.
Есть среди воспоминаний участников русского похода и та¬
кие, которые стоят на грани между документальной и художест¬
17

венной литературой и могут быть самостоятельным объектом
литературоведческого анализа. Классическим образцом такой
художественно-мемуарной прозы считается «История Наполеона
и его Великой армии в 1812 году» («Histoire de Napoléon et de la
Grande Armée pendant l’année 1812 », 1824) Филиппа-Поля де Ce-
гюра — эмоциональная, риторичная и вместе с тем довольно
правдиво изображающая драматизм той войны глазами офицера
наполеоновской армии. «История» Сегюра широко использова¬
лась Толстым при написании романа «Война и мир».
Примечательно, однако, что русский поход, в котором участ¬
вовало свыше шестисот тысяч человек, не вдохновил французов
и их союзников (итальянцев, поляков, немцев, австрийцев и др.)
на создание крупных художественных произведений.
Даже Стендаль (Анри Бейль), сам участник наполеоновского
похода, не описал его в своих сочинениях (его «Жизнь Наполео¬
на» осталась незаконченной). Впрочем, военный опыт Стенда¬
ля — офицера интендантской службы — довольно типично от¬
ражен в его письмах 1812 года, где он предстает разочарован¬
ным туристом, человеком из другого мира, которого поражает
контраст между русским «варварством» и обожаемой им Итали¬
ей. В то же время Стендаль отмечал «живописность» Смоленска
(в котором бывал неоднократно) и великолепие Москвы, сго¬
ревшей у него на глазах.
В 1829 году была написана новелла Проспера Мериме «Взя¬
тие редута» (“L'Enlèvement de la redoute”), описывающая бой за
Шевардинский редут 24 августа (5 сентября) 1812 г. Новелла
почти сразу получила известность в России — ее перевод был
напечатан в «Московском телеграфе» в 1830 году26. «Взятие ре¬
дута» — это лаконичная проза на грани романтизма и реализма,
в которой восхищение солдатской доблестью выражено в скупой
манере, имитирующей стилистику солдатских мемуаров. «Похо¬
же, Мериме первым понял, каким жутким может быть нарочито
бесхитростное описание войны, и в этом предвосхитил “Сева¬
стопольские рассказы” и батальные эпизоды “Войны и ми¬
ра”», — писал Петр Вайль («Гений места»).
Для большинства французских писателей послевоенной эпохи
Наполеон оставался главным национальным символом, вопло¬
щением боевого духа и величия французской нации. Характерна
повесть Оноре де Бальзака «Сельский врач» (1833), в которой
простые французы, участники наполеоновских походов, вспоми¬
нают о Бородине, о горящей Москве, о переправе через Берези¬
18

ну, и Наполеон в их наивных рассказах (переданных в сказовой
манере) предстает народным героем. «Да здравствует Наполеон,
отец народа и солдата!» — единодушно восклицают они (Гл. III.
Наполеон народа).
Французская поэзия также занималась в это время разработкой
«наполеоновской легенды» и лишь косвенно затрагивала реалии
войны 1812 года. В этом отношении типична романтическая по¬
эма Эдгара Кине «Наполеон» в 52 песнях {Napoléon, poème par
Edgar Quinet. Paris, 1836), изобилующая традиционными штам¬
пами и фантастическими подробностями в изображении оккупи¬
рованной Москвы, которая представляется Кине — историку и
поэту — азиатским городом с заснеженными «минаретами»:
Oh! que de minarets blanchissans au matin,
Sous leurs turbans de neige y rêvaient du Bosphore.
Comme fait la sultane en attendant l'aurore.
О, сколько минаретов, белеющих на рассвете
в своих снежных тюрбанах,
Грезили здесь о Босфоре, подобно султанше
в ожидании зари.
В поэме Кине всё символично, зыбко, условно; образы искус¬
ственны, сравнения натянуты. Так, говоря о «работящем народе
Москвы», создавшем ее «колокольни и башни», Кине упоминает
неких «зябких гномов кавказских ледников» и «уральских кар¬
ликов в войлочных шатрах», а колокольня Ивана Великого по¬
среди московского пожара представляется ему «колдуньей, рас¬
качивающейся над огромным кипящим котлом»... П.А.Вяземский
по прочтении поэмы Э.Кине, писал: «Французам простота никак
не дается. Они чувствуют необходимость этой стихии в поэзии,
но язык ли, нравы ли, или черт знает что противится этому»27.
Александр Дюма, сын наполеоновского генерала и сам горячий
поклонник Наполеона, во время своего путешествия по России
(1858) побывал на поле Бородина и довольно подробно описал Бо¬
родинскую битву в своих путевых записках (по Сегюру, Бутурлину
и др.), привычно разбавив факты легковесными домыслами. Так,
по версии Дюма, Кутузов, «восьмидесятилетний старик», пишет
Александру I по окончании Бородинской битвы: «Французы уда¬
ляются в сторону Смоленска, преследуемые нашими победонос¬
ными войсками»28, тогда как реальный (67-летний) Кутузов из¬
вестил царя, что «взял намерение отступить 6 верст, что будет за
Можайском»29. Словом, Дюма был верен себе как романист, ко¬
19

торого привлекали исторические сюжеты, но фактическая точ¬
ность заботила меньше всего.
Типичный взгляд «с той стороны» представлен в поэзии Ада¬
ма Мицкевича, пронизанной культом Наполеона — главным об¬
разом в его эпической поэме «Пан Тадеуш» (1834), где показано
начало наполеоновского похода в Россию, овеянное радужными
надеждами на восстановление польско-литовского государства:
Bitwa!.. Gdzie? w ktörej stronie? pytaj^_mlodzience,
Chwytaj^bron; kobiety wznosz^w niebo rçce;
Wszyscy, pewni zwyciçstwa, wolaj^ze tzami:
«Bög jest z Napoleonem, Napoleon z nami!»*
Война! И юноши тотчас же рвутся в битвы,
А женщины творят с надеждою молитвы,
Все шепчутся в слезах, с восторгом умиленным:
«С Наполеоном Бог, и мы с Наполеоном!».
(Пер. С.Г.Мар).
Гораздо больше сочувствия к русским в их борьбе с наполео¬
новским нашествием проявляли народы Германии и Великобри¬
тании, которые внесли немалый вклад в избавление Европы от
власти Наполеона. Теодор Кернер, поэт-партизан, воин «лиры и
меча», незадолго до своей гибели в бою (26 августа 1813 г.) писал
о горящей Москве с верой в ее возрождение («Moskau», 1813):
Безумьем ли мы жертву назовем?
Пусть рушатся палаты золотые, —
В огонь, как Феникс, бросилась Россия.
Она воскреснет в пламени своем
И обновятся силы молодые.
Святой Георгий вновь взмахнет копьем!
(пер. В.А.Шуфа, 1912)". * **Кн. 11 «1812 год».
** «Новое время». 7 августа. 1912 г.
20

î£fl о $ ï а и
i8i3„
2J3*ie ЮоГбеп рф borf beiner Äirdpen Sogen !
2Bie fcbtmmetn beг фаЯ&(1г golbne 2BJi;ibe !
Gr$ (фтагте ber Sticf, n>o$in icfe i£n oerfenbe ,
9Soc einer фгафе §ur anberrt fottgefïogen. —
3Da mafjen рф auf einmal glu&’nbe SBogen,
<£$ f(ÿteubern beiner SSûrger eigne £anbe
2(uf$ eigne 2)аф bie fpru^’nben Çacfetbranbe
ffin JeuürEtei* Çat prqflelnb Ъхф umjogen.
£> la% bid& nur oom Stbermip oerbammen ; —
35* Äirdben flur$t ! фаИаре ЬгефГ jufammen !
3>er ф()0ш$ SRuftanbl totrft |хф in bie Çlammen! —
2>оф $офоегМаг* aul feinem ^euerfranje
SBirb er erfte&’n im frifфen 3ugenbgtan$e ,
Unb (Sauet ©eorg fct)u>ingt ftegenb feine £anje*
Стихотворение Теодора Кёрнера «Москва» в сборнике «Лира и меч»
Образ Москвы-Феникса предвосхитили русские поэты:
Взнесем верхи церквей сожженных;
Да алтарей опустошенных
С весной не порастит трава;
Пожаров след да истребится,
И, аки феникс, возродится
Из пепла своего Москва!
(В.В.Капнист. «Видение плачущего над Москвою
россиянина, 1812 года октября 28 дня»);
21

Так оживем мы все, гремя победны песни
И прославляя мир, благое божество.
Тогда разделят все россиян торжество,
Тогда и ты, Москва, священный град, воскресни,
Как Феникс златокрыл, из праха своего!
(А.Х.Востоков. «К россиянам», октябрь 1812).
Пожар Москвы и гибель в России «великой армии» Наполео¬
на произвели огромное впечатление на европейцев — в частно¬
сти, отразившись в творчестве целого ряда английских поэтов
(как известных, так и забытых). Так, Джордж Байрон писал о
Москве в поэме «Бронзовый век» (1823):
Sublimest of Volcanos! Etna’s flame
Pales before thine, and quenchless Hecla’s tame;
Vesuvius shows his blaze, an usual sight
For gaping tourists, from his hackneyed height;
Thou stand’st alone unrivalled, till the Fire
To come, in which all empires shall expire.
Thou other Element! as strong and stern
To teach a lesson conquerors will not learn...
Москва, Москва! Пред пламенем твоим
Померк вулканов озаренный дым,
Поблек Везувий, чей слепящий пыл
С давнишних пор к себе зевак манил;
Сравнится с ним огонь грядущих дней,
Что истребит престолы всех царей.
Москва! Был грозен, и суров, и строг
Тобой врагам преподанный урок.
(Пер. В.А.Луговского).
Войной 1812 года живо интересовался и Вальтер Скотт, отра¬
зивший ее реалии в своей «Жизни Наполеона Бонапарта» ( 1825—
1827). Книга получила некоторую известность в России (глав¬
ным образом, благодаря популярности романов В.Скотта), но
вызвала в основном неодобрительные отклики.
Поход Наполеона в Россию был сюжетом значительного числа
иностранных романов и повестей, рассчитанных на массового чи¬
тателя. Так, в 1833 году, в Лондоне, был напечатан роман неиз¬
вестного автора «Бенсон Паулет, или Три француза в Москве
1812 года» («Benson Powlet, or three French in Moscow in 1812»),
экземпляр которого сохранился в личной библиотеке А.С.Пуш¬
кина; в 1834 году в Лейпциге был опубликован четырехтомный
22

исторический роман Людвига Рельштаба {Ludwig Rellstab) «1812
год» {«1812: Ein Historischer roman»), выдержавший пять изданий
при жизни автора (5-е изд. — 1860) и переводившийся на другие
языки ; в 1895 г. в Нью-Йорке вышел роман Джорджа Хенти
(G.A.Henty) «По русским снегам. Рассказ об отступлении Напо¬
леона из Москвы» {«Through Russian Snows. A story of Napoleon's
retreat from Moscow»), в 1897 г. Отто фон Шахинг {Otto von
Schaching, наст, имя Victor Denk) напечатал повесть о судьбе ба¬
варского корпуса в составе наполеоновской армии «По ледяным
полям России» («Auf Russlands Eisfelder. Vaterländische Geschit-
serzählung aus dem Jahre 1812 für Jugend und Volk»), многократно
переиздававшуюся (9-е изд.— Regensburg, 1927); в 1905 году был
опубликован роман Фреда Уишоу (Fred<erick> Whishaw) «Москва:
рассказ о французском нашествии 1812 года» {«Moscow: A Story of
the French Invasion of 1812»), имевший успех у англоязычного чи¬
тателя. В Польше война 1812 года неоднократно становилась те¬
мой романов для подрастающего поколения. Таковы «Березина,
или Дочь третьего полка: исторический роман для юношества из
эпохи 1812 года» («Berezyna czyli côrka trzeciego putku: powiesc
historyczna dla mlodziezy z 1812 roku», 1910) Валерия Пшиборов-
ского (Walery Przyborowski), «Союзники: роман для юношества
из эпохи 1812 года» («Sprzymierzency: powiesc dla mlodziezy z
roku 1812», 1913) Зузанны Моравской (Zuzanna Morawska) и др.
Понятно, что зарубежная художественная литература о войне
1812 года несопоставима по значению и объему с русской лите¬
ратурой на ту же тему. Однако следует иметь в виду, что русская
классика XIX века — это литература мирового значения, которая
во многом формировала представления зарубежного читателя о
русской истории. Уже в 1843 г. в Париже вышел французский
перевод романа Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году»,
а в 1879 г. там вышел первый перевод «Войны и мира» (в трех
томах)30. По свидетельству Э.М. де Вогюэ, на рубеже 1890-х го¬
дов XIX в. молодые французы чаще всего называли в числе сво¬
их любимых книг «Войну и мир» Толстого31.
* * *
Литература о войне 1812 года традиционно изучается в на¬
шем литературоведении как тема национальная. Отечественную
В 1853 г. он вышел на английском языке, в 1912 — на польском.
23

войну принято вычленять из истории антинаполеоновских войн
России и Европы, хотя между ними существует довольно тесная
связь, особенно между войной 1812 года и заграничными похо¬
дами русской армии 1813-1814 годов, и эта связь отчетливо про¬
слеживается в литературе той эпохи.
Тема «1812 год и мировая литература» нова для отечественно¬
го литературоведения, не говоря уже о зарубежном, где она редко
выходит за рамки изучения романа «Война и мир». Первым опы¬
том коллективного труда, в котором события 1812 года рассмат¬
ривались на материале русской и зарубежной литературы, был
семитомный сборник «Отечественная война и русское общество.
1812-1912 гг.» (М., 1911-1912) под редакцией А.К.Дживелегова,
С.П.Мельгунова и В.И.Пичеты. Однако «литература» понималась
составителями очень широко, а иностранная художественная лите¬
ратура рассматривалась лишь в рамках наполеоновской темы (ста¬
тьи «Наполеон и романтизм» и «Наполеоновская легенда в поль¬
ской литературе» Л.С.Козловского, «Наполеон и Байрон» М.Н.Ро¬
занова, «Наполеон во французской поэзии» И.М.Хераскова32).
Из ближайших предшественников нашего труда следует на¬
звать коллективный труд ИМЛИ «Отечественная война 1812 г. и
русская литература XIX века» (под ред. В.Ю.Троицкого), вы¬
шедший в 1998 году. Этот сборник можно считать образцом на¬
ционального подхода к данной теме.
В настоящем коллективном труде представлены как традици¬
онные, так и новые подходы к изучению литературы о 1812 годе.
В частности, проблема историзма художественной литературы
рассматривается некоторыми авторами в свете современной тео¬
рии мифа (статьи В.М.Гуминского, С.А.Небольсина, А.Р.Ощеп-
кова, Н.Н.Подосокорского, Л.И.Сазоновой, В.И.Щербакова).
Сборник состоит из двух разделов. В первый вошли статьи о
русских писателях— Шишкове, Карамзине, Гоголе, Киреев¬
ском, Толстом, Достоевском. Открывает раздел статья Л.И.Сазо¬
новой «Наполеон в литературной традиции русской эсхатоло¬
гии», в которой анализируется рукописное «Сказание о Наполе-
оне-антихристе» безымянного автора-старообрядца. Второй
раздел, посвященный зарубежной литературе, составили статьи о
В.Скотте, Стендале, Т.Кернере, Э.М.Арндте, Р.Демеле и других
европейских поэтах.
В.И.Щербаков
24

1 Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в
1812 году. СПб., 1839. Т. 4. С. 343.
2 Напечатана в октябре 1812 г. (Сын Отечества. 1812. Ч. I. № 2).
3 Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях совре-
меннников. Материалы военно-ученого архива Главного штаба. Вильна,
1903. Вып. 2. С. 224.
4 Стихотворение было помещено в № 1 «Сына Отечества» (ценз, разре¬
шение 7 октября 1812 г.).
5 Авторская дата: 26 ноября 1812 г. Впервые напечатано отдельным из¬
данием в Харькове в начале 1813 г. (ценз, разрешение: 2 января).
6 Ахшарумов Д.И. Историческое описание войны 1812-го года. СПб.,
1813. С. 1.
7 Вигель Ф.Ф. Записки. М., 1892. Т. 4. С. 87.
8 По подсчетам М.А.Цявловского, «не менее 80% стихотворений», на¬
писанных в 1812-1815 гг., составляли оды. См.: Русская слава. Русские по¬
эты об Отечественной войне 1812 года. М., 1987. С. 44-45.
9 Сахаров В.И. Отечественная война 1812 года и русская поэзия первой
трети XIX века // Отечественная война 1812 г. и русская литература
XIX века. М., 1998. С. 119.
10 Цитируем по первому изданию: Гимн лиро-эпический на прогнание
французов из Отечества 1812 года. СПб., 1813 (ценз, разрешение 8 января).
С. 10.
11 Открывает «Собрание» «Гимн лиро-эпический на прогнание францу¬
зов из Отечества» Г.Р.Державина.
12 Сын Отеч. 1814. № 49. С. 147. Цензурное разрешение от 1 декабря.
13 Сын Отеч. 1812. № 5.
14 Сын Отеч. 1812. № 6.
15 Сын Отеч. 1812. № 12.
16 Сын Отеч. 1813 г., № 32 и 33.
17 Ум. 11 ноября 1812 г.
18 В романе Толстого «Война и мир» это послание читают в петербург¬
ском салоне Анны Павловны Шерер (т. 4, ч.1,1).
19 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года, по досто¬
верным источникам. Т. 3. СПб., 1860. С. 537.
20 Из письма к М.П.Погодину от ноября 1868 г. — Собрание сочинений
в 22 т. М., 1984. Т. 18. С. 676.
21 «Война и мир» в русской критике. М., 1989. С. 39.
22 Макарова С.М. Грозная туча: историческая повесть для юношества из
времен Отечественной войны (СПб., 1886; 7-е изд.: СПб., 1912); Дмитри¬
ев Д.С. Два императора. Истории из эпохи сражений императора Алексан¬
дра с Наполеоном (М., 1896), Русские орлы: историческая повесть из эпохи
1812, 1813 и 1814 г. (М., 1891), Кавалерист-девица (М., 1898); Нарекая Л.А.
Смелая жизнь (1905); Авенариус В.П. Среди врагов: Дневник юноши, оче¬
видца войны 1812 года: роман (СПб., 1912); Салиас-де-Турнемир Е.А.
Француз: историческая повесть (1908); Любич-Кошуров И.А. Партизаны
1812 г. (М., 1911); Пожар Москвы в 1812 году (М., 1912).
25

23 Соловьев В.А. Фельдмаршал Кутузов: историческая хроника <пьеса в
стихах> (1939); Голубов С.Н. Багратион: роман (1943); Тренев К.А. Полко¬
водец: пьеса (1944); Никулин Л.В. (Ольконицкий). России верные сыны
(1950); Задонский Н.А. Денис Давыдов: Историческая хроника (1955); Ва¬
ковский Л.И. Кутузов: Священной памяти 1812 год (1960); Рыленков Н.И.
На старой смоленской дороге: историческая повесть (1961); Сергиенко К.К.
Бородинское пробуждение: повесть (1981); Окуджава Б.Ш. Свидание с Бо¬
напартом (1983); Михайлов О.Н. Генерал Ермолов: исторический роман
(1983), Кутузов (1988) и др.
24 Гладков А.К. Театр, воспоминания и размышления. М., 1980. С. 330.
25 Вышла в октябре 1812 г. тиражом 2000 экз. См.: Bibliographie de
l’Empire Français, ou Journal de l’imprimerie et de la librairie. № 57. 23 octobre
1812. P. 684.
26 «Московский телеграф». 1830. Ч. XXXIV, № 13-14.
27 Из письма Вяземского к А.И.Тургеневу от 7 марта 1836 г. — Вязем¬
ский П.А. Эстетика и литературная критика. М.: Искусство, 1984. С. 408.
28 Дюма Александр. Путевые впечатления в России. М., 1993. Т. 3.
С. 76.
29 Рапорт от 27 августа 1812 г. — Богданович М.И. История Отечест¬
венной войны 1812 года... Т. 2. С. 230.
30 Пер. И.И.Воронцовой-Дашковой (псевд. «И.Паскевич»).
31 См.: «Письма о современном положении Франции». Русское обозре¬
ние. 1890. Март. С. 387.
32 Все эти статьи входят в т. 6 указанного издания (М., 1912).
26

Л.И.Сазонова
Наполеон в литературной традиции
русской эсхатологии
Наполеон — фигура, вокруг которой как в Западной Европе,
так и в России, сформировались в короткий промежуток време¬
ни — всего лишь за четверть века — культурные мифы, реализо¬
вавшиеся в массовом сознании эпохи: наполеоновский (роман¬
тический) и антинаполеоновский (в различных вариациях). Эти
мифы отражают широкий спектр оценок личности французского
императора: от восхищения им как героем, покорившим судьбу,
до восприятия его как врага христианской веры.
Образу Наполеона в русском общественном сознании, куль¬
туре и литературе XIX века посвящено немало исследований1.
Однако возможности изучения этой темы далеко не исчерпаны.
В данной работе мы обратим внимание на аспект, который до
сих пор, насколько нам известно, оставался вне поля зрения ис¬
ториков литературы и нуждается в разработке. Речь идет о ста¬
рообрядческом варианте антинаполеоновского мифа, представ¬
ленном в ряде сочинений, бытовавших в рукописной традиции
первой трети XIX в. и пока еще не введенных в научный оборот.
Основное внимание мы уделим рассмотрению новонайденного
«Сказания о Наполеоне-антихристе» неизвестного автора-старо-
обрядца и его связей с литературной традицией.
В общественном сознании эпохи широко было распростра¬
нено представление о Наполеоне как антихристе. На формирова¬
ние этого образа, как уже неоднократно отмечалось исследова¬
телями, определенное влияние оказало «Объявление» Святейше¬
го Синода, составленное при непосредственном участии при¬
дворного проповедника Платона (Левшина) в связи с царскими
манифестами о начале войны с Францией; в соответствии с
именным указом от 6 декабря 1806 г. оно провозглашалось в
храмах каждый воскресный и праздничный день после литургии.
27

Наполеон характеризуется здесь как узурпатор, «присвоивший
себе царственный венец Франции», как «неистовый враг мира и
благословенный тишины», подчинивший «силою оружия» мно¬
гие государства и угрожающий вторжением в Россию, неизбеж¬
ным следствием чего станет нарушение чистоты и святости
«православной греко-российской Церкви».
Возникновение у Наполеона зловещих замыслов, «коими он
попрал закон и правду», связывается в синодальном документе с
событиями «богопротивной» Французской революции 1789 года.
Он обвиняется в отступничестве от христианской веры, в симпа¬
тиях к магометанской религии и в стремлении объединить иуде¬
ев, дабы провозгласить себя «лжемессией»2.
Следует отметить, что в синодальном воззвании слово «анти¬
христ» отсутствует, да его и не могло быть в официальном цер¬
ковном документе. Церковь считала недопустимым «историче¬
ское понимание пророчеств об антихристе как повествований о
конкретных исторических личностях»3 и не поддерживала про¬
поведь о явлении антихриста в лице конкретного человека. Од¬
нако формулировки, содержащиеся в «Объявлении» Синода,
подталкивали к мысли, что Наполеон может быть уподоблен ан¬
тихристу, и некоторые «ревностные пастыри церкви в своих
проповедях дошли до того, что называли Наполеона в своих
проповедях антихристом»4. По-видимому, находясь под впечат¬
лением образной стилистики воззвания, Ф.Н.Глинка писал: «Пе¬
ред войною 1807 года при вызове народного ополчения (мили¬
ции) издан был краткий манифест, из которого явно выглядывал
“Наполеон-антихрист”»5. Подполковник И.Т.Радожицкий начал
свои записки словами: «Наполеон, с высоты престола своей во¬
инственной монархии, разсевал ужас по всей Европе. Имя его
приводило в трепет не только немецкую чернь, но и русскую,
которая не иначе о нем разумела, как об Антихристе, по сходст¬
ву имени его с апокалипсическим Аполлионом. Он был камнем
преткновения для русских мудрецов». По его же воспоминани¬
ям, некий нестроевой офицер, «человек грамотный, занимав¬
шийся чтением Священного Писания и Московских ведомостей,
более всех ужасался Наполеона. Терзаемый призраками своего
воображения, он стал проповедывать нам, что этот Антихрист» и
есть «Аполлион или Наполеон»6.
После заключения Тильзитского мира 25 июня 1807 г. «Объ¬
явление» Святейшего Синода высочайшим указом было отмене¬
но. Тем не менее образ Наполеона-антихриста запечатлелся в
28

памяти культуры. Воспевая в 1812 г. «победы звучным тоном
Царя Славян над Авадоном», Г.Р.Державин нарисовал в «Гимне
лиро-эпическом на прогнание французов из Отечества» портрет
Наполеона, используя мотивы Апокалипсиса:
Г.Р.Державин
(худ. В.Л. Боровиковский, 1811)
Открылась тайн священных дверь!
Исшел из бездн огромный зверь,
Дракон иль демон змиевидный;
Вокруг его ехидны
Со крыльев смерть и смрад трясут,
Рогами солнце прут <...>
Бегут все смертные смятенны
От князя тьмы и крокодильных стад.
Они ревут, свистят и всех страшат
<...>
О, так! таинственных числ зверь,
В плоти седмьглавый Люцифер,
О десяти рогах венчанный,
Дни кончит смрадны.
Сей мнимый гений, царь царей,
Падет злый вождь вождей7.
Взгляд на Наполеона как на антихриста разделяли представи¬
тели разных конфессий: и православные, и католики, и протес¬
танты. Такой же точки зрения придерживалось и альтернативное
старообрядческое благочестие.
Однако в отличие от установлений официальной Церкви ста¬
рообрядцы прямо именовали Наполеона антихристом. Характер¬
ную особенность их отношения к Наполеону как к фигуре анти¬
христовой, сатанинской, дьявольской составляет то, что такое
восприятие было сформировано ими в значительной мере само¬
стоятельно, вне воздействия синодального документа 1806 г.
Созданию в их сочинениях образа Наполеона-антихриста пред¬
шествовала устойчивая, восходящая ко времени церковного рас¬
кола середины XVII в. традиция эсхатологического учения, со¬
держащего новые, по сравнению с общеправославной теорией,
идеи об антихристе и царстве антихристовом. Царство антихри¬
ста начиналось для них на Западе, откуда распространилось на
Восток Европы, а после 1666 г. — на Русь.
29

Раскол, начало которому положили нововведения патриарха
Никона в церковной жизни, поляризовал коллективное сознание
и породил обильную богословско-эсхатологическую литературу о
наступающих «последних временах». Старообрядцев объединяло
убеждение в истреблении истинной веры и благодатного свя¬
щенства, усилившее в их среде эсхатологические чаяния и ост¬
рое ощущение скорого конца. Сопоставляя современные им со¬
бытия с эсхатологическими сюжетами, они воспринимали реаль¬
ный мир как царство сатаны и жили напряженным ожиданием
второго пришествия Христа и Страшного суда, чему предшест¬
вует время антихриста.
В сочинениях старообрядческих авторов разных согласий те¬
ма антихриста была одной из важнейших. Прямое влияние на
сознание и историко-богословское творчество народных писате¬
лей оказали апокалиптические тексты Священного Писания и
издания московского Печатного двора, основанные на сочинени¬
ях украинских и белорусских полемистов XVI-XVII вв.: «Книга
Кирилла Иерусалимского» (1644), содержащая «Казанья святого
Кирилла, Патриарха Иерусалимского, об антихристе и знаках
его», а также «Книга о вере» (1648)8.
Эсхатологическая тема о наступлении после реформ патриар¬
ха Никона «последнего времени» и царства антихриста особенно
актуальной была у старообрядцев-беспоповцев9. В их коллек¬
тивном сознании одной из самых захватывающих оказалась идея
власти и воплощения антихриста. Назывались также имена всё
новых «предтеч» Антихриста. В старообрядческой среде патри¬
арх Никон и русские государи, начиная с царя Алексея Михай¬
ловича, неизменно воспринимались в качестве сатанинских и
языческих. Применяя теорию антихриста к появляющимся но¬
вым историческим реалиям, народное сознание отождествило с
антихристом сына царя Алексея Михайловича — новорожденно¬
го царевича Симеона10, усмотрев в факте его рождения в апреле
1665 г. предвестие скорого наступления «последнего времени»,
«третьего отступления»11 от православной веры, ожидавшегося в
1666 г.12 Дата эта была составлена путем сложения двух апока¬
липтических чисел: 1000 лет (когда после освобождения сатаны
из бездны единству христианского мира пришел конец, см.: Откр
20:3, 7) и «числа зверя»— 666 (Откр 13:18). Поэтому неслучай¬
ным выглядит «выдвижение» в начале 1666 г. кандидатуры мла-
денца-царевича Симеона на роль антихриста. 1666 год, который
был определен, согласно пророчеству «Книги о вере», как время
30

конца мира, старообрядцы соотнесли с датой Московского цер¬
ковного собора, осудившего раскол, утвердившего никоновскую
реформу и санкционировавшего проведение «книжной справы».
Авторы наиболее радикальных эсхатологических теорий — по¬
морские старообрядцы, федосеевцы — утверждали, что, начиная
с 1666 г., все русские государи суть антихристы.
Развивая теорию «чувственного» антихриста (антихрист— оп¬
ределенный человек), писатели-старообрядцы отождествили с
антихристом Петра I. В их сочинениях Петр назван «зверем
двоеглавым», потому что он не только царь, глава государства,
но после уничтожения патриаршества он стал и главой Церкви.
Анонимный автор «Зерцала о перероде третиего североримскаго
московъскаго царствия»13 излагает историю, призванную пока¬
зать, «что во образе юпитерском нынешняго рода людем глава
церковная Петр образ антихристов носящи узрится»14. Аргумен¬
тация строится от числового значения титула15, приведенного,
что примечательно, в форме «шератор» (а не «император»), тем
самым сумма цифровых значений слова (i =10, п =80, е =5,
р =100, а=1, т =300, о =70, р =100) намеренно подгоняется под
«число зверя»16: «и титла римска иператор 666 число заключает
быти и чрез таковое числосчисление существо антихристово
Петра Перваго... яко главою церковною и яко всемогущим ар-
хиереом исполнися» (числовое значение изъятой буквы ‘м’ — 40;
следовательно, слово «iMnepaTop» соответствует числу 706).
Идея о Петре I — антихристе обосновывается, кроме принятия
им титула императора, также тем, что он ввел летосчисление от
Рождества Христова, «начал учить живописцев во Амстердаме»,
возлюбил «иметь церкви лютеранские и реформатского законов»
и «музыки за столом», а иконы, появившиеся во время его прав¬
ления, напоминают фламандскую и нидерландскую живопись17.
В тех толках и сектах, в которых учение об антихристе и эс-
хатологизм оказались наиболее живучи, крайние формы приоб¬
рела теория «расчлененного» антихриста, выражавшая представ¬
ление о том, что, начиная с Петра, все российские императо¬
ры — антихристы, поскольку несут в своем титуле «число зверя»
666. Екатерина II изображается держащей жезл, обвитый двумя
«змиями» — знак антихриста. В старообрядческой «Книге о соб¬
рании различных повестей на осмый век...», написанной во вре¬
мя царствования Николая I, выстраивается преемственность рос¬
сийских императоров — антихристов, последним в этом ряду на¬
зван правящий монарх18.
31

Приспосабливаясь к эсхатологическим настроениям эпохи,
меняющееся сознание старообрядцев сформировало новый сте¬
реотипный образ — Наполеона как антихриста, встроив его в
существовавшую традицию, в которой все русские монархи, на¬
чиная с царя Алексея Михайловича, объявлялись антихристами.
В таком отношении к французскому императору были едино¬
душны старообрядцы всех согласий. Бонапарта они включили в
свою эсхатологическую схему как еще одно доказательство, как
дополнительный аргумент надвигающегося конца мира.
Необходимо заметить, что официальное православие XVII —
начала XVIII вв. использовало определение «антихрист» по от¬
ношению к внешним и внутренним врагам. В аспекте религиоз¬
ного противостоянии христианства и мусульманства восприни¬
мались русско-турецкие войны. В пьесе «Алексей человек Бо¬
жий» святой Алексий желает царю Алексею Михайловичу побед
в борьбе с Оттоманской Портой: «Антихристом южь правым
войну хочеш мати /Из оным ся потужне мыслит пасовати. /
Пасуйся. Бог ти в помощь! Я при тобЪ стану, / Яко при право¬
славном монарсЪ и пану, / Буду горячо Бога о тое благати, / Бы
победу рачил ти над врагами дата»19. Святой обещает, что в небе
царь обретет райскую жизнь, а пока что ему предстоит трудное и
великое дело — правая война с антихристом (турками). В рус¬
ской публицистике XVII в. образ антихриста выражал представ¬
ление об агрессивных врагах христианства и прежде всего пра¬
вославия, под ним понимались Римский Папа, Лютер. Понятие
«антихрист» обозначало высшую степень церковно-государст¬
венного и идеологического осуждения. Измена государю и пере¬
ход Мазепы на сторону шведского короля Карла XII восприни¬
мались как вероотступничество. В памфлете Стефана Яворского
на «изменника Мазепу» («Позорное эхо всепагубнаго анафемы»)
в ряду ругательств и проклятий — «всескверный антихрист», «са¬
тана», «диавол», «адский наместник»20; в составленном им же
церковном документе — анафеме — Мазепа характеризуется бо¬
лее осторожно — как «антихристов предтеча»21.
Таким образом, можно заметить определенную перекличку
между официальным православием и альтернативным старооб¬
рядческим благочестием: Наполеон воспринимается как внеш¬
ний враг и как враг веры. Существенное отличие состоит, одна¬
ко, в том, что определение «антихрист» применяется писателя-
ми-староверами не просто как форма осуждения противника.
Образ Наполеона-антихриста встраивается ими — совершенно в
32

духе средневековой традиции — в эсхатологическую систему
представлений о конце мира.
В сказаниях о Наполеоне, появившихся в старообрядческой
среде в первой трети XIX в., мы имеем дело с литературной тра¬
дицией, вышедшей за хронологические рамки Средневековья и
продолжившей свою жизнь уже в культуре Нового времени. Яв¬
ляясь составной частью старообрядческой письменности XIX в.,
эти сочинения созданы в традициях средневековой книжности в
то время, когда уже более ста лет тому назад как на смену сред¬
невекового типа культуры пришел тип культуры Нового време¬
ни, когда давно уже отгремели оды М.В.Ломоносова, и Карам¬
зин написал несколько томов «Истории государства Российско¬
го», а лицеист Пушкин своими стихами обратил на себя
внимание Державина и Жуковского. Русский литературный язык
прошел к этому времени через реформу Карамзина, язык же на¬
родных деятелей, крестьянских писателей по-прежнему базиру¬
ется, как и их взгляды, на старых церковно-славянских литера¬
турных традициях: это язык книжных начетчиков, в круге чтения
которых на первом месте было Священное Писание и святооте¬
ческая литература; впрочем, язык этот не лишен понятий, реа¬
лий, литературных формул Нового времени («верные сыны Оте¬
чества», обращение «любезный читателю» и др.), а также фольк¬
лорных элементов.
Рукописная традиция XIX в. донесла до нас несколько сказа¬
ний о Наполеоне-антихристе. Особый интерес представляет но-
вонайденное произведение неизвестного автора в рукописи, да¬
тируемой вторым десятилетием XIX в. (не ранее 1812 г.), из Ко¬
стромского собрания РГБ (ф. 833, № 2). Авторского заглавия
текст не имеет и начинается со ссылок на сочинения, в которых
обсуждается вопрос о времени и обстоятельствах появления ан¬
тихриста. На первом месте назван широко распространенный в
древнерусской книжности XII—XVII вв. сборник постоянного со¬
става, содержащий слова, надписанные именем Иоанна Златоус¬
та: «Книга греческая Златоструй, глава 39, толкование седмьде-
сятое: апостолов Христовых о Антихристе, како приидет, родит¬
ся и воцарится, и прельстит языки, и соберет воинство страшное
себе в жертву и на Исуса Христа Сына Божия». Далее следует
указание на книгу «Щит веры»22, включающую «толкование, в
кое время и какими судьбами и како, с коею властию сатанин¬
скою хощет простретися во всю вселенную и поколебати и ис-
требити до конца и изгладити имя Исусово из сердец человече¬
33

ских». И, наконец, автор называет также пророческую книгу Но¬
вого Завета — Откровение Иоанна Богослова, где повествуется о
борьбе Церкви с духом антихристовым: «Внемли, благочестивый
читателю, что пророк Еммануил, той сам Христос, своими пре¬
чистыми усты провозвещает на сие толкованием святым еванге¬
листом Иоанном откровено во Апокалипсисе». Таким образом,
автор обозначил круг чтения и источников, которыми воспользо¬
вался при написании своего сочинения.
Через призму средневековой богословско-историософской
традиции автор пытается осмыслить современные ему события.
В нашествии Наполеона на Россию он видит осуществление
пророчества из Апокалипсиса, где Христос предрекает борьбу с
Антихристом: «Антихрист, титин преисподний, а явится на зем¬
ли по времени своему на осмый век и нарицая себя четвероипо-
стасна имя разных тиран: по еврейский Аввадон, по еллиньский
Аполлион, а по греческий Бонапарт, а по словенский и россий¬
ский Антихрист» (л. 2). Произойдет, таким образом, пришествие
антихриста в облике Наполеона Бонапарта. Автор доказывает
эту мысль, используя созвучие имен «Наполеон» и «Аполлион».
Согласно Откровению Иоанна Богослова, «Аполлион» есть «ан¬
гел бездны» (греч. «губитель»): «имя ему по-еврейски Авадон, а
по-гречески Аполлион» (Откр 9: 10-11). Мы уже отмечали, ка¬
кое впечатление произвел на коллективное сознание синодаль¬
ный «манифест» 1806 г. И если даже дворянин, офицер, о кото¬
ром вспоминал И.Т.Радожицкий, пустился в сопоставление биб¬
лейских текстов с именем «императора французов» для доказа¬
тельства его антихристовой сущности, то старообрядцы с их
знанием Апокалипсиса и склонностью искать в Священном Пи¬
сании тайный смысл, легко оперируя с этой целью формой слов,
тем более не могли пройти мимо созвучного имени Наполеона
определения «Аполлион».
Демонстрируя «филологическую эрудицию», автор Сказания
обращается к авторитету священных языков и для того, чтобы
изобразить четырехипостасную сущность антихриста, он апел¬
лирует, кроме древнееврейского и церковнославянского («сло-
венороссийского) языков, к «еллинскому» и «греческому», трак¬
туя их как разные языки. Имя Наполеона окружается апокалип¬
тическими именованиями, такими, как: Авадон (определение,
использованное и Г.Р.Державиным в своем «Гимне лиро-
эпическом на прогнание французов из Отечества»), а также «ти¬
тин преисподний». Уже в Средневековье высказывалось мнение,
34

что имя антихриста будет состоять из таких букв, сумма чисел
которых будет равна 666. Святой Ипполит Римский, чей трактат
«О Христе и антихристе» был хорошо известен в старообрядче¬
ской среде, указывал в качестве возможных несколько имен, в
том числе и Teuàv (в греческом языке буквы алфавита также оз¬
начают и числа)23. Это греческое слово употреблялось в писани¬
ях старообрядцев в форме «Тегган» (т =300, е =5, I = 10, т=300,
а=1, н = 50)24 или «Титин» (т =300, и =8, т =300, и =8, н = 50):
«титин еже есть преисподний бес»25. Сумма числового значения
букв в обоих словах равняется «числу зверя» — 666. Автор Ска¬
зания о Наполеоне указывает: «А Иоанн Богослов свидетельст¬
вует во Апокалипсисе и Ипполит святый, папа Римский, о печа¬
ти антихристовой: печать бо его 666». Имеется в виду то место
Откровения Иоанна Богослова, где под видом апокалиптическо¬
го зверя изображён антихрист, и сказано: «Кто имеет ум, тот со¬
чти число зверя, ибо это число человеческое. Число его шестьсот
шестьдесят шесть» (Откр 13:18). Собственное имя антихриста не
открыто и неизвестно, ибо оно «недостойно быть возвещенным
от Духа Святого»26. Таинственное число есть уже само по себе
его собственное имя.
На эсхатологические построения старообрядцев, как извест¬
но, заметное влияние оказали сочинения немецкого протестант¬
ского писателя-мистика Иоганна Генриха Юнга-Штиллинга
(1740-1817), который под влиянием революционных событий во
Франции высказал мысль о скором конце мира и грядущей
схватке с антихристом27. В войнах Наполеона он видел антихри¬
стов поход с Запада на Восток. Этот автор пользовался большой
популярностью в России, ему благоволил император Алек¬
сандр I, который, как известно, неоднократно встречался и бесе¬
довал с ним летом 1814 г.28 На сочинения Юнга-Штиллинга об¬
ратили внимание мистики александровой эпохи, они перевели
его труды, которые получили широкое распространение и в Рос¬
сии, — это толкование на Апокалипсис «Победная повесть, или
Торжество веры христианской» (рус. пер.: СПб., 1815) и «Угроз
Световостоков» (рус. пер.: СПб., 1806-1815). По мысли Юнга-
Штиллинга, «выступивший в рационалистической и материали¬
стической Франции антихрист будет распространять свое гос¬
подство и далее, после захвата власти антихристом христиане
должны бежать в Россию и на Ближний Восток, но до этого
нужно бороться с натиском антихриста с запада, поэтому борьба
35

европейских народов против Наполеона истолковывалась им как
освободительная против антихристовой силы»29.
Идеи Юнга-Штиллинга о том, что события во Франции зна¬
менуют наступление конца света, а Наполеон есть последний ан¬
тихрист, произвели сильное впечатление на старообрядцев-
беспоповцев и сохранили свое значение в их среде вплоть до 80-х
годов XIX ст.30 Опираясь на сочинения протестантского мистика,
старообрядческий писатель, свидетель событий Отечественной
войны Яков Васильевич Холин (ум. 1820 г.) доказывал,' что в
имени Наполеона (в форме Наполеонтш) содержится звериное
число 666. Другой писатель того же, федосеевского, согласия
Сергей Семенович Гнусин, специально разрабатывавший учение
об антихристе, также стремился убедить своих читателей в том,
что Наполеон — антихрист, поскольку его отличает неутомимая
жажда к самовластию, являющаяся проявлением вольнодумства;
слово же «вольнодум» заключает в себе, по подсчетам Гнусина,
число 666 (2+70+30+50+70+4+400+40=666)31.
Заметим, что не только народные писатели староверия зани¬
мались подобными вычислениями. Известно, что уже в первые
дни вторжения Наполеона в Россию доктор философии, профес¬
сор экзегетики и восточных языков Дерптского университета
Вильгельм Фридрих Гецель направил на имя военного министра
и главнокомандующего 1-й Западной армии М.Б.Барклая-де-
Толли письмо, в котором привел «каббалистическое изъяснение»
того места из Апокалипсиса (Откр 13:18), где говорится о «зве¬
рином числе» (666) как доказательстве антихристовой сущности
Наполеона. По приказу Барклая-де-Толли письмо В.-Ф.Гецеля32
рассылалось полковым священникам для их проповеднической
практики в целях идеологического обоснования военных дейст¬
вий как народной священной войны и для воспитания у солдат
антинаполеоновских настроений, дабы «вселить в Император¬
ское Российское воинство то уверение, что оно провидением из¬
брано к прекращению в нынешнем 1812 году тех бедствий, кои
Наполеон навлек на всю Европу»33.
Столь грандиозная и страшная фигура, вселявшая ужас, вы¬
звала вспышку эсхатологических настроений. В сочинениях ста¬
рообрядцев Наполеон продолжает ряд правителей-антихристов,
и такое определение дано ему как врагу веры, всех истинных
христиан и как завоевателю: «много языки прельстит, и писание
богохульное и закон мечтательный издаст, и веру християнскую
36

истребит, и священники <...>» (л. 2). Если Наполеон — враг ве¬
ры, то войско его — язычники.
Рассказ о завоеваниях императора автор Сказания о Наполео¬
не накладывает на апокалиптическую концепцию конца времен,
приписывая свои слова для придания им авторитетности еванге¬
листу Иоанну Богослову, от лица которого сообщает следующее:
«Во-первых, получит сан, во-вторых, — королевство, в-тре-
тиих, подвергая всех под свой титул, и пустит огнь неугасимый
и пролиет кровь, яко воду, и Римскую столицию похитит, и
власть римскую, и корону возмет на себя; в-четвертых, потом
принудит признати его подъкрылием южной столицы и прине¬
волены будут страхом и ужасом и кровопролитием в жертву Бо¬
гу и в жертву Аввадону. Егда же приимет титул от южнаго цар¬
ства и столицы, тогда многие страны и земли покорятся ему. И
умыслит льстивый, похитит столицу южнаго царства, и вознаме¬
рится поколебать святыню и святые мощи*, и соберет все орды
безчисленныя и спровержется на время столица, и прославится
царем южным» (л. 3-3 об.).
В упоминании о похищении «Римской столицы» слышатся
явные отзвуки столь популярной среди старообрядцев историо¬
софской концепции начала XVI в. «Москва — Третий Рим». Пер¬
вым этапом захвата мира силами зла они считали падение Рима
после тысячелетнего господства христианства (Откр 20: 4-6).
Следующим этапом распространения власти антихриста рассмат¬
ривали Брестскую унию, о которой в тексте говорится иносказа¬
тельно как о подчинении Аввадону «подкрылия южной столи¬
цы». Под «южной столицей» и «южным царством» явно имеются
в виду Москва и Россия. Такое истолкование реалий подтвер¬
ждается текстом другого старообрядческого произведения, на¬
писанного во время царствования Николая I, где сказано:
«...возмется Царьград южным царем Европы Российским, а юж¬
ное звание имеет сего ради, что на юге обладают наши цари»34.
И наконец, третьим этапом на пути антихриста к всемирному
господству — теперь это уже Наполеон — станет покорение им
«многих стран и земель», в числе которых будет и «южная сто¬
лица», где он провозгласит себя «царем южным», то есть рос¬
сийским правителем. Примечательно, что старообрядческий ав¬
тор намеренно не приводит названия российской столицы, по-
видимому, не только потому, что в момент написания Сказания
Испр., вркп. святыми мощами.
37

ею являлся Санкт-Петербург, находящийся в северной части
страны, но прежде всего потому, что староверы живут прошлым,
историей, эсхатологией и концепцией «Москва— Третий
Рим» — таково еще одно подтверждение средневековой приро¬
ды изучаемого текста.
После падения «южной столицы», т.е. Москвы, «южный
царь», т.е. русский царь размышляет в скорбной печали о том,
как победить завоевателя: «И тогда царь южный зело прискор¬
бен в то время будет и возъплачется пред Богом с сокрушенным
сердцем о рабех своих верных и о народе християнском, и во¬
просит тогда в печале духовных чинов от Божественнаго Писа¬
ния, чем сего тиранна победить» (л. 4).
В поисках ответа на вопрошание царя «духовные чины», т.е.
священники, обратятся ко многим книгам и, наконец, в «Гроно-
графе» (Хронографе) обретут предсказание о грядущих наполео¬
новских войнах и о том, как одолеть завоевателя. Для вящей убе¬
дительности используется прием псевдодокументации: указан
даже номер главы и листа книги («в главе 241-й, на листе полном
1384-м»), на котором будто бы изложено сие пророчество:
«Написано в ней, яко воздвигнет Наполион кровопролитие
войны свирепо и гордостно, и никакие силы его одолети не воз¬
могут, точию догонит его войско Моисеово, сиречь казаки, и
рать брадатых со крестами, сиречь стрельцы благоверные. И то¬
гда бо собрано их будет изо всех людей того царства от девяти
десятаго, кроме бреемых. И призрит Господь Бог с высоты свя-
тыя своея, и расвирепеет тогда южный царь, и соберет полчища
великия войнства и полчища великия казаков, полчища великия
стрельцов, верных сынов Отечества, и будет тогда кровопроли¬
тие на многих местех верных сынов Отечества жертва Богу, а
язычников наполионовых в жертву дияволу. И будет между ими
сеча месяца три и дней пять сряду в число щёта» (л. 4-5).
Следует обратить, прежде всего, внимание на последователь¬
ное написание имени французского императора в форме «Напо¬
лион» (и соответственно определение: «наполионовых») — тем
самым автор Сказания намеренно приближает ее к имени ангела
бездны из Апокалипсиса «Аполлион» (Откр 9:11). В деле спасе¬
ния Отечества надежды возлагаются на «войско Моисеево»: по
представлению автора, это должны быть «казаки», а также «рать
брадатых со крестами», то есть «стрельцы». Называя «стрель¬
цов», народный писатель вновь обращается к реалии XVII в. до¬
петровской Руси.
38

Специально подчеркивается, что на защиту страны призыва¬
ются все воины, «кроме бреемых», то есть приверженцы старых
обычаев и старой веры. Традиционно бороду носили всегда ка¬
заки донские и уральские35, в отличие от солдат регулярной ар¬
мии. Уральские казаки в то время — полностью старообрядцы. В
конце XVIII в. им было официально разрешено придерживаться
старой веры. По-видимому, уральских казаков прежде всего
имеет в виду автор Сказания . Заметно, что для него по-
прежнему чувствительным является вопрос о брадобритии, ко¬
торое было введено специальными указами Петра I и рассматри¬
валось староверами как форма религиозного притеснения36. Воз¬
вращаясь в другом месте Сказания к описанию состава воинства
русского императора, автор вновь отметит, что оно будет состо¬
ять из «душ, кроме бреемых», и добавит — «от рождения лет
шестидесяти пяти» (л. 6). Это будет единение умудренных стар¬
цев, сильных своей верой и особенно почитаемых среди ураль¬
ских казаков как духовные руководители.
Для выражения идеи мощи освободительной армии автор
применяет фольклорные формулы с кумулятивным эффектом
(повтором) и использованием сакральной семерки. Для органи¬
зации сопротивления Наполеону «соберут из седьми градов во
един град, из седьми сел во едино село, из седьми деревень во
едину деревню и пропрут его, и поженут, и вся державы его низ-
вержены будут, и законная столиция исправится от крови закон-
ныя» (л. 5). В победе над Наполеоном, позволившей отменить
его завоевания и восстановить «законную столицу», автор, по¬
стоянно соотнося свое повествование с текстом Священного Пи¬
сания, видит осуществление пророчества Исаии («И тогда ис¬
полнится Исайя пророка слово»), возвестившего о падении Из¬
раиля в наказание за неверность народа.
По словам автора Сказания, «восхищенную» Наполеоном ко¬
рону «испровергнут», сам же «он, преокаянный, не обрящет себе
Отечества, веры и свободы, и изменит лице свое, яко ефиоп, и
опишет себя погребенным и потом уже из больших в самых ма¬
лых сътанет служить, и никому же сведом будет в воинстве и ве- **
Урал был крупнейшим местом проживания староверов, здесь пред¬
ставлены разные толки и секты старообрядчества. Мы полагаем, что, по-
видимому, неслучайно рукописный сборник с одним из списков Сказания о
Наполеоне-антихристе сохранился на Урале, в рукописном собрании Ураль¬
ского гос. университета (ЛАИ). Не исключено, что автор Сказания и сам ро¬
дом с Урала.
39

ликими заслугами поспешать, а въместо его казнен будет его со¬
юзник, котораго он при себе имел единомысленна и вместо себя
обещал ему престол. И тако той и умер. И получит престол во
аде, а Наполион жив будет, точию звание его умрет» (л. 5 об.-б).
Наполеон исчез, куда-то скрылся, и непонятно, где находится,
но ему еще предстоит сыграть свою роль в Сказании. Приведен¬
ное описание наводит на мысль, не создано ли это сочинение
уже после взятия Парижа, окончательного отречения Наполеона
от престола (в 1815 г.) и ссылки его в 1815 г. на остров Святой
Елены? И не является ли оно отражением широко распростра¬
ненного предания о якобы имевшем место бегстве императора из
этого плена? Подобные слухи еще долгое время будоражили об¬
щественное сознание как во Франции, так и в России. Их запе¬
чатлел, в частности, Гоголь, описывая в «Мертвых душах», как
«вскоре после достославного изгнания французов» весь грамот¬
ный и даже неграмотный люд сделались «на целые восемь лет за¬
клятыми политиками», газеты зачитывались до дыр и «вместо во¬
просов: “Почем, батюшка, продали мерку овса? как воспользова¬
лись вчерашней порошей?” говорили: “А что пишут в газетах, не
выпустили ли опять Наполеона из острова?”»37.
Сюжет об исчезновении Наполеона оказался очень удобен
для автора Сказания, позволив связать эсхатологические пред¬
ставления с хилиастическими и отсрочить таким образом насту¬
пление конца света на неопределенное время. Ибо, согласно
православной доктрине, известно, что царство антихриста про¬
должится три с половиной года, после чего ожидается второе
пришествие Христа, Страшный суд и установление «царства
Божьего на земле». Если время наступления царства антихриста
на земле известно, следовательно, может быть установлена и да¬
та второго пришествия Христа. Однако то и другое — божест¬
венная тайна: «О дни же том и часе никтоже весть, ни ангели не-
беснии, токмо Отец мой един» (Мф 24:36).
После того, как автор Сказания временно вывел Наполеона из
действия, описываются дальнейшие военные события: «Посем
возвеселится царь южный и прославится во бранех крепостию и
силою, яко Константин храбрый, Александр Невский, и соберет
полчища сильная от всех язык рода земнаго». Под знамена «юж-
наго царя», т.е. русского государя соберется объединенное воин¬
ство всех народов, и займут они многие земли: «Пригоньския
берега, Аравитския горы, Елеонския острова, Аравию и Измаи¬
ла, и Аммалика покорят, и Хивиньцию въконец истребят, и по-
40

идут под Константин царев град» (л. 6). Перечень завоеванных
земель выдает полуфантастические представления автора о гео¬
графии и истории, мифологическое переплетается с реально¬
стью. Названы загадочные «Пригоньския берега», «Елеонския
острова». В упоминании о покорении «Аммалика», одного из
древних в мусульманской мифологии народов, всплывают биб¬
лейские реминисценции об аммаликитянах как о народе-угнета-
теле и, в конечном счете, как о побежденном враге. Вместе с тем
взятие Измаила — это реалия недавних войн с Турцией. Присут¬
ствие «истребленной Хивинции» объясняется не только тем, что
Хивинское ханство, как и Аммалик, — знак мусульманского ми¬
ра, но и историческими обстоятельствами: мечтой об уничтоже¬
нии этого ханства, на которое, находясь с ним в близком сосед¬
стве, яицкие (уральские) казаки неоднократно совершали похо¬
ды и сами подвергались набегам со стороны хивинцев. Сказан¬
ное еще раз указывает на возможное происхождение текста из
среды уральских старообрядцев. Урал был крупнейшим местом
проживания староверов, здесь представлены разные толки и сек¬
ты старообрядчества.
Рассказ о взятии Константинополя образует в Сказании от¬
дельный сюжет, в котором причудливо переплетаются библей¬
ские образы и исторические персонажи: Царьград будет взят
тремя царями, которые сразятся между собой, и в результате
междоусобной брани останется только «един царь по всей все-
ленней, единой Европы именем Константин, будет царьствовать
Сенат и генералы его и распорядит столицу Цереградскую, во
все места определены будут губернаторы», сам же Константин
пойдет со своими советниками и генералами в церковь святой
Софии, где хранится «корона и престол царя Константина Пер-
ваго, и возложат на главу его корону и порфиру ту царскую, меч
и державу его в руце да будут. И будет царствовать три месяца и
пя/я(ь)надесять дней» (л. 7-8). Несколькими строками ниже ав¬
тор подтверждает, что «возмется Царьград южным царем Евро¬
пы Российской» (л. 8). В другом сочинении об антихристе, начи¬
нающемся словами «Выписано из многих книг на последнее
время и о последних царях...», приведена выразительная лапи¬
дарная формула: «Констянтин сей град соградил Констянтян, у
Констянтина отбили и паки Констянтином и взят будет. От сего
разумеется, что нашим царем Констянтином взят будет Царь¬
град. Библия греческая: возмется Царьград южным царем Евро¬
пы Российским»38. В этом тексте, написанном в царствование
41

императора Николая I, предсказывается: «при кончине века сего
великороссииский престол восприим царь Никола, а по сем бу¬
дет великия смятения, войны и междуусобныя брани. Се Царь-
град будет взят царем Константином и примет на главу свою ко¬
рону и порфиру царьскую, и меч, и державу дара Константина и
вскоре царьство его разрушится, а по нем приймет престол вели¬
кий князь Михаил по главе 12 пророка Даниила»39 («И восстанет
в то время Михаил, князь великий» — Откр 12:1).
В царе-освободителе Константине просматривается фигура
великого князя, первого в очереди наследника российского пре¬
стола — Константина Павловича, который изображен как пре¬
емник первого византийского императора Константина I Вели¬
кого. Аллюзийный образ может получить свое объяснение в кон¬
тексте так называемого «Греческого проекта», обсуждавшегося в
высших сферах российского общества и имевшего своей целью
воссоздание в Юго-Восточной Европе государственности хри¬
стианских народов и осуществление давней мечты православно¬
го славянства вернуть крест на святую Софию в Константинопо¬
ле. Вдохновленный эллинофильством эпохи Просвещения про¬
ект был своего рода заявкой на византийское наследство. О
своих геополитических планах в этом направлении Екатерина II
недвусмысленно поведала в связи с рождением второго внука
(27 апреля 1779 г.), которому она дала не встречавшееся ни в ди¬
настии Рюриковичей, ни в династии Романовых, но распростра¬
ненное у византийских императоров имя — Константин. «В
честь его рождения была отчеканена специальная медаль с изо¬
бражением Софийского храма в Константинополе»40. Царевича
воспитывали как наследника престола возрождаемой Византий¬
ской империи41, и «предназначение его как императора будущей
Греческой империи было предано широкой огласке»42.
В Сказании предрекается недолгое царствование Константина,
которого якобы предаст не названный по имени «верный его гене¬
рал» и «повелит убити его, идеже прежняго Константина Палео¬
лога убили*, тако же и сего убиют» (л. 8 об.). Жители Царьграда
и все воиньство станут «просити у Бога, кого бы себе царя из-
брати». Голос, звучащий из небесной высоты, велит идти им в
церковь святой Софии: «обрящете под престолом царя Михаила
израильскаго спяща, и возведите его на престол, и облеките его в
порфиру царьскую, и возложите на главу его корону, и дадите в
*
Последний византийский император Константин XII Палеолог погиб
29 мая 1453 г. при взятии Константинополя турками.
42

руку его скипетр и державу» (л. 9-9 об.). Вновь возникает аллю-
зийный образ. Фигура «царя Михаила израильского», преемника
Константина, оказывается ассоциативно связана с другим на¬
следником русского престола — великим князем Михаилом
Павловичем. Аллегорическое прочтение оправдано самой при¬
родой текста, выдержанного в традициях средневекового симво¬
лизма. Не случайным представляется и присутствие в тексте фи¬
гуры Александра Невского — героя, соименного императору
Александру I.
Образ царя Михаила, в правление которого процвела «вера
християнская», навеян автору Сказания строками Апокалипсиса
о низвержении архангелом Михаилом дракона-дьявола (сатаны)
(Откр 12:7-11) и пророчеством Даниила о Михаиле, «князе ве¬
ликом», поборнике Израиля, и, следовательно, Церкви, который
«восстанет» под конец времен, «в дни великой скорби» (Дан
12:1). Через «мало время» люди перестанут повиноваться зако¬
нам Божьим и царским указам. Обращаясь к Богу, Михаил назы¬
вает грехи, губящие род человеческий: «вси людие въпали в гор¬
дость), и в расхищение на сласти света сего злато и сребро, и
убийства творят, и пияньства, и обьядения, и пирьшества, и блу-
ды небрачныя, и содомы, а в родстве и греха себе не вменяют, а
на исповедь и покаяние ко отцем духовным не приходят, и тако
умирают на земли, а души их во ад идут» (л. 10 об.—11 ). Царь
Михаил возопит со слезами к Богу, благословившему его стать
«царем греческим христианской веры», прося не оставить его на
погибель вместе с таким народом. Господь услышит его молитву
и пошлет архистратига Михаила, который снимет с него цар¬
скую корону, вынет из него душу и пошлет ее с ангелом в царст¬
во небесное, и причтен будет Михаил к царям благоверным и
праведным, чтобы «царствовати вечно, а тело его погребено бу¬
дет аггелом же» (л. 11-11 об.).
Вновь жители Царьграда останутся без «державы царския» и
«пойдут избирати себе из самих себя царя». И тогда они снова
услышат «глас», но теперь уже не из небес, а из бездны, обе¬
щающий послать им царя «именем Аввадон». Здесь в повество¬
вании вновь возникает Наполеон: «царь Аввадон, по еллинский
Аполион, по греческий Бонапартей43, а по словенский и россий¬
ский Антихрист» (л. 12 об.).
Появление Наполеона воспринимается через призму Апока¬
липсиса, где сказано, что сорок два месяца антихрист будет цар¬
ствовать над землей и преследовать святых: «И даны были ему
43

уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действо¬
вать сорок два месяца» (Откр 13:5). Наполеон явится по проро¬
честву Иоанна Богослова «во свое время», «на 1266 дней, сирень
месяцов 42 царства его на престолех церьковьных. Тогда уже
жертвы не будет и приношения, и олтари испровергнутся, и ко¬
роны царьския не будет на земли уже». Приведен также эсхато¬
логический «портрет» Наполеона, составленный из определений,
относящихся к дьявольским силам: «И у него, яко от змия -скор-
пиева, огнешарной и крылатой из уст его пламень, из ноздрей ис¬
кры, из ушей дым, а на самом одеяние окровавлено кровию раз¬
ных земель от пролития крови <...> и оружие его ни от камене,
ни от древа, ни от булата, ни от злата и сребра, но огнепалитель-
ное самодейственное диявольским произволением» (л. 12 об.—13;
ср.: Откр 9:10, 17).
Прежде, чем переместиться в Иерусалим, где, согласно Апо¬
калипсису, и должно состояться под конец времен явление анти¬
христа, «царь Авадон», он же — «Аполион», он же — «Бонапар-
тей», он же — «антихрист», сокрушит «Цареградскую державу»,
приступит «вельми страшно и ужасно, яко потрясет всю Землю,
и от того страху константинопольское войско падет», а также
займет «Иерусалимскую Палестину».
Далее Сказание возвращается к традиционной эсхатологиче¬
ской схеме. Как и в Апокалипсисе, являются знамения пришест¬
вия Христа, чему предшествует описание торжества Антихриста,
соблазняющего людей ложным чудотворением и требующего от
них уверовать в него как в Бога. К христианам, не принявшим
«богомерской печати» антихриста, Господь обратится с призы¬
вом, содержание которого полностью отвечает идеологии одного
из толков старообрядчества — страннического согласия (бегу¬
ны): «Раби мои верные и истинные православные християне,
претерпевайте, стойте в вере, а не отметайтеся, а не могущие
терпети мук — бегите и убегайте в горы и в вертепы мои святые,
и в разселины земные, и умирайте за крест и за молитву Исусо-
ву, и за веру Христову» (л. 17 об.). Разворачиваются события по¬
следней брани. Ангелы Господни «страшным оружием» победят
антихриста и ввергнут его в огненную реку. В конце истории —
эсхатология: Страшный суд.
Таким образом, в старообрядческой среде возник свой вари¬
ант антинаполеоновского мифа, представленный целостным
произведением, включившим образ Наполеона-антихриста в де- **
В ркп. царькия.
44

тально разработанную эсхатологическую концепцию. Учение об
антихристе получило широкое распространение у старообряд-
цев-беспоповцев, соединивших историософию с эсхатологией,
наиболее же радикальные формы апокалиптика приняла у бегу¬
нов44. О «нашествии Бунапарта Францы на Россию»45 говорится,
кроме изучаемого Сказания, и в других сочинениях народных
писателей староверия46. В некоторых из них мифологизирован¬
ный образ Наполеона временно отвлек внимание авторов от тео¬
рии, согласно которой правящий российский император есть во¬
площение антихриста. Роль эта целиком передана Наполеону как
воплощению последнего антихриста.
Такое представление удерживалось, как мы уже отметили, и в
просвещенных кругах общества. В романе Л.Н.Толстого «Война
и мир» Пьер Безухов, представитель аристократии, вычисляет
имя и титул императора Наполеона, и, подгоняя буквы, получает
искомую сумму 666— «число зверя»47 (т. 3, ч. 1, XIX). Н.В.Го¬
голь проницательно подметил существование двух типов вос¬
приятия Наполеона в русском обществе: народного, сформиро¬
ванного библейской и средневековой традицией апокалиптики,
и, так сказать, «просвещенного», связанного с мистицизмом
александровской эпохи. Гоголь иронизирует и над тем, и над
другим. В «Мертвых душах» некий пророк, явившийся «неиз¬
вестно откуда, в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывав¬
шемся тухлой рыбой», совершенно смутил купцов известием о
том, что «Наполеон есть антихрист и держится на каменной це¬
пи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь
и овладеет всем миром. Пророк за предсказание попал, как сле¬
дует, в острог», и затем «долго еще, во время даже самых при¬
быточных сделок, купцы, отправляясь в трактир запивать их ча¬
ем, поговаривали об антихристе». То, что Гоголь явно подшучи¬
вает, иронизирует по поводу описываемой ситуации, выдает и
внешний вид прорицателя, и намеренно каламбурная рифма —
«пророк / острог», снижающая образ вестника с его пророчест¬
вами, излагаемыми в стиле фольклорного сказа («держится на
каменной цепи, за шестью стенами и семью морями»). Вполне
возможно, что, рисуя образ этого «пророка», Гоголь имел в виду
в том числе и старообрядцев, у которых в ходу были средневе¬
ковые, вполне фантастические сочинения об антихристе. Вместе
с тем, как отмечает Гоголь, «многие из чиновников и благород¬
ного дворянства тоже невольно подумывали об этом и, заражен¬
ные мистицизмом, который, как известно, был тогда в большой
45

моде, видели в каждой букве, из которых было составлено слово
Наполеон, какое-то особенное значение; многие открыли даже в
нем апокалипсические цифры»48. Над вошедшим в моду мисти¬
цизмом, характерным для духовного облика людей александров¬
ской эпохи, Гоголь смеется так же, как и над откровениями
«пророка».
Однако, Сказание безымянного книжника-старообрядца, вы¬
разившее эсхатологические настроения и чаяния части общества
в период наполеоновских завоеваний, не было забыто: Крымская
война и другой Наполеон (III) возродили к нему интерес49.
1 См., например: Дубровин Н.Ф. Наполеон I в современном ему русском
обществе и в русской литературе // Русский вестник. 1895. Т. 236. №2.
С. 195-228; Т. 237. № 4. С. 214-243; Т. 238. № 6. С. 3-34; Т. 239. № 7.
С. 73-114; Грунский А.К. Наполеон I в русской художественной литературе
// Русский филологический вестник. Варшава, 1898. Т. 40. С. 193-324;
Sorokine D. Napoléon dans la littérature russe. Paris, 1974; Наринский M.M.
Наполеон в современной ему российской публицистике и литературе // Ис¬
тория СССР. 1990. № 1. С. 126-138; Гуминский В.М. Чичиков и Гоголь //
Литература, культура и фольклор славянских народов. XIII Международ¬
ный съезд славистов (Любляна, август 2003). М., 2002. С. 159-172; Воль-
перт Л.И. Пушкинская Франция. СПб., 2007.
2 Полное собрание законов Российской империи с 1619 года. СПб.,
1830. Т. 29. 1806 —1807. С. 928-929.
3 См.: Священник Владимир Шмалий. Антихрист // Православная эн¬
циклопедия. М., 2001. Т. 2. С. 563.
4 Дубровин Н.Ф. Наполеон I в современном ему русском обществе и в
русской литературе // Русский вестник. 1895. Т. 237. № 4. С. 236.
5 Глинка Ф.Н. Письма к другу. М., 1990. С. 448.
6 [Радожицкий И.Т.] Походные записки артиллериста. С 1812 по
1816 год. Артиллерии подполковника И... Р... Часть 1. 1812-й год. Война в
России. М., 1835. С. 16.
7 Сочинения Державина / С объяснительными примеч. Я.Грота. М.,
1866. Т. 3. С. 138, 139, 151-152. Библейские параллели к приведенным
строкам «Гимна...» прослежены в комментарии Я.Грота (Там же).
8 См.: Покровский Н.Н. Предисловие // Духовная литература староверов
Востока России XVIII-XIX вв. / Отв. ред. Н.Н.Покровский. Новосибирск,
1999 (серия «История Сибири. Первоисточники». Вып. 9). С. 14-15.
46

9 Эсхатологические построения крестьян-старообрядцев поморского и
федосеевского согласий наиболее полно представлены в монографии:
Гурьянова Н.С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядче¬
ской эсхатологической литературе периода позднего феодализма. Новоси¬
бирск, 1988. С. 17-60.
10 Сохранился документ от 15 февраля 1666 г., в котором рассматрива¬
ется «великое непристойное государственное дело»: в донесении из Рожде¬
ственского монастыря (в г. Владимире) сообщалось в Приказ тайных дел о
расспросных речах по следственному делу в отношении попадьи Анны, на¬
зывавшей «благоверного царевича Симеона Алексеевича» антихристом
(ГИМ, Синодальное собр., грамота, № 1611. Свиток-столбец).
11 Теория «трех отступлений», т.е. постепенного, в несколько этапов, отпа¬
дения во власть Антихриста христианского мира, в основание которой положена
идея Москва — Третий Рим, пользовалась особой популярностью у старооб¬
рядцев (см.: Гурьянова Н.С. Крестьянский антимонархический протест в
старообрядческой эсхатологической литературе... С. 24). Старообрядцы
упрекали никониан за отступничество от этой идеи.
12 См. в сочинении анонимного старообрядческого автора «Слово о по¬
следнем отступлении и о Антихристе»: «По 1666 лет будет отступление от
веры християнской во всех четырех краях всея вселенныя. Тысяща бо лет
от воплощения Христова до пришествия Антихристова. В первых убо по
развязании своем сатана изшед из бездны, абие тогда древний Рим нечести¬
ем порази со всеми западными странами; второе, егда исполнися 1595 лет,
тогда и Литву отступлением пленив. В то же время и Царьград отступлени¬
ем порази. Третие — по исполнении 1666 года и Российское царство оттор-
жено бысть по сих» (РГБ. Ф. 833. Костромское собр. № 18. Л. 85 об.).
13 РГБ. Ф. 17. Собр. Е.В.Барсова. № 256. «Зерцало об Антихристе. Зер¬
цало о перероде третиего североримскаго московъскаго царствия». Руко¬
пись перв. пол. XIX в. (бумага 1825 г.), 384 л. На л. 1-359 об. — сочинение
<0 Петре антихристе>.
14 Там же. Л. 185.
15 В кириллической азбуке буквы имеют числовое значение.
16 В сочинении «Титин» Евфимий (1743/1744-1792), один из наиболее
видных идеологов старообрядчества, основатель страннического (бегун-
ского) согласия, объясняет такую форму следующим образом: Петр I «прия
именоватися по-римъски “император”. Обаче на римъском языке сие импе-
раторъское имя глаголется без “мыслетей” (произносится без звука ‘м\ —
Л.С.), яко же о том в букварях троязычных показует и пишется сице:
“тератор”» (Сочинения инока Евфимия: тексты и комментарии / Сост.,
подг. текстов А.И.Мальцева / Отв. ред. Н.Н.Покровский. Новосибирск,
2003. С. 306, 311). Однако в «Лексиконе треязычном» (М., 1704) Ф.Поли¬
карпова, которым мог бы пользоваться Евфимий, слово «император» от¬
сутствует. Форма «тератор», изредка встречающаяся в текстах XVIII—
XIX вв., пришлась как нельзя кстати старообрядцам, наделившим ее семан¬
тикой апокалиптического числа.
47

17
РГБ. Ф. 17. Собр. Е.В.Барсова. № 256. Л. 270 об.; см. также о Пет¬
ре 1 — антихристе сочинение, вышедшее из среды страннического (бегун-
ского) согласия: «Книжица возобличение о Антихристе» (РГБ. Ф. 98. Собр.
Е.Е.Егорова. № 1953. Л. 1- 322 об.).
18 РГБ. Ф. 98. Собр. Е.Е.Егорова. № 1543. Л. 87.
19 Цит. по: Тихонравов Н.С. Русские драматические произведения 1672—
1725 годов. СПб., 1874. С. 74.
20 Публикацию текста см.: Brogi Bercoff G. Mazepa, lo zar e il diavolo. Un
inedito di Stefan Javorskij //Russica Romana. 2000. Vol. 7. P. 177-188..
21 Никольский К. Анафематствование (отлучение от церкви), совершае¬
мое в первую неделю Великого поста. Историческое исследование о чине
православия. СПб., 1879. С. 253-254.
22 Под названием «Щит веры» известны сборник, составленный в конце
XVII в. книжниками-грекофилами, и книга, приписываемая поморскому
писателю второй половины XVIII в. Тимофею Андрееву. Оба сочинения
содержат разделы, посвященные эсхатологическим проблемам.
23 Священник Владимир Шмалий. Антихрист // Православная энцикло¬
педия. С.563.
24 См.: Сочинения инока Евфимия (тексты и комментарии). С. 306.
25 См.: «Блаженный Ипполит глаголет: яко многа имена в числе сем об¬
ретаются, суть же сия злыи вождь, агнец неправедный, древле завистник,
потрясет велми, титин еже преисподний бес» («О скверном имени анти-
христове». ГИМ. Собр. А.И.Хлудова. № 307. Л. 167); см. также: «Слово о
последнем отступлении и о Антихристе истолковано на Ипполита, папу
Римскаго, и Ефрема Сирина, еже пишут святи отцы о скончании мира и о
Антихристе и о тайном его царствии»: «Титин еже есть преисподний бес»
(РГБ. Ф. 833. Костромское собр. № 18. Сборник слов, повестей, старооб¬
рядческих сочинений и выписей. Л. 88).
26 Священник Владимир Шмалий. Антихрист // Православная энцикло¬
педия. С.562.
27 См.: Наполеон и старообрядцы // Церковь. Старообрядческий цер¬
ковно-общественный журнал. 1912. № 34. С. 809 (статья без подписи).
28 См.: Шильдер И.К. Император Александр Первый. Его жизнь и цар¬
ствование. СПб., 1905. Т. 3. С. 321-323.
29 Э.П.П. Антихрист // Православная энциклопедия. С. 571.
30 См.: Агеева Е.А. Антихрист // Православная энциклопедия. С. 578-579.
31 См.: Наполеон и старообрядцы. С. 810.
32 Письмо неоднократно приводилось в научной литературе, см., на¬
пример: Богданович М.И. История отечественной войны 1812 года по дос¬
товерным источникам: В 3 т. СПб., 1859-1860. T. 1. С. 434-435; Невзоров Н.
Исторический очерк управления военным духовенством в России. СПб.,
1875. С. 94-96; Наполеон I и Апокалипсис. Письмо военного министра
Барклая-де-Толли князю Багратиону // Русская старина. 1883. № 12. С. 651;
Стечкин Б. Одно арифметическое несоответствие в «Войне и мире» // Неиз¬
вестный Толстой в архивах России и США. М., 1994. С. 481-482, а также:
48

С. 494-496; Чимаров С.Ю. Русская Православная Церковь в войне 1812 го¬
да. СПб., 2004. С. 80-81; Мельникова Л.В. Армия и Православная Церковь
российской империи в эпоху наполеоновских войн. М., 2007. С. 307-308.
33 Цит. по: Мельникова Л.В. Армия и Православная Церковь Российской
империи в эпоху наполеоновских войн. С. 307.
34 РГБ. Ф. 17. Собр. Е.В.Барсова. № 223. Л. 39 об.-40.
35 Есть любопытное свидетельство, что П.М.Назаров, командир 4-го
Уральского казачьего полка, участвовавший в русско-турецкой войне в
1810-1812 гг., затем в Отечественной войне 1812 г., пользовался большим
уважением среди уральских казаков (не будучи по рождению уральским
казаком) из-за своей приверженности старой вере. Лишь однажды, в
1824 г., во время визита Александра I в Оренбург он был вынужден сбрить
бороду. Цесаревич Александр Николаевич после встречи с ним в 1837 г.
написал отцу: «...бывший атаман генерал-майор Назаров, старик в гене¬
ральском мундире и в бороде, закоренелый раскольник...» (см.: http://wiki-
linki.ru/Citates/184038).
36 О важности данного вопроса для старообрядцев свидетельствует, на¬
пример, состав рукописного сборника XIX в., в котором сочинение «Ти-
тин» («О случаях последнего времени...») старообрядца филипповского
согласия Ивана Алексеева объединено с текстами указов Петра I, касаю¬
щимися «бородачей» и старообрядцев («раскольников»), см.: Рыков Ю.Д.
Неизвестный старообрядческий писатель XIX в. Петр Юродивый и его эс¬
хатологические сочинения // Старообрядчество в России: (XVII-XX века).
М., 1999. С. 186-187.
37 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч.: В 14 т. М.; Л., 1951. Т. 6. Мертвые ду¬
ши. T. 1. С. 206.
38 РГБ. Ф. 17. Собр. Е.В.Барсова. № 223. Л. 39-39 об.
39 Там же. Л. 45-45 об.
40 Арш Г.Л. Предыстория греческого проекта // Век Екатерины II. Дела
Балканские. М., 2000. С. 211. Новорожденному внуку Екатерины поэты
посвящали стихи, предсказывая ему великое будущее. Известный одопи¬
сец Василий Петров приветствовал рождение Константина словами: «Гроза
и ужас чалмоносцев, великий Константин рожден...» (Там же. С. 212). См.
также: Виноградов В.Н. Самое знаменитое в истории личное письмо //
Век Екатерины II. Дела Балканские. М., 2000. С. 213-215.
41 См.: Виноградов В.Н. Екатерина II и прорыв на Балканы // История
Балкан: Век восемнадцатый / Под ред. В.Н.Виноградова. М., 2004. С. 140.
42 Арш Г.Л. Предыстория греческого проекта // Век Екатерины II. Дела
Балканские. М., 2000. С. 212.
43 П.А.Вяземский зафиксировал бытовавшую в народной среде форму
«Бонапартий», см.: Вяземский П.А. Поли. собр. соч. СПб., 1883. Т. 8. С. 255
(«Старая записная книжка»).
44 См.: Гурьянова Н.С. Крестьянский антимонархический протест в ста¬
рообрядческой эсхатологической литературе. С. 38.
45 РГБ. Ф. 17. Собр. Е.В.Барсова. № 256. Л. 188.
49

46 См., например: РГБ. Ф. 17. Собр. Е.В.Барсова. № 223. Л. 1-46.
47 См. подробно об этом: Стечкин Б. Одно арифметическое несоответ¬
ствие в «Войне и мире» // Неизвестный Толстой в архивах России и США.
М., 1994. С. 478—488.
48 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч.: В 14 т. М.; Л., 1951. Т. 6. Мертвые ду¬
ши. T. 1. С. 206-207.
49 Откровение св. Иоанна Богослова в мировой книжной традиции. Ка¬
талог. М., 1995. С. 30, 48 (№ 25). В переработанном виде фрагменты из
старообрядческого Сказания о Наполеоне-антихристе были использованы в
«Слове Зиновия Мниха ученику своему о прелести антихристовой», опуб¬
ликованном в одном из изданий русской православной Церкви — «Цветни¬
ке духовном», напечатанном в начале 1860-х гг. в типографии Свято-
Успенской Почаевской Лавры.
50

О.Л.Крашенинникова
Наполеон и Александр I
в мемуарах А.ОЛ.Коленкура и А.С.Шишкова
В последние десятилетия существенно возрос интерес иссле¬
дователей и читателей широкого круга к мемуарным и эписто¬
лярным источникам, относящимся к эпохе 1812 года. Переизда¬
ются не только забытые записки деятелей отечественной культу¬
ры, но и иностранные военные мемуары о войне 1812 года —
среди них и те, которые были напечатаны в начале двадцатого
века к столетнему юбилею Отечественной войны, и те, которые
были переведены впервые1. Необыкновенно любопытной пред¬
ставляется сама возможность увидеть события этой войны гла¬
зами французской стороны, понять психологию, логику и побу¬
дительные мотивы, двигавшие завоевателями в этой жестокой и
заранее обреченной на поражение военной кампании. Много¬
численные дневники, воспоминания, письма французов на роди¬
ну составляют богатейшее и малоизученное наследие эпохи рус¬
ского похода Наполеона2. Взгляд на события с «другой стороны»
существенно расширяют наши представления об этом ключевом
моменте русской и мировой истории, его движущих силах, при¬
чинах побед и поражений двух противоборствующих сторон, о
роли тех или иных исторических лиц. Сравнение разных по про¬
исхождению источников помогает глубже осознать особенности
нашего собственного взгляда на историю, утвердившегося в рус¬
ской культуре XIX века, делает наши общие выводы более объ¬
ективными и непредвзятыми.
С этой точки зрения большой интерес и широкое поле для
сравнения представляют мемуары государственного секретаря
Александра I в 1812-1814 гг. адмирала А.С.Шишкова (1753-1841),
впервые опубликованные в 1870 году3 и недавно вновь введенные
в научный оборот4, и записки французского дипломата, обер-штал-
мейстера императорского двора, сподвижника и советника Напо¬
леона в период его русского похода, графа Армана-Огюстена-
Луи де Коленкура (1773-1827) о русской кампании 1812 года,
51

вышедшие во Франции впервые в 1933 году и переведенные на
русский язык в 1943 году5. Оба мемуарных источника представ¬
ляют огромную историческую ценность для исследователей эпо¬
хи войны 1812 года— прежде всего, благодаря своей объектив¬
ности и достаточно точному следованию историческим фактам,
что не исключает у каждого из авторов глубокого и искреннего
патриотического настроя и субъективной пристрастности интере¬
сам своей страны. Оба мемуариста являлись не частными лицами,
но лицами, облеченными властью и весьма серьезными полномо¬
чиями, приближенными к обоим императорам и сыгравшими
важнейшие, ключевые роли в истории войны 1812 года и позднее.
А.С.Шишков, без сомнения, оказал огромное влияние на царя в
тяжелейший для того момент крушения его иллюзий в отноше¬
нии союза с Францией и стал правой рукой Александра и его мо¬
ральной опорой в критический для России момент истории, когда
решалась судьба страны. Коленкур, которого французский исто¬
рик А.Вандаль характеризует как «человека выдающегося ума, с
прямой и великодушной душой», также питал к своему императо¬
ру, Наполеону, «рыцарскую привязанность и доблестно служил
ему при выполнении многих его поручений»6.
В судьбах А.С.Шишкова и А.-О.Коленкура, — двух совре¬
менников, знавших друг друга, встречавшихся в петербургских
гостиных и считавшихся заклятыми врагами, — есть много мо¬
ментов, их сближающих. Оба начинали свою карьеру с низших
военных чинов: Шишков прошел путь от простого мичмана до
адмирала, а затем государственного секретаря при Александре I,
Коленкур в 1792 году вступил волонтером в национальную па¬
рижскую гвардию и к 1802 году дослужился до адъютанта Бона¬
парта, затем бригадного генерала, а вскоре и до обер-штал-
мейстера императорского двора. Ему было поручено заведова¬
ние императорской конюшней и службой связи. Наивысшего
взлета в их служебной карьере оба мемуариста достигли в пери¬
од правления императора Александра 1. Именно в 1801 году Ко¬
ленкур впервые появляется в Петербурге с поручением от Та-
лейрана, министра иностранных дел Франции, от имени импера¬
тора Наполеона поздравить Александра I со вступлением на
престол. С этого момента судьба Коленкура оказывается тесно
связанной с историей России и взаимоотношениями двух импе¬
раторов. 3 ноября 1807 года Коленкур был назначен чрезвычай¬
ным послом Франции в России и оставался при русском дворе до
1811 года. Задачей Коленкура было следить за выполнением
Россией тильзитских договоренностей и соблюдением ею конти¬
52

нентальной блокады. Он регулярно в своих депешах отчитывал¬
ся перед Наполеоном о содержании своих бесед с императором
Александром и настроениях высшего света.
Коленкур был с почетом принят при русском дворе, в его
распоряжение был предоставлен дворец Волконских — самый
красивый дом в столице после императорских дворцов. В теат¬
рах и на приемах Коленкуру отводили место в одном ряду с ве¬
ликими князьями, а на дипломатических приемах он, вопреки
установившейся традиции, шел впереди австрийского посланни¬
ка7. Коленкур сразу же завоевал особое благоволение Александ¬
ра I и стал завсегдатаем его интимных обедов для узкого круга
лиц. Негласной целью Коленкура было завоевать полное доверие
Александра к Наполеону, убедить его в дружественной по отно¬
шению к России политике французского императора, в нерушимо¬
сти их мира и нейтрализовать неблагоприятное влияние оппозиции
на царя, которая не верила в союз с Францией и не одобряла поли¬
тику Александра. Как отмечает французский историк А.Вандаль,
Коленкур был самого высокого мнения об императоре Александре:
«Его поразили благородные,
великодушные, даже поэтиче¬
ские стороны характера царя,
благодаря которым тот возвы¬
сился в его глазах, и он вос¬
торженно и прочно привязался
к нему»8. Александр также
был очарован Коленкуром, он
считал его честным человеком,
не способным лицемерить
(отзыв передан Коленкуром со
слов Нарбонна — с. 100).
Александр I (памятная медаль, 1808)
Позднее (в 1814 году) русский император в частной беседе с по¬
хвалой отозвался о Коленкуре, заметив, что «в его душе есть что-то
рыцарское». В 1808 году французский дипломат сопровождал им¬
ператора Александра в Эрфурт. В 1810 году, когда наметился раз¬
лад между Александром и Наполеоном, Коленкур делал все, что
мог, чтобы предотвратить разрыв отношений между Францией и
Россией. Он участвовал в подписании конвенции по разделу
53

Польши. Постоянно выслушивая колкие обвинения Наполеона в
свой адрес в том, что император Александр обворожил фран¬
цузского посла и под его влиянием он «сделался русским», Ко-
ленкур старался внушить Наполеону, что Александр последова¬
тельно соблюдал все договоренности в отношении экономиче¬
ской блокады Англии, что он не питал враждебных намерений
против него и не помышлял о военном походе против Франции, в
чем был убежден французский император. Коленкур осуждал тех
генералов из окружения Наполеона, которые в угоду императору
говорили намеренную ложь, провоцировали обострение отноше¬
ний двух стран и подстрекали Наполеона к войне с Россией. Он не
желал, по его собственному признанию, «быть проводником той
политики, которую осуждал», и поэтому в мае 1811 года он выхо¬
дит в отставку, отзывается из Петербурга и переводится в дейст¬
вующую армию в Испанию. Наиболее остро разногласия Колен-
кура с Наполеоном проявились в начале вторжения французских
войск в Россию, в момент приезда русского парламентера Бала¬
шова во французскую ставку с предложением мира, когда в ответ
на очередные упреки Наполеона в пристрастиях Коленкура к рус¬
ским, тот резко ответил императору, что гордится тем, «что он про¬
тив этой войны и сделал все, чтобы предотвратить ее» (с. 118).
Шишков, служивший еще при дворе Екатерины II и Павла I, в
первые годы правления Александра поначалу впадает в неми¬
лость, примыкает к оппозиционной консервативной партии и
удаляется от двора, посвятив себя всецело литературным заняти¬
ям. Однако в марте 1812 года, незадолго до начала военных дей¬
ствий, наступает резкий перелом в его судьбе, и он назначается
государственным секретарем Александра I вместо отправленно¬
го в отставку Сперанского. С этого момента Шишков неотлучно
находится при императоре, следуя всюду за главной квартирой
русской армии, составляя царские манифесты, указы и рескрип¬
ты и вырабатывая идеологическую концепцию русской освобо¬
дительной войны с французами. В то же время в обязанности
Шишкова входило выполнение совещательных функций при им¬
ператоре: составление мнений, записок по поводу текущих по¬
литических и военных событий. Коленкур также с начала рус¬
ской кампании был включен в состав Великой армии и неотлуч¬
но находился при Наполеоне, обеспечивая его беспрепятст¬
венное передвижение по России и налаживая бесперебойную
курьерскую связь с Парижем. Он становится ближайшим другом
и спутником Наполеона в русском походе, главным собеседни¬
54

ком и советчиком Наполеона в вопросах, требовавших знания
российской действительности. Каждую свободную минуту Ко-
ленкур посвящал записям по горячим следам своих бесед и спо¬
ров с Наполеоном; он понимал, что каждое слово, сказанное им¬
ператором, — это достояние истории. Впоследствии именно Ко-
ленкуру было поручено сопровождать Наполеона в Париж в
декабре 1812 года во время бесславного оставления Бонапартом
остатков своей разбитой армии и бегства в санях инкогнито под
именем секретаря графа Виченцского по заснеженным просто¬
рам Польши и Пруссии. Считают также, что именно Коленкуру
впоследствии принадлежала заслуга ходатайства перед Алексан¬
дром I о предоставлении Наполеону острова Эльба.
Итак, и для Шишкова, и для Коленкура военная кампания
1812 года, когда они оба стали близкими доверенными лицами
своих императоров, явилась вершиной их служебной карьеры,
ключевым моментом их биографии. На их глазах в то время
вершилась мировая история. Оба они оставили свои мемуары,
посвященные этому важнейшему событию в истории России и
Франции, и главными действующими лицами этих мемуаров
стали Александр 1 и Наполеон, схватка двух императоров, их
армий и народов.
Коленкур работал над своими мемуарами с 1824 года и до са¬
мой смерти в 1827 году. В конце жизни он полностью отошел от
участия в политической жизни и жил в Париже как частное лицо.
Возможно, побудительным мотивом, заставившим его взяться за
перо, была знаменитая полемика участников похода Наполеона в
Россию графа Ф.-П.Сегюра и бывшего ординарца Наполеона в
1812 году барона Г.Гурго. В 1824 году Сегюр опубликовал свои
воспоминания о походе в Россию «История Наполеона и Вели¬
кой Армии в 1812 году», которые имели огромный успех: за три
года было выпущено около 10 изданий книги. В 1825 году Гаспар
Гурго, в свое время последовавший за императором в изгнание на
остров Св. Елены, возмущенный критическим изображением На¬
полеона в воспоминаниях Сегюра, издал в качестве опроверже¬
ния свою книгу «Наполеон и Великая армия в России, или Кри¬
тический разбор материала господина графа Ф.-П. де Сегюра».
Обмен письмами между оппонентами привел их в конце концов к
Дуэли и ранению Сегюра9. Эти события, по-видимому, побудили
и Коленкура взяться за перо и изложить свою версию истории
русской кампании Наполеона — в том виде, в каком она была за¬
печатлена в его дневниковых записях того периода.
55

Некая французская писательница мадам Eillaux, писавшая под
псевдонимом Шарлотты де Сор, оставила свои воспоминания о
встречах с Коленкуром на курорте Пломбьер за год до его смер¬
ти10. Тяжело больной граф (Коленкур был болен раком желудка)
диктовал свои мемуары секретарю, постоянно что-то добавляя
или изменяя в них. Писательнице удалось узнать общее содер¬
жание записок, и она опубликовала эти воспоминания Коленкура
после смерти графа в своем собственном пересказе в 1837 году.
Записки Шарлотты де Сор, наполненные ее собственными вы¬
мыслами и фантазиями, признаны всеми крайне недостоверным
историческим источником.
Однако оригинальный текст мемуаров Коленкура не был на¬
печатан ни при его жизни, ни при жизни его сына. Рукопись
тщательно охранялась его потомками от чужих глаз. Многие пи¬
сатели и историки пытались получить доступ к текстам воспо¬
минаний Коленкура, но почти всем было отказано, за исключе¬
нием историков А.Тьера и А.Вандаля. Причиной, не позволяв¬
шей Коленкуру и его потомкам печатать воспоминания, было
позорное обвинение графа в ответственности за убийство графа
Энгиенского, в которое он был замешан по вине Наполеона. Это
несправедливое обвинение отравляло жизнь как самого графа,
так и его сына, который считал, что пока оно не будет снято с
отца и имя его очищено от позора, он не имел морального права
публиковать эти мемуары. Реабилитация Коленкура произошла в
1913 году, и это послужило для его внука сигналом того, что
можно, наконец, нарушить молчание. Записки Армана де Колен¬
кура в трех томах были впервые изданы лишь в 1933 году его
правнуком, третьим графом Виченцы11.
А.С.Шишков приступил к работе над своими мемуарами в
1818 году после увольнения его с поста государственного секре¬
таря. Он составил вначале краткую редакцию своих записок, в
которую вошли два рассказа: «Важнейший случай моей жизни»
(об истории его назначения государственным секретарем) и
«Краткие Записки второго путешествия моего, в звании государ¬
ственного секретаря». В 1828-1830 гг. Шишковым была написа¬
на полная редакция «Записок», которая не предназначалась для
печати и по цензурным условиям не могла быть напечатана ни
при жизни Александра I, ни при жизни Николая I. Хотя руко¬
писные копии записок Шишкова были известны многим истори¬
кам — так, в 60-е годы ими пользовался М.И.Богданович при со¬
ставлении «Истории царствования Александра I», — полностью
56

они были опубликованы только в 1870 году в Берлине сотрудни¬
ком «Русского архива» H.С.Киселевым и славянофилом Ю.Ф.Са¬
мариным12. В начале 1830-х годов на основе полного рукописно¬
го текста воспоминаний Шишкова самим автором была состав¬
лена их краткая редакция, предназначавшаяся для печати. В
краткой редакции были исключены многие отрывки, в которых
содержалась критика Александра I и действий его штаба в 1812,
сглажены многие политически острые места полной редакции
«Записок», добавлены тексты манифестов и указов Александра 1,
написанных Шишковым13.
Оба мемуариста — Шишков и Коленкур — знали друг друга
и не питали друг к другу ни малейшей приязни. В записках
Шишкова несколько раз упоминается имя Коленкура в самом
негативном контексте. Так, он с горечью пишет о эпохе 1807 го¬
да, когда посол Наполеона, «прибывший в Петербург, был пер¬
вейшею в нем особою, едва не считавшею себя наравне с Алек¬
сандром Первым. Я не мог без сокрушения сердца видеть сию
возносчивость его и радовался только тому, что, не будучи в
кругу двора приметен, мог избегать от неприятного для меня с
ним знакомства. Граф Александр Сергеевич Строганов уклонял¬
ся от приглашения его в дом свой, но должен был сделать это
поневоле» (с. 95-96)14. Для Шишкова популярность и влияние
Коленкура при русском дворе в 1807 году была символом поли¬
тического порабощения русского императора и — шире — всего
русского общества всесильному Наполеону в эпоху, последо¬
вавшую после постыдного Тильзитского мира. В другом месте
имя Коленкура упоминается у Шишкова в связи с историей его
«Рассуждения о любви к Отечеству». Мемуарист свидетельству¬
ет, что он опасался читать свое «Рассуждение» публично и воз¬
буждать тем самым без воли правительства «народную гор¬
дость», зная о влиянии французского двора на русское общество
и о «чванстве посланника его Колинкура», который имел дер¬
зость отказывать русской императрице в танце и кричал на по¬
лицейского офицера, как на самого последнего из своих подчи¬
ненных, за задержку своей кареты (с. 117-118, прим, автора). О
Коленкуре Шишков упоминает и позже, в том месте, где пишет о
заграничном походе русской армии в период битвы при Лейпци¬
ге. Там он признается в своем страхе попасть в плен к францу¬
зам, объясняя его неприязнью к себе со стороны Коленкура:
«Признаюсь, я пуще смерти боялся попасть в плен. Мне вообра¬
жалось, что Наполеон, по званию моему, наверное знает, кто при
57

государе пишет манифесты, которые без сомнения не могли ему
нравиться; притом же любимец его, Колинкур, в бытность свою
послом в Петербурге, весьма не благоволил ко мне, наслышась,
может быть, о моем образе мыслей, далеко не согласном с их де¬
лами и поступками. Мысль сия устрашала меня попасть в руки
человека, который всех приверженных к отечеству своему почи¬
тает уголовными против него преступниками» (с. 198-199).
В ставке Наполеона, действительно, были хорошо знакомы с
манифестами Александра — в условиях полнейшей информаци¬
онной блокады они были для французов важным источником но¬
востей. Коленкуру были известны указ о рекрутском наборе, два
указа Александра с обращением к русскому народу и к городу
Москве (с. 123). По-видимому, именно из них французы узнали
об отъезде Александра из действующей армии в Москву, о его
обращении к дворянству и купечеству, о созыве народного опол¬
чения. Коленкур проницательно писал о том, что «эти манифе¬
сты не оставляли сомнений в том, что он [Александр. — О.К.]
хочет превратить войну в национальную» (с. 123). Он понимал,
что русскому ополчению собирались придать национальный и
религиозный характер и что «против французов проповедовали
священный поход» (с. 165). Наполеон не раз презрительно отзы¬
вался об этих манифестах, говоря, что «русские воззвания в про¬
роческом стиле, распространявшиеся от времени до времени, —
просто глупость» (с. 417-418). Действительно, в этих докумен¬
тах, составленных Шишковым, уверенно предрекалось скорое
поражение французского нашествия.
Мемуары Коленкура, написанные в годы всеобщего увлече¬
ния фигурой Бонапарта во Франции, выгодно отличаются от
других аналогичных повествований, посвященных походу Напо¬
леона в Россию. Наиболее интересным памятником в этом жанре
следует считать «Историю Наполеона и Великой армии в 1812
году» Ф.-П.Сегюра. В этом произведении, написанном в тради¬
циях исторической романистики, автор пытается разгадать за¬
гадку великой личности Наполеона, нарисовать его психологи¬
ческий портрет и объяснить причины его неудач в России. Он
сочиняет беллетризованную версию исторических событий: жи¬
во и увлекательно описывает ход сражений, создает вымышлен¬
ные, исполненные патетики монологи и вкладывает их в уста
своих героев. Автор также широко привлекает материалы, запи¬
санные со слов других участников событий. Он пользуется и
58

русскими источниками: пересказывает царские манифесты, ци¬
тирует воспоминания Ростопчина. Хотя фигура Наполеона стоит
в центре повествования Сегюра, субъективное мнение самого
автора, желание дать свое объяснение действиям героя, превали¬
рует над стремлением нарисовать точную, объективную картину
событий. Наиболее характерным высказыванием Сегюра следует
признать его излюбленный тезис о том, что «судьба России зави¬
села от физических сил и здоровья Наполеона, которое изменило
ему у самой Москвы».
В сравнении с другими мемуаристами своего времени наибо¬
лее выигрышной стороной записок Коленкура является их уста¬
новка на документализм. С самого начала в основу повествова¬
ния автором были положены подробные записи его бесед с На¬
полеоном (хотя нельзя отрицать и того, что эти записи могли
быть отредактированы в более позднее время). Главная цель Ко¬
ленкура — наиболее точно передать подлинную, неискаженную
речь императора, его мысли, настроения, цели, причины его дей¬
ствий, услышанных из его собственных уст. Автор пишет о том,
свидетелем чего был он сам, не опираясь на чужие источники и
описания, что повышает степень достоверности его записок. Так,
например, в его мемуарах почти нет подробных описаний сра¬
жений — потому, вероятно, что во время битв автор обычно на¬
ходился при Наполеоне. Личность повествователя прячется в те¬
ни своего героя, подробности его собственных жизненных об¬
стоятельств лишь бегло упомянуты. Его роль в записках — это
роль собеседника, выслушивающего и ведущего диалог со своим
великим оппонентом. Коленкур избегает прямых, категоричных
оценок личности Наполеона, он дает своему герою полную сво¬
боду высказывания, и тот постепенно сам раскрывается у него в
своих монологах и репликах, демонстрируя всю сложность и не¬
однозначность своего внутреннего «я». Благодаря этому писа¬
тель достигает эффекта более полного и глубокого психологиче¬
ского постижения личности своего героя. Наполеон предстает у
него не просто как гениальный полководец, но прежде всего по¬
литик глобального масштаба, который постоянно размышляет о
судьбах Европы и, как гроссмейстер, обдумывает каждый свой
Дальнейший ход на шахматной доске мировой политики.
Мемуары Коленкура начинаются с эпохи после Тильзитского
Мира (конец июня — начало июля 1807 года), когда он, вопреки
своему желанию выйти в отставку, назначается Наполеоном по¬
слом в Петербург. Наполеон ищет подходящего кандидата на эту
59

должность, который пользовался бы уважением и доверием им¬
ператора Александра, понравился бы двору и убедил бы всех в
прочности и нерушимости союза между Францией и Россией.
Наполеону нужен был мир в Европе на то время, пока шли воен¬
ные действия в Испании. Посылая Коленкура в Россию, Наполе¬
он подчеркнул важность этого назначения, говоря, что «там
вершатся дела всего мира. Ключ к всеобщему миру находится в
Петербурге» (с. 7).
Коленкур действительно был «другом мира», далеким от ин¬
триг и искренне убежденным в необходимости и возможности
сохранения мира между обеими странами. Эту убежденность он
не раз высказывал в беседах с французским императором и в бо¬
лее поздний период (1810-1811 гг.), когда ситуация в Европе
кардинально изменилась. Наполеон присоединял к своей импе¬
рии все новые и новые земли, занимал своими войсками Прус¬
сию и Польшу, все дальше продвигаясь на восток и угрожая уже
границам России — и все это под лицемерные уверения о его
стремлении ко всеобщему миру. Никогда еще не говорилось
столько слов о мире, как в то время, когда полным ходом шла
подготовка к войне. О своем нежелании воевать с Россией Напо¬
леон говорил генералу-адъютанту графу Шувалову 13 мая
1811 года на встрече в Сен-Клу: «Я не хочу воевать с Россией.
Это было бы преступлением, потому что не имело бы цели, а я,
слава богу, не потерял еще голову...»15. По свидетельству Ко¬
ленкура, император все время повторял ему, «что он не хочет
войны... Император хотел, чтобы я убедил князя Куракина [рус¬
ского посла в Париже. — О.К.], что происходит ошибка, что от¬
ношения с обеих сторон обострились неизвестно почему, что
император не думает воевать с Россией и хочет лишь сохранить
континентальную систему, направленную против Англии...»
(с. 69). В то же самое время, когда на разные лады разным лицам
повторялись слова о мире, шла тщательная и планомерная под¬
готовка к войне. В секретной доверительной беседе с министром
военного снабжения, приводимой в мемуарах Коленкура, Напо¬
леон раскрыл свой истинный замысел в отношении России: «не¬
обходимо нанести удар Англии в лице единственной решающей
державы, еще остающейся на континенте и могущей причинить
ему беспокойство, присоединившись к Англии. Он говорил, что
будет полезно отстранить русских от европейских дел и создать
в центре государство, которое было бы барьером против нашест¬
вий северной державы... нужно нанести этот последний удар,
60

чтобы завоевать всеобщий мир и годы отдыха и благоденст¬
вия...» (с. 72). Россия со времен Екатерины приобрела настолько
значительный вес в Европе, что без нее невозможно было ре¬
шить ни один серьезный вопрос европейской политики. Она
представляла последнее препятствие на пути Наполеона к миро¬
вому господству.
Каковы же были истинные причины и цели русской кампании
Наполеона? В одной из важных бесед между Коленкуром и им¬
ператором, происходившей весной 1812 года, граф прямо указы¬
вает на основную субъективную причину готовящейся войны,
коренившуюся, по его мнению, в самой человеческой природе
императора, — его страсть к войне, стремление господствовать
над миром, что означало быть не просто «первым среди рав¬
ных», но диктовать свою волю другим государствам-вассалам,
добиваться выгодных для Франции целей в ущерб националь¬
ным интересам других стран (с. 82-83). По свидетельству ме¬
муариста, Наполеон вполне благодушно отреагировал на это вы¬
сказывание Коленкура и не опроверг его, всем своим видом по¬
казывая, что тот верно угадал его мысли. Свои истинные
намерения относительно России сам Наполеон откровенно вы¬
сказал позднее, уже после перехода Немана французской арми¬
ей, в связи с миссией Балашова, которому императором Алек¬
сандром I было поручено запросить о причинах внезапного
вторжения Наполеона в пределы России без объявления войны и
без всякого к ней повода. Мемуарист записывает слова Наполео¬
на, сказанные им в присутствии нескольких высокопоставлен¬
ных генералов: «Я пришел, чтобы раз навсегда покончить с ко¬
лоссом северных варваров. Шпага вынута из ножен. Надо отбро¬
сить их в льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в
дела цивилизованной Европы... Прошло то время, когда Екате¬
рина делила Польшу, заставляла дрожать слабохарактерного
Людовика XV в Версале и в то же время устраивала так, что ее
превозносили все парижские болтуны. После Эрфурта Алек¬
сандр слишком возгордился. Приобретение Финляндии вскру¬
жило ему голову. Если ему нужны победы, пусть он бьет персов,
Но пусть он не вмешивается в дела Европы. Цивилизация отвер¬
гает этих обитателей севера. Европа должна устраиваться без
Них» (с. 115-116). Надо было устрашить русских варваров, пока¬
зать им, кто является хозяином мира, доказать им, что у них нет
Ничего общего с цивилизованной Европой. И для этого Наполе¬
ону нужна была небольшая молниеносная война с полным раз¬
61

громом русской армии в первом же генеральном сражении и
скорым подписанием капитулянтского мира. «Не пройдет и ме¬
сяца, — говорил Наполеон в начале войны, — как мы будем в
Москве; через шесть недель мы будем иметь мир» (с. 156). После
разгрома России Наполеону уже не страшен был бы его главный
враг — Англия.
По свидетельству мемуариста, Наполеон не раз повторял, что
война с Россией «является чисто политической». Он сравнивал
ее с поединком двух дуэлянтов16, которые, померявшись силами
и исполнив для приличий светский кодекс чести, легко прими¬
ряются и забывают прежние обиды. Именно к такому типу войны
относилось большинство войн, которые вел Наполеон в Европе
(кроме Испании). Не встречая особого сопротивления, Наполеон
легко покорял итальянские, австрийские, прусские и прочие го¬
рода*, встречая везде восторженный прием жителей и полное
обеспечение армии и солдат всем необходимым довольствием.
Совсем иной прием ожидал Наполеона в России. Коленкур
свидетельствует, что население русских городов исчезало с при¬
ближением французской армии, бежали жители и городов, и де¬
ревень, вместе с ними исчезали лошади, скот и продовольствен¬
ные припасы. Все, что нельзя было забрать с собой, планомерно
поджигалось и истреблялось. «Мы находились как бы среди пус¬
тыни»,— пишет Коленкур (с. 138). Пленных или шпионов раз¬
добыть не удавалось, невозможно было достать даже проводни¬
ков из числа местных жителей, так что французская армия оказа¬
лась в полной изоляции от мира. «Мы находились среди русских
поселений, и тем не менее, если мне позволено будет воспользо¬
ваться этим сравнением, мы были подобны кораблю без компаса,
затерявшемуся среди безбрежного океана...» (с. 129). Чисто
«политической войне» — иллюзии, созданной воображением
французского императора, — русские противопоставили «новый
тип войны» или «новую русскую тактику», как ее, смеясь, назы¬
вал Наполеон, сводившуюся к разрушению всего, что приходи¬
лось оставлять врагу, вплоть до жилищ (с. 156). Пожары в остав¬
ленных русских городах и селениях начались задолго до Моск¬
вы, и они наглядно демонстрировали, на какие жертвы готово
было идти население в борьбе с врагом. Наполеон, по свидетель¬
ству своего мемуариста, «часто в беседе с нами шутил над этими
К началу похода в Россию Наполеон покорил крупнейшие столицы
мира: Рим, Венецию, Неаполь, Каир, Брюссель, Амстердам, Мадрид, Лис
сабон, Мюнхен, Вену и Берлин.
62

людьми, которые, по его выражению, сжигали свои дома, чтобы
не дать нам переночевать там одну ночь» (с. 172). У всех здра¬
вомыслящих людей во французском штабе с самого начала кам¬
пании возникли опасения, что война с подобным противником
может затянуться на долгие месяцы и иметь для Великой армии
самые тяжелые последствия, но Наполеон не делал никаких вы¬
водов из увиденного и по-прежнему тешил себя иллюзиями о
скором окончании войны.
Записки Коленкура создают красноречивый психологический
портрет Наполеона периода русской кампании и помогают с точки
зрения французского участника войны ответить на вопрос, что же
стало истинной причиной беспрецедентной гибели Великой армии.
Постоянное отступление русской армии, которая не могла по объ¬
ективным причинам до самой Москвы дать французам генеральное
сражение, разжигало в легко увлекающемся Наполеоне азарт пре¬
следования. Более всего он желал дать сражение русским, но это
ему никак не удавалось! Изнуряя свою армию непрерывной пого¬
ней за ускользающей армией противника, теряя в длительных пе¬
реходах кавалерию и оставляя на дороге больных солдат, Напо¬
леон уже в первые недели войны шел на неслыханные жертвы,
чтобы достичь своей цели. «Эта кампания, которая без реального
результата велась на почтовых от Немана до Вильно и от Вильно
до Витебска, уже стоила армии больше чем два проигранных
сражения и лишала ее самых необходимых ресурсов и продо¬
вольственных запасов» (с. 135), — откровенно писал Коленкур о
начальном этапе войны. Численность многих французских пол¬
ков уже в Витебске сократилась почти вдвое. Армия стала залож¬
ницей этой азартной страсти и воинственных планов императора,
которые все более вовлекали ее в гибельную ловушку.
Коленкур пишет, что генералы из штаба командования армии
старались открыть глаза императору на положение дел в армии:
«По всякому поводу мы пытались разъяснить его величеству
Действительное положение и умерить ту стремительность, кото¬
рая направляла нас на путь полнейшей авантюры... Еще никогда
истина не звучала столькими голосами перед каким-либо госу¬
дарем, но увы, все было безрезультатно» (с. 143-144). Перспек¬
тива похода на Москву не улыбалась никому во французской
армии, так как сулила лишь отдаление от Франции и лишения
всякого рода. Генералы лучше императора понимали, что «рус¬
ине хотят завлечь его вглубь страны, отдалить его от опорных
пУнктов, запереть его в своих льдах...» (с. 152). Но все убежде-
63

ния Наполеона в ошибочности его тактики были напрасны. «Не¬
смотря на некоторые здравые идеи, являвшиеся результатом его
размышлений или тех соображений, которые ему высказывали в
удобные моменты, он по-прежнему находился в опьянении»
(с. 141). Железная воля полководца, основанная на его непомер¬
ном честолюбии, ослепление собственными грандиозными пла¬
нами, а также вера в собственные силы, которые возогревались в
нем от любой, самой маленькой победы, неумолимо двигали ар¬
мию вперед, к ее гибели. Еще позавчера, перед взятием Смолен¬
ска, Наполеон принимал здравое решение остаться в нем для ук¬
репления своих позиций и для отдыха армии. Через 48 часов он
отменял свое собственное решение и находил столько же новых
доводов в пользу движения вперед: «Мы все еще гнались за сла¬
вой или, вернее, за роком, который упорно мешал императору
следовать своим собственным здравым намерениям и мудрым
планам»,— пишет Коленкур (с. 163). Злым роком для француз¬
ской армии становится азартная страсть к войне, опьяняющая
Наполеона, лишающая его здравого смысла и способности трез¬
во оценить ситуацию. В погоне за русской армией и стремлении
во что бы то ни было дать ей разгромное генеральное сражение
Наполеон, вопреки собственным первоначальным планам, дает
завлечь себя далеко вглубь страны.
Но и долгожданное сражение под Бородиным не дает ему
привычного ощущения победы. Русская армия несет огромные
потери, но не разгромлена и отступает, не оставляя противнику,
что особенно досадно Наполеону, ни трофеев, ни пленных. Сто¬
лица России сдана, но никто из ее жителей не торопится чество¬
вать победителя. Взятие Москвы становится не триумфом, но
новой ловушкой для честолюбивого завоевателя.
Период пребывания наполеоновских войск в Москве — это
начало нового этапа, подготовившего гибель Великой армии. В
записках Коленкура точно воссоздается психологическое со¬
стояние императора в момент вступления его в Москву. Вообра¬
жение императора готовит для него удобные и соблазнительные
мифы. Он ожидает депутацию от бояр с ключами от города и с
хлебом-солью, обещает солдатам в Москве теплые и удобные
квартиры, изобилие всяческих припасов и фуража. Вот-вот явит¬
ся испуганный император Александр с предложениями о мире.
А далее — триумфальное возвращение во Францию. Времени
для этого хватит: осень в России стоит такая же теплая, как во
64

франции, и ничто не предвещает суровой зимы (Коленкур обма¬
нул императора баснями о русских морозах!).
Наполеон не способен трезво оценить своеобразие ситуации,
складывающейся в России. «Привыкнув диктовать мир тотчас же
по прибытии во дворец государя, столицу которого он завоевал,
император был удивлен молчанием, которое хранил на сей раз
его противник. Чем больше это молчание показывало ему, что
нынешний противник и его нация полны воодушевления и отча¬
янной решимости, тем более он убеждал себя, что мир можно за¬
ключить только в Москве», — пишет Коленкур (с. 228). Массо¬
вое бегство жителей из столицы и пожар Москвы заставили На¬
полеона призадуматься, насколько народ и правительство,
решившиеся на такие крайние меры, будут склонны к заключе¬
нию мира. Тем не менее, на тот момент меньше всего ему хочет¬
ся расставаться со своими иллюзиями, и он «убаюкивает себя
ожиданием ответа от императора Александра или <...> ожида¬
нием переговоров с Кутузовым о перемирии»: «Он по-прежнему
хотел верить в свою звезду, верить в то, что Россия, истомленная
войной, ухватится за всякую возможность положить конец борь¬
бе. Он думал, что вся трудность только в том, чтобы найти спо¬
соб завязать переговоры с соблюдением всех приличий; по его
мнению, Россия приписывала ему большие претензии; но взятая
им на себя инициатива, доказывая императору Александру, что
сговориться об условиях будет легко, несомненно приведет к
предложениям мира» (с. 224). Этот «трезвый и расчетливый по¬
литик», по оценке Коленкура, настолько убедил себя в слабости
и ослеплении своего противника, настолько поверил в реаль¬
ность столь желаемого им перемирия, что «словно зачарован¬
ный, оставался в Кремле», теряя драгоценное время и все более
подвергая свою армию смертельной опасности. «В жертву этой
надежде, — пишет Коленкур, — он принес драгоценнейший мо¬
мент, и мы все еще оставались в Москве, а между тем в этот мо¬
мент можно было бы спасти армию, так как если бы она высту¬
пила тогда, она успела бы прийти в Вильно еще до наступления
зимних холодов» (с. 253).
Этот самообман, иллюзии, которыми постоянно тешился в
своем воображении император, подмена реального желаемым,
неумение видеть истинное положение дел составляли вообще
одну из наиболее характерных черт психологии этого историче¬
ского деятеля и явились теми субъективными факторами, кото¬
рые и сыграли роковую роль в исходе русской кампании и по¬
65

ставили крест на всей дальнейшей политической карьере Напо¬
леона. На протяжении всего повествования об истории страшной
и трагической гибели Великой армии автор этих записок Колен-
кур демонстрирует, как в сознании императора одна надежда
или иллюзия сменялась другой: он хватался за них, как за соло¬
минки, стараясь не замечать ужасной действительности: огром¬
ных потерь армии, падежа скота, массовой гибели своих солдат
от холода, голода, доводившего их до людоедства. К этим бедст¬
виям привели армию преступная беспечность и безответствен¬
ность самого императора, в том числе, его нежелание верить Ко-
ленкуру и другим генералам, предупреждавшим его о морозных
зимах в России. Так, мемуарист пишет: «Трудности, связанные с
зимою, с абсолютным отсутствием всего необходимого для за¬
щиты людей от морозов и т.п., не принималась им в расчет.
— Вы не знаете французов, — говорит он мне, — у них будет
все, что нужно; одна вещь будет заменять другую» (с. 263).
Император постоянно лжет самому себе и своим подчинен¬
ным, первый верит собственным вымыслам, заставляя всех ок¬
ружающих поверить в свою ложь. Так, он ведет свою армию на¬
зад по разграбленной смоленской дороге, обнадеживает сам себя
и своих солдат надеждой, что в Смоленске они найдут отдых,
тепло, зимние квартиры и богатые припасы, как будто забывая,
что Смоленск давно уже превращен его защитниками и самими
французскими солдатами в выжженную безлюдную пустыню. То
же самое повторяется в Витебске. Наполеон тщетно надеется на
свежие подкрепления из Литвы и Польши, уверяя всех, что обе¬
щанные ему новонабранные кавалерийские полки переломят си¬
туацию и спасут армию от поражения, но никаких подкреплений
ниоткуда не поступает. Литва была опустошена и разорена не
менее Смоленска и Витебска, и бедствия французов в Вильно
еще больше возросли. Наконец, Наполеон убеждает себя, что
ему необходимо срочно возвратиться во Францию: он должен
появиться в Париже, чтобы успокоить своим присутствием
Францию и общественное мнение Европы, развеять миф о своем
поражении, то есть придумать новую удобную для себя ложь.
Ему также хочется верить в то, что в его отсутствие остатки его
армии займут прочные позиции в Вильно, отдохнут, реоргани¬
зуются и будут вновь представлять боеспособное целое. Факти¬
чески же он перекладывает ответственность за дальнейшую
судьбу армии на плечи своих подчиненных (вице-короля Италии
Евгения Богарне и Неаполитанского короля Мюрата). Позднее,
66

прибыв инкогнито в Париж, он был искренне потрясен, узнав,
что его бегство из армии стало сигналом к ее окончательному
распаду и дезорганизации, что Вильно был сдан русским почти
без боя и что Мюрат, дав приказ армии перейти через Вислу и
занять Познань, поспешно покинул армию и переодетый отпра¬
вился в Италию, надеясь сохранить за собой Неаполитанское ко¬
ролевство. Наполеона оставляли его ближайшие соратники, пре¬
давали бывшие союзники — прусские и австрийские генералы.
Записки Коленкура, искренне считавшего Наполеона вели¬
ким, гениальным государственным деятелем, принесшим Фран¬
ции расцвет и невиданную славу, становятся в силу объективно¬
сти повествования мемуариста глубоко разоблачительным доку¬
ментом, обнажающим чудовищный антигуманизм своего героя.
Этот антигуманизм Бонапарта выражался не только в том, что
он, пришедший как завоеватель в чужую страну, грабил, убивал,
расстреливал ее защитников и мирных жителей, осквернял ее
святыни, взрывал московский Кремль, поджигал города и дерев¬
ни. (Кстати, в отличие от других французских мемуаристов, на¬
зывавших русское население варварским, Коленкур допускал,
что упреки в варварстве с полным основанием заслужила прежде
всего французская сторона, когда писал, что беспорядки и гра¬
бежи — неизбежные последствия быстрого продвижения армии,
пожары, приписанные французским солдатам, — «все сочета¬
лось воедино для того, чтобы изобразить нас в глазах этого суе¬
верного народа в виде варваров, которые, как говорили русские,
пришли низвергнуть их алтари, похитить их достояние и увести
в рабство их жен и детей. И от нас бежали, как от диких зверей»
(с. 279). Здесь Коленкур сознательно или бессознательно упот¬
ребляет фразеологию, почерпнутую из манифестов Шишкова, и
он допускает обоснованность подобных упреков в адрес францу¬
зов, хотя и списывает все на трудности, связанные с быстротой
передвижения армии.)
Однако антигуманизм Наполеона в мемуарах Коленкура вы¬
разился с неменьшей силой не только в отношении к врагу, но и
в его отношении к солдатам собственной армии. Вид замерзаю¬
щих, голодных, потерявших всякий человеческий облик солдат,
умиравших вдоль дороги, по которой отступала Великая армия,
солдат, которые перед смертью поедали не только павших лоша¬
дей, но и собственных умерших товарищей, заставлял содрог¬
нуться многих русских мемуаристов, писавших о войне
1812 года. Коленкур также пишет о покрытой трупами замерз¬
67

ших солдат дороге по пути к Вильно. Наполеон не желал видеть
и замечать этого бедственного состояния людей, этой агонии
своей армии, главной причиной которой явился в первую оче¬
редь он сам, со своей беспечностью и непредусмотрительно¬
стью. Все эти ужасные картины смерти его солдат, эти массовые
жертвы проходили как бы мимо его сознания, не задевая его:
«Двуногих тварей миллионы для нас орудие одно» (А.С.Пуш¬
кин). Коленкур, описывая свои беседы с императором по пути в
Париж, свидетельствует, что Наполеон, покидая свою разбитую
армию, не был ни расстроен, ни подавлен, ни угнетен. Он был
уверен, что «не пройдет и трех месяцев, как у него будет такая
же многочисленная армия, как та, с которой он начинал кампа¬
нию» (с. 468)!
Лишившись своей армии, Бонапарт находился в самом весе¬
лом и добродушном расположении духа (и одна эта красноречи¬
вая деталь в мемуарах Коленкура стоит многих длинных описа¬
ний!); он шутил, смеялся, рассуждал о проблемах мировой поли¬
тики. Причины своих неудач в России (что интересно: о своих
неудачах он говорил, «как посторонний человек»!) он видел в
том, что стал «жертвой климата» («хорошая погода меня обма¬
нула», «нас убила зима») и что ожидая мирных переговоров, он
на две недели позже выступил из Москвы, а также в том, что не
был выполнен его приказ о наборе польских казаков. В сущно¬
сти Наполеон убежден, что ему не в чем себя винить, он стал
жертвой неблагоприятного стечения обстоятельств, и теперь он
стремится скорее добраться до Парижа, предвкушая скорую
встречу с Марией-Луизой и сыном. (Коленкур умиляется, видя в
великом Бонапарте проявления теплых чувств нежного отца и
супруга.) Находясь в этом добродушном состоянии духа, Напо¬
леон мечтает о том времени, когда он доживет до всеобщего ми¬
ра и наконец-то сможет «делать добро». Эти слова диктатора о
его будущих путешествиях по своей стране и посещениях «хи¬
жин нашей прекрасной Франции», его планы относительно
строительства каналов, дорог, развития торговли и промышлен¬
ности и т.д., добросовестно записанные Коленкуром, демонстри¬
руют глубочайшую лживость и лицемерие Наполеона, его посто¬
янное стремление играть некую возвышенную и умилительную
роль в воображаемых им сентиментальных спектаклях.
При всей своей критике, несогласиях с Наполеоном, многоча¬
совых дискуссиях и спорах с ним по различным вопросам со¬
временной политики и военной тактики, Коленкур глубоко убе-
68

ясден в главном, что Наполеон — величайший человек эпохи, ко¬
торый сыграл выдающуюся роль в истории своей страны, преоб¬
разил Францию и изменил в лучшую сторону национальный ха¬
рактер своих сограждан, заставив их жить идеями патриотизма и
славы. Он пишет: «Твердость императора направляла в одну
сторону все взгляды и все честолюбивые стремления. Отечество
и император сливались в свете единой славы, которая сделалась
их общей славой. Он покорил все умы и увлек всех, заставляя
волю каждого помогать без колебаний осуществлению его воли.
Кто не был очарован влиянием этого высшего гения, выдающи¬
мися качествами государя, его добродушием, которое в интим¬
ном кругу было добродушием частного лица? Кто не восхищался
в нем великим полководцем, законодателем, восстановителем
общественного порядка, наконец, человеком, которому родина
была обязана своим внутренним процветанием и окончанием
гражданской войны? Наша промышленность выросла во сто
крат, финансы процветали, — разве все это не напоминало нам
каждый миг, чем мы обязаны императору и чего мы еще можем
ждать от него?» (с. 145). Коленкур вполне разделяет мнение На¬
полеона, говорившего о себе, что он сильный человек, создан¬
ный для того, чтобы управлять великими судьбами. Наполеон у
него без ложной скромности заявляет, что он «один способен
оправдать надежды французской нации» (с. 452), и мемуарист
полностью солидарен с ним в этой оценке. Заслуга Наполеона в
глазах Коленкура состоит в том, что он подчинил своей желез¬
ной воле всю французскую нацию, окружил себя великими пол¬
ководцами и героями, одержимыми идеями патриотизма и слу¬
жения Отечеству, и привел свою страну к славе и процветанию.
Величие Наполеона, по мнению Коленкура, особенно подчерки¬
вало его окружение — императору удалось сплотить вокруг себя
талантливых, благородных и преданных общему делу героев. Он
пишет: «Хулители этой великой эпохи могут говорить что хотят,
но никогда еще ни один государь не был окружен более способ¬
ными людьми, которые выше всего ставили общее благо и ни в
малейшей мере не были льстецами, как бы ни было велико их
восхищение великим человеком и их привязанность к нему. Не¬
обычайная обстановка, в которой мы находились, будила не
столько честолюбие, сколько усердие и преданность» (с. 144). И
неоднократно на страницах своих записок, даже когда он пишет
о бесславном и трагическом для французской стороны финале
русской кампании, автор провозглашает «честь и славу» фран¬
69

цузским солдатам и «благородному французскому национально¬
му характеру», мужественно преодолевавшему все испытания
русского похода, не желая замечать многочисленные факты,
свидетельствовавшие об обратном.
Особенно превозносит Коленкур «творческий гений» Напо¬
леона в последней главе своих записок («Возвращение в Па¬
риж»), пытаясь, вероятно, реабилитировать своего героя в кри¬
тический момент его биографии. Автор изображает Наполеона
крупным планом, он фиксирует каждую мелочь, каждый штрих
портрета своего героя: его реплики, эмоциональные отклики на
события, его настроения, бытовые привычки, сильные и слабые
стороны его полководческого гения. Он подробно пишет о каче¬
ствах Наполеона, которые обеспечивали ему успех на поле боя:
великолепную память, умение ориентироваться на местности,
правильно расставлять полки, гениально рассчитывать свои си¬
лы и силы противника и т.д. Представления автора о величии
Наполеона требовали подтверждений.
Все эти дифирамбы автора в адрес своего героя неслучайны.
Анализ текста записок, сфокусированных на фигуре Бонапарта,
дает основания утверждать, что в представлении автора великая
личность является главной движущей силой истории. Именно
воля и деятельность одного лица определяет для него законы ис¬
тории, именно великая личность своим появлением меняет судь¬
бу целой державы, становится причиной ее процветания или
упадка. В этом, очевидно, состоит суть идеологии бонапартизма
у автора мемуаров. Это преклонение перед великой личностью
было характерно вообще для всей западной ментальности —: оно
проявлялось и в зарубежной печати, и в умонастроениях союз¬
ных с Россией армий — даже тогда, когда поражение Наполеона
стало очевидным для всей Европы. Об этом всеобщем стремле¬
нии европейских политиков «льстить пороку» (Наполеону) с
возмущением писал и Шишков в своих Записках. Кстати, и за¬
мысел мемуаров Коленкура был продиктован стремлением реа¬
билитировать Наполеона в глазах современников. В предисло¬
вии к своим запискам о русском походе Наполеона Коленкур
объяснял, что цель его была донести до современников подлин¬
ные слова, суждения, размышления и ошибки великого человека,
которые помогли бы избежать несправедливых упреков и недоб¬
рожелательства в отношении того, кому просто изменило сча¬
стье. Для Коленкура, при всем наружном его беспристрастии и
суровой критике Наполеона, заслуги этого великого деятеля пе¬
70

ред страной неоспоримы, а несчастный финал его карьеры —
следствие злого рока, трагического стечения обстоятельств, про¬
истекавших от некоторых извинительных человеческих слабо¬
стей и ошибок Бонапарта.
У французского автора не возникает ни малейших сомнений
по поводу оправданности принесенных Наполеоном жертв —
ведь они принесены на алтарь славы Отечества! Недаром он
подчеркивает, что не слышал ни одного упрека в адрес Наполео¬
на от кого-нибудь из французской гвардии — его ближайших
сподвижников, генералов или простых солдат, даже в самые тя¬
желые для армии моменты (что, конечно, совершенно не соот¬
ветствовало истине17). Великая цель оправдывает неизбежные
человеческие жертвы; и потому Коленкур избегает каких-либо
нравственных оценок событий, которые, с его точки зрения, по-
видимому, были неуместны, когда речь шла о деятеле масштаба
Наполеона. Величие Наполеона лежало по ту сторону добра и
зла и не могло быть измерено обычными человеческими мерка¬
ми. Однако французский мемуарист с большим вдохновением
пишет и о тех редких проявлениях характера своего героя, в ко¬
торых он усматривал гуманизм и сострадание к простому чело¬
веку, считая, вероятно, что в эти моменты проявляется подлин¬
ный характер его героя.
Совершенно иную оценку места и роли Наполеона в истории
дает в своих мемуарах и публицистике А.С.Шишков. Писатель
по понятным причинам не мог, в отличие от Коленкура, переда¬
вать свои непосредственные впечатления от общения с Наполео¬
ном, с которым он никогда не встречался. Однако в своей пуб¬
лицистике и мемуарах он немало места посвятил размышлениям
о Наполеоне и его роли в судьбах французской и русской наций.
Впервые свою философскую концепцию разворачивающихся в
России событий писатель излагает в своем «Известии из Москвы
от 17-го октября», написанном по заданию Императора Алексан¬
дра и обнародованном уже после оставления Москвы Наполео¬
ном. Потрясенный «неистовством» дел французов в разоренной
ими столице, приводя примеры творимых Наполеоном и его ар¬
мией злодеяний, бесчинств, осквернений московских святынь,
писатель задается вопросом: в чем причина того, что вся фран¬
цузская армия как один оказалась состоящей из «извергов, гра¬
бителей, зажигателей, убийц невинности, оскорбителей челове¬
чества, поругателей и осквернителей самой святыни»? Вина ли в
71

этом одного Наполеона, способного вдохнуть «дух ярости и зло-
честия в миллионы сердец»? Шишков мыслит гораздо более ши¬
роко и полагает, что развращение и нравственное повреждение
французской нации готовилось задолго до Наполеона. Оно пер¬
воначально проистекало от духовного соблазна, неверия, отпа¬
дения всей нации от Бога, — того, чему причиной стали остро¬
умные, но злочестивые, отпавшие от веры писатели-просвети¬
тели (Вольтер, Дидро и другие). Безбожие, как яд, постепенно
разливалось в умах и сердцах людей, порождая злые и порочные
нравы, а затем — как следствие — и ужасы Французской рево¬
люции: «Где, в какой земле весь Царский дом казнен на плахе?
Где, в какой земле столько поругана была Вера и сам Бог? Где, в
какой земле самые гнусные преступления позволялись обычаями
и законами?» (Приложение, с. 441). Для писателя истинный
смысл совершающихся трагических событий состоит в неприми¬
римой борьбе между безбожием и благочестием, пороком и доб¬
родетелью, злом и добром, и война Наполеона против России в
этой схватке лишь один, хотя и весьма красноречивый эпизод.
Приход к власти Наполеона и его война против всего человече¬
ства — это логическое следствие общего развращения нравов
французской нации, это плоды безбожия, отпадения от веры, се¬
мена которого были посеяны намного ранее.
Более подробно о Наполеоне Шишков пишет в своем вы¬
мышленном обращении к французам, помещенном в его Запис¬
ках и полемически направленном против воззвания к французам
главнокомандующего союзной армией австрийца князя Швар-
ценберга (оно называлось «Союзные силы французской держа¬
ве»), которое было опубликовано при вступлении союзников в
пределы Франции. Недоумение Шишкова вызвали строки этого
документа, в которых фельдмаршал предлагал искать во Фран¬
ции мира: «Мы надеялись найти оный [мир. — О.К.] прежде
вступления во Францию. Мы идем в нее искать его» (с. 269,
прим, автора). Для Шишкова эти слова воззвания, не содержав¬
шего требования низложения французского императора, означа¬
ли призыв к бесславному и постыдному миру с Наполеоном, что
было абсолютно невозможным, немыслимым после всех жертв,
кровопролитий и потерь, понесенных союзниками: «Как? Уни-
чижитель Австрии, разоритель Пруссии, зложелатель Англии,
истребитель Голландии, притеснитель Италии, враг Гишпании и
Португалии, мучитель Рима, зажигатель Москвы, подрыватель
Кремля и Смоленска, по падении своем, по приведении Франции
72

в совершенную немощь, по привлечении к пределам ее сил всей
соединенной Европы, останется торжествующ на похищенном
им престоле...?» (с. 274). Писатель возмущен уклончивым и дву¬
смысленным тоном Шварценберга, его «несмелой и похожей на
боязнь кротостью и мягкостью» по отношению к Наполеону и
составляет свой вариант обращения к французской нации, в ко¬
тором называет вещи своими именами и расставляет все точки
над «i». Текст этот, конечно, не предназначался для печати и ос¬
тался в личном архиве писателя. Позднее он был помещен в его
Записках — ив полном, и в кратком их варианте, опубликован¬
ном впервые в 1831 году.
Наполеон для Шишкова— это самозванец, безродный про¬
столюдин, иностранец, рожденный в Корсике и незаконно возве¬
денный на французский престол после казни короля Людо¬
вика XVI. Писатель называет Наполеона разбойником, «атама¬
ном», превосходящим всех «бесчеловечием, коварством и
злобою». Этот чужеземец, раб, которого французы поставили
над собою владыкой, «проливавший для возвышения и славолю¬
бия своего, их и чужую кровь», был послан французской нации
как наказание за грех безверия и цареубийства, он и стал вопло¬
щением этого безверия, — так же, как и Марат, Робеспьер и дру¬
гие деятели Французской революции. Наполеон сначала лице¬
мерно притворялся восстановителем благонравия и порядка в
стране, а затем с успехом довершил дело по развращению нра¬
вов, начатое его предшественниками: «Он довершил низвергнуть
вас в бездну злодейств и беззаконий. Он самовластием своим,
мучительством, казнями, ужасами, заточениями привел вас са¬
мих в трепет, в уничижение, в рабство; он раздачею раболеп¬
нейшим из вас всяких почестей и чужих, награбленных им иму-
ществ, соделал вас алчными к завоеваниям и кровожадными. Вы
при нем имели душу без добродетели, ум без рассудка, сердце
без жалости, совесть без стыда и раскаяния» (с. 270). Одержи¬
мый любовью к самому себе, Наполеон глубоко презирал весь
род человеческий, называя людей «пищею для пушек». Как бы
возражая Коленкуру, превозносившему патриотизм наполеонов¬
ских генералов, Шишков пишет: «Вы величаетесь служением
отечеству... Нет, французы! Вы не отечеству своему служите; вы
служите разбойнику, у которого нет отечества, кроме самого се¬
бя: он с равным хладнокровием приносит в жертву себе ваше
отечество, как и всякое другое» (с. 272).
73

Шишков подробно описывает «подвиги» наполеоновской ар¬
мии в завоеванных ими странах, и пафос его обличительной речи
местами напоминает высокий стиль ломоносовских од: «Фран¬
цузы! Измерьте пространство опустошенных вами земель; со¬
чтите число областей, городов, сел, деревень, домов, вами со¬
жженных, разоренных, ограбленных, истребленных; приведите
себе на память, с какою гордостью вы всех уничижали; с каким
презрением обо всех говорили; с какою неправотою и насилием
делили чужие земли, свергали законных и поставляли беззаконных
царей... Исчислите, буде возможно, сколько в двадцать лет беспре¬
станно, иногда как звери свирепствуя, иногда неправедно воюя, по¬
губили вы своих и чужих людей огнем, водою, чугуном, свинцом,
железом, голодом, холодом, трудами, болезнями, печалью, отчая¬
нием! Какой небесный гром может наказать вас достойно за всю
пролитую вами кровь и нанесенные бедствия?» (с. 270-271).
Однако, как и в «Известии из Москвы», в своем воззвании к
французам Шишков не склонен демонизировать Наполеона, ви¬
нить его во всех бедах. В отличие от воззрений Коленкура, лич¬
ность отдельного исторического лица — пусть даже такого вы¬
дающегося злодея, как Наполеон, — для Шишкова не играет
столь роковой и определяющей роли в истории. Наполеон — это
лишь следствие, а не причина зла, это лишь орудие в руках Про¬
видения. Главный обличительный пафос писателя направлен на
французскую нацию в целом, которая выдвинула и поставила на
престол именно такого правителя, которого была достойна и ко¬
торого хотела видеть на троне: «Неразрывная связь ваша с Напо¬
леоном и ревностное ему служение делают имя ваше нераздель¬
ным с его именем... Он осквернился убийствами и кровию мил¬
лионов людей; он нанес неисчетный вред и опустошение всей
Европе; он попирал ногами короны и алтари; он ругался над че¬
ловечеством, над Божеством! Но кем он все сие делал? — вашими
руками, вашими страстями, вашим отпадением от Бога, от совести,
от чести и рабским повиновением злодейству. Что был он без
вас? — простой корсиканец, никому неизвестный. Но что стал он с
вами? — разоритель света... ныне что иное вы, как не презренное,
подлое орудие в руках гнуснейшего из людей?» (с. 272).
Это воззвание составлялось Шишковым в тот момент, когда
союзники только вошли в пределы Франции и еще неясен был
окончательный итог схватки с наполеоновской армией, когда
были велики опасения, (которые впоследствии не оправдались),
что французские войска будут стоять насмерть, защищая родину,
74

и когда сохранялась возможность позорного примирения союз¬
ников с Наполеоном без низложения его с престола. Поэтому
воззвание Шишкова оканчивается обращением к французской
нации с призывом свергнуть иго беззаконной власти Бонапарта и
восстановить законное королевское правление. Писатель не по¬
дозревал о том, что его мечты окажутся пророческими и сбудут¬
ся буквально в самом скором времени.
* * *
Тебя, Монарх, не столь еще в године давной,
Воююща в войне преславной,
Повсюду я сопровождал,
И глас Твоих велений сильных,
И гром побед Твоих предивных
Народам возвещал...
(с. 262, прим.)
В этой эпитафии, написанной Шишковым на смерть Алексан¬
дра I, он вспоминает годы своей службы в качестве государст¬
венного секретаря императора, когда он должен был сопровож¬
дать его и в военных походах, и при возвращении в столицы, и
во время передвижений союзных войск за границей, чтобы в
кратчайший срок успеть составить необходимый в данный мо¬
мент указ, рескрипт или манифест. В этих документах, выхо¬
дивших из-под пера писателя, раскрылся его незаурядный дар
публициста и оратора, проявились тонкое языковое чутье и ли¬
тературный вкус, которые безошибочно подсказывали ему то
единственно верное слово, которое точно раскрывало суть со¬
вершающихся в России великих событий, пробуждало в людях
патриотизм, волю к сопротивлению нашествию, вселяло веру в
неизбежную победу над врагом. По свидетельству современни¬
ков, манифесты действовали на них подобно электрическому то¬
ку. Они имели огромный резонанс не только в России, но и за ее
пределами: их переводили на иностранные языки, переписывали
во множестве копий, читали с церковных амвонов.
В своих Записках писатель вспоминает обстоятельства, сопут¬
ствовавшие появлению этих документов, историю их создания.
Именно эти события и стали сюжетной и композиционной основой
Записок. Многие эпизоды и рассуждения мемуариста были дослов¬
но заимствованы из его писем к жене того же времени, что доказы¬
вает их несомненную документальную достоверность18.
75

Находясь в постоянной близости к императору и ставке,
А.С.Шишков, конечно, постоянно видел и общался с Алексан¬
дром I, но, в отличие от Коленкура, не ставил целью своих Запи¬
сок создавать психологический портрет императора, которому
столь преданно служил, не придавал этой исторической фигуре
какого-то особого, преувеличенного значения. Наоборот, отно¬
шение Шишкова к царю свободно, лишено внутреннего пиетета,
лести, преклонения перед величием «освободителя Европы» (а
ведь слава Александра Благословенного в 30-е годы, когда со¬
ставлялись записки, еще более возросла). Во многом это было
обусловлено разницей в возрасте, которая давала Шишкову пре¬
имущество и в жизненном опыте, и житейской мудрости.
Шишков, в отличие от Коленкура с Наполеоном, не ведет ни¬
каких дискуссий и споров с русским императором (и не считает
себя вправе их вести), однако, как нам представляется, его кри¬
тика в адрес Александра и его штаба, его «особые мнения», «за¬
писки», поданные царю, были намного более действенны, чем
все диалоги с Бонапартом Коленкура. Более того, Шишков за¬
частую ведет себя настолько независимо, что отказывается вы¬
полнять некоторые распоряжения Александра, например, пере¬
водить составленные немцами реляции, если они, по его мне¬
нию, не соответствовали истине и могли угрожать национальной
безопасности России.
Выбор адмирала Шишкова, которому Александр ранее не
благоволил, на должность государственного секретаря накануне
войны с Наполеоном по-разному комментировался в историче¬
ской литературе. Так, Я.К.Грот объясняет это решение чисто
«стилистическими» причинами: необходимостью запастись в
лице Шишкова «простым, правдивым, искренним, вместе с тем
сильным и воодушевляющим к подвигу словом. Такое слово, по¬
казалось Александру, звучит в “Рассуждении о любви к Отечест¬
ву” <...> и он, подавляя в себе всякое личное чувство, решается
приблизить к себе, для ежечасных сношений, человека, который,
во многих отношениях, не был ему по-сердцу»19. По оценке не¬
которых современных исследователей, это назначение произош¬
ло под давлением общественного мнения, благоприятной поли¬
тической обстановки, как вынужденная уступка Александра на¬
раставшим в обществе патриотическим настроениям накануне
войны 1812 года . Так, М.Альтшуллер полагает, что «просве- **
Мы также отчасти разделяли эту точку зрения в наших предыдущих
статьях, посвященных публицистике А.С.Шишкова.
76

щенному либеральному царю не мог понравиться узкий патрио¬
тизм Шишкова. С юных лет тяготившийся Россией, мечтавший о
частной жизни на берегах Рейна, Александр не мог не смеяться
над доморощенными фобиями Шишкова»20. Высказывалось так¬
же мнение, что «Александр стремился указать русскому общест¬
ву на смену идеологических ориентиров, продемонстрировать,
что готов теперь опереться на общественные группы и круг
идей, которые уже на протяжении целого десятилетия представ¬
лял Шишков»21.
Между тем, почему не допустить другое, самое простое объ¬
яснение выбора Александра: «Рассуждение о любви к Отечест¬
ву» понравилось царю не только высоким стилем речи, но и сво¬
им содержанием, оно было во многом созвучно его собственному
патриотическому настрою. В его объяснении причин «призвания»
Шишкова не видно стремления угодить неким общественным на¬
строениям, оно апеллирует не к доводам рассудка, но к чувст¬
вам: «Я читал рассуждение ваше о любви к отечеству... Имея та¬
ковые чувства, вы можете быть ему полезны...» (с. 121).
Александр в 1812 году — это уже не прежний император эпо¬
хи Тильзита и Эрфурта. Его былое увлечение Наполеоном после
1810 года сменялось постепенно осознанием того, что лицемер¬
но-дружественная политика Бонапарта становилась все более
предательской по отношению к России, таила в себе все большее
количество угроз. Наполеон постепенно подчинял своей власти
все европейские страны, подбираясь к границам России. Стано¬
вилось очевидным его желание стать единоличным правителем
всей Европы. Для Александра верность своим союзникам (в том
числе и Франции) было делом чести, и он, по его словам, нико¬
гда бы «не обнажил шпаги первым» и не пересек бы границы,
будучи связан своими обязательствами, но он не мог не задумы¬
ваться о вероятности грядущей войны с Наполеоном и просчи¬
тывать ее последствия. Коленкур в своих мемуарах приводит со¬
держание своей беседы с Александром I, относящейся примерно
к лету 1811 года,— времени после своей отставки и по прибы¬
тии своего преемника Лористона в Петербург. В этой очень важ¬
ной беседе Александр раскрывает свое отношение к готовящейся
войне и дает поразительно пророческое предвидение будущих
событий. По свидетельству Коленкура, Александр невысоко
оценивает свои шансы на победу над Наполеоном в случае от¬
крытого столкновения с ним на поле сражения: «Если император
Наполеон начнет против меня войну, то возможно и даже веро¬
77

ятно, что он нас побьет, если мы примем сражение, но это еще
не даст ему мира» (с. 61). Александр понимает, что главные пре¬
имущества русских — это необъятное пространство, климат и
ресурсы. Главная задача для него— сохранить армию. «Мы не
пойдем на риск. За нас — необъятное пространство, и мы сохра¬
ним хорошо организованную армию». Однако главное, что ста¬
новится понятным из этой речи, — это то, что в борьбе с врагом
Александр будет идти до конца, не согласится ни на какие ком¬
промиссы, ни на какие мирные переговоры: «Я не обнажу шпагу
первым, но я вложу ее в ножны не иначе, как последним. Пример
испанцев доказывает, что именно недостаток упорства погубил
все государства, с которыми воевал ваш повелитель. <...> Авст¬
рийцы добились бы лучших условий, если бы они были более
упорными. Люди не умеют терпеть. Если жребий оружия решит
дело против меня, то я скорее отступлю на Камчатку, чем уступ¬
лю свои губернии и подпишу в своей столице договоры, которые
являются только передышкой. Француз храбр, но долгие лише¬
ния и плохой климат утомляют и обескураживают его. За нас бу¬
дут воевать наш климат и наша зима» (там же). Все, что пред¬
сказывал Александр, сбылось с буквальной точностью. Таким
образом, свидетельство Коленкура доказывает то, что по край¬
ней мере уже за год до вторжения наполеоновских войск в пре¬
делы России Александр был настроен на решительную и упор¬
ную борьбу с Бонапартом, что он усвоил его уроки на примере
Испании, Австрии и других стран и что он был скорее готов
сдать обе столицы и дойти до Камчатки, чем подписать с Напо¬
леоном позорный мир. Разве не созвучны были эти настроения
царя с мыслями, высказанными в «Рассуждении о любви к Оте¬
честву» Шишкова, призывавшего к пробуждению в согражданах
«народной гордости» и говорившего о необходимости духовного
сопротивления врагу? Кроме того, сами манифесты, составляв¬
шиеся Шишковым по приказу Александра, не были бы никогда
подписаны царем, если бы он не разделял высказывавшихся в
них идей. Между тем все эти тексты, выходившие из-под пера
Шишкова и приобретавшие значение официальных правительст¬
венных документов, практически не подвергались цензуре или
какой-то редактуре со стороны императора, кроме сугубо стили¬
стической (так, в «Приказе российским войскам» по случаю
Эти слова Александра настолько поразили Коленкура, что он сразу же
записал их и позднее передал их содержание Наполеону, пытаясь убедить
его в том, что Александр не пойдет на подписание мира.
78

вступления в пределы Франции император советовал заменить
выражение «неизгладимая никогда в душах наших православная
вера» на «святопочитаемая», что и было исполнено — с. 259).
Это доказывает, что они не вызывали принципиального несогла¬
сия, внутреннего неприятия и отторжения у самого Александра,
и он ставил свою подпись под этими манифестами не в угоду
общественному мнению, а потому, что разделял высказанные
там мысли22. В первый и последний раз редактура была произве¬
дена Александром лишь при составлении итогового «милостиво¬
го манифеста» от 13 июля 1814 года по возвращении императора
в Петербург, в котором содержалось его обращение ко всем со¬
словиям России. В той части документа, где шла речь о низших
сословиях, Шишков упомянул о связи между крестьянами и гос¬
подами, «на обоюдной пользе основанной» (имея в виду крепост¬
ное право). Это выражение, с которым Александр не мог согла¬
ситься, потому что считал крепостное право злом, вызвало силь¬
ный гнев царя: «Я не могу подписать того, что противно моей
совести, и с чем я нимало не согласен» (с. 308). Спорное место
было вычеркнуто. Этот факт свидетельствует о том, что государь
мог быть весьма тверд и несговорчив, когда речь шла о принци¬
пиально важных для него вещах, и было бы заблуждением объ¬
яснять его прочие поступки слабостью, подверженностью чужим
влияниям или стремлением угодить мнению кого бы то ни было.
Само приближение к себе такого секретаря, как Шишков, со
стороны императора было поступком большого мужества. Этот
еще недавно опальный адмирал, никогда не относил себя к раз¬
ряду царских льстецов и рабов. Задачу своего нового назначения
он видел не в угождении лично Александру, но в служении ин¬
тересам Отечества, интересам дела, что заставляло часто выска¬
зывать императору неудобную правду и критиковать то, с чем он
был категорически не согласен. Осознанно или неосознанно, но
роль Шишкова в отношениях с царем имела в том числе и несо¬
мненное воспитательное значение: он исподволь, в каждом эпи¬
зоде их совместной деятельности, учил Александра отказываться
от личных пристрастий, от стремления к личной славе и прини¬
мать решения, подсказанные общей выгодой, интересами всего
Отечества. Сам Шишков признавался как-то по другому поводу:
«Как трудно говорить с царями! Льстецы никогда беспокойств
СИХ не чувствуют: они наперед знают, что сказанное ими приня¬
то будет с благосклонностью; но когда человек дает волю чисто¬
сердечному чувств своих излиянию, то и опасается, чтоб после
79

не сказать самому себе: кто тебя спрашивал некстати говорить
правду?» (с. 244). Шишков критиковал даже самого Кутузова, за
то, что тот, «искусный и храбрый пред неприятелем полководец,
был робок и слаб перед царем» (с. 169) и не имел смелости от¬
стаивать свою позицию, если она отличалась от точки зрения
Александра. Особенно сильно это стремление говорить правду
проявилось у государственного секретаря в начале войны.
С самого своего появления в штабе русской армии в Вильно
Шишков оказался во враждебном окружении высокопоставлен¬
ных чиновников и генералов, большую часть которых составля¬
ли иностранцы, не так давно приглашенные на русскую службу,
или дипломаты, проводившие политику в интересах иностран¬
ных держав. Сам писатель отмечал, что были люди, которые пы¬
тались оклеветать его в глазах царя, плели интриги, чтобы изме¬
нить «милостивое благорасположение» Александра к своему
секретарю (с. 164, прим, автора). Близкими Шишкову по духу
были лишь министр полиции Балашов и граф Аракчеев. В начале
войны большой доверенностью Александра пользовался пруссак
Фуль, которому и было поручено разрабатывать военную кон¬
цепцию начального этапа войны. В сочиненном этим автором
известии, которое собирались напечатать в петербургских ведо¬
мостях, «Наполеон изображался <...> непобедимым, сила его не¬
преодолимой», и автор не находил никакой возможности воспре¬
пятствовать его вторжению в Россию. Шишкову было поручено
срочно перевести этот документ с немецкого языка. Он попытал¬
ся написать свой вариант известия, но время уже поджимало, и
пришлось довольствоваться переводом, который он основатель¬
но отредактировал, не смея явно перечить императору.
Следующее столкновение с императором произошло по пово¬
ду манифеста о причинах войны, составленного Анстедом и
Нессельроде. В этом документе оправдывался Тильзитский мир
и другие унижающие Россию связи с Наполеоном. Вынужденное
отступление русской армии лживо представлялось как результат
продуманной тактики, как особая военная хитрость, позволяю¬
щая заманить врага в ловушку. Одновременно Наполеон превоз¬
носился как великий полководец и оправдывалась оборонитель¬
ная стратегия Фуля как единственно возможная. Документ вы¬
звал сильное негодование Шишкова: его опубликование вызвало
бы окончательный упадок патриотического духа в армии, по¬
служило бы дальнейшей деморализации войск, и так уже мо¬
рально сломленных бесконечным отступлением. Шишкова воз¬
80

мущало, что бездарный немец распоряжался судьбой армии и
всего Российского царства. Секретарь категорически отказался
переводить этот документ и убедил императора в том, что он
может принести русскому народу только вред. Бумага была пре¬
дана забвению. Это была первая победа национальной партии в
ставке Александра над иностранной. Влияние Шишкова на царя
постепенно возрастало. Вскоре Александр сам попросил Арак¬
чеева, Балашова и Шишкова образовать между собой нефор¬
мальный совет по выработке предложений для царя.
Этим предложением императора Шишков очень кстати вос¬
пользовался, когда решил предпринять шаги, имевшие в даль¬
нейшем важнейшее значение для судьбы всей страны. Это было
связано с его решением убедить императора оставить действую¬
щую армию и возвратиться в столицу. Задача эта была неимо¬
верно трудная. Ложное чувство долга и ошибочные представле¬
ния о чести и славе вынуждали Александра находиться неотлуч¬
но при армии, что приносило ей один лишь вред. При наличии
двух главнокомандующих (Александр и Барклай) в армии цари¬
ло безначалие: никто из них не брал на себя полной ответствен¬
ности за ход войны и считал другого над собою главным. Кроме
того, в случае неудачного исхода генерального сражения с На¬
полеоном возрастала опасность потерять не только командую¬
щего армией, но и государя, что неизбежно привело бы Россию к
окончательному поражению и заключению в столице позорного
капитулянтского мира с Францией. Убедить Александра оста¬
вить армию, зная «силу его славолюбия», было практически не¬
выполнимой задачей, и Шишков почти не рассчитывал на успех.
И все же им было написано письмо государю, подписанное Ба¬
лашовым и Аракчеевым, в котором он приводил множество до¬
водов в пользу того, что императору было бы лучше покинуть
армию и заняться попечением о всем остальном государстве. В
этом письме Шишков, в частности писал: «Храбрость в полко¬
водце, подвергающем себя, без важных причин, опасности, пре¬
досудительна, ибо он, для снискания личной себе похвалы, за¬
бывает, что попечению его вверены войска. Храбрость в царе
тем предосудительнее быть может, чем целое царство больше
войск; ибо ежели он будет убит, или взят в плен, то государство,
сделавшись в смутное время без главы, дорого заплатит за при¬
вязанность его к личной славе» (с. 144). Шишков призывает царя
вернуться в столицу и обратиться с прямым воззванием к дво¬
рянству и народу о вооружении новых войск. Шишков не сомне¬
81

вается, что подобное обращение государя к народу вызовет в
нем огромное воодушевление и усилит сплочение всех внутрен¬
них сил нации вокруг главы отечества — царя. Писатель называ¬
ет императора «надеждой России», напоминает Александру о
том, что его высшее предназначение состоит не в предводитель¬
стве войском, но в том, чтобы стать главой всей русской нации.
И произошло чудо. Государь внял мольбам своих подданных и
согласился вернуться в столицу, чтобы возглавить там формиро¬
вание народного ополчения.
Это решение обозначило важный духовный перелом в созна¬
нии самого Александра I. Оно означало для него отказ от идеи
бонапартизма, поиска личной славы, что прежде подсознательно
моделировало его поведение по образцу «великого» полководца
Наполеона. Шишков в своем послании подсказал Александру
его настоящее предназначение — быть отцом нации, главой оте¬
чества, воодушевить и сплотить все силы русского народа на
борьбу с захватчиком. Правильность этого решения подтвержда¬
ется тем поистине триумфальным подъемом, который вызвал
приезд Александра в Москву, когда небывалый патриотический
порыв охватил все слои населения и когда незамедлительно в
обеих столицах началось формирование народного ополчения. В
этот момент кончилась эпоха «войны армий» и «дуэльных по¬
единков» и началась война народная.
С этой своеобразной победы над собой и над своими често¬
любивыми амбициями началась история восхождения Александ¬
ра I на вершину его истинной славы. Многие дальнейшие собы¬
тия Отечественной войны показали, что в важнейшие ее момен¬
ты — такие, например, как назначение Кутузова главнокоман¬
дующим армией или сдача Москвы — Александр умел пере¬
ступить через свои личные пристрастия, антипатии, точки
зрения и прислушаться к коллективному решению народа, под¬
чинить ему собственную волю, если здравый смысл подсказывал
ему целесообразность этого. Он недолюбливал Кутузова, но по¬
нимал, что это единственный полководец, авторитет которого
непререкаем для всей армии. Он был против сдачи Москвы
французам и был возмущен этим единоличным решением Куту¬
зова, но в итоге он смирился с неизбежным ходом событий и ос¬
тавил фельдмаршала главнокомандующим, хотя и был недово¬
лен чересчур пассивными, с его точки зрения, действиями пол¬
ководца. Александр учитывает конструктивную критику и с
пользой для себя усваивает полезные советы подчиненных, в от¬
82

личие от Наполеона, которому, судя по свидетельству Коленку-
ра, генералы его штаба (и сам Коленкур) не раз высказывали
правду и давали благие советы — беда только, что Наполеон
всегда поступал по-своему и слушал только себя самого. Все об¬
личительные речи Коленкура повисали в воздухе — Наполеон не
обращал на них ни малейшего внимания. Можно утверждать, что
в войне 1812 года русское коллективное сознание одержало по¬
беду над европейским индивидуализмом и свойственным Западу
культом великой личности.
Как мы уже отмечали, Наполеон не испытывал ни малейших
угрызений совести за свои ошибки, повлекшие огромные чело¬
веческие жертвы. Александр I, напротив, не раз испытывает чув¬
ство раскаяния и личной вины за ошибки, допущенные им в
прошлом (например, за поражение русской армии при Аустер¬
лице, за прошлое преклонение перед Наполеоном). Когда Шиш¬
ков читает в присутствии государя «Известие из Москвы 17-го
октября», где были строки: «Долго мы заблуждались, почитая
народ сей достойным нашей приязни, содружества, и даже под¬
ражания. Мы любовались и прижимали к груди нашей змею, ко¬
торая терзая собственную утробу свою, проливала к нам яд свой,
и наконец, нас же за нашу к ней привязанность и любовь все-
злобным жалом своим уязвляет. Не постыдимся признаться в
нашей слабости» (прил., с. 442), метившие в самого Александра,
он заметил на лице императора краску смущения. Примечатель¬
на смиренная реакция государя на критику Шишкова: «Так,
правда! Я заслуживаю сии укоризны» (с. 160). «Известие» не
было передано в печать до тех пор, пока наполеоновские войска
не покинули Москву. По-видимому, Александр I ощущал чувст¬
во личной вины за сдачу французам древней столицы России.
В то же время были некоторые принципиальные вопросы, в
которых Александр был неумолим и демонстрировал самую ре¬
шительную бескомпромиссность. Речь здесь, первую очередь,
идет о категорическом отказе его от мирных переговоров с На¬
полеоном. И в этом намерении стоять до конца и не положить
оружия, пока враг не будет изгнан за пределы России, в этом
чувстве праведной мести и национальной гордости Александр
был близок к народному духу. Народ в своем сопротивлении
врагу шел на самые крайние меры: сжигал города и села, разру¬
шал свои жилища. Александр также был скорее готов дойти до
Камчатки, лишиться столицы, чем сесть за стол переговоров с
Наполеоном. Осквернение и сожжение французами Москвы
83

могло быть искуплено только взятием русской армией Парижа, и
это было для императора делом чести.
Решение выступать в заграничный поход, принятое Алексан¬
дром, вызвало горячую дискуссию и критику его со стороны его
секретаря. Шишков был убежден в ошибочности этого решения
императора. В своем памятном разговоре с фельдмаршалом Ку¬
тузовым, который он приводит дословно в своих Записках, он
утверждал, что, выступая в заграничный поход, Россия из-за
мнимых выгод освобождения союзников от наполеоновского
гнета подвергала себя огромной опасности, истощала свою ар¬
мию новыми кровопролитными сражениями и, в случае успеш¬
ного ведения боевых действий французами, могла потерять все
преимущества своей первоначальной победы. Однако опасения
секретаря возросли в еще большей степени позднее, перед всту¬
плением союзных войск в пределы Франции. Шишков ожидал
серьезного сопротивления со стороны французов и, в случае их
успеха, дальнейшего укрепления власти Наполеона. Он боялся,
«чтоб Россия, воюя уже не за свою, но за чужие земли, не лиши¬
лась той славы, до которой она столькими трудами и пролитием
крови своей достигла...» (с. 238). Шишков решает составить бу¬
магу на имя царя и изложить свои соображения, понимая, что
они шли вразрез с общим настроением армии и желанием самого
Александра. Реакция царя была благожелательная, но своего ре¬
шения он не изменил: «Я очень доволен твоею бумагою и про¬
читал ее не один раз; в ней много правды, и хотя я не то буду де¬
лать, однако ж во многом согласен с тобою» (с. 245).
В конечном счете, и оборонительный план Фуля, и наступа¬
тельный план Александра, которые критиковал Шишков, себя
оправдали и привели русскую армию к победе, но мемуарист и в
1830-м году не спешит признаваться в своих заблуждениях
1812-1813 годов. Он пишет, обращаясь к воображаемым оппо¬
нентам: «Нет, милостивые государи! Я и поныне остаюсь в том
же против него [плана отступления Фуля. — О.К.] мнения. Не он
спас Россию: он приготовлял ей гибель, которую Бог обратил в
ее торжество и славу. Кто мог предвидеть, что Наполеон безрас¬
судно зайдет так далеко; что пожар Москвы омрачит, усыпит
его; что праведная месть за сожжение столицы и поругание свя¬
тых мощей и храмов ее, соединясь с любовью к отечеству, опол¬
чит руку дворян и народа неутолимым гневом и мужеством; что
нечаянно позовется к войскам искусный, опытный полководец; и
наконец, что зима необычайно лютыми мразами своими воору-
84

ясится вместе с пушечными и ружейными огнями истреблять ос¬
татки бегущих неприятельских полчищ? — Нет! Не человече¬
ский ум предузнал и расчислил сии последствия; но десница Бо¬
жья гордыя врагов наших мечты и наши, более для них, нежели
для нас выгодные, предначертания превратила им в пагубу, а
нам во спасение» (с. 137-138). То же самое в другом месте Запи¬
сок он пишет по поводу благополучного окончания заграничной
кампании: «Я и поныне в толь скором падении возросшей до вы¬
сочайшей степени силы Наполеоновой не иное что вижу, как
особенное произволение Творца вселенной... Его, а не человече¬
ская рука поразила сие чудовище. Она, без всякого насилия и
принуждения, соединила всех разнодержавных и разномысля¬
щих людей в одну душу, воздвигла справедливую сторону про¬
тив несправедливой, и все ее, даже иногда несогласные, или не¬
обдуманные, или противные успехам начинания и предприятия
неисповедимыми путями Своими обращала ей в пользу и торже¬
ство» (с. 169). В этих рассуждениях содержится ключ к понима¬
нию законов истории у Шишкова.
Согласно его представлениям, великие и невероятные собы¬
тия, совершающиеся на глазах его современников, — такие, как
гибель великой, считавшейся непобедимой армии Наполеона,
покорившей весь мир, — это следствие действия промысла Бо¬
жия, управляющего всеми судьбами людей. Как бы ни был велик
подвиг отдельных людей — главнокомандующего Кутузова, та¬
лантливых полководцев и военачальников, как бы ни значитель¬
на была заслуга императора Александра I в низложении Наполе¬
она, — эти исторические деятели являлись лишь исполнителями
законов и воли промысла Божия, который и сами ошибки этих
людей обращал на пользу дела. В отличие от французского ме¬
муариста, Шишков мало значения придает деятельности отдель¬
ной личности в истории, он невысокого мнения и о роли творче¬
ских гениев, меняющих ход событий, их военных планов, тактик,
полководческого искусства и т.д. Всем планам и расчетам людей,
по его мнению, противостоит властная рука Провидения, которая
своим вмешательством и определяет в конечном счете исход со¬
бытий. Что там говорить о великих личностях, если даже целым
Народам он отказывает в заслуге победы над врагом! «Мы спасли
Отечество, освободили Европу, низвергли чудовище, истребили
ЯД его, водворили на земле мир и тишину, отдали законному Ко¬
ролю отнятый у него престол;... но самая великость дел сих по¬
казывает, что не мы то сделали. Бог для совершения сего наши¬
85

ми руками дал слабости нашей Свою силу, простоте нашей Свою
мудрость, слепоте нашей Свое всевидящее око» (прил., с. 478) —
пишет Шишков в Манифесте от 1 января 1816 года.
Русский народ стал орудием осуществления Божественной
справедливости, праведного воздаяния за совершенное француз¬
ской нацией зло, и писатель призывает россиян научиться «из
сего великого и страшного примера быть кроткими и смиренны¬
ми законов и воли Его исполнителями, не похожими на сих от-
падших от веры осквернителей храмов Божиих, врагов наших...»
(из Манифеста от 25 декабря 1812 года — см. с. 172).
Мы замечаем, таким образом, существенные различия в ми¬
ровоззрении двух писателей-мемуаристов, свидетельствующие о
глубоких, принципиальных различиях между западной и русской
ментальностью в целом.
Для Коленкура, как и для всей западной философской мысли,
человек, исторический деятель выступает как творец истории,
главная ее действующая сила. Великая личность, возвысившаяся
над толпой благодаря своим дарованиям и творческому гению,
подчиняет своей воле желания и стремления тысяч людей, меня¬
ет их судьбы, заставляет их служить своим высшим целям. К
этим великим людям не применимы обычные нравственные за¬
коны, законы добра и зла: величие их целей оправдывает и неиз¬
бежные людские потери, и те лишения и жертвы, которым они
подвергают и своих граждан, и подданных других стран. Благо¬
получные исходы великих битв и походов зависят от гениальных
расчетов ума и творческого гения полководца, а его неудачи
предопределяются его роковыми ошибками, слабостями или за¬
блуждениями (в случае Наполеона — это его увлекающаяся на¬
тура, излишне живая игра воображения, наивная уверенность в
скором мире с Россией)23. Однако эти извинительные слабости и
ошибки лишь оттеняют величие этих людей, а их неудачи под¬
черкивают их выдержку и стойкость в самых безнадежных об¬
стоятельствах военной жизни, в ситуации поражения.
Для русской историософской мысли, зачатки которой мы на¬
ходим еще в сочинениях писателей XVIII века, характерен со¬
вершенно иной комплекс представлений. Так, например, для
А.С.Шишкова история не дело рук человеческих, это арена
борьбы непримиримых сил добра и зла. Нравственные законы,
законы высшей справедливости прокладывают в ней свои пути,
независимо от желания и воли людей. Исторические деятели,
наделенные властью (монархи, полководцы), лишь думают, что
86

они управляют событиями, а на самом деле им не дано предви¬
деть даже самые близкие результаты своих действий. «Никто не
думал о взятии Парижа, о низвержении Наполеона, и еще мень¬
ше о возведении Людовика XVIII на прародительский престол: и
все это само собою сделалось!» — пишет Шишков.
Зло, по мнению писателя, зарождается в мире вследствие от¬
падения людей от веры, нарушения ими нравственных законов.
До поры до времени Бог терпит это зло, попускает ему расти и
распространяться, когда же оно настолько умножается, что гро¬
зит завладеть всем миром, Бог воздвигает на пути зла неодоли¬
мую преграду, поражает его «мечом, секирой, гладом и мразом».
Бог оборачивает все неверные расчеты, ошибки людей на их
пользу и спасение, дает их слабости свою силу. Так, весьма по¬
средственного полководца Александра I он возносит на небыва¬
лую степень славы, венчает его титулом «Благословенный» и де¬
лает его освободителем всей Европы. Люди — это лишь орудия
в руках Провидения, но от их нравственного состояния и их ве¬
ры зависит, станут ли они орудиями добра или зла. Поэтому нет,
по мнению Шишкова, у русского воинства оснований для гордо¬
сти и превозношения над другими народами: «Гордость наша
будет несправедлива, неблагодарна, преступна пред Тем, Кто из-
лиял на нас толикие щедроты» (прил., с. 478). Милость Божия
была дарована русскому народу-освободителю всей Европы ис¬
ключительно как награда за его «благочестие, веру и верность»,
и только в этом залог его силы и непобедимости. Бесславный
конец Наполеона и его армии — это расплата за безбожие и без¬
верие всей французской нации. В этом писатель видит основной
нравственный урок войны с Наполеоном.
Следует отметить, что такие основные черты мировоззрения
Шишкова, как фатализм в оценке исторических явлений, отри¬
цание роли отдельной личности в истории, вера в главенство
высших нравственных законов в мире — эти черты предвосхи¬
щают своеобразие художественно-философских представлений
Л.Н.Толстого в романе «Война и мир».
Среди них наиболее значимыми следует признать записки Сегюра:
Граф де Сегюр. Поход в Россию. Мемуары адъютанта. М.: Захаров, 2002.
87

См. также: Наполеон. Годы величия. 1800-1814 гг.: В воспоминаниях сек¬
ретаря Меневаля и камердинера Констана. М.: Захаров, 2001; Бургонь Ад-
риен-Жан-Батист. Мемуары. М.: Наследие, 2003; Де ла Флиз. Поход Напо¬
леона в Россию в 1812 году. М.: Наследие, 2003; Генрих Роос. С Наполео¬
ном в Россию (записки врача Великой армии). М.: Наследие, 2003:
Фридрих-Вильгельм фон Лоссберг. Письма вестфальского штаб-офицера.
М.: Наследие, 2003.
2 Обширный список французских мемуарных источников приведен в
издании: Земцов В.Н. 1812 год. Пожар Москвы. М., 2010. С. 4-5. ^Приме¬
чания 3, 4 и 5 к Введению).
3 Шишков А.С. Записки (1780-1814) // Записки, мнения и переписка
адмирала А.С.Шишкова. Изд. Н.Киселева и Ю.Самарина. T. 1. Берлин:
Прага, 1870. С. 1-309. В Приложениях к I тому опубликованы тексты ма¬
нифестов и рескриптов, составленные Шишковым. В дальнейшем ссылки
на это издание приводятся в тексте с указанием страниц.
4 Адмирал А.С.Шишков. Служба Отечеству. Записки (1780-1814). М.:
ИХТИОС, 2008; Александр Семенович Шишков. Избранные труды. М.:
РОССПЭН, 2010.
5 Caulaincourt A.A.L. Mémoires du général de Caulaincourt duc de Vicence.
grand ecuyer de L’Empereur. Vol. 1-3. Paris, 1933. Арман де Коленкур. Ме¬
муары. Поход Наполеона в Россию. ОГИЗ. Госполитиздат, 1943. В этом из¬
дании на русском языке напечатаны (да и то с некоторыми сокращениями)
только первые два тома воспоминаний — «Посольство в Санкт-Петербурге
и русская кампания» без третьего тома — «Агония в Фонтенбло». Этот пе¬
ревод в наше время был несколько раз переиздан: Арман де Коленкур. Ме¬
муары. Поход Наполеона в Россию. М.; Таллин: АО «Скиф Алекс»; Арман
де Коленкур. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Жуковский. М.: Куч-
ково поле, 2002; Арман-Огюст де Коленкур. Русская кампания 1812 года.
Мемуары французского дипломата. Смоленск: Русич, 2004. В дальнейшем
ссылки на страницы последнего издания приводятся в тексте.
6 Вандаль А. Наполеон и Александр 1. Франко-русский союз во время
первой империи. T. 1. От Тильзита до Эрфурта. СПб., 1910. С. 141.
7 Там же. С. 204, 205,212.
8 Там же. С. 216.
9 На это событие в русской прессе откликнулся П.А.Вяземский в своем
«Письме из Парижа», опубликованном в «Московском Телеграфе» за
1825 год, ч. 5, № 19. С. 267-268.
10 Souvenirs de duc de Vicence recueillis et publiés par Charlotte de Sor.
T. 1-2. Paris, 1837.
11 Об этом см. в предисловии к английскому переводу мемуаров:
Memoirs of General de Caulaincourt Duke of Vicenza. 1812-1813. Edited by
Jean Hanoteau. Translated by Hamish Miles. London, Toronto, Melbourne and
Sydney, 1935.
12 Записки, мнения и переписка... T. 1. С. 1-309.
88

13 Опубликованы в издании: Краткие записки адмирала А.Шишкова,
цеденные им во время пребывания его при блаженной памяти государе им-
рераторе Александре Первом в бывшую с французами в 1812 и после¬
дующих годах войну. СПб., тип. Имп. Росс. Акад., 1831, второе издание —
ЙПб., тип. Имп. Росс. Акад., 1832; они вошли в Собрание сочинений и пе¬
риодов адмирала Шишкова, ч. XVI. СПб., 1834. Есть также современное
f реиздание: Александр Шишков. Огонь любви к отечеству. М.: Институт
сской цивилизации, 2011. С. 47-205.
14 Вигель в своих воспоминаниях писал о Коленкуре, что в декабре
»08 года, когда Петербург торжественно встречал прусского короля и ко-
рлеву, тот «бесстыдно и нагло» пользовался своими большими правами и
рзъезжал между полками по улицам, по которым должен был пройти це¬
ремониальный поезд: «привыкнув видеть своего императора окруженного
флпою королей, им побежденных или им пожалованных, Коленкур нахо-
jjjjui, что другой, равный ему император, унижает свое достоинство, возда¬
вая такую честь тому, которого бы мог он почитать едва ли не вассалом
ероим» (см.: Вигель Ф.Ф. Записки в 2-х тт. Книга I. М.: Захаров, 2003.
0+ 477).
15 Цитирую по изданию: Тарле Е. Нашествие Наполеона на Россию.
1812 год. М.: ACT, 2009. С. 24.
16 Этот образ использовал в романе «Война и мир» Л.Н.Толстой.
17 Так, например, Фридрих-Вильгельм фон Лоссберг, вестфальский
офицер, описывая свое пребывание в Вильно, пишет о встрече в одном до¬
ме с французскими офицерами, поносившими Наполеона: «Они ничуть не
щадили его и уверяли, что только благодаря ненасытному его честолюбию
погибла самая прекрасная армия в мире; они особенно жаловались и про¬
клинали Наполеона за то, что он их бросил». См.: Фридрих-Вильгельм фон
Лоссберг. Письма вестфальского штаб-офицера. С. 132.
18 См. Шишков А.С. Письма к жене (1813-1814) // Записки, мнения и
переписка... T. 1. С. 311-419.
19 Грот Я.К. Очерк деятельности и личности Карамзина // Сборник ста¬
тей, читанных в Отделении русского языка и словесности Имп. Академии
Наук. T. I. № 10. С. 42.
20
Альтшуллер М. Беседа любителей русского слова. У истоков русско¬
го славянофильства. Изд. второе, дополненное. М.: Новое литературное
обозрение, 2007. С. 338-339.
21
Зорин А. Кормя двуглавого орла... Литература и государственная
Идеология в России в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М.:
Новое литературное обозрение, 2004. С. 242.
Достоин упоминания в этой связи разговор, состоявшийся между
Шишковым и Александром 14 декабря 1824 г., который писатель приводит
в своих воспоминаниях о том периоде, когда он был назначен министром
Народного просвещения. Шишков написал царю записку о сочинении князя
^•Шихматова «Мысли о должностях владык земных, почерпнутыя из Свя¬
щенного Писания». В этой записке он пишет: «Сочинитель, сходственно
89

с Священным Писанием, советует царям: не воюйте для собственной своей
славы, но защищайте Отечество, и когда одержите над врагами победу, не
приписывайте оную сами себе, но Богу, даровавшему вам оную. Государь,
все Твои манифесты свидетельствуют сие». К этому месту писатель дает
следующее примечание: «Здесь Государь изволил мне сказать: “Да мани¬
фесты-то ты писал”. На сие отвечал я, что ежели бы Он не утверждал их,
то бы они и не были никому известны». См.: Записки, мнения и переписка
адмирала А.С.Шишкова. T. II, с. 225, прим, автора.
23 Подобный подход к оценке исторических деятелей находит своих по¬
следователей и у нас. Так, современный историк В.Н.Земцов в своей статье
«Наполеон в Бородинском сражении (опыт микроисторического исследо¬
вания) вновь поднимает вопрос о влиянии «насморка Наполеона» на не¬
удачный для французского полководца исход сражения. Он пишет: «Оче¬
видно, что напрямую связывать результат Бородинского сражения с “на¬
сморком Наполеона” достаточно спорно. Но еще более спорно игнори¬
ровать физическое и эмоционально-психологическое состояние человека.
от движений ума и души которого зависели судьбы мира» [Выделено на¬
ми— О.К.]. См.: Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники.
Проблемы. Материалы VIII Всероссийской научной конференции. Бороди¬
но, 6-7 сентября 1999 г. Можайск, 2000. С. 78.
90

И. А. Виноградов
1812 год и «Тарас Бульба»:
прошедшее и настоящее в замысле Н.В.Гоголя
Как ни странно, но с событиями 1812 года «Тарас Бульба»
был соотнесен впервые не в России, где на долгие годы господ¬
ствующим стало мнение о гоголевском творчестве В.Г.Белин-
ского, — когда даже Тарас Бульба стал со временем отождеств¬
ляться радикальными критиками с «отрицателями» существую¬
щего строя — Степаном Разиным или Емельяном Пугачевым1.
(Сам Белинский по поводу «Тараса Бульбы» заявлял, что сила
сплочения запорожцев кроется...— «нет <...> не в правосла¬
вии», но в «кровавой сече» во время войны и «бешеной гульбе»
во время мира2.) Первенство в понимании тесной связи гоголев¬
ской повести с 1812 годом принадлежит Чехии, Германии и
Франции. Это открытие совершилось еще при жизни Гоголя, в
период самых первых переводов его повести на иностранные
языки. По замечанию Л.С.Кишкина, восприятие «Тараса Буль¬
бы» чехами в известной мере было подготовлено тем благопри¬
ятным впечатлением, которое оставили в начале XIX в. не раз
проходившие через Чехию русские войска, в том числе казачьи
Цолки. Эти события получили отражение в рисунках, печатав¬
шихся в чешских журналах и книгах, и в литературе3. Отечест¬
венная война 1812 г. создала в Чехии атмосферу симпатий к Рос¬
сии и убеждение в великом будущем славянства. Чешский поэт и
филолог Й.Юнгман в 1814 г. писал: «Эта война возвеличила сла¬
вянский мир и немало будет содействовать совершенствованию
Русских»4.
V, Восприятие «Тараса Бульбы» в Германии также во многом
Определялось той ролью, какую сыграла русская армия в 1813 г.
Ч освобождении немецких земель от наполеоновского нашест¬
вия. Изображение бородатого казака, изгоняющего французов из
России, появилось тогда в немецких летучих листках (близких
91

русскому лубку); казак стал излюбленным героем народных пе¬
сен. Значение России для национального возрождения Германии
было осмыслено в литературе и тема русско-немецкого боевого
содружества получила отражение в немецкой поэзии5. Один из
КоиК’Д T4KÎ П6ТГШИ кокруп* шс« I Млклнуюспо скотину
фрмцуюкъ УДИШ'Л* К1К% fpj/пи | Кллуутд ST» корзину
«Казак так петлей вокруг шей французов удит как ершей...»
Лубочная картина (неизв. художник)
популяризаторов русской литературы в Германии К.А.Фарнгаген
фон Энзе, намеревавшийся перевести «Тараса Бульбу»6, служил
во время антинаполеоновских кампаний в русском казачьем
корпусе. Мысль о «великом предназначении» России во всемир¬
ной истории — как «сильнейшей державы среди всех прочих» —
высказывал, как известно, в 1821 г. Г.В.Ф.Гегель7.
Особенно показательно восприятие «Тараса Бульбы» во
Франции. Здесь это восприятие во многом также было подготов¬
лено пребыванием в Париже весной 1814 г. русских войск, среди
которых особое внимание парижан привлекли донские казаки
атамана М.И.Платова8. Первые отклики французской критики на
повесть Гоголя появились после перевода пяти его произведений
(«Тарас Бульба», «Записки сумасшедшего», «Коляска», «Старо¬
светские помещики», «Вий») на французский язык, сделанного в
92

1844 г. И.С.Тургеневым и С.А.Гедеоновым и опубликованного в
1845 г. Л.Виардо. Почти во всех отзывах французской критики
об этом издании предпочтение среди других повестей было от¬
дано «Тарасу Бульбе», который главным образом и создал Гого¬
лю славу во Франции9. В переводе И.С.Тургенева — Л.Виардо
«Тарас Бульба» издавался здесь вплоть до 1936 г. и стал люби¬
мым чтением как французского юношества, так и взрослых10.
Профессор Лилльского университета А.Лирондель в 1909 г. от¬
мечал: «Из наградных книг, выдаваемых детям во французских
народных школах, как “Айвенго”, “Робинзон Крузо”, “Дон-
Кихот”, ни одна не читается с таким увлечением, как “Тарас
Бульба”»11. Гоголевскую повесть высоко оценивали Ш.О.Сент-
Бёв12, Ф.Гизо13, Ж.Б. де Оревильи14, И.Тэн15, Ж.Леметр16 и др. У
П.Мериме «Тарас Бульба» вызвал интерес к истории Украины,
что отразилось в целом ряде его произведений, из которых «Ка¬
заки Украины и их последние атаманы» (1854) стали одной из
главных причин принятого в 1869 г. французским сенатом пред¬
ложения изучать во французских школах историю Украины17.
Отдельные материалы для «Казаков Украины...» П.Мериме за¬
имствовал непосредственно из «Тараса Бульбы». По свидетель¬
ству Ж.Ришпена, к 1909 г. повесть «Тарас Бульба» стала на¬
столько популярной, что во Франции был организован ряд лите¬
ратурных кружков памяти Гоголя и устраиваемые ежемесячные
обеды, на которых происходили дискуссии литературного харак¬
тера, назывались «казацкими ужинами»18. Г.В.Адамович в 1932
г. отмечал: «Во Франции почти совсем не знают Гоголя. Одна
только книга его здесь популярна — “Тарас Бульба”. Каждый
школьник читал ее, нисколько не интересуясь, конечно, автором,
не помня даже имени его»19. На широкую известность «Тараса
Бульбы» во Франции указывал также в 1952 г. П.Элюар20.
Таким образом, понимание «Тараса Бульбы» как отклика на
события 1812 года открылось впервые не отечественному, а ино¬
странному читателю. России, охваченной революционными пре¬
образованиями, понадобилось еще столетие, чтобы влияние
1812 года было замечено не только в произведениях Гоголя кри¬
тического пафоса21, но и в одном из самых патриотических его
созданий. Потребовалась такая эпоха отечественной истории,
когда сама жизнь поставила перед русским обществом гоголев¬
ского Тараса во весь его исполинский рост,— эпоха Великой
Отечественной войны 1941-1945 гг.
93

«Открытие» темы 1812 года в «Тарасе Бульбе» в эпоху Вели¬
кой Отечественной войны объяснялось глубоко созвучным за¬
мыслу гоголевской повести патриотическим подъемом русского
народа и возрождением в эти годы церковной жизни. В первый
день войны, 9/22 июня 1941 г., Местоблюститель Патриаршего
Престола митрополит Сергий (Страгородский) обратился с по¬
сланием к «Пастырям и пасомым Христовой Православной
Церкви», в котором призвал русский народ на защиту Отечества:
«Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла швед¬
ского, Наполеона. <...> Вспомним святых вождей русского на¬
рода, например Александра Невского, Димитрия Донского, по¬
лагавших свои души за народ и родину <...> Вспомним неисчис¬
лимые тысячи простых православных воинов <...> Если кому, то
именно нам нужно помнить заповедь Христову: “Болыии сея
любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя”
<Ин. 15, 13>»22. Во всех православных храмах за богослужением
с незначительными изменениями стала читаться молитва, кото¬
рая была составлена в Отечественную войну 1812 г. преосвя¬
щенным Августином (Виноградским)23. Именно в 1942-1943 гг.
и была замечена не осознанная даже дореволюционной школой
связь гоголевской эпопеи с породившим ее, наряду с отдален¬
ным прошлым, ближайшим историческим событием — Отечест¬
венной войной 1812 г. (До этого в исследовательской литературе
о Гоголе встречались лишь косвенные упоминания об эпохе
1812 года24.) Понимание общерусского пафоса «Тараса Бульбы»
как прямого отголоска событий Отечественной войны 1812 г.
первыми отразили тогда в своих работах о Гоголе С.Н.Дурылин
и А.М.Еголин25; впоследствии эта мысль была развита в целом
ряде публикаций 1940-1960-х гг.26 Хотя конкретных наблюдений
по тексту гоголевской повести при этом сделано не было, однако
уже само осознание органичной связи «Тараса Бульбы» с 1812
годом стало подлинным открытием.
О соотнесенности замысла и содержания «Тараса Бульбы» с
темой Отечественной войны 1812 г. свидетельствует сама исто¬
рия создания повести. Безусловно, в 1830-х гг., да и гораздо
позднее, в памяти гоголевских современников были живы сами
события войны 1812 г. Память о ней сохранялась и в семье Гого¬
лей. Отец писателя, Василий Афанасьевич, принимал в 1812 г.
«участие в заботах о всеобщем земском ополчении и <...> как
дворянин, известный честностью, заведовал собранными для
94

ополчения суммами»27, а мать, Мария Ивановна, за оказанную
русской армии большую материальную помощь была даже на¬
граждена медалью28. Составители путеводителя по музею Гоголя
в Великих Сорочинцах И.Ф.Довгаль и Н.О.Литвин указывали:
«Родители Гоголя в годы Отечественной войны 1812 года по¬
жертвовали для нужд русской армии значительную сумму денег,
продовольствие и фураж. Экспонируется фотокопия документа о
награждении матери писателя медалью за участие в войне»29.
Н.Самойленко в свою очередь сообщал: «Недавно в экспозиции
Велико-Сорочинского литературно-мемориального музея <...>
появилась фотокопия документа о награждении матери писателя
Марии Ивановны медалью за участие в Отечественной войне
1812 года. Такой же награды был удостоен и его отец — Васи¬
лий Афанасьевич. Родители Гоголя, как свидетельствуют архив¬
ные материалы, принимали активное участие в формировании
полтавского ополчения, полки которого храбро сражались с вой¬
сками Наполеона. В девяти казачьих полках было немало крепо¬
стных В.А.Гоголя-Яновского, которых отправлял на защиту
Отечества Василий Афанасьевич»30.
Из участников Отечественной войны Гоголь с детских лет хо¬
рошо знал давнего приятеля своих родителей, отчима его близко¬
го школьного приятеля А.С.Данилевского, отставного майора Ва¬
силия Ивановича Черныша, жившего по соседству в селе Тол¬
стом. М.П.Погодин, побывавший в июле 1842 г. в имениях
Гоголя и Данилевского, записал в своем дневнике: «Заехали в
Толстое. Помещик служил с 1812 года. Поручил записывать сыну
<В.В.Чернышу>. <...> Черныш о войне 1812 года»31. Позднее, в
подготовленной по материалам своего дневника статье, Погодин
отметил: «Дорогою заехали к родственнику моего спутника
<А.С.Данилевского>, майору Чернышу, который служил с отли¬
чием всю войну 1812 года, был близок к некоторым знаменитым
генералам и знает вообще много любопытного. Я просил его сы¬
на записывать его рассказы»32. Сам Гоголь в 1836 г. в рецензии на
книгу И.Т.Радожицкого «Походные записки артиллериста, с 1812
по 1816 год» замечал: «Когда возвратились наши войска из славно¬
го путешествия в Париж, каждый офицер принес запас воспомина¬
ний. Их рассказы все без исключения были занимательны...»
Еще об одном гоголевском земляке — полковнике Федоре
Акимовиче Данилевском — тот же приятель Гоголя А.С.Данилев¬
ский рассказывал, что «он послужил Гоголю прототипом для
Петра Петровича Петуха, но он был без ног; в чине полковника; в
95

1812 г. ему оторвали обе ноги. Когда он возвращался после войны,
государь, узнав об его тяжком положении, принял под свое особое
покровительство: он считался на службе, удерживал жалованье,
получил чин. Он любил заказывать обед. Был хороший рассказ¬
чик. У него была так сделана деревянная нога, что он мог сво¬
бодно ходить без костылей»33. (О Ф.А.Данилевском сам Гоголь
упоминает в письме к А.С.Данилевскому от 8 февраля 1833 г.)
По замечанию С.А.Фомичева, фраза первой редакции «Тараса
Бульбы» о том, что «Баторий устроил полки в Малороссии»,
прямо обращает читателя к истории уездного Миргорода, кото¬
рый в 1575 г. был назначен Стефаном Баторием городом особо¬
го, Миргородского полка34. Впоследствии Миргородский полк
принимал участие в Азовских походах Петра I, в Полтавской
битве, в турецких сражениях 1768-1774 гг. (в которых под нача¬
лом миргородского полковника Ф.Г.Занковского воевал и дед
писателя Афанасий Демьянович Гоголь-Яновский35 — один из
прототипов Афанасия Ивановича Товстогуба в «Старосветских
помещиках»). Прямое участие принимал Миргородский полк и в
Отечественной войне 1812 г.
Для создания «Тараса Бульбы» как произведения из военной
истории немаловажным было и то обстоятельство, что лекции по
истории Гоголь читал в Петербурге в первой половине 1830-х гг.
не только в университете, но и в Патриотическом институте бла¬
городных девиц, основанном вскоре после Отечественной войны
для детей убитых или раненых воинов. (Здесь Гоголь преподавал
более четырех лет; сюда же в 1832 г., в виде исключения, были
приняты его младшие сестры, Анна и Елисавета.) По воспомина¬
ниям одной из воспитанниц, «в Патриотическом Институте силь¬
но господствовало патриотическое чувство; было ли оно врожде-
но или привито с детства? — мудрено решить; но так как боль¬
шинство воспитанниц были дочери раненых воинов отечественной
войны, то и понятно, что они охотно слушали о 12-м годе, и каждая
сообщала к чужим рассказам что-либо слышанное ею в доме.
— У отца моего, — говорила одна, — оторвана рука под Та¬
рутиным, а дядя убит под Бородиным.
— А моего отца, — говорила другая, — нашли замертво из¬
рубленного на Бородинском поле, а двоих дядей и следов не на¬
шли. <...>
Имена героев-предводителей, имена партизанов и анекдоты
об них, быть может преувеличенные детским воображением,
знали все наизусть»36.
96

На изображение истории взаимоотношений Украины и
Польши в «Тарасе Бульбе» не могли не оказать влияния и другие
современные Гоголю события: участие Польши в войне 1812 г.
на стороне Наполеона и польское восстание 1830-1831 гг. Осо¬
бый характер носит отношение «Тараса Бульбы» к последним со¬
бытиям. (Связь «антипольской» направленности «Тараса Бульбы»
с польским восстанием отмечали, в частности, Н.К.Пиксанов и
А.А.Формозов37.) Как известно, с началом польского восстания
Гоголь даже отказался от употребления второй — «польской»
части своей составной фамилии — Яновский — и категорически
возражал, когда к нему продолжали так обращаться38. Образ
«польского патриота», уповающего на «помощь от французского
короля», мечтающего о «возвращении Украины, изгнании из нее
Козаков» и грезящего о «поместьях в киевской, глуховской об¬
ласти», был создан еще в XVII—XVIII вв. в старинном малорус¬
ском театре, традиции которого наследовал Гоголь39.
В сознании современников события 1830-1831 гг. были на¬
прямую связаны с Отечественной войной 1812 г., воспринима¬
лись в качестве ее непосредственного отголоска. Выступление
Польши в 1812 г. в роли плацдарма для наполеоновского наше¬
ствия на Россию, польское восстание 1830-1831 гг., а также, до¬
бавим, участие поляков (после присоединения в 1815 г. Польши
к России) в декабристском движении, поставили тогда вопрос о
взаимоотношениях двух славянских народов с особой остротой.
Как и в 1812 г., весной 1831 г. на Украине было организовано
ополчение. Восемь кавалерийских полков готовы были принять
участие в сражениях с повстанцами. Незадолго перед тем, 20 ап¬
реля 1831 г., малороссийский генерал-губернатор князь Н.Г.Реп¬
нин отвечал Императору Николаю I на запрос о том, можно ли
сформировать из малороссийских казаков, по примеру 1812 года,
несколько полков для подавления вспыхнувшего польского вос¬
стания: «Народ сей, сохранивший доселе воинственный дух
предков своих, сохранил и древнюю ненависть к ляхам, под
игом коих стенал край сей более трех веков. <...> Я смело руча¬
юсь, что малороссийские козаки с радостью поставят из себя по¬
борников за Престол и Отечество. Такие чувствования одушев¬
ляют и дворянство здешнее...»40. Не случайно впоследствии в
польской критике «Тарас Бульба» получал неизменно отрицатель¬
ную оценку41; в 1936 г. он даже был запрещен польской цензурой;
подготовленное тогда издание повести было конфисковано42.
97

В связи с широким участием казаков в Отечественной войне
1812 г. примечательна внесенная Гоголем в 1845 г. в список
«примеров» «Учебной книги словесности для русского юноше¬
ства» «Песнь Донскому воинству» (1814) Н.М.Шатрова — кото¬
рая, как можно предположить, была известна Гоголю с детских
лет. Добавим также, что будучи в Нежине, Гоголь, по свидетель¬
ству А.С.Данилевского, несмотря на то, что «пенье <...> ему не
давалось», любил петь и участвовал в гимназическом хоре при
исполнении куплетов из оды Н.М.Карамзина «Освобождение
Европы и слава Александра I» (1814)43. (В творчестве Г.Р.Держа¬
вина Гоголь, в свою очередь, особо выделял «Гимн лиро-
эпический на прогнание французов из отечества» 1812 г., что
нашло отражение в его «Выбранных местах из переписки с
друзьями», в «Учебной книге словесности для русского юноше¬
ства» и в собственноручном сборнике «Сочинения Ломоносова и
Державина».) С детства Гоголь, вероятно, запомнил и то, что
день его рождения (19 марта, согласно свидетельству матери Го¬
голя44, — и вопреки ошибочной записи в метрической книге,
20 марта45) совпадал с днем вступления в Париж войск антина-
полеоновской коалиции в 1814 г., и потому впоследствии празд¬
новал оба эти события вместе. 19 марта 1857 г. М.А.Максимович
писал С.Т.Аксакову: «Сегодня день рождения нашего незабвен¬
ного Гоголя, и мне живо вспомянулось, как за 7 лет мы с ним
обедали у Вас в этот день взятия Парижа!»46. 12 марта 1852 г.
С.П.Шевырев спрашивал М.П.Погодина: «Я не знаю, когда день
рождения Гоголя. Аксаковы говорят: 19-го марта, в день взятия
Парижа»47. 6 апреля 1851 г. Ф.И.Иордан сообщал А.А.Иванову о
публичном обеде, данном М.П.Погодиным и С.П.Шевыревым:
«Жаль, что не было Н.В.Гоголя, тем более, день нашего обеда,
19-е марта, был день его рождения и вступления победоносного
российского войска в Париж»48 (Гоголь был в то время в Одессе).
По свидетельству матери, с юношества Гоголь, по причине «вра¬
жды с Францией», неприязненно относился даже к французскому
языку (впоследствии французской речью Гоголь владел хорошо):
«Французского языка он не любил, может быть и оттого, что то¬
гда была большая вражда с Францией, когда часто были карика¬
туры на Бонапарта, его родных и приближенных, и осталось в
памяти дитяти, что-нибудь неприятное...»49.
«Преемству» русских ополчений 1812 и 1831 годов прямым
отражением служило такое же устойчивое постоянство в против¬
98

ных рядах: и защитники России, и ее враги находились в прежнем
противостоянии. Среди гоголевского окружения можно указать на
одного из осужденных в 1830 г. в нежинской Гимназии высших
наук по «делу о вольнодумстве» профессора И.Я.Ландражина, сра¬
жавшегося в войне 1812 г. в войсках Наполеона, а впоследствии, в
годы проживания в Нежине, поддерживавшего связи с польскими
кругами, готовившими польское восстание 1830-1831 гг.50 (Ланд-
ражин, по свидетельству ученика А.С.Змиева, «хвалил масонов как
людей благородных и благомыслящих»51.) Вот с кем «в одном
строю» оказывались в России участники масонского и декабри¬
стского движения. Именно такая «преемственная» связь между
1812 и 1825 годами оказывалась наиболее «органичной». «Бывший
простой солдат Наполеонова войска» Ландражин52, вместе с дру¬
гими его товарищами — «прогрессивными» профессорами Нежин¬
ской гимназии К.В.Шапалинским и Н.Г.Белоусовым, не раз тай¬
но, до и после 1825 г., навещал известного руководителя масонст¬
ва на Украине В.Л.Лукашевича. Последний являлся управляю¬
щим ложи «Соединенных славян» и членом Союза благоден¬
ствия; состоял также в полтавской ложе «Любви к истине»
декабриста М.Н.Новикова53; в 1826 г. был осужден по делу о де¬
кабристах и до конца жизни находился в своем имении под поли¬
цейским надзором. Безусловно, не случайно «дело о вольнодум¬
стве» упомянутых нежинских профессоров было начато в 1826 г.
именно в связи с делом о декабристах.
Как и в том случае, когда А.В.Никитенко указывал на отра¬
жение событий 1812 года лишь в «сатирических» произведениях
Гоголя54, так же точно до самого последнего времени дело об¬
стояло и с пониманием прообразовательного характера гоголевско¬
го творчества. Широкий масштаб и глубину обобщения было при¬
нято признавать лишь в отношении гоголевских созданий критиче¬
ского пафоса, прежде всего «Ревизора». В «соборном городе» этой
комедии традиционно усматривали гоголевскую критику не одних
только уездных нравов, но обличение всей России (Ю.В.Манн и
др.)55. При этом обычно умалчивалось, что и в «Ревизоре», и в
«Мертвых душах» речь шла не только — и не столько — о рус¬
ской действительности, сколько о мировой апостасии — всеоб¬
щем отступлении современного человечества от Христа и хри¬
стианских заповедей. На это обращали внимание практически
все дореволюционные — и даже некоторые послереволюцион¬
ные исследователи, так или иначе затрагивавшие эту тему56.
99

Следствием такого избирательного подхода к наследию писа¬
теля явилось в итоге нежелание и неспособность понимать, что
прообразовательный характер присущ не только «сатире» Гого¬
ля, но и его главному историко-патриотическому произведе¬
нию — повести «Тарас Бульба».
Сам Гоголь в «Авторской исповеди» признавался: «У меня не
было влеченья к прошедшему. Предмет мой была современность
в ее нынешнем быту...». «Прошедшее же и отдаленное возлюб-
ляется по мере его надобности в настоящем», — пояснял Гоголь
свою мысль в письме к поэту Н.М.Языкову от 2 января (н. ст.)
1845 г. О внимательном читателе— «наблюдательном совре¬
меннике, ищущем в былом, прошедшем живых уроков для на¬
стоящего», упоминал Гоголь и в «Учебной книге словесности
для русского юношества». Об универсальности для Гоголя тако¬
го «прообразовательного» подхода к истории свидетельствует и
то обстоятельство, что соотнесение исторического материала с
современностью сказывается не только в художественных про¬
изведениях Гоголя, но и в его собственно исторических статьях.
В частности, замечено, что в размышлениях Гоголя о деятельно¬
сти арабского калифа Ал-Мамуна IX в. из одноименной статьи в
«Арабесках» прямо отзываются раздумья писателя над пробле¬
мами государственного управления России, обсуждавшимися в
русском обществе в первой половине XIX в.57
При этом писатель ясно осознавал отличие своего историзма
от пушкинского, о котором писал: «Его совершеннейшие произ¬
ведения: “Борис Годунов” и “Полтава”— <...> верный отклик
минувшему. Ничего не хотел он ими сказать своему времени;
никакой пользы соотечественникам не замышлял он выбором
этих двух сюжетов...» («В чем же наконец существо русской по¬
эзии и в чем ее особенность»). На современный подтекст своей
исторической прозы Гоголь стремился указать еще в 1836 г.—
спустя год после издания первой редакции «Тараса Бульбы»58.
Именно понимание «притчеобразного» подхода к прошлому и
обнаруживает связь художественно-исторических произведений
Гоголя с изображением современной действительности. В статье
«Предметы для лирического поэта в нынешнее время» он обра¬
щался к Языкову: «...Бей в прошедшем настоящее, и в двойную
силу облечется твое слово...». Пример такой «прообразователь-
ной» сатиры, — обращенной в прошлое, но актуальной для на¬
стоящего, — и заключается в одном из «апостасийных» героев
«Тараса Бульбы» — в образе торговца Янкеля, являющегося од-
100

повременно «прототипом» современных стяжателей, Чичикова и
Плюшкина59.
Характер изменений и дополнений, сделанных Гоголем при
переработке повести для второго издания, позволяет утверждать,
что «Тарас Бульба» изначально задумывался не просто как ге¬
роическое произведение из малороссийской истории, но осмыс¬
лялся гораздо шире — как притча (в гоголевском понимании
этого жанра) о современной ему России в целом. Переработку
повести Гоголь предпринял именно для того, чтобы этот замы¬
сел был понят читателями.
Из самого текста повести следует, что история Южной Руси
является в гоголевском замысле прообразовательной для русской
истории в целом. «Это было, точно, необыкновенное явленье
русской силы, — пишет здесь Гоголь о возникновении запорож¬
ского казачества, — его вышибло из народной груди огниво
бед». Эту же мысль Гоголь прямо повторяет в «Выбранных мес¬
тах из переписки с друзьями», размышляя о судьбе всей патри¬
архальной России в эпоху петровских преобразований:
«...Европейское просвещение было огниво, которым следовало
ударить по всей начинавшей дремать нашей массе». В таком
контексте становится объяснимым, почему вместо реального —
и хорошо известного Гоголю по источникам — числа казацких
куреней на Сечи — 38, он сообщает в повести о «шестидесяти с
лишком», или 64-х. Это «ошибочная» по отношению к истории
Запорожья цифра призвана указывать на число российских гу¬
берний во времена Гоголя (шестьдесят четыре); петровское же
разделение России на губернии прямо соотносится с образова¬
нием казацких куреней60.
Говоря о том, что несчастья и страдания, выпавшие на долю
народа в Южной России, породили запорожское казачество, —
так же, как преобразования Петра I «огнивом бед» высекли из
народной груди многочисленные искры блестящих талантов, Го¬
голь отмечает, что в эпоху продолжательницы Петра Екате¬
рины II, «царствование которой можно назвать блестящей вы¬
ставкой первых русских произведений», на разных поприщах
«стали выказываться» полководцы, государственные деятели,
дипломаты, словесники, ученые и поэты. Из них первым Гоголь
называет Г.Р.Державина, явившегося «с тою же картинно¬
величавой наружностью, как и все люди времен Екатерины, раз¬
вернувшиеся в какой-то еще дикой свободе, со множеством не¬
доконченного и не вполне отделанного в частях». Прямое сопос¬
101

тавление в гоголевской концепции двух исторических эпох, оди¬
наково отмеченных западным влиянием, царствования Екатери¬
ны II и эпохи украинского казачества, дает определенные осно¬
вания говорить о том, что ряд черт к образу «развернувшиеся в
какой-то еще дикой свободе» Тараса Бульбы мог дать Гоголю
потомок старого казацкого рода, екатерининский вельможа, ми¬
нистр юстиции Дмитрий Прокофьевич Трощинский (бывший
одного круга с Державиным). Д.П.Трощинский (1754-1829) —
выпускник Киевской Духовной академии, сосед Гоголей по име¬
нию и их дальний родственник, своей незаурядной личностью и
головокружительной карьерой (от армейского писаря до мини¬
стра) еще в раннем детстве поразил воображение будущего пи¬
сателя. (В 1790 г. Д.П.Трощинский был назначен Екатериной II
членом главного почтового управления, в 1793 г. стал статс-
секретарем Императрицы; в 1801 г. Александр I сделал его глав¬
ным директором почт, далее последовали министерские назна¬
чения.) «...Из среды их, — замечал Гоголь о тогдашнем россий¬
ском дворянстве в отдельном наброске к заключительной главе
второго тома «Мертвых душ», — мелькнули Суворовы, Мордви¬
новы, Чичаговы, Орловы, Румянцевы и ряды героев самоотвер-
женья, которых не уместит на страницах своих подробнейшая
летопись». Позднее, в письме к А.М.Трахимовскому от ноября
1850 г., Гоголь отзывался о Трощинском как о «знаменитом му¬
же, которому много обязана полтавская губерния», — который «в
трудное время 12-го года, когда дворянству нужно было сильное
предстательство, <...> не отказался принять на себя звание гу¬
бернского предводителя, несмотря на то, что, находясь в должно¬
сти министра, обременен был кучей дел и обязанностей»61. Имен¬
но в то трудное время — в 1812 г. (и еще ранее в 1807 г.) — отец
Гоголя, будучи секретарем Д.П.Трощинского (вернувшегося на
родину в 1806 г. с поста министра уделов), принимал участие в
заботах о всеобщем земском ополчении. Когда же в 1814 г. Тро¬
щинский вновь отправился в Петербург (где вскоре был назначен
министром юстиции), он при отъезде звал с собой Василия Афа¬
насьевича, но Мария Ивановна «не пустила» мужа, — после чего
Василий Афанасьевич некоторое время замещал Трощинского на
посту губернского маршала (т.е. предводителя дворянства)62.
О глубоко символическом замысле «Тараса Бульбы» свиде¬
тельствует и беспрецедентное обилие исторических эпох, к ко¬
торым обращался Гоголь при создании этой повести-эпопеи. Это
и библейская история — ветхозаветная и новозаветная, и гоме¬
102

ровский эпос, влияние которого, по наблюдению исследовате¬
лей, особенно ощутимо во второй редакции повести63, и «Слово
о полку Игореве»64, и княжеские междоусобицы на Руси, и исто¬
рия средневекового рыцарства IX-XV вв., наследником которого
Гоголь считал малороссийское казачество. Это и смута 1612 го¬
да, и собственно эпоха Богдана Хмельницкого, и преобразования
Петра Великого, и события нескольких войн России с Турцией, и
Полтавская битва 1709 г., и 1812 год, и события религиозного и
национально-освободительного движения греков против турец¬
кого владычества, к которым было приковано внимание русско¬
го общества в 1820-х гг.65, и польское восстание 1830-1831 гг., и
начинания 1833-1834 гг. министра народного просвещения
С.С.Уварова66, а также размышления Гоголя о будущих судьбах
России как единственной свободной державы в мире, испове¬
дующей Православие.
Со временем круг исторических эпох, а также посвященных им
произведений, с которыми так или иначе соотносима гоголевская
повесть, обнаружил еще большее количество граней. Первому пе¬
реводчику «Тараса Бульбы» на датский язык (1847) офицеру дат¬
ской армии Ф.Шальдемосе повесть напомнила древних викингов,
героев скандинавских саг67. Румынский писатель А.Одобеску на¬
зывал повесть Гоголя «прекрасным описанием жизни запорожских
казаков, которые сыграли большую роль в истории румынских го¬
сударств во время славных княжений Матея Бесараба в Валахии и
Василия Лупу в Молдавии»68. Французский критик Э.М. де Вогюэ,
называл Тараса Бульбу «украинским Роландом»69. Испанская писа¬
тельница Пардо Басан сопоставляла повесть с испанским средневе¬
ковым эпосом «Песнь о моем Сиде»70. В круге чтения создателя
«Тараса Бульбы» была и национальная эпопея Португалии поэма
Л. де Камоэнса «Лузиады», в первом русском переводе 1788 г.,
воспевающая борьбу христиан с маврами71. За сходство главного
героя с национальными героями Латинской Америки широкую по¬
пулярность «Тарас Бульба» приобрел в Аргентине, Чили, Мексике
и Уругвае72. Армянский переводчик «Тараса Бульбы» А.Бакунц со¬
поставлял «Тараса Бульбу» с армянскими историческими хроника¬
ми: «...Как похожи “Тарас Бульба” и <...> история Егише “О вой¬
не Варданидов”»73 (в рус. пер.: История Егише Вардапета. Борьба
Христианства с учением Зороастровым в пятом столетии в Арме¬
нии. Тифлис, 1856). Образцом «литературы мужчин», утверждаю¬
щей принципы самурайской чести, считается «Тарас Бульба» в
Японии74. Даже в США, где гоголевская повесть была впервые пе¬
103

реведена в 1886 г., ее героика не осталась незамеченной, и запо¬
рожские казаки стали ассоциироваться в сознании американцев с
техасскими ковбоями75.
Особенно близок оказался «Тарас Бульба» к истории и преда¬
ниям славянских народов. Близость эта была тем более органич¬
ной, что сам Гоголь при создании повести изучал и историю
славянства, и его фольклор. В 1866 г. М.П.Погодин обратился с
воззванием «К Галицким братьям», опубликованным в газете
«Московские Ведомости», которое открыл обширной цитатой из
«Тараса Бульбы». Погодин приводил здесь описание казни Ос¬
тапа и сравнивал подвиг героя с судьбой галичан76. В 1914 г., на¬
кануне Первой мировой войны, австрийскими властями в целях
нейтрализации «русофильства» среди русинов (карпатороссов)
был открыт судебный процесс против галицких «москвофилов»,
обвиненных в нелояльном отношении к Австрии и в подрывной
деятельности в пользу России. На суде «москвофилам», в част¬
ности, было предъявлено обвинение в пропаганде против поль¬
ской шляхты и католичества, средством которой служила по¬
весть «Тарас Бульба»77. Подсудимые были оправданы, однако
позднее поводом для ареста служило уже одно только наличие в
доме русской книги, и в частности, сочинений Гоголя78. Галиц¬
ким профессором В.Р.Вавриком, одним из узников лагеря Талер-
гоф, была позднее написана работа «Народная песня в повестях
Н.В.Гоголя» (Наука (Львов). 1927. № 5/6. С. 134-142; отд. изд. —
Львов, 1928). — В связи с этим укажем, что сам Гоголь в первой
половине 1830-х гг. проявлял активный интерес к истории Галиц¬
кой Руси79. Непосредственно в работе над «Тарасом Бульбой» он
пользовался собранием «галицко-русских» песен В.Залеского; оп¬
ределяющим для повести сказалось влияние уроженца Закарпатья
директора Нежинской гимназии И.С.Орлая80.
В 1872 г. появился первый перевод повести на болгарский язык.
По словам Л.И.Цветкова, «в эпоху освобождения от турецкого ига
“Тарас Бульба” попал в Болгарию на самую благодатную почву»81.
В 1896 г. чешский критик «Naroni Listy» (№ 271), восторженно от¬
зываясь о «Тарасе Бульбе» и желая видеть в чешской литературе
историческую повесть, подобную повести Гоголя, замечал: «При¬
близительно такую картину военного лагеря мы желали бы видеть
у наших гуситов под Вышеградом или под Пльзенью»82. — Следу¬
ет, в свою очередь, отметить, что сам Гоголь еще в 1834 г. прояв¬
лял интерес к чешской истории, в частности, к эпохе гуситских
войн (см. раздел «Богемия» его конспекта книги Г.Галлама «Евро¬
104

па в средние века»); впоследствии общение Гоголя с чешскими пи¬
сателями и учеными и знакомство с их трудами (П.И.Шафарик,
Я.Коллар, В.Ганка, И.Юнгман) оказало определенное влияние на
создание второй редакции «Тараса Бульбы»83.
Чрезвычайный сербский посланник в Петербурге, профессор
С.И.Новакович, сообщал в 1902 г. в беседе с В.А.Гиляровским:
«“Тарас Бульба”, с описанием жизни запорожцев, близок сербско¬
му сердцу, так как таким же образом жили в старину наши гайдуки,
так же бились за свободу защитники Сербии»84. Повесть читали
здесь «с тем подъемом, какой вызывали обычно у сербов народные
эпические песни», и образ Тараса Бульбы ассоциировался с обра¬
зом юнака Кралевича Марко85. Перевод повести на сербский язык,
выполненный М.Глишичем, неоднократно переиздавался в Сербии
вплоть до 1990-х гг.— Вновь отметим, что сам Гоголь осенью
1848 — весной 1849 гг. «более полугода брал уроки сербского язы¬
ка у О.М.Бодянского, для того, чтобы понимать красоты песен, со¬
бранных Вуком Караджичем»86.
Очевидно, однако, что при всей важности обозначенных от¬
ношений повести к разным историческим эпохам, именно Оте¬
чественная война 1812 г. по ее религиозно-патриотическому со¬
держанию является для «Тараса Бульбы» едва ли не важнейшей.
Показательно, что даже знаменитые слова Тараса из его речи о
товариществе: «Уже если на то пошло, чтобы умирать, так ни¬
кому ж <...> не доведется так умирать!..»,— пронизаны памя¬
тью 1812 года. В 1837 г. в журнале «Современник», изданном в
пользу семейства покойного А.С.Пушкина, в том самом номере,
где Гоголь поместил свои «Петербургские записки 1836 года»,
было опубликовано стихотворение М.Ю.Лермонтова «Бороди¬
но». Слова «полковника» из лермонтовского стихотворения:
«Ребята! не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой...», —
прямо перекликаются с речью «полковника» Тараса.
Несмотря на богатство исторического контекста, на обилие
источников, использованных Гоголем в работе над повестью,
обнаруживается, что даже при избранном писателем «прообразо-
вательном» подходе к истории, эпоха 1812 года оказывается для
его творчества ключевой. Обращаясь вновь к проблеме соотно¬
шения патриотических созданий Гоголя с его так называемыми
«сатирическими» произведениями, следует подчеркнуть, что
связь их открывается именно через обращение к размышлениям
писателя о 1812 годе. Сама по себе обладая символическим ха¬
рактером, эпоха 1812 года не только пронизывает собой «Тараса
105

Бульбу», но и прямо связывает эту повесть с гоголевскими произ¬
ведениями критического пафоса. Становится возможным понять
единство творческого наследия Гоголя в целом. За мнимыми
«противоречиями» натуры Гоголя, на которые обычно ссылаются
исследователи, сосредотачивающие внимание на «сатире» Гоголя
в ущерб патриотическому пафосу его творчества, встает цельный
образ художника-христианина, верного памяти 1812 года.
Противопоставление современной «бездейственной вялой
жизни» одушевлению 1812 года можно встретить в письмах Го¬
голя, относящихся ко времени выхода в свет «Тараса Бульбы».
10 марта 1835 г. Гоголь, посылая С.П.Шевыреву «Миргород» и
побуждая приятеля к более деятельному участию в издании
журнала «Московский Наблюдатель», восклицал: «Ради Бога
уговорите москвичей работать. <...> Москве предстоит старая ее
обязанность спасти нас от нашествия иноплеменных языков».
Журналистскую деятельность Гоголь даже описывал тогда в
терминах военных кампаний: «Литературный корпус ограничил¬
ся только слабою перестрелкою небольших, самовольно под¬
нявшихся эскадронов...»; «...никогда, может быть, не было легче
делать нападение <...> неприятель решительно действовал без
всякого плана, врассыпную, наездами и набегами <...> сам ни¬
когда не помнил, о чем говорил прежде...»87. В письме к другому
пайщику «Московского Наблюдателя», М.П.Погодину, Гоголь
еще раз напоминает москвичам о 1812 годе: «...Затеяли журнал,
и никто не хочет работать! <...> Вас и дело общее не может под¬
винуть, всех устремить и связать в одно <...> Я сомневаюсь, бы¬
вало ли когда-нибудь в Москве единодушие и самоотвержение, и
начинаю верить, уж не прав ли Полевой, сказавши, что война
1812 есть событие вовсе не национальное и что Москва невинна
в нем»88 (письмо от 20 февраля 1835 г.). Весной 1839 г. Погодин,
приехавший к Гоголю в Рим, записал также в своем дневнике:
«Толковали с Гоголем о русской литературе <...> на ОСВОбОЖДе-
Og
ние от ига двадесяти язык» .
Одна из важнейших проблем, которые поднимал Гоголь в
своем творчестве, — отсутствие в современных христианах «хо¬
лодности» ко злу и «горячности» к добру. Этому «теплому»
(Откр 3, 15-16), равнодушному состоянию современного обще¬
ства Гоголь противопоставлял то религиозное одушевление, ко¬
торое отличало христиан во времена бедствий и испытаний. Так,
в своих лекциях 1834 г. по истории Средних веков он обращал
106

внимание слушателей на то, как христианство в Испании, окру¬
женное враждебными народами — «язычниками и жидами»,
«отличалось стремительною ревностию». В «Тарасе Бульбе»
мысль о том, что пламенная вера только укрепляется от выпа¬
дающих на ее долю испытаний, является одной из ключевых.
«Мы никогда не поймем... появления “Ревизора” и т.п. ве¬
щей»,— замечал в 1874 г. украинский историк М.П.Драго-
манов, — если «не оценим того контраста, какой представля¬
ют... образы» запорожской эпопеи «с теми “мелочами и пошло¬
стью, опутавшими нашу жизнь”, какие видел Гоголь около себя
в действительности»90. Подобным контрастом окружающей
«пошлости» Гоголь и осмыслял Отечественную войну 1812 г., во
время которой религиозное и патриотическое одушевление на¬
рода сплотило его, а также, по свидетельству многих современ¬
ников той эпохи, сделало из самых заурядных и «пошлых» оби¬
тателей отдаленных уголков России пламенных патриотов, живо
интересующихся судьбами Отечества. «В это время все наши
помещики, чиновники, купцы, сидельцы и всякий грамотный и
даже неграмотный народ, — замечал автор в «Мертвых ду¬
шах», — сделались, по крайней мере, на целые восемь лет закля¬
тыми политиками».
Некую готовность гоголевских «мертвых душ» «воскреснуть»
и выступить на брань — если «предстанет случай рвануться всем
на дело, невозможное ни для какого другого народа» — и прооб¬
разуют отдельные реалии в описании героев поэмы: портрет Ку¬
тузова в доме Коробочки, упоминание о Суворове в связи с «ге¬
ройской» атакой Ноздревым Чичикова, намек на армейское
прошлое Манилова, «пожелтевший гравюр какого-то сражения,
с огромными барабанами, кричащими солдатами в треугольных
шляпах и тонущими конями» в комнате Плюшкина и даже упо¬
минание о «пожелтевшей» зубочистке этого героя, «которою хо¬
зяин <...> ковырял в зубах своих еще до нашествия французов».
Участники «кампании двенадцатого года» есть и среди городских
чиновников первого тома «Мертвых душ». Да и сам Чичиков, ко¬
торого эти «догадливые» чиновники сравнивают в поэме то с
разбойником Копейкиным, то с самим Наполеоном, способен, по
убеждению автора, к лучшему применению своих недюжинных
способностей. «Я все думаю о том, — говорит Чичикову Муразов
во втором томе поэмы, — какой бы из вас был человек, если бы
так же, и силою и терпением, да подвизались бы на добрый труд
и для лучшей <цели>!». — Характерно и то, что время создания
107

второй редакции «Тараса Бульбы» прямо совпадает с завершени¬
ем первого тома «Мертвых душ» и началом работы над вторым.
О том, что отношение поэмы Гоголя к замыслу «Тараса Буль¬
бы» также проходит через знаменательный 1812 год, свидетель¬
ствует сама композиция сборника «Миргород». Соотношение
темы «пошлости», темы «мертвой души» с героическим началом,
именно с 1812 годом, было обозначено уже в рамках этого от¬
дельно взятого цикла. В цитированном письме к А.М.Трахимов-
скому 1850 г. Гоголь давал следующую характеристику мирго¬
родскому дворянству: «...Пустынность уездного города <...>
показывает то, что дворяне сидят по местам и заняты делом, а не
баклушничают по городам. Дворяне других уездов уже и поза¬
были, что лучшие губернские предводители <...> были все из
Миргородского уезда». Замечено, что эти строки об уездном
Миргороде могут служить пояснением к идейному замыслу все¬
го «миргородского» цикла Гоголя: «сидят по местам» старосвет¬
ские помещики, «баклушничают по городам» Иван Иванович с
Иваном Никифоровичем, «предводительствует» Тарас Бульба
(прототипом которого, как указывалось, является упоминаемый
в том же письме предводитель полтавского дворянства в 1812 г.
«миргородец» Д.П.Трощинский)91.
Нельзя не обратить внимание и на столь существенную де¬
таль, как время, к которому приурочено действие заключитель¬
ной повести цикла — «Повести о том, как поссорился Иван Ива¬
нович с Иваном Никифоровичем», — на то, что ссора героев
происходит в 1812 г. Эта подсказка, указывающая на историче¬
ский фон повести (упоминание о Бонапарте имеется и в «Старо¬
светских помещиках»), в свою очередь связана с размышления¬
ми автора над измельчанием и «опошлением» героического на¬
чала в обыденной жизни. И в Довгочхуне, — так же, как в
Собакевиче в «Мертвых душах», — скрывается, по Гоголю, Та¬
рас Бульба, который должен впоследствии «воскреснуть» в его
читателях. (Особое значение имеет здесь, очевидно, то, что боль¬
шинство помещиков на Украине, в том числе семья самого Гого¬
ля, происходили из казацкой старшины.) Образ героя Отечест¬
венной войны 1812 г. генерала Бетрищева во втором томе по¬
эмы — есть некий шаг к пробуждению «мертвых душ» и
одновременно напоминание о Тарасе Бульбе.
1812 годом Гоголь словно «измеряет» своих современников.
Несомненно, как бы говорит писатель, и в покойной идиллии
108

старосветского Миргорода есть место для подвигов, подобных
самопожертвованию героев 1812 года, — есть где, подобно Та¬
расу Бульбе или Остапу, «положить душу свою за друзей своих».
«Любовь познали мы в том, — говорит Иоанн Богослов, — что
Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души
свои за братьев. А кто имеет достаток в мире, но, видя брата
своего в нужде, затворяет от него сердце свое, — как пребывает
в том любовь Божия?» (1 Ин 3, 16-18). Этот апостольский во¬
прос Гоголь как бы прямо адресует другому герою Повести о
ссоре — «богомольному человеку» Ивану Ивановичу Перере-
пенко, в котором, по его «деликатности в поступках» и «благо¬
пристойности», явно проглядывает будущий Манилов92. «Бого¬
мольность» и «деликатность» героя «доказывается» в повести
следующим разговором его с нищей: «Чего же ты стоишь? ведь я
тебя не бью!» Поведение героя призвано прямо напомнить чита¬
телю христианскую заповедь: «Если брат и сестра наги и не
имеют дневного пропитания, а кто-нибудь из вас скажет им:
“идите с миром, грейтесь и питайтесь”, но не даст им потребного
для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама
по себе» (Иак 2, 15-17).
Соотнесенность «мертвых душ» Манилова и Собакевича с
образами «Миргорода» и, одновременно, с «героями самоотвер-
женья» 1812 года — не единственный в поэме переход к теме
Отечественной войны. Есть в «Мертвых душах» и прямой герой
1812 года, обнаруживающий, подобно Довгочхуну, переклички с
Тарасом Бульбой. Это капитан Копейкин из вставной новеллы в
десятой главе. С Бульбой этого героя связывает прежде всего
происхождение его фамильного прозвища. Именно от запорож¬
ских казаков, «которым нечего было терять, которым, — по сло¬
вам статьи Гоголя «Взгляд на составление Малороссии»,—
жизнь — копейка», получил свое прозвище атаман Копейкин93. О
том, что судьба Копейкина была для Гоголя неким подобием
участи декабристов — бесстрашных русских офицеров, героев
войны 1812 г., ставших спустя несколько лет участниками про¬
тивоправительственного заговора (о чем, конечно же, Гоголь не
мог писать открыто), — служит в «Повести о капитане Копейки¬
не» характерное замечание героя, определенного разгневанным
петербургским генералом для препровождения «на место жи¬
тельства»: «...по крайней мере не нужно платить прогонов...»
(прогоны — здесь: установленная плата за проезд на казенных
почтовых лошадях). Существовал указ от 13 июля 1826 г.
109

«О выдавании прогонов на одну лошадь арестантам из дворян и
отставным офицерам, не имеющим состояния, при пересылке их
под караулом». В «Полном собрании законов Российской Импе¬
рии» (СПб., 1830. T. 1) этот указ следует за Именным указом по
делу о декабристах и манифестом «О совершении приговора над
государственными преступниками», которые датированы тем же
числом (в этот же день приговор по делу о декабристах был при¬
веден в исполнение).
Несомненно, как бы обобщает Гоголь в созданном им образе
Копейкина, считать движение декабристов следствием патрио¬
тического одушевления 1812 года ошибочно*. Путь, пройденный
русским обществом от 1812 к 1825 году, заключал в себе не¬
сколько этапов.
В 1815 г., после окончательного низложения Наполеона I,
был основан религиозно-политический «Священный Союз» ев¬
ропейских монархов. Согласно трактату об основании Священ¬
ного Союза, его «единым преобладающим правилом» полагалось
«почитать всем себя как бы членами единого народа Христиан¬
ского <...> тремя единого семейства отраслями...»94. Однако,
основан был Священный Союз монархами трех разных вероис¬
поведаний: австрийским императором — католиком, прусским
королем — протестантом и русским православным монархом.
Поэтому задуманное союзное противостояние европейских дер¬
жав антирелигиозным движениям Западной Европы на практике
привело к несколько иным результатам, чем те, которые полага¬
лись изначально. Вместо борьбы с духом неверия главные уси¬
лия союзников оказались сосредоточенными на преодолении
конфессиональных отличий держав — членов Союза, следствием
чего стало широкое распространение в России идей так называе¬
мого «универсального христианства».
Одним из главных проводников идей Священного Союза в
России стало особое соединенное министерство, созданное в
1817 г.,— Министерство духовных дел и народного просвеще¬
ния, во главе которого встал бывший обер-прокурор Святейшего
Синода князь А.Н.Голицын. В 1820-х гг. состоялся целый ряд
процессов, преследовавших цель пресечь политическое и рели¬
гиозное вольнодумство в российских университетах. В конечном
Таким образом, происхождение декабристского движения от эпохи
1812 года, на которое указывал в цитированном письме к Императору при¬
ятель К.Ф.Рылеева барон В.И.Штейнгель, получает в гоголевском творче¬
стве определенное уточнение.
ПО

счете борьба с вольнодумством привела к падению самого князя
А.Н.Голицына и упразднению его «сугубого» министерства.
В 1824 г. Голицын был отправлен в отставку, а его преемником
на посту министра стал адмирал А.С.Шишков. Идея борьбы с
философским вольнодумством и неверием осталась при новом
министре прежней, но начала вольнодумства не без оснований
были усмотрены в самом космополитическом мистицизме эпохи
князя Голицына95. Время, однако, было упущено, и насаждение
идей «универсального христианства» послужило распростране¬
нию радикальных воззрений. Именно отсюда ведет свое подлин¬
ное начало заговор 1825 года. Как указывал В.И.Сахаров, «за
крюденеровскую идею Священного Союза народов Россия по¬
платилась ослаблением царской власти, польскими восстаниями,
возникновением интернациональной “левой” интеллигенции и
крымской катастрофой»96.
По наблюдениям Гоголя, «после кампании двенадцатого го¬
да», одержав блестящую победу над врагом видимым, Россия,
потерпела неожиданное поражение в другой, «невидимой бра¬
ни». «Рукою победя, мы рабствуем умами», — писал современ¬
ник этой победы — и этого поражения — С.Т.Аксаков в стихо¬
творном послании «А.И.Казначееву» (1814). Наполеон, шедший
в Россию обольстить ее какими-то мнимыми «благодеяниями», с
бесчестьем изгнан, а обольщение, которое он нес с собой, про¬
никло тем не менее в Россию — через знакомство победителей с
«бытом и домашнею жизнию» Европы97 и вследствие Высочай¬
ше одобренного распространения инославных учений98 — и «чу¬
жеземные враги вторгнулись в бесчисленном множестве, рассы¬
пались по домам и наложили тяжелое ярмо на каждого человека»
(статья Гоголя «Нужно любить Россию», 1844). Один из отзывов
Гоголя о наполеоновском влиянии дошел до нас в воспоминани¬
ях П.В.Анненкова, общавшегося с Гоголем в Риме в 1841 г. и
позднее пояснявшего содержание гоголевской повести «Рим»:
«О французском владычестве в Риме, в эпоху Первой империи,
когда действительно сподвижники Наполеона I, вместе с истреб¬
лением суеверия, принялись истреблять и коренные начала на¬
родного характера, Николай Васильевич отзывался с негодова¬
нием»99. Очевидно, что и при создании «Рима» мысль о
1812 годе не оставляла писателя. Тем более, что эта повесть
также носит во многом «прообразовательный» характер и, по
замечанию К.Н.Бестужева-Рюмина, «под римским народом»
здесь часто «разумеется другой народ <...> народ русский. Любя
111

свою Русь, автор <...> передал свои мечты другому лицу и пере¬
нес их в среду другого народа»100.
Согласно Гоголю, одной из главных причин восстания 1825 г.
стало распространение в России, наряду с инославными воззре¬
ниями, самих принципов западноевропейской морали. Размыш¬
ления об этом писатель также воплощает в образах «Мертвых
душ». Помимо капитана Копейкина, причастность к противопра¬
вительственному заговору обнаруживает еще один герой поэмы.
Это помещик Тентетников (в первоначальной редакции— Дер-
пенников) из первой главы второго тома — персонаж, вдохно¬
венный монолог которого о самопожертвовании русского народа
в 1812 г. приводит в изумление слушателей.
По сути, этот образ можно было бы назвать развитием образа
капитана Копейкина, — что, кстати, справедливо и для образа
чиновника Башмачкина в «Шинели». Все три упомянутых об¬
раза— Тентетников, Копейкин, Башмачкин — появились в
творчестве Гоголя почти одновременно (по времени их созда¬
ния). Вероятно, именно поэтому все эти персонажи обнаружи¬
вают между собой, так сказать, «круговые» переклички. С одной
стороны, «переписчик» Башмачкин имеет много общего с «пе¬
реписчиком» Тентетниковым (в период службы последнего в
Петербурге). В создании образа Тентетникова, как и героя «Ши¬
нели», отразился личный опыт Гоголя, спешившего после окон¬
чания гимназии в Петербург с весьма широкими — хотя и смут¬
ными — планами о благородном труде на благо Отечества, но
вынужденного, несмотря на основательное образование, начать
свою деятельность с самых низших ступеней чиновничьей лест¬
ницы. С другой стороны, ставший разбойником капитан Копей¬
кин по его невоздержности к чужеземным соблазнам столичной
жизни очень напоминает незлобивого «чиновника, крадущего
шинели» Акакия Акакиевича. И «благородный разбойник» Ко¬
пейкин, и «загробный мститель» Башмачкин ведут себя, после
приятного петербургского застолья, одинаково: «Акакий Ака¬
киевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было
вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как мол¬
ния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена
необыкновенного движения». — «На тротуаре, видит, идет ка¬
кая-то стройная англичанка, как лебедь, можете себе предста¬
вить эдакой. Мой Копейкин — кровь-то, знаете, разыгралась в
нем — побежал было за ней...» В свою очередь, Башмачкин про¬
тивопоставлен у Гоголя и 1812 году, и героям-запорожцам: весь
112

погруженный в заботы о шинели (так, что даже из потусторонне¬
го мира домогается ее возвращения), растративший свой талант
в формальном переписывании бумаг, он, по Гоголю, не исполня¬
ет возложенный на него гражданской присягой «долг и обязан¬
ность земной своей должности»101.
По словам генерал-губернатора в заключительной главе вто¬
рого тома, Дерпенников, сосланный в Сибирь, был осужден за
«преступленье против коренных государственных законов, рав¬
ное измене земле своей». Другой герой поэмы на это замечает,
что юноша «по неопытности своей был обольщен и сманен дру¬
гими». В первой главе Гоголь вкратце пересказывает историю
«вольнодумства» героя — которая хорошо отражает отношение
писателя к тайным обществам. «Надобно сказать, что в молодо¬
сти своей он было замешался в одно неразумное дело. Два фило¬
софа из гусар, начитавшиеся всяких брошюр, да [недоучившийся
студент] не докончивший учебного курса эстетик <намек на
В.Г.Белинского>, да промотавшийся игрок затеяли какое-то фи¬
лантропическое общество, под верховным распоряженьем ста¬
рого плута и масона, и тоже карточного игрока, но красноречи-
вейшего человека. <...> Касса денег потребовалась огромная;
пожертвованья собирались с великодушных членов неимовер¬
ные. Куда это все пошло — знал об этом только один верховный
распорядитель».
Несомненно, подобная деятельность «верховных распоряди¬
телей» ничего общего не могла иметь с самопожертвованием
России в 1812 г. Но Гоголю была известна одна их самых на¬
глядных попыток «верховных распорядителей» поставить свои
мнимо-благородные предприятия в один ряд с духовным насле¬
дием Отечественной войны. Это посвященный памяти 1812 года
проект Храма Христа Спасителя, созданный в 1816 г. архитекто¬
ром А.Л.Витбергом в соответствии с масонскими принципами102.
В тайной спекуляции вокруг строительства этого храма и
принимает участие «рыцарь копейки» Чичиков, которого «до¬
гадливые чиновники» сравнивают в поэме то с капитаном Ко¬
пейкиным, то с самим Наполеоном. На этот эпизод в биографии
героя не раз обращалось внимание в литературе. Имеется в виду
участие Чичикова в деятельности проворовавшейся «комиссии
Для построения какого-то казенного весьма капитального строе¬
ния» (в черновой редакции: «комиссии постройки храма Божия»;
Подчеркивается в черновой рукописи и «огромность храма»).
Храм Христа Спасителя — память 1812 года, для Чичикова —
113

лишь возможность поживиться. В этом смысле наследие Отече¬
ственной войны имеет для героя такое же значение, как для иг-
рока-мошенника золотые офицерские эполеты — это лишь «вы¬
жига», то есть выплавленный драгоценный металл, за который
можно выручить деньги (реалия из комедии Гоголя «Игроки»).
Известно к тому же, что после Отечественной войны военные
чины в России имели такое значение, что даже законодательно
предпочитались гражданским103. Один из школьных наставников
Гоголя И.Г.Кулжинский писал об этой эпохе: «Вся Россия об¬
леклась в светлую одежду умилительной радости <...> и быть
военным человеком значило иметь право на уважение всего све¬
та! Впрочем это имело свои и невыгоды. Все статские женихи,
кавалеры, петиметры, модники и проч. потеряли своих не¬
вест!»104 На таком фоне отношение к эполетам как к «выжиге»
есть не только неуважение к общим социальным институтам, но
и конкретно к ценностям 1812 года.
Однако если «пожива» Чичикова на несостоявшейся построй¬
ке Храма Христа Спасителя носила, так сказать, сиюминутный и
единовременный характер, то для самих «верховных распоряди¬
телей» — игроков, «знакомых с высшими тайнами» (выражение
из той же комедии «Игроки»), прибыльным итогом постройки их
тайного «храма» и явился 1825 год со всеми его долголетними
метастазами. Очевидно, не случайно в истории о Тентетникове
Гоголь в качестве основателей «филантропического общества»
называет двух карточных игроков. «Родовая» связь шулера-
масона с шулером-игроком отзывается и в «Игроках». Она про¬
слеживается в нешуточном присвоении «добродетельнейшим»
игроком Ихаревым крапленой колоде карт «высокого» имени
Аделаида (это древнегерманское имя означает в переводе «бла¬
городная», «высокорожденная»). Такое именование плутовского
предприятия весьма напоминает обычную практику «освяще¬
ния» мнимо-благородных масонских лож громкими и ответст¬
венными вывесками: Ложа Святой Екатерины; Ложа Трех хри¬
стианских добродетелей; Ложа Истинного патриотизма; Ложа
Доброго пастыря и т. п. Стремясь увековечить свою мошенниче¬
скую проделку, герой даже собирается заказать своей Аделаиде
«мраморный памятник» в Москве. Тем самыми подобно пере¬
плавке эполет в «выжигу», взамен памятника самопожертвова¬
ния — Храма Христа Спасителя — в мечтах игрока возникает
памятник совсем иным качествам: мошенничеству и корыстолю¬
бию. О причастности гоголевских «игроков» к спекуляциям на¬
114

следием 1812 года прямо свидетельствуют поминаемые ими в
пьесе имена сразу трех героев Отечественной войны. Сравнение
с героями 1812 года — как раз по признаку «самопожертвова¬
ния» — заслуживает в устах мошенников отнюдь не подлинный
героизм, но — по обыкновению выдавать одно за другое — без¬
рассудное картежное мотовство: «Замечаешь <...> как у него
глазки горят? Барклай-де-Тольевское что-то видно. Вот он геро¬
изм!»; «...Из него просто выйдет Бурцов иора, забияка». —
Вспоминаются воспетый Пушкиным генерал-фельдмаршал князь
М.Б.Барклай-де-Толли, отчаянный гусарский ротмистр
А.П.Бурцов, а также сам автор послания «Бурдову» (1804) поэт-
партизан Д.В.Давыдов. Следует при этом заметить, что «Бурцов
иора», или «ёра», то есть, по объяснению В.И.Даля, «беспутный,
тунеядный человек, плут и мошенник», должен быть и по-
настоящему дорог игрокам (то есть не как герой 1812 года). В за¬
писной книжке Гоголя 1841-1846 годов имеется соответствую¬
щее толкование этого слова: «Иорник — маленький чиновник,
который денег не заплотит, маленький подлец. Другой не запло-
тит, потому что денег нет, а иора не заплотит, потому что не хо¬
чет. Иора герой». Наличие в герое Отечественной войны отдель¬
ных неприглядных черт — пусть даже эти черты лишь в шутку
приписаны ему приятелем-стихотворцем — должно быть осо¬
бенно лестно мошенникам, придавать «геройский» оттенок их
собственному плутовству. Спекуляцией наследием 1812 года, а
именно идеалами воинского братства, отзывается и реплика
Ихарева об «узах товарищества» в одном из заключительных яв¬
лений пьесы; эта реплика прямо отсылает зрителя к словам Та¬
раса Бульбы о том, что «нет уз святее товарищества».
Как указал В.М.Гуминский, государственная расправа над
членами «комиссии постройки храма Божия», — отразившаяся в
судьбе Чичикова, — во многом повторяет ход действительного
расследования этого дела105. Важно в этой истории еще и то, что
год начала ревизии по хищениям комиссии — 1826-й— точно
совпадает с завершением следствия по делу о декабристах. Тем
более, что рассказ в «Мертвых душах» о событиях, последовав¬
ших сразу за этим расследованием, носит уже более широкий
характер. Этот рассказ скорее напоминает общую характеристику
последующего царствования Императора Николая!: «...Грозен
был сильно для всех неумолимый начальник. Но так как он был
человек военный, стало быть не знал всех тонкостей гражданских
проделок <...> то <...> скоро очутился в руках еще больших мо¬
115

шенников... <...> В это время обратились на путь истины многие
из прежних чиновников и были вновь приняты на службу».
Так складывались размышления Гоголя над одним из самых
неожиданных последствий посленаполеоновской эпохи — рас¬
пространением в России масонского и декабристского движений
и превращением освободительных идей в «вольнодумные», вра¬
ждебные государственным интересам страны. По-видимому,
раздумьями об этих спекулятивных «операциях» с наследием
1812 года и объясняется появление тогда в поэме сразу несколь¬
ких перекличек с Отечественной войной. 25 марта 1847 г.
А.О.Смирнова писала Гоголю из Калуги: «Странно довольно,
что лет 50 тому назад общий ход дел был хуже, т. е. резче были
беспорядки, но были люди строгой, высокой нравственности,
или люди очень умные и вообще более русские; а теперь как-то
все обмельчало и оскудело. Меня уверяют, что это оскудение,
нравственное особенно, сделалось заметно после войны 1812 го¬
да, — говорил мне это один очень умный священник, здесь в Ка¬
луге, — то, что прежде многие говорили». Сам Гоголь 2 декабря
(н. ст.) 1847 г. признавался С.П.Шевыреву: «Если б мне удалось
прочесть биографию хотя двух человек, начиная с 1812 года и до
сих пор, т. е. до текущего года, мне бы объяснились многие
пункты, меня затрудняющие».
По свидетельству А.О.Смирновой, Гоголь однозначно непри¬
язненно относился к масонам и ставил их в один ряд с модными
гадалками: «Гоголю были равно ненавистны Ленорманы и ма¬
соны» (М.А.Ленорман — французская гадалка)106. Примечателен
вдохновенный монолог одного из героев Гоголя из первоначаль¬
ной редакции драматического «Отрывка» (1842), где говорится о
способности русского человека «пожертвовать всем имущест¬
вом» и самой жизнью (лейтмотив всех гоголевских размышле¬
ний о 1812 годе). Здесь герой прямо противопоставляет этому
главному свойству национального характера деятельность де¬
кабристов — «пятьдесяти русских пустых голов, воспитанных на
французскую ногу», увлеченных, по словам героя, «оторванной
от всего мыслью, созданной наскоро в легкой голове француза».
Возмущенный комическим упреком матери в следовании «ма¬
сонским правилам», герой, размышляя о самопожертвовании
русского человека, восклицает: «И этот русский должен нести
иногда бессмысленное имя либерала, придаваемое первому
встречному сорванцу»107. В статье «Занимающему важное ме¬
сто» Гоголь говорит о декабристах почти в тех же выражениях:
116

«...слава Богу, уже прошли те времена, чтобы несколько сорван¬
цов могли возмутить целое государство».
По Гоголю, ни «благородный» разбой Копейкиных или за¬
гробная месть Башмачкиных, ни ловкий обман государства «го¬
нимыми нуждой» Чичиковыми, ни также «благородные» пред¬
приятия «верховных распорядителей» не могут претендовать на
наследие 1812 года— наследие «Тараса Бульбы». Напротив, это
и есть представители тех самых «мертвых душ», о воскрешении
которых «духом 1812 года» помышлял Гоголь. Другими слова¬
ми, гоголевские произведения свидетельствует не о «преемстве»
между 1812 и 1825 годами, а о деградации общества в этот пери¬
од. Лишь «на восемь лет» «после достославного изгнания фран¬
цузов» способны были, по Гоголю, сделаться патриотами и «за¬
клятыми политиками» «наши помещики, чиновники, купцы, си¬
дельцы», «зачитывавшие немилосердно» «Московские Ведо¬
мости» и «Сын Отечества» (согласно уже цитированным строкам
десятой главы поэмы). С 1820-х гг. дух общества меняется.
«...Страшно развелось много капитанов Копейкиных, в бесчис¬
ленных видоизменениях... — свидетельствовал в 1881 г. в
«Дневнике писателя» Ф.М.Достоевский. — И все-то на казну и
на общественное достояние зубы точат»108.
Становится все более очевидным, насколько тесно сопряжено
творчество Гоголя с воспитавшей его эпохой. «Уточняя»
А.В.Никитенко, можно было бы предположить, что дух 1812 и
1825 годов отражается, соответственно, в патриотических и «са¬
тирических» произведениях писателя. Однако, как явствует из
самих гоголевских созданий, патриотический пафос и «сатира»
стоят у Гоголя не в противоречии, а в тесном единстве друг с
другом, в то время как к радикальным «критикам» своей эпо¬
хи— «верховным распорядителям» 1825 года (и их последова¬
телям) — писатель относился критически. Принципиальная раз¬
ница в отношениях к 1812 году, в каких находились участники
декабрьского восстания и Гоголь, объясняется отличием масон¬
ской мистики, послужившей основой заговора, от присущего пи¬
сателю христианского мировоззрения, питающего государствен¬
ные и патриотические ценности. Связь Гоголя с Отечественной
войной можно в этом смысле назвать органической, закономер¬
ной и естественной, тогда как развитие декабристского заговора
совершалось во многом вопреки 1812 году.
В свете сделанных наблюдений можно попытаться объяснить
н особенность собственно гоголевского — несомненно, благого¬
117

вейного — отношения к памяти 1812 года. Главным здесь, как
представляется, было опасение создателя «Тараса Бульбы» са¬
мому, «нечувствительно» для себя, впасть в спекуляции на на¬
следии Отечественной войны. «Не столько зла произвели сами
безбожники, сколько произвели зла лицемерные или даже про¬
сто неприготовленные проповедатели Бога...» — замечал он
позднее в статье «О том, что такое слово». К таким «неприготов¬
ленным проповедателям» духовных и патриотических ценностей
Гоголь (и не только он) относил, в частности, английского порт¬
ретиста Джорджа Доу, приглашенного в 1819 г. Императором
Александром 1 для создания в Зимнем дворце портретной гале¬
реи героев 1812 года. В гоголевском «Портрете» старый профес¬
сор живописи, в словах которого отзывается суждение о Дж.Доу
А.Г.Венецианова109, предупреждает своего ученика от опасности
писать «портретики за деньги»: «Смотри, чтоб из тебя не вышел
модный живописец... <...> как раз попадешь в английский род».
Несомненно, кое-какие «патриотические» произведения своих
собратьев по перу, к примеру, сочинения представителя «торго¬
вого направления» в русской литературе Ф.В.Булгарина —
«бывшего капитана французской армии» и приятеля декабристов
— также виделись Гоголю написанными в таком «английском
роде». Ироническое упоминание о Булгарине как представителе
«преображенного величия» России в связи с романом последнего
о 1812 годе «Петр Иванович Выжигин» содержится в письме Го¬
голя к А.С.Пушкину от 21 августа 1831 г. И как знать, не само ли
имя булгаринского героя послужило Гоголю началом к размыш¬
лениям над разнообразными метаморфозами шулерской «выжи¬
ги».
* * *
Проанализировав различные аспекты проблемы, связанные с
отношением повести «Тарас Бульба» к Отечественной войне
1812 г., нельзя не затронуть еще один насущный вопрос, имею¬
щий значение не только для изучения собственно гоголевского
понимания этого эпохального события, но относящийся также к
последующей истории русской литературы. Интересным и неожи¬
данным дополнением к уяснению места «Тараса Бульбы» как от¬
клика на 1812 год в отечественной словесности оказывается сопос¬
тавление его с произведением, в котором война 1812 г. поставлена
во главу угла — романом графа Л.Н.Толстого «Война и мир».
118

В целом существует немало работ, посвященных отношению
Льва Толстого к гоголевскому творчеству. Примечательны рабо¬
та Н.Н.Апостолова «Н.В. Гоголь в восприятии Л.Н.Толстого»,
книга М.В.Строганова «Творчество М.Ю.Лермонтова и
Н.В.Гоголя в восприятии Л.Н.Толстого», статья Л.Д.Громовой-
Опульской «Гоголь и Лев Толстой — художники и учители жиз¬
ни»110. Ближе к нашей теме стоят две работы восьмидесятых го¬
дов прошлого века, посвященные сравнительному изучению
«Тараса Бульбы» и толстовского «Хаджи-Мурата»111. Сами по
себе эти попытки сопоставления двух повестей весьма показа¬
тельны. Сравнительный анализ военной темы у двух великих
классиков так и просится в руки. Еще ранее С.Карлинский в сво¬
ей скандально известной работе о Гоголе заявлял даже, что, по¬
добно «Тарасу Бульбе», «Хаджи-Мурат» Толстого отталкивает
читателя «религиозной идеологией» и националистической
борьбой. Это, замечал С.Карлинский, «преподносит нам серьез¬
ный урок, касающийся русской культуры вообще»112.
Казалось бы, и сравнение «Тараса Бульбы» с «Войной и ми¬
ром» напрашивается само собой. Будучи младшим современни¬
ком Гоголя, Л.Тол стой напрямую обратился к теме, которая для
его предшественника, стоявшего к эпохе 1812 года двумя десят¬
ками лет ближе, была и фоном, и лейтмотивом, и единым побу¬
ждающим мотивом творчества. Тем более, что в связи с Отече¬
ственной войной Л.Толстой также размышлял над проблемой
возникновения декабристского движения. В 1878 г., работая над
романом о декабристах, он даже встречался с одной из воспитан¬
ниц Гоголя в Патриотическом институте, дочерью К.Ф.Рылеева
А.К.Рылеевой-Пущиной113. Сколько, казалось бы, сближений ме¬
жду писателями можно было обнаружить, исследуя два знамени¬
тых произведения. Но, увы, работ на эту тему, как ни удивитель¬
но, не существует. Известны лишь два небольших отзыва, где
сравниваются «Тарас Бульба» и «Война и мир». Так, американ¬
ский профессор В.Фелпс в 1911 г. писал: «Широта и необъят¬
ность в русском романе должна измеряться не количеством стра¬
ниц, а качеством его содержания. Возьмите “Войну и мир” Толсто¬
го и чуть ли не самое краткое произведение во всей славяно¬
русской литературе — “Тараса Бульбу” Гоголя. Впечатление ши¬
роты захвата и необъятности то же самое. <...> Из огромного ма¬
териала Гоголь создал короткую повесть “Тарас Бульба”, которую
называют эпической поэмой на манер Гомера и исторической
Драмой на манер Шекспира. Удивительно, что такое небольшое
119

произведение может иметь такую колоссальную физическую, ум¬
ственную и религиозную мощь. Это произведение стоит одиноко
во всей литературе по своей уникальной духовной мощи»114.
Второй отзыв принадлежит профессору Гарвардского универ¬
ситета Г.А.Знаменскому, который также отмечал, что «“Тарас
Бульба” по широте захвата не уступает “Войне и миру” Толсто¬
го, а по красоте и силе стоит выше “Войны и мира”». «Особенно
же поражают иностранных студентов те слова Гоголя,— сооб¬
щал Г.А.Знаменский, — которыми он “закрывает глаза” своего
любимого героя Тараса, в страшных муках <...> умирающего в
плену: “Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила,
которая бы пересилила русскую силу!” Ответ совершенно ясен:
нет такой силы, которая была бы пламеннее русского горения и
которая могла бы победить нашу русскую богатырскую силу»115.
Существует еще одна проблема, имеющая прямое отношение
к данной теме. Это отзывы самого графа Толстого о повести Го¬
голя. Толстой по крайней мере четырежды открыто высказывал
свое негативное отношение к «Тарасу Бульбе».
В 1888 г. Толстой заявлял: «Всех учат тому, что Гоголь был
велик, когда он писал свои повести, как “Тарас Бульба”, в кото¬
рой восхваляются военные подвиги— убийство... <...> Гоголь
же тот, который отрекается от своих ошибок и кается в них, того
Гоголя мы не хотим знать и называем его сумасшедшим»116.
Спустя три года Толстой, перечисляя произведения Гоголя, ока¬
завшие на него наибольшее влияние в возрасте от четырнадцати
до двадцати лет, отмечал: «Все художественные, кроме Тараса
Бульбы»117. Еще один отрицательный отзыв Л.Н.Толстого о «Та¬
расе Бульбе» дошел до нас в дневниковой записи А.Б.Гольден¬
вейзера, сделанной спустя еще десятилетие, в 1901 г.: «Из про¬
изведений Гоголя Лев Николаевич совсем не любит “Тараса
Бульбу”»118. Пройдет еще восемь лет, и в дневнике Д.П.Мако-
вицкого появится запись (от 31 марта 1909 г.): «Михаил Василь¬
евич <Булыгин> спросил Л<ьва> Н<иколаевича>: “А какого вы
мнения о “Тарасе Бульбе”? Л<ев> Н<иколаевич>, помолчав, ко¬
ротко ответил: “Я не люблю, я не хорошо помню. А вы любите?”
Михаил Васильевич: “Я люблю. Характеры там выставлены
сильные: Тараса Бульбы, Остапа”. Л<ев> Н<иколаевич> сказал,
что хотя он это читал давно, но такое впечатление осталось, что
это фальшивое»119.
Таким образом, на протяжении более двадцати лет Толстой
неизменно отрицательно отзывается о «Тарасе Бульбе». В связи
120

с этим обратим внимание на то, что Гоголь, в отличие от Льва
Толстого, весьма тщательно изучал православное понимание во¬
инского долга. В гоголевских выписках из святых Отцов читаем:
«...Не позволительно убивать, но убивать врагов на брани и закон¬
но, и похвалы достойно»120. «Убиение на брани Отцы наши не вме¬
няли за убийство, извиняя <...> поборников целомудрия и благо¬
честия»121. В основе такого понимания воинского долга лежит
убеждение в необходимости соблюдения христианином заповеди
Спасителя о любви к братьям: «Нет больше той любви, как если
кто положит душу свою за друзей своих». Эту заповедь Церковь
традиционно относит к любому подвигу, в том числе воинскому.
Очевидно, что усмотреть «воспевание» убийства в изображе¬
нии героического, жертвенного подвига запорожцев, как это
сделал Лев Толстой, можно лишь при полном расхождении с
православным пониманием воинского долга. К тому же в созда¬
нии «Тараса Бульбы» Гоголь отнюдь не раскаивался, а напротив,
в конце жизни готовил эту повесть к переизданию.
Словом, попытку каким-либо образом увидеть хоть малое
влияние на Толстого гоголевской повести следует признать не¬
успешной. И все-таки один дореволюционный исследователь
усмотрел в толстовском творчестве определенный след влияния
гоголевского произведения122. Оговоримся сразу, что и в этом
Случае Толстой, так сказать, остался «верен себе», и использова¬
ние им образов гоголевской эпопеи сказалось в его произведе¬
нии весьма своеобразно.
Речь пойдет об одном из эпизодов «Войны и мира», а именно
об изображении в третьем томе романа Императора Александ¬
ра I, бросающего в народ бисквиты с балкона Кремлевского
Дворца. Напомним эту сцену: «Обед уже кончился, государь
встал и, доедая бисквит, вышел на балкон. <...> Довольно боль¬
шой обломок бисквита, который держал в руке государь, отло¬
мившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех
стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита
(заметим, как «большой обломок» превращается в полете в «ку¬
сочек», так что потребителю достается самая малость. — И.В.) и
схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив
это, государь велел подать себе тарелку бисквитов и стал кидать
бисквиты с балкона».
Князь П.А.Вяземский, в своем «Воспоминании о 1812 годе»,
говоря об этом эпизоде «Войны и мира», отмечал его «историче¬
скую неверность и несообразность» — применительно к лично¬
121

сти Александра I: «Если отнести эту сцену к истории, то можно
сказать утвердительно, что это басня; если отнести ее к вымыс¬
лам, то можно сказать, что тут еще более исторической неверно¬
сти и несообразности»123.
В толстоведении, однако, уже давно установлен один из ме¬
муарных источников этой сцены. Специальную работу посвятил
этому источнику романа А.В.Гулин124. Текстологический анализ
показывает, что Толстой в указанном эпизоде «Войны и мира»
воспользовался воспоминаниями о 1812 годе очевидца
А.Рязанцева: «В день прибытия Государя в Москву, во время
обеда в Кремлевском дворце, Император, заметив собравшийся
народ, с дворцового парапета смотревший в растворенные окна
на царскую трапезу, встал из-за стола, приказал камер-лакеям
принести несколько корзин фруктов и своими руками с благо-
склонностию начал их раздавать народу. Счастливцы, получив¬
шие от Монарха неожиданную, великую милость, в восторге не¬
ся на открытых головах полученные фрукты, со слезами радости
рассказывали всем встретившимся: “Сам Батюшка-Государь по¬
жаловал собственными своими ручками!”»125
А.В.Гулин отмечает, что с воспоминаниями очевидца тол¬
стовский рассказ обнаруживает весьма существенные разночте¬
ния. В повествовании мемуариста народ находился не внизу, пол
окнами, а прямо возле окон дворца, так что государь передавал
угощение — фрукты — из рук в руки, а не бросал крошащиеся
бисквиты с балкона в беснующуюся толпу. Перемену, сделан¬
ную в этом эпизоде Толстым, иначе как знаковой не назовешь
Трогательная сцена единения царя с подданными превращается
под пером писателя в сцену вынужденно брезгливого снисхож¬
дения самодержавного тирана к толпе рабов. (Кстати сказать,
слово «бисквит», четырежды навязчиво повторяемое в этом от¬
рывке, более нигде у Толстого не встречается.)
Откуда же почерпнул Толстой те «корректирующие» штрихи
которые неузнаваемо изменили смысл и характер описанного им
исторического события. Как указал дореволюционный исследова¬
тель Д.П.Шестаков, источником в данном случае послужило упо¬
минание в «Тарасе Бульбе», в сцене казни Остапа, о польской
панне, кидающей с балкона в «толпу голодных рыцарей» «пи¬
рожное и плоды»: «Крыши домов были усеяны народом. <...> На
балконах, под балдахинами, сидело аристократство. Хорошенькая
ручка смеющейся, блистающей, как белый сахар, панны держалась
за перила. <...> Часто шалунья с черными глазами, схвативши
122

светлою ручкою своею пирожное и плоды, кидала в народ. Толпа
голодных рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой-
нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею голо-
воЮ, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми
шнурками, хватал первый, с помощию длинных рук, целовал по¬
лученную добычу, прижимал ее к сердцу и потом клал в рот».
Очевидно, именно отсюда появились в сцене обеда царя и би¬
сквиты (у Гоголя: пирожные), и бросание их — именно с балко¬
на — в беснующуюся толпу. Имеются в обеих толпах — тол¬
стовской и гоголевской — и счастливцы, первые хватающие
брошенную подачку: «высокий шляхтич» «в полинялом красном
кунтуше» и «кучер в поддевке». По-видимому, именно влиянием
«Тараса Бульбы» можно объяснить все эти немаловажные отли¬
чия изображенной в «Войне и мире» сцены — ив общем харак¬
тере, и в подробностях — от упомянутого мемуарного источника,
использованного Толстым, — книги А.Рязанцева «Воспоминания
очевидца о пребывании французов в Москве в 1812-м году».
Вопрос о том, сознательно или бессознательно воспользовал¬
ся Толстой эпизодом из гоголевской повести, остается откры¬
тым. Сам Гоголь в описании собравшегося на казнь народа как бы
изобразил огромный заполненный публикой театр под открытым
небом — вызывая этим вполне определенные ассоциации с рим¬
ским Колизеем и подчеркивая страсть собравшихся к языческим
кровавым зрелищам126. Можно предположить, что и в рассмот¬
ренном эпизоде «Войны и мира» Император Александр I произ¬
водил на Толстого столь же удручающее впечатление, которое
производит на читателя «Тараса Бульбы» толпа, присутствующая
при казни. Словом, отношение создателя «Войны и мира» к «Та¬
расу Бульбе» в целом можно образно охарактеризовать как «не
война и не мир». Несовпадение в ментальности двух классиче¬
ских произведений, одинаково проникнутых идеей 1812 года, за¬
ставляет задуматься. Остается согласиться с профессорами
В.Фелпсом и Г.А.Знаменским в их сравнительной оценке этих
Созданий. Ибо произведение, не прямо посвященное войне 1812 г.,
Йо лишь проникнутое ее духом, оказывается в чем-то ближе и ор-
йшичнее эпохе, чем роман непосредственно о 1812 годе. Объясня¬
ется это, возможно, тем, что на отношение Л.Толстого к религиоз-
Йо-патриотическому пафосу 1812 года определенный отпечаток
^вложило трагическое событие другой эпохи — поражение Рос-
|йи в Крымской войне 1853-1856 гг., непосредственным участ¬
ником которой был Л.Тол стой.
!
I
123

* * *
Одна из важных страниц в истории создания «Тараса Буль¬
бы» — помощь Гоголю в работе над повестью А.С.Пушкина. Как
уже неоднократно отмечалось, «Тараса Бульбу» в определенном
смысле можно даже назвать осуществлением одного из пушкин¬
ских замыслов. Пушкин участвовал в создании повести от самого
начального этапа, входя даже в частные детали сюжета127. «Инте¬
рес Пушкина к истории Украины и его отдельные начинания, —
замечала, в частности, М.Я.Ермакова, — наводят <...> на мысль о
возможном влиянии поэта в этом вопросе на Гоголя»128.
Особенное значение в этом свете приобретает свидетельство
самого Гоголя об отношении к памяти 1812 года Пушкина. По-
видимому, к концу ноября — декабрю 1835 г. относится чтение
Пушкиным в присутствии Гоголя стихотворного послания
Н.М.Языкова «Д.В.Давыдову», посвященного 1812 году. Так
описывал позднее это чтение Гоголь в статье о русской поэзии
«Выбранных мест из переписки с друзьями»: «Живо помню вос¬
торг его в то время, когда прочитал он стихотворение Языкова к
Давыдову, напечатанное в журнале129. В первый раз увидел я то¬
гда слезы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам
о себе сказал в послании к Овидию: “Суровый славянин, я слез не
проливал, но понимаю их”). Я помню те строфы, которые произ¬
вели у него слезы: первая, где поэт, обращаясь к России, которую
уже было признали бессильною и немощной, взывает так:
Чу! труба продребезжала!
Русь! тебе надменный зов!
Вспомяни ж, как ты встречала
Все нашествия врагов!
Созови от стран далеких
Ты своих богатырей,
Со степей, с равнин широких,
С рек великих, с гор высоких,
От осьми твоих морей!
И потом строфа, где описывается неслыханное самопожерт¬
вование, — предать огню собственную столицу со всем, что ни
есть в ней священного для всей земли:
Пламень в небо упирая,
Лют пожар Москвы ревет.
Златоглавая, святая,
Ты ли гибнешь? Русь, вперед!
124

Громче буря истребленья!
Крепче смелый ей отпор!
Это жертвенник спасенья,
Это пламя очищенья,
Это Фениксов костер!
У кого не брызнут слезы после таких строф?», — заключал
Гоголь.
Далее в той же статье Гоголь еще раз обращается к стихотво¬
рению Языкова: «Эта молодая удаль и отвага рвануться на дело
добра, которая так и буйствует в стихах Языкова, есть удаль на¬
шего русского народа, то чудное свойство, ему одному свойствен¬
ное, которое дает у нас вдруг молодость и старцу и юноше, если
только предстанет случай рвануться всем на дело, невозможное ни
для какого другого народа, — которое вдруг сливает у нас всю
разнородную массу <...> и вся Россия — один человек»130.
Строки эти имеют непосредственное отношение и к «Тарасу
Бульбе», так как одним из проявлений той же «молодой удали и
отваги» Гоголь считал присущие его запорожцам черты «широко¬
го размета души», которые сказываются в их сплоченности и од¬
новременно безграничной расточительности (скрывающей ду¬
шевную щедрость, силу и готовность к самопожертвованию)131.
В письме «Что такое губернаторша» Гоголь, говоря о необхо¬
димости занятия дворянами «невидных должностей и неприман¬
чивых мест» провинциального управления, вновь напоминает о
«жертве» 1812 года: «...Ни в каком случае не должно упускать из
виду того, что это те же самые дворяне, которые в двенадцатом
году несли все на жертву, — все, что ни было у кого за душой».
О «невидимых подвигах и высоких, но тайных жертвах», когда
«весь народ встал как один человек на защиту отечества», гово¬
рит у Гоголя, вспоминая об Отечественной войне 1812 г., и по¬
мещик Тентетников в одной из недошедших до нас глав второго
тома «Мертвых душ»132.
Еще раз вспоминает Гоголь о восхитившем Пушкина посла¬
нии Языкова Давыдову в самом финале «Выбранных мест...», в
статье «Светлое Воскресенье»: «...Есть, наконец, у нас отвага,
никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь
Дело, решительно невозможное ни для какого другого народа,
Хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все не¬
достатки наши, все позорящее высокую природу человека, то с
болью собственного тела, не пожалев самих себя, как в двена¬
125

дцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные
достатки, так рванется у нас все сбрасывать с себя позорящее и
пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие ми¬
нуты всякие ссоры, ненависти, вражды — все бывает позабыто,
брат повиснет на груди у брата, и вся Россия — один человек».
Прямое напоминание о связи «Мертвых душ» и «Тараса Буль¬
бы» с 1812 годом звучит и в тех строках «Выбранных местах из
переписки с друзьями», что непосредственно посвящены объяс¬
нению замысла поэмы. Имея в виду строки лермонтовского «Бо¬
родина» — «Да, были люди в наше время, / Не то, что нынешнее
племя: / Богатыри — не вы!», — Гоголь замечает: «В России те¬
перь на всяком шагу можно сделаться богатырем. Всякое званье и
место требует богатырства. <...> Я слышал то великое поприще,
которое никому из других народов теперь невозможно и только
одному русскому возможно, потому что перед ним только такой
простор и только его душе знакомо богатырство...» («Четыре
письма к разным лицам по поводу “Мертвых душ”»).
«Вот на чем основываясь, — заключает Гоголь, — можно
сказать, что праздник Воскресенья Христова воспразднуется
прежде у нас, чем у других». Очевидно, что в самых истоках на¬
дежды Гоголя на возрождение России, его веры в то, что всякий
русский человек способен «вдруг» «поступить в рыцарство»133,
лежала память 1812 года.
1 См.: Михайловский Б.В. Горький и Гоголь // Горьковские чтения.
1947-1948. М.; Л., 1949. С. 280-296.
2 В.Г.Белинский, сравнивавший в 1835 г. «Тараса Бульбу» с «Илиадой»
Гомера, а в «примирительную» эпоху своей деятельности написавший две
патриотические рецензии на книги о 1812 годе, в 1840 г., вопреки замыслу
Гоголя показать в «Тарасе Бульбе» общину людей, нашедших свое призва¬
ние в исполнении заповеди Спасителя о любви к братьям, заявлял о глав¬
ном герое эпопеи, что «он был христианин <...> в самом отвлеченном
смысле» и что православие запорожцев «бестребовательно», «ограничено и
бедно в своей сущности» и «мало походит на религию». «Цементирую¬
щим» принципом запорожского братства Белинский называл «кровавую
сечу <...> во время войны» и «бешеную гульбу во время мира»: «Что вы
видите в этой поэме? <...> Общество <...> связанное каким-то крепким
цементом. В чем же эта связь? — в Православии? Нет, тут <...> другая,
сильнейшая связь...» {Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1976. Т. 2.
С. 200).
126

3 См.: Кишкин Л.С. Об изучении национальной образности в литературе
// Чешско-русские и словацко-русские литературные отношения (конец
XVIII — начало XX в.). М., 1968. С. 103.
4 Францев В.А. Очерки по истории чешского возрождения. Русско-
чешские ученые связи конца XVIII и первой половины XIX ст. Варшава,
1902. С. 20; см. также: Францев В.А. Русские в Чехии. 1813-1823. Прага,
1913. С. 22.
5 Данилевский Р.Ю. «Молодая Германия» и русская литература. (Из ис¬
тории русско-немецких литературных отношений первой половины
XIX века). Л., 1969. С. 120-121, 154-155; Его же. Русская тема в немецкой
литературе первой половины XIX в. // Восприятие русской культуры на
Западе. Очерки. Л., 1975. С. 86-92.
6 Подробнее см.: Гоголь Н.В. Тарас Бульба. Автографы, прижизненные
издания. Историко-литературный и текстологический комментарий. Изда¬
ние подготовил И.А.Виноградов. М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 562.
7 Гегель — фон Икскюлю. Берлин, 28 ноября 1821 // Гегель. Работы раз¬
ных лет. М., 1973. Т. 2. С. 407.
8 См.: Мартьянова Е.П. Об отражении русско-французских культурных
связей во французском языке и литературе XIX века. (По материалам лите¬
ратурных трудов и корреспонденции П.Мериме). Харьков, 1960. С. 15, 122.
9 См.: Некрасова Е.С. Гоголь пред судом иностранной литературы.
1845-1885 // Русская Старина. 1887. № 9. С. 555.
10 Алексеев М.П. Мировое значение Гоголя // Алексеев М.П. Русская ли¬
тература и ее мировое значение. Л., 1989. С. 184; Никитина В.П., Седакова
О.А. Восприятие и исследование творчества Гоголя во Франции // Совре¬
менные зарубежные исследования творчества Н.В.Гоголя. М., 1984. С. 129.
11 Гоголевские дни в Москве. М., 1909. С. 75.
12 См.: <Белинский В.Г.> Отзывы французских журналов о Гоголе //
Отечественные Записки. 1846. № 1. Отд. 8. С. 47.
13 См.: Французский критик о Гоголе // Неделя. 1885. 17 ноября. № 46.
С. 1605.
14 См.: Н.В.Гоголь. Материалы и исследования. М.; Л., 1936. T. 1.
С. 265.
15 См.: Тэн И. Путешествие по Италии. М., 1916. Т. 2. С. 20.
16 Французские писатели о Гоголе // Киевское Слово. 1902. 23 февр.
№ 5077.
17 Мартьянова Е.П. Об отражении русско-французских культурных
связей во французском языке и литературе XIX века. С. 25, 45-46, 59.
18 Там же. С. 63.
19 Адамович Г. Гоголь // Возрождение. (Париж), 1932. 29 дек.
20 Зарубежные деятели культуры в гостях у советских писателей // Ли¬
тературная газета. 1952. 4 марта.
21 На связь «сатирических» произведений Гоголя с Отечественной вой¬
ной 1812 г. указал впервые в 1842 г. — в год празднования тридцатилетия
Бородинской битвы — петербургский литератор, профессор словесности
Петербургского университета А.В.Никитенко, служивший по совмести¬
тельству в цензурном комитете. В составленной им в конце декабря 1842 г.
записке по поводу издания сочинений Гоголя (подписанной князем
Г.П.Волконским и представленной министру народного просвещения
127

С.С.Уварову 4 января 1843 г.) он писал: «1812 год, возвысивший Россию на
такую степень славы <...> сделал необходимее нравственные меры против
всего, что остается еще от старых грехов минувшего... <...> Писатели с
новым жаром и одушевлением начали выставлять на всеобщее зрелище,
для осмеяния и кары, все не нравственное, нелепое, грубое в нравах и об¬
разе мыслей — тех особенно классов обществ, куда еще не вполне проник
свет истинного образования. Явились “Горе от ума”, “Ревизор” Гоголя.
“Мертвые души” его же, множество повестей и романов Булгарина, Сен-
ковского, Бегичева, Загоскина, Даля и проч., которые все с большею или
меньшею силою, с большим или меньшим талантом устремились к одной
цели изображать в разных сословиях то, что не совместно с их назначени¬
ем» (Цензурное рассмотрение полного собрания сочинений Гоголя // Лите¬
ратурный музеум. (Цензурные материалы 1-го отд. IV секции Гос. архив,
фонда). Под ред. А.С.Николаева и Ю.Г.Оксмана. Пг., <1921 >. T. 1. С. 62);
см. также: Сухомлинов М.И. Из литературы сороковых и пятидесятых го¬
дов. (Появление в печати сочинений Гоголя) // Исторический Вестник. 1881.
Февраль. С. 348-349). На то, что автором записки был А.В.Никитенко, ука¬
зывает он сам в своем дневнике (записи от 24 и 29 декабря 1842 г.) (см.: Ни¬
китенко А. В. Дневник: В 3 т. Без м. изд., 1955. T. 1. С. 257).
Примечательно, что объяснения Никитенко, видевшего связь с
1812 годом произведений критического пафоса, отчасти повторяют мысли
о происхождении вольнодумства, изложенные одним из осужденных де¬
кабристов, бароном В.И.Штейнгелем, в послании к Императору Николаю I
от 11 января 1826 г.: «О, Государь! <...> истинный корень республикан¬
ских порывов сокрывается в самом воспитании и образовании, которые в
течение 24 лет само правительство давало юношеству. <...> Общее бедст¬
вие 1812 года наклонило умы и сердца к набожности. Отселе начался пери¬
од мистицизма. <...> Явились сочинения Штеллинга, внушающие мысль о
ненадобности духовенства, о наружных обрядах Церкви... <...> Между тем
<...> высшее заведение для образования юношества, Царскосельский ли¬
цей, дал несколько выпусков. Оказались таланты в словесности, но сво-
бодномыслие, внушенное в высочайшей степени, поставило их в совер¬
шенную противоположность со всем тем, что они должны были встретить
в отечестве своем при вступлении в свет» (Щеголев П.Е. Письма
В.И.Штейнгеля к Императору Николаю I // Семевский В.И., Богучарский В.,
Щеголев П.Е. Общественные движения в России в первую половину
XIX века. СПб., 1905. T. 1. С. 489).
Подобно тому, как барон Штейнгель пытался представить декабрист¬
ский заговор одним из следствий 1812 года, так и объяснение Никитенко
не столько характеризует действительное происхождение критической1
пафоса гоголевских произведений, сколько отражает противоречивую лич¬
ность самого цензора, служившего под началом С.С.Уварова и одновре¬
менно поддерживавшего тесные дружеские связи с В.Г.Белинским. Именно
Никитенко принадлежит «заслуга» в том, что итоговая книга Гоголя -
«Выбранные места из переписки с друзьями» (1847), содержание которой
можно назвать в полной мере патриотическим (в которой, как заметил eine
Н.С.Тихонравов, имеются и переклички с «Тарасом Бульбой», и прямые
упоминания о войне 1812 г.), подверглась радикальному цензурному пре¬
128

следованию. Н.С. Тихонравов указал на прямые реминисценции речей ка¬
зацких атаманов, воздвигающих упадший дух воинов в седьмой, восьмой и
девятой главах повести, в статьях «Предметы для лирического поэта в ны¬
нешнее время», «Об Одиссее, переводимой Жуковским», «О лиризме на¬
ших поэтов» (Соч. Н.В.Гоголя. 10-е изд. Текст сверен с собственноручны¬
ми рукописями автора и первоначальными изданиями его произведений
Н.Тихонравовым. М., 1889. T. 1. С. 671). В свою очередь В.И.Шенрок от¬
мечал, что религиозность Гоголя «в некоторых местах» «Тараса Бульбы», в
частности, в описании смерти атамана Кукубенко, выразилась сильнее, чем
даже в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (Шенрок В.И. Гоголь
как художник // Киевская Старина. 1902. № 6. С.443). «Выбранные места
из переписки с друзьями» Никитенко, как и Белинский, рассматривал как
следствие помешательства автора и предлагал сократить более чем на чет¬
верть (подробнее см.: Виноградов И.А. Неизвестные автографы двух статей
Н.В.Гоголя о Церкви и духовенстве. К истории издания «Выбранных мест
из переписки с друзьями» // Евангельский текст в русской литературе
XVIII-XX веков. Петрозаводск, 2005. Вып. 4. С. 219-245). Подобным цен¬
зурным преследованиям не подвергалось никакое другое сочинение Гого¬
ля. 22 февраля (н. ст.) 1847 г. Гоголь писал А.О.Смирновой: «Точно как бы
пред глазами матери зарезали ее любимейшее дитя, так мне тяжело <...>
это цензурное убийство. И <это> сделал тот самый цензор, который до то¬
го благоволил к моим произведениям...»
Очевидно, что соотнесение Никитенко «Ревизора» и «Мертвых душ» с
патриотическим одушевлением 1812 года носило во многом спекулятив¬
ный характер, ибо его понимание гоголевского творчества немногим отли¬
чалось от интерпретаций радикальной критики во главе с Белинским, с чем
решительно был не согласен сам Гоголь и с чем вступил в открытую борь¬
бу, издав «Выбранные места из переписки с друзьями» (Подробнее см.: Ви¬
ноградов И.А. «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя: идей¬
ные предпосылки и мотивы создания // Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. и пи¬
сем: В 17 т. Сост., подгот. текстов и коммент. И.А.Виноградова, В.А.Воро¬
паева. М.; Киев: Изд-во Московской Патриархии, 2009. Т. 6. С. 419-445).
Главная причина обращения Никитенко к 1812 году заключалась в стрем¬
лении убедить министра в «благонадежности» сатирического направления
литературы. Однако при таком утилитарном подходе можно было обойтись
и без упоминания об Отечественной войне. К примеру, князь П.А.Вязем¬
ский вполне весомо полагал начало критического отношения к действи¬
тельности, которому наследовал Гоголь, не в эпохе 1812 года, а в относи¬
тельно более раннем периоде. В 1836 г. в статье, посвященной «Ревизору»,
он писал: «Говорят, что в комедии Гоголя не видно ни одного честного и
благомыслящего лица; неправда: честное и благомыслящее лицо есть пра¬
вительство, которое, силою закона поражая злоупотребления, позволяет и
таланту исправлять их оружием насмешки. В 1783 году оно допустило
представление Недоросля, в 1799-м — Ябеды, а в 1836 — “Ревизора”»
(<Вяземский П.А., князь> В. «Ревизор». Комедия. Соч. Н.Гоголя. С.-Петер¬
бург. 1836 // Современник, литературный журнал, издаваемый Алексан¬
дром Пушкиным. 1836. Т. 2 (цензурное разрешение 30 июня). С. 309). За¬
щищая гоголевскую «сатиру», Никитенко лишь использовал патриотиче¬
129

скую риторику, чему свидетельством и служит то «цензурное убийство»,
которому подверг он впоследствии последнюю книгу Гоголя, с ее памятью
1812 года. Логично предположить, что Никитенко вряд ли смог бы обна¬
ружить отражение пафоса освободительной войны 1812 года в другом «по¬
зитивном» создании Гоголя — повести «Тарас Бульба».
22 Правда о религии в России. М., 1942. С. 15-17; Русская Православная
Церковь и Великая Отечественная война. Сборник церковных документов.
М., 1943. С. 3-5.
23 Цыпин В., протоиерей. История Русской Церкви. 1917-1997. М., 1997.
С. 263.
24 См., в частности: Пиксанов Н. Украинские повести Гоголя // Пикса-
нов Н. О классиках. Сб. статей. М., 1932. С. 103-104; Машинский С. Исто¬
рическая повесть Гоголя. М., 1940. С. 10.
25 Дурылин С.Н. Гоголь о народном героизме // Литература и искусство.
(М.), 1942. 8 марта. № 10. С. 2; Еголин А. Родина в творчестве Гоголя // Ли¬
тература и искусство. (М.), 1942. 8 марта. № 10. С. 2; Дурылин С. Идея и
образ родины в русской литературе // Октябрь. 1942. № 3-4. С. 175-176;
Дурылин С. Гоголь и родина // Гоголь Н.В. Избранное. М., 1943. С. 3-14;
см. также: Дурылин С.Н. Героическая тема у Гоголя (РГАЛИ. Ф. 818 (фонд
редакции журнала «Знамя»). Оп. 2. Ед. хр. 618. 48 л.
26 См.: Еголин А.М. Освободительные и патриотические идеи русской
литературы XIX века. <Без м. изд. >, 1946. С. 89; Храпченко М. «Тарас
Бульба» // Октябрь. 1952. № 3. С. 120; Ермилов В.В. «Тарас Бульба» и Пе¬
тербургские повести Н.В.Гоголя // Знамя. 1952. №3. С. 150; Его же.
Н.В.Гоголь. М., 1952. С. 82; Головенченко Ф.М. Реализм Гоголя. М., 1953.
С. 137; Петров С.М. «Тарас Бульба» Н.В.Гоголя // Уч. зап. Моек. гос. пед.
ин-та им. В. И. Ленина. 1961. № 160. С. 81-82; Его же. Героический роман
в русской литературе. Пособие для учителя. М., 1961. С. 66; Ермакова М.Я.
Эпические основы «Тараса Бульбы» Гоголя // О творчестве русских писа¬
телей XIX века. Горький, 1961. С. 163; Ее же. Исторические основы «Та¬
раса Бульбы» Гоголя// Уч. зап. Горьковского гос. пед. ин-та им.
М.Горького. 1966. Вып. 63. Серия литературная. С. 28; см. также: Золотус-
ский И. Гоголь. 2-е изд., испр. и доп. М., 1984. С. 325, 333, 340; и др.
27 Щеголев П.Е. Отец Гоголя // Исторический Вестник. 1902. № 2. С. 660.
28 «В период Отечественной войны 1812 года родители Гоголя оказали
русской армии большую материальную помощь, за что мать была награж¬
дена медалью» (Хоменко Н.В. , Тюнин А.П. Заповедник-музей Н.В.Гоголя.
Харьков, 1988. С. 14. См. также: Виноградов И.А. Неизвестный «Мирго¬
род» // Гоголь Н.В. Миргород. С приложением. М., 1996. С. 8-9; Виногра¬
дов И.А. Гоголь — художник и мыслитель: Христианские основы миросо¬
зерцания. М., 2000. С. 108-109; Гоголь Н.В. Тарас Бульба. Автографы,
прижизненные издания. Историко-литературный и текстологический ком¬
ментарий. Издание подготовил И.А.Виноградов. М.: ИМЛИ РАН, 2009.
С. 411-412.
29 Довгаль И.Ф., Литвин Н.О. Великосорочинский литературно-мемо¬
риальный музей Н. В. Гоголя. Путеводитель. 6-е изд., перераб. и доп.
Харьков, 1987. С. 9.
30 Самойленко Н. Медали родителей Н.В.Гоголя // Труд. 1988. 27 окт.
No 247.
130

31 Погодин М.П. Записная книжка. <1842> // Российская государствен¬
ная библиотека (РГБ). Ф. 231. Разд. I. К. 39. Ед. хр. 4. Л. 19.
32 Поездка пр<офессора> Погодина за границу в 1842 году // Москвитя¬
нин. 1844. № 1.С. 161.
33 Письма Н.В.Гоголя. Ред. В.И.Шенрока. СПб., < 1901 >. T. 1. С. 351 —
352. См. также: «А.С.Данилевский называл мне несколько лиц, послужив¬
ших, по его предположению, прототипами некоторых произведений Гого¬
ля: <...> П.П.Петух— Федор Акимович Данилевский. Он был полковник.
В 1812 году ему оторвало обе ноги. Император Александр Павлович зака¬
зал ему деревянные ноги, которые были сделаны так искусно, что он мог
ходить совершенно свободно, без костылей. Государь, узнав об его тяже¬
лом положении, принял под свое покровительство; прибавил ему столовых.
Он считался на службе, получал чины» (Шенрок В.И. Н.В.Гоголь и
A. С.Данилевский // Вестник Европы. 1890. № 2. С. 612-613; перепечатано:
Шенрок В.И. Материалы для биографии Гоголя. М., 1897. Т. 4. С. 719-720).
34 Фомичев С.А. «Чудный город Миргород!» // Русская речь. 1989. № 2.
С. 19.
35 См.: ИРЛИ. Ф. 652. Оп. 2. Ед. хр. 86. Л. 3. Документ, откуда заимст¬
вованы эти сведения, — аттестат А.Д.Гоголя-Яновского от 2 июня
1783 г.,— в 1902 г. был ошибочно приписан П.Е.Щеголевым отцу Гоголя
B. А.Гоголю-Яновскому (см.: Щеголев П.Е. Отец Гоголя. С. 656; перепеча¬
тано: Щеголев П.Е. Отец Гоголя // Родословие Гоголя. Статьи и материалы.
М., 2009. С. 161-162). На ошибку, допущенную П.Е.Щеголевым, в свое
время было указано: Чаговец В.А. Дополнения и поправки // Памяти Гого¬
ля. Киев, 1902 <издание вышло в свет в 1903>. Отд. 6. С. 8-9.
36 Записки институтки. Предание о Патриотическом институте с 1818
по 1834 г. // Семейные Вечера. Отдел для юношества или семейного чте¬
ния. 1873. №2. С. 169.
37 Пиксанов Н. Украинские повести Гоголя. С. 143; Формозов А.А.Го¬
голь — преподаватель истории и автор «Тараса Бульбы» // Формозов А.А.
Классики русской литературы и историческая наука. М., 1995. С. 7.
38 См.: Гоголь в воспоминаниях современников. <Без м. изд.> ГИХЛ,
1952. С. 71; <Кулиш П.А.> Николай М. Записки о жизни Н.В.Гоголя: В 2 т.
СПб., 1856. T. 1. С. 163; Кукольник Н.В. И.С.Орлай. (Из памятной книж¬
ки)// Лицей князя Безбородко. СПб., 1859. С. 74; Русский Архив. 1902.
№4. С. 726; см. также просьбу Гоголя в письме к матери от 6 февраля
1832 г. адресовать письма «просто Гоголю» — без «кончика» фамилии, ко¬
торый неизвестно, «где делся».
39 Розов В.А. Традиционные типы малорусского театра XV1I-XVIII вв. и
юношеские повести Н.В.Гоголя. Киев, 1911. С. 41-42.
40 Донесение князя Н.Г.Репнина о вооружении малороссийских Козаков
против Польши // Чтения в Имп. Обществе Истории и Древностей Россий¬
ских. М., 1863. Кн. 1. Отд. 5. С. 176; см. также: Киевская Старина. 1897.
№ Ю. С. 116.
41 Подробнее см.: Гоголь Н.В. Тарас Бульба. Автографы, прижизненные
издания. С. 569-572.
42 Sielicki F. Z dziejyw siawy Gogola w Poise (1918-1939) // Slavia orien-
talis. (Warszawa). 1970. № 1. C. 4.
131

43 «...B хоре он участвовал, когда во время рекреации воспитанники пе¬
ли стихи: “Златые наши дни, теките! Красуйся ты, наш русский царь”, и
проч.» (Шенрок В.И. Материалы для биографии Гоголя. T. 1. С. 106).
44 Максимович М.А. Родина Гоголя // Москвитянин. 1854. № 1.
Отд. VIII. С. 7; <Кулиш П.А.> Николай М. Опыт биографии Н.В.Гоголя.
СПб., 1854. С. 4; <Кулиш П.А. > Николай М. Записки о жизни Н.В. Гоголя.
T. 1. С. 5; Горленко В.П. Миргород и Яновщина // Русский Архив. 1893.
Кн. 1. Вып. 3. С. 305; Линниченко И.А. Новые материалы для биографии
Н.В.Гоголя // Русская Мысль. 1896. № 5. С. 190; Мошин А.Н. Поездка в Ва¬
сильеву // Вокруг света. 1903. 7 сент. № 34. С. 545; Из семейной хроники
Гоголей. (Мемуары О.В.Гоголь-Головни). Ред. и прим. В.А.Чаговца. Киев,
1909. С. 1; Лит. наследство. Т. 58. М., 1952. С. 757, 759; Виноградов И.А.
Неопубликованные воспоминания о Н.В.Гоголе его матери. С. 346, 350.
См. также свидетельство С.Т.Аксакова в письме к П.А.Кулишу от первой
половины декабря 1853 г.: «Г<оголь> родился 19 марта, но не 20-го» (РГБ.
Ф. 3. Разд. 3. К. 15. Ед. хр. 5. Л. 22).
45 См.: Русская Старина. 1888. № 11. С. 392; см. также: Г<аев>ский В.
Заметки для биографии Гоголя // Современник. 1852. № 10. Отд. VI. С. 141.
46 Лит. наследство. Т. 58. М., 1952. С. 725.
47 Там же. С. 755.
48 Федор Иванович Иордан в 1850-1853 гг. Семь его писем в Рим к ху¬
дожнику А.А.Иванову. Сообщ<ила> Е.С.Некрасова // Русская Старина.
1892. №2. С. 432-433.
49 Виноградов И.А. Неопубликованные воспоминания о Н.В.Гоголе его
матери // Acta Philologica. Филологические записки. 2007. Вып. 1. С. 353.
50 Машинский С.И. Гоголь и «дело о вольнодумстве». М., 1959. С. 174-177.
51 Там же. С. 185.
52 По словам майора Л.П.Матушевича (см.: Архив Ш-го Отделения соб¬
ственной Его Императорского Величества Канцелярии. О профессорах Не¬
жинской князя Безбородко Гимназии Шапалинском, Белоусове, Зингере и
Ландражине, внушавших по показанию профессора Билевича вредные пра¬
вила учащимся. 1830 года// ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1830. Оп. 5. Ед. хр. 47.
Л. 4). Матушевич Лев Павлович (1794-?), майор, боевой офицер, участник
Отечественной войны 1812 г., имел несколько ранений и наград. 22 мая
1829 г. вступил в Корпус жандармов; 16 августа 1832 г. по состоянию здо¬
ровья определен Высочайшим указом состоять при кавалерии, с сохране¬
нием прежнего жалованья (РГВИА. Ф. 395. Оп. 21. Ед. хр. 576. Л. 1-12).
53 Стогнут А.С., Кононенко И.К. Новые страницы к «Делу о вольнодум¬
стве» в Нежинской гимназии высших наук // Уч. зап. Нежинского гос. пед. ин-
та им.Н.В.Гоголя. Киев, 1954. Т. 4-5. С. 165-166, 169, 176-177; Машинский
С.И. Гоголь и «дело о вольнодумстве». С. 186-190. В 1811-1825 гг. Лукаше¬
вич был предводителем дворянства переяславского уезда, в 1812 г. принимал
активное участие в организации ополчений и пожертвований.
54 См. примеч. 21.
55 См., в частности, историко-литературный комментарий Ю.В.Манна к
«Ревизору» в новом академическом издании собрания сочинений Гоголя,
где, в частности, в качестве итоговой оценки, призванной подчеркнуть ми¬
ровое значение гоголевской комедии, приводится мнение малоизвестного
132

писателя и актера Эгона Фриделя (1878-1938): «...она <комедия «Реви¬
зора обнажает жалкую внешность и ужасающие бездны целой социаль¬
ной сферы, целой эпохи, всей нации...» (курсив наш.— И.В.) (Го¬
голь Я.Я.Полн. собр. соч. и писем: В 23 тт. М.: Наука, 2003. Т. 4. С. 793).
56 См.: Анненский И.Ф. Художественный идеализм Гоголя // Русская
школа. 1902. № 2. С. 123-125; Мережковский Д.С. Судьба Гоголя // Но¬
вый Путь. 1903. № 3. С. 58, 60-61; Воронский А. Гоголь. М, 1934. С. 189—
190; и др. На общечеловеческий смысл гоголевских отрицательных образов
указывали также: Аристов Н.Я. Иноземное влияние в России, изображен¬
ное Гоголем в его сочинениях // Аристов Н.Я., проф. Сочинения
Н.В.Гоголя со стороны отечественной науки. СПб., 1887; Зеньковский В.В.
Русские мыслители и Европа. (Критика европейской культуры у русских
мыслителей.) Париж, <1926>. С.42-63; Десницкий В.А. На литературные
темы. Л.; М., 1933. <Кн.1>. С. 183, 185, 214, 217-218, 224; и др.
57 Куделин А.Б. К характеристике исторических взглядов Гоголя: От
«Арабесок» к «Выбранным местам из переписки с друзьями» // Куделин
А.Б. Арабская литература. Поэтика, стилистика, типология, взаимосвязи /
РАН ИМЛИ им. А.М. Горького. М.: Языки славянской культуры, 2003.
С. 414-432.
58 Подробнее см.: Гоголь Н.В. Тарас Бульба. Автографы, прижизненные
издания. С. 429. О притчеобразном характере гоголевских произведений, и
в частности, «Тараса Бульбы», см. также: Хомук Н.В., Янушкевич А.С. От¬
звуки притчи о блудном сыне в петербургских повестях Н.В.Гоголя //
«Вечные» сюжеты русской литературы. «Блудный сын» и другие. Новоси¬
бирск, 1996. С. 68-78.
59 Ермакова М.Я. Эпические основы «Тараса Бульбы». С. 195-196.
60 Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 2. С. 453-454.
61 30 августа 1812 г. Д.П.Трощинский писал князю Я.И.Лобанову-
Ростовскому: «Несчастное продолжение отступления армий наших, с од¬
ной <стороны>, и медленность в выводе полтавского ополчения в назна¬
ченные ему места, с другой стороны, толико для меня мучительны, что я от
досады и огорчения слег и уже третий день лежу в постели. Я не могу нади¬
виться, как благородные люди могут равнодушны быть в деле толико важ¬
ном, каково есть защита отечества. Всякий час получаю отзывы, что из¬
бранные чиновники, под предлогом болезней и других причин, бесстыдно
уклоняются от службы, а владельцы в поставке Козаков и всего принадле¬
жащего великие остановки имеют» (Киевская Старина. 1886. № 12. С. 710).
62 См.: Щеголев П.Е. Отец Гоголя // Исторический Вестник. 1902. № 2.
С. 660; Крутикова Н.Е. Н.В.Гоголь. Исследования и материалы. Киев,
1992. С. 253.
63 Об ориентации Гоголя на гомеровский эпос в «Тарасе Бульбе» см.:
Белинский В.Г. О русской повести и повестях г. Гоголя («Арабески» и
«Миргород») И Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9 т. T. 1. С. 181; Киевская Ста¬
рина. 1899. № 2. С. 188 (письмо П. А. Кулиша к М.В.Юзефовичу от
15 апреля 1843 г.); <Белинский В.Г.> Отзывы французских журналов о Го¬
голе // Отечественные Записки. 1846. № 1. Отд. 8. С. 47 (мнение Ш.О.Сен-
Бёва); Плаксин В. Т. Голос за прошедшее // Сборник литературных статей,
посвященный русскими писателями памяти покойного книгопродавца-
133

издателя А.Ф.Смирдина. СПб., 1858. T. 1. С. 301; Овсянико-Куликовский
Д.Н. Гоголь в его произведениях. М., 1909. С. 39-40; Брюсов В. Испепе¬
ленный. К характеристике Гоголя. М., 1909. С. 16-18; 2-е изд. — М., 1910.
С. 25-27; <Бэринг М> Беринг М. Вехи русской литературы. М., 1913.
С. 37-38. Пухтинский В.К. Гоголь и античность // HayKOßi записки Hi-
жинського iH-та. Чершпв, 1940. T. 1. С. 107-111; Радциг С.И. Гоголь и Го¬
мер // Вестник МГУ. Историко-филол. серия. 1959. № 4; Егунов А.Н. Гомер
в русских переводах XVIII-XIX веков. М.; Л., 1964. С. 352-353; Вулих Н.В.
Античные мотивы и образы в повести Гоголя «Тарас Бульба» // Русская ли¬
тература. 1984. № 1; Секерский П.М. Н.Гоголь и Гомер (о повести «Тарас
Бульба»)// Музыкой наполняющиеся строки. Одесса, 1988. С. 66-68; Го¬
голь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. Т. 2. С. 475.
64 См.: Каманин ИМ. Научные и литературные произведения Гоголя по
истории Малороссии // Памяти Гоголя. Научно-литературный сборник, из¬
данный Историческим обществом Нестора-летописца. Киев, 1902. С. 119;
Мандельштам И. О характере гоголевского стиля. СПб.; Гельсингфорс,
1902. С. 48-49; Гиппиус В. Гоголь. Л., 1924. С. 132; Родзевич С. «Тарас
Бульба» як юторична повють // Гоголь М. Твори. Изд. «Книгоспшка». Кшв,
<1930>. Т. 2. С. 62; Водовозов Н.В. Гоголь и «Слово о полку Игореве» //
Уч. зап. Моек. гор. пед. ин-та им. В.П.Потемкина. 1954. Т. 34; Прийма Ф.Я.
«Слово о полку Игореве» в творчестве Гоголя // Гоголь. Статьи и материа¬
лы. Л., 1954; Его же. Поэма об Игоревом походе в творчестве Гоголя //
Прийма Ф.Я. «Слово о полку Игореве» в русском историко-литературном
процессе первой трети XIX века. Л., 1980. С. 179-195; Степанов Н.Л.
Н.В.Гоголь. Творческий путь. 2-е изд. М., 1959. С. 210-211; Лотман Ю.
Истоки «толстовского направления» в русской литературе 1830-х годов //
Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. Вып. 119. Труды по русской и славянской
филологии. 1962. Т. 5. С. 53-54; Югов А.К. Откуда у Чичикова «сукно
брусничных цветов с искрой»? // Югов А.К. Думы о русском слове. М.,
1972; Золотусский И. Гоголь. С. 332-336; Осетров Е.И. Гоголь и «Слово о
полку Игореве» // Гоголь: История и современность. М., 1985; Крутикова
Н.Е. Н.В.Гоголь. С. 53; Барабаш Ю. Почва и судьба. С. 113-114.
65 См.: Гоголь Н. В. Тарас Бульба. Автографы, прижизненные издания.
С. 411,446, 539.
66 В 1834 г. Гоголь вступил в тесное сотрудничество с С. С. Уваровым и
опубликовал в его «Журнале Министерства Народного Просвещения» че¬
тыре статьи, тесно связанные с замыслом «Тараса Бульбы». Подробнее см.:
Виноградов И.А. Гоголь и Уваров: Православие, Самодержавие, Народ¬
ность // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. 2001. № 1.
С. 83-91; Виноградов И.А. Неизвестные автографы Н.В.Гоголя // Неиздан¬
ный Гоголь. Издание подготовил И.А.Виноградов. М., 2001. С. 3-38.
67 Шарыпкин Д.М. Русская литература в скандинавских странах. Л.,
1975. С. 22. Сходство гоголевских героев с героями гомеровского эпоса,
скандинавских саг или с описываемыми Гоголем в статье «О движении на¬
родов в конце V века» древними германцами (см.: Лотман Ю. Истоки
«толстовского направления» в русской литературе 1830-х годов. С. 52) не
стоит, впрочем, преувеличивать. Сам Гоголь объяснял это сходство тем,
что «жажда бессмертия уже кипит и в неразвившемся человеке» («О дви-
134

ясении народов...»). В частности, в своем очерке-конспекте «Калмыки»,
использованном при создании статьи «О движении народов...», он писал:
«В религии калмыков таятся слишком замечательные начала, говорящие
много о внутренней силе этого беспечного народа. <...> Чистота понятий о
добре и зле, заключающаяся в правилах их религии, стоит глубокого вни¬
мания». В то же время, подчеркивая различие между древними и новыми
героями, Гоголь в незавершенной драме «Альфред» изобразил прямое
столкновение героев скандинавских саг с новым, христианским миром.
Очевидно, что и ставить подвиг запорожцев по исполнению заповеди Спа¬
сителя о любви к братьям (Хоцянов К. Опыт разбора повести Гоголя «Тарас
Бульба». СПб., 1883. С. 16) в один ряд с лишенной этого смысла «спонтан¬
ной экспансией древних народов» (как это, в частности, делает
М.Вайскопф; см.: Вайскопф М. Сюжет Гоголя. Морфология. Идеология.
Контекст. М., 1993. С. 445) неосновательно. Гипотезу, объясняющую про¬
исхождение казачества от степных кочевников, сам Гоголь принципиально
отверг, подчеркнув славянские корни запорожского общества и его на¬
клонность к оседлости: «Большая часть этого общества состояла, однако ж,
из первобытных, коренных обитателей южной России. Доказательство — в
языке <...> и в вере, которая всегда была греческая. <...> Наконец целые
деревни и села начали поселяться с домами и семействами около этого
грозного оплота...» («Взгляд на составление Малороссии»). Это же пред¬
ставление об исконной оседлости славянства Гоголь воплотил ранее в неза¬
вершенном очерке о славянах (начала 1830-х гг.) и позднее в лекции («Со¬
стояние Европы неримской и народов, основавшихся на землях, не принад¬
лежавших Римской империи» (1834) (см.: Виноградов И. Н.В.Гоголь —
читатель «Истории государства Российского» Н.М.Карамзина // Dissertatio-
nes Slavicae. Slavistische Mitteilungen. Материалы и сообщения по славяно¬
ведению. Acta Universitatis Szegediensis de A. Jyzsef Nom. Sectio Historiae
Litterarum. XXII. Szeged, 1997. C. 125-128).
68 Цит. по: Садовник Ш.П. Гоголевские традиции в комедии И.Л.Карад-
жале «Потерянное письмо» // Румынско-русские литературные связи вто¬
рой половины XIX — начала XX века. М., 1964. С. 191.
69 Милешин Ю.А. Э.М. Де Вогюэ о Гоголе и Украине // Микола Гоголь i
свНова культура. (Матер1али м1жнародно'1 науково’1 конференций присвя-
чено'1 185-pi44K) з дня народжения письменника). Кшв; Шжин, 1994.
С.188-189.
70 Багно В.Е. Гоголь и испанская литература // Гоголь и мировая лите¬
ратура. М., 1988. С. 207, 212-213.
71 В фондах Государственного литературного музея хранится экземпляр
книги «Лузияда, ироическая поэма Лудовика Камоэнса. Часть I. Переведе¬
на с французского де-ла-Гарпова переводу Александром Дмитриевым» (М.,
1788); на свободном листе переднего форзаца этой книги имеется надпись:
«Из книг Н.В. Гоголя» (см.: Лики Гоголя. Фотоальбом. Под общ. ред.
М.С.Гомозковой. Авторы-составители Е.М.Варенцова, С.П.Белехова,
В.Н.Куделина, Н.Г.Прохоров. М., 2009. С. 179).
72 Оболенская Ю.Л. Диалог культур и диалектика перевода. Судьбы
произведений русских писателей XIX века в Испании и Латинской Амери¬
ке. М., 1998. С. 189.
135

73 Цит. по: Алексанян Е. Армянский реализм и опыт русской литерату¬
ры. (Традиции Гоголя). Ереван, 1977. С. 209. См. также: Вардапетян И.Б.
Н.В.Гоголь в армянской литературе // Литературные связи. Т. 2. Русско-
армянские литературные связи. Ереван, 1977. С. 260.
74 Рехо К. Русская классика и японская литература. М., 1987. С. 87-89;
см. также: Рехо К. Смех Гоголя и японская литературная традиция // Го¬
голь и мировая литература. М., 1988. С. 277, 283-285.
75 Сохряков Ю.И. Восприятие творчества Гоголя в США // Научные
доклады высшей школы. Филологические науки. 1982. № 4. С. 24.
76 Погодин М. К Галицким братьям // Московские Ведомости. 1866. 24
сент. № 200. С. 3. Обращение Погодина было перепечатано А.И.Герценом
в «Колоколе» (от 1 ноября 1866 г.) с его критическими замечаниями (без
подписи) (см.: Герцен А.И. Революционное воззвание М.П.Погодина //
Собр. соч.: В 30 т. М., 1960. Т. 19. С. 157-159).
7 М.Гоголь в процесах // Дшо. 1914, 10-14 марта; Полек В.Т. Сочине¬
ния Н.В.Гоголя на Западной Украине // Вопросы русской литературы.
(Львов). 1984. Вып. 2 (44). С. 86.
78 См.: Талергофский альманах. Львов, 1924-1932. Вып. 1-4.
79 См.: Марков О.О. Н.В.Гоголь в галицко-русской литературе // Извес¬
тия отд. рус. яз. и словесности Имп. Академии наук. 1913. Т. 18. Кн. 2.
С. 38-41.
80 Подробнее см.: Виноградов И.А. «Необыкновенный наставник»:
И.С.Орлай как прототип одного из героев второго тома «Мертвых душ» //
Новые гоголеведческие студии. Симферополь; Киев, 2005. Вып. 2 (13).
С. 14-55; Виноградов И.А. Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкова¬
ния // Гоголевский вестник. М., 2007. Вып. 1. С. 99-220.
81 Цветков Л.И. Проблемы освоения гоголевских традиций в болгар¬
ской литературе. Автореф. ...дис. канд. филол. наук. М., 1963. С. 7.
82 Францев В.А. Н.В.Гоголь в чешской литературе. СПб., 1902. С. 20.
83 См.: Мешкова Е.Л. Н.В.Гоголь и чехословацкая литература первой
половины XIX века // Мовознавство i л1тературознавство. (Зб1рник вибра-
них праць педагопчних шститут1в). Кшв, 1964. С. 25-34.
84 Гиляровский Вл. Гоголь в Сербии // Россия. 1902. 6 янв. № 968. С. 3;
Гоголь в Сербии // Лит. Вестник. 1902. № 2. С. 235.
85 Милидрагович М. Гоголь у сербов во второй половине XIX века //
Русско-югославские литературные связи. Вторая половина XIX — начало
XX века. М., 1975. С. 85.
86 <Кулиш П.А.> Николай М. Опыт биографии Н.В.Гоголя, со включе¬
нием до сорока его писем. СПб., 1854. С. 167; вероятно, Гоголь пользовал¬
ся изданием: Серпске народне пьсме, собр. Вук. Стеф. КараджиИ4. Вена,
1841. T. 1; 1845. Т. 2.
87 Статья «О движении журнальной литературы, в 1834 и 1835 году».
Подробнее об этом см. наш коммент. в изд.: Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. и
писем: В 17 т. Т. 6. С. 620-621.
88 Подразумевается следующее высказывание Кс.А.Полевого о 1812 го¬
де: «Говорят об ожесточении крестьян, о народной войне: но ничего этого
не было. Может быть на протяжении пути французов, и с окрестностями
Москвы, где прожили они довольно долго, несколько десятков, и едва ли
136

сотен мужичков, оказали сопротивление фуражирам и мародерам; но разве
это значит народная война? Русские дворяне и купцы сделали великие по¬
жертвования, но не прежде как при воззвании своего Монарха. Из Москвы
бежали, в Петербурге готовились к бегству, но сопротивления народного
не было никакого. Как <...> не отдать всей справедливости бессмертным
мужам, спасителям России: Александру, мужественному, непоколебимому
противнику Западного исполина, и мудрому, великому полководцу Барк-
лаю-де-Толли?» (<Полевой Кс.П.> К.П. Жизнь Наполеона Бонапарте, Им¬
ператора Французов. Сочинение Сира Вальтер-Скотта. Перевел с Англий¬
ского С. де Шаплет. СПб., 1831 и 1832 гг. 14 т. in-12 // Московский Теле¬
граф, издаваемый Николаем Полевым. 1833. Ч. 51. № 9. Май (цензурное
разрешение 27 июня). С. 138-139).
89 Год в чужих краях. 1839. Дорожный дневник М.Погодина. М., 1844.
4.2. С. 89.
90 Драгоманов М. М.А.Максимович. Его литературное и общественное
значение// Вестник Европы. 1874. № 3. С. 450. 28 сентября 1873 года
М.П.Драгоманов писал также А.Н.Пыпину: «Я хотел обратить Ваше вни¬
мание на то, что если не оценить того контраста, какой является в душе Го¬
голя, при виде Тараса Бульбы, казацких песен и т.п. и петербургского чи¬
новничества, то мы не поймем вовсе причины появления “Ревизора” и
проч.» (Барабаш Ю. Почва и судьба. С. 156).
91 См.: Виноградов И.А. Неизвестный «Миргород». С. 11.
92 См.: Виноградов И.А. От «Миргорода» к «Мертвым душам»: об идей¬
ной преемственности образов Гоголя // Духовный потенциал русской клас¬
сической литературы: сб. научн. тр. / Мос. гос. обл. ун-т. М., 2007. С. 366-
375.
93 См.: Воропаев В.А. Комментарий // Гоголь Н.В. Мертвые души: По¬
эма. М., 1988. С. 422.
Одной из принципиальных творческих установок Гоголя при создании
образа Тараса Бульбы (и «рыцарского ордена» запорожцев в целом) было
стремление избежать идеализации, сохранив «эпическое беспристрастие».
Именно поэтому, изображая воинский подвиг казаков в исполнении запо¬
веди Спасителя о любви к братьям, Гоголь в то же время наделяет их опре¬
деленными недостатками и слабостями, подверженность которым и являет¬
ся, по замыслу писателя, главной причиной их неудач. Наряду с бражниче¬
ством, к этому относится и «самоуправство» Тараса, особенно подчеркну¬
тое Гоголем в первой редакции («Бульба был упрям страшно»). Во второй
редакции Гоголь, по-прежнему избегая идеализации в изображении героев,
снимает, однако, ряд снижающих черт в характеристике Тараса. Неизмен¬
ными в образе остаются черты героя как «защитника православия» (защит¬
ника «православной веры», согласно строкам первой редакции), а отрица¬
тельными чертами первоначального облика Бульбы — «А я свой наберу
полк и кто меня обидит, тому я буду знать, как утереть губу» — Гоголь на¬
деляет в то время опустошителя «казенного кармана» обиженного капитана
Копейкина с шайкой беглых солдат. Черты несоответствия запорожцев их
призванию получают в новом образе дальнейшее развитие и доводятся (как
ранее в образе Андрия) до логического завершения — окончательного от¬
падения «атамана» Копейкина от России и бегства в Америку (согласно
137

первоначальной редакции «Повести о капитане Копейкине»). Америка для
Гоголя — это «всемирная колония, вавилонское смешение наций», госу¬
дарство, составившееся «из народа всякого сброда <...> где неизвестны ни
самоотверженье, ни благородство, а только корыстные личные выгоды»
(см. статьи «О преподавании всеобщей истории» 1834 г. и «Занимающему
важное место» 1845 г.).
94 Трактат Братского Христианского Союза. 1815. Сентября 14/26 //
Поли. собр. законов Российской Империи. СПб., 1830. Т. 33. С. 280-281.
95 Подробнее см.: Виноградов И.А. Религиозное образование Гоголя в
Нежинской гимназии высших наук // Н.В.Гоголь и Православие. М.: Отчий
дом, 2004. (Серия «Православная Церковь и русская литература»). С. 154—
306.
96 Сахаров В.И. Романтизм в России: эпоха, школы, стили. М., 2004. С. 68.
97 По выражению В.Г.Белинского в статье «Очерки Бородинского сра¬
жения... Ф.Глинки» (1839) (см.: Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 2.
С. 138).
98 По словам архимандрита Фотия (Спасского), «царь был малосведущ в
истине веры православныя» (Повествование священно-архимандрита отца
Фотия И Русская Старина. 1894. № 9. С. 220). В свое время Император бе¬
седовал даже с И.Г.Юнгом-Штиллингом о том, «какая из христианских
церквей всех более согласуется с истинным, чистым учением Христа»
(Н<еведомский> В. Баронесса Крюднер и ее переписка с князем А.Н.Голи¬
цыным // Русский Архив. 1883. № 3. С. 318).
99 Анненков П.В. Н.В.Гоголь в Риме летом 1841 года// Анненков П.В.
Литературные воспоминания. М., 1989. С. 69.
100 <Бестужев-Рюмин К.Н.> К.Б.Р. Выбранные места из переписки с
друзьями Н.Гоголя. С. П. Б. 1847 // Нижегородские Губернские Ведомости.
Редактор П.Мельников. 1847. 14 мая. № 30. Часть неофициальная. С. 419.
101 Подробнее об этом, а также об общности героев, Тентетникова и
Башмачкина, см.: Виноградов И.А. «Я брат твой». О повести Н.В.Гоголя
«Шинель» // Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX веков.
Петрозаводск, 2001. Вып. 3. С. 214-239; см. также: Виноградов И.А. «Дело,
взятое из души» // Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. и писем: В 17 т. Т. 5.
С. 566.
102 Мысль о возведении храма была провозглашена Императором Алек¬
сандром I в манифесте от 25 декабря 1812 г. Торжественная закладка храма
состоялась в 1817 г. на Воробьевых горах. Спустя еще три года была соз¬
дана Комиссия по сооружению храма, которая проработала, однако, лишь
до 1826 г., после чего ее чиновники были отданы под суд за хищения.
10 февраля 1831 г. Гоголь сообщал матери по поводу дела вдовы одного из
членов комиссии Клименко: «Одна только сильная протекция могла бы
сделать что-нибудь в ее пользу, но и то не в таких обстоятельствах, как ее
нынешние. Вам, я думаю, известно, что комиссия построения храма в Мо¬
скве уничтожена по причине страшных сумм, истраченных ее чиновника¬
ми. Все они находятся едва ли до сих пор не под следствием...»
103 Подробнее см.: Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. и писем: В 17 т. Т. 3-4.
С. 807-808.
138

104 Федюша Мотовильский. Украинский роман. Соч. И.Кулжинского.
М, 1833. С. 126-127.
105 См.: Гуминский В.М. Гоголь, Александр I и Наполеон // Наш совре¬
менник. 2002. № 3. С. 230.
106 Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 59. В
1830 г., при принятии присяги на верность Государю, Гоголь, согласно ус¬
тановленному порядку, дал подписку «о непринадлежности его к масон¬
ским ложам» (См.: Н.В.Гоголь. Материалы и исследования. М.; Л., 1936.
T. 1.С. 296).
107 О месте и значении патриотических рассуждений героя «Отрывка» в
общем замысле этого произведения см. коммент. в изд.: Гоголь Н.В. Собр.
соч.: В 9 т. Т. 4. С. 541-542.
108 Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Т. 27. Л., 1984. С. 12.
109 См.: Фомичева 3.И. А.Г.Венецианов — педагог. М., 1952. С. 34-35;
Леонтьева Г.К. Алексей Гаврилович Венецианов. Л., 1988. С. 150; Го¬
голь Н.В. Поли. собр. соч. и писем: В 17 т. Т. 3-4. С. 585-586.
110 См.: Апостолов Н.Н. Гоголь в восприятии Л. Н. Толстого // Апосто¬
лов Н.Н. Лев Толстой и его спутники. М., 1928; Строганов М. В. Творчест¬
во М.Ю.Лермонтова и Н.В.Гоголя в восприятии Л.Н.Толстого. Калинин,
1985; Громова-Опульская Л.Д. Гоголь и Лев Толстой — художники и учи¬
тели жизни // Яснополянский сборник. Тула, 1992.
1,1 Слюсарь А.А. Герои и ситуации в «Тарасе Бульбе» Н. В. Гоголя и
«Хаджи-Мурате» Л.Н.Толстого // Вопросы литературы народов СССР. Ки¬
ев; Одесса, 1981. Вып. 7; Юнусов И.Ш. Казачий мир в повестях Н.В.Го¬
голя и Л.Н.Толстого («Тарас Бульба» и «Казаки») // Н.В.Гоголь и русская
литература XIX века. Л., 1989.
1 2 Карлинский С. Сексуальный лабиринт Николая Гоголя. Главы из
книги // Простор. (Алматы). 1998. № 2. С. 119-122; Бердников Г. Творче¬
ское наследие Гоголя // Знамя. 1983. Кн. 10. С. 213.
113 См.: Рабкина Н.А. Дочь К.Ф.Рылеева // Вопросы истории. 1969. № 7.
С. 211-214; Виноградов И.А. Гоголь и Надежда Николаевна Шереметева:
отношения и переписка // Переписка Н.В.Гоголя с Н.Н.Шереметевой. М.,
2001. С. 3-57.
114 Цит. по: Знаменский Г.А. , проф. Крупицы познания исторической
России в свете Православной веры. Ричмонд (США), 1979. С. 189.
115 Там же. С. 189.
116 Толстой Л.Н. О Гоголе// Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1936. Т. 26.
С. 649-650.
117 Толстой Л.Н. — Ледерле М.М. 1891. 25 окт. Я<сная> П<оляна> //
Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1953. Т. 66. С. 70.
118 Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. Без м. изд., 1959. С. 93.
119 Яснополянские записки Д.П.Маковицкого// Лит. наследство. Т. 90.
Кн. 3. М., 1979. С. 373.
120 Послание св. Афанасия Великого, архиепископа Александрийского,
к Аммуну монаху. — Выписка сделана из: Книга правил Святых Апостол,
Святых Соборов Вселенских и Поместных и Святых Отец. СПб., 1839.
С.332.
139

121 Книга правил Святых Апостол, Святых Соборов Вселенских и Поме¬
стных и Святых Отец. С. 353.
122 Шестаков Д.П. Личность и творчество Гоголя. Казань, 1902. С. 45.
123 Вяземский П.А. Воспоминания о 1812 годе // Русский Архив. 1869.
№ 1. С. 192.
124 Гулин А.В. Один из источников московских сцен 1812 года в «Войне
и мире» // Яснополянский сборник. Тула, 1992. С. 26-34.
1 5 <Рязанцев А> Воспоминания очевидца о пребывании французов в
Москве в 1812-м году. М., 1862. С. 26-27.
126 Подробнее см.: Виноградов И.А. Пьеро, Коломбина и Арлекин: К ис¬
тории создания «Тараса Бульбы» и «Ревизора» Н.В.Гоголя // Русская лите¬
ратура. 1999. № 1. С. 36-44.
1 7 Подробнее см.: Виноградов И.А. Наследие Богдана: А.С.Пушкин и
«Тарас Бульба» Н.В.Гоголя // Н.В.Гоголь и А.С.Пушкин: Четвертые Гого¬
левские чтения: Сб. докл. М., 2005. С. 299-310.
128 Ермакова М.Я. «Тарас Бульба» Гоголя как исторический роман-
эпопея. Дис. ...канд. филол. наук. Горький, 1955. С. 202; см. также: Жда¬
нов И.Н. История русской литературы. Н.В.Гоголь. СПб., 1904. С. 225-226;
Казарин В.П. Повесть Н.В.Гоголя «Тарас Бульба»: Вопросы творческой ис¬
тории. Киев; Одесса, 1986. С. 99-110; Звиняцковский В.Я. Николай Гоголь.
Тайны национальной души. Киев, 1994. С. 296-297.
129 Языков Н.М. Д.В.Давыдову // Московский Наблюдатель. 1835. Ч. 3.
Август. Кн. 2. № 12 (цензурное разрешение 19 ноября). С. 471-475.
30 Последнее выражение является одним из часто встречающихся в
Священном Писании (см.: Первая книга Царств, гл. 11, ст. 7; Вторая книга
Царств, гл. 19, ст. 14; Вторая книга Паралипоменон, гл. 30, ст. 12; Первая
книга Ездры, гл. 3, ст. 1, 9; Книга Неемии, гл. 8, ст. 1).
131 См.: Виноградов И.А. «Дело, взятое из души». С. 555.
132 См.: Арнольди Л.И. Мое знакомство с Гоголем // Гоголь в воспоми¬
наниях современников. С. 485.
133 Строки из письма Гоголя к С.Т.Аксакову от 16 мая (н. ст.) 1844 г.
140

В. М. Гу минский
К проблеме мифологизации истории
(Гоголь и некоторые факты и
умонастроения в эпоху 1812 года)
Хорошо известно суждение В.В.Розанова о том, что Гоголь
«прошелся» по «монументальности, величественности» России и
«смял их все». В связи с этим мыслитель затронул и тему Отече¬
ственной войны 1812 года. Он писал: «Помните ли вы тот разго¬
вор Чичикова с генералом Бетрищевым, где упоминается об “Ис¬
тории генералов 12-го года”? Если придвинуть сюда еще “Исто¬
рию о капитане Копейкине”, то оба эти эпизода составят всего
несколько страниц великой и грустной поэмы, великой и страш¬
ной поэмы; но их впечатление до того неотразимо, что у читаю¬
щего совершенно ничего не остается от впитанного с детства
восторга к Отечественной войне. Труд этого года, страдания это¬
го года и, наконец, подлинное величие его — куда-то улетучива¬
ется. А никакого порицания нет, никакой сатиры нет. Нет на¬
смешки, глумления. Страницы как страницы»1.
Конечно, в Розанове здесь прежде всего говорит человек, уже
прочитавший «Войну и мир», и его слова о «труде этого года,
страдании этого года и, наконец, подлинном величии его» — ед¬
ва ли не одна из самых ярких и емких характеристик толстовско¬
го эпоса. Однако, нельзя не увидеть, что Розанов уловил нечто
весьма существенное, «специфически гоголевское» в подходе пи¬
сателя к великой теме (уже безотносительно к Толстому), правда,
на наш взгляд, не заметив глубокой противоречивости или, если
воспользоваться удачным выражением современного исследова¬
теля, «многосмысленности»2 такого подхода.
Литературоведение в общем-то не заметило и самой этой
проблемы, ограничившись констатацией количественной сторо¬
ны дела. Правда, и тут прибегнув к весьма неточным, приблизи¬
тельным формулировкам. Вот, что, например, писала в «литера-
141

турном комментарии» к «Мертвым душам» Е.С.Смирнова-Чи-
кина: «“Повесть о капитане Копейкине” — один из немногих
(ср. с «несколькими страницами» у В.В.Розанова.— В.Г.) пат¬
риотических откликов на великие события Отечественной войны
1812 года...»3. Но назвать «Повесть о капитане Копейкине» «пат¬
риотическим откликом» — явная натяжка, да и о «великих собы¬
тиях Отечественной войны 1812 года» в ней почти ничего не го¬
ворится (кроме разве что упоминания о сражении «под Красным
ли, или под Лейпцигом», где Копейкину «оторвало руку и ногу»).
Впрочем, существует и другая традиция, представленная в
основном именами русских зарубежных ученых (Д.Чижевский,
о. Георгий Флоровский и др.), которые указывали (правда, чаще
всего в самой общей форме) на связь гоголевского творчества
именно с Александровской эпохой. Прот. Георгий Флоровский,
постоянно подчеркивавший «апокалиптический слух у Гоголя»,
например, предлагал напрямую сопоставить религиозное «само¬
чувствие» писателя «с духом “Священного Союза”, с идеологией
Александровских времен и “сугубого министерства”...». «Сен¬
тиментальная впечатлительность», по мнению о. Георгия,
«скрещивается» в Александровскую эпоху «с эсхатологическим
нетерпением». «Очень многим казалось тогда, — уверенно про¬
должал исследователь, — что живут они уже внутри сомкнув¬
шегося Апокалиптического круга». И, наконец, заключал: «Вер¬
но понять и представить психологическую историю тех времен и
поколений можно только в этой перспективе возбужденных, со¬
циально-апокалиптических ожиданий, в обстановке всех этих то¬
гдашних и вселенских ошеломляющих событий и свершений...
Это была полоса теократического утопизм а...»4.
Концепция о. Георгия Флоровского существенным образом по¬
влияла на ряд работ последних лет, посвященных проблеме
взаимоотношений литературы и государственной идеологии в
России XVIII — первой трети XIX в.5 Обоснованность такого
подхода не вызывает сомнений. Тем более, что она подтвержда¬
ется, например, и анализом огромного массива эпистолярного
наследия первой трети XIX в. Его исследователи, впрочем, фор¬
мулируют свой вывод достаточно осторожно: «Современники
Отечественной войны пытались осознать ее глубинный смысл
прежде всего в религиозно-этических категориях»6.
Конечно, патриотизм Гоголя никаких сомнений ни у кого не
вызывал и не вызывает: с одной стороны, сошлемся на неодно¬
кратные гоголевские заявления о «поприще писателя» как о
142

«службе государственной» или «Страшную месть» и «Тараса
Бульбу», статью «Нужно любить Россию» из «Выбранных мест
из переписки с друзьями» и т.п.7 А, с другой стороны, можно
вспомнить обвинения в «национализме, воинствующем право¬
славии, антисемитизме, великодержавном шовинизме», которые
нередко высказывались в адрес писателя советскими литератур¬
ной критикой и литературоведением в 1920-1930-е гг.8
Разумеется, вряд ли трехлетний Н.В.Гоголь мог запомнить
Отечественную войну 1812 г., но память о ней всегда сохранялась
в его семье. Отец писателя, Василий Афанасьевич, принимал в
1812 г. «участие в заботах о всеобщем земском ополчении (в
ополчении было немало его крепостных. — В.Г.) и <...> как дво¬
рянин, известный честностью, заведовал собранными для опол¬
чения суммами»9, Мария Ивановна Гоголь оказывала армии ма¬
териальную помощь. Гоголевские родители были награждены за
это медалями. О своей награде Мария Ивановна вспомнила и в
1853 г. в прошении о разрешении издания собрания сочинений
сына.
Н.В.Гоголь помнил, что день его рождения (он его всегда от¬
мечал, как известно, 19 марта) совпал с днем торжественного
вступления войск антинаполеоновской коалиции во главе с им¬
ператором Александром I в Париж10 и праздновал оба эти собы¬
тия, как вспоминали современники, вместе11. Уже только поэто¬
му ясно, что значение антинаполеоновской эпопеи для Гоголя
было исключительно велико и не могло так или иначе не отра¬
зиться в его творчестве.
Пример одного из прямых гоголевских откликов на события
эпохи наполеоновских войн содержится в записной книжке
1846-1851 гг.: «Он вспоминал, как гренадер Коренной, когда
уже стихнули со всех сторон французы и офицеры были перера¬
нены, закричавши: “Ребята, не сдаваться”, отстреливался и по¬
том отбивался штыком, когда прижали их теснее и когда всех их
перебили, один остался и не сдавался, и в ответ на предложенье,
отбивался прикладом и ляд<ункой>12, так что [изумляясь] не хо¬
тели погубить, ранили только легкой раной. Взявши в плен, На¬
полеон приказал выпустить» (VII, З76)13. В этой заметке речь
идет о подвиге георгиевского кавалера (за Бородино) ефрейтора
лейб-гвардии пехотного Финляндского полка (3 батальон, флан¬
говый гренадер) Леонтия Коренного на поле «битвы народов»
под Лейпцигом в атаке на селение Гроссу в октябре 1813 г. В це¬
лом у Гоголя все факты изложены достаточно точно за исключе¬
143

нием того, что на теле ефрейтора после битвы французы насчи¬
тали 18 штыковых ран. Леонтия Коренного был отмечен в напо¬
леоновском приказе по армии, и он вскоре действительно был
отпущен из плена. Гренадер стал героем песни лейб-гвардии
Финляндского полка: «Мы помним дядю Коренного...» и был
сразу же произведен в подпрапорщики (случай редкостный в
русской армии) с назначением знаменосцем полка. Существует и
гравюра «Подвиг гренадера Коренного под Лейпцигом в
1813 г.»14. Безусловно, эта заметка должна была быть использо¬
вана писателем во второй главе второго тома «Мертвых душ», в
несохранившейся сцене застольной беседы «о 12-м годе» у гене¬
рала Бетрищева (cp.: VII, 416).
Что касается упомянутой Розановым «Истории генералов 12-го
года», то тут нужно обратиться к диалогу Чичикова с генералом
Бетрищевым во второй главе второго тома «Мертвых душ» об
«истории», которую якобы пишет Тентетников. Точнее, логику
чичиковского вранья: от общего к частному. Вначале Чичиков
заявил, что Тентетников пишет не «пустяки, какие-нибудь стиш¬
ки», а «историю». Затем стал «уточнять» — «историю о генера¬
лах», «вообще о генералах», «об отечественных генералах». В
конце концов, выясняется, что не обо «всех» генералах, а «толь¬
ко участвовавших в двенадцатом году».
Эта логика отчасти напоминает (правда, порой в обратном
порядке) этапы работы над «Биографиями российских генера¬
лиссимусов и генерал-фельдмаршалов» Д.Н.Бантыш-Каменского.
Главным произведением историка считается «Словарь достопа¬
мятных людей Русской земли», впервые вышедший в пяти час¬
тях в Москве в 1836 г. и содержавший 502 историко-биогра¬
фических очерка. Историк на этом не остановился и продолжил
работу над жизнеописаниями, которые публиковал в периодиче¬
ских изданиях и отдельными сборниками. В числе последних
была и книга «Биографий российских генералиссимусов...»,
вышедшая в Санкт-Петербурге в четырех частях в 1840-1841 гг.,
в третью и четвертую часть которой вошли жизнеописания
«Князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова-Смолен-
ского» и других полководцев 1812 г. Эти биографии, в свою
очередь, были включены автором во второе дополненное изда¬
ние «Словаря достопамятных людей...», вышедшее в трех частях
в Санкт-Петербурге в 1847 г. и состоявшее уже из 631 историко¬
биографического очерка.
144

Следует, вероятно, особо сказать об отношении к Отечест¬
венной войне 1812 года Гоголя-историка. В статье «О препода¬
вании всеобщей истории» из «Арабесок» (впервые была напеча¬
тана под названием «План преподавания всеобщей истории» в
февральском номере «Журнала министерства народного про¬
свещения» за 1834 год) ей уделено исключительное внимание.
Из всех событий русской истории, от древнейших до совре¬
менных, только это отнесено Гоголем к явлениям всемирно-
исторического масштаба. Или, по его терминологии, к тем «ве¬
ликим маякам всеобщей истории», на которых «она держится,
как земля держится на первозданных гранитах, как животное на
своем скелете» (VIII, 28). Сама же характеристика Отечествен¬
ной войны 1812 года, данная в статье, достаточно традиционна и
включает в себя образы и понятия, ставшие уже вполне привыч¬
ными для русской литературы (как историко-политической, так
и художественной) к 1830-м гг. Не давая развернутых сопостав¬
лений, что заняло бы слишком много места, ограничимся выбо¬
рочным сравнением гоголевской и пушкинской характеристик
Отечественной войны.
Так, Гоголь в статье на¬
зывает Наполеона «испо¬
лином XIX века», Пушкин
же еще в стихотворении
1821 г. «Наполеон» («Чуде¬
сный жребий совершил¬
ся...») «в согласии с возни¬
кающей байронической тра¬
дицией»15 определял фран¬
цузского императора как
«колосса», «великана». Го¬
голь пишет о том, что в на¬
чале XIX в. Наполеон дей¬
ствует «совершенно воен¬
ным деспотизмом; своими
быстрыми движеньями
Наполеон, император и король
(памятная медаль, 1806)
оглушает Ев pony и налагает на нее железное свое протекторст-
во» (VIII, 35), у Пушкина Наполеон также «налагал ярем дер¬
жавный... на земные племена». В целом совпадает взгляд на вой¬
145

ну и на победу в ней России как на событие мирового значения,
способствовавшее росту национального самосознания, с одной
стороны, утверждению абсолютного смысла существования рус¬
ского государства и народа — с другой. Характерно и общее по¬
следовательное противопоставление великого человека — Наполе¬
она и Европы, а затем России (народов, государств). Активное
начало в этом противопоставлении, особенно в случае России,
представлено именно личностью французского императора, кото¬
рый, на первый взгляд, только по собственной воле осуществляет
выбор. «Ничто не имеет духа ему противиться, пока он сам не
набегает на гибель свою, вторгнувшись в Россию...» — у Гоголя.
Однако исторический результат рокового и неизбежного (как
становится теперь понятным) столкновения перекрывает волю
пусть и великого, но все же слабого и смертного человека — от¬
сюда у Пушкина мысли ссыльного Наполеона о «милом сы¬
не» — и становится принадлежностью высшего, провиденциаль¬
ного порядка вещей, определяющего судьбы России и всего ми¬
ра в рамках, ограниченных только вечностью. Каждый претен¬
дент на мировое господство (от Александра Македонского до
Наполеона и др.) стремится заступить место Бога на земле, вы¬
ступает со вселенскими претензиями — неслучайно тот же
Александр Македонский по легенде «испытывал» воздушный и
подводный миры. В конечном счете, он пытается путем завоева¬
ния пространства посягнуть и на время («вечность»), но всем
этим богоборческим попыткам неизбежно полагается предел.
Для Наполеона в 1812 году таким пределом стала Россия, без¬
граничные пространства которой словно в очередной раз16 на¬
помнили человечеству о вечности, ведь именно на их фоне фи¬
гура непобедимого Наполеона обрела свой истинный, «челове¬
ческий» масштаб. И к образу Наполеона Пушкин прежде всего
подходит, если можно так выразиться, с точки зрения времени
(«вечной свободы» мира), Гоголя же, как мы увидим чуть позже,
интересует здесь, в первую очередь, пространство.
Однако оба литератора единодушно рассматривают победу в
войне с Наполеоном как освобождение от деспотизма, тирании.
Пушкин в финале стихотворения использует мощные, контрастные
образы: «...И миру вечную свободу // Из мрака ссылки завещал».
Разумеется, в пушкинских словах о «вечной свободе» присут¬
ствует и более конкретный политический смысл. На него указы¬
вал и сам поэт, когда, сообщая А.И.Тургеневу стихотворение
«Свободы сеятель пустынный» в письме от 1 декабря 1823 г.,
146

вспоминал и свою «оду на смерть Наполеона». Цитируя «самые
сносные строфы» из «Наполеона», Пушкин привел и последнюю,
заметив по ее поводу: «Эта строфа ныне не имеет смысла, но она
писана в начале 1821 года — впрочем это мой последний либе¬
ральный бред, я закаялся и написал на днях подражание басне
умеренного демократа Иисуса Христа (Изыде сеятель сеяти се¬
мена своя)...»17.
Однако «вечная свобода» никак не сводится здесь к одному
только «либеральному бреду». Понятие «свободы» у Пушкина,
как известно, всегда многозначно18, в том числе и в стихотворе¬
нии «Наполеон», да и смысл слова «вечная» не поддается одно¬
значному истолкованию. Наполеон завещал «вечную свободу»
миру, освобожденному от его деспотического владычества. И
вздохнувшее свободно человечество поспешно решило, что по¬
верженный Наполеон был последним в его истории претендентом
на мировое господство и вселенная навсегда («навечно») избави¬
лась от призрака тотального порабощения. Это представление,
несмотря на все социальные потрясения, последовавшие за напо¬
леоновской эпохой, все более утверждалось в европейском и рус¬
ском обществах (да и образ «умеренного демократа Иисуса Хри¬
ста», как мы увидим, все чаще приходил на ум современникам).
Вот как, например, уверенно его выразил во «Взгляде на историю
Наполеона» Кс.Полевой, развивая, в сущности, одно из положе¬
ний рецензируемой книги Вальтера Скотта «Жизнь Наполеона
Бонапарта, императора французов» (пер. с англ. С. де Шаплет.
СПб., 1832): «Падение Наполеона было границею, далее которой
не пойдут прежние идеи о всесветном владычестве, долго му¬
чившие земных властителей и дорого стоившие человечеству»19.
Подобные убеждения исходили не только из обычных в таких
случаях надежд на разум и опыт человечества, трагические уроки
истории и т.п.— этими иллюзиями люди постоянно успокаивали
себя и в XX веке. Они складывались, в первую очередь, под влия¬
нием конкретной идейно-политической обстановки в Европе после
поражения Наполеона. Конечно, Европу вскоре опять начали со¬
трясать восстания и революции (Июльская 1830 г. революция во
Франции, польское восстание 1830-1831 гг. и т.п.), но идеологиче¬
ский импульс наполеоновской эпохи, включая сюда и вторую по¬
ловину 1810-х гг., взрывая устанавливавшийся миропорядок, с од¬
ной стороны, сам способствовал его консервации — с другой.
Многие современники проводили и прямые аналогии между
эпохами и событиями. Так, встревоженный европейскими «про¬
147

исшествиями» Пушкин заметил как-то своему собеседнику ле¬
том 1831 года: «Разве вы не понимаете, что теперь время чуть ли
не столь же грозное, как в 1812 году»20, а в ноябре 1833 года пи¬
сал жене: «Мне сдается, что мы без европейской войны не обой¬
демся»21. «Вечной свободе» мира, избавленного от Наполеона,
но украшенного «ярмом с гремушками» и направляемого удара¬
ми «бича», «мирные народы» вновь предпочли борьбу за вре¬
менные политические «дары свободы». Революции и восстания
снова грозили вселенскими катаклизмами, но новый «великий
Наполеон» так и не появился, а старый уже принадлежал исто¬
рии и «вечности». Однако вернемся к Гоголю, к его оценке Оте¬
чественной войны 1812 года и ее последствий.
Как мы уже отмечали, гоголевские исторические построения
чаще всего вполне конкретны, целиком основываются на фактах,
но и в них постепенно начинает ощущаться та же, что и у Пуш¬
кина в «Наполеоне», «вечная», «космическая» перспектива. Это
становится заметным уже в монументальной картине победив¬
шей России, образ которой откровенно эпичен и словно под¬
черкнуто обращен к будущим попрекам В.В.Розанова (ср. выше
со словами философа о «величии» России в 1812 г.): «И Россия,
сокрушившая этого исполина о неприступные твердыни свои22,
останавливается в грозном величии на своем огромном северо-
востоке». В следующей фразе Гоголь опять как будто конкретен
и приземлен: «Освобожденные государства получают прежний
вид и прежние формы, утверждают снова союз и неприкосно¬
венность владений» (VIII, 35).
Главный итог завершившейся войны, по Гоголю, заключается
прежде всего в успехах теперь уже «не останавливаемого ничем»
просвещения, под которым писатель понимает и знания, начи¬
нающие «разливаться даже между низшим классом народа», и
то, что теперь называют техническим прогрессом («паровые ма¬
шины доводят мануфактурность до изумительного совершенст¬
ва»), и просвещение духовное: «...будто невидимые духи помо¬
гают во всем человеку и делают силу его еще ужаснее и благоде¬
тельнее; и он, в священном трепете, видит, как слово из Назарета
обтекло наконец весь мир».
Гоголевский рассказ о достижениях промышленности, куль¬
туры, просвещения отнюдь не производит впечатление обычного
исторического сообщения. Появление в конце евангельского об¬
раза «слова из Назарета», подготовленное к тому же «поэтиче¬
скими» подробностями: «невидимыми духами» и т.п., сразу вы¬
148

водит изложение за рамки простой информации о благоденствии
послевоенного мира. Происходит своего рода столкновение фак¬
та с той же «вечностью», и явственней становится скрытая па¬
раллель-противопоставление Наполеона, пытавшегося огнем и
мечом покорить вселенную, и Иисуса Христа, слово которого
«обтекло наконец весь мир». Но в этом противопоставлении яв¬
но присутствует и эсхатологический смысл.
Прояснить дело может цитата из «Слова о гласе вопиющего в
пустыне», которое тогдашний ректор Санкт-Петербургской ду¬
ховной академии архимандрит Филарет произнес в начале
1814 г. в домовой церкви обер-прокурора Синода князя
А.Н.Голицына: «Не конец ли уже великой всемирной проповеди
мы слышим, проповестся Евангелие сие всей твари и тогда при-
идет кончина...» Архимандрит Филарет отсылал слушателей к
словам Спасителя, произнесенным на горе Елеонской: «И про¬
поведано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во
свидетельство всем народам; и тогда придет конец» (Мф 24. 14).
Для Филарета связь между современной историей и приближе¬
нием последних времен не подлежит сомнению. Он призывал
слушателей не «затворять слуха и сердца» «от тех всемирных
гласов судеб, которые вдруг поражают племена и народы, на¬
полняют веки, потрясают небом и землею». И тут же уточнял,
имея в виду вполне конкретные события последних лет: револю¬
цию во Франции, нашествие Наполеона на Россию, пожар Моск¬
вы и т.п.: «Не будем говорить об ударах, которыми сотрясает
Он всю великую пустыню западного христианства. Слышите ли
вы глас, недавно возгремевший и едва ли еще утихающий в пре¬
делах собственной земли нашей, в развалинах, в пустыне града
великого»23. Близость умонастроения Гоголя и Филарета, таким
образом, очевидна.
Гоголевские слова об утвержденном после победы над Напо¬
леоном союзе «освобожденных государств» явно подразумевают
Священный союз, заключенный 26 сентября 1815 года в Париже
Австрией, Пруссией и Россией. Это событие вызывало у совре¬
менников воспоминания об эпохе религиозных войн и ее объе¬
динениях (например, о «великом плане» Генриха IV создать
«Святую лигу» христианских монархов против турок), о «Проек¬
те вечного мира» аббата Сен-Пьера и т.п. Р.С.Эдлинг, например,
писала в мемуарах о том, что «трактат об основании Священного
союза, столь остроумно названный Прадом (публицист и поли¬
тический писатель того времени.— В.Г.) “Апокалипсисом ди¬
149

пломатии”, есть, в сущности, не что иное, как великолепная гре-
за Генриха IV и аббата Сен-Пьера, но в форме более религиоз
ной и менее положительной»24.
Однако в этом трактате, конечно же, отразились не столько
исторические воспоминания об отдаленных и более близких вре¬
менах, сколько вполне живое, острое и общее для многих совре¬
менников, в том числе, разумеется, и для «христианских монар¬
хов», ощущение того, что победа над Наполеоном далеко засту
пает пределы обычных земных войн и битв, побед и поражений и
знаменует собой начало новой и теперь уже бесспорно христиан¬
ской эпохи. Исследователи отмечают хилиастическую основу
трактата и понимание провозглашенной европейскими монархами
(прежде всего инициатором создания Союза Александром I) новой
политической эры как преддверия Царства Божия на земле25.
В трактате «Их Величества» торжественно объявляли, «что
предмет настоящего акта есть открыть перед лицем вселенным
их непоколебимую решимость <...> руководствоваться запове¬
дями сия Святыя веры, заповедями любви, правды и мира...» И
далее, например, то место в трактате, где монархи рекомендую!
своим подданным «почитать всем себя как бы членами единого
народа христианского, поелику союзные государи почитают себя
аки поставленными от Провидения для управления единого се¬
мейства отраслями...»26.
Как мы видим, между этим торжественным актом и гоголев¬
скими рассуждениями о судьбах мира после победы над Наполе¬
оном имеется немалое сходство: и там, и здесь авторами во мно¬
гом руководит осознание непреходящей ценности данной исто¬
рической эпохи, стремление взглянуть на происходящие и
происшедшие события с точки зрения «вечности». Можно уста¬
новить и более непосредственную связь, ведь текст трактата, ве¬
роятно, был для Гоголя одним из важнейших исторических ис¬
точников, и он во многом просто следовал ему при осмыслении
значения Отечественной войны 1812 года и последующего раз¬
вития человечества. Ведь, как писал сам Гоголь в другом месте
статьи «О преподавании всеобщей истории»: «События и эпохи
великие, всемирные, должны быть означены ярко, сильно, долж¬
ны выдвигаться на первом плане со всеми своими следствиями,
изменившими мир...» (VIII, 28).
Рассказом об Отечественной войне 1812 года и ее итогах Го¬
голь завершил тот «эскиз всей истории человечества» («краткий,
но полный эскиз», по самохарактеристике), который он дал и
150

статье «О преподавании всеобщей истории» из «Арабесок». Да¬
лее наступала изменчивая современность со своими заботами и
проблемами, однако можно с немалой долей уверенности ска¬
зать, что ко многим положениям договора от 26 сентября 1815
года Гоголь будет возвращаться всю жизнь, развивая и переос¬
мысляя их в «Выбранных местах из переписки с друзьями», ко¬
гда речь заходила о судьбах русского государства, о «высшем
значенье монарха», об обязанностях человека, «занимающего
важное место», и, вообще, источник многих гоголевских «госу¬
дарственных» идей (преимущественно с теократическим оттен¬
ком) находится, вероятно, именно здесь.
В одном ряду с заключением Священного союза находилось и
создание Библейского общества, учрежденного 11 января 1813 г.
в Санкт-Петербурге по высочайшему повелению Александра 1.
«Единственный предмет Общества, — говорилось в его «Прави¬
лах», — есть способствование к приведению в России в большее
употребление Библии...» Конечно, масштабная просветитель¬
ская деятельность Общества также ассоциировалась у некоторых
современников с эсхатологическими ожиданиями, ведь она была
направлена на распространение Священного Писания «по всей
вселенной», что незбежно приближало «конец» (ср. выше). Од¬
нако нас сейчас интересует другое. Один из первых историков
Библейского общества объяснил очевидный успех его деятель¬
ности во многом тем, что в руководство Общества входили пер¬
вые лица государства во главе с президентом — главноуправ¬
ляющим духовными делами иностранных исповеданий князем
А.Н.Голицыным. Поэтому «дело личного убеждения и добро¬
вольного выбора становилось исполнением приказа»: «Результа¬
ты были самые действительные: губернаторы начали говорить
свои речи в собраниях своих губернских отделений, — совер¬
шенно похоже на проповеди, с текстами и славянско-церковным
слогом...» и т.п.27
Нетрудно увидеть, что эта характеристика отчасти напомина¬
ет речь гоголевского генерал-губернатора, обращенную к подчи¬
ненным чиновникам из «Наброска к заключительной главе
“Мертвых душ”» (один из набросков к несохранившимся главам
второго тома поэмы). В этом месте речи «князь» выступил про¬
тив «педантства, наружного лицемерства», которое заводили
«правители канцелярий» у себя в присутствии, требуя, «чтобы
Каждый казался занимающимся делом». «Нет, — развивает
свою мысль генерал-губернатор, — достаточно, если он присут-
151

ству<ет>. Пусть хоть здесь прочтутся те книги, которые делают
человека степенным, рассудительным, приготовляют из него бу¬
дущего государственного мужа и сына земли своей. С завтраш-
не<го> же дни будет доставлено от меня во все отделения при¬
сутствия по экземпляру Библ<ии>, по экземпляру русских лето¬
писей и три-четыре классика, первых всемирных поэт<ов>,
верных летописцев человеческой жизни. Я рад, что имею сде¬
лать это пожертвованье от себя насчет некоторых ограни¬
чений^ Чувствую, что это важно»28.
Конечно, список литературы, предложенный генерал-губер¬
натором для чтения подчиненным, несколько больше, чем у
Библейского общества. К тому же ко времени написания этого
наброска Общество приостановило свою деятельность (по имен¬
ному указу Николая I от 12 апреля 1826 г.) вплоть до особого
«разрешения». Однако его традиция продолжала существовать и
в последующие эпохи. Если же согласиться с предположением
некоторых гоголеведов, что «Мертвые души» должны были за¬
вершиться изображением сцены Страшного Суда29, тогда круг
замкнется и эсхатологическая перспектива гоголевской поэмы
станет совсем очевидной.
* * *
Но пора восстановить последовательность исторических со¬
бытий. 16 ноября 1806 г. был опубликован царский манифест о
начале войны с Францией. 30 ноября последовал манифест об
образовании временных ополчений или милиции. Затем после¬
довало Объявление Святейшего Синода. Это Объявление, со¬
гласно именному указу от 6 декабря 1806 г., духовенство обяза¬
но было читать в храмах каждый воскресный и праздничный
день по окончании литургии.
Здесь, прежде всего, давалась характеристика личности и
деятельности Наполеона как «неистового врага мира и благосло¬
венной тишины»30. Следует сразу же заметить, что формула
«благословенная тишина» и, вообще, понятие «тихости», «по¬
коя» имеет в русской культуре давнюю историю, уходящую
своими корнями в Средние века. Словосочетание «тишина и по¬
кой» всегда символизировало «благоустроенное и благоденст¬
вующее государство»31. С теми же положительными коннота¬
циями эта формула пройдет через XVIII в., сохранив их и в по¬
следующие эпохи. Однако уже в XVII в. она начинает
152

трансформироваться, так сказать, в негативную сторону, приоб¬
ретая значение «оцепенения», «сна», а то и «мертвого сна», под¬
разумевающего необходимость пробуждения. При этом «пробу¬
ждение», как правило, должно прийти извне, стать трансцен¬
дентным импульсом, меняющим «покой» на энергичную
«деятельность», «действие» и т.п. В том или ином виде такая ан¬
титеза постоянно прилагалась к русской истории, начиная, по
крайней мере, с петровской эпохи. Да и сама петровская эпоха
трактовалась подобным образом, например, Гоголем в статье «В
чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особен¬
ность»: «Крутой поворот был нужен русскому народу, и евро¬
пейское просвещение было огниво, которым следовало ударить
по всей начинавшей дремать нашей массе» (VIII, 370). Еще
раньше в «Тарасе Бульбе» писатель упомянул «огниво бед», ко¬
торое «вышибло из народной груди» запорожское казачество.
Разумеется, не избежала аналогичных оценок и эпоха антинапо-
леоновских войн.
При этом упор часто делался не только на «пробуждении» в
буквальном смысле физического действия (сплочения народа,
борьбы с захватчиком и т.п.), но и на духовной стороне дела,
значении катастрофических происшествий эпохи для осмысле¬
ния прошлого, настоящего и будущего России. «Поразительны
эти события, — размышлял впоследствии С.П.Шевырев, — ко¬
торыми Запад вызывал нас к сознанию внутренних основ нашей
жизни»32. Ср. у Пушкина о Наполеоне: «Хвала!.. Он русскому
народу // Высокий жребий указал...» («Наполеон», 1821).
В.А.Жуковский в послании «Императору Александру» (1814)
интерпретировал с этой же точки зрения («покой», «тишина»,
«сон» и «пробуждение») роль событий французской революции
1789 года во всей европейской (мировой) истории:
Давно ль одряхший мир мы зрели в мертвом сне?
Там, в прорицающей паденье тишине,
Стояли царствия, как зданья обветшалы;
К дремоте преклоня главы свои усталы,
Цари сей грозный сон считали за покой;
И, невнимательны, с беспечной слепотой,
В любви к отечеству, ко славе, к вере хладны,
Лишь к наслаждениям одной минуты жадны...33
Получается, что взрыв, вулканическое извержение революции
не просто пробудило Европу, но и поневоле заставило вспом¬
нить о тех ценностях, которые лежат в основе миропорядка
153

(«любовь к отечеству», «слава», «вера»). Такая довольно неожи¬
данная, критическая по отношению к «царям» и позитивная (по
результатам) трактовка «гибельных» событий бросает свой от¬
свет на весь образный, да и идейно-художественный строй сти¬
хотворения. Конечно, «тишине» постепенно возвращается тра¬
диционно положительное значение («благословенная тишина»),
однако, скажем, взаимоотношения Промысла, Провиденья и
двух главных действующих лиц эпохи представлены в послании,
по меньшей мере, неоднозначно.
В сцене венчания Александра на царство как будто все по¬
нятно: «В Себе весь свой народ Ты в руку Провиденья / С спо¬
койной на Него надеждой положил / И Соприсутственный Тебя
благословил!» Однако с появлением на исторической сцене На¬
полеона, — разумеется, «великана, питомца ужасов, безвластия
и брани», «врага свободы» и т.п. дело осложняется. Это «страши¬
лище», перед которым «весь мир затрепетал», с самого начала,
оказывается, провозгласило, что Промысла «нет» и тот, чуть ли нс
послушавшись, «утаился», однако послал к Наполеону «свой
Страх». Затем к нему присоединится «мрачная, с кровавым взором,
Сила». Здесь появляется и знаменитая наполеоновская «звезда»,
которой полководец верно «следует», «непобедимости мечтою
ослепленный». Любопытно, что у этой звезды был свой двойник,
сокровенно представляющий противоположную сторону: «Уны¬
лость на сердца народов налегла / Лишь вера в тишине звезды
своей ждала...» И т.д. Это обширное стихотворение безусловно
заслуживает особого рассмотрения, так как его содержание, ко¬
нечно же, далеко не исчерпывается «идеологией христианского
универсализма», чему посвятил свой анализ А.Л.Зорин34.
Нас же сейчас (прежде всего в свете последующего изложе¬
ния) интересует в послании «Императору Александру» другое, а
именно не очень объяснимая настойчивость, с которой поэт
«связал» своего Наполеона с образом могилы, гроба. Этот обрат
появляется в первом же внутреннем монологе Бонапарта:
Он мыслил: «Мой престол престолом будь вселенны!
Порфиры всех царей земных я раздеру
И все их скипетры в одной руке сберу <...>
И буду царствовать, и мне соцарствуй страх;
Исчезни, все опять, когда я буду прах,
Что из развалин брань и власть соорудила —
Бессмертною моя останется могила».
154

Рассказывая, как «самовластительство» собирало в свои ар¬
мии «прекрасный цвет людей», поэт не преминул заметить: «И
юность их была как на могиле цвет». В следующей строфе, рисуя
картину покоренной Европы, Жуковский указал: «От Сциллы
древния до Бельта берегов / Одна ужасная простерлася моги¬
ла...» И тут же добавил: «»Погибло все, — окрест один лишь
стук оков / Смущал угрюмое молчание гробов...» Переходя к
рассказу о России, поэт повторил: «За сей могилою народов цвел
народ / О Царь наш, Твой народ...» И далее опять про «тихий
гроб отцов», на защиту которых поднялся русский народ, о ев¬
ропейских народах, теперь вспомнивших и о своих «гробах».
Рассказывается даже про старика, которому «льется в грудь»
«младая надежда»: «Свободен, мнит, сойду в свободный гроб
отцов». Но и этот старик к концу послания преобразится и отри¬
нет помыслы о кончине: «Старик свой взор на гроб боится уст¬
ремить / И смерть поспешную он молит погодить, / Чтоб жизни
лучший цвет расцвел перед могилой». Словом, образы смерти,
могилы, гроба, праха и, напротив (правда, в гораздо меньшей
степени), образы жизни, возрождения, воскресения пронизывают
буквально насквозь «Послание Александру», во многом опреде¬
ляя идейно-эмоциональную доминанту стихотворения. В частно¬
сти, «подкрепляя» то рискованное место в биографическом «сю¬
жете» Александра, которое не без оснований вызвало у А.Л.Зо¬
рина замечание: «Вступивший в Европу русский император
прямо уподоблен Спасителю»35.
Однако вернемся к Объявлению Святейшего Синода. В нем
вполне последовательно и, естественно, с церковной точки зре¬
ния излагались основные этапы военно-политической биографии
Наполеона, начиная с «Богопротивной революции». Отметим,
что с учреждением Конвента антиклерикальный и антихристиан¬
ский характер революции стал проявляться в самых радикальных
формах. 6 октября 1793 г. был утвержден демонстративно анти¬
христианский республиканский календарь. 17 брюмера II года
Конвент провозгласил национальной французской религией
Культ Разума. Три дня спустя в Соборе Парижской Богоматери
Состоялось по этому поводу торжество. Оперная актриса, наря¬
женная в белое платье, голубой плащ и красную шапочку, оли¬
цетворяла свободу и, сидя на троне, принимала поклонения рес¬
публиканцев. (В Объявлении давалась характеристика таким
^Идолопоклонническим празднествам», на которых воздавалось
§оклонение «истуканам, человеческим тварям и блудницам,
155

идольским изображениям... служившим».) Сам Собор Париж¬
ской Богоматери был, по решению Конвента, посвящен Разуму и
Свободе. Новая религия повсеместно водворялась по стране спе¬
циально командированными депутатами. Церкви обращались в
храмы Разума или провиантские магазины; колокольни, возвы¬
шавшиеся над прочими зданиями и нарушавшие тем самым
принцип равенства, приговаривались к разрушению; реликвии и
«культовые предметы» (требники, чаши, потиры и т. д.) сжига¬
лись или расплавлялись. В ноябре 1794 г. были закрыты все па¬
рижские храмы36. Генерал Бонапарт был в этом смысле верным
сыном революции.
«В Египте приобщился он гонителям Церкви Христовой, —
указано в Объявлении, — проповедывал алкоран Магометов,
объявил себя защитником исповедания неверных последовате¬
лей сего лжепророка мусульман37 и торжественно показывал
презрение свое к пастырям Святыя Церкви Христовой. Наконец,
к вящщему посрамлению оной, созвал во Франции Иудейския
синагоги, повелел явно воздавать раввинам их почести и устано¬
вил новый великий сангедрин еврейский38, сей самый Богопро¬
тивный собор, который некогда дерзнул осудить на распятие
Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, и теперь помышляет
соединить иудеев, гневом Божиим рассыпанных по всему лицу
земли, и устроить их на испровержение Церкви Христовой и (о,
дерзость ужасная, превосходящая меру всех злодеяний!) на про¬
возглашение лжемессии в лице Наполеона». Это объявление Свя¬
тейшего Синода было поддержано выдержанным в аналогичных
выражениях объявлением митрополита римских церквей в России
Станислава Богуша, где Наполеон также определялся как «враг ро¬
да человеческого», а его целью — «на бедствиях всего света осно¬
вать славу свою, стать в виде Божества на гробе Вселенной»39.
Именно это воззвание, вероятно, имел в виду Ф.Н.Глинка, когда
вспоминал в «Письмах к другу»: «Перед войною 1807 года при вы¬
зове народного ополчения (милиции) издан был краткий манифест,
из которого явно выглядывал “Наполеон-антихрист”»40.
Объявление Святейшего Синода основывалось, как теперь бы
сказали, на обширном фактическом материале. Скажем, во время
египетского похода Бонапарт, судя по всему, действительно го¬
тов был принять ислам. Более того, он был уверен, что вслед за
ним и вся его армия, «шутя», «переменила бы веру». «А между
тем, подумайте только, что бы из этого вышло, — рассуждал
французский полководец далее. — Я захватил бы Европу с дру-
156

того конца; старая европейская цивилизация была бы окружена,
и кто тогда посмел бы противиться судьбам Франции и обновле¬
нию века?»41 Как тут не согласиться с утверждением К.Меттер-
ниха, что «жажда всемирного владычества заложена» в природе
Наполеона. Австрийский министр был уверен в том, что «чудо¬
вищный план» французского императора «всегда был и есть по¬
рабощение» человечества «под властью одного»42. Широко из¬
вестны многочисленные антихристианские высказывания Напо¬
леона. В целом же он полагал, что «цель века была достигнута,
совершилась Революция». Сам же он «делался ковчегом Ветхого
и Нового Завета, естественным между ними посредником»43.
27 января 1807 г. произошло сражение при Прейсиш-Эйлау,
на которое Г.Р.Державин откликнулся «кантатой на победу
французов русскими» «Персей и Андромеда». В ней под именем
Андромеды автор подразумевал Европу, освободителем «страж¬
дущей девы» — Персеем явился Александр I, а Губителем —
«живой саламандр» — Наполеон. Вот его эсхатологический
«портрет» (ср.: Апок: 13,11):
За громом громы ударяют,
Освечивая в тме бездонну ада дверь,
Из коей дивный вол, иль преисподний зверь
Стальночешуйчатый, крылатый,
Серпокогтистый, двурогатый,
С наполненным зубов-ножей, разверстым ртом,
Стоящим на хребте щетинным тростником,
С горящими, как угль, кровавыми глазами,
От коих по водам огнь стелется струями....
И т.д.44
В письме от 11 июня 1812 г. (т.е. дня вторжения наполеонов¬
ской армии в Россию) на имя военного министра Барклая-де-
Толли дерптский профессор библейской экзегетики и восточных
языков Вильгельм Фридрих Гецель приводил свои исчисления,
согласно которым в имени Наполеона (по французскому алфави¬
ту) содержалось звериное число из Апокалипсиса: 666 (речь идет
о том месте Священного Писания, где говорится: «Зде мудрость
есть, иже имать ум, да почтет число зверино: число бо челове-
ческо есть и число его шестьсот шестьдесят шесть» (13,18)45.
В той же главе, стих 5, сказано: «И даны быша ему уста, гла-
голюща велика и хульна, и дана бысть ему область творити ме¬
сяц четыре десять два». Под последней цифрой иногда подразу¬
мевали наполеоновский возраст (в 1812 г. ему уже было сорок
157

три года и отсюда выводили неминуемость его скорого падения),
другие толкователи исчисляли сорока двумя месяцами время его
военных успехов (намекая на безуспешную испанскую войну).
Слова Апокалипсиса о звере багряном, преисполненном имена¬
ми богохульными, с семью головами и десятью рогами (13, 1)
рассматривали как указание на семь королей, поставленных На¬
полеоном (неаполитанский, вестфальский, виртембергский, сак¬
сонский, голландский, испанский, баварский). Под десятью ро¬
гами, согласно этому же толкованию, подразумевались народы,
попавшие под власть Наполеона, и перечисленные в царском
манифесте от 3 ноября 1812 г.: австрийский, прусский, саксон¬
ский, баварский, виртембергский, вестфальский, итальянский,
испанский, португальский, польский46.
Соотносили с текстом Священного Писания и назначение
М.И.Кутузова главнокомандующим русскими войсками (8 авгу¬
ста 1812 г.). Причем возведение незадолго до этого графа
М.И.Кутузова в княжеское достоинство (29 июля 1812 г.) как
нельзя более отвечало пророчеству Даниила (12,1) о восстании
великого князя Михаила, стоящего за свой народ против нечес¬
тивого царя-самозванца.
Нельзя сказать, что подобным образом Наполеона трактовали
только в России. В 1812 г. «Сын Отечества» опубликовал пере¬
веденный с испанского «Гражданский катехизис» (он распро¬
странялся в Севилье в 1808 г.), в котором содержалась следую¬
щая характеристика «врага благополучия» «императора францу¬
зов»:
«Вопрос: Сколько он имеет естеств?
Ответ: Два: сатанинское и человеческое.
Вопрос: От чего происходит Наполеон?
Ответ: От ада и греха»47.
Подобные настроения были распространены и в действующей
армии. В записках, которые читал и рецензировал Гоголь, пол¬
ковник И.Т.Радожицкий вспоминал об одном из нестроевых
офицеров, знатоке Священного Писания, который в самом нача¬
ле войны проповедовал, что Наполеон есть «антихрист, сиречь
Аполлион», предрекал занятие французами Москвы и т.п.48 Тол¬
стовский Пьер Безухов следовал в своих исчислениях, как мы
видим, за этими авторами.
Но Объявление Святейшего Синода от 6 декабря 1806 г. дей¬
ствовало совсем недолго. 25 июня 1807 г. был заключен Тиль¬
зитский мир и об этом объявлении на официальном уровне
158

предпочли забыть, а 17 июля последовала высочайшая его отме¬
на. Согласно воспоминаниям декабриста В.И.Штейнгейля, после
чтения синодального воззвания («увещания», по определению
мемуариста) по храмам «во многих местах России» «в воскресе¬
нье, в понедельник получено с курьером официальное известие,
что их величества императоры на Немане обнимались и
обменялись орденами; следовательно...»49
★ * *
Впрочем, отмена Объявления уже не могла остановить мифо¬
логизацию образа Наполеона, отразившуюся и в гоголевском
творчестве. Речь пойдет о неявных, порой просто загадочных
случаях, располагающихся как бы на его периферии, однако,
может быть, именно поэтому позволяющих во многом по-
новому подойти ко многим произведениям. Но вначале следует,
вероятно, попытаться разобраться в гоголевском осмыслении ре¬
ального географического пространства в связи с изменениями в
историческом времени, иначе говоря, в том, что после работ
М.М.Бахтина принято называть хронотопом.
В статье «О преподавании всеобщей истории» Гоголь писал о
«великом происшествии» в истории человечества: «...должно
развить его во всем пространстве <...> показать, каким образом
следствия от него, как широкие ветви, распростираются по гря¬
дущим векам, более и более разветвляются на едва заметные от¬
прыски, слабеют и наконец совершенно исчезают или глухо от¬
даются даже в нынешние времена, подобно сильному звуку в
горном ущельи, который вдруг умирает после рождения, но дол¬
го еще отзывается в своем эхе» (VIII, 28).
Не вдаваясь сейчас в суть этого развернутого образа, обратим
внимание на сам «пространственный» подход к историческому
событию, на стремление Гоголя как бы перевести разговор об
Истории обязательно в пространственную, географическую
плоскость. Писатель и прямо высказывался по этому поводу в
«Арабесках», отмечая в той же статье «О преподавании всеоб¬
щей истории»: «География должна разгадать многое, без нее не¬
изъяснимое в истории» (VIII, 27-28), во «Взгляде на составление
Малороссии»: «Многое в истории разрешает география» (VIII,
45), в «Мыслях о географии»: «география сливается и составляет
бдно тело с историей» (VIII, 105). Гоголь никогда не представ-
159

лял течение времени в виде линейного, непрерывно-однородного
процесса, напротив, оно у него пульсирует, то замирает, то уско¬
ряется. «Все события мира,— указывает он в статье «О средних
веках»,— приближаясь к этим векам, после долгой неподвижно¬
сти, текут с усиленною быстротою, как в пучину, как в мятеж¬
ный водоворот, и, закружившись в нем, перемешавшись, пере¬
родившись, выходят свежими волнами» (VIII, 14). Историческая
жизнь может и остановиться совсем, и тогда писатель говорит о
«неподвижном времени всесветной Римской империи» («О сред¬
них веках», VIII, 15) или об «ужасно-ничтожном времени» его
родной Малороссии в XIII веке: «Тогда история, казалось, за¬
стыла и превратилась в географию: однообразная жизнь, шеве¬
лившаяся в частях и неподвижная в целом, могла почесться гео¬
графическою принадлежностью страны» (VIII, 41).
Дискретность времени закономерно влечет за собой качест¬
венные преобразования пространства, начинающего терять такие
свои определяющие признаки, как протяженность, стабильность
и т.д. Гоголевское пространство может «свертываться» вплоть
до совершенного исчезновения, может, напротив, «распростра¬
няться», «разветвляться на едва заметные отпрыски» (разрушая
при этом собственную трехмерность), может оставить свое при¬
вычное место с тем, чтобы отправиться «путешествовать». При
всей парадоксальности такого существования исторического
пространства у Гоголя (которую мы пытались передать с помо¬
щью кавычек) здесь имеется своя внутренняя логика.
Вот, скажем, «путешествующие» пространства в «Арабе¬
сках». Ускорение времени при «великих событиях», как правило,
ведет к активизации деятельности человека в географическом
пространстве, к перемещению людских масс с места на место
(эти «места» могут сколь угодно далеко отстоять одно от друго¬
го), к «движению народов» (ср. с названием последней статьи в
«Арабесках»: «О движении народов в конце V века»).
Любой населенный пункт, а также всякое геополитическое
образование (страна, объединение государств и т.д.) через свое
географическое название закрепляет константную связь между
понятиями «население» и «территория» (русские — Россия; ев¬
ропейцы — Европа и т.п.) Из этой элементарной, «бытовой» ме¬
тафоры и исходит Гоголь, но у него она приобретает глобальный
характер, распространяется на весь земной шар, который в лю¬
бой момент может, таким образом, прийти в движение, пусть
пока и ограниченное планетарным масштабом (в гоголевской
160

художественной прозе, понятно, не существует и этих ограниче¬
ний, например, в финале «Записок сумасшедшего»). И тогда
страна отправляется «путешествовать» по другой стране, конти¬
нент по другому континенту, да так стремительно, что не всегда
успеваешь уловить момент, как далеко позади оказывается гра¬
ница между исторической реальностью и метафорическим обра¬
зом-символом.
Оживают части света: вот «гневный Север свирепо выбросил
из ледяных недр своих» норманнов, и «по Северному океану
плывут их движущиеся королевства под начальством морских
своих королей» («О средних веках»; VIII, 20). А вот «Азия сде¬
лалась народовержущим вулканом. С каждым годом выбрасыва¬
ла она из недр своих новые толпы и стада, которые в свою оче¬
редь сгоняли с мест изверженных прежде» («О движении наро¬
дов в конце V века»; VIII, 116). В эпоху крестовых походов «вся
Европа вояжирует по Азии» (VIII, 19) и, вообще, «эта странни¬
ческая жизнь» «обратила Европу в какую-то движущуюся столи¬
цу» и произвела «впоследствии в европейцах жажду к открытию
новых земель» (VIII, 21).
Гоголевское отношение к пространству глубоко индивиду¬
ально, является одним из отличительных признаков его ориги¬
нального стиля — мироощущения. Однако, как ни странно,
единственную и достаточно близкую ему аналогию можно найти
в одном из самых заметных и массовых тематических направле¬
ний в русской литературе первой половины XIX в., которое уже
давно само получило название литературы, причем литературы
весьма разнообразной как по своим жанрам и стилям, так и по
дарованиям авторов. Мы, разумеется, имеем в виду литературу
об Отечественной войне 1812 года. Причем вопрос о прямом
влиянии на Гоголя этой литературы, конечно же, можно сразу
исключить и не только потому, что немалая ее часть вышла в
свет после 1835 г. (года появления «Арабесок»). Просто вопрос о
собственно литературном влиянии в данном случае представля¬
ется нам второстепенным, хотя, понятно, что какие-то отдельные
произведения о 1812 годе Гоголь читал и следы этого знакомства
встречаются в его произведениях (об этом ниже), да и обратного
влияния — Гоголя на эту литературу — нельзя вовсе сбрасывать
со счетов. Но главное сейчас не в этом.
Ясно, что в основе такой аналогии лежит уже сама историче¬
ская действительность, «великое событие» Отечественной войны
1812 года с ее масштабными перемещениями огромного количе¬
161

ства людей в глобальном географическом пространстве сначала
с Запада на Восток, затем с Востока на Запад. Конечно, трехлет¬
него Гоголя никак нельзя считать непосредственным свидетелем
этого события, да и Малороссия была далека от театра военных
действий. Однако впечатление от Отечественной войны 1812 го¬
да было столь значительно и распространение его в разных сло¬
ях русского общества, в том числе и провинциального, было
столь велико, что оно не могло, разумеется, пройти бесследно и
для Гоголя. Именно это впечатление, прямо зафиксированное в
литературе о 1812 годе участниками и очевидцами Отечествен¬
ной войны, в гораздо более сложной, скорее всего неосознанной
и опосредованной целым комплексом близких исторических ас¬
социаций форме и отразилось, на наш взгляд, в «пространствен¬
ных» образах «Арабесок».
Впрочем, приведем ряд параллелей к «Арабескам» — при же¬
лании их можно значительно преумножить — из литературы о
1812 годе, стараясь следовать тому же принципу (от историче¬
ского факта к образу), что и при анализе гоголевского текста.
Сведения о многонациональном составе французской армии,
вторгшейся в Россию, конечно, ни для кого не были секретом.
«Славный славою двенадцатого года» адмирал А.С.Шишков, на¬
пример, постоянно упоминает в своих «Записках» «многонацио¬
нальную, почти из всех европейских народов составленную
французскую армию», «громаду народов, завлеченную Наполео¬
ном в Россию»50. Перед нами просто сухая и точная констатация
факта, не «отягченного» никакими историческими и пр. ассо¬
циациями, за которой, правда, уже чувствуется масштаб собы¬
тия — «громада народов». Ф.Н.Глинка в «Письмах русского офи¬
цера» много эмоциональнее и живее, да и задача перед ним стоит
несколько иная: передать впечатление очевидца, непосредствен¬
но столкнувшегося с «двунадесятью языцами», оказавшись в од¬
ной избе с пленными солдатами уже отступающей наполеонов¬
ской армии: «Под нами и над нами множество голосов, на всех
почти европейских языках, вопили, жаловались или изрыгали
проклятия...»51. Но мы несколько поторопили исторические со¬
бытия — вернемся к началу нашествия.
Образ врага, а в данном случае речь, естественно, шла о нем,
стремительно расширялся и обобщался. И мемуаристы друг за
другом начинают писать о «всей европейской армаде» (Д.В.Да-
выдов)52, «всей вооруженной Европе» (Р.М.Зотов)53, наконец,
просто о «всей Европе» (А.С.Шишков, П.Х.Граббе, Р.М.Зотов и
162

др.)54 во главе с Наполеоном «восставшей», «ополчившейся» на
Россию55. История, как мы видели и у Гоголя, оказывается не¬
разрывно связанной с географией, «великое событие» потрясает
мироздание, части которого приходят в движение. «Вооружен¬
ная Европа, как будто сдвинувшись с вековых оснований сво¬
их»56, пошла на Москву, и другого участника войны —
С.Н.Глинку начинает все чаще посещать мысль о «сорванных с
оснований» городах и народах. «Кто видел переправы через реки
восемьсот двенадцатого года, тот видел переселение народа и
народов»,— восклицал он в своих «Записках о 1812 годе» и, рас¬
сказывая об оставлении населением древней русской столицы,
отмечал: «Казалось, Москва выходила из Москвы»57.
Знаменитые слова Александра I: «За меня пространство и
время», сказанные им наполеоновскому генерал-адъютанту гра¬
фу Нарбонну в самом начале кампании58 и словно специально
преобразованные в лаконичную формулу П.Х.Граббе: «Россия,
восставши, измерила себя»59, как будто послужили толчком к
созданию в литературе о 1812 годе образа необъятных россий¬
ских пространств, поглощающих и все более обессиливающих
«исполинское нашествие». «Взволновались народы, и все силы,
все оружие Европы обратилось на Россию... — читаем в «Пись¬
мах русского офицера».— Россия отступила до Оки, и с упруго¬
стью, свойственной силе и огромности, раздвинулась опять до
Немана. Области ее сделались пространным гробом неисчисли¬
мым врагам»60.
Следует отметить, что «Письма русского офицера»
Ф.Н.Глинки, да и другие его сочинения об Отечественной войне
1812 года, заслуживали бы особого разговора в связи с творчест¬
вом Гоголя (не только «Арабесками»). Их с немалым основанием
можно назвать, используя столь популярный в русской критике
образ, энциклопедией народной жизни в Отечественную войну
1812 года, однако это «не сухое официальное изложение, а
именно более или менее удачный отпечаток того, что и как ви¬
делось, мыслилось и чувствовалось в тот приснопамятный ХН-й
год...» — мы процитировали слова И.А.Крылова, приведенные
самим Ф.Н.Глинкой в предисловии к одному из изданий «Писем
русского офицера»61. Народные приметы, «дивные знамения»
(типа «огненной кометы» 1811 г.) и пророчества по их поводу,
«применения» различных религиозных текстов к событиям Оте¬
чественной войны и французскому нашествию в целом, просто
разнообразные слухи, пронизывавшие русское общество в войну
163

снизу доверху — все это нашло свое место у Ф.Н.Глинки, неслу¬
чайно одним из первых в русской литературе развернувшего в
своих сочинениях («Письмах русского офицера», «Рассуждении о
необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года»,
«Очерках Бородинского сражения» и др.) концепцию Отечест¬
венной войны как войны народной и священной. По точным сло¬
вам друга и биографа писателя А.К.Жизневского, «великие собы¬
тия, коих Федору Николаевичу привелось быть очевидцем, и осо¬
бенность его таланта сделали его народным писателем и
истолкователем народных чувств»62. Сюда можно добавить, что
тот «космизм», о котором нередко пишут в связи с поздней лири¬
кой Ф.Глинки, явственно ощущается уже в «Письмах русского
офицера» и «Очерках Бородинского сражения». Стоит ли гово¬
рить, что именно о таком «космизме» или о «вечной», «космиче¬
ской» перспективе мы уже говорили в настоящей статье приме¬
нительно к творчеству Пушкина и Гоголя. Стремление взглянуть
на «великое событие» с точки зрения «вечности», когда любая,
казалось бы, самая низменная деталь вроде «курной избы» свиде¬
тельствует о том, что «равны и миг и век», особенно проявилось в
том, пожалуй, одном из наиболее ярких и емких образов наполе¬
оновского нашествия, который Ф.Н.Глинка дал в начале своих
«очерков Бородинского сражения»: «Если огни в полях, курение
дыма и шум от шествия ратей недостаточны были навеять на лю¬
дей той годины важные и таинственные мысли о временах апока¬
липсических, то всеобщее переставление лиц и вещей — пере-
ставление гражданского мира — должно было непременно к тому
способствовать. Неаполь, Италия и Польша очутились среди Рос¬
сии! Люди, которых колыбель освещалась заревом Везувия, ко¬
торые читали великую судьбу Рима на древних его развалинах и,
наконец, люди с берегов Вислы, Варты и Немана шли, тянулись
по нашей столбовой дороге в Москву, ночевали в наших русских
избах, грелись нашими объемистыми русскими печами, из кото¬
рых так искусно и проворно умели делать камины для Наполеона,
превращая избу, часто курную, в кабинет императорский, наско¬
ро прибранный. И в этом кабинете, у этого скороделанного ками¬
на <...> сиживал он, предводитель народов, с видом спокойным,
но с челом поникшим, упершись концами ног в испод камина, в
шубе, покрытой зеленым бархатом, подбитой соболем»63.
Здесь мы видим, наверное, все или очень многое из того, что
характерно для «пространственных образов» Гоголя в «Арабе¬
сках» да и для поэтики Гоголя в целом — прежде всего «всеобщее
164

переставление лиц и вещей». С другой стороны, разумеется, нельзя
не упомянуть и о «стернианских» путешествиях первой трети
XIX в. с характерным для них приемом манипуляции реальным
пространством уже в сугубо литературных целях («Путешествие
моего двоюродного братца в карманы» Кс. де Местра, «Стран¬
ник» А.Ф.Вельтмана и т.п.). Главное в этом совпадении, конечно
же, представление о зыбкости, изменчивости, в конечном счете,
обманчивости мирового пространства, теряющего во время исто¬
рических катаклизмов свои устойчивые параметры, стабильность,
когда континенты могут покидать свои обычные места и переме¬
щаться на огромные расстояния, когда сами эти расстояния могут
по видимости произвольно сжиматься и расширяться и т.п. В лю¬
бом случае (даже в случае откровенно литературной, метафориче¬
ской «игры с реальностью») в основе неизбежно лежат события,
происходящие в реальном, историческом мире (традиционная схе¬
ма: от факта к образу, от мифообраза к литературе)64.
Другое дело, что само историческое измерение мироздания в
наполеоновскую эпоху было подвергнуто не менее катастрофи¬
ческим испытаниям, чем «география». Или, по словам самого
Гоголя, «география сливается и составляет одно тело с истори¬
ей» (VIII, 105), особенно в кризисные исторические эпохи.
Хорошо известно гоголевское «вольное» обращение с исто¬
рическим временем. Так, широко используя в работе над «Тара¬
сом Бульбой» различные документальные источники, писатель
перед всеми иными отдавал предпочтение малороссийским пес¬
ням — «живой, говорящей, звучащей в прошедшем летописи». И
добавлял в статье «О малороссийских песнях» (1834): «Историк
не должен искать в них показания дня и числа битвы или точно¬
го объяснения места...» (VIII, 91). Поэтому, явно мифологизируя
вслед за народными песнями (и, вообще, фольклорными жанра¬
ми) историческое время, Гоголь в своем эпосе о легендарном,
героическом прошлом— повести «Тарас Бульба»— нередко
сознательно отступает от хронологии. Писатель относит дейст¬
вие повести и к XV и к XVI векам, а имена, в ней упомянутые,
относятся к XVII веку (Ник.Потоцкий, Остраница и др.), как и
другие детали. «Итак, три века — читатель может выбирать лю¬
бой», — по справедливому замечанию Г.А.Гуковского65.
Странно другое. В одной книге с «Тарасом Бульбой» — в
«Миргороде» — Гоголь помещает «Повесть о том, как поссорил¬
ся Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». В этом «очень
оригинальном и очень смешном» (Пушкин) произведении писа¬
165

тель не только следует самому пунктуальному историзму при
«объяснении места, реляции» ссоры двух Иванов, но и приводит
точную ее дату — «показание дня и числа». Эта дата — «сего
1810 года июля 7 дня», как сказано в «позове» Ивана Ивановича
(«7-го числа прошлого месяца» — отмечено в прошении Ивана
Никифоровича). Настоящая дата находится в разительном про¬
тиворечии со словами из авторского предисловия к «Повести о
том, как поссорился...»: «Долгом почитаю предуведомить, что
происшествие, описанное в этой повести относится к очень дав¬
нему времени» (II, 221).
И это еще не все: получив точную дату «битвы», поневоле
начинаешь отсчитывать время действия повести от нее, и тогда
получается, что неудавшаяся попытка примирения Ивана Ивано¬
вича и Ивана Никифоровича на ассамблее у городничего прихо¬
дится не на какой-нибудь, а на, пожалуй, самый памятный год в
истории России XIX века— 1812-й. Сам же городничий, по су¬
ществу, и указывает эту дату: «Вот, уже, слава Богу, есть два го¬
да, как поссорились они между собою...» (II, 265). Отметим,
кстати сказать, что городничий, как известно, был участником
«кампании 1807» года (и даже был во время ее ранен), так что,
хотя прямо об антинаполеоновских войнах в повести не говорит¬
ся и имя самого французского императора в ней не упоминается,
оно неназванным все-таки присутствует здесь.
Мы, конечно, далеки от мысли видеть в повести о двух Ива¬
нах какую-то аллегорию к истории ссор и примирений, а затем
великой войны между Россией и Францией. Но, попав в один
хронологический ряд с нею, история ссоры Ивана Ивановича и
Ивана Никифоровича приобретает какой-то особый, дополни¬
тельный смысл. Если использовать гоголевское рассуждение о
«великом» и «ничтожном» из другой миргородской повести —
«Старосветских помещиков», — то этот смысл можно сформу¬
лировать примерно так. «Великие события» проносятся над ми¬
ром, забывая о своих «ничтожных» причинах. Но все в жизни
взаимосвязано: и история глупой ссоры, «забывшая» про одно¬
временную с нею великую народную войну, словно еще раз ука¬
зывает: в судьбе каждого, самого «маленького» человека нет ни¬
чего маловажного, такого, что по своему нравственному смыслу
не может сравниться с любым великим событием66.
Но французский император, точнее сказать, его некая устра¬
шающая тень все-таки появляется в «Миргороде». Я имею в ви¬
ду сцену беседы провинциальных политиков в «Старосветских
166

помещиках», когда приехавший к Товстогубам гость «рассказы¬
вал, что француз тайно согласился с англичанином выпустить
опять на Россию Бонапарта» (II, 25). В комментариях к этому
месту повести было высказано предположение (поддержанное и
другими комментаторами), что подобные разговоры могли быть
вызваны слухами о «ста днях», т.е. о побеге Наполеона с о. Эль¬
ба и его вторичном правлении во Франции (20 марта — 22 июня
1815 г.)67. Однако реконструкция послужного списка Афанасия
Ивановича Товстогуба заставляет отнести этот эпизод к более
позднему времени.
Про гоголевского героя известно, что он служил в компаней-
цах, т.е. в казачьих полках легкой кавалерии, составлявшихся из
добровольцев и в ходе очередного этапа военных реформ в Ма¬
лороссии после упразднения Запорожской Сечи Екатериной II в
1775 г. расформированных. Афанасий Иванович «был после се¬
кунд-майором», а первым казаком, получившим в 1783 г. этот
чин с зачислением в русскую армию, был легендарный войско¬
вой старшина Сидор Белый (Белой)68. Именно он в 1774-1775 гг.
возглавлял так называемое «посольство доброй воли», направ¬
ленное в Санкт-Петербург для переговоров о судьбе Запорож¬
ской Сечи, которое Гоголь описал в «Ночи перед Рождеством».
Во время Второй турецкой войны 1787-1791 гг. С.И.Белый ко¬
мандовал (уже в чине подполковника) на правах регулярного
армейского соединения (с соответствующим делением по чинам)
так называемым «Кошем верных казаков», подчиняясь непо¬
средственно А.В.Суворову. Вероятней всего, именно в это время
и в составе именно этого «коша» Афанасий Иванович Товстогуб
и получил свой штаб-офицерский чин VIII класса (секунд-майор
от лат. secundus — второй, второстепенный в отличие от старше¬
го чина премьер-майора), упраздненный в 1797 г.
После войны Афанасий Иванович, как и многие другие мало-
российские дворяне, воспользовавшиеся своими новыми приви¬
легиями, уравнивавшими их в правах с великорусским дворянст¬
вом (указ 1783 г., Жалованная грамота российскому дворянству
1785 г. и др.), вышел в отставку (к тому же, став секунд-
майором, он и так получил право на потомственное дворянство),
захватив с собой пленную «туркеню», выучившую впоследствии
Пульхерию Ивановну особым образом солить «грибки», и же¬
нился «тридцати лет». Таким образом, если рассказчик «Старо¬
светских помещиков» познакомился с Афанасием Ивановичем,
когда тому было «шестьдесят лет», то время действия повести
167

приходится на начало 1820-х гг. Эти хронологические выкладки
подтверждаются и наблюдением Н.С.Тихонравова, сопоставив¬
шего сцену беседы провинциальных политиков в «Старосвет¬
ских помещиках» с тем местом в «Мертвых душах», где Гоголь
указал, что «после достославного изгнания французов все наши
помещики, купцы, сидельцы и всякий грамотный и даже негра¬
мотный народ сделались, по крайней мере, на целые восемь лет
заклятыми политиками»69. Добавим, что в начале 1820-х гг. в
дрожки Пульхерии Ивановны вполне могли быть запряжены и
«лошади, служившие еще в милиции», т.е. в ополчении, сформи¬
рованном в России во время русско-прусско-французской войны
1805-1807 гг. ввиду угрозы вторжения наполеоновских войск в
пределы страны и распущенном вскоре после заключения Тиль¬
зитского мира. Следовательно, точность взаимопересекающихся
исторических реалий в «Старосветских помещиках» позволяет
ответить и на вопрос, занимавший в свое время Н.С.Тихонравова:
«... определение времени, когда жила Пульхерия Ивановна».
Но, разумеется, самым известным упоминанием имени Напо¬
леона у Гоголя является в «Мертвых душах» рассказ о том, как
по губернскому городу N распространился слух, что Павел Ива¬
нович Чичиков не кто иной, как «переодетый Наполеон». Прав¬
да, городские чиновники, как известно, поверить этому не пове¬
рили, «а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каж¬
дый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и
станет боком, очень сдает на портрет Наполеона».
Однако самым весомым оказалось суждение полицмейстера,
который «служил в кампанию двенадцатого года и лично видел
Наполеона». Полицмейстер «не мог тоже не сознаться», что рос¬
том Наполеон «никак не будет выше Чичикова и что складом
своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать, чтобы слишком
толст, однако ж и не так, чтобы тонок». Таким образом, Павел
Иванович оказался рассмотренным, что называется, с головы до
ног, и было констатировано: да, похож, если не анфас, то в про¬
филь, если не во фраке своего любимого воинственного цвета
«наварринского пламени и дыма», то в каких-нибудь более соот¬
ветствующих полководческих одеждах (Наполеон, как известно,
всем остальным предпочитал мундир гвардейских егерей или
скромный серый сюртук)70. При этом как бы подразумевалось,
что в случае битвы Чичикова-Наполеона нельзя себе представить
иначе как во главе легионов скупленных им мертвых душ, веду¬
щим их на штурм любых твердынь и оплотов. К тому же помимо
168

уже процитированного места из «Мертвых душ» относительно
того, что «на целые восемь лет» после изгнания французов все в
России сделались политиками, в тексте поэмы, как известно,
имеется и более определенное указание на время ее действия:
«все это происходило вскоре после достославного изгнания
французов».
Была у этого вопроса и сторона, прямо касающаяся воспри¬
ятия фигуры Наполеона в России. «Мы все глядим в Наполео¬
ны», — писал Пушкин в «Евгении Онегине», подчеркивая
стремление своих современников, словно завороженных фанта¬
стической судьбой французского императора, быть или казаться
похожими на этого маленького великого человека. Или, если пе¬
рефразировать пушкинские же слова о Байроне, то можно ска¬
зать, что сближение с Наполеоном льстило многим самолюбиям.
Конечно, мы не можем сказать, как тут обстояло дело с самолю¬
бием гоголевского героя или, положим, пушкинского Германна,
также имевшего, как известно, «профиль Наполеона и душу Ме¬
фистофеля» — два великих произведения русской литературы
хранят на этот счет молчание, полагая, вероятно, достаточно
красноречивым уже указание на само внешнее сходство.
Оно словно предопределяло судьбу человека, накладывало на
него печать исключительности (вспомним, забегая во времени
вперед о «наполеоновских идеях» героев Достоевского), а порой
и прямо вело по этому пути, который мог закончиться на о. св.
Елены или на виселице. Вот, скажем, какой портрет занес в свою
записную книжку священник П.Н.Мысловский после знакомства
с П.И.Пестелем уже во время следствия в Петропавловской кре¬
пости: «Имел от роду 33 лет, среднего роста, лица белого и при¬
ятного с значительными чертами или физиономиею <...> уверт¬
ками, телодвижением, ростом, даже лицом очень походил на На¬
полеона. И сие-то самое сходство с великим человеком, всеми
знавшими Пестеля единогласно утвержденное, было причиною
всех сумасбродств и самых преступлений»71. Об этом же вспо¬
минал и Н.И.Лорер, впервые встретившийся с П.И.Пестелем в
Петербурге в 1824 г.: «Пестель был небольшого роста, брюнет, с
черными, беглыми, но приятными глазами. Он и тогда и теперь,
при воспоминании о нем, очень много напоминает мне Наполео¬
на I»72. Н.И.Лорер был дядей известной А.О.Смирновой-Россет,
с которой был дружен Гоголь, и нельзя исключить, что какие-то
его рассказы о прошлом (а он, по единодушному мнению совре¬
менников, был искусным рассказчиком), в том числе и о
169

П.И.Пестеле, могли— через А.О.Смирнову-Россет— быть из¬
вестны и Гоголю.
Из воспоминаний С.В.Капнист-Скалон о другом знаменитом
декабристе С.И.Муравьеве-Апостоле: «Ростом он был не очень
велик, но довольно толст; чертами лица, и в особенности в про¬
филь, он так походил на Наполеона, что этот последний, увидев
его в Париже, в Политехнической школе, где он воспитывался,
сказал одному из своих приближенных: «Qui dirait, que ce n’est
pas mon fils! (Кто скажет, что это не мой сын!)». Об этом же эпи¬
зоде вспоминает и В.Е.Якушкин73. Гоголь с детства был знаком с
Софьей Васильевной Капнист-Скалон (они были соседями по
Миргородскому уезду) и поддерживал с ней дружеские отноше¬
ния до конца жизни, так что вполне мог слышать ее рассказы о
своем родственнике-декабристе.
У этого вопроса была и другая сторона. Необыкновенное воз¬
вышение «маленького капрала», буквально в одночасье поки¬
нувшего толпу безвестных «серых» людей (символическим вос¬
поминанием о столь стремительной метаморфозе оставался се¬
рый походный сюртук Бонапарта)74 и превратившегося в
императора могущественнейшей державы, диктовавшего свою
волю монархам Европы, очередной раз заставляло задуматься
над прихотями исторического случая и судьбы. «Каждый» мог
себя теперь ощутить потенциальным Наполеоном, если ему, ра¬
зумеется, улыбнется судьба и выпадет счастливый случай. И не
просто Наполеоном, а именно императором, государем, стоящим
на вершине власти, получившим эту власть не по праву рожде¬
ния и наследования, а в силу «стечения обстоятельств». Ведь
Наполеон не остался первым («среди равных») революционных
консулов, а был увенчан порфирой, коронован главой католиче¬
ской церкви папой Пием VII. Революционный «порядок» сме¬
нился монархическим (вплоть до брака с австрийской эрцгерцо¬
гиней Марией-Луизой, представительницей старейшей династии
Габсбургов), породив парадоксальный титул «император Фран¬
цузской республики». Незыблемость мироздания вновь оказыва¬
лась обманчивой (его восстановлению и посвятит свою деятель¬
ность Священный союз), социальная иерархия подорванной,
связь между верхами и низами общества прозрачной.
Все это общеизвестно, однако гораздо меньше внимания об¬
ращают на последствия этих катастрофических событий в лите¬
ратуре, в частности, в русской. Так, для нас безусловна их связь
с появлением и становлением в ней так называемой темы «ма¬
170

ленького человека». «Люди верят только славе и не понимают,
что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не
предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой
Декарт, не напечатавший ни одной строчки в Московском Теле¬
графе. Впрочем, уважение наше к славе происходит, может
быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос»
(«Путешествие в Арзрум»)75.
Особым было отношение к Наполеону в слоях русского об¬
щества, близких к народной среде.
Весьма любопытно наблюдение П.А.Вяземского из «Старой
записной книжки»: «В течение войны 1806 г. и учреждения народ¬
ной милиции (именно в ней, как мы помним, «служили» лошади
Пульхерии Ивановны. — В.Г.) имя Бонапарта (немногие называли
его тогда Наполеоном) сделалось очень известным и популярным
во всех углах России. Народ как будто предчувствовал, угадывал
в нем “Бонапартия 12 года”». И далее следовал весьма характер¬
ный анекдот со ссылкой на рассказ Алексея Михайловича Пуш¬
кина, состоявшего по милиционной службе при князе Юрии Вла¬
димировиче Долгоруком. «На почтовой станции одной из отда¬
ленных губерний заметил он в комнате смотрителя портрет
Наполеона, приклеенный к стене. “Зачем держишь ты у себя этого
мерзавца?” — “А вот затем, Ваше превосходительство, — отвечает
он, — что, если неравно, Бонапартий под чужим именем или с
фальшивой подорожною приедет на мою станцию, я тотчас по
портрету признаю его, голубчика, схвачу, свяжу, да и представлю
начальству”. — “А, это дело другое!” — сказал Пушкин»76.
По свидетельству известной «бабушки» — Елизаветы Пет¬
ровны Яньковой, многие москвичи, свидетели прихода францу¬
зов в их город, были убеждены, «будто бы в 1811 году сам Бона¬
парт, разумеется, переодетый, приезжал в Москву и все осмат¬
ривал, так что когда в 1812 году был в Москве, несколько раз
проговаривался-де своим: “Это место мне знакомо, я его пом¬
ню”»77. В этот же ряд можно поставить уже первую из известных
растопчинских афиш, где ее герой — целовальник Корнюшка
Чихирин, без особых церемоний обращался к французскому им¬
ператору со словами: «Полно демоном-то наряжаться: молитву
сотворим, так до петухов сгинешь!»78
Необходимо отметить, что эти слухи отчасти опирались на
стратегическое положение военной доктрины Наполеона, как из¬
вестно, считавшего необходимым условием победоносного ис¬
хода войны засылку во вражеский тыл шпионов. В таком качест¬
171

ве использовались не только люди «бродячих» профессий (фо¬
кусники, актеры, торговцы и т.п.), но и персоны гораздо более
заметные, например, известная писательница мадам
С.Ф.Жанлис, один из томов романа которой «Герцогиня де Ла-
вальер» прочитал, кстати сказать, во время своей простуды Па¬
вел Иванович Чичиков. Иногда в качестве шпионов выступали и
самые приближенные к Наполеону люди, например, генерал,
впоследствии маршал Ней, проникший в одежде крестьянина в
один из осажденных немецких городов, дабы должным образом
подготовиться к его штурму79.
В мемуарах французского посла в России Армана де Колен-
кура неоднократно говорится о тайных французских агентах,
«нахлынувших в Россию со всех сторон» перед началом войны80.
1 мая (н.ст.) русский посланник в Вене граф Г.О.Штакельберг
извещал секретным письмом главнокомандующего 2-й Западной
армии генерала от инфантерии П.И.Багратиона: «По дошедшим
ко мне известиям уведомился я, что сорок два человека францу¬
зов, знающих говорить по-русски, назначены прокрасться в на¬
шу армию в виде емисаров». В секретной депеше на имя управ¬
ляющего российским МИДом графа А.Н.Салтыкова от 25 мая (6
июня) 1812 г. тот же Г.О.Штакельберг сообщил приметы и име¬
на четырнадцати шпионов Бонапарта, из которых только трое
или четверо были французами, пятеро или шестеро — евреями
из различных немецких земель, среди остальных — австриец,
итальянец, ирландец. Французские агенты действовали в рус¬
ском тылу, вплоть до обеих столиц «под видом путешественни¬
ков и торговцев, монахов и артистов, врачей и гувернеров»81.
Разведка была организована с присущим Наполеону размахом, и
уже к началу войны французский император располагал сведе¬
ниями о численности русской армии, о ее дислокации и даже о
ближайших планах командования82. Впрочем, русская контрраз¬
ведка действовала довольно успешно против французских лазут¬
чиков еще с 1810 г., а по ходу войны значительно активизирова¬
ла свою деятельность и русская разведка. К тому же за все это
время французской тайной службе не удалось завербовать ни
одного агента среди русского офицерского корпуса и в народе83.
Даже потерпевший поражение, свергнутый и сосланный на
о. Эльба Наполеон должен был вернуться, «воскреснуть», дабы в
очередной раз подтвердить свою сверхъестественную природу.
С особой очевидностью это проявилось, конечно, во время Ста
дней. Свидетели «второго пришествия» Наполеона, его высадки
172

на французский берег, триумфальных столкновений с послан¬
ными против него войсками, в один голос говорят о вернувшем¬
ся императоре как о «воскресшем Мессии»84. О том же рассказы¬
вает очевидец торжественного, на руках внесения Наполеона в
Тюльерийский дворец: «Те, кто нес его, были, как сумасшедшие,
и тысячи других были счастливы, когда им удавалось поцело¬
вать одежды его или только прикоснуться к ней... Мне казалось,
что я присутствую при воскресении Христа»85.
И даже смерть Наполеона не поколебала представления о нем
как о существе сверхъестественном. В этом смысле весьма харак¬
терны два знаменитых стихотворения: «Ночной смотр» (1836) Жу-
ковского-Цейдлица и «Воздушный корабль» (1840) Лермонтова-
Цейдлица с их смысловым рефреном: «Из гроба встает импера¬
тор...» (ср. с тем, что говорилось выше в связи с посланием «Им¬
ператору Александру» Жуковского). Особенно, если учесть, что за
поэтическим (романтическим) образом встающего «в двенадцать
часов по ночам» из гроба полководца, делающего смотр своим
погибшим войскам, и образом одинокого кормчего волшебного
корабля-призрака, не находящего на родной земле никого, кто
бы мог продолжить его великое дело, последовал образ графиче¬
ский. К тому же этот последний явно имел в виду необычное со¬
стояние покойного властелина мира даже в гробу.
В Музее книги в Москве хранится экземпляр анонимной кни¬
ги «Перенесение праха Наполеона с острова св. Елены в париж¬
ский Дом инвалидов» (СПб., 1841), переплетенной вместе с из¬
данием «Истории Наполеона» Горация Вернета (СПб., 1842).
Цензурное разрешение от 5 марта 1841 г. дано А.В.Никитенко. В
этой книге описывалось пребывание на о. св. Елены достаточно
представительной делегации, присутствовавшей при всех этапах
перенесения праха бывшего французского императора. На с. 31-
32 книги содержится протокольно точный рассказ о том, что
увидели многочисленные свидетели после вскрытия сначала ста¬
рого деревянного гроба «из красного дерева акажу», затем вто¬
рого свинцового гроба, третьего — из того же дерева акажу и,
наконец, последнего жестяного гроба. В нем «лежал усопший
великий муж, совершенно невредимый, так что его можно было
узнать с первого взгляда, в полном полковничьем мундире гвар¬
дейских егерей, который был любимым нарядом его при жиз¬
ни...» И далее на с. 33 шло вполне обычное, «естественнонауч¬
ное» объяснение этого феномена (ведь со смерти Наполеона
прошло около двадцати лет): «За неимением на острове
173

св. Елены всех потребностей настоящего бальзамирования, сбе¬
режение тела Наполеона, должно, конечно, приписать ничему
иному, кроме сырости могильного склепа и плотной спайки гро¬
бов, не пропускавшей в них воздуха».
Однако гравюра на авантитуле книги дает несколько иную
интерпретацию факту нетленности останков императора. На ней
изображен (гравюра подписана: H.Vernet, 1840) встающий из
гроба и выходящий из могилы Наполеон в императорском венце,
окруженном сиянием, напоминающим нимб. В левой руке импе¬
ратора— лавровая ветвь— популярнейшая во Франции после
революции 1789 г. эмблема славы, включенная и в герб Француз¬
ской республики. Известен и другой экземпляр данного издания.
Здесь гравюра снабжена подписью: «Воскресение Наполеона».
К этому можно добавить, что во Франции довольно долгое
время держалось предание о бегстве Наполеона с острова
св. Елены. Согласно ему, сосланный император был освобожден
из-под стражи с помощью тайной бонапартистской организации,
причем его место занял чрезвычайно похожий на Бонапарта кап¬
рал Франсуа Рибо, который и умер на острове св. Елены 5 мая
1821 г.86 С другой стороны, внимание целого ряда современных
историков и писателей (С.Форсхувуда, Б.Вейдера и др.) привлек
и сам факт нетленности тела бывшего императора, установлен¬
ный, как мы уже знаем, при вскрытии гробницы Наполеона в
1840 г. Объяснение этому некоторые современные исследователи
видят в том, что Наполеон был отравлен мышьяком, который, как
известно, предохраняет биологические ткани от разложения87.
Более того, по инициативе одного из главных сторонников
этой точки зрения — канадского миллиардера Бена Бейдера (Ben
Weider) в 1995 г. в одной из лабораторий ФБР была проведена
экспертиза, подтвердившая версию отравления. Однако на роди¬
не Наполеона к ее результатам отнеслись скептически. Б.Бейдер,
судя по сообщению из Парижа соб. корр. газеты «Трибуна»
А.Ильина, добился повторной экспертизы уже во Франции, в ин¬
ституте судебной медицины в Страсбурге, куда он передал «пять
образцов прядей волос Бонапарта». Одна из них датируется
1815 г., «четыре других сострижены сразу же после смерти им¬
ператора его духовником или слугой». Заместитель директора
института Паскаль Кинтц обнародовал результаты исследова¬
ний, также подтверждающие факт отравления мышьяком. Впро¬
чем, ученый не был в своих выводах категоричен, усомнившись
в подлинности представленных образцов88.
174

Для того, чтобы должным образом оценить значение этих
фактов, необходимо ввести их в контекст отношения к останкам
умерших в разных историко-культурных традициях. Об обычае
эксгумации и вторичного захоронения Е.Е.Голубинский указы¬
вал в «Истории Русской Церкви»: «У нас зарывают покойников в
землю и в ней оставляют навсегда. В Греции не так: сначала за¬
рывают покойников в землю, а потом через три года или через
другой определенный, немного меньший, немного больший,
срок кости их выкапывают из земли и кладут в особом помеще¬
нии <...> Если по прошествии трех лет разрывали могилу и на¬
ходили тело не разложившимся и надутым (rv^navaiog), то это
считалось признаком, что человек умер, не разрешенным от
клятвы: призывался архиерей или священник для разрешения, и
со
тело снова зарывалось на некоторое время в землю» .
По свидетельству историка, этот обряд недолгое время про¬
держался в Киево-Печерской лавре, по сию пору он существует в
Афонских монастырях90, в монастыре св. Екатерины на Синае91 и
т.д. Известный инок Парфений (Агеев)92 рассказал о нетленности
умерших мирян (дело было в Молдавии), находившихся «под
клятвой» Патриарха Константинопольского и обманувших его. В
конце концов, Патриарх «всех простивши, прислал разреши¬
тельную грамоту. Когда ее получили и над всеми прочитали, то
после, раскопавши, обрели одни кости»93. К этому обряду, из¬
вестному также в средневековой Византии, а в Сербии и Хорва¬
тии вплоть до начала XX в., В.В.Виноградов возводил выраже¬
ние «перемывать косточки»94. Словом, посмертная судьба импе¬
ратора Наполеона вполне вписывается в определенную тра¬
дицию «умерших под клятвой», правда, сколько нам известно,
имеющую отношение только к православному миру95.
* * *
В свое время Д.С.Лихачев в статье «Социальные корни типа
Манилова» обратил внимание на то, «что в Манилове есть опре¬
деленные признаки принадлежности его к высшему бюрократи¬
ческому кругу России». Однако вполне устоявшаяся к тому вре¬
мени в советском литературоведении точка зрения на «Мертвые
души» как на художественное отражение николаевской эпохи
(ср. название известного труда М.С.Гуса «Гоголь и николаевская
Россия». М., 1957) заставила ученого, на наш взгляд, сместить
175

хронологические ориентиры своего исследования и в результате
прийти к такому выводу: «Николай I, конечно, не был непосред¬
ственным прототипом Манилова (соблазн увидеть в Николае I
прототип Манилова велик), но между ним и Маниловым намеча¬
ется отчетливое типологическое сходство»96.
Между тем даже на самый первый взгляд, гораздо более «от¬
четливое типологическое сходство» имеется между этим гоголев¬
ским героем и государем Александром Павловичем (хотя, разу¬
меется, и здесь речь не может идти о непосредственном прототи¬
пе). К тому же следует иметь в виду, что при всех явных разли¬
чиях между государями, некоторое «братское» сходство в
характерах, в поведении, в общей, так сказать, стилистике двор¬
цовой и придворной жизни все-таки сохранялось, особенно, если
вспомнить о подчеркнутой консервативности многих ее форм. Но
как бы то ни было, сейчас речь идет о самом старшем из братьев.
Екатерина II писала Гримму о любимом внуке: «Это чудо-
ребенок <...> Александр мог бы послужить художнику моделью
Купидона...» Воспоминания современников полны рассказов о
«нежности» и «чувствительности», «чрезвычайной чувствитель¬
ности», «необычайной деликатности», «ангельской доброте»,
«кротости», «сердечности», «утонченной деликатности» голубо¬
глазого («цвета безоблачного неба») и белокурого («золотисто¬
светлые волосы») императора. «Император остался тем же са¬
мым в высшей степени любезным человеком, полным доброты и
приветливости <...> Он также предупредителен и сердечен»97.
Все поступки и слова Александра, по выражению А.М.Муравье¬
ва, «дышали желанием быть любимым»98. С.Шуазель-Гуфье
вспоминала, что он бывал «слишком», «преувеличенно любе¬
зен», флигель-адъютант императора А.И.Чернышев прозвал его
«прельстителем», «un vrai charmant» (сущим прельстителем)
именовал государя М.М.Сперанский. Н.Н.Фирсов, обобщая по¬
добные характеристики безо всякой оглядки на Гоголя, дал сле¬
дующее определение личности Александра: «Из него вышел не
государственный и социальный реформатор, а просто “сладень¬
кий человечек”»99. Ср. у Гоголя о Манилове: «На взгляд он был
человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но
в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в
приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположе¬
ния и знакомства».
Александр I «беспрестанно выражал заботливость о своем
брате, о сестрах, наставниках, даже о предметах неодушевлен¬
176

ных, например, о царскосельских садах»100. Эта заботливость о са¬
дах выражалась, в частности, в строительстве против главных во¬
рот Запасного дворца ампирного чугунного въезда с характерной
надписью «Любезным Моим Сослуживцам» (1818, проект арх.
В.П.Стасова), перестройке павильона «Монбижу» в «англоготиче¬
ском стиле». Да и весь пейзажный парк в западной части Царско¬
сельского комплекса в целом преобразился при нем (государь все¬
гда «с восхищением отзывался об английских парках» и об искус¬
стве английских садоводов) в парк «романтического» характера с
тенистыми, сумеречными аллеями, таинственными руинами и за¬
росшими прудами (ср. с описанием «аглицкого сада» в имении
Манилова). К тому же в 1812 г. здесь возводится почти сорока¬
метровая Белая башня, на которой «была устроена самая высокая
в Царском Селе обзорная площадка, откуда были видны не толь¬
ко парк, но и далекие окрестности» Санкт-Петербурга101. Ср. с
мечтаниями Манилова о «доме с таким высоким бельведером, что
можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на от¬
крытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предме¬
тах». Остается добавить, что Гоголь прекрасно знал Царское Се¬
ло, неоднократно бывал здесь, начиная с лета 1831 г., когда
встречался в Царском с Пушкиным и Жуковским.
В этот же «возвышенный» архитектурный ряд легко встраи¬
вается и маниловская беседка с надписью «Храм уединенного
размышления», которую писатель мог, по мнению Н.И.Осьма-
ковой, заимствовать из одной из романтических статей журнала
П.А.Корсакова «Русский Пустынник, или Наблюдатель отечест¬
венных нравов», выходившего в Санкт-Петербурге в 1817 г.102 К
тому же именно Александр Павлович, в отличие от Николая Пав¬
ловича, но в полном согласии с маниловским образом мыслей,
неоднократно на протяжении всей жизни выражал желание, как
он об этом писал еще в 1796 г. Лагарпу, «жить спокойно частным
человеком, полагая свое счастие в обществе друзей и в изучении
природы»103. Правда, в отличие от гоголевского помещика,
Александр стремился уехать из столицы то на берега Рейна, то в
Америку, то в Крым, то еще куда-нибудь подальше (отсюда один
из источников знаменитой легенды о старце Федоре Кузьмиче).
Что до «общества друзей», то во многом именно благодаря
Александру I эпоха прошла под знаком культа дружбы, хотя, ко¬
нечно, на его расцвет повлияли и другие причины. Вспомним,
надо полагать, вполне искреннюю и долголетнюю привязанность
императора к А.А.Аракчееву, хотя, разумеется, в дружбе на-
177

пальника и подчиненного всегда присутствует некая неодно¬
значность. Другое дело дружба равных или, по крайней мере,
близких по своему социальному положению персон. И здесь
российский император не раз демонстрировал образцы самых
возвышенных «сердечных чувств», порой даже, по мнению мно¬
гих современников и историков, в ущерб государственным инте¬
ресам. Взять хотя бы знаменитую клятву в вечной дружбе Алек¬
сандра I и прусского короля Фридриха-Вильгельма III над гроб¬
ницей Фридриха Великого в склепе гарнизонной церкви
Потсдама осенней полуночью 1805 г. Что касается русского им¬
ператора, то он оставался верен этой «нежнейшей», по его соб¬
ственным словам, дружбе до конца. В связи с чем князь Адам
Чарторыйский писал своему государю: «Интимная дружба, ко¬
торая связала Ваше императорское величество с Королем после
нескольких дней знакомства, привела к тому, что Вы перестали
рассматривать Пруссию, как политическое государство, но уви¬
дели в ней дорогую Вам особу, по отношению к которой призна¬
ли необходимым руководствоваться особыми обстоятельства¬
ми». Этими особыми обстоятельствами, по мнению ряда истори¬
ков, объясняются зарубежные походы русской армии в союзе с
Пруссией в начале века, что далеко не всегда отвечало полити¬
ческим целям России.
Можно вспомнить и не менее выразительную сцену в феврале
1808 г. в Эрфуртском театре во время представления вольтеров¬
ского «Эдипа», которое первый состав «Комедии Франсез» давал
перед «партером королей» (здесь помимо сидевших рядом Алек¬
сандра и Наполеона присутствовали все вассальные по отноше¬
нию к Франции государи и другие владетельные особы). Как
только Ф.Ж.Тальма в роли Филоктета произнес: «Дружба вели¬
кого человека — вот подарок богов!» Александр воскликнул:
«Вот слова, сказанные для меня!», встал и обнял (по другой вер¬
сии только пожал руку) Наполеона под бурную овацию зала. Как
тут не процитировать в pendant чичиковскую сентенцию: «О, это
справедливо. Это совершенно справедливо!.. Что все сокровища
тогда в мире! “Не имей денег, имей хороших людей для обраще¬
ния”, сказал один мудрец!»
И даже к «деликатной» реплике Манилова в ответ на предло¬
жение Чичикова о «мертвых крестьянах»: «Как-с? извините... я
несколько туг на ухо...» можно отнестись в данном контексте с
полным доверием. Ведь хорошо известно, что Александр Павло¬
вич был глуховат на левое ухо. Причины здесь назывались раз¬
178

ные: некоторые полагали, что виной этому открытые окна
спальни младенчествующего внука Екатерины Великой в Зим¬
нем дворце во время пушечных выстрелов с пристани «в отве¬
денные часы», другие — частое присутствие юного великого
князя на батарейных стрельбах при учениях отцовского гатчин¬
ского гарнизона.
Что касается «отчасти греческих» имен сыновей Манилова:
фемистоклюс и Алкид, то первой давать своим внукам подобные
«небывалые в нашем царствующем доме» (Н.К.Шильдер) имена
стала как раз Екатерина II. Имя старшего из внуков, данное в
честь святого, благоверного князя Александра Ярославича (Нев¬
ского), должно было напоминать и о вселенском наследии Алек¬
сандра Македонского. Имя же второго, крещеного в память свя¬
того, равноапостольного римского императора Константина Ве¬
ликого, окончательно перенесшего столицу своей империи в
Византию и переименовавшего ее в 330 г. в Константинополь,
свидетельствовало о проекте воссоздания Восточной Греческой
империи (после ее освобождения от турецкой власти) под эгидой
России104. Сохранились сведения о том, что подобные планы
«возобновления» Священной Римской (Западной) и Византий¬
ской (Восточной) империй Наполеон и Александр обсуждали во
время свидания в Эрфурте. Однако на такое разделение мира
между собой и русским императором Наполеон рассчитывал со¬
всем недолго. У него был и вполне самостоятельный проект: по¬
сле покорения России обратить все свои силы против турок и за¬
хватить Константинополь. Впрочем, исследователи отмечают и
определенную актуализацию старого «греческого проекта» Ека¬
терины уже после разгрома Наполеона при И.А.Каподистрия105.
В орбиту мифологизации образа Наполеона оказались втяну¬
тыми и переговоры двух императоров, из-за которых Объявление
Святейшего Синода, собственно, и отменили. Обратимся вновь к
«Старой записной книжке» П.А.Вяземского. «Когда узнали в Рос¬
сии о свидании императоров, зашла о том речь у двух мужичков.
“Как же это, — говорит один, — наш батюшка, православный
царь, мог решиться сойтись с этим окаянным, с этим нехристем?
Ведь это страшный грех!”— “Да, как же ты, братец,— отвечает
другой, — не разумеешь и не смекаешь дела? Наш батюшка имен¬
но с тем и велел приготовить плот, чтобы сперва окрестить Бона-
партия в реке, а потом уж допустить его пред свои светлые цар¬
ские очи”»106. Известен и другой вариант этого анекдота, где в
роли второго мужичка выступает Н.М.Карамзин.
179

Со встречей императоров на Немане связан, на наш взгляд,
один из самых знаменитых эпизодов в «Мертвых душах». Павел
Иванович Чичиков пожаловал в гости к Манилову и после пове¬
ствования о «хозяине дома» и его супруге рассказчик возвраща¬
ется к своим «... героям, которые стояли уже несколько минут
перед дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти
вперед.
— Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду
после, — говорил Чичиков.
— Нет, Павел Иванович, нет, вы гость, — говорил Манилов,
показывая ему рукою на дверь.
— Не затрудняйтесь, пожалуйста, не затрудняйтесь. Пожа¬
луйста, проходите, — говорил Чичиков.
— Нет уж извините, не допущу пройти позади такому прият¬
ному, образованному гостю.
— Почему же образованному?.. Пожалуйста, проходите.
— Ну да уж извольте проходить вы.
— Да отчего ж?
— Ну да уж оттого! — сказал с приятною улыбкою Манилов.
— Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и несколько
притиснули друг друга» (VI, 26).
А теперь сопоставим этот текст с фрагментом мемуаров очень
близкой к императору Александру I графини Софии Шуазель-
Гуфье. Первая редакция этих воспоминаний была напечатана в
Брюсселе в 1829 г., вторая — в 1862 г. в Париже. Перевод извле¬
чений С.И.Макаровой по изданию 1829 г. был опубликован в
20 т. «Русской старины» за 1877 г., полный перевод З.Мирович
издания 1829 г. вышел в Москве в 1912 г., переиздан в 1999 г.
Ситуация гость-хозяин разрешалась здесь не просто в рамках
вежливости, но дипломатического протокола.
«Плот принадлежал Наполеону. После первых приветствий и
взаимного представления друг другу великого князя Константи¬
на и Мюрата, в то время Бергского великого герцога, Наполеон
пригласил русского императора в предназначенный для совеща¬
ния кабинет (в переводе С.И.Макаровой: палатку, в других ис¬
точниках: павильон. — В.Г.). Александр стал уверять, что он —
на своем берегу, Наполеон — что он на своем плоту. Чтобы пре¬
кратить эти церемонные пререкания, Александр сказал: “Так
войдемте вместе”. Так как дверь была очень узкая, оба государя
принуждены были тесно прижаться друг к другу, чтобы войти
одновременно»107.
180

Любопытно, что через семь лет Александру I пришлось
столкнуться с похожей ситуацией, но ее вторым участником был
уже легитимный король Франции. Вспоминает та же мемуарист¬
ка: «Когда, при вступлении короля в столицу Франции, союзные
государи обедали в Тюиллерийском дворце, Людовик XVIII, ве¬
роятно, соблюдая старинный этикет французского двора, первый
прошел в зал королевского банкета. Император Александр, не¬
сколько удивленный, сказал, улыбаясь, окружавшим его лицам:
“Мы, северные дикари, более вежливы в своей стране”»108.
* * *
Но вернемся в Россию 1812 г. К осени этого года стал ясен
неизбежный разгром армии Наполеона. Тогда же возникла идея
о необходимости увековечить подвиг страны и народа в Отече¬
ственной войне. Место воздвижения памятника не вызывало со¬
мнений, — древняя столица пожертвовала собой ради победы
над захватчиком. Первоначально мысль о памятнике, посвящен¬
ном триумфу русского оружия, обратилась к аналогичному опы¬
ту злейшего врага и в качестве художественного образца была
избрана Вандомская колонна, воздвигнутая на одноименной
площади Парижа в 1806-1810 гг. по проекту архитекторов
Ж.Гондуэна и Ж.Б.Лепера. Колонну венчала статуя Наполеона
(высота колонны со статуей — 43,5 м), а ее каменный фуст был
обвит почти трехсотметровой спиралью из бронзовых листьев,
на которых были изображены события кампании 1805 г. от сня¬
тия Булонского лагеря до Аустерлицкого сражения. Все это было
отлито по приказу Наполеона из пушек, захваченных француза¬
ми во время победоносных битв с Австрией и Россией.
Именно о вражеских орудиях первым делом вспомнил и
Александр. Во всяком случае, уже в ноябрьском 1812 г. посла¬
нии М.И.Кутузову он приказал «всю отбитую у неприятеля ар¬
тиллерию препровождать в Москву»109.
20 декабря московский генерал-губернатор граф Ф.В.Рос¬
топчин сообщал государю: «Честь имею препроводить Вашему
Императорскому Величеству три проекта памятника, который
должен будет свидетельствовать перед грядущими веками о бе¬
зумии Наполеона и о Вашей мудрости. Для пирамиды в том ви¬
де, как она проектирована, потребуется 800 пушек, но ежели
употребить на нее еще больше орудий, то она будет гораздо кра¬
181

сивее, выиграв в высоте»110. По предположению Е.И.Кириченко,
авторами этих проектов были А.Н.Воронихин, Тома де Томон и
А.А.Михайлов111. Однако ни один из проектов не был в Москве
осуществлен (впоследствии сама идея триумфального столпа бы¬
ла реализована в петербургской Александровской колонне).
Незадолго до получения ростопчинского письма Александру
стала известна идея совершенно другого памятника в честь побе¬
ды в Отечественной войне 1812 г. Она была изложена и детально
разработана в письме от 17 декабря дежурного генерала штаба
армий П.А.Кикина к государственному секретарю, адмиралу и
писателю А.С.Шишкову. Суть этой идеи состояла в том, чтобы
увековечить память о жертвах и подвиге великой войны не в виде
триумфальной колонны или обелиска, в той или иной степени
ориентированных на античные, языческие образцы, а воздвиже¬
нием храма во имя Спасителя, что в гораздо большей степени со¬
относилось с православной, древнерусской традицией. Именно
это предложение и было тотчас же одобрено императором.
Сразу же после изгнания французов из пределов государства
Александр I в Вильне 25 декабря 1812 г. подписал манифест, в
котором говорилось о намерении возвести этот храм112. Когда
император вернулся в Россию после заграничного похода его уже
ждали несколько проектов Храма Христа Спасителя, в числе ко¬
торых находился и проект архитектора К.-М.Витберга. Он был
представлен через князя А.Н.Голицына и министра народного
просвещения графа А.К.Разумовского, назвавшего проект «новой
поэзией в архитектуре». Сам Александр писал архитектору, что тот
«отгадал его желание», чтобы храм был «не одна куча камней, как
обыкновенные здания, но был одушевлен какой-либо религиозной
идеей <...> Вы же заставили камни говорить»113.
Проект действительно был необычен. Прежде всего, это была
едва ли не первая в истории мирового зодчества попытка создать
трехчастный храм. Вот как описывал его Д.Н.Свербеев: «Это ог¬
ромнейших размеров здание начиналось уже церковью во имя
сошествия Христа в ад; над ней сооружался храм Рождества
Спасителя, а еще выше второго должен был возвышаться храм
Воскресения»114. Проект поражал современников «необыкновен¬
ной смелостью художественной мысли и таинственностью ее
мистического значения». Это «мистическое значение» в опреде¬
ленном смысле было плодом коллективного творчества. Дело в
том, что сын «малярного дела гезеля» и «лакировщика-живо-
писца», выпускник отделения исторической живописи Россий¬
182

ской академии художеств Карл-Магнус Витберг был со студенче¬
ских лет близок сначала к конференц-секретарю, а затем к вице-
президенту Академии художеств А.Ф.Лабзину. Тот и принял та¬
лантливого юношу в знаменитую масонскую ложу «Умирающий
Сфинкс», одну из первых тайных лож в России, в которой сам
Лабзин и был мастером. Витберг быстро поднимался по лестни¬
це масонских степеней, о чем могут свидетельствовать семь ор¬
денских знаков «брата-масона» архитектора, хранящихся в фон¬
дах краеведческого музея в Вятке. Прежде чем подавать на Вы¬
сочайшее рассмотрение проект Храма Христа Спасителя, его
несколько раз обсуждали в высшем масонском кругу, в частно¬
сти, вместе с Н.И.Новиковым и С.И.Гамалеей «не столько с ар¬
хитектурной его стороны, сколько со стороны внутренней ма¬
сонской идеи».
Согласно этой идее «человек сам храм», состоящий из трех
начал: отсюда тройственный состав проекта. Первый — «храм
тела» должен располагаться внизу и иметь форму параллелепи¬
педа, второй — «храм души» в форме креста стоять на вершине
горы, возвышенности, третий — «храм духа» возноситься вверх
в виде круга, ротонды. «Весь стиль храма, — полагал Вит¬
берг, — надлежало избрать в греческом характере, который сво¬
ей правильностью и изящностью форм придавал бы возможное
величие зданию, поражая своей простотою».
Нижний храм архитектор предполагал посвятить воспомина¬
ниям о жертвах войны 1812 г., к нему с двух сторон должна была
примыкать колоннада длиною свыше 600 м, а стены украшаться
барельефами истории побед Отечественной войны с помещен¬
ными над ними важнейшими реляциями и манифестами. По кон¬
цам колоннады первоначально планировалось возвести два па¬
мятника «из завоеванных пушек» (как мы видим, им все-таки
пытались найти применение). Средний храм должен был окру¬
жаться галереею длиною с каждой стороны чуть меньше 200 м.
Третий храм предполагалось увенчать пятью главами, в четырех
меньших разместить 48 колоколов, составляющих «четыре гар¬
монических музыкальных аккорда». Между собой храмы плани¬
ровалось соединить каменной «пятиуступной» лестницей шири¬
ною более 100 м. Высота всего сооружения от подошвы горы до
креста должна была составить около 230 м115. Для сравнения:
высота римского собора св. Петра от пола до креста составляет
141,5 м. В целом же проект, по мнению специалистов, отличался
эклектичностью, испытал влияние самых разных образцов (от
183

римских руин Пиранези до ряда ампирных памятников) и заслу¬
жил от академика И.Э.Грабаря определения «романтически эк¬
зальтированного архитектурного бреда». У проекта было немало
противников и среди современников: святитель Филарет (Дроз¬
дов), граф А.А.Аракчеев, Н.М.Карамзин и др.
Первоначально Витберг планировал возвести свой храм на
кремлевском косогоре, но Александр I решил, что «неприлично
разрушать древний Кремль, и самое здание будет неуместно,
смешиваясь с византийскими зданиями Кремля». Поэтому пло¬
щадкой для возведения храма были, в конце концов, избраны
Воробьевы горы, «корона Москвы», по определению государя,
дозволяющая, по словам Витберга, любоваться зданием из горо¬
да в его «геометральном виде». К тому же храм должен был рас¬
полагаться между «обоими путями неприятеля, взошедшего по
Смоленской дороге и вышедшего по Калужской». Именно на
этом месте располагался, по мнению москвичей, в 1812 г. по¬
следний неприятельский пикет.
12 октября 1817 г. здесь состоялась торжественная закладка
храма. Мероприятие по своей грандиозности вполне соответст¬
вовало масштабу будущего строительства. На торжестве присут¬
ствовал, по существу, весь императорский двор, высшее духо¬
венство, архимандриты всех московских монастырей, до 50 ты¬
сяч войск, специально прибывших из Санкт-Петербурга. Самих
же москвичей на празднике было свыше 400 тысяч человек, т.е.
почти все население «первопрестольной». По совершении ли¬
тургии и крестного хода, впереди которого несли две самые по¬
читаемые московские святыни, чудотворные иконы Божией ма¬
тери Владимирской и Иверской, сам государь первым заложил в
камень крестообразную вызолоченную закладную доску. Проце¬
дура завершилась «при оглушительном “ура” нескольких сот ты¬
сяч зрителей, при пушечной неумолкаемой пальбе и повсемест¬
ном колокольном звоне». Вскоре после этого события Витберг.
по желанию государя, перешел в православие, приняв имя Алек¬
сандра в честь своего восприемника.
Однако, по свидетельству Е.П.Яньковой, москвичи, несмотря
на торжественную обстановку закладки «такого великолепного и
обширного храма, каковых не было, нет и не будет», «вместо
всеобщего восторга стали говорить шепотом, что храму не бы¬
вать на Воробьевых горах»116. И они оказались правы. Вряд ли
имеет смысл рассказывать хотя бы об основных этапах круше¬
ния строительства Храма Христа Спасителя на Воробьевых го-
184

pax, о деятельности Высочайше утвержденной в 1820 г. Комис¬
сии «для сооружения Храма во имя Христа Спасителя», состо¬
явшей «под непосредственным ведением» самого государя.
Лучше обратиться к тексту одиннадцатой главы «Мертвых
душ», повествующей, в частности, об одном из этапов жизнен¬
ного пути Павла Ивановича Чичикова. «Образовалась комиссия
для построения какого-то казенного весьма капитального строе¬
ния. В эту комиссию пристроился и он, и оказался одним из дея¬
тельнейших членов». В первоначальной редакции этой главы со¬
держалось и вполне конкретное указание на то, что речь идет
именно о Комиссии по сооружению Храма Христа Спасителя в
Москве. Любопытно, что один из самых внимательных читате¬
лей Гоголя среди русских писателей М.А.Булгаков в своей коме¬
дии «Мертвые души» вложил в уста ее главного героя реплику,
«восстанавливающую» первоначальную редакцию главы. Рас¬
сказывая о своем служебном поприще, булгаковский Чичиков
так прямо и говорит (акт I, картина I): «Был в комиссии <...> по¬
строения Храма Спасителя в Москве»117.
Однако продолжим цитату из гоголевской поэмы: «Комиссия
немедленно приступила к делу. Шесть лет возилась около зда¬
ния; но климат, что ли мешал или материал уже был такой, толь¬
ко никак не шло казенное здание выше фундамента. А между
тем в других концах города очутилось у каждого из членов по
красивому дому гражданской архитектуры: видно грунт земли
был там получше». Замечание по поводу «гражданской архитек¬
туры» здесь — явный и, может быть, вполне осознанный «ре¬
ликт» первоначальной редакции, в которой «казенное строение»
принадлежало архитектуре церковной и, таким образом, проти¬
вопоставлялось архитектуре гражданской. Неслучайно и упоми¬
нание о «грунте земли» — витберговский храм возводился, по
свидетельству москвичей, на «зыбучих песках», что в немалой
степени затрудняло строительство118.
Действительно через шесть лет после учреждения Комиссии,
уже в царствование Николая I, по его ноябрьскому указу 1826 г.
генерал-адъютанту С.С.Стрекалову было поручено расследовать
Дела Комиссии за все время ее существования. Или вот как об
этом рассказывается в «Мертвых душах»: «Но вдруг на место
прежнего тюфяка был прислан новый начальник, человек воен¬
ный, строгий, враг взяточников и всего, что зовется неправдой».
Тут также необходимы комментарии. Под тюфяком безусловно
Подразумевается непременный член Комиссии в «звании дирек¬
185

тора строения и экономической части», «академик», надворный
советник, кавалер ордена св. Владимира 3-й степени А.Витберг.
Именно он, по словам мемуариста, «в деле стройки запутался как
поэт, не умевший вести никаких счетов, полагавший, что это нс
нужно, что это совершится как-нибудь само собою» (Н.В.Берг)119.
В результате дело для Витберга закончилось ссылкой в Вятку.
Судьба Чичикова, благодаря протекции «умного» генеральского
секретаря и сострадательности самого генерала к несуществующе¬
му, но «несчастному семейству» Павла Ивановича оказалась нс
столь печальной, хотя поначалу все складывалось совсем плохо.
Ведь генерал сразу же «пугнул» «всех до одного, потребовал
отчеты, увидел недочеты, на каждом шагу недостающие суммы,
заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитекту¬
ры, и пошла переборка. Чиновники были отставлены от должно¬
сти; дома гражданской архитектуры поступили в казну и обра¬
щены были на разные богоугодные заведения и школы для кан¬
тонистов, все распушено было в прах, и Чичиков более других».
В действительности дело развивалось так: в результате стрека-
ловской ревизии 11 июня 1827 г. последовал сенатский указ об
упразднении Комиссии, а в феврале следующего года — Высо¬
чайшее повеление об отдаче ее членов под суд Московской уго¬
ловной палаты. В том же году «после проверки отчетов» за Ко¬
миссией насчитали до 900 тысяч руб. «разного рода растрат» и
имения ряда членов Комиссии были секвестированы. И только в
1835 г. было объявлено окончательное решение Московской
уголовной палаты, рассмотренное Государственным советом и
утвержденное Николаем. В нем речь шла о том, что в «покрытие
убытков», «все имущество осужденных» было взято в казну и
продано с публичных торгов.
Гоголь был вполне осведомлен об обстоятельствах деятель¬
ности Комиссии и их последствиях. Сосед Гоголей по име¬
нию — некий г-н Клименко был членом Комиссии и в самом на¬
чале процесса отстранен от должности за хищения и умер под
судом, несмотря на все хлопоты через посредство В.А.Гоголя
влиятельных земляков (Д.П.Трощинского и др.) о реабилитации
Его вдова, М.В.Клименко, несмотря на это, решила добиваться
пенсии по умершему мужу-чиновнику и, по желанию М.И.Го¬
голь, ее сын должен был содействовать в Петербурге этому делу
И февраля 1831 г. он писал матери в Васильевку: «Насчет дела
г-жи Клименковой удовлетворительного ничего не могу сказать.
Одна только сильная протекция могла бы сделать что-нибудь в
186

ее пользу, но и то не в таких обстоятельствах, как ее нынешние.
Вам, я думаю, известно, что комиссия построения храма в Моск¬
ве уничтожена по причине страшных сумм, истраченных ее чи¬
новниками. Все они находятся едва ли до сих пор не под следст¬
вием; следовательно, не только не в праве требовать себе пен¬
сии, но даже могут ожидать неприятностей»120.
Эти сюжеты, в которых столь причудливым образом соеди¬
нятся великое и смешное, историческое и бытовое, мистическое
и уголовное, объединяет одно. Они принадлежат эпохе, во мно¬
гом по-прежнему остающейся для нас загадочной, и писателю,
тайну творчества которого будет разгадывать еще не одно поко¬
ление читателей. К тому же многие, казалось бы, уже сложив¬
шиеся представления меняются прямо на глазах, в последние го¬
ды. Взять хотя бы таинственным образом пересекающиеся по¬
смертные судьбы главных героев этого повествования. О Напо¬
леоне было рассказано вполне достаточно, история эксгумации
праха Гоголя и перенесения его останков из Данилова монасты¬
ря на Новодевичье кладбище, несмотря на все попытки исследо¬
вателей, все еще не получила своего объяснения121. Появление
же в 2007 г. Фундаментальной работы «Святой праведный Фе¬
дор Кузьмич — Александр I Благословенный. Исследование и
материалы к житию» авторитетного историка М.М.Громыко де¬
монстрирует, что вроде бы окончательно «развенчанная» леген¬
да находит свое подтверждение даже после гиперкритического
рассмотрения всех фактических материалов, имеющих к ней от¬
ношение.
1 Розанов В.В. Сочинения. М, 1990. С. 350. Об отношении Розанова к
Гоголю см.: Гуминский В.М. Гоголь Николай Васильевич // Розановская
энциклопедия. М., 2008. С. 261-275.
2 См.: Смирнова Е.А. О многосмысленности «Мертвых душ» // Кон¬
текст 1982. М., 1983. С. 164.
3 Смирнова-Чикина Е.С. Поэма Н.В.Гоголя «Мертвые души». М., 1964.
С. 147.
4 Флоровский Георгий прот. Пути русского богословия. 4-е изд. Paris.
1988. С. 129-130, 261,267.
187

5 См.: Зорин Андрей. Кормя двуглавого орла... Литература и государ¬
ственная идеология в России в последней трети XVIII — первой трети XIX
века. М., 2004; Проскурина Вера. Мифы империи. Литература и власть в
эпоху Екатерины II. М., 2006; Майофис Мария. Воззвание к Европе: Лите¬
ратурное общество «Арзамас» и российский модернизационный проект
1815-1818 годов. М., 2008.
6 Бойцов М.А., Ильин В.В. Отечественная война 1812 года в эпистоляр¬
ном наследии современников (первая треть XIX века) // Отечественная
война 1812 г. и русская литература XIX века. М., 1998. С. 285.
7 Из обширной литературы по этому вопросу см., напр.: Дурылин С.Н.
Гоголь и Родина // Гоголь Н.В. Избранное. М., 1943. С. 3-14.
8 См., напр.: Пиксанов Н.К. О классиках. М., 1933. С. 43.
9 Щеголев П.Е. Отец Гоголя // Исторический Вестник. 1902. №2,
С. 660.
10 31 марта 1814 г. по европейскому стилю.
11 Хоменко Н.В., Тюнин А.П. Заповедник-музей Н.В.Гоголя. Харьков,
1988, С. 14. См. также: Самойленко Н. Медали родителей Н.В.Гоголя //
Труд. 1988. № 247. 27 окт.; Линниченко И.А. Новые материалы для био¬
графии Н.В.Гоголя // Русская Мысль. 1896. № 5. С. 183; Русская Старина.
1892. № 2. С.432; Лит. наследство. Т. 58 С. 725, 757, 759, 775.
12 Коробчатая кожаная сумка для патронов.
13 Ср.: Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. и писем: В 17 т. T. IX. М.; Киев.
2009. С. 699, 930-931.Здесь и далее все цитаты из гоголевских сочинений
даются в тексте по изд.: Гоголь Н.В. Поли. собр. соч., [б.м.], 1940-1952
(римская цифра в скобках означает том, арабская — страницу).
14 См.: Георгиевские кавалеры в 4 тт. Т.1: 1769-1850. М. 1993. С. 406-
410.
15 Реизов Б.Г. Пушкин и Наполеон // Реизов Б.Г. Из истории европей¬
ских литератур. Л., 1970. С. 55.
16 Ср. с известными пушкинскими словами из письма к П.Я.Чаадаеву от
19 октября 1836 г.: «Это Россия, это ее необъятные пространства поглоти¬
ли монгольское нашествие... христианская цивилизация была спасена».
Пушкин А.С. Поли. собр. соч. T. X. М., 1966. С. 874.
17 Там же. С. 75.
18 См. об этом статью С.Бочарова «Свобода и счастье» в поэзии Пуш¬
кина» // Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина. М., 1974.
19 Московский телеграф. 1833. № 9, май. С. 132.
20 Рассказ Е.Е.Комаровского, записанный П.И.Бартеневым // Русский
архив. 1879. № 3. С. 385.
21 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. T. X. С. 456.
22 Чуть раньше Гоголь назвал эти «твердыни»: «неведомые ему (Напо¬
леону.— В.Г.) пространства, лютость климата и войска, образованные су¬
воровскою тактикою». В этом достаточно традиционном перечне причин
поражения Наполеона (ср. с «льдистым ужасом полуночи» у Пушкина) не¬
которое недоумение поначалу вызывает упоминание «суворовской такти¬
ки», ведь не мог же не знать Гоголь, что А.В.Суворов, по точному опреде¬
лению Д.В.Давыдова, «предавал анафеме всякое оборонительное, а еще бо¬
188

лее отступательное действие» (Давыдов Д. Сочинения. М., 1985, С. 132)
или забыть об отступлении русских войск на первом этапе Отечественной
войны. Однако Гоголь здесь, конечно же, вполне точен, разделяя стратегию
(отступление июня-сентября 1812 г.) и тактическую «выучку», «школу»
русской армии, сформировавшуюся под безусловным влиянием суворов¬
ских принципов наступательного боя. Об этом не раз вспоминал в своих
приказах по армии М.И.Кутузов, писали (С.Глинка, Ф.Глинка и др.) и про¬
должают писать военные историки и литераторы в связи с Отечественной
войной 1812 г. (см., напр.: Лопатин В.С. Суворов в своих письмах // Суво¬
ров А.В. Письма. М., 1986, С. 422-426; Бескровный Л.Г. Русское военное
искусство XIX в. М., 1974. С. 160 и сл.; Жилин П.А. Отечественная война
1812 года. М., 1988. С. 378 и т.д.). Следует сказать, что вскоре и сам во¬
прос о причинах поражения Наполеона в России, столь традиционно ре¬
шаемый Гоголем, стал предметом острой дискуссии в русской печати: в
1835 г. со статьей «Мороз ли истребил французскую армию в 1812 году?»
выступил Д.В.Давыдов и т.д. (См. об этом: Лотман Ю.М. Роман Пушкина
«Евгений Онегин». Комментарий. Л., 1980. С. 400-402).
23 См.: Филарет архм. Слово на воспоминание происшествий 1812 года,
говоренное в 1814 году, о гласе вопиющего в пустыне, говоренное в церкви
Святой Живоначальной Троицы, что в доме г. синод, обер-прокурора князя
A. Н.Голицына, генваря 18 дня. СПб., 1814. С. 14-17.
24 См. об этом, напр.: Надлер В.К. Имп. Александр I и идея Священного
союза. T. V. Рига, 1892. С. 637. Литература о Священном союзе огромна.
Ограничимся ссылкой на библиографию, помещенную в уже упоминав¬
шихся работах Андрея Зорина и Марии Майофис.
25 См.: Зорин Андрей. Кормя двуглавого орла... С. 322.
26 См.: ПСЗ (1 собрание). СПб., 1830, т. XXXII, № 25. С. 116.
27 См.: Пыпин А.Н. Религиозные движения при Александре 1. СПб.,
2000. С. 134.
28 Цит. по: Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. и писем: В 17 т. T. V. С. 488.
29 См.: Там же. С. 660, 664-665 (комментарии И.А.Виноградова и
B. А.Воропаева).
30 См.: ПСЗ. Т. 29. С 1806 по 1807 гг. СПб., 1830. С. 928. Этот документ,
естественно, неоднократно привлекал внимание исследователей. Из по¬
следних работ, посвященных его анализу, см.: Василик Вл., диакон. Образ
Наполеона-антихриста в русском общественном сознании первой трети
XIX в. — www.pravoslavie.ru. Здесь же приводится, к сожалению, далеко
не полная библиография.
31 См. об этом: Панченко А.М. Русская культура накануне петровских
реформ // Панченко А.М. О русской истории и культуре. СПб., 2000. С. 17
и сл. См. также: Демин А.С. Представления о «тихости» человека в литера¬
туре XV-XVI вв. // Демин А.С. О художественности древнерусской лите¬
ратуры. М., 1998. С. 297-313.
32 Шевырев С.П. О значении Жуковского в русской жизни и поэзии. М.,
1853. С. 11.
189

33 См.: Жуковский В.А. Поли. собр. соч. и писем. T. I. Стихотворения
1797-1814 годов. М., 1999. С. 366-378.
34 См.: Зорин Андрей. Кормя двуглавого орла... С. 267-295 (глава «По¬
слание “Императору Александру” В.А.Жуковского и идеология христиан¬
ского универсализма»).
35 Там же. С. 291.
36 См.: Лависс Э., Рамбо А. Всеобщая история с IV столетия до нашего
времени. М., 1903. Т. 8. С. 473-493. См. также: Мельникова Л.В. Русская
Православная Церковь в Отечественной войне 1812 г. М., 2002. С. 40-57.
37 Уже в своем первом воззвании к «народам Египта», распространен¬
ном вскоре после взятия французскими войсками Александрии 2 июля
1798 г., Бонапарт объявил, что чтит «Аллаха, Его пророка и Аль-Коран».
См. об этом, напр.: Вернет Гораций. История Наполеона. М., 1997 (с издания
1842 г.). С. 114, 121, 126-127, 142. Ср.: Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.,
1989. С. 191. П.Сегюр вспоминал, как Бонапарт говорил в Египте пленному
Мустафе-паше после Абукирского сражения: «Что ты со мной воюешь? На¬
до бы тебе воевать с русскими, этими неверными, поклоняющимися трем
Богам. А я, как и твой пророк, верю в единого Бога» (Ségur Р.Р. Histoire et
mémoires. P. 1873. T. 1. P. 453). Об этом же разговоре см. в хронике
П.Редерера: Roederer P.L. Autour de Bonaparte: Journal. P., 1909. P. 10.
38 См. об этом, напр.: Вернет Гораций. История Наполеона. С. 287. Ср.
с тем, что писал о вступлении французов в Москву в мемуарах «С Наполе¬
оном в Россию. Записки врача Великой армии» Генрих фон Роос: «Вправо,
близ дороги, ехал по полю Наполеон в сером сюртуке, на белом коне; он
прибыл сегодня к самой главе авангарда в сопровождении небольшой сви¬
ты; с левой стороны его шел длинный польский еврей в своем националь¬
ном костюме. Наполеон устремил свои взоры на столицу, лежавшую еще
ближе к нам, а еврей делал указания и разъяснения, по-видимому касав¬
шиеся некоторых пунктов города» (Цит. по: Россия первой половины
XIX в. глазами иностранцев. Л., 1991. С. 193). Об авторе мемуаров см.:
Миловидов Б.П. Жизнь и судьба военнопленного врача Генриха фон Росса
// Бородино и наполеоновские войны: Битвы. Поля сражений. Мемуары.
Можайск, 2008. С. 307-317.
39 ПСЗ. Т. 29. С. 929. Ср.: Шильдер Н.К. Император Александр I. Его
жизнь и царствование. Т. 2. СПб., 1897. С. 155-156, 354-355.
40 Глинка Ф.Н. Письма к другу. М., 1990. С. 448.
41 Las Cases Е. Le memorial de Sainte-Hèléne. P., 1894. T. 2. P. 154.
42 Цит. по: Мережковский Д.С. Наполеон. M., 1993. С. 196.
43 Las Cases E. Le memorial... T. 3. P. 279. См. об этом подр.: Мережков¬
ский Д.С. Наполеон. С. 196, 201, 212-213, 215, 234-237.
44 Державин Г.Р. Сочинения. Т. 2, СПб., 1869. С. 390.
45 См.: 1812-1814. Секретная переписка генерала П.И.Багратиона. Лич¬
ные письма генерала Н.Н.Раевского. Записки генерала М.С.Воронцова.
Дневники офицеров русской армии. Из собрания Государственного исто¬
рического музея. М., 1992. С. 174-175.
46 См.: Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года по
достоверным источникам. T. 1. СПб., 1859. С. 92, 434-435.
190

47 Сын Отечества. 1812. Ч. 1. № 2. С. 60.
48 См. об этом также: Дубровин Н.Ф. Наполеон 1 в русском современ-
ном ему обществе и литературе // Русский вестник. 1895. Т. 237, № 7; На-
ринский М.М. Наполеон в современной ему российской публицистике и
литературе // История СССР. 1990. № 1.
49 Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. T. 1. Иркутск, 1985. С. 174;
Cp.: С. 160, 350.
50 Записки, мнения и переписка адмирала А.С.Шишкова. Берлин. 1870.
С. 29, 34. Ту же мысль о «невольном» участии в нашествии разных народов
встречаем в «Выписках, служащих объяснением прежних описаний 1812
года» Ф.Н.Глинки: «Армия Наполеона, составленная из различных наро¬
дов, разных обычаями, наречием, нравами и верой, завлеченных в дальние
пределы чуждых стран...» (Ф.Н.Глинка. Письма русского офицера. М.,
1985. С. 184).
51 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. С. 174.
52 Давыдов Д. Сочинения. М., 1985. С. 189.
53 Зотов Р. Рассказы о походах 1812-го и 1813-го годов прапорщика
Санкт-Петербургского ополчения. СПб., 1836. С. 19.
54 См.: Записки, мнения и переписка адмирала А.С.Шишкова. С. 31; Из
памятных записок графа П.Х.Граббе // Русский архив. 1873. № 1. С. 112;
Р.Зотов. Рассказы о походах 1812-го... С. 24.
55 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. С. 29.
56 Там же.
57 Записки о 1812 годе Сергея Глинки — первого ратника Московского
ополчения. СПб., 1836. С. 36.
58 См.: Муравьев А.Н. Сочинения и письма. Иркутск, 1986. С. 43.
59 Из памятных записок графа П.Х.Граббе // Русский архив. 1873. № 1.
С. 109.
60 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. С. 183.
61 См.: Там же. С. 120.
62 Там же. С. 13-14.
63 Там же. С. 27 (курсив Ф.Н.Глинки).
64 См. об этом подр.: Гуминский В.М. Гоголь и 1812 год // Отечествен¬
ная война 1812 г. и русская литература XIX в. М., 1998. С. 248-265.
65 Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. М.; Л. 1959. С. 127.
66 См. подробнее: Гуминский В. Открытие мира, или Путешествия и
странники. М., 1987. С. 21-22.
67 См., напр.: Гоголь Н.В. Миргород. М. 1989. С. 276 (комментарии
B. М.Гуминского); Ср.: Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. Т. 1-2, М., 1994.
C. 450 (комментарии В.А.Воропаева и И.А.Виноградова).
68 См.: Казачий словарь-справочник. Т. 3. Сан Ансельмо, 1970. С. 297.
69 Сочинения Н.В.Гоголя. Изд. 10-е. М., 1889. С. 564.
70 Ср. в письме М.И.Кутузова жене от 25 августа 1812 г.: «Три дни уже
стоим в виду с Наполеоном, да так в виду, что и самого его в сером сюр¬
тучке видели» (Кутузов М.И. Письма. Записки. М., 1989. С. 324).
71 Цит. по: Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988.
С. 309.
191

72 Лорер Н.И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 63.
73 См.: Декабристы в воспоминаниях современников. С. 118, 102.
74 Ср. исторически неточное (Наполеон был похоронен в мундире пол¬
ковника егерей), но характерное описание встающего из гроба императора
в лермонтовском «Воздушном корабле»: «На нем треугольная шляпа // И
серый походный сюртук».
75 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. T. VIII. С. 461.
76 Вяземский П.А. Старая записная книжка. Л., 1929. С. 172.
77 Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений. Записанные и
собранные ее внуком Д.Благово. Л., 1989. С. 116.
78 Парадоксальную параллель к «переодеванию» Наполеона находим в
русской исторической песне «Платов в гостях у француза», записанной
еще в 1830-е гг. В ней рассказывается о том, как М.И.Платов, переодетый
купцом, с обритой бородой (вопреки отеческому «закону»), проник в став¬
ку или дворец Наполеона (иногда местом действия песни является Париж),
где встретился с французским императором. См. о ней: Горелов А.А. Оте¬
чественная война 1812 г. и русское народное творчество // Отечественная
война 1812 г. и русская литература XIX в. М., 1998. С. 30.
79 См. об этом: Черняк Е.Б. Пять столетий тайной войны. Из истории
секретной дипломатии и разведки. М., 1991. С. 433-452.
80 См.: Коленкур Арман де. Мемуары. Поход Наполеона в Россию.
Смоленск, 1991. С. 33, 37.
81 Валькович А. От резидента в Петербурге // Родина. 1992. №6/7.
С. 28.
82 См.: Тарле Е.В. Наполеон. М., 1992. С. 338. См. также: Орлов А.А.
«Агенты Бонапарта». Документальные свидетельства о французском шпио¬
наже против России (1812-1815) // Россия и Франция XVIII-XX века.
Вып. 2. М., 1998.
83 См.: Безотосный В.М. Разведка Наполеона в России перед 1812 г. //
Вопр. Истории. 1982. № 10; Он же. Секретная экспедиция // Родина. 1992.
№ 6/7. См. также: Каллаш В.В. Двенадцатый год в воспоминаниях и пере¬
писке современников. М., 1912; Savant J. Les espions de Napoléon. P., 1957.
P. 263.
84 Houssaye H. 1815. P., 1905. T. 1. P. 247-248.
85 Thiébault R. Mémoires. P., 1892. T. 5. P. 298.
86 См. об этом, напр.: Черняк Е.Б. Пять столетий тайной войны. С. 458.
87 См. об этом, напр.: Вейдер Бен. Блистательный Бонапарт; Вейдер
Бен, Дэвид Хэпгуд. Кто убил Наполеона? М., 1992.
88 См.: Ильин Андрей. Волосы Наполеона заговорили // Трибуна. № 127
(8924), 20 июля 2001 г.
89 Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. T. 1. Вып. 2. М., 1904.
С. 454.
90 См.: Парфений (Агеев) инок. Сказание о странствии и путешествии
по России, Молдавии, Турции и Святой Земле. T. 1. М., 2008. С. 375-377.
91 См.: Смышляев Д.Д. Синай и Палестина. Из путевых заметок 1865 го¬
да. М., 2008. С. 30.
192

92 См. о нем: Гуминский В. «Сказание» инока Парфения и русская ли¬
тература // Парфений (Агеев) инок. Странствия по Афону и Святой Земле.
М., 2008. С. 239-271.
93 Парфений (Агеев) инок. Сказание о странствии и путешествии по
России, Молдавии, Турции и Святой Земле. T. 1. С. 119-120.
94 См.: Виноградов В.В. История слов. М., 1994. С. 456-464.
95 См. об этом: Успенский Ф.Б. Нетленность мощей: опыт сопостави¬
тельного анализа греческой, русской и скандинавской традиций; Мусин
Александр диакон. Святые мощи в Древней Руси: литургические аспекты
истории почитания // Восточнохристианские реликвии. М., 2003. С. 151 —
160; 363-385.
96 Лихачев Д.С. Избр. работы: В 3 тт. Т. 3. Л., 1987. С. 246.
97 Voss von S.-M. Neunundsechzig Jahre am preussischen Hofe. Leipzig,
1887. P. 294.
98 Мемуары декабристов. Северное общество. М., 1981. С. 123.
99 Фирсов Н.Н. Александр Первый. Личная характеристика // Былое.
1922, №23. С. 9.
100 Эддинг Р.С. Воспоминания // История России и дома Романовых в
мемуарах современников. Державный сфинкс. М., 1999. С. 166.
101 Вергунов А.П., Горохов В.А. Русские сады и парки. М., 1988. С. 233.
Глава «Царское Село — “энциклопедия” русского парка».
102 См.: Осьмакова Н.И. Гоголь и Русский Пустынник // Лица. Биогра¬
фический альманах. Вып. 4. М.; СПб., 1994. С. 348-350.
103 Шильдер Н.К. Император Александр Первый, его жизнь и царство¬
вание. Т. 1.СП6., 1897. С. 114.
104 Ср.: Архангельский А.Н. Александр I. М., 2000. С. 18-19. Ср. также:
Лихачев Д.С. Избр. работы. Т. 3. С. 250. О «греческом проекте» Екатерины
существует обширная литература. См., напр.: Проскурина Вера. Мифы им¬
перии. Литература и власть в эпоху Екатерины II. М., 2006. Николай I, на¬
зывая теперь уже своих детей Константином (именем первого и последнего
византийского императора) и Михаилом — именем будущего библейского
«великого князя», защитника веры и народа, согласно пророчеству Дании¬
ла (12, 1), следовал традиции, установленной Екатериной. Кстати сказать,
его собственное имя Николай— побеждающий народ (греч.), полученное
от нее же, никогда до той поры не встречалось ни у Рюриковичей, ни у Ро¬
мановых. Любопытно, что имена сыновей Манилова в том виде, в каком
они указаны у Гоголя, в православных святцах вообще не встречаются. Хо¬
тя, конечно, латинизированное имя будущего «посланника» может восхо¬
дить к имени мирликийского мученика 251 г. Фемистоклея (день памяти
21 декабря), а имя его младшего брата, возможно, образовано от имени
другого мученика «в огне»— Алкивиада (день памяти 16 августа). См.:
Сергий (Спасский), архиеп. Полный месяцеслов Востока (репринт, изд.
1902 г.). Т. 2. М., 1997. С. 248, 390.
105 См.: Майофис Мария. Воззвание к Европе. С. 21-33.
106 Вяземский П. Старая записная книжка. С. 171.
193

107 Шуазель-Гуфье С. Исторические мемуары об императоре Александ-
ре и его дворе // История России и дома Романовых в мемуарах современ¬
ников. Державный сфинкс. С. 257.
108 Там же. С. 317.
109 См.: Сироткин В.Г., Козлов В.Т. Традиции Бородина: Память и па¬
мятники. М., 1989. С. 26.
1,0 Пожар Москвы. По воспоминаниям и переписке современников. М.
1911. Ч. 1. С. 89-90.
111 См.: Кириченко Е.И. Вандомская колонна в Париже и Александрии
ский столп в Петербурге: символика уподоблений и противопоставления
Россия и Франция XVIII-XX века. М., 1995. С. 91-92.
112 См.: История храма Христа Спасителя в Москве. М., 1884. С. 218.
113 Цит. по кн.: Снегирев В.Л. Архитектор А.Л.Витберг. Жизнь и твор¬
чество. М.; Л., 1939. С. 30.
114 Свербеев Д.Н. Записки. T. 1. М., 1899. С. 208.
115 См.: Витберг Ф. Витберг и его проект Храма Христа Спасителя на
Воробьевых горах // Старые годы. 1912. Февраль.
116 Рассказы бабушки. С. 204.
117 Булгаков М.А. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. М., 1990. С. 12.
118 См.: Рассказы бабушки. С. 204. Ср.: Мостовский М. История Храма
Христа Спасителя... С. 231.
119 См.: Берг Н. Заметка об академике Витберге // Русская старина.
1872. №8.
120 См. подробнее: Гуминский В.М. Гоголь, Александр I и Наполеон
Наполеон. Легенда и реальность. М., 2003. С. 232-268.
121 См.: Шокарев С.Ю., Ястржембский Д.А. Тайна головы Гоголя // Го¬
голь в Москве. М., 2011. С. 293-310; Молева Н.М. Гоголь в Москве, или
Нераскрытые тайны старого дома. М., 2008. С. 268-269. Ср.: Носов В.Д
(Паламарчук П.Г.) «Ключ» к Гоголю. London, 1985. С. 102-110.
194

Н.Д.Блудилина
Художественный взгляд
на историю войны 1812 года
в сочинениях Н.М.Карамзина и Л.Н.Толстого
18 ноября 1853 г. Л.Н.Тол
стой начал читать «Историю
государства Российского».
«Слог очень хорош1, — отме¬
тил Толстой в дневнике. В те¬
чение месяца продолжалось
чтение «Истории». 10 декабря
записано в дневнике: «Окон¬
чив историю России, я наме¬
рен пересмотреть ее снова и
выписать замечательнейшие
события» (46, 209). В дневни¬
ке также появляются записи
исторических справок, собы¬
тий из труда Карамзина; рядом
Толстой излагает свои мысли
о «сочинении истории» — так
он озаглавил их. «Каждый ис¬
торический факт необходимо
объяснять человечески и избе¬
гать рутинных исторических
выражений», — записал Толс¬
той 17 декабря 1853 г. и тут же
добавил: «Эпиграф к Истории я бы написал: “Ничего не утаю”.
Мало того, чтобы не лгать, надо стараться не лгать отрицатель¬
но — умалчивая» (46, 212). В это время у писателя появился за¬
мысел: «Составить истинную, правдивую историю Европы ны-
Н.М.Карамзин
(худ. Н.И.Уткин, по ориг.
А.Г.Варнека, 1818-1819)
195

нешнего века. Вот цель на всю жизнь. Есть мало эпох в истории
столь поучительных как эта, и столь мало обсуженных. Богатст¬
во, свежесть источников и беспристрастие историческое, неви¬
данное — совершенство» (46, 141-142).
Десять лет спустя Толстой возвратился к историческому за¬
мыслу: обратился к эпохе Н.М.Карамзина.
Шестидесятые годы в чем-то напоминали «дней Александро¬
вых прекрасное начало» — те же иллюзии времени перемен, го¬
сударственных реформ. В 1866 г. состоялось пышное празднова¬
ние столетнего юбилея Карамзина2, сопровождавшееся полеми¬
кой вокруг его имени и наследия между тогдашними либералами,
с одной стороны, и консерваторами, славянофилами — с другой.
«Карамзин пал, устарел», — утверждали первые; другие собирали
его письма, рукописи, готовили материалы к его биографии.
Толстой в это время писал «Войну и мир»; в списке книг, не¬
обходимых для работы: собрание сочинений Н.М.Карамзина 1848
г., «Вестник Европы» за 1803-1804 гг. — эти комплекты журна¬
лов, с пометками писателя, до сих пор хранятся в библиотеке Яс¬
ной Поляны (16; 153, 143). Читал Толстой и новые издания 1866
года: книгу М.П.Погодина «Николай Михайлович Карамзин по
его сочинениям, письмам и отзывам современников: Материалы
для биографии»; «Письма Н.М.Карамзина к И.И.Дмитриеву» (17,
576). В 1860-е гг. Толстой не раз встречался с Погодиным, поль¬
зовался его материалами для работы над «Войной и миром», вел с
ним беседы на исторические темьГ. Возможно, говорили они и о
Карамзине: Погодин в этот период трудился над источниками для
его биографии. Между писателем и историком завязалась пере¬
писка: Погодин просил дать почитать рукопись «Войны и мира»
(пятого тома); Толстой рассказывал о своей работе; в ответе ис¬
торика — восторженный отзыв о романе (61, 195-196).
Знал ли Толстой о планах Карамзина написать «Историю
Отечественной войны»? Вероятно, так как об этом упоминалось
в письмах Карамзина к И.И.Дмитриеву, которые цитирует в сво¬
ем труде Погодин. 20 апреля 1814 г. Николай Михайлович де¬
лился своим замыслом с другом: «Мысль описать происшествия
нашего времени мне довольно приятна; но должно знать многое,
чего не знаю. Не возьмусь за перо иначе, как с повеления госу-
Достоверно известно, что 15 декабря 1863 г. Толстой в Москве прихо¬
дил к Погодину за материалами по 1812 году (16, 26).
196

даря. Не хочу писать для лавок: писать или для потомства или не
говорить ни слова»3; и 11 мая 1814 г.: «Я готов явиться на сцену
со своею полушкою, и если буду жив, то непременно предложу
усердное перо мое на описание французского нашествия; но мне
нужны, любезный, сведения, без которых могу только врать: по¬
чему и буду просить их etc... Мы очень славны: авось будем и
разумны; всему есть свое время»4. М.П.Погодин приводит пись¬
мо императрицы Марии Федоровны к Карамзину от 10 апреля
1814 г.: «...читала я письмо ваше от 30 марта <...> Обрадовалась
я намерению вашему заняться Историею нынешнего достопа¬
мятного времени и важнейших происшествий, в глазах наших
совершившихся и совершающихся. Я не только суждение ваше о
сем предмете нахожу весьма справедливым, но и предприятие
такое достойным ваших дарований и весьма любопытствую ви¬
деть исполнение оного, к чему и назначенный вами срок уже
приближается»5. Тогда же, 17 мая 1814 г., с теми же надеждами,
П.А.Вяземскому писал К.Н.Батюшков из Парижа: «...поздравь
Николая Михайловича с нашими победами и с новыми материа¬
лами для истории. Я желаю, чтобы Бог продлил ему жизни для
описания нынешних происшествий; двойная выгода: у нас будет
прекрасная полная История, и Николай Михайлович будет жить
более века. Столько материалов!»6
В мае 1814 г. Карамзин написал стихотворение «Освобожде¬
ние Европы и слава Александра 1». В предисловии он выразил
публично свое намерение написать о последних «великих про¬
исшествиях нашего времени»: «Счастлив буду, если пользуясь
остатком дней моих и способностей, успею изобразить на скри¬
жалях Истории чудесную, беспримерную славу Александра 1 и
нашу: ибо слава монарха есть народная»7.
Среди бумаг Карамзина сохранились «Мысли для Истории
Отечественной войны», раскрывающие замысел несостоявшего-
ся сочинения:
«1) Смотря на географическое положение Франции и России,
судя по обыкновенным издавна причинам войны между Евро¬
пейскими державами, кто бы за четверть века пред сим вообра¬
зил, чтобы Франция и Россия могли непосредственно ударить
одна на другую? Казалось, что они могли иметь войну только
политическую, кабинетную, или в Константинополе, или в Вене,
или в Берлине. Экспедиция французская к Данцигу при Анне,
марш наших к Рейну под начальством Репнина. Ничтожность
первой; пустой блеск второго.
197

2) Так справедливо судили: ибо надлежало перемениться все¬
му политическому состоянию Европы, чтобы сия война могла
быть действительно.
3) Революция: ее причина, изменения, проч.
4) Характер Наполеона; его история, постепенность. Случаи
несли его на плечах: он делал ныне, чего не предвидел и не ду¬
мал вчера.
5) Ошибки кабинетов.
6) Политика России: Аустерлиц; Тильзит; Эрфурт.
7) Гишпания: первый камень преткновения.
8) Наполеон не хотел с нами войны так скоро, хотя и готовил
нашу погибель»8.
Сопоставим «Мысли для Истории Отечественной войны» Ка¬
рамзина с одним из характерных вариантов начала «Войны и
мира»: «Это было в то время, когда карта Европы перерисовыва¬
лась разными красками каждые две недели, и итальянцы, испан¬
цы, бельгийцы, голландцы, вестфальцы, поляки и особенно нем¬
цы никак не могли понять, к какому, наконец, они принадлежат
государству, чей мундир им надо носить, кому преимущественно
подражать, льстить и кланяться. Это было в то время, когда На¬
полеон уже убедился, что не нужно ума, постоянства и последо¬
вательности для успеха, что только нужно твердо верить в глу¬
пость людскую <...> Он не обдумывал, а делал то, что ему первое
приходило в голову, подстраивая под каждый поступок систему и
называя сам каждый свой поступок великим...» (13, 58).
Сравним с другим черновым вариантом вступления к эпопее:
«Я говорю о времени первых годов царствования Александра
I-го в России и первых годов могущества Наполеона во Фран¬
ции. Время между французской большой революцией и пожаром
Москвы, то самое время, когда великая революция воплотив¬
шись в военную диктатуру, перестала быть идеей, с которой
можно спорить, рассуждать, соглашаться или не соглашаться, а
стала силой, с которой надо было не спорить, а бороться или
подчиняться ей. Было еще много людей, которые не могли по¬
нять, что червячок идей революции давно уже превратился в ба¬
бочку военной силы и что поэтому прошло время рассуждать, а
надо драться» (13, 75-76). Можно привести в пример еще не¬
сколько подобных вариантов зачина «Войны и мира», близких
«Мыслям для Истории...» Карамзина.
Подходы к осмыслению эпохи наполеоновских войн и у Ка¬
рамзина, и у Толстого схожи. В вариантах начала «Войны и ми¬
198

ра» политическая ситуация в начале XIX в. объясняется теми же
причинами, что и в «Мыслях для Истории...»: резким изменени¬
ем политического равновесия Европы; влиянием французской
революции, превратившейся в военную диктатуру; непредска¬
зуемыми действиями Наполеона, которого прихотливый случай
вынес на гребень военного успеха.
«Мысли для Истории Отечественной войны» представляли,
по-видимому, план вступительной части задуманного Карамзи¬
ным труда.
Сохранился и более подробный план истории Отечественной
войны, в воспоминаниях Д.В.Дашкова: «Главная цель автора
есть вторжение французов в Россию и бегство их. Но что же
привело их к нам? И с какими целями, с какими надеждами? —
Для объяснения сего необходимо нужно начать с французской
революции и вкратце показать ее последствия. Походы Суворо¬
ва, Аустерлицкий, Фридландский, мир при Тильзите представле¬
ны глазами читателя в отдалении, как бы картины в волшебном
фонаре. Но чем ближе к нашему времени, тем изображения ста¬
новятся яснее, обширнее. Сильно и красноречиво будет описа¬
ние сей достопамятной кампании, если судить по жару, с каким
Карамзин говорит об ней. Наконец, перенеся знамена русские за
Неман, он опять сжимает, так сказать, свои изображения; крат¬
кими, но сильными чертами повествует подвиги в Германии и во
Франции и потом вдруг устремляет все лучи на взятие Парижа,
на славное сие последствие 1812 года, который никогда не пере¬
станет быть главною его целию»9. Трудно судить о жанре нена¬
писанного произведения; возможно, оно по форме было бы
близко «Истории государства Российского». Переход от замысла
к труду не состоялся: тогда еще не пришло время для историче¬
ского или художественного воплощения эпохи наполеоновских
войн — слишком не велика была дистанция во времени, отстра¬
ненность от исторических событий для ясного осознания их.
По своим задачам, целям, обширности задуманного повество¬
вания замысел Карамзина был близок к эпопее Толстого. Глав¬
ное внимание Толстого при создании «Войны и мира», как и в
планах Карамзина, было сосредоточено на событиях войны
1812 года; в вариантах начала романа подробно объяснялись
причины вторжения французов в Россию, которые совпадают с
набросками «Мыслей для Истории Отечественной войны»; но в
отличие от замысла историка, где эти события представлены в
«отдалении», кампания 1805 года была описана в эпопее очень
199

подробно. Однако Толстой совсем не коснулся в своем повест¬
вовании зарубежных походов русской армии, эпизода взятия Па¬
рижа, которому Карамзин хотел уделить особое внимание.
Обоих волновала тема Отечественной войны 1812 года, но
разная временная дистанция отделяла Толстого и Карамзина от
исторических событий: для одного они были преданием прошло¬
го, которое необходимо было художественно воссоздать по со¬
хранившимся живым свидетельствам, понять и отобразить ха¬
рактерные черты ушедшей эпохи; для другого — выстраданным
настоящим, которое надо переболеть, отстранившись от личных
переживаний, осмыслить и ясно познать во всей полноте, собрав
необходимые «сведения», без которых невозможно объективное
освещение происшедшего.
Работая над «Войной и миром», Толстой не мог не заинтере¬
соваться в письмах Карамзина ясной и трезвой оценкой событий,
которые были высказаны современником войн 1805-1812 годов,
остро переживавшим всё происходившее. В романе Толстого
можно найти много общего с письмами Карамзина, особенно в
философско-исторических размышлениях того и другого.
Погодин в биографическом труде, хорошо знакомом Толсто¬
му, приводит письма Карамзина к брату о первой кампании с
французами. 20 ноября 1805 г. историк писал о Шенграбенском
сражении: «Сообщу вам новость. Вы уже знаете, что вся авст¬
рийская армия в немецкой земле пропала, и французы всеми си¬
лами напали на Кутузова с 45000 русских. Кутузов должен был
ретироваться навстречу другого нашего корпуса, однако ж в са¬
мой ретираде разбил целую французскую дивизию, убил 4000 че¬
ловек, и взял в полон 1500. Дай Бог, чтобы впредь мы имели та¬
кие известия». В приписке к письму Карамзин дал свой прогноз
будущего: «Дела чудные! Бонапарте должен быть помешан, пе¬
ребьет и перестреляет он еще многих, пока совершенно не сойдет
с ума или не взбесится. Такого медведя давно не было на свете»10.
В эпопее Толстого описание этого сражения занимает не¬
сколько глав, но есть некоторые штрихи в повествовании, кото¬
рые напоминают впечатления Карамзина: «Измученный, голод¬
ный отряд Багратиона один должен был, прикрывая собой это
движение обозов и всей армии, неподвижно оставаться перед
неприятелем, в восемь раз сильнейшим»11; «Сам Бонапарте, не
доверяя своим генералам, со своею гвардией двигался к полю
сражения, боясь упустить готовую жертву...»; «Идите, унич¬
тожьте русскую армию» (из приказа Наполеона)12.
200

24 июля 1807 г. Карамзин писал о поражении под Фридлан-
дом: «До нас дошел слух о страшном сражении, бывшем 2 июня.
Дрались 18 часов, и ночью мы должны были отступить. Левое
наше крыло и гвардия потерпели. Солдаты и офицеры русские
оказали великую храбрость; но Румянцевых и Суворовых нет!
Через несколько дней начались переговоры о мире. Дай Бог, что¬
бы мы скорее заключили его и честным образом. Между тем сде¬
лано перемирие»13. С этим высказыванием историка удивительно
точно по духу совпадает мнение старого князя Болконского в
эпопее о состоянии военных дел и «нынешних генералов». Пер¬
сонаж Толстого также был убежден, «что Бонапарте был ни¬
чтожный французищка, имевший успех только потому, что уже
не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему»14.
Подводя печальный итог последним событиям, Карамзин пи¬
сал брату: «Государства имеют времена удач и неудач: теперь
счастие благоприятствует одному Бонапарте. Едва ли доживем
мы до времен счастливых для Европы»15; и в тревоге восклицал:
«Чего хочет Провидение, не знаю; но если великий Наполеон
поживет еще лет десять и более, то будет много чудес!»16
В черновых вариантах предисловия к роману подобным обра¬
зом Толстой объяснял, почему он вернулся от начатого описания
времени 1812 года к событиям 1805 года: «Мне совестно было
писать о нашем торжестве в борьбе с Бонапартовской Францией,
не описав наших неудач и нашего срама <...> Ежели причина
нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности ха¬
рактера русского народа и войска, то характер этот должен был
выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений» (13, 54).
Размышляя в «Войне и мире» о причинах начала войны
1812 года, Толстой утверждал: «Фатализм в истории неизбежен
для объяснения неразумных явлений (то есть те, разумность ко¬
торых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объ¬
яснить эти явления в истории, тем они становятся для нас нера¬
зумнее и непонятнее»17.
Столь же неясным и непонятным казалось будущее Карамзи¬
ну накануне грозных событий: «Война кажется неизбежною... —
писал он брату накануне войны. — Что будет, известно одному
Богу!»18 Та же тревога в другом письме от 6 марта 1812 г.: «...мы
готовимся к войне с французами. Надобно молиться Богу.
Слышно, что сам государь будет командовать армиею, и выедет
из Петербурга 13 или 15 нынешнего месяца. Любя отечество с
усердием к его целости и славе, я стараюсь успокаивать себя ве¬
201

рою в Провидение. Мы живем во времена трудные. Небо не хо¬
чет проясниться над нами»19.
Особенно интересным для автора «Войны и мира» могло
быть письмо Карамзина к брату от 29 июля 1812 г., в котором
точно передана атмосфера зыбкости и неопределенности, на¬
пряженного ожидания и тревоги человека военной эпохи: «Жи¬
вем в неизвестности. Ждем главного сражения, которое должно
решить участь Москвы. Добрые наши поселяне идут на службу
без роптаний. Беспокоюсь о любезном отечестве, беспокоюсь
также о своем семействе: не знаю, что с нами будет. Мы поло¬
жили не выезжать из Москвы без крайности: не хочу служить
примером робости. <...> Главная наша армия около Смоленска.
По сию пору в частных делах мы одерживали верх, хотя и не без
урона: теперь все зависит от общей битвы, которая недалека»20.
В «Войне и мире» июль 1812 года в Москве описан также
полным «все более и более тревожных слухов и беспокойных
переживаний о ходе войны» горожан, «что армия в опасности»,
«что только чудо может спасти Россию», год, когда «как бы
ожидая чего-то, очень много богатых семей, обыкновенно разъ¬
езжающихся по деревням, остались в городе»21.
М.П.Погодин приводит в своем биографическом труде вос¬
поминания А.Я.Булгакова о важном разговоре, который произо¬
шел у графа Ростопчина 27 августа, на следующий день после
Бородинского сражения: «Я никогда не забуду пророческих из¬
речений нашего историографа, который предугадывал уже тогда
начало очищения России от несносного ига Наполеона. Карам¬
зин скорбел о Багратионе, Тучковых, Кутайсове, об ужасных
наших потерях в Бородине, и наконец прибавил: “Ну, мы испили
до дна горькую чашу... Но зато наступает начало его и конец
наших бедствий. Поверьте, граф: обязан будучи всеми успехами
своими дерзости, Наполеон от дерзости и погибнет!”»22 На заме¬
чание Ростопчина, что Наполеон вывернется, Карамзин, по сви¬
детельству очевидца, с каким-то твердым убеждением возразил:
«Нет, граф! Тучи, накопляющиеся над главой его, вряд ли разой¬
дутся!.. У Наполеона все движется страхом, насилием, отчаяни¬
ем; у нас все дышит преданностью, любовью, единодушием <...>
Там сбор народов им угнетаемых, и в душе его ненавидящих;
здесь одни русские<...> Мы дома, он как бы от Франции отрезан.
Сегодня союзники Наполеона все за него, а завтра они все будут
за нас!.. Можно ли думать, чтобы австрийцы, пруссаки, охотно
дрались против нас? Зачем будут они кровь свою проливать?
202

Для того ли, чтоб утвердить еще более гибельное могущество
всеобщего врага? Нет! Не может долго продлиться положение,
сделавшееся для всех нестерпимым!»23 Булгаков также вспоми¬
нал: Карамзин высказал опасение, что государь может заклю¬
чить мир, но потом уверенно сказал: «Он меча не положит <...>
не возьмет пера, покуда Россия будет осквернена присутствием
новых вандалов»24.
Возможно, Толстой был знаком с пророчеством Карамзина по
книге М.П.Погодина и внутренне согласен с ним: много общего
с суждениями историка есть в его объяснении в «Войне и мире»
морального превосходства русской армии и погибели француз¬
ского нашествия: «Французское нашествие, как разъяренный
зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувство¬
вало свою погибель; но оно не могло остановиться, так же как и
не могло не отклониться вдвое слабейшее русское войско. После
данного толчка французское войско еще могло докатиться до
Москвы; но там, без новых усилий со стороны русского войска,
оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной,
нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием Бородин¬
ского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Моск¬
вы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пяти¬
соттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции,
на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука
сильнейшего духом противника»25.
Предсказания и предчувствия Карамзина свершились, и он с
воодушевлением писал 26 ноября другу И.И.Дмитриеву: «...как
ни жаль Москвы, как ни жаль наших мирных жилищ и книг, об¬
ращенных в пепел, но слава Богу, что отечество уцелело, и что
Наполеон бежит зайцем, пришедши тигром. <...> С нетерпением
жду, чем закончится эта удивительная кампания. Есть Бог! Он
наказывает и милует Россию»26. И в письме к брату: «Французы
истребляются рукою неба, а не нашим умом и мужеством»27.
Приведенные выше суждения Карамзина и Толстого свиде¬
тельствуют о их внутренней близости в глубоком, сущностном
осмыслении событий 1812 года: у них общая цель — познать
тайны исторического бытия народа с точки зрения нравственно¬
го императива, когда историческая необходимость переходит в
предопределенность, таинственную волю Провидения.
В письмах Карамзина за 1805 и 1812 годы был и трезвый ана¬
лиз и ясная оценка событий историком, и «провидение» их бу¬
дущего поворота — художником, и живое свидетельство, субъ¬
203

ективное сиюминутное восприятие происходившего современ¬
ником и очевидцем. В задуманном труде о войне 1812 года Ка¬
рамзин неизбежно использовал бы свои личные впечатления и
размышления о последних «великих происшествиях» своего вре¬
мени, о чем свидетельствуют сохранившиеся письма, воспомина¬
ния и наброски плана для «Истории Отечественной войны». Но
труд не состоялся, и Карамзин, всегда зримо ощущавший связь
времен, все время спрашивал себя: для чего же судьба велела ему
«быть современником Наполеона с товарищи?»28 Время разреши¬
ло этот мучивший Карамзина вопрос: очевидно, для того, чтобы
оставить свой поучительный, глубокий опыт переживаний траги¬
ческих событий потомкам, своим духовным преемникам, созда¬
телям будущих эпопей о судьбоносном для России времени.
Среди них первый — Толстой, для которого духовный опыт
Карамзина, отраженный в его эпистолярном наследии, явился
уникальным достоверным материалом, благодаря которому пи¬
сатель глубже почувствовал и правдиво воссоздал характер и
«дух» ушедшей эпохи, историческое самосознание прошлого
поколения, о чем убедительно свидетельствует приведенный
выше сравнительно-сопоставительный текстологический анализ.
Разная временная дистанция отделяла Карамзина и Толстого от
событий Отечественной войны 1812 года, но обоих равно волно¬
вала эта тема: по своим задачам, целям, обширности задуманно¬
го повествования замысел «Истории Отечественной войны» был
близок к эпопее «Война и мир» (впервые у Толстого появился
замысел создать «Историю Европы нынешнего времени» в
1853 г. под влиянием чтения «Истории государства Российско¬
го»); много общего было и в их историко-философских размыш¬
лениях об эпохе, особенно в оценке общественно-политических
воззрений того времени.
* * *
Вспомним, что во время написания «Войны и мира» Толстой
внес в список книг, необходимых для работы, и «Вестник Евро¬
пы» за 1803-1804 годы. Политические статьи Карамзина в
«Вестнике Европы» за 1802-1804 гг. и его авторизированные пе¬
реводы-извлечения из двенадцати лучших европейских журна¬
лов (подбор материалов всегда определялся издателем) отражали
204

свежий взгляд на события своего времени и ясную их оценку
просвещенным и литературно одаренным современником.
Политические статьи журнала подготавливали и формировали
общественные взгляды образованной русской публики начала
XIX в. «Читатели из двухнедельных ясных обозрений Карамзи¬
на, — утверждал Погодин в своем биографическом труде, — по¬
нимали яснее и узнавали короче положение Европы, чем узнает¬
ся оно из еженедельных наших газет»29.
Потенциальными читателями «Вестника Европы» для Толсто¬
го могли быть герои «Войны и мира». В черновых вариантах ро¬
мана журнал читает князь Андрей Болконский: «Что вы читае¬
те?— Старый Европейский вестник»(13; 143, 153).
Политические статьи «Вестника Европы» могли привлечь
внимание Толстого не только отражением в них событий, кото¬
рые являлись предысторией действия «Войны и мира», но и
своими литературными достоинствами: ясностью, верностью,
трезвостью и независимостью суждений, ведь издатель всегда
предлагал читателю свое мнение о происходящих событиях и о
характерах действующих лиц.
Сказанное выше позволяет предположить, что общественно-
политические статьи «Вестника Европы» за 1802-1804 гг. были
литературно-публицистическими источниками экспозиции
«Войны и мира» и отчасти помогли Толстому художественно
воссоздать в романе общественное мнение начала александров¬
ской эпохи.
С первых же страниц «Войны и мира» мы погружаемся в мир
общественно-политических страстей сложной переходной эпохи.
Многие варианты начала «Войны и мира» посвящены анализу
внешнеполитической обстановки в Европе, сложившейся нака¬
нуне описываемых в романе событий.
Рассмотрим важный для нашей темы эпизод из черновых ва¬
риантов зачина романа (он относится к самому первому замыслу
эпопеи, задуманной Толстым как трилогия «Три поры»): его
действие происходит в 1805 г. в Петербурге на обеде молодого
князя Андрея Болконского, где собравшееся общество беседует
«о том, о чем все тогда говорили, о чем говорят всегда, думая
говорить о важных предметах: о преобразованиях, замышляемых
в России, о конституции» (13, 187). В этой сцене Толстой худо¬
жественно и исторически достоверно передает умонастроения
русского дворянства, здесь намечены и поставлены для обсуж¬
дения в дальнейшем повествовании почти все внутренние и
205

внешние проблемы бытия России в начале александровской эпо¬
хи, уже сформировавшиеся к 1805 г. — началу действия в «Войне
и мире». Толстой в этом многосложном, но художественно еди¬
ном изображении общественно-политического сознания алексан¬
дровской «ранней поры» как бы заново воссоздает то, что столь
живо звучало и в статьях Карамзина в «Вестнике Европы», кото¬
рые давали читателям сиюминутный срез современных событий
и их вневременной глубокий анализ и прогноз на будущее.
Знаменательно, что начало, подобное первому замыслу рома¬
на, Толстой сохранил и в основном тексте «Войны и мира», пере¬
неся действие в светский салон А.П.Шерер. Смещены лишь ак¬
центы светской беседы с внутренних общественных проблем на
внешнеполитические, но неизменной осталась главная тема и злоба
дня: французская революция и ее последствия — приход Бонапарта
к власти, обсуждался светским кружком и модный тогда полити¬
ческий проект — «план вечного мира». На страницах «Вестника
Европы» этим же проблемам придавалось особое значение.
Вернемся к сцене обеда у князя Болконского: на нем присут¬
ствуют четверо собеседников, каждый из них является как бы
носителем определенных общественных взглядов и в соответст¬
вии с ними излагает «свой предмет».
Чиновник, имевший «репутацию человека дела, благоразум¬
ного либерала, умеющего прилагать мысли к жизни», высказы¬
вает свои «преобразовательные бюрократические соображения»
(13; 189, 195). Пьер, считавшийся «либералом не только того
времени» (обратим особое внимание на это замечание Толстого),
«в своем путешествии нахватавшимся идей революции, но не
способным ни на какое дело», излагает свою либеральную фило¬
софию (13; 189, 195). Аббат, «старичок-иностранец», одержи¬
мый одной мыслью, «для которой одной он жил, считая все ос¬
тальное ничтожным», рассказывает о своих новых идеях народ¬
ного права и политического устройства (13; 191, 195). Молодой
князь Болконский, скучающий и пресыщенный светской жиз¬
нью, загоревшийся лишь, когда разговор перешел на его люби¬
мое военное дело, говорит о Бонапарте, «которого он как-то,
странно соединяя эти два понятия, ненавидел, как врага закон¬
ной монархии, и обожал, как величайшего полководца мира»
(13; 190, 195). Несколько схематично, но экспозиция обществен¬
но-политической стороны обширного замысла здесь намечена, и
различные пути развития и разрешения этих проблем социально¬
го бытия России во временном и повествовательном пространст¬
206

ве эпопеи, впереди эпоха 1812 г., которая разрешит все общест¬
венные споры «огнем» войны.
Обратимся к изложению «своего предмета», близкого нашей
теме, аббатом-итальянцем. Он нашел средство «навсегда изба¬
вить человечество от всех зол деспотизма и злейшего из зол, ро¬
доначальника всех других — от войны». Это средство — евро¬
пейское равновесие и права народов: «Стоит одному могущест¬
венному государству, как Россия <...> стать бескорыстно во
главе союза, имеющего цель равновесие Европы, и она спасет
мир» (13, 193).
Экс-аббат в черновых вариантах романа, аббат Морис в ос¬
новном тексте — лицо историческое: аббат-итальянец Сципион
Пьяттоли, последователь Сен-Пьера и его «проекта вечного ми¬
ра»30, он своими идеями занимал внимание придворной знати
александровского времени. Толстой вывел этого аббата в романе
как типичное для эпохи лицо, постоянно рассуждающее о «веч¬
ном мире», без какой-либо надежды изменить порядок вещей или
даже понять, что для этого требуется. «Это был l’abbé Piatoli, ко¬
торого тогда все знали в Петербурге. Это был изгнанник, фило¬
соф и политик, приведший в Петербург проект совершенно но¬
вого политического устройства Европы, которое, как сказывали,
он уже имел счастие через кн. Адама Чарторыжского представ¬
лять молодому императору» (13, 186).
В русскую литературу XVIII века идеи Сен-Пьера были введены
благодаря переводам И.Ф.Богдановича сочинений Ж.-Ж. Руссо: в
1771 г. он издал «Сокращение, сделанное Жан-Жаком Руссо, же¬
невским гражданином, из проекта о вечном мире, сочиненного
господином аббатом Сен-Пьером». «Общественный договор»
Руссо, в котором развивались идеи «вечного мира» в значении
социального равновесия, был опубликован на русском языке
в 1786 г.
Со всеми этими работами Карамзин был хорошо знаком, и
следы увлечения идеями «вечного мира» и в политическом, и в
социальном значении можно найти в некоторых статьях «Вест¬
ника Европы».
Статья Карамзина «Приятные виды, надежды и желания ны¬
нешнего времени» (№ 12 за 1802 г.) открывается обзором внеш¬
неполитических событий, которые привели Европу к «полити¬
ческому и нравственному благоденствию»: «Революция объяс¬
нила идеи: мы увидели, что гражданский порядок освящен»31.
Далее он рассуждает о «дружественном союзе народов», кото¬
207

рый благоприятствует «взаимному сообщению великих умов»32.
Взор автора обращен и к России: «Какой надежды не можем раз¬
делять с другими европейскими народами мы, осыпанные бле¬
ском славы и благотворениями человеколюбивого монарха? Ни¬
когда Россия не уважалась в политике, никогда ее величие не
было так чувствуемо во всех землях, как ныне <...> она может
презирать обыкновенные хитрости дипломатики и судьбою из¬
брана, кажется, быть истинною посредницею народов»33.
Статья, подобного политического содержания, «О мире» была
напечатана в № 8 «Вестника Европы» за 1802 г.: «Политическое
спокойствие Европы, при нынешней отменной деятельности
умов, обещает нам много приятного для жизни и много полезно¬
го для гражданского состояния людей. <...> Революция кончи¬
лась не только для Франции, но и в умах, которые теперь от од¬
них мудрых законных властей ожидают лучшей доли для чело¬
вечества в гражданском порядке»34.
Политическое равновесие внешних сил, по мнению Карамзи¬
на, создает благоприятные условия для равновесия внутреннего в
государстве, в его общественном сознании, недолгое примирение
умов, объединенных единой целью: послужить общему благу.
Отголоски идей «вечного мира» можно встретить и в публи¬
цистическом сочинении Карамзина «Записка о древней и новой
России», когда он анализирует политическое равновесие в Евро¬
пе накануне 1805 г.: «начнем с внешней политики <...> Умная
Англия, испытав невыгоду мира, старалась снова поднять всю
Европу на Францию и делала свое дело. Вена тосковала о Ни¬
дерландах и Ломбардии: война представляла ей великие опасно¬
сти и великие надежды. Берлин хитрил, довольствуясь учтиво¬
стями: мир был для него законом благоразумия. Россия ничего
не утратила и могла ничего не бояться, т.е. находилась в самом
счастливом положении. Австрия, все еще сильная, как величест¬
венная твердыня, стояла между ею и Францией, а Пруссия слу¬
жила нам уздою для Австрии. Основанием российской политики
долженствовало быть желание всеобщего мира, ибо война могла
изменить состояние Европы; успехи Франции и Австрии могли
иметь для нас равно опасные следствия, усилив ту, или другую.
Властолюбие Наполеона теснило Италию и Германию; первая
как отдаленнейшая, менее касалась до особенных польз России;
вторая долженствовала сохранять свою независимость, чтобы
удалить от нас влияние Франции. <...> Россия казалась только
великодушною посредницею Европы...»35.
208

Сравним эти рассуждения историка с «планом переустройст¬
ва Европы» итальянца-аббата, который был «подаваем госуда¬
рю»: «План состоял вкратце в следующем: чтоб удержать Фран¬
цию от завоеваний, ей должны были быть поставлены на севере
и на юге два новые государства, как преграды. На севере Гол¬
ландия и Бельгия, соединенные в одно, на юге независимая Ита¬
лия. Германский союз должен быть отделен от Австрии и Прус¬
сии <...> До малейших подробностей было обдумано переуст¬
ройство всех государств Европы, таким образом, чтобы
могущество одного не могло быть опасно для соседей» (13, 194).
В анализируемых текстах мы видим много общего: можно
предположить и общий источник идей — сочинение Сен-Пьера;
и общий исторический источник — ведь речь идет о составлении
коалиции европейских государств против Франции (см.: 13, 77);
либо влияние публицистического сочинения Карамзина на напи¬
санный Толстым «план» аббата, последователя идей «вечного
мира», отголоски которых создатель эпопеи увидел в «Запис¬
ке...» историка. Возможно, сыграли свою роль все эти моменты.
В основном тексте романа больше всех других гостей салона
А.П.Шерер проявляет интерес к «проекту вечного мира» Пьер
Безухов: «Действительно, Пьеру удалось завязать с аббатом раз¬
говор о политическом равновесии, и аббат, видимо, заинтересо¬
ванный простодушной горячностью молодого человека, развивал
перед ним свою любимую идею»36. В «Войне и мире» оба моло¬
дых и либерально настроенных героя — князь Болконский и Бе¬
зухов — с увлечением читают «Общественный договор» Руссо.
В одном из черновых вариантов романа князь Андрей, беседуя с
Пьером о Руссо, уверяет его: «...Rousseau я люблю: но только не
Nouvelle Héloise*, a Contrat social**. Эту поэзию я понимаю. C’est
grand. (Это великое)» (13, 231).
«Общественный договор» Руссо являлся обоснованием соци¬
ального аспекта либеральной философии начала XIX века. Тео¬
рия «социального равновесия» волновала и поколение шестиде¬
сятых годов этого столетия. Увлекался идеями «Общественного
договора» и молодой Толстой.
Но рассуждения о «вечном мире» и сам проект, по мнению
Толстого, вряд ли могут изменить порядок вещей: Россия жила
уже ожиданием войны с Бонапартом. Это отчетливо видно в тек¬
* «Новая Элоиза» (фр.)
«Общественный договор» (фр.)
209

сте «Войны и мира», и выражается в горестных предчувствиях
героев эпопеи. Собеседники старика-аббата выражают сомнение,
что Наполеон не разделит этих мыслей, и, что исполнение этого
плана невозможно без похода нашего войска против Бонапарта,
источника всех бед в Европе.
О назревавшей неизбежности и будущей бессмысленности
войны 1805 г. писал Карамзин в «Записке о древней и новой
России»: «Россия привела в движение все силы свои. Чтобы по¬
могать Англии и Вене, т.е. служить им орудием в их злобе на
Францию без всякой особенной для себя выгоды. Еще Наполеон
в тогдашних обстоятельствах не вредил прямо нашей безопасно¬
сти, огражденной Австриею, Пруссиею, числом и славою нашего
воинства»37. И Толстой в эпопее художественно развил идею не¬
нужности для России первой военной кампании, и как следствие
ее «срам» и поражение.
«Война и мир» (основной текст) начинается французской
фразой о Бонапарте-антихристе: он открывает действие, являясь
одной из самых важных и динамичных фигур сюжета; служит
антитезой другому «важному» историческому персонажу —
Александру 1. Высокую миссию России герои романа (основной
текст) видят в спасении Европы от этого узурпатора власти, та¬
ково мнение придворной знати из светского салона Анны Пав¬
ловны Шерер, которая убеждена, что именно в этом и высокое
призвание Александра I: «Нашему доброму чудному государю
предстоит величайшая роль в мире, и он исполнит свое призва¬
ние задавить гидру революции, которая еще ужаснее в лице это¬
го убийцы и злодея»38.
Но для других героев «Войны и мира», молодых либералов
Андрея и Пьера, Бонапарт — герой и кумир, «гений военного
искусства», «самый великий человек древней и новой истории»
(13, 195-196).
Сложилось априорное мнение, что «Вестник Европы» Карам¬
зина журнал «откровенно бонапартистский», поэтому «Л.Н.Тол¬
стой, глубоко проникший в неуловимые оттенки духа времени
<...> не случайно сделал в первых главах “Войны и мира” и князя
Андрея Болконского и Пьера Безухова бонапартистами»39. Эта
взаимосвязь выведена из ложного предположения, что антитеза
Наполеон и Александр /, составившая организующее начало по¬
литической позиции «Вестника Европы», состояла в противо¬
поставлении сильного правителя слабому правителю. Но содер¬
жание первых годов выпуска журнала свидетельствует о другом:
210

для издателя «Вестника Европы» это было противопоставление
«темного» политического гения — Бонапарта (хотя «гений и зло¬
действо», безусловно, для Карамзина «две вещи несовместные»)
и «светлого» политического гения — Александра I. Нельзя согла¬
ситься и с утверждением, что «Вестник Европы» — журнал «от¬
кровенно бонапартистский». Постараемся доказать обратное.
Дальнейший анализ статей из карамзинского издания и чер¬
новых вариантов «Войны и мира», позволяющих увидеть худо¬
жественную мысль Толстого в развитии, покажет, что отноше¬
ние к Наполеону и у Карамзина, и у героев «Войны и мира» бы¬
ло далеко не однозначным.
Материал о Бонапарте появляется в первых же номерах
«Вестника Европы», но это свидетельствует не о «бонапартист¬
ском» направлении журнала, а об интересе читающей и думаю¬
щей публики александровского времени к столь важной полити¬
ческой фигуре в международных делах, и издатель, в соответст¬
вии с общественными задачами журнала, знакомит читателей с
загадочным для них пока образом французского консула.
В № 8 «Вестника Европы» за 1802 г. Карамзин публикует
«Письмо о консуле Бонапарте» (без подписи), словесный порт¬
рет будущего героя или антигероя, и каждый из читателей волен
сделать выбор сам: «Всякий портрет и бюст сего редкого чело¬
века должны быть похожи; но никакое изображение не предста¬
вит его совершенно. Можно ли кистию или резцом изобразить
огонь глаз и какую-то неизъяснимую любезность рта его? В
приеме и обхождении он чрезвычайно холоден и даже застенчив;
на всякого человека, ему представляемого, устремляет быстрый
взор — потупляет глаза в землю, и редко взглядывает в другой
раз, слушает с великим вниманием, и всего более удивляет тем
французов; отвечает коротко и нерешительно, так что из слов
его нельзя ничего заключить об успехе дела»40.
В упомянутой выше сцене обеда у молодого князя Болкон¬
ского (черновой вариант начала «Войны и мира») его жена не¬
вольно выдает присутствующим слабость мужа: «Нет портрета,
нет бюста Наполеона, которого не было у André, — сказала кня¬
гиня, — посмотрите у него в кабинете» <пер. с фр.> (13, 197).
В приведенном выше «Письме о консуле Бонапарте» и в дру¬
гих исследуемых ниже статьях «Вестника Европы» можно пред¬
положить отчасти авторство Карамзина, который по всем отзы¬
вам европейской прессы создает некий собирательный психоло¬
гический иронично-восторженный портрет Бонапарта, из кото¬
211

рого очень явственно видны черты великого лицедея, играющего
пока в многозначительность и загадочность «редкого человека»,
который на глазах изумленной публики скоро превратится в «ве¬
ликого человека».
Далее в «Вестнике Европы» за 1803 г. (№ 12) появилось опи¬
сание занятий Бонапарта — «День консула Бонапарта, из запи¬
сок одной немецкой дамы, живущей в Париже»: «Всегдашняя
деятельность есть главная потребность сего великого человека и
первая черта его характера. Сие природное, весьма редкое даро¬
вание способствовало возвышению Бонапарте <...> и ныне помо¬
гает ему достойно занимать сию степень величия <...> Прилеж¬
ное исследование всех частей государственной науки делает его
ежедневно способнее повелевать Республикою...»41.
Верил ли сам Карамзин в возможность превращения недавнего
капрала в просвещенного правителя, или в этой «всегдашней» за¬
нятости он видел всего лишь притворство и игру в величие? Не
случайно в тексте записок этой мифической немецкой дамы (ее
происхождение должно было свидетельствовать о беспристраст¬
ности ее суждений) издатель «обронил» невзначай фразу-намек
для проницательного читателя: «консул должен много читать»42.
Многие горячие головы и тщеславные сердца молодых людей
александровского времени были романтически увлечены славой
Бонапарта, которую они ошибочно принимали за величие.
Не случайно старый князь Болконский с насмешкой над «но¬
выми людьми» и увлечением сына «великим полководцем» с
твердым убеждением пожившего на свете человека говорит, что
«Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех толь¬
ко потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противо¬
поставить ему», для вельможи екатерининской эпохи «Буона-
парте» — «холопский император»43. В отчасти беспомощном (не
услышан, не смог убедить) крике старика сыну, идущему на
войну: «Ступай же ты к Буонапарте своему», — утверждение,
что их спор рассудит сама жизнь, вернее, ее противополож¬
ность — грядущая война44.
Но и у «молодых» героев эпопеи величие Бонапарта вызывает
сомнения. Пьер (в черновых вариантах романа) возражает князю
Андрею на его восклицание: «Что ни говорите, он самый великий
человек древней и новой истории» — «Это ваш герой. Не пони¬
маю, как можно так любить человека нехорошего... Ну, уж это
наша слабость, le petit caporal (маленький капрал)» (13; 196, 197).
212

В 1803 г. в № 18 «Вестника Европы» появилась новая статья о
Бонапарте — «Письмо из Парижа. Прием в Сен-Клу. (Из нем.
журнала)». В ней вновь описывается внешность французского
консула, но для автора уже отчетливо видно, что «ни одна черта
не изображает отменного человека»: «Взор его совершенно по¬
гас и не изъявляет ничего. Один умный физиолог, говоря со
мной о том, заметил, что это бывает следствием живых, сильных
страстей, глубоко скрываемых в сердце. Консул имеет одну
страсть, но сильнейшую и самую разрушительную: властолюбие
и любочестие; и никакой властитель лучше его не скрывал от
толпы своего истинного характера»45. Загадочный образ стал
проясняться и вызывать явную неприязнь. Прозрение наступило
в 1804 г., когда произошло полное превращение «маленького
капрала» в императора, но не для всех.
Возможно, именно статьи из «Вестника Европы» помогли
Толстому передать в романе всю сложность восприятия Бона¬
парта современниками: он показывает взгляд на него всех слоев
русского общества.
Мнение старого князя Болконского справедливо, но он не ви¬
дит всей полноты опасности властолюбия «пустого человека»
(хотя он первый, кто поймет и выскажет эту сущность «малень¬
кого капрала»46), готового ввергнуть в хаос войны всю Европу.
У персонажей романа, лишенных собственного мнения и при¬
держивающихся официального, он — узурпатор законной вла¬
сти, «корсиканское чудовище, которое возмущает спокойствие
Европы», роялист-эмигрант виконт Мортемар убеждает светское
общество у А.П.Шерер, что поступки Бонапарта — «шулерство,
вовсе не похожее на образ действий великого человека», с ним
тут же соглашается князь Ипполит: «Выскочка, что ни говорите»
<пер. с фр.>47.
В первой сцене романа официальное великосветское мнение
оспаривают убежденные бонапартисты Андрей и Пьер, их не
смущает даже то, что для достижения своих целей Наполеон со¬
вершает убийство — казнь герцога Энгиенского. Пьер оправды¬
вает это злодейство тем, что это «была государственная необхо¬
димость; и я именно вижу величие души в том, что Наполеон не
побоялся принять на себя одного ответственность в этом по¬
ступке»; «один Наполеон сумел понять революцию, победить ее,
и потому для общего блага он не мог остановиться перед жиз¬
нью одного человека», «Наполеон велик, потому что он стал
выше революции, подавил ее злоупотребления, удержав все хо¬
213

рошее — и равенство граждан, и свободу слова и печати только
потому приобрел власть»48. Якобинские взгляды Пьера тут же
оспариваются всем обществом, кроме князя Андрея: «Как, месье
Пьер, вы видите в убийстве величие души?»49. Заблуждения мо¬
лодого человека очевидны даже для маленькой княгини Болкон¬
ской: «А пленные в Африке, которых он убил? <...> Это ужас¬
но!»50 Князь Андрей приходит к другу на помощь: «...надо в по¬
ступках государственного человека различать поступки частного
лица, полководца или императора. <...> Наполеон как человек
велик на Аркольском мосту, в госпитале в Яффе, где он чумным
подает руку, но... но есть другие поступки, которые трудно оп¬
равдать»51.
В черновых вариантах начала «Войны и мира» полярность
отношения к Наполеону не столь явно выражена. Толстой пы¬
тался передать все оттенки восприятия Бонапарта молодыми
людьми, будущими участниками походов против его армии.
Князь Андрей признается другу: «Нет на свете человека, которо¬
го я так бы ненавидел и которым бы так восхищался, как им. Вот
мой откровенный взгляд на него» <пер. с фр.> (13, 197); и далее
поясняет: «...ненавидел, как врага законной монархии, и обожал,
как величайшего полководца мира» (13, 198).
В другом варианте текста Толстой поясняет, как создавался
романтический ореол вокруг фигуры Бонапарта и французской
революции, идеи которой он олицетворял для юных умов: «Я
понимаю, и твое одушевление к революции, — говорит князь
Андрей Пьеру. — Я аристократ, да, но я люблю великое во всем.
Я не разделяю этих мыслей, но тут есть поэзия, я понимаю. Я
понимаю, как можно обожать такого человека, как le petit
caporal*, хотя и не обожаю его, и с у довольствием пойду драться
против него» (13, 231).
Карамзин в № 20 «Вестника Европы» за 1804 г. публикует
статью, развенчивающую все романтические представления его
молодых современников-либералов и о Наполеоне, и о француз¬
ской революции — «Цезарь, Кромвель и Бонапарте (Из англ.
“Ведомостей”)»: «Поработить народ именем вольности, предать¬
ся всем злодеяниям, твердя о добродетели: вот первые начала
науки революционной! Известно, какую силу имеют слова над
умами толпы народной, но еще может быть и не довольно при¬
мечено, сколь далеко простирается сила их в отношении к тем,
Маленький капрал (фр.)
214

которые почитают себя чуждыми общих предрассудков, потому
что воспользовались ими. <...> Г. Бонапарте, подобно Цезарю,
уничтожил Республику, подобно Кромвелю восхитил престол
своего государя; подобно тому и другому покусился присвоить
себе царское достоинство — но здесь оканчивается сравнение».
Отличие Наполеона от других тиранов автор статьи видит в том,
«что г. Бонапарте рассудил за благо поступить совсем иначе: он
дерзнул стать наряду с государями, но мы уверены, что он от
страха не назвался королем французов. Г. Бонапарте польстил
себя надеждою, что титло императорское, новое для французов,
не возбудит в них, подобно королевскому, напоминаний, для не¬
го страшных...». Заканчивается статья изумлением перед Напо¬
леоном и другими представителями высшей власти: «Подивимся
счастливой судьбе г-на Бонапарта. Приняв титло императорское,
по особливым своим расчетам, он заставил государей следовать
его примеру...»52.
В «Вестнике Европы» за 1804 г. среди известий из Парижа о
последнем, поразившем общество событии — короновании Бона¬
парта, — печатается протест Людовика XVIII: «Бонапарте, при¬
нимая, на себя достоинство императора и желая, чтобы оное объ¬
явлено было наследственным в фамилии его, приложил тем са¬
мым печать к похищению им верховной власти. Сие новое деяние
революции, в которой все, с самого начала, было ничтожно, не
может без сомнения уничтожить права мои...»53.
Толстой в черновых вариантах отмечал, что, описывает «то
самое время, когда у нас в России человечка с маленькими руч¬
ками и орлиным носом звали Буонапарте <...> когда отвращение
к святотатцу, осквернившему престол святого Лудовика и муче¬
ника Лудовика, соединялось с презрением к нему...» (13, 71-72).
В первой сцене романа (основной текст) новость о коронова¬
нии Бонапарта обсуждается собравшимся у А.П.Шерер велико¬
светским обществом: «Но как вы находите эту последнюю коме¬
дию коронации в Милане? — сказала Анна Павловна. — ...И гос¬
подин Бонапарте сидит на троне и исполняет желания народов.
<...> Нет, от этого можно с ума сойти. Подумаешь, что весь свет
потерял голову. <...> Надеюсь, что это была, наконец, та капля,
которая переполнит стакан. Государи не могут более терпеть это¬
го человека, который угрожает всем» <пер. с фр.>54.
Совсем иначе «эта последняя комедия» воспринимается князем
Андреем, у него лицедейство Наполеона вызывает восхищение:
215

«“Бог дал мне корону. Горе тому, кто ее тронет”. <...> Говорят, он
был очень хорош, произнося эти слова» <пер. с фр.>55.
Ответ эмигранта виконта Мортемара хозяйке салона звучит
отрезвляюще безнадежно: «Государи! Они шлют послов привет¬
ствовать похитителя престола». Он же иронично-презрительно
доказывает Пьеру всю глупость его речей о величии революции
и ее идей: «Да, идеи грабежа, убийства; и цареубийства. <...>
Свобода и равенство... все громкие слова, которые уже давно
компрометировались. Кто же не любит свободы и равенства?
Еще спаситель наш проповедовал свободу и равенство. Разве по¬
сле революции люди стали счастливее? Напротив. Мы хотели
свободы, а Бонапарте уничтожил ее» <пер. с фр.>56.
Поучения виконта, на себе испытавшего воплощение в реаль¬
ности «идей» французской революции, очень напоминают начало
статьи, цитированной выше, — «Цезарь, Кромвель и Бонапарте».
С точкой зрения Карамзина на загадку величия Наполеона,
высказанной в этой статье, и особенно с утверждением, что слова
имеют огромную силу «над умами толпы народной», почти пол¬
ностью совпадает оценка Бонапарта в начале «Войны и мира».
В черновых вариантах романа, определяя характерные черты
александровской эпохи, Толстой дает ясное объяснение психоло¬
гическому феномену возвышения Бонапарта: «Это было то время,
когда Наполеон уже убедился, что не нужно ума, постоянства и
последовательности для успеха, что нужно только твердо верить
в глупость людскую, что в сравнении с людской глупостью и ни¬
чтожеством все будет величием, когда верят в него. Он не обду¬
мывал, а делал то, что ему первое приходило в голову, подстраи¬
вая под каждый поступок систему и называл сам каждый свой
поступок великим... и все бились проникать глубочайший, сокры¬
тый смысл его поступков, и никто не думал о том, что кроме про¬
явлений прихотливых желаний человека смысла никакого не бы¬
ло. Но он верил в себя, и весь мир верил в него» (13, 58).
«Вестник Европы» был, согласно взглядам своего издателя,
монархическим журналом. В 1804 г. Карамзин во внезапном
превращении французского правления из республиканского кон¬
сульского в монархическое видел подтверждение «давно уже
всеми признанной истины, “что государство обширное и великое
не может и не должно быть республикою”»57.
В статьях «Вестника Европы» антитезой «темному» правите-
лю-тирану, разрушителю спокойствия народов Европы — Напо¬
леону является «светлый» мудрый монарх, который «чтит древ¬
216

ний образ своего правления» и «безопасность и счастие своего
народа» — Александр I.
В 1804 г. Карамзин опубликовал в №21 журнала статью
«Первые годы царствования Александра I». В ней «последним
превращениям французского правления» противопоставлен идил¬
лический образ России «под кроткою державою» Александра I:
«Где господствует тишина и спокойствие, где земледелие и про¬
мышленность подают друг другу руки; где правитель и граждане
согласно текут путем своим; там народ благодетельствует под
мудрым правлением»58. Перед нами воплощение идеи «вечного
мира», но уже не в политическом, а в социальном равновесии.
Монархизм в то время был глубоко укоренен во всех сосло¬
виях, обожание царя было естественным. Для А.П.Шерер, Жюли
Карагиной и других персонажей «Войны и мира» Александр 1
был «ангелом, которого всемогущий в своей благости поставил
над нами повелителем», он всегда для них, как помазанник Бо¬
жий, противостоит «корсиканскому чудовищу» и «антихристу»,
воплощающему разрушительные силы тьмы59.
Только захваченные либеральным духом молодые герои Анд¬
рей и Пьер убеждены в обратном, хотя князь Болконский в силу
происхождения и монархист в душе. Это именно о них и их
взглядах, о новом разрушительном духе времени сказано в нача¬
ле романа: «Подумаешь, что весь свет потерял голову»60.
Где искать истоки этих заблуждений молодых умов России?
И Карамзин и Толстой видят их в иностранном воспитании це¬
лого поколения русских дворян, выросших на любви к Франции.
«Мы осыпаны, можно сказать, обременены благодеяниями
господ французов, — с иронией отмечал Карамзин в 1804 го¬
ду. — Никто не сомневается, с какими трудностями сопряжена
обязанность приучать грубых северных жителей произносить в
нос французское п, заставлять вытверживать вокабулы и ощупью
по пути непорочному и непроходимому вести нас к храму про¬
свещения»61.
Толстой в начальных вариантах «Войны и мира» особенно
подчеркивал, что это было «то время», «когда лестно и славно
казалось быть французом, когда у нас в России во всех семейст¬
вах хвастались друг перед другом своими французами-гувер-
нерами, дамы в Петербурге бегали за секретарями французского
посольства, когда все говорили по-французски лучше самих
французов и спорили за французов и Наполеона» (13, 183).
217

Для Карамзина, погрузившегося в изучение русской истории,
пора просветительских мечтаний и надежд периода издания
«Вестника Европы» подошла к концу в канун войны 1812 года.
В своей «Записке о древней и новой России» (1811) историк вы¬
разил более зрелый и нелицеприятный взгляд на правление и
реформы Александра 1. Анализируя прошедшие события, неко¬
гда составлявшие содержание политических статей «Вестника
Европы», Карамзин писал о недавних ошибках и заблуждениях
начала царствования Александра I: «Но отчего такая перемена в
системе? Узнали опасное властолюбие Наполеона? А дотоле не
знали его?..»; «...каким образом изъясним горестное расположе¬
ние умов? Несчастными обстоятельствами Европы и важными,
как думаю, ошибками правительства, ибо, к сожалению, можно с
добрым намерением ошибаться в средствах добра»62.
Критически настроены и молодые герои Толстого, Болкон¬
ский и Безухов, которые на страницах эпопеи приобретут собст¬
венный, противоречивый опыт постижения истории, пройдя че¬
рез испытания «грозой двенадцатого года».
1 Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1953. Т. 46. С. 200. Далее
все ссылки даны по этому изданию в тексте (в круглых скобках) с указани¬
ем тома и страницы.
2 См.: Карамзин Н.М. Из бумаг Н.М.Карамзина, хранящихся в Государ¬
ственном архиве. (Бумаги для моих сыновей, когда они вырастут). СПб..
1898. С. 8.
3 Карамзин Н.М. Письма Н.М.Карамзина к И.И.Дмитриеву. СПб., 1866.
С. 180-181; Погодин М.П. Николай Михайлович Карамзин по его сочине¬
ниям, письмам и отзывам современников: Материалы для биографии. М..
1866. Ч. II. С. 115-116.
4 Там же.
5 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 115.
6 Батюшков К.Н. Соч.: В 2 т. М„ 1989. Т. 2. С. 287.
7 Карамзин Н.М. Освобождение Европы и слава Александра I. М., 1814.
С. 2.
8 Карамзин Н.М. Неизданные сочинения и переписка. СПб., 1862. Ч. 1
С.192-193.
9 Москвитянин. 1847. № 1. С. 143.
218

10 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 33-39.
11 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1980. Т. 4. С. 216.
12 Там же. С. 217.
13 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 42.
14 Толстой Л.Н. Указ. соч. Т. 4. С. 131.
15 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 43.
16 Там же. С. 53.
17 Толстой Л.Н. Указ. соч. Т. 6. С. 10.
18 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 95.
19 Там же. С. 94.
20 Там же. С. 95-96.
21 Толстой Л.Н. Указ. соч. Т. 6. С.78-79.
22 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 99.
23 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 100; Москвитянин. 1843. № 2. С. 45.
24 Там же.
25 Толстой Л.Н. Указ. соч. Т. 6. С. 274.
26 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 104-105; Карамзин Н.М. Письма
Н.М.Карамзина к И.И.Дмитриеву. С. 167.
27 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. II. С. 105.
28 Там же. С. 107.
29 Погодин М.П. Указ. соч. Ч. I. С. 143, 153.
30 См.: Опульская Л.Д. Примечания // Толстой Л.Н. Собрание сочине¬
ний: В 20 т. М., 1961. Т. 7. С. 464; Фортунатов Н.М. Комментарии // Тол¬
стой Л. Н. Собрание сочинений: В 22 т. М., 1980. Т. 4. С. 315.
31 Вестник Европы. 1802. № 12. С. 314.
32 Там же. С. 315.
33 Там же. С. 317.
34 Вестник Европы. 1802. № 8. С. 376.
35 Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом
и гражданском отношениях. М., 1991. С. 50.
36 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 4. С. 20.
37 Указ. изд. С. 51-52.
38 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 4. С. 9.
39 Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 282.
40 Вестник Европы. 1802. № 8. С. 343.
41 Вестник Европы. 1803. № 12. С. 307.
42 Там же.
43 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 4. С. 142-143.
44 Там же. С. 144.
45 Вестник Европы. 1803. № 18. С. 109-110.
46 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 4. С. 142-143.
47 Там же. С. 29.
48 Там же. С. 27.
219

49 Там же. С. 28.
50 Там же. С. 29.
51 Там же. С. 29-30.
52 Вестник Европы. 1804. № 20. С. 335, 337-339.
53 Вестник Европы. 1804. № 3. С. 64.
54 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 4. С. 25.
55 Там же. С. 26.
56 Там же. С. 25.
57 Вестник Европы. 1804. № 3. С. 64.
58 Там же. С. 65.
59 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 4. С. 9, 127.
60 Там же. С. 28.
61 Вестник Европы. 1804. № 16. С. 658.
62 Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом
и гражданском отношениях. М., 1991. С. 49-51.
220

М.А. Можарова
«Очистительное страданье»: война 1812 года
в «Острове» И.В.Киреевского и
«Войне и мире» Л.Н.Толстого
В 1858 году в журнале «Русская беседа»1 была опубликована
повесть И.В.Киреевского «Остров», написанная в 1838 году. В
этой «недоконченной повести», как назвал ее автор, переплета¬
ются две главные сюжетные линии: рассказ об уединенной жиз¬
ни монахов и светских семейств, преследуемых неверными, на
греческом острове в Средиземном море, и описание событий,
совершающихся в мире, который эти люди покинули. Действие
происходит в начале XIX века. Повествование выстроено авто¬
ром по принципу контраста. Православная Греция — «невежест¬
венная земля, угнетенная варварами», — противопоставлена
«просвещенной стране человечества» — «образованной Европе»,
в которой все идет «своим установленным, твердым порядком»,
то есть люди живут там «как обыкновенно», «один не заботясь о
другом; каждый думает, считает, страдает и утешается за себя»2.
Повествование о затерянном у берегов Греции острове прони¬
зано авторской мыслью о судьбе России и ее исторической мис¬
сии. Островитян не тревожит «наружная мишура» европейской
образованности, но «морем отделенные от мира, любовью к че¬
ловечеству с ним соединенные», жители острова с сердечным
участием следят «за судьбами просвещения и народов» и с трепе¬
том ожидают, «не воскреснет ли Греция и не блеснет ли где-нибудь
луч надежды к избавлению Христианства»3. Надежда эта связана с
Россией. Константинопольский патриарх говорит главному герою
повести Александру Палеологу: «Не одни мы православные: подле
нас есть братья наши, которые составляют великое государство,
богатое надеждами. Прежде и они задавлены были неверными; но
теперь проснулись, отдохнули, и для человечества готовится у
них новая судьба. Правда, и к ним уже нашли дорогу ослепление,
221

ереси и заблуждения неверия, и у них уже святая правда и умное
просвещение начинают приходить в разногласие; но Провидение
не обманет: придет время, Оно пошлет им людей, которые пой¬
мут истину, и тогда все переменится. Тогда, может быть, и нам
можно будет надеяться воскреснуть для жизни...»4
Привычный и казавшийся таким твердым порядок жизни на
Западе переломился внезапно: «взволновался народ, разыгралися
страсти, рухнул престол, полилась кровь, падает Церковь, зако¬
ны ломаются, все устройство вещей ниспровергнуто <...> топор
работает день и ночь, кровь льется реками, народ пляшет, стра¬
сти не знают границ, клики восторга мешаются с криком отчая¬
ния, с громом пушек и барабанов, с хохотом распутства и само¬
забвения. <...> Что-то будет с просвещенным человечеством?»5.
Размышляя о событиях французской революции, Киреевский
задает вопрос: «И для чего Провидение послало или, по крайней
мере, допустило это страшное явление? Какая польза произойдет
из него для человечества?»6. Кровавый пожар на Западе пред¬
ставляется автору повести неизбежным и заслуженным возмез¬
дием: «...может быть, эта кровь, эти жертвы — только страшное
наказание просвещенному человечеству за ложь в его просвеще¬
нии, — очистительное наказание человеку за расслабление его
сердечных сил, за вялость и ограниченность его стремлений, за
притворство в вере, за корыстное искажение святыни, за несо-
чувствие к угнетенным, за презрение прав бессильных, за легко¬
мыслие, за коварство, за изнеженность, за забытие меньшей бра¬
тии Сына Человеческого, за оскудение любви?..»7 «Страшно
смотреть, как Небо карает народ, — продолжает Киреевский. —
Но кто знает? Может быть, как буря очищает воздух, так волне¬
ние народное должно очистить жизненную атмосферу человече¬
ства? Может быть, бедствия царств и людей посылаются им для
того, чтобы разбудить заснувшие силы ума, настроить в гармо¬
нию расстроенные звуки души и натянуть новые струны на ос¬
лабевшее сердце человека?»8
Вскоре после опубликования «Острова» тонкая ценительница
литературы А.А.Толстая писала своему двоюродному племянни¬
ку Л.Н.Толстому: «Советую вам обратить внимание в последнем
номере “Русской беседы” на две главы романа, начатого покой¬
ным Иваном Киреевским. Если вы его еще не читали, я надеюсь,
он доставит вам такое же удовольствие, как и мне, даже больше,
чем удовольствие, одно из тех глубоких наслаждений, которые
редко доставляет нам наша современная литература. Ничего ис¬
кусственного, нездорового. Читая этот отрывок, чувствуешь себя
222

как бы окутанной дымкой чистоты и благородства; душе стано¬
вится хорошо»9. А.А.Толстая не ошиблась ни в своей оценке
«Острова», ни в ожидании того, что произведение Киреевского
вызовет интерес Толстого. Чрезвычайно важно в связи с этим
упомянуть, что молодой офицер, начинающий свой путь в лите¬
ратуре, прибыл из Севастополя в Петербург в ноябре 1855 года с
рекомендательным письмом, адресованным именно Киреевско¬
му. Автор письма князь С.С.Урусов писал своему другу: «Реко¬
мендую вам прекрасного литератора и вместе шахматного игро¬
ка, моего ученика, графа Льва Николаевича Толстого»10. Извест¬
но также, что вступление Толстого в литературу было отмечено
исключительным вниманием со стороны Киреевского-критика.
В письме к А.П.Зонтаг он писал: «Как Вам нравится “Севасто¬
поль” Толстого (Л.Н.Т.)? Я от этого Толстого жду чего-нибудь
необыкновенного. Ему, кажется, Бог дал самородного таланту
больше всех наших писателей»11.
Начало литературного пути Толстого неизменно сопрягается
в читательской памяти с именами Н.А.Некрасова, И.С.Тур¬
генева, Д.В.Григоровича и других писателей круга журнала «Со¬
временник». Киреевскому же в литературном окружении моло¬
дого Толстого обычно отводится малозаметная роль. Между тем
«созвучия» авторских миров двух писателей и мыслителей оче¬
видны и очень значительны. Темы Киреевского стали темами
Толстого. Повесть «Остров», например, в полной мере отражая
основные направления философской мысли Киреевского, тема¬
тически и образно во многом предвосхищает великий роман-
эпопею Толстого «Война и мир».
Тема России и Запада, наполнившая весь XIX век и не оста¬
вившая никого из русских писателей вне западничества и славя¬
нофильства, определила основное направление философской и
художественной мысли Киреевского. Эта же тема заняла важное
место и в творчестве Толстого. В «Войне и мире» — книге, в
наибольшей степени закрепившей за Толстым звание русско¬
го, — «основным» и «существенным» смыслом европейских со¬
бытий начала XIX века автор назвал «воинственное движение
масс европейских народов с запада на восток и потом с востока
на запад»12. Это дало основание А.М.Скабичевскому увидеть в
«Войне и мире» отражение славянофильской тематики и сделать
замечание о «предусмотренной» Толстым «прогулке народов с
запада на восток и обратно»13. Стремясь оградить Толстого от
славянофильства — этой, по выражению критика, «роковой
струи, погубившей не один талант на Руси», Скабичевский указал
223

на признаки «странного заблуждения ума» автора, «так неожи¬
данно повернувшего к мистицизму»14. Совершенно противопо¬
ложная точка зрения была выражена Н.А.Бердяевым, заметив¬
шим, что Толстой в «Войне и мире» проник «силой религиозной
интуиции в первоосновы души человеческой и души народной»15.
Здесь прослеживается особенная, глубинная связь Толстого с
традицией, приверженцем которой был Киреевский, нередко
слышавший в свой адрес упреки в увлечении мистицизмом.
Через всю книгу Толстого проходит мысль о том, что все со¬
бытия в жизни человека имеют промыслительное значение и что
«ход мировых событий предопределен свыше» (11; 221). Отчет¬
ливо звучит эта мысль и в авторском комментарии к повествова¬
нию о Наполеоне. Начиная с французской революции, пишет
Толстой, «приготовляется тот человек, который должен стоять во
главе будущего движения и нести на себе всю ответственность
имеющегося совершиться». Человек «без убеждений, без привы¬
чек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми, кажется,
странными случайностями продвигается между всеми волную¬
щими Францию партиями и, не приставая ни к одной из них, вы¬
носится на заметное место» (12; 240). Попытки этого человека
«изменить предназначенный ему путь не удаются: его не прини¬
мают на службу в Россию, и не удается ему определение в Тур¬
цию. Во время войн в Италии он несколько раз находится на краю
гибели и всякий раз спасается неожиданным образом» (12; 240-
241). «Он один, с своим выработанным в Италии и Египте идеалом
славы и величия, с своим безумием самообожания, с своею дерзо¬
стью преступлений, с своею искренностью лжи, — он один может
оправдать то, что имеет совершиться» (12; 241-242). Толстой убе¬
жден, что все события в жизни Наполеона промыслительны: пока
«роль его» еще была не кончена, «миллионы случайностей дают
ему власть, и все люди, как бы сговорившись, содействуют утвер¬
ждению этой власти», но как только нашествие «достигает ко¬
нечной цели — Москвы», «все случайности постоянно теперь уже
не за, а против него» (12; 242, 243). Упорствующий в слепоте
своей гордый ум и рассудочная злая воля «великих людей», по
убеждению автора «Войны и мира», не противоречат исполняе¬
мой ими роли «ничтожнейших орудий истории» (12; 183).
Провиденциальный характер всех событий жизни Наполеона
очевиден и для Киреевского. В повести «Остров» полководец и
император представлен орудием промысла Божия: «Но вот ре¬
шается задача Европы. Пришел человек, задумчивый и упрямый;
в глазах — презренье к людям, в сердце — болезнь и желчь:
224

пришел один, без имени, без богатства, без покровительства, без
друзей, без тайных заговоров, без всякой видимой опоры, без
всякой силы, кроме собственной воли и холодного расчета, и —
расчетом и волею — остановил колесо переворотов, и нагнул
перед собою вольнолюбивые головы — и, кланяясь ему, народ
утих. И он заковал его в цепи, и поставил перед собою в по¬
слушные ряды, и повернул их красиво при звуке барабанов, и
повел их за собою далеко от отечества, и приказал им умирать за
его имя, за его прихоти, за богатство его низкой родни; и народ
шел стройно, под звуки его барабанов, и умирал отважно за его
прихоти, и, умирая, посылал детей своих ему на службу, и бла¬
гословлял его имя, и восторженным кликам не было конца! <...>
Царства падали пред ним, — он создавал новые; троны руши¬
лись, — он ставил другие; чужим народам давал он свои законы;
сильных властителей сгибал в своей прихожей. Вся Европа стра¬
дала под его могуществом и с ужасом называла его Великим!
<...> Без прав на власть — самодержец; вчера затерянный в тол¬
пе простолюдин, нынче — судьба всего просвещенного мира.
Каким волшебством совершил он чудеса свои?»16
В ярких и лаконичных образах представлены Киреевским на¬
полеоновские походы и бесславно окончившееся нашествие на
Россию. «Просвещенный мир», отвергший веру и поклонивший¬
ся разуму человеческому, лежал «скованный под железною пя¬
тою своего властелина». Все могущество Наполеона, говорит Ки¬
реевский, было «явным созданием его головы». В голове его «од¬
на мысль задавила все другие: мысль блестящая и тяжелая, как
царский венец; удивительная, как Египетская пирамида; но сухая
и бесплодная, как голый утес посреди океана, и холодная, как
глубокий снег севера, и страшно разрушительная, как бы пожар
огромной столицы, и бесцветная, как музыка барабанов. И спра¬
ведливое Провидение послало ему судьбу его по мысли его»17.
Положить конец владычеству того, чьей силе, казалось бы, не
было границ, суждено было, по воле справедливого Провидения, не
Европе. Властелин, перед которым падали царства, ушел с истори¬
ческой сцены только тогда, когда была выполнена его промысли-
тельная задача в отношении России. Этот царь, «венчанный ковар¬
ством и дерзостью»,
Исчез, как утром страшный сон!
Так написал о нем юный Пушкин в 1814 году («Воспомина¬
ния в Царском Селе»). Утоленная жажда власти, презрение к че¬
ловечеству не стали залогом подлинного величия. В нравствен¬
225

ной глухоте этого человека поэт увидел истоки его исторической
слепоты. И все же, по получении известия о смерти «самовла¬
стительного злодея», Пушкин назвал Наполеона «великим чело¬
веком». Таковым он предстал в глазах поэта лишь потому, что
исполнил великую задачу, определенную промыслом Божиим:
Хвала!.. Он русскому народу
Высокий жребий указал
(«Наполеон», 1821).
Сам же владыка полумира, «презревший правды глас, и веру,
и закон», по убеждению Толстого, великим назван быть не может,
ибо «нет величия там, где нет простоты, добра и правды» (12; 165).
В повести «Остров» Наполеон — яркое воплощение бездуш¬
ного рационализма: «Когда другие жили, он считал; когда дру¬
гие развлекались в наслаждениях, он смотрел все на одну цель и
считал <...> Вся жизнь его была одна математическая выкладка,
так что одна ошибка в расчете могла уничтожить все гигантское
построение его жизни»18. И вот «ошибка сделана», «исполин
пал», «в великодушном самоубийстве сгорела древняя столица;
его дружина погибла в снегах Севера; его царский венец на гла¬
ве другого; его барабаны замолкли; его могущество в рассказе
школьных учителей!»19
«Действие совершено. Последняя роль сыграна. Актеру велено
раздеться и смыть сурьму и румяны: он больше не понадобит¬
ся», — читаем у Толстого (12; 245). В «Войне и мире» Наполеон —
один из тех «grand-homme*, которых не признает русский ум», «че¬
ловек без убеждений, без привычек, без преданий, без имени» (12;
183, 240), актер, постоянно играющий свою роль. Игрой представ¬
ляется ему все, что совершается вокруг него. Он играет роль перед
портретом своего сына, которого художник изобразил играющим в
бильбоке земным шаром. Он имеет вид уверенного в себе игрока
перед Бородинским сражением: «Дело все в моих руках и в голове,
ясно и определенно». Начавшееся сражение означает для него
только одно: «Игра началась» (11; 224, 226).
Кутузов же «никогда не говорил о 40 веках, которые смотрят
с пирамид, о жертвах, которые он приносит отечеству, о том, что
он намерен совершить или совершил: он вообще ничего не гово¬
рил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым про¬
стым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и
великих людей (фр.)
226

обыкновенные вещи» (12; 183). Фигура Кутузова в «Войне и ми¬
ре» являет себя, по словам Толстого, «истинно величественной»
именно потому, что она «простая» и «скромная». Она «не могла
улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управ¬
ляющего людьми, которую придумала история» (12; 185, 186).
Кутузов у Толстого — один из тех «редких, всегда одиноких
людей, которые, постигая волю Провидения, подчиняют ей свою
личную волю»; полководец, который «мог угадать так верно
значение народного смысла события, что ни разу во всю свою
деятельность не изменил ему» (12; 183,185).
Оценка личностей Наполеона и Кутузова была главным пунк¬
том толстовского спора с историками, для которых «Наполеон есть
предмет восхищения и восторга», а Кутузов представляется «чем-
то неопределенным и жалким» (12; 183). Бездействующий полко¬
водец не вписывался в нарисованную историками картину. Однако
«медлитель Кутузов», как называет его Толстой (12; 185), пред¬
ставлен в «Войне и мире» совершенно по-пушкински. О миссии
Кутузова, несшего на своих плечах тяжелейшую ношу ответствен¬
ности за все происходящее, Пушкиным сказано: «Один Кутузов
мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать
Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром
деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Моск¬
вы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один облечен был в
народную доверенность, которую так чудно он оправдал!»20 (Здесь
курсив наш. — М.М.) У Толстого Кутузов «был убежден, что ему
было предназначено спасение России, и потому только, против во¬
ли государя и по воле народа, он был избран главнокомандующим.
Он был убежден, что он один в этих трудных условиях мог дер¬
жаться во главе армии, что он один во всем мире был в состоянии без
ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона» (И; 275).
Художественное и философское осмысление Толстым и Кире¬
евским исторических событий неразрывно связано с темой веры и
безверия. В «Войне и мире» Наполеон заявляет, что «большое ко¬
личество монастырей и церквей есть всегда признак отсталости
народа» (11; 30). В «Острове» этот человек, поправший все зако¬
ны нравственности, уподоблен «бездушной счетной машине».
Киреевский указывал на очевидно существующую связь меж¬
ду направлением всей жизни человека и «коренным убеждением»
его веры. Без истинной веры «жизнь человека не будет иметь ни¬
какого смысла, ум его будет счетной машиной, сердце — собра¬
нием бездушных струн, в которых свищет случайный ветер; ни¬
227

какое действие не будет иметь нравственного характера, и чело¬
века собственно не будет. Ибо человек — это его вера»21.
В «Войне и мире» истинный смысл событий открывается
только верующей душе. Это ясно ощущали толстовские герои,
искавшие истину путем мысли. Именно поэтому «серьезное вы¬
ражение лиц» солдат и ополченцев, молящихся перед Бородин¬
ским сражением, поглощало все внимание Пьера, ясно видевше¬
го на этих лицах «сознание торжественности наступающей ми¬
нуты» (11; 196). «Несмотря на присутствие главнокомандую¬
щего, обратившего на себя внимание всех высших чинов,
ополченцы и солдаты, не глядя на него, продолжали молиться»
(И; 197). Молчаливая старческая мудрость Кутузова не раз ос¬
танавливала на себе внимание князя Андрея. Полководец с «дет-
ски-наивным вытягиванием губ», сделав земной поклон, так же,
как и каждый солдат, прикладывается к иконе. Кутузов «не умом
или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал
то, что чувствовал каждый русский солдат» (12; 181). Получив
долгожданное известие об уходе Наполеона из Москвы, не имея
сил ничего ответить на донесение и не дослушав посланного, он
поворачивается «к красному углу избы, черневшему от образов»,
и, сложив руки, дрожащим голосом говорит: «Господи, Созда¬
тель мой! Внял Ты молитве нашей... <...> Спасена Россия. Бла¬
годарю Тебя, Господи!» (12; 113). Детская вера и мудрость со¬
единились в этом человеке. «Источник этой необычайной силы
прозрения в смысл совершающихся явлений лежал в том народ¬
ном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его»
(12; 185), — писал Толстой.
Понимание духовного смысла событий дается и Наташе Рос¬
товой. Вместе со всеми она молится в церкви о спасении отече¬
ства: «Миром, все вместе, без различия сословий, без вражды, а
соединенные братскою любовью — будем молиться» (И; 74).
Наташа говеет на последней неделе Петровского поста, когда
войска Наполеона уже вступили на русскую землю. Об этом
важном для нее времени Толстой говорит: «Молитвы, которым
она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния» (11; 71).
Появлению окончательного текста трех глав (XVI-XVIII) первой
части третьего тома, в которых рассказывается о болезни, о не¬
деле строгого говения, о причащении и о последовавшем за тем
душевном выздоровлении Наташи, предшествовала долгая рабо¬
та22. Заключалась она в основном в композиционных переста¬
новках, в то время как главные мотивы содержания были найде¬
ны Толстым уже в самой ранней редакции. Это тревога близких
228

о здоровье Наташи, бесполезность лекарств, спасительность мо¬
литвы и поста, настроение Наташи во время богослужения. Во
всех ранних редакциях этих глав Толстой сохранял упоминание
о молитве, которая была особенно любима Наташей. Это пока¬
янная молитва св. Ефрема Сирина, составленная в IV веке: «Гос¬
поди и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любона-
чалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, сми¬
ренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей,
Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати
брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь»23.
В самой ранней редакции Наташа говеет на Страстной седми¬
це Великого поста 1812 года. Затем Толстой переносит историю
увлечения Наташи Анатолем на 1811 год. На этой стадии работы
в тексте романа появилась молитва о спасении России от враже¬
ского нашествия (текст ее Толстой полностью приводит в главе
XVIII). В этой редакции Наташа так же говеет на Страстной
седмице, но только не в 1812, а в 1811 году. Затем писатель вер¬
нулся к варианту говения Великим постом 1812 года. Но Пасха в
1812 году приходилась на 21 апреля, и все еще очень большой
промежуток времени разделял личную трагедию Наташи и бед¬
ствие, постигшее Россию. Переработав еще раз этот текст, Тол¬
стой перенес Наташины посещения церкви на Петровский пост
1812 года, то есть на начало войны, тем самым сблизив во вре¬
мени два важнейших события — Наташино личное покаяние и
соборную молитву о спасении России.
В рукописи, относящейся к последнему этапу работы, уже со¬
всем ясно звучит мысль о связи личных грехов с бедствием, по¬
стигшим отечество. Слушая слова «молитвы о нашествии супо¬
статов», которую государь «приказал Преосвященному Августи¬
ну сочинить <...> для чтения с коленопреклонением в церквах
Московской Епархии»24, Наташа испытывала «благоговейный и
трепетный ужас перед тем, что угрожало России — всему народу
Божьему, как казалось Наташе. Она ненавидела этих врагов и
злодеев, вступающих в русскую землю, чувствовала наказание
Божье за грехи всех людей и за ее грехи в этом страшном наше¬
ствии, боялась за близких себе и чувствовала себя готовой отре¬
шиться от прежней жизни, прежних сожалений, слабостей и
вражды для того, чтобы в виду общего несчастия, укрепив себя
Верою25 и надеждою, забыв все прежнее, соединиться всем брат¬
скою любовью и ничего не жалеть для того, чтобы притивусто-
ять общему бедствию»26.
229

В окончательном тексте романа о Наташе сказано, что она во
время церковной молитвы «ощущала в душе своей благоговей¬
ный и трепетный ужас пред наказанием, постигшим людей за их
грехи, и в особенности за свои грехи, и просила Бога о том, чтоб
Он простил их всех и ее и дал бы им всем и ей спокойствия и сча¬
стия в жизни. И ей казалось, что Бог слышит ее молитву» (11; 77).
Православное мировосприятие героев «Войны и мира» было
для Толстого в равной мере и объектом изучения, и главным во¬
просом его собственной жизни. Приобщив Наташу Ростову к рус¬
ской духовной традиции, связывавшей надежду на избавление от
всевозможных бед и вражеских нашествий с покаянием, постом и
молитвою, Толстой наделил свою героиню пониманием того, что
от степени греховности ее собственной жизни зависит судьба оте¬
чества. Сблизив «узел всего романа»27 — историю увлечения На¬
таши Анатолем Курагиным — с событиями Отечественной войны
1812 года, автор «Войны и мира» тем самым отчетливо обозначил
внутреннюю связь между личной и исторической катастрофами.
Причины у них общие: стремление к абсолютной, ничем не огра¬
ниченной свободе, обольщение ложными идеалами, измена тра¬
дициям. И путь спасения и очищения также один — покаяние.
Современник Толстого святитель Феофан Затворник писал о
наполеоновском нашествии: «Но припомним двенадцатый год:
зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить
то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и
Бог помиловал ее». Святой русский подвижник, ясно видя, что
«урок» 1812 года начал уже забываться, пророчески предупреж¬
дал: «Нас увлекает просвещенная Европа... Да, там впервые вос¬
становлены изгнанные было из мира мерзости языческие; оттуда
уже перешли они и переходят и к нам. Вдохнув в себя этот ад¬
ский угар, мы кружимся как помешанные, сами себя не помня
<...> Если опомнимся, конечно, ничего не будет; а если не опом¬
нимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас Господь та¬
ких же учителей наших, чтоб привели нас в чувство и поставили
на путь исправления. Таков закон правды Божией: тем врачевать
от греха, чем кто увлекается к нему. Это не пустые слова, но де¬
ло, утверждаемое голосом Церкви. Ведайте, православные, что
Бог поругаем не бывает»28.
С этими размышлениями святого старца удивительно перекли¬
каются простые, вырвавшиеся из сердца слова русского офицера
Василия Денисова, в сильных и резких выражениях делавшего
свои замечания в эпилоге «Войны и мира» по поводу «глупостей»,
совершавшихся в Петербурге: «Прежде немцем надо было быть,
230

теперь надо плясать с Татариновой и m-me Крюднер, читать...
Экарстгаузена и братию. Ох! спустил бы опять молодца нашего
Бонапарта. Он бы всю дурь повыбил» (12; 282).
Как суровое врачующее средство для России были восприня¬
ты Киреевским события Крымской войны 1853-1856 годов, не¬
посредственным участником которых был Толстой. 7 марта
1854 года Киреевский записал в дневнике, что «для всего мира
очевидно приготовилось зрелище великих событий: война Евро¬
пы с Россией, которая если состоится и продолжится, то, по всей
вероятности, приведет с собою борьбу и спорное развитие самых
основных начал образованности западно-римской и восточно¬
православной». Замечательно, по словам Киреевского то, что
«гораздо прежде этого вещественного столкновения государств
весьма ощутительны были столкновения их нравственных и ум¬
ственных противоположностей. В Западной Европе — ненависть
ко всему русскому, в России — ненависть к немцам, стремление
к Православию, к словенству и к древнерусскому и общее для
всех почти мыслящих людей искание особого православно¬
русского начала для просвещения, несознаваемого по большей
части, но чувствуемого каким-то неясным чутьем»29.
То особое русское начало, о котором писал Киреевский, было
хорошо знакомо любимым героям Толстого. Трудно передавае¬
мое словами чувство владело Пьером Безуховым на исходе войны
1812 года. Его радость не только не омрачали, но даже «возвы¬
шали» замечания Вилларского, «постоянно жаловавшегося на
бедность, отсталость от Европы, невежество России». Русское
сердце Пьера не обманывало его: «Там, где Вилларский видел
мертвенность, Пьер видел необычайно могучую силу жизненно¬
сти, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддержива¬
ла жизнь этого целого, особенного и единого народа» (12; 211).
В январе 1855 года Киреевский писал Оптинскому старцу
Макарию, своему духовному наставнику: «Может быть, в самом
деле эти тяжелые времена поведут нас к лучшему, очистят и ук¬
репят наши силы и наше разумение. Только нелегко перенести
это очистительное врачевание»30. В письме М.П.Погодину в по¬
следний день 1855 года Киреевский высказал ту же мысль: «Ев¬
ропа не догадывается, сколько добра извлечет Россия из того
зла, которое она думает ей нанести <...> эти страданья очисти¬
тельные, это болезнь к здоровью; мы бы загнили и задохлись без
этого потрясения до самых костей. Россия мучается, но это муки
рождения»31. Во враждебном отношении Европы к России про¬
явление воли Божией видел и Ф.И.Тютчев. В марте 1848 года он
231

писал П.А.Вяземскому: «Теперь никакой действительный про¬
гресс не может быть достигнут без борьбы. Вот почему враж¬
дебность, проявляемая к нам Европой, есть, может быть, вели¬
чайшая услуга, которую она в состоянии нам оказать. Это, по¬
ложительно, не без промысла. Нужна была эта с каждым днем
все более явная враждебность, чтобы принудить нас углубиться
в самих себя, чтобы заставить нас осознать себя. А для общест¬
ва, так же как и для отдельной личности, — первое условие вся¬
кого прогресса есть самопознание»32.
Временем самопознания стала для героев Толстого война
1812 года. Именно тогда характеры их раскрылись с той полнотой,
которая невозможна была бы при обычном течении жизни. Пьер
Безухов испытывал новое для него непреодолимое ощущение соб¬
ственной ничтожности и лживости в сравнении с правдой, просто¬
той и силой простых солдат, которых он видел в Бородине. В это
время Пьером владели два одинаково сильные чувства: «Первое
было чувство потребности жертвы и страдания при сознании обще¬
го несчастия <...> другое — было то неопределенное, исключи¬
тельно русское чувство презрения ко всему условному, искусст¬
венному <...> что считается большинством людей высшим благом
мира» (11; 360). Отечественная война 1812 года во многом благо¬
даря Пьеру, и еще в большей степени благодаря образам верующих
героев — Кутузова, княжны Марьи, Наташи Ростовой — воспри¬
нимается в контексте всей книги Толстого как война Европы и Рос¬
сии, как борьба двух различно ориентированных духовных начал.
Главное в характере верующего мышления, по словам Кире¬
евского, заключается в «стремлении собрать все отдельные час¬
ти души в одну силу, отыскать то внутреннее средоточие бытия,
где разум и воля, и чувство, и совесть, и прекрасное, и истинное,
и удивительное, и желанное, и справедливое, и милосердное, и
весь объем ума сливается в одно живое единство, и таким обра¬
зом восстанавливается существенная личность человека в ее
первозданной неделимости»33. Киреевский, справедливо назван¬
ный «самым сильным философским умом первой половины
XIX века»34, на протяжении всей жизни оставался художником и
ученым-исследователем одновременно. Он не отделял в себе фи¬
лософского сознания от богословского. Точно и кратко об уче¬
нии Киреевского сказал Толстой в 1908 году: сущность этого
учения состоит в том, «чтобы свою волю слить с волей Бога»35.
Чтение «Острова», по словам первого биографа Киреевского,
оставляет впечатление «ясности религиозно-философского взгля¬
да на историю и жизнь»36. Образная система и философские идеи
232

этой повести в полной мере нашли художественное подтвержде¬
ние в «Войне и мире» — книге, ставшей эпохой как в писатель¬
ской биографии Толстого, так и в истории русской литературы. В
образах верующих толстовских героев оживает мысль Киреев¬
ского о цельности мироощущения, нравственной красоте и жерт¬
венности русского национального характера, о живом и благоде¬
тельном синтезе русского и западного. Для князя Андрея и Пьера,
ищущих истину путем мысли, неизбежно раздвоение, болезнен¬
ное противоречие между верой и разумом, которые осознаются
ими самими и автором «Войны и мира» как трагедия. В образах
Наполеона и тех русских, которые перестали быть русскими, являет
себя та крайняя степень отступления от веры, которая сопряжена с
полным забвением нравственных законов. Чрезвычайно важным в
этой связи является указание прот. В.В.Зеньковского на близость
антропологии Толстого к антропологии Киреевского, к его учению
о «духовном разуме», о борьбе с «раздробленностью духа», о вос¬
становлении «цельности» в человеке37.
Во времена тяжелых испытаний русские люди неизменно
стремились найти опору в вере, покаянии и молитве. Святитель
Филарет (Дроздов) в «Рассуждении о нравственных причинах
неимоверных успехов наших в настоящей войне» (1813) писал:
«Продолжение и возрастание общей опасности нигде не могло
быть примечено, разве при алтарях, где моления становились
продолжительнее, возрастало число притекающих»38. Увлечен¬
ные западным просвещением и бездумно отдавшие себя в добро¬
вольный духовный плен русские люди покаялись в 1812 году, и
Россия была спасена. Повесть «Остров» и роман-эпопею «Война
и мир» сближает прежде всего единство подхода их авторов к
этой теме. Волею Провидения Отечественная война 1812 года
стала для толстовских героев и «очистительным страданьем», и
«очистительным врачеванием».
1 «Русская беседа», 1858. Т. 2. С. 11-51.
2 Киреевский И.В. Поли. собр. соч.: В 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 177-178.
3 Там же. С. 177.
4 Там же. С. 198.
5 Там же. С. 178.
6 Там же. С. 179.
7 Там же. С. 179-180.
233

8 Там же. С. 181-182.
9 Л.Н.Толстой и А.А. Толстая. Переписка (1857-1903). М., 2011. С. 123—
124.
10 Письмо князя С.С.Урусова к И.В.Киреевскому // Русский архив. 1903.
Кн 3. С. 480.
11 Цит. по: Киреевский И.В. Избранные статьи. М., 1984. С. 27.
12 Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М.; Л. 1928-1958. Т. 12. С. 240.
Текст «Войны и мира» цитируется по тиражу 1937-1940 гг. Далее ссылки
на это издание делаются в тексте с указанием тома и страницы.
13 Скабичевский А.М. Сочинения: В 2 т. СПб., 1903. T. 1. С. 645.
14 Там же. С. 647, 646.
15 Бердяев Н.А. О религиозном значении Льва Толстого // Вопросы ли-
тературы. 1989. № 4. С. 272.
16 Киреевский И.В. Указ. соч. Т. 2. С. 182.
17 Там же. С. 186. Здесь и далее в цитатах курсив источника.
18 Там же. С. 182, 183.
19 Там же. С. 203.
20 Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Л., 1977-1978. Т. 7. С. 332.
21 Киреевский И.В. Указ. соч. T. 1. С. 276.
22 Подробно об этом см. в нашей статье: Молитва Наташи Ростовой
(К вопросу о композиции эпизода) // Толстой и о Толстом. Материалы и
исследования. Вып. 1. М., 1998. С. 99-106.
23 Поэтическим переложением этой молитвы является стихотворение
Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны...» (1836).
24 Михайловский-Данилевский А. И. Поли. собр. соч. T. IV. Описание
Отечественной войны 1812 года. СПб., 1850. С. 185.
25 Так в рукописи.
26 ОР ГМТ. «Война и мир». Рук. 472. Гранки корректур с исправления¬
ми. П. 33, л. 1.
27 Толстой Л.Н. Указ. соч. Т. 61. С. 180.
28 Святитель Феофан Затворник. Краткие мысли на каждый день года по
церковному чтению из Слова Божия. Издание Свято-Успенского Псково-
Печерского монастыря. 1991. С. 186.
29Иван Васильевич Киреевский. Разум на пути к Истине. Философские
статьи, публицистика, письма. Переписка с преподобным Макарием (Ива¬
новым), старцем Оптиной пустыни. Дневник. М., 2002. С. 442.
30 Там же. С. 394-395.
31 Письма И.В. Киреевского к М.П. Погодину // Русский архив. 1909
Кн. 2, вып. 5. С. 108.
32 Тютчев Ф.И. Поли. собр. соч. и письма: В 6 т. Т. 4. М., 2004. С. 445.
33 Киреевский И.В. Указ. соч. T. 1. С. 275.
34 Зеньковский В.В. История русской философии. В 2 т. Л., 1991. T. 1
Ч. 1.С. 23.
35 Маковицкий Д.П. У Толстого. «Яснополянские записки» Д.П.Мако
вицкого: В 4 кн. М., 1979. Кн. 3. С. 180.
36 Лясковский В. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. СПб., 1899
С. 63-64.
37 Зеньковский В.В. Указ. соч. Т. 1.4. 2. С. 204.
38 Творения Филарета, митрополита Московского и Коломенского. М
1994. С. 313-314.
234

В.И.Щербаков
Война 1812 года в романе Л.Н.Толстого
«Война и мир»
«Войну и мир» принято отличать от традиционных историче¬
ских романов. Детальное описание исторических событий, масса
документального материала, интегрированного в художествен¬
ный текст, множество реальных персонажей, историософские
рассуждения от автора — всё это придает произведению Толсто¬
го особый вес в глазах читателя, заставляя его поверить в то, что
«Война и мир» — больше, чем исторический роман, больше, чем
художественное произведение. Так думали о «Войне и мире»
многие критики, так думал и сам Толстой, рассматривавший
свое творение вне определенных жанровых рамок1.
1
События 1812 года занимают в «Войне и мире» ровно поло¬
вину объема книги — два тома из четырех*. Принципиальное от¬
личие второй половины «Войны и мира» от первой состоит в
том, что здесь, начиная уже с первой главы третьего тома, вво¬
дятся пространные авторские комментарии философско-
публицистического характера. То есть Толстой выступает перед
нами не только как художник, но и пропагандист определенного
взгляда на историю войны 1812 года, на историю вообще.
Ввиду обширности толстовской эпопеи у многих читателей
складывается впечатление, что Отечественная война описана в
ней скрупулезно, или во всяком случае, настолько подробно, что
все крупные события нашли в ней достойное место. Однако это
не так— война 1812 года описана Толстым выборочно, и ее со¬
бытия показаны в разном масштабе, не всегда соответствующем
их реальному значению. В частности, Бородинская битва, Моск¬
* По четырехтомному делению, принятому начиная с издания 1873 года.
235

ва накануне и во время французской оккупации, Тарутинское
сражение, бой под Островно показаны крупно; с другой сторо¬
ны — Смоленская битва, сражение под Красным, сражение на Бе¬
резине описаны кратко и представлены лишь отдельными сценами.
Из остальных сражений Отечественной войны только упомянуты
бой под Салтановкой, сражения при Малоярославце и Вязьме, дей¬
ствия корпуса Витгенштейна.
Основные усилия Толстой направляет на изображение Бородин¬
ской битвы, которой посвящена 21 глава (т. 3, ч. 2, XIX-XXXIX).
Для сравнения: описание Тарутинского сражения занимает в рома¬
не четыре главы (т. 4, ч. 2, IV—VII); описание боя под Островно —
две главы (т. 3, ч. 1, X1V-XV).
В начале третьего тома Толстой пространно, в четырех главах
(т. 3, ч. 1, IV—VII) описывает дипломатическую миссию Балаше-
ва в ставку Наполеона (едва ли не злоупотребляя историческим
материалом ), дает характеристику придворно-штабным парти¬
ям, излагает план Пфуля (Фуля), которым предполагалось дать
генеральное сражение в Дрисском лагере (план этот был отверг¬
нут в начале войны), тщательно рисует портрет самого Пфуля
(мало замечательного по своей исторической роли), описывает
приезд Александра I в Москву, посвящает две главы изображе¬
нию собрания московского дворянства и купечества в Слобод¬
ском дворце (15 июля 1812 г.), причем обо всех этих обстоятель¬
ствах говорится так подробно, как будто речь идет о важнейших
событиях Отечественной войны. Разумеется, сам Толстой не при¬
давал им такого значения — рассказ о них пропитан едкой иро¬
нией и нужен ему главным образом для того, чтобы показать
тщетность усилий стратегов и дипломатов в их стремлении ос¬
тановить или направить стихию исторического процесса.
А между тем главные, военные события первого этапа войны
занимают в первой части третьего тома сравнительно немного мес¬
та. Так, переправа наполеоновских войск через Неман описана на
трех страницах (т. 3, ч. 1, II), а из всех сражений, произошедших до
Бородина, более-менее подробно — в двух небольших главах —
показано только дело при Островне (так раньше называли бои ме¬
стного значения), т.е. один из трех арьергардных боев под Витеб¬
ском (13-15 июля 1812 г.* **), в котором корпус А.И.Остермана-
Толстого противостоял корпусу Мюрата.
*
Весь материал взят Толстым из записки самого Балашева, напечатан¬
ной в т. 1 «Истории Отечественной войны» М.И.Богдановича.
Здесь и далее все даты приводятся по старому стилю.
236

2
Бой под Островно, как он изображен у Толстого— это при¬
мер естественного сражения, такого же, как Шенграбенский бой
1805 года. Оба сражения воплощают собой анархический идеал
Толстого применительно к делам войны, поскольку рисунок боя
и его исход определяют в этих случаях не планы сторон, не при¬
казы военачальников, а обстоятельства и самодеятельность ря¬
довых участников (разумеется, в толстовской версии событий).
И как в Шенграбенском бою главным героем дела является
скромный капитан Тушин, так героем Островненского дела ока¬
зывается молодой гусар Николай Ростов — подчеркнем, вымыш¬
ленные, а не реальные участники событий.
Описание боя под Островно начинается с того, что русские «гу¬
сары по линии войск прошли на левый фланг позиции и стали по¬
зади наших улан, стоявших в первой линии». Спустя час уланы
идут в атаку, а гусары заступают их место, прикрывая позиции ар¬
тиллерии. Уланы «налетели на французских драгун, что-то спута¬
лось там в дыму», и через пять минут «расстроенными толпами»
«уланы понеслись назад» (т. 3, ч. 1, XIV-XV).
Николай Ростов первым замечает «синих французских драгун,
преследующих наших улан», понимает, что «ежели ударить теперь
с гусарами на французских драгун, они не устоят», чувствует, что
весь его эскадрон испытывает то же самое, первым бросается в ата¬
ку, берет в плен молодого французского офицера «с дырочкой на
подбородке и светлыми голубыми глазами», получает за этот бой
Георгиевский крест, и так же, как капитан Тушин, не понимает, в
чем заключается его героизм (т. 3, ч. 1, XV).
В этом случае Толстой, как и всегда, опирался на источники —
«Описание Отечественной войны» А.И.Михайловского-Данилев¬
ского и художественно-мемуарный очерк Дениса Давыдова «Урок
сорванцу» (1836)2, в котором описана до некоторой степени похо¬
жая (не санкционированная начальством) атака в бою при Вольфс-
дорфе 24 января 1807 года. Правда, атаку, описанную в этом очер¬
ке, трудно назвать успешной. К тому же у Давыдова, в отличие от
Ростова, был хоть и скороспелый, но план:
«Черт знает, где-то я читал, что в некоторых сражениях появ¬
лялись люди, прежде не замеченные, которые силою воли и да¬
рований исторгали победу у неприятеля наперекор предначерта¬
ний главного начальства. Как же не испытать судьбы своей?
Может быть, и я также одарен великими дарованиями; может
быть, и я избран Провидением для подобного подвига, и... вооб-
237

ражение мое занеслось Бог знает куда! <...> Одним словом, я
возмечтал не более и не менее как разбить весь неприятельский
авангард горстью всадников и егерей, и быть даже главным ви¬
новником поражения самого Наполеона»3.
Короткий разговор Николая Ростова с ротмистром перед ата¬
кой напоминает разговор Дениса Давыдова с казацким урядни¬
ком — правда, у Давыдова он пространнее, и вдобавок обоим
еще пришлось «подбивать» на это предприятие казаков, гусар и
улан, тогда как у Толстого всё происходит спонтанно: «Ростов,
не дослушав его, толкнул лошадь, выскакал вперед эскадрона, и
не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, ис¬
пытывавший то же, что и он, тронулся за ним. Ростов сам не
знал, как и почему он это сделал» (т. 3, ч. 1, XV)4.
В отличие от Ростова, который со своим эскадроном обраща¬
ет вспять французских драгун, всё, что удалось осуществить Да¬
выдову из своего наполеоновского плана — это «смять» немно¬
гочисленных фланкеров неприятеля, после чего внезапно поя¬
вившиеся французские драгуны обращают в бегство его отряд, а
ему самому чудом удается избежать плена. Мораль давыдовской
истории направлена против той самой инициативы снизу, кото¬
рую возвышает в своем романе Толстой.
Известно, что Толстой ценил сочинения Дениса Давыдова,
упоминал его в тексте «Войны и мира»5, запечатлел некоторые
его черты в образе ДениСова-партизана, многое почерпнул из его
«Дневника партизанских действий 1812 года» и на первых порах
особенно выделял его среди своих источников: «Давыдов первый
дал тон правды»6. С точки зрения исторической критики это ут¬
верждение спорное, потому что записки Давыдова, строго говоря,
не принадлежат к источникам, заслуживающим полного доверия,
да и по тону мало напоминают суровую военную правду. В част¬
ности, «Урок сорванцу» — это образец рафинированной баталь¬
ной прозы, одна из тех увлекательных историй, которые давали
повод завистникам Давыдова утверждать, что тот «более выпи¬
сал, нежели вырубил себе славу» (А.А.Бестужев)7. Подчеркнем:
Денис Давыдов описал атаку, произошедшую во время другой
войны и задолго до описываемых событий, поэтому для Толстого
его рассказ был не историческим, а художественным источником.
У Толстого гусары Павлоградского полка (в котором служит
Николай Ростов) идут на выручку русским уланам и вступают в
бой с французскими драгунами — тогда как на самом деле в
Островненском бою не было ни павлоградских гусар8, ни каких-
238

либо русских улан — из кавалерии с нашей стороны участвовали
два гусарских (Лейб-гусарский и Сумской) и два драгунских
полка (Ингерманландский и Нежинский). Первым на эти несооб¬
разности указал военный историк А.Н.Витмер в своем разборе
«Войны и мира»9. Как отмечал А.В.Гулин10, оранжевый цвет
мундиров русских улан также указан Толстым неверно. На сто¬
роне же французов в Островненском деле участвовали кирасиры,
гусары и польские уланы — драгун не было.
Ничего похожего на блестящую атаку русских гусар в бою
под Островно источники также не сообщают — вообще лесистая
местность в тех краях была неудобна для кавалерийских атак,
поэтому с нашей стороны бой велся в основном силами пехоты и
артиллерии (корпус А.И.Остермана-Толстого состоял из двух
пехотных дивизий). Присланный на помощь 1-й кавалерийский
корпус Остерман не счел нужным употребить в дело11.
Французские драгуны (как и русские уланы) перенесены Тол¬
стым из того же очерка Давыдова: «Это были драгуны, с кон¬
скими хвостами, развевавшимися на гребнях шлемов. Они бро¬
сились на нас с жадностью; посыпались свежие удары, и мы, в
свою очередь сбитые и опрокинутые, обратились в бегство...».
Как тут не вспомнить Лермонтова:
Уланы с пестрыми значками,
Драгуны с конскими хвостами...
Вопреки исторической достоверности Толстой присоединил¬
ся к сложившейся литературной традиции. Однако он не стал
упоминать про конские хвосты французских драгун, поскольку
это был уже литературный штамп.
У Давыдова русские уланы и гусары преследуют французов, а
затем сами оказываются в роли преследуемых, имея у себя на хво¬
сте неприятельских драгун. У Толстого ситуация перевернута в
нашу пользу: сначала французские драгуны преследуют русских
улан, а затем они же спасаются бегством от русских гусар («Почти
все французские драгуны скакали назад»). Так чисто художествен¬
ными средствами Толстой доказывает призрачность военного сча¬
стья, зависимость исхода сражений от бесконечного числа «слу¬
чайностей». Это одно из ключевых убеждений Толстого, направ¬
ленное против теории войны, которая представляется ему
невозможной: «Бесчисленное количество свободных сил <...>
влияет на направление сражения, и это направление никогда не
может быть известно вперед» (т. 4, ч. 2, VII).
«Бородино» (1837)
239

Как обычно, капитальный труд Михайловского-Данилевского
послужил Толстому хорошим подспорьем в его умозрениях— в
нем выразительно описано, как русская кавалерия преследовала
французский пикет и наскакала «прямо на Мюрата», который
огнем артиллерии и атаками кавалерии с флангов привел нежин¬
ских драгун и лейб-гусар в полное расстройство, так что они по¬
теряли все шесть конных орудий и были вынуждены спасаться
поодиночке; в свою очередь, преследовавшая их конница Мюра¬
та была встречена огнем русской артиллерии и, несмотря на
поддержку французской пехоты, до темноты не могла сбить со
своей позиции Остермана-Толстого, чему способствовало удач¬
ное расположение его корпуса (болотистый лес на левом фланге
и русло Западной Двины на правом).
«Войска наши, роптавшие на продолжительное отступление, с
жадностью воспользовались случаем сразиться», — писал по
этому поводу А.П.Ермолов12, слова которого (в несколько изме¬
ненном виде и без кавычек) приводит Михайловский-Данилев¬
ский13. Толстому были известны оба источника, и эти слова под¬
сказали ему художественное решение сцен Островненского дела.
Война в этом случае описывается без трагизма: Николай Рос¬
тов ощущает себя во время боя азартным охотником, атака увен¬
чивается полным успехом, сорванец приобретает награду и ре¬
путацию храбреца. Даже ранение, которое получает от его руки
симпатичный француз, оказывается царапиной («Рана его на ру¬
ке была почти не рана»). Денис Давыдов, с характерной для него
романтизацией войны («с улыбкой рыщет по полю смерти»14),
пришелся здесь кстати.
Чисто толстовской является только рефлексия Ростова— его
жалость к французу и почти раскаяние в том, что другие считали
геройством: «И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми
глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж
мне убивать его?» и т.д. (т. 3, ч. 1, XV).
В воспоминаниях участников Отечественной войны мы вряд ли
найдем что-то похожее на «диалектику души» толстовских героев:
в тяжелых арьергардных боях не было времени для сантиментов, и
о легких ранах можно было только мечтать. Об этом наглядно сви¬
детельствует судьба полковника лейб-гвардии гусарского полка
Евграфа Давыдова (двоюродного брата Дениса Давыдова), изобра¬
женного на известном портрете О.А.Кипренского (1809)*, который
Портрет хранится в Русском музее. Долгое время считалось, что на
нем изображен Денис Давыдов. С такой подписью он помещен в IV томе
труда «Отечественная война и русское общество» (М., 1911).
240

в бою под Островно получил тяжелое ранение в руку, а в Лейпциг¬
ской битве (1813) потерял сразу и руку и ногу. Руководивший Ост-
ровненским боем А.И.Остерман-Толстой лишился руки в сражении
под Кульмом (1813).
Генерал Остерман-Толстой предстает у Льва Толстого без
привычного героического ореола — нет здесь его знаменитой
фразы «Стоять и умирать»15, сказанной во время Островненского
боя, нет здесь и его портрета (а он был весьма красив16). Ясно,
что в задачу Толстого не входило изображать Остермана как
«русского Леонида»17— его образ в «Войне и мире» почти весь
составлен из умолчаний.
А.И.Остерман-Толстой
{гравюра Франческо Вендрамини, 1814)
241

«Граф Остерман со свитой проехал сзади эскадрона, остано¬
вившись, поговорил с командиром полка и отъехал к пушкам на
гору» (т. 4, ч. 1, XIV).
Строго говоря, это не генерал Остерман-Толстой, а генерал
вообще — сродни «генералу» из стихотворения Лермонтова
«Валерик» (1840):
Между колоннами въезжая,
Звенят орудья. Генерал
Вперед со свитой поскакал...
Остерман у Толстого— не генерал, руководящий боем, а про¬
сто толковый начальник, который не мешает своим подчиненным
делать дело. «Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он,
вспомнив о том, что атака его была начата без приказанья, был
вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы нака¬
зать его за самовольный поступок» (т. 4, ч. 1, XV). Вместо этого
Остерман благодарит его за «молодецкий поступок» и представля¬
ет к награде.
Едва намеченный образ Остермана-Толстого в романе — это
не столько попытка изобразить реального военачальника той
эпохи, сколько иллюстрация отрицательного взгляда Толстого на
историческую роль полководцев. Толстой не верит в то, что от
них что-то зависит. По теории Толстого, человек, облеченный
властью, даже не является прямым участником события — «по
самому свойству своему приказывающие принимают наимень¬
шее участие в самом событии», и «сколько бы ни было приказа¬
ний, событие не совершится, если на это нет других причин»
(Эпилог, ч. 2, VI, VII).
Из сказанного должно быть ясно, что бой при Островно, как
он показан у Толстого, — это вполне условный бой; привязка к
реальным событиям — чисто внешняя, соответствие историче¬
ским фактам — минимальное. Вольное обращение Толстого с ис¬
торическим материалом в этом случае (как и в случае с Шенгра-
бенским сражением), вероятно, было обусловлено расчетом на то,
что события под Островно мало известны широкой публике и
что отступления от реалий не вызовут серьезных возражений.
3
Смоленская битва представлена в «Войне и мире» лаконичными
упоминаниями, одной большой выпиской из письма Багратиона
Аракчееву от 7 августа 1812 г. (т. 3, ч. 2, V), которое Толстой заим¬
242

ствовал из «Истории» М.И.Богдановича18, и несколькими сценами,
в которых мы видим жителей Смоленска во время артиллерийской
бомбардировки города — сначала не понимающих опасности («Все
с веселым любопытством старались увидать проносившиеся над их
головами снаряды»), а затем в страхе разбегающихся: «Через пять
минут никого не оставалось на улице. Кухарку с бедром, разбитым
гранатным осколком, снесли в кухню» (т. 3, ч. 2, IV). В конце гла¬
вы мы видим купца Ферапонтова и других жителей Смоленска, с
энтузиазмом зажигающих свои дома и лавки:
«— Тащи всё, ребята! Не доставайся дьяволам! — закри¬
чал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу. <...>
— Решилась! Расея!— крикнул он.— Алпатыч! решилась!
Сам запалю. Решилась... <...>
— Урруру! — вторя завалившемуся потолку амбара, из кото¬
рого несло запахом лепешек от сгоревшего хлеба, заревела тол¬
па. Пламя вспыхнуло и осветило оживленно радостные и изму¬
ченные лица людей, стоявших вокруг пожара» (Там же).
Эта сцена важна в первую очередь тем, что она объясняет, по
мысли Толстого, каким образом сгорела Москва при занятии ее
французами. Для Толстого пожар Смоленска и пожар Москвы —
явления одного порядка: это неизбежное следствие хаоса войны,
разрушающего привычные условия жизни людей.
«Начиная от Смоленска, во всех городах и деревнях русской
земли, без участия графа Растопчина и его афиш, происходило
то же самое, что произошло в Москве. Народ с беспечностью
ждал неприятеля <...> И как только неприятель подходил, бога¬
тейшие элементы населения уходили, оставляя свое имущество;
беднейшие оставались и зажигали и истребляли то, что остава¬
лось» (т. 3, ч. 3, V).
В данном художественном контексте это объяснение кажется
правдоподобным, хотя причины смоленского и московского пожа¬
ров были неодинаковы: в Смоленске шли тяжелые бои, город под¬
вергался массированному артобстрелу, вследствие чего и возникли
пожары; основной же причиной московского пожара принято счи¬
тать поджоги, совершенные русскими — как спланированные, так
и стихийные.
Учитывая значение Смоленской битвы, масштаб и драматизм
событий, нужно признать, что она освещена Толстым недоста¬
точно; в романе эта битва оказывается лишь небольшим эпизо¬
дом Отечественной войны — прелюдией к сценам Бородинской
битвы и оккупации Москвы.
243

4
Из других событий первого этапа Отечественной войны (до Бо¬
родина) очень кратко, в анекдотическом контексте, упомянуты
действия корпуса Раевского под Салтановкой и бои П.Х.Витген¬
штейна на петербургском направлении.
Дипломат Билибин на вечере у Анны Павловны Шерер «26-го
августа, в самый день Бородинского сражения» рассказывает про
дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену
австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le héros de
Pétropol* (как его называли в Петербурге). <...> И Билибин по¬
вторил следующие подлинные слова дипломатической депеши,
им составленной:
— L'Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, — сказал Би¬
либин, — drapeaux amis et égarés qu’il a trouvé hors de la route»**
(T. 4,ч. 1,1).
Видимо, Толстой хотел намекнуть на впечатление, произве¬
денное реляцией Витгенштейна о сражении при Клястицах (18-
19 июля 1812 г.), в котором тот нанес поражение корпусу мар¬
шала Удино. Несмотря на то, что успех этот не был развит, при
дворе он был воспринят как крупная победа (Витгенштейн полу¬
чил орден Св. Георгия 2-го класса и пенсию в 12 тыс. рублей). А
поскольку в петербургском салоне Анны Павловны обсуждают
лишь пустяки, то ироничное отношение Толстого к победам
Витгенштейна очевидно. Несомненно, учел Толстой издеватель¬
скую оценку заслуг Витгенштейна в «Дневнике партизанских
действий 1812 года» Дениса Давыдова: «Мужественный, но не¬
дальновидный защитник Петрополя, гордившийся одержанием
победы в каких-то десяти генеральных сражениях...»19
Как видно из депеши, составленной Билибиным, австрийцам
с дипломатичной иронией напоминают о прежних союзнических
отношениях с Россией, указывая вместе с тем на их жалкую роль
сателлитов Наполеона в 1812 году. Для читателя, знакомого с
историей, упоминание об австрийских знаменах, захваченных
Витгенштейном, совершенно непонятно, поскольку австрийцев
не было в корпусе Удино— австрийский корпус К.Ф.Шварцен-
берга поддерживавал французов на киевском направлении и не мог
встречаться с корпусом Витгенштейна в бою.
Герой Петрополя (фр.)
Император посылает дружественные австрийские знамена, потерян¬
ные и найденные им вне истинного пути (фр.)
244

Толстой попросту спутал австрийский корпус Шварценберга с
баварским (Шестым) корпусом Гувьона Сен-Сира, удержав в памя¬
ти конкретный факт, относящийся к заключительному периоду
войны 1812 года. В ходе боев за Полоцк, а именно 12 октября, не¬
большому отряду полковника Альбрехта, входившему в корпус ге¬
нерала Ф.Ф.Штейнгеля (действовавшего совместно с Витгенштей¬
ном), удалось отбить казну 6-го корпуса и фургон, в котором нахо¬
дились все 22 знамени баварского корпуса20.
Говоря об ошибках Толстого, нужно сказать определенно, что
их в романе немало — это и мелкие неточности, и грубые ошибки,
и добросовестные заблуждения, и сознательные натяжки фактов.
Уже первые критики «Войны и мира» обратили внимание на
легкость, с которой Толстой употребляет заведомо неверные циф¬
ры. Так, в одном месте он говорит о «погибели» в России «восьми¬
соттысячной» (!) армии французов (т. 3, ч. 2, I), в конце бородин¬
ских глав говорит о «погибели пятисоттысячного нашествия» (т. 3,
ч. 2, XXXIX), а далее говорит, что «перестала существовать шести¬
соттысячная армия» (т. 3, ч. 3,1).
Так бросаться сотнями тысяч способен лишь человек, для кото¬
рого важнее иметь собственное мнение о событии, нежели обла¬
дать точным знанием фактов.
К числу грубых ошибок можно отнести то, что в бородинских
главах Толстой дважды называет армию Багратиона «первой ар¬
мией» (он командовал Второй), или его слова о том, что донесе¬
ние о Бородинском сражении было получено в Петербурге
30 сентября, «в день рождения государя» (об этом также гово¬
рится дважды), хотя в шестидесятых годах XIX века многие еще
хорошо помнили, что Александр I родился 12 декабря, а 30 сен¬
тября было днем его тезоименитства .
Всё это доказывает, что историческая точность для Толстого
была далеко не так важна, как еще часто думают, ссылаясь на
слова Толстого: «Когда я пишу историческое, я люблю быть до
мельчайших подробностей верным действительности»21.
С этой самооценкой писателя резко контрастирует оценка ис-
торика-архивиста П.И.Бартенева, консультировавшего Толстого
по историческим вопросам: «...граф Толстой вовсе не изучал ис¬
торию великой эпохи; как и вообще он не давал себе труда усид¬
чивой, постоянной работы: можно сказать, что он постоянно за¬
хлебывался воображением»22.
День памяти о перенесении в Петербург мощей благоверного князя
Александра Невского (1724).
245

5
Обстоятельства знаменитого боя под Салтановкой (Дашков-
кой) близ Могилева, 11 июля 1812 года, изображены Толстым с
явным скепсисом:
«Офицер с двойными усами, Здржинский, рассказывал напы¬
щенно о том, как Салтановская плотина была Фермопилами рус¬
ских» и о том, как генерал Раевский «вывел на плотину своих
двух сыновей под страшный огонь и с ними рядом пошел в ата¬
ку». Понятно, что Николаю Ростову, который слушает этот рас¬
сказ, «не нравился рассказ Здржинского, не нравился и сам
Здржинский» (т. 3, ч. 1, XII).
Толстой вообще неприязненно рисует поляков и немцев, вое¬
вавших в рядах русской армии, считая их патриотизм показным
и неискренним, и конечно же, Николай Ростов не верит подроб¬
ностям рассказа Здржинского. Ростов «знал, что этот рассказ со¬
действовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было
делать вид, что не сомневаешься в нем» (Там же). Между тем
поляк Здржинский излагает официальную и весьма живучую
версию событий под Салтановкой. Так, Федор Глинка писал: «Из
уст в уста переходила повесть о подвиге его <Раевского> под
Дашковкою, как он, взяв двух, еще невзрослых сыновей за руки,
повел их знакомить с пулями...»23
Разумеется, со строго исторической, сегодняшней точки зрения
трудно поверить, чтобы генерал Раевский вел своих сыновей в бой
за руки24, но именно в таком утрированном, несколько комичном
виде история о Раевском и сыновьях повторялась многократно в
разных источниках, воспроизводилась и в работах советских исто¬
риков (Е.В.Тарле, П.А.Жилина и др.)
Этому эпизоду Отечественной войны, как и данному эпизоду
«Войны и мира», повезло в исследовательской литературе —
многие анализировали его и приходили к выводу, что Толстой
справедливо не верил «легенде» о Н.Н.Раевском, вышедшем под
пули вместе с сыновьями. В частности, верность «чутья» Тол¬
стого отмечал его биограф Н.Н.Гусев25, неизменно отстаивавший
историчность «Войны и мира» и ссылавшийся в этом случае на
рассказ Н.Н.Раевского, записанный К.Н.Батюшковым в
1817 году (Толстой его знать не мог), в котором сам генерал
якобы развенчал эту красивую легенду:
«...я был впереди. Солдаты пятились, я ободрял их. Со мною
были адъютанты, ординарцы. По левую сторону всех перебило и
246

переранило, на мне остановилась картечь. Но детей моих не бы¬
ло в эту минуту. Младший сын сбирал в лесу ягоды (он был то¬
гда сущий ребенок, и пуля прострелила ему панталоны); вот и
все тут, весь анекдот сочинен в Петербурге»26.
Правда, Гусев ничего не сказал о том, что существует и дру¬
гое свидетельство, более достоверное с точки зрения историче¬
ской критики, а именно рассказ о Салтановском деле в письме
Н.Н.Раевского к Е.А.Константиновой (сестре его жены) от
22 июля 1812 года, где генерал Раевский подтверждает— по
свежим следам событий — достоверность этого «анекдота»:
«Вы, верно, слышали о страшном деле, бывшем у меня с
маршалом Даву и Лефебром <...> Сын мой Александр выказал
себя молодцом, а Николай, даже во время самого сильного огня,
беспрестанно шутил; этому пуля прорвала брюки; оба сына по¬
вышены чином»27.
Примечательно, что в обоих источниках Раевский воспроиз¬
водит одну и ту же подробность: пуля прострелила панталоны
(брюки) младшему сыну Раевского (ему шел тогда двенадцатый
год от роду), только в передаче Батюшкова она носит анекдоти¬
ческий, снижающий характер, тогда как в письме Раевского, на¬
против, подчеркивает отвагу младшего сына.
Сыновья Раевского в самом деле были рядом с отцом, в дей¬
ствующей армии — это несомненный факт, причем участие обо¬
их сыновей Раевского в бою под Салтановкой засвидетельство-
вано и в других документах , где, в частности, сказано, что пра¬
порщик Раевский (Александр) «находился всегда впереди
стрелков, а во время атаки на штыках стремился впереди колон¬
ны; он первый бросился в середину неприятеля и последний от¬
ступил назад»29. То есть слова Раевского в передаче Батюшкова
«но детей моих не было в эту минуту» следует понимать только
в том смысле, что дети Раевского не сражались плечом к плечу с
отцом, но при этом находились в боевых порядках, в зоне дейст¬
вия ружейного огня неприятеля. Об этом свидетельствует и два¬
жды зафиксированная в источниках подробность о прострелен¬
ных панталонах малолетнего Николая, который вел себя в этом
деле как истинный сын полка. Словом, дыма без огня не бывает,
и народная слава не возникает на пустом месте. Легендарной
можно считать только ту подробность, что Раевский и его сыно¬
вья шли в бой, держась за руки, но в сущности это мелочь, не
умаляющая героизма знаменитого семейства.
Кстати, об этой подробности Толстой даже не упоминает: он
сомневается не в деталях, а в том, что на Салтановской плотине во¬
247

обще происходило что-либо похожее. Ростов «имел вид человека,
который стыдился того, что ему рассказывают» — он «знал по сво¬
ему собственному опыту, что, рассказывая военные происшествия,
всегда врут, как и сам он врал, рассказывая»; он знал, что «все про¬
исходит на войне совсем не так, как мы можем воображать и рас¬
сказывать» (т. 3, ч. 1, XII). «Вранье» Здржинского усугубляют ко¬
мичные домыслы жеманницы Жюли Друбецкой (Карагиной), кото¬
рая пишет княжне Марье «патриотические письма»:
«Вы слышали, верно, о героическом подвиге Раевского, обняв¬
шего двух сыновей и сказавшего: “Погибну с ними, но не поколеб¬
лемся!” И действительно, хотя неприятель был вдвое сильнее нас,
мы не колебнулись» (т. 3, ч. 2, II).
Стоит заметить, что стилистика прославления военных подви¬
гов в литературе начала XIX века даже отдаленно не напоминает
толстовскую прозу. Это совсем другая литература:
А там — Раевский мещет громы,
Как Росс умреть за Россов рад,
И Галлы, хищностью влекомы,
Валятся тысящами в ад:
Горит к отечеству в нем пламя,
Пред сим потух в его крови
И огнь отеческой любви:
Сынам своим вручает знамя,
И первых посылает в бой;
Попрал врагов, премог природу,
И слава будущему роду
Гремит о нем своей трубой.
(С.А.Ширинский-Шихматов. «Песнь Россу, поразившему Галла
и всех его союзников во многих кровопролитных битвах, а наипаче
26-го августа 1812-го года при селе Бородине...», 1812)3(>.
Толстой же не только игнорирует или осмеивает высокопар¬
ную стилистику того времени, не находя в ней ничего эстетиче¬
ски ценного (при том, что она характерна для той эпохи и отража¬
ет ее дух), но стремится пересмотреть и самые факты, интерпрети¬
руя их с позиций «критического реализма» второй половины
XIX века. Именно в таком, типично толстовском духе, мысленно
комментирует рассказ о подвиге генерала Николай Ростов:
«Во-первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть,
верно, такая путаница* и теснота, что ежели Раевский и вывел сы-
Ср. цитаты, в которых употребляется слово «путаница», в разделе 13
наст, статьи.
248

новей, то это ни на кого не могло подействовать» — мало кто мог
видеть, «как и с кем шел Раевский по плотине», да и «что им было
за дело до нежных родительских чувств Раевского, когда тут дело
шло о собственной шкуре?..» (т. 3, ч. 1, XII).
Толстой предстает законченным скептиком. Любое свиде¬
тельство, описывающее эффектный подвиг, вызывает у него не¬
преодолимое сомнение и желание приземлить, перевернуть си¬
туацию, найти банальное объяснение подвигу или отыскать в нем
«шкурный» интерес. Как точно заметил Шкловский, «прием Тол¬
стого состоит в том, что он, передавая событие, доказывает, что
оно произошло совершенно не так или вовсе не произошло»31.
В черновиках «Войны и мира» есть похожая сцена, где старик
Болконский со злорадным хохотом комментирует рассказ князя
Андрея «про Аркольскую лужу», то есть про «мнимый подвиг
Бонапарта» на Аркольском мосту:
«Рассказывалось, печаталось и рисовалось, что французские
войска замешались на мосту, обстреливаемом картечью. Бона¬
парт схватил знамя, бросился вперед на мост и, увлеченные его
примером, войска последовали за ним и взяли мост. Очевидец
передал Андрею, что ничего этого не было».
А было (по Толстому) то, что Наполеон «слез с лошади, чтоб
осмотреть мост», и «слез позади, а не впереди войск», те «побежа¬
ли назад в это время и сбили с ног маленького Бонапарта, и он, же¬
лая спастись от давки, попал в наполненную водой канаву, где ис¬
пачкался и промок и из которой <его> с трудом вынули, посадили
на чужую лошадь и повезли обсушивать. А мост так и не взяли в
тот день...»32
Наполеоновскому мифу Толстой противопоставляет свой, ан-
тинаполеоновский миф, показывая нам Бонапарта, севшего в
лужу — Наполеона без подвигов и побед.
Стоит напомнить основные факты: в сражении при Арколе
(15-17 ноября 1796 г.) австрийцы под командованием Йозефа
Альвинци, численно превосходившие французскую армию, были
наголову разгромлены Бонапартом. Упорный бой на Аркольском
мосту, произошедший в первый день, не стал переломным собы¬
тием трехдневной эпопеи, но вошел в историю как памятник
личного мужества Наполеона.
Как установила И.К.Грызлова, Толстой извлек некоторые
подробности из мемуаров маршала Мармона (участника сраже¬
ния при Арколе), но проигнорировал его указания на то, что
«лужа» была глубоким каналом, в котором утонули многие
249

французы, что Наполеон действительно нес знамя, ведя за собой
колонну дрогнувших было солдат, что огонь противника был очень
плотным и что Наполеон подвергался «настоящей большой опас¬
ности лично для него»33.
Ключевыми в толстовской версии событий на Аркольском мос¬
ту являются слова «ничего этого не было», которые в самом широ¬
ком историческом контексте воспроизведены в повествовании о
событиях Двенадцатого года:
«Рассказы, описания того времени все без исключения гово¬
рят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаяньи,
горе и геройстве русских. В действительности же это так не бы¬
ло» (т. 4, ч. 1, IV).
Толстой хочет внушить читателю, что даже в то время, когда
«Россия была до половины завоевана», люди оставались теми же
обычными людьми и «руководились только личными интереса¬
ми настоящего»; что «губернская жизнь в 1812 году была точно
такая же, как и всегда», даже еще «оживленнее», поскольку было
больше тем для салонных разговоров; что «о самопожертвова¬
нии и т.п.» рассуждали в Петербурге, который взирал на бедст¬
вия Москвы и России со стороны (как думал Толстой, не лю¬
бивший Петербурга), «но в армии, которая отступала за Москву,
почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожа¬
рище, никто не клялся отомстить французам, а думали о сле¬
дующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке-
маркитантше и тому подобное...» (Там же).
Любимые герои Толстого именно так себя и ведут. Николай
Ростов, принявший участие в войне 1812 года «без всякой цели
самопожертвования, а случайно», не только без сожаления, но и
«с величайшим удовольствием» оставляет действующую армию,
когда выпадает случай для командировки в Воронеж, сразу же
забывает о войне и весело проводит время в тылу: танцует
«вальсы и экосезы» на губернском балу, соблазняет некую блон¬
динку на глазах у ее мужа и обсуждает с губернаторшей планы
своей женитьбы на княжне Болконской.
Его сестра, Наташа Ростова, думает только о раненом князе
Андрее, который лежит рядом, и равнодушными глазами смот¬
рит на зарево пожара над ее родным городом: «Москва, пожар
Москвы, что бы то ни было, конечно, не могло иметь значения
для Наташи» (т. 3, ч. 3, XXXI).
И для княжны Марьи судьба брата Андрея важнее судьбы Рос¬
сии: «Видно было, что о несчастиях России она могла говорить
250

притворно, но брат ее был предмет, слишком близкий ее сердцу, и
она не хотела и не могла слегка говорить о нем» (т. 4, ч. 1, VI).
Толстой уверен, что «личные интересы настоящего до такой
степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не
чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий» и что люди,
безучастно относившиеся ко всему, что не касалось их лично, «бы¬
ли самыми полезными деятелями того времени» (т. 4, ч. 1, IV).
Многие критики (А.С.Норов, П.К.Щебальский, П.А.Вязем¬
ский, П.С.Деменков, А.В.Никитенко, П.И.Бартенев и др.) весьма
резко отреагировали на эти парадоксы Толстого, обвинив его в
намерении поколебать все устоявшиеся представления о герои¬
ческой эпохе. Так, инвалид войны 1812 года Норов* писал, что
«не мог без оскорбленного патриотического чувства дочитать
этот роман, имеющий претензию быть историческим»34. Другой
ветеран, Деменков**, резонно заметил: «Но если рассказы и опи¬
сания того времени все без исключения говорят только о само¬
пожертвовании и пр., то на основании каких же других данных
или иностранных источников автор одним своим лицом дозволя¬
ет себе опровергать всё это голословно, говоря, что “в действи¬
тельности это так не было?”»35
Сергей Глинка, московский ополченец 1812 года, словно бы от¬
вечая Толстому, писал: «Повторяю и здесь, что в тот год: жизнь
была для нас последним условием. Сберегая силы душевные для
Отечества и в жертву за него, мы расставались с семействами и
друзьями без слез и сожаления. Тогда не приходило даже и в
мысль, будто чем-нибудь жертвуем <...> тогда порыв вдохновения
поглощал в себе всё, кроме желания: жить для Отечества, отда¬
вать все Отечеству или умереть с Отечеством»; «Самоотречение
есть порыв, вызываемый из души необычайными событиями. Не
верить этому, значит уничижать и уничтожать благородные движе¬
ния сердца человеческого»36.
Высказывания Толстого явно расходятся с воспоминаниями со¬
временников 1812 года, и, естественно, у нас нет причин сомне¬
ваться в том, что любовь к отечеству, героизм и самопожертвова¬
ние были тогда в порядке вещей. Толстой судит о той эпохе с по¬
* Норов Авраам Сергеевич (1795-1869), министр народного просвещения в
1854-1858 гг., литератор, мемуарист. В 1812 году, будучи семнадцатилетним
прапорщиком гвардейской артиллерии, потерял ногу в Бородинском сражении.
Деменков Пармен Семенович (ок. 1791-?). Воспитывался в Москов¬
ском университетском благородном пансионе, с 1804 — в армии, участник
Шведской кампании 1808 года, в 1812 г. поручик л.-гв. Преображенского
полка. В декабре 1825 г. вышел в отставку в чине полковника.
251

зиций скептика шестидесятых годов, когда русское общество было
уже далеко не так едино в своем патриотизме и когда стало мод¬
ным всё подвергать сомнению.
И всё же подобные суждения непонятны без учета диалектики
личности Толстого, ибо его роман отнюдь не направлен на раз¬
венчание русского патриотизма, а напротив — проникнут пат¬
риотическим пафосом самого высокого накала. Недаром
Н.В.Шелгунов назвал «Войну и мир» «славянофильским рома¬
ном»*, а Н.А.Бердяев говорил, что роман Толстого всегда будил
в нем «острое чувство родины»37.
«Непатриотичные» высказывания Толстого— это скорее эпа¬
таж, нежели выражение сложившихся убеждений, результат чрез¬
мерной самостоятельности мысли, всегдашней тяги писателя к
оригинальности, даже оригинальничанью, но главное, эти выска¬
зывания философски мотивированы, то есть находятся в русле от¬
влеченной историософской теории Толстого. Он убежден, что весь
тот настрой русского общества, который привел к победе над на¬
полеоновским нашествием и который принято именовать патрио¬
тическим подъемом, проявлялся стихийно и бессознательно, на
бытовом, «роевом» уровне: «Только одна бессознательная деятель¬
ность приносит плоды, и человек, играющий роль в историческом
событии, никогда не понимает его значения» (т. 4, ч.1, IV).
6
Бородинские главы составляют идейный центр толстовской
эпопеи, вершину его художественного мастерства в батальных
описаниях и ключ к его историческим воззрениям на события
1812 года. В них наглядно проявился синтетический характер
«Войны и мира»: Толстой изображает, комментирует и оценива¬
ет происходящее, анализирует спорные исторические вопросы,
формулирует собственные версии, развивает свою историософ¬
скую концепцию— то есть выступает как художник, историк,
публицист, философ, стремящийся внести личный вклад в ос¬
мысление этого события.
Говорить о художественных достоинствах описания Бородин¬
ской битвы в романе излишне. Всё необходимое было сказано
уже первыми критиками «Войны и мира». Это описание — мак¬
симум того, на что способна литература в батальном жанре.
* «Философия застоя» (1870).
252

Нельзя сказать, чтобы у Толстого не было предшественни¬
ков — до него Бородино было масштабно описано в «Очерках
Бородинского сражения» (1839) Федора Глинки, в записках
А.П.Ермолова (печатавшихся в 1860-х годах), в ярких воспоми¬
наниях Ф.П.Сегюра (1824), в классических трудах А.И.Михай¬
ловского-Данилевского (1839) и М.И.Богдановича (1859-1860), в
стихотворении Лермонтова «Бородино» (1837). Величие этой
битвы наложило печать трагической красоты даже на самые
трезвые свидетельства — такие, как записки П.Х.Граббе:
«По выдававшейся углом нашей позиции огонь неприятеля был
перекрестный, и действие его истребительно. Несмотря на то, пе¬
хота наша в грозном устройстве стояла по обе стороны Раевского
батареи. Ермолов послал меня сказать пехоте, что она может лечь,
для уменьшения действия огня. Все оставались стоя и смыкались,
когда вырывало ряды. Ни хвастовства, ни робости не было. Умира¬
ли молча. Когда я отдавал приказание Ермолова одному батальон¬
ному командиру, верхом стоявшему перед баталионом, он, чтобы
лучше выслушать, наклонил ко мне голову. Налетевшее ядро раз¬
мозжило ее и обрызгало меня его кровью и мозгом»38.
Это, в общем, похоже на то, что пишет Толстой:
«Полк князя Андрея был в резервах, которые до 2-го часа
стояли позади Семеновского в бездействии, под сильным огнем
артиллерии. Во втором часу полк, потерявший уже более 200 че¬
ловек, был двинут вперед на стоптанное овсяное поле, на тот
промежуток между Семеновским и курганною батареей, на ко¬
тором в этот день были побиты тысячи людей и на который во
втором часу дня был направлен усиленно-сосредоточенный
огонь из нескольких сот неприятельских орудий.
Не сходя с этого места и не выпустив ни одного заряда, полк
потерял здесь еще третью часть своих людей» (т. 3, ч. 2, XXXVI).
Все историки, писавшие о Бородинской битве, рассматривали
ее как связную последовательность действий сторон: уже 24 ав¬
густа (после падения Шевардинского редута) для Наполеона бы¬
ла ясна слабость левого фланга русских, поэтому на него были
нацелены главные удары в первые часы битвы, а овладение Се¬
меновскими (Багратионовыми) флешами облегчило французам
захват центра русской позиции — Курганной высоты, или «бата¬
реи Раевского». В частности, отечественные историки насчиты¬
вают восемь атак на Семеновские флеши39, в ходе которых 2-я
армия была обескровлена, Багратион и его начальник штаба Сен-
При тяжело ранены, а остатки армии оттеснены со своих пози¬
I
253

ций на 1-1,5 км., где ценой неимоверных усилий, редея от со¬
средоточенного артогня французов, продолжали удерживать ли¬
нию обороны до исхода дня 26 августа.
У Толстого же картина битвы подчеркнуто хаотична: он не
усматривает в ней ни плана, ни организованных действий —
сражение якобы произошло не там, где его предполагалось дать,
события складывались стихийно, все поступали «сообразно с на¬
строением минуты», делали то, что считали нужным в сложив¬
шихся обстоятельствах, атаковали, не спрашивая разрешения на¬
чальников. Сражение за Семеновские флеши изображается Тол¬
стым как полная неразбериха:
«Перекатная пальба пушек и ружей усиливалась по всему по¬
лю, в особенности влево, там, где были флеши Багратиона, но
из-за дыма выстрелов с того места, где был Пьер, нельзя было
почти ничего видеть» (т. 3, ч. 2, XXXI).
Восприятие происходящего глазами штатского, близорукого
Безухова идеально подходило для изображения войны как нераз¬
берихи и хаоса. С чисто созерцательной точки зрения такой
взгляд даже правдоподобен: человек со стороны, непрофессио¬
нал, оказавшись свидетелем даже небольшой перестрелки, вряд
ли поймет рисунок боя и цели сражающихся. Пьер Безухов,
приехавший на поле Бородина туристом в белой шляпе и зеле¬
ном фраке, напоминает многих ополченцев из числа знати, кото¬
рые числились «ординарцами» в свите известных генералов и
были скорее зрителями, нежели участниками сражения. Одним
из таких ополченцев был князь П.А.Вяземский (состоявший при
Милорадовиче), который характерно выразил это непонимание
происходящего: «По природной близорукости своей худо видел
я, что было пред глазами моими. По отсутствию не только всех
военных способностей, но и простого навыка, ничего не мог я
понять из того, что делалось»40.
Наполеон у Толстого, глядя в «маленький круг трубы», видит
только «дым и людей» и, отняв трубу от глаза, не может понять,
куда он только что смотрел. «Не только с того места внизу, где
он стоял, не только с кургана, на котором стояли теперь некото¬
рые его генералы, но и с самых флешей, на которых находились
теперь вместе и попеременно то русские, то французские, мерт¬
вые, раненые и живые, испуганные или обезумевшие солдаты,
нельзя было понять того, что делалось на этом месте» (т. 3, ч. 2,
XXXIII). Адъютанты поминутно докладывали Наполеону о ходе
сражения, «но все эти доклады были ложны» — потому что «об¬
254

стоятельства изменялись» быстрее, чем доставлялись известия о
них, потому что многие адъютанты «не доезжали до настоящего
места сражения» и потому что «в жару сражения невозможно
сказать, что происходит в данную минуту» (там же).
Это та «окопная правда», которая может служить художест¬
венной иллюстрацией анархического взгляда Толстого на воен¬
ное дело.
Нарочитость военной неразберихи на страницах «Войны и
мира» особенно заметна в изображении французов, которые ме¬
чутся «по случайному настроению толпы», атакуют в лоб и от¬
ступают «расстроенными, испуганными толпами» (т. 3, ч. 2,
XXXIII-XXXIV).
Стойкость и самоотверженность русских солдат объясняются
Толстым гораздо убедительней — его alter ego Пьер Безухов
ощущает накануне сражения ту «теплоту патриотизма, которая
была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла
ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно
готовились к смерти» (т. 3, ч. 2, XXV).
По Толстому выходит, что у русских была мотивация, чтобы
действовать в едином порыве и «спокойно» погибать в бою, а у
французов не было: те думали лишь о спасении «самого дорого¬
го для человека— собственной жизни» (т. 3, ч. 2, XXXIII), и
«сообразно с настроением минуты» искали спасения то «в бегст¬
ве назад», то «в бегстве вперед» (т. 3, ч. 2, XXXIII).
Разумеется, в источниках трудно отыскать что-то похожее на
испуг и бегство французов с поля боя (а «бегство вперед» и во¬
образить сложно), напротив — все мемуаристы говорят лишь об
упорстве, твердости и отваге французских солдат. Так, Федор
Глинка (к которому Толстой не раз обращался за подробностя¬
ми) с изумлением отмечал: «...конница русская делала отчаян¬
ные налеты на пехоту французскую; но французы (нельзя не от¬
дать им чести) стояли как вкопанные! За что дрались они? Что
заставляло их прирастать ногами к русской земле?»41
Толстой сознательно закрывал глаза на многочисленные фак¬
ты самоотверженной стойкости наполеоновских солдат — для
него это доблести, придуманные историками и мемуаристами.
7
Но, конечно, больше всего толстовских парадоксов выпало на
долю Наполеона, которому «казалось только, что все дело про-
255

исходило по воле его», тогда как сражение «шло независимо от
него, по воле сотен тысяч людей, участвовавших в общем деле»
(т. 3, ч. 2, XXVIII).
«Солдаты французской армии шли убивать русских солдат в
Бородинском сражении не вследствие приказания Наполеона, но
по собственному желанию <...> Ежели бы Наполеон запретил им
теперь драться с русскими, они бы его убили и пошли бы драться с
русскими, потому что это было им необходимо» (т. 3, ч. 2, XXVIII).
По словам участника битвы П.С.Деменкова, Бородино предста¬
ет у Толстого «в каком-то сказочном виде»42, и ветерана можно по¬
нять. Толстой навязывает читателю логику абсурда, изображая
войну как «противное человеческому разуму и всей человеческой
природе событие» (т. 3, ч. 1,1), стремясь во что бы то ни стало раз¬
венчать Наполеона, а его армию выставить в виде слепой, неуправ¬
ляемой массы перепуганных людей, которых судьба зачем-то гонит
на русские штыки.
И действительно, Толстой не находит разумного объяснения
стремлениям французов — он уверен лишь в одном: взаимное ис¬
требление такого масштаба, как Бородино, совершалось «не по во¬
ле людей, а по воле того, кто руководит людьми и мирами» (т. 3,
ч. 2, XXXIX).
Уже первые критики определили философию «Войны и мира»
как фатализм, да и сам Толстой этого не отрицал: «Фатализм в ис¬
тории неизбежен для объяснения неразумных явлений» (т. 3, ч. 1.
I). Однако Толстой не остановился на этом и в процессе написания
романа разработал целую историософскую теорию, посвятив ей де¬
сятки страниц «Войны и мира», а также значительную часть статьи
«Несколько слов по поводу книги “Война и мир”» (1868).
Согласно теории Толстого, на историческом поприще человек
действует не по собственной воле и не по законам разума, а по за¬
конам «стихийной», «бессознательной», «роевой» жизни, в силу
чего и совершаются воинственные миграции людских масс «с за¬
пада на восток и потом с востока на запад» (Эпилог, ч. 1, Н-Ш).
В терминах модного тогда позитивизма Толстой говорит, что
нужно изучать «законы» истории, оставив в стороне вопрос о
причинах событий, поскольку познать их якобы невозможно:
«цель волнений европейских народов нам неизвестна, а известны
только факты, состоящие в убийствах» (Эпилог, ч. 1, II).
В статье «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”»-
отвечая на вопрос: «зачем миллионы людей убивали друг дру-
га»? — Толстой говорит: «Затем, что это так неизбежно было
256

нужно, что, исполняя это, люди исполняли тот стихийный, зоо¬
логический закон, который исполняют пчелы, истребляя друг
друга к осени, по которому самцы животных истребляют друг
друга»43. Это всё тот же фатализм, облеченный в форму соци¬
ального дарвинизма44.
Острослов «Михаил Бурбонов» (Д.Д.Минаев) тогда же напи¬
сал стихотворную пародию на «Войну и мир» в стилистике лер¬
монтовского «Бородина», где высмеял «магометанский» фата¬
лизм45 Толстого-философа:
Войска французов шли в тумане.
Мы отступали... Ведь заране,
Как говорится в алкоране,
Наш рок определен.
Бояться ль нам Наполеона?
Что значат званья, оборона?..
Лежит над миром, как попона,
Лишь «власть стихийного закона»46
Так что Наполеон?47.
«Важнейшим» положением своей теории Толстой считал не¬
приятие традиционного взгляда на роль личности в истории: «В
исторических событиях так называемые великие люди суть яр¬
лыки, дающие наименование событию, которые, так же как яр¬
лыки, менее всего имеют связи с самым событием» (т. 3, ч. 1,1).
Это самое оригинальное и одновременно самое уязвимое ме¬
сто толстовской философии, ибо роль личности в исторических
событиях лучше всего изучена и поддается непосредственному
наблюдению на всех ступенях общественной жизни. В любом
коллективе есть лидер, везде активное меньшинство навязывает
свою волю пассивному большинству. Феномен лидерства вытека¬
ет главным образом из природного неравенства людей (интеллек¬
туального, физического, физиологического), порой колоссальной,
несопоставимой разницы индивидуальных возможностей. Это ак¬
сиомы житейского опыта, воплощенные в бесчисленных истори¬
ческих примерах, и Наполеон — самый убедительный пример че¬
ловека, возвысившегося благодаря уникальным личным качест¬
вам. Тем не менее Толстой встает на путь борьбы с очевид¬
ностями, и весь пафос его историософии сводится к анархи¬
ческому бунту против исключительной роли исторических
личностей, к наивно-глубокомысленному эгалитаризму, ставя¬
щему Наполеона на один уровень с любым французским капра¬
лом, решившим «поступить на вторичную службу» (т. 3, ч. 1, I).
257

Симптоматично, что теоретик анархизма П.А.Кропоткин ока¬
зался одним из немногих, кто целиком принял «философию
масс» Толстого: «Путем прямого наблюдения я понял роль, ко¬
торую неизвестные массы играют в крупных исторических со¬
бытиях: переселениях, войнах, выработке форм общественной
жизни. И я пришел к таким же мыслям о вождях и толпе, кото¬
рые высказывает Л.Н.Толстой в своем великом произведении
“Война и мир”»48.
Острие своей историософской теории Толстой, естественно, на¬
правляет против Наполеона, желая представить его «рабом исто¬
рии», бесполезным «ярлыком» эпохи, носящей его имя. Толстой
вообще не может говорить о Наполеоне без раздражения — он то
уподобляет речь Наполеона «жужжанию мухи» (т. 1, ч. 3, XIX), то
сравнивает его с ребенком, «который, держась за тесемочки, при¬
вязанные внутри кареты, воображает, что он правит» (т. 4, ч. 2, X),
то называет его «ничтожнейшим орудием истории» (т. 4, ч. 4, V),
то «самодовольным и ограниченным» лицом (т. 4, ч. 1, XI), то про¬
сто «маленьким, ничтожным человеком» (т. 1, ч. 3, XIX).
8
Несмотря на то, что о личностях меньшего масштаба, чем На¬
полеон, Толстой высказывается не столь категорично и, едва ли
не противореча себе, превозносит «истинно величественную фи¬
гуру» Кутузова49, в целом и с оговорками он выдерживает анар¬
хический взгляд на роль личностей и выступает не только про¬
тив возвеличивания Наполеона, но и против культа «так назы¬
ваемых героев 12-го года— Барклаев, Раевских, Ермоловых,
Платовых, Милорадовичей» (т. 4, ч. 2, XVI).
Весьма примечательно (и это всегда упускают из вида при
анализе «Войны и мира»), что князю Багратиону, главному рус¬
скому герою Бородина, о котором Денис Давыдов сказал: «Вождь
гомерический, Багратион великий!»*— не нашлось места в об¬
ширной картине Бородинской битвы, написанной Толстым. Упо¬
минаются «флеши Багратиона», упоминается его ранение, но са¬
мого Багратиона читатель не видит. К тому времени, когда писа¬
лись бородинские главы (1867 г.), Толстой уже совсем не верил в
«гомерических» героев, и трагически-величественная фигура
Багратиона оказалась лишней в толстовской панораме Бородина.
Из стихотворения «Бородинское поле» (1829).
258

П.И.Багратион
(худ. Луи де Сент-Обен, Франческо Вендрамини, 1813)
Не нашлось в ней места и разорванному в клочья 28-летнему
генералу А.И.Кутайсову, командовавшему всей артиллерией. О
его смерти сказано позднее в двусмысленном контексте — как об
одной из новостей, занимавших придворных трутней Петербурга:
«печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском
мире сгруппировалась около одного события — смерти Кутайсо-
ва. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен»
(т. 4, ч. 1, II). Так же вскользь помянут и другой непохороненный
герой Бородина— генерал А.А.Тучков, или Тучков 4-й (у Тол¬
стого просто «Тучков»), воспетый Мариной Цветаевой — один из
двоих братьев Тучковых, убитых в Бородинском сражении. И уж
вовсе не нашлось места в романе М.С.Воронцову, чья дивизия (2-я
сводно-гренадерская) первой приняла на себя удар наполеоновской
армии и почти вся была истреблена (в библиотеке Толстого была
биография этого генерала).
259

Из героев Двенадцатого года Толстой особенно невзлюбил
А.П.Ермолова, изобразив его интриганом и вралем, а его подвиг
в Бородине упомянув в самых ядовитых выражениях: «Это была
та атака, которую себе приписывал Ермолов, говоря, что только
его храбрости и счастью возможно было сделать этот подвиг, и
та атака, в которой он будто бы кидал на курган Георгиевские
кресты, бывшие у него в кармане» (т. 3, ч. 2, XXXII).
По Толстому, истинный герой всегда скромен, неприметен и
как будто стыдится своих подвигов. Таков штабс-капитан Тушин
(«маленький, грязный, худой артиллерийский офицер»), таков
генерал Дохтуров («маленький, тихенький Дохтуров»), таков ге¬
нерал Коновницын, который «был так же, как и Дохтуров, одной
из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, со¬
ставляют самую существенную часть машины» (т. 4, ч. 2, XVI),
таков Николай Ростов, который не может понять, за что ему да¬
ли Георгиевский крест, таков Пьер Безухов, который испытал
все ужасы Бородина, участвовал в рукопашной схватке на бата¬
рее Раевского, но на многословные бравады капитана Рамбаля
отвечает лишь: «J’y ai été» («Я был там»).
Стремление Толстого создать эпическую картину, в которой
не оставалось бы места для героев, выделяющихся из общей
массы, не укрылось от глаз ветеранов, которые были возмущены
не только бесцеремонными высказываниями писателя о Ермоло¬
ве, Милорадовиче, Ростопчине, но и неподобающим, с их точки
зрения, изображением Кутузова, который показался им слишком
пассивным и дряхлым в романе. А.С.Норов (потерявший ногу в
Бородине) заметил, что роман Толстого представляет «в общем
объеме, верную картину Бородинской битвы, но это картина без
действующих лиц <...> что едва ли согласно с тем высоким на¬
значением, которое дано Богом человеку в здешнем мире. Если
нет деятелей, то нет и истории: все доблести тонут в пучине заб¬
вения...»50
Показательно, что Норов и Вяземский по прочтении «Войны
и мира» сразу же принялись за написание своих воспоминаний о
Бородинской битве — в опровержение «исторического вольно¬
думства»51 Толстого; Деменков в своем суровом разборе «Войны
и мира» (написанном в 1876 г.), тоже обращался к личным вос¬
поминаниям.
Таким образом, в изображении Бородинской битвы мы на¬
блюдаем у Толстого ту же выборочность, какую видим в изо¬
бражении Отечественной войны вообще. Он детально описывает
260

расположение русских и французских войск, весьма обстоятель¬
но — слишком обстоятельно для романиста — рассуждает о по¬
зиционном значении Шевардинского редута, преувеличивая его
значение («...первое и главное действие Бородинского сражения
было проиграно еще 24-го числа и очевидно вело к проигрышу и
того, которое было дано 26-го числа. После потери Шевардин¬
ского редута, к утру 25-го числа, мы оказались без позиции на
левом фланге...»52), но не показывает самого сражения за Ше-
вардинский редут; он подробно разбирает диспозицию Наполео¬
на, доказывая, что «ни одно распоряжение его во время сраже¬
ния не могло быть исполнено», но при этом дает весьма общее
описание самой битвы. Например, он сравнительно мало говорит
о сражении за Багратионовы флеши, но довольно подробно опи¬
сывает борьбу за центр русской позиции (Курганную высоту,
«батарею Раевского»), где находится Пьер Безухов, однако и это
описание носит общий характер, и многого из того, о чем писали
мемуаристы, мы здесь не обнаруживаем. В частности, мы не ви¬
дим у Толстого массированных атак французских кирасир (gens
de fer*, как называл их Наполеон) на Курганную высоту, о кото¬
рых едва ли можно было умолчать без ущерба для целого. Так,
М.Б.Барклай-де-Толли вспоминал: «Тогда началась кавалерий¬
ская битва из числа упорнейших, когда-либо случавшихся. Не¬
приятельская и наша конница попеременно друг друга опроки¬
дывали...»53 «В прямом смысле слова можно сказать, что фран¬
цузская конница, громада необозримая, разлилась как море, и
наши каре всплыли посредине как острова, со всех сторон пора¬
жаемые нахлестами медных и стальных волн неприятельских
панцирников»54, — писал Федор Глинка.
О русских кирасирах тоже ничего не сказано в «Войне и мире»,
даже слово «кирасир» ни разу не встречается в тексте романа. Это
и понятно: кирасиры были слишком могучи, слишком далеки от
солдатиков среднего пошиба, которых так любит Толстой, чтобы
ему хотелось заострять внимание на доблестях «железных людей».
Охотней всего Толстой изображает артиллеристов — отчасти
потому, что он сам был в прошлом артиллерист, близко наблю¬
давший работу артиллерии на Кавказе и в Севастополе, отчасти
же потому, что ратный труд артиллерийской батареи больше
всего соответствовал его представлениям о скромном подвиге
русского солдата.
стальных людей, людей из железа (фр.)
261

« — К пятому орудию, накатывай! — кричали с одной стороны.
— Разом, дружнее, по-бурлацки, — слышались веселые кри¬
ки переменявших пушку» (т. 3, ч. 2, XXXI).
С военным опытом Льва Толстого перекликаются наблюде¬
ния Алексея Толстого, который, будучи военным корреспонден¬
том в сентябре 1914 г., писал: «Артиллерийская стрельба как ни¬
что требует спокойствия и выдержки, причем это последнее ка¬
чество заменяется у русского солдата несокрушимым хладно¬
кровием, отношением к бою как к работе. Про артиллерию так и
говорят, что она работала, а не она стреляла или она дралась»55.
Настоящие герои у Толстого подчеркнуто невоинственны и
даже как будто обделены признаками мужественности. Капитан
Тушин, «маленький человек, с слабыми, неловкими движения¬
ми», дает команды своей батарее «тоненьким, нерешительным
голоском»:
«— Еще две линии прибавь, как раз так будет, — закричал он
тоненьким голоском, которому он старался придать молодцова-
тость, не шедшую к его фигуре. — Второе! — пропищал он»
(т. 1,ч.2, XVII).
На батарее Раевского запоминается «молоденький круглоли¬
цый офицерик, еще совершенный ребенок», распоряжающийся
«весьма старательно порученными ему двумя пушками» (т. 3,
ч. 2, XXXI).
Даже идеальный толстовский мужчина Андрей Болконский, в
волнении излагая Пьеру толстовские мысли о войне накануне
Бородинской битвы, говорит «тонким голосом» и «взвизгивает»
(т. 3, ч. 2, XXV).
Изображая Бородинскую битву, Толстой сознательно избегал
штампов. Бородино «Войны и мира» — это вполне толстовское
Бородино, у которого мало общего с Бородиным Михайловско¬
го-Данилевского, Богдановича, Барклая-де-Толли, Ермолова, Се-
гюра, Федора Глинки... Примечательно, что Толстой ни разу не
назвал Бородино «битвой», в отличие от большинства историков
и мемуаристов. У Толстого «битвой» называют Бородино только
Наполеон и полковник Берг — карикатурные фразеры. «Пусть
позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах
в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве
под Москвою!» — изрекает Наполеон (т. 3, ч. 2, XXVI). Ему вто¬
рит штабной карьерист Берг: «...я вам скажу вообще, папаша,
такого геройского духа, истинно древнего мужества российских
войск, которое они — оно, — поправился он, — показали или
262

выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных,
чтоб их описать...» (т. 3, ч. 3, XVI). Видимо, Толстой в своем
стремлении к «простоте и правде» (т. 4, ч. 1, XIII) находил слово
«битва» слишком высокопарным — он неизменно называет Бо¬
родино «сражением», хотя вовсе не желает умалить его значение
и даже напротив — возносит значение Бородина до невиданных
высот.
9
Толстой не только описывает Бородинскую битву в соответ¬
ствии со своими, оригинальными представлениями о ней — он
формулирует определенную идеологическую концепцию, стре¬
мясь переосмыслить значение этого события в истории. Толстой
хочет представить Бородино как русское чудо — сражение, ко¬
торому нет равных в военной истории.
Прежде всего, он неоднократно подчеркивает, что русским в
Бородине противостояли вдвое превосходящие силы неприятеля:
«...Бородинское сражение, вследствие потери Шевардинского
редута, принято было русскими на открытой, почти не укреплен¬
ной местности с вдвое слабейшими силами против французов,
т.е. в таких условиях, в которых не только немыслимо было драть¬
ся десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо
было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного
разгрома и бегства» (т. 3, ч. 2, XIX).
«...во все время сражения русские имели против всей француз¬
ской армии, направленной на наше левое крыло, вдвое слабейшие
силы» (т. 3, ч. 2, XIX).
«Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в
своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель; но
оно не могло остановиться, так же как и не могло не отклониться
вдвое слабейшее русское войско» (т. 3, ч. 2, XXXIX).
В исторических трудах, которыми пользовался Толстой, нет
цифр, способных поддержать его версию о двойном превосход¬
стве сил неприятеля в Бородине, хотя в народе такое мнение бы¬
ло популярно, ибо оно удовлетворительно (не ущемляя нацио¬
нальной гордости русских) объясняло факт отступления русской
армии после сражения. Н.М.Карамзин увековечил эту версию в
поэме «Освобожденная Европа и слава Александра I» (1814):
263

О славное Бородино!
Тебя потомству оставляем
На память, что России сын
Стоит против двоих один.
(К последним сло¬
вам дано примечание:
«Уверяют, что фран¬
цузов было 180 000, а
наших 90 000, кроме
московского ополче¬
ния, не бывшего в де-
ле»)56.
Как видим, Карамзин говорит буквально то же, что и Толстой,
но существенная разница между ними состоит в том, что Карам¬
зин в 1814 году мог оценивать силы сторон, опираясь лишь на
слухи и домыслы57, а Толстой в 1867 году имел возможность опе¬
реться на капитальные исторические труды Михайловского-
Данилевского и Богдановича, которые были у него под рукой.
Впрочем, Михайловский-Данилевский говорит, что сведения
о численности наполеоновской армии при Бородине «разноречи¬
вы», и умозрительно полагает ее в 170 тысяч, а численность рус¬
ской армии оценивает в 113 тысяч, не считая «тысяч 15 ополче¬
ния»58; Богданович же дает совсем иные цифры, оценивая силы
французов в 130 тысяч человек (не исключая, впрочем, что их
могло быть и 140 тысяч), а совокупные силы русских определяет
в 120 800 чел., отмечая при этом «решительный перевес» рус¬
ской артиллерии над неприятельской «не только по числу ору¬
дий (640 против 587), но и по калибру их»59. И.П.Липранди в
труде 1867 года (новейшем среди тех, которыми пользовался
Толстой), приведя десятки авторитетных оценок и критически
рассмотрев вопрос о соотношении сил, подчеркивает качествен¬
ную разницу: «Французы все-таки имели преимущество в каче¬
264

стве солдат, как уже испытанных в боях, между тем как у рус¬
ских было много рекрут, ополчения и казаков»60.
Так или иначе, но в эпоху создания «Войны и мира» уже не
было никаких причин утверждать, что русским в Бородине про¬
тивостояли вдвое превосходящие силы.
Поистине комичный пример необъективности обратного рода
являют слова Наполеона (сказанные доктору О’Мира на острове
Святой Елены), что при Бородине он имел только 90 тысяч сол¬
дат, а русские — 250 тысяч (!)61.
Согласно новейшим данным, Наполеон в Бородине имел око¬
ло 132 тыс. солдат и 591 орудие62; русские имели 126,3 тыс. бой¬
цов (в том числе 11 тыс. казаков), 28,5 тыс. ополченцев и 640 ору¬
дий63. С учетом того общеизвестного факта, что наполеоновская
гвардия (ок. 20 тыс. чел. при 109 орудиях) в сражении не участ¬
вовала, ни о каком вообще перевесе сил французов говорить не
приходится.
При этом, действительно, Наполеон, как и всегда, добивался
того, что на острие удара у него оказывалось больше солдат и
пушек. «Располагая меньшими силами, он создавал на всех
пунктах атаки <...> численное превосходство, заставляя русских
отражать атаки вдвое, а то и втрое превосходящих сил», — пи¬
шет известный историк Н.А.Троицкий64.
Еще в 1829 г. военный теоретик Н.А.Окунев , сам участник
Бородинской битвы (командовавший тогда ротой в чине штабс-
капитана), писал, что русские войска, «будучи почти равносиль¬
ны неприятелю», оказывались слабее его «на каждой решитель¬
ной точке» вследствие растянутости своей позиции (на 8 км.) и
«ошибочного распределения войск» (скопления сил на правом
фланге, который был наименее угрожаем), тогда как Наполеон
сосредоточил основную массу своих войск против слабого лево¬
го фланга и центра русских. «От Семеновского до Горок русские
встречали на каждой точке неприятеля вдвое сильнейшего»65.
Судя по всему, Толстой был знаком с сочинением генерала
Окунева и запомнил его слова о «вдвое сильнейшем» неприятеле,
но понял их буквально — он не учел (т.е. сознательно проигнори¬
ровал) то обстоятельство, что слова военного теоретика целиком
относились к военному искусству, а не к материальным факторам.
Окунев Николай Александрович (1788-1851)— генерал-лейтенант,
участник войн с Наполеоном (1812-1814), а также турецкой (1829) и поль¬
ской (1831) кампаний; автор военно-исторических сочинений, написанных
на французском языке.
265

Из слов Окунева следует лишь то, что Наполеон при Бородине
распоряжался своими войсками лучше, чем Кутузов. Толстой же,
отрицающий искусство полководцев в принципе, заимствует у
Окунева лишь чистый вывод: неприятель был вдвое сильнее, —-
не замечая того, что при игнорировании военного искусства этот
вывод лишен смысла, ибо противоречит всем известным фактам.
Неприятель на Бородинском поле был сильнее не числом, а
уменьем, и главной силой французов было военное искусство На¬
полеона. Так считали и так считают лучшие представители исто¬
рической науки. По той же причине и французская артиллерия,
от которой русские войска несли наибольший урон, превосходи¬
ла нашу артиллерию мобильностью и огневой мощью, хотя из¬
начально уступала ей числом и калибром. «Искусно маневрируя,
Наполеон сумел и в количественном отношении создать артил¬
лерийское превосходство на левом крыле русской позиции (400
орудий против 300), а после захвата флешей взять русский
центр под перекрестный огонь с обоих флангов»66.
Армия Кутузова к концу сражения оказалась слабее армии
Наполеона и численно, но такой она стала в результате сраже¬
ния, чего искренне не постигал Толстой, убедивший себя в том,
что Наполеон не мог влиять на ход сражения, что сражение ве¬
лось «самым простым, бесхитростным образом» и сводилось к
взаимному истреблению, к простому размену шашками (т. 3.
ч. 2, XIX).
Карл Клаузевиц, тоже участник Бородинской битвы, писал:
«...за время десятичасового боя чаши весов далеко не оставались в
состоянии полного равновесия, а заметно склонились в ущерб рус¬
ским; нельзя было ожидать лучшего результата при возобновлении
боя; позиция русских совершенно сдвинулась и ставила под угрозу
путь отступления. Следующим этапом неуспеха явилось бы полное
поражение. Сейчас армия еще находилась в порядке и могла, не
расстраиваясь, отойти. Кутузов решил отступить ночью, что, бес¬
спорно, явилось единственным разумным выходом»67.
Как фаталист, Толстой уверен, что никаких других вариантов
развития событий при Бородине не было — всё случилось так.
как должно было случиться. Споря с историками и военными
теоретиками, полагавшими, что Наполеону нужно было ввести в
бой гвардию для разгрома русской армии, Толстой заявляет: это
«все равно, что говорить о том, что бы было, если б осенью сде¬
лалась весна» — якобы «упадший дух» французского войска не
позволял этого (т. 3, ч. 2, XXXIX).
266

Представление Толстого о деморализации наполеоновской
армии основывалось главным образом на рассказе впечатлитель¬
ного Сегюра, который изобразил окончание битвы в минорных
тонах. Историки менее эмоциональные всегда считали, что На¬
полеон, сохранивший гвардию, был намного более готов к про¬
должению сражения на другой день, чем Кутузов, имевший в ре¬
зерве лишь несколько полков (9-10 тыс. чел.) И до и после Бо¬
родина у Наполеона бывали упорные сражения, исход которых
решался не за один день, а в Лейпцигской битве — еще более
кровопролитной, чем Бородино — перелом произошел лишь на
четвертый день.
Стоит заметить, что к концу Лейпцигской битвы французская
армия оказалась в такой же ситуации, что и русская армия в кон¬
це Бородинской битвы: после трех дней сражения французы
продолжали удерживать свои позиции, но перспектив для дос¬
тижения победы у них не было (резервы были израсходованы,
перевес сил был на стороне союзников), поэтому Наполеон, от¬
давая приказ об отступлении к границам Франции в ночь на
19 октября 1813 г., действовал в этом случае так же вынужденно,
как Кутузов, отступивший к Москве в ночь на 27 августа (8 сен¬
тября) 1812 года. «Потери русской армии были таковы, что она
не могла бы на другой день принять битвы, которая бы верно
была ей дана», — констатировал генерал Н.А.Окунев68.
10
Толстой изображает Бородино как сражение невиданное во
всей мировой истории, ошеломившее и потрясшее самого Напо¬
леона своей жестокостью, опрокинувшее все его планы и расче¬
ты, поколебавшее его всегдашнюю уверенность в своих силах.
Бородино — смертельная рана, от которой погибла «великая
армия» и наполеоновская империя:
«После данного толчка французское войско еще могло дока¬
титься до Москвы; но там, без новых усилий со стороны русско¬
го войска, оно должно было погибнуть, истекая кровью от смер¬
тельной, нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием
Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона
из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, поги¬
бель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской
Франции, на которую в первый раз под Бородиным была нало¬
жена рука сильнейшего духом противника» (т. 3, ч. 2, XXXIX).
267

Разумеется, с чисто исторической точки зрения Бородино не
было переломной битвой наполеоновской эпохи и, уж конечно, не
было «смертельной раной», погубившей наполеоновскую Фран¬
цию. Между Бородиным и Ватерлоо (1815) было много больших
сражений: в 1813 году Наполеон был еще настолько силен, что на¬
носил серьезные поражения союзным войскам при Люцене, Бауде¬
не, Дрездене, проявил титаническую мощь в Лейпцигской битве и
даже в короткой кампании 1814 года удивлял своих противников
изобретательностью и бодростью духа.
Очевидно, что могущество Наполеона подтачивалось постепен¬
но, совокупными усилиями народов Европы, и Бородино, в ряду
других событий Отечественной войны, способствовало ослабле¬
нию этого колосса, но не подорвало ни его веру в себя, ни веру в
него французских солдат.
Толстому же непременно хотелось, чтобы участь Наполеона
решилась на просторах России. Он создает масштабную мифоло¬
гему, изображая Бородино как побоище, перед которым меркнут
все битвы мировой истории, в которой хвастливый и бесчувствен¬
ный Наполеон впервые ощущает «ужас», и тот же ужас чувствуют
все французы:
«Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье
чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все ге¬
нералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты фран¬
цузской армии, после всех опытов прежних сражений (где после
вдесятеро меньших усилий неприятель бежал), испытывали оди¬
наковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв
ПОЛОВИНУ войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале
сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии
была истощена» (т. 3, ч. 2, XXXIX).
Свои главные усилия Толстой направляет на доказательство
той идеи, что Бородино явилось нравственной победой русских.
Это убеждение Толстой выражает как всегда категорично:
«Не та победа, которая определяется подхваченными кусками
материи на палках, называемых знаменами, и тем пространст¬
вом, на котором стояли и стоят войска, — а победа нравствен¬
ная, та, которая убеждает противника в нравственном превос¬
ходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана рус¬
скими под Бородиным» (т. 3, ч. 2, XXXIX).
Толстой подкрепляет это убеждение неоднократными ссылками
на Кутузова, который «один говорил, что Бородинское сражение
268

есть победа, и повторял это и изустно, и в рапортах, и донесени¬
ях до самой своей смерти» (т. 4, ч. 4, V).
Действительно, к вечеру 26 августа у Кутузова сложилось
впечатление, что неприятель «не менее нас ослабел» и был готов
«завтра возобновить сражение» (согласно записке Кутузова на
имя М.Б.Барклая-де-Толли69), а его донесения Александру I были
составлены в самых оптимистичных выражениях:
«...кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на
шаг земли с превосходными своими силами», — докладывал Ку¬
тузов царю, прибавив, однако, что «взял намерение отступить 6
верст, что будет за Можайском» (27 августа)70. «Место баталии
нами одержано совершенно», — писал он 29 августа.
В тех же выражениях Кутузов сообщал об итогах Бородин¬
ской битвы московскому губернатору Ф.В.Ростопчину, говоря,
что «русское войско не уступило в нем ни шагу» (26 августа), а
на следующий день — что баталия «совершенно выиграна», од¬
нако добавил, что ему необходимы значительные подкрепления,
чтобы «выдержать решительную, может быть, битву» (27 авгу¬
ста). В письме к жене от 29 августа Кутузов уже пишет без оби¬
няков, рассчитывая на поддержку большого света: «Я, слава бо¬
гу, здоров, мой друг, и не побит, а выиграл баталию над Боно-
партием»71. И даже сообщая царю об оставлении Москвы,
Кутузов упомянул Бородино как «победоносное сражение», хотя
и вынужден был признать, что «после сражения того армия была
приведена в крайнее расстройство, вторая армия весьма уже ос¬
лабела» (4 сентября)72.
Прикрасы, натяжки фактов и лукавые формулировки — дело
обычное в донесениях военачальников, и Кутузов вовсе не был
исключением (о чем свидетельствуют и другие его письма и ра¬
порты), хотя Толстой, идеализирующий Кутузова, верит ему аб¬
солютно. Так же точно Беннигсен — главнокомандующий рус¬
скими войсками в 1807 году — сообщил в Петербург о своей по¬
беде над Наполеоном после кровопролитной и безрезультатной
битвы под Прейсиш-Эйлау (7-8 февраля 1807 г. по н.ст.), хотя
так же точно отступил с поля боя, а позднее был разгромлен под
Фридландом.
От интерпретации фактов в таких случаях зависит многое, и в
первую очередь, конечно, судьба военачальника, поэтому в до¬
несениях урон противника всегда преувеличивается, а собствен¬
ные потери занижаются, часть убитых — особенно при больших
потерях — традиционно записывают «пропавшими без вести»,
269

тактические успехи возводятся в ранг стратегических. Неудиви¬
тельно, что первые лица государства, находящиеся вдали от те¬
атра военных действий, порой не могут адекватно оценить ре¬
зультаты сражений, а «разгромленный» противник часто оказы¬
вается способен вести активные боевые действия.
Едва ли Александр I поверил в победу Кутузова над Наполе¬
оном, и тем более в такую победу, которая могла бы переломить
ход войны и повернуть вспять армию Наполеона, но он был не
меньше Кутузова заинтересован в том, чтобы поднять настрое¬
ние общества хорошими новостями, поэтому уже 30 сентября, в
день получения первых известий о Бородинской битве, он щедро
одарил Кутузова: «В вознаграждение достоинств и трудов ва¬
ших, возлагаем Мы на вас сан генерал-фельдмаршала, Жалуем
вам единовременно сто тысяч рублей, и Повелеваем супруге ва¬
шей, княгине, быть двора Нашего статс-дамою»73.
По окончании войны на оценку Бородинской битвы неизбеж¬
но накладывалось знание результатов всей кампании — Боро¬
дино воспринималось теперь не как сражение, решившее участь
Москвы, а как одно из ключевых событий, предопределивших
бесславный конец наполеоновского похода в Россию.
Так, юный Пушкин писал о Бородине как о победе русских,
хотя и с большими оговорками:
Сразились. Русский — победитель!
И вспять бежит надменный галл;
Но сильного в боях небесный вседержитель
Лучом последним увенчал,
Не здесь его сразил воитель поседелый;
О бородинские кровавые поля!
Не вы неистовству и гордости пределы!
Увы! на башнях галл кремля!
(«Воспоминания в Царском селе», 1814).
«И равен был неравный спор», — напишет зрелый Пушкин в
стихотворении «Бородинская годовщина» (1831).
У Лермонтова Бородино — в рассказе старого солдата —
опять же изображается как победа русских, но о торжестве над
врагом речи нет:
Вот затрещали барабаны —
И отступили басурманы.
Тогда считать мы стали раны,
Товарищей считать.
(«Бородино», 1837).
270

Неоднозначно оценивал результаты Бородинской битвы и по¬
эт-ветеран Федор Глинка:
Кто вам опишет эту сечу,
Тот гром орудий, стон долин? —
Со всей Европой эту встречу
Мог русский выдержать один!
И он не отстоял отчизны,
Но поле битвы отстоял,
И весь в крови, — без укоризны —
К Москве священной отступал!
(«1812 год (Отрывок из рассказа)», 1839).
Как трагедия народа предстает Бородинская битва в стихо¬
творении Каролины Павловой:
Не даром в битве исполинской
Пришел народ сложить главу
И пал в равнине Бородинской,
Сказав: «Помилуй бог Москву!»
(«Москва», 1844).
Как видим, лучшие русские поэты не стремились выдать же¬
лаемое за действительное. Лишь в поэзии военной поры можно
встретить неуклюжие попытки восхваления Бородина как безо¬
говорочной победы русских. Таковы, в частности, «Песнь лири¬
ческая победоносному россу на одержанные победы его светло-
стию генералом фельд-маршалом князем Михайлом Ларионови-
чем Голенищевым-Кутузовым над большою Наполеоновою
армиею при Бородине и при Тарутине и на изгнание войск фран¬
цузских из Москвы» (1812) П.П.Лобысевича, «Наполеон в Рос¬
сии, эпическая поэма» (1813) Н.Телепнева, «Сражение при Бо¬
родине. Эпическая песнь» (1813) Д.П.Глебова, «Спасенная и по¬
бедоносная Россия в девятом надесять веке» (1813) А.Н.Грузин-
цова — сочинения ныне забытые.
Враги бегут — и гром кой-где уже гремел.
Умолк — и храбрый Росс всем полем овладел74.
Бежит от Россов вспять ослаблен, устрашен,
Преследуем в бегу, в сраженьи побежден75.
Что же касается французов, то они никогда не сомневались в
своей победе à la bataille de la Moskova76, хотя и признавали — в
271

большей или меньшей степени — неполноту достигнутого ими
успеха77.
Русские историки и мемуаристы как правило избегали прямо¬
линейных оценок, предпочитая говорить о том, что победа «нс
склонилась ни на ту, ни на другую сторону» (Барклай-де-Толли),
что «неприятель одержал победу, не соответствующую его ожи¬
даниям» (Ермолов), что русские «не были разбиты» (Радожиц-
кий), что французам был дан «отпор» (Михайловский-Данилев¬
ский) и т.п. Впрочем, звучали и более радикальные оценки. Так,
профессор генерального штаба А.Н.Витмер (один из критиков
«Войны и мира») писал:
«...если руководиться справедливостью, а не ложным патрио¬
тизмом, то необходимо сознаться, что Бородинское сражение
было нами проиграно; оно не было такой решительной победой,
к каким привыкли французы и на какую они рассчитывали, но
тем не менее это была победа: по крайней мере, русские были
сбиты на всех пунктах, принуждены ночью же начать отступле¬
ние, бросая по дороге своих раненых и понесли громадные поте¬
ри, далеко превосходившие потери неприятеля; наконец прямым
следствием сражения было занятие неприятелем без боя нашей
столицы»78. По сути то же говорит современный историк
Н.А.Троицкий:
«Ход сражения складывался в пользу Наполеона <...> К кон¬
цу битвы Наполеон занял все основные русские позиции от Бо¬
родина справа до Утицы слева, включая опорную Курганную
высоту в центре. Поскольку русская армия после Бородина оста¬
вила Москву, что и требовалось Наполеону, он счел Бородин¬
скую битву выигранной тактически и стратегически»79.
Офицер кутузовского штаба А.А.Щербинин (1790-1876), ав¬
тор записок об Отечественной войне*, читая «Войну и мир», за¬
метил по поводу фразы Толстого «В вечер 26-го августа и Куту¬
зов, и вся русская армия были уверены, что Бородинское сраже¬
но
ние выиграно» :
«...что сражение не было выиграно— знали Кутузов и все
начальствующие. Бородино и батарея Раевского, и село Семе¬
новское были в руках французов»81.
Толстой был знаком с оригиналом записок А.А.Щербинина (опубли¬
кованы они были только в 1912 г.). Об этом свидетельствуют характерные
текстуальные переклички — особенно в черновиках романа — и упомина¬
ния в «Войне и мире» имени самого Щербинина, в то время неизвестного
широкой публике.
272

Стоит особо подчеркнуть, что по ощущениям — не по ре¬
зультатам — Бородинская битва никогда не воспринималась
русскими как проигранная. Все ее участники, даже те, кто поте¬
рял в ней руку или ногу (как А.С.Норов), с гордостью вспомина¬
ли о том, что они были в рядах солдат Бородина. Так, генерал-
лейтенант Д.Е.Остен-Сакен (в 1812 году 19-летний поручик,
адъютант А.И.Остермана-Толстого, получивший в Бородине ра¬
нение и две награды) писал в декабре 1864 г.: «Я горячо люблю
Бородинскую битву и теперь вижу перед глазами всю местность
ее и ход ее. Это<т> день был истинно днем эпической поэмы»82.
Из приведенных слов хорошо видно, насколько по-разному
воспринимали Бородино участники битвы и Толстой: в «Войне и
мире» мы видим фантасмагорию ужаса, кровавый хаос, а они,
забывая о тяжких ранах, вспоминали о ней как о первой любви!
Пожалуй, точнее всех выразил ощущения участников Боро¬
динской битвы П.Х.Граббе: «все были уверены если не совсем в
победе, то в том, что заслужили ее»83.
На формирование убеждения Толстого, что Бородино было
победой русских, определенно повлиял труд И.П.Липранди
«Кому и в какой степени принадлежит честь “Бородинского
дня”?» (М., 1867), которым он пользовался при написании боро¬
динских глав.
Липранди (сам участник Бородинской битвы) привел в этом
компилятивном труде довольно полный для того времени свод
исторических оценок с обеих сторон. Из этой пестрой палитры
мнений трудно сделать какой-либо однозначный вывод, и тем не
менее Липранди его делает: в своем предисловии под заглавием
Значение слова «победа» он оценивает результаты битвы по фор¬
мальным признакам и, разумеется, присуждает победу нашим:
«...слово победа принадлежит более русским, и уже ни в ка¬
ком случае французам, потому что предпринятое ими не увенча¬
лось успехом, а напротив, русская армия оставалась после битвы
около двенадцати часов на месте, кроме левого фланга, подав-
84
шегося назад» .
Такого рода пристрастная казуистика лишь укрепляла Тол¬
стого в его релятивизме и неверии в историческую науку. Играя
словами «победа» и «поражение», он называет Бородино то по¬
бедой русских, то победой французов, внушая тем самым чита¬
телю мысль, что эти слова по сути ничего не значат, а лишь с
разных сторон обозначают противоречивое и непостижимое в
своей сущности явление.
273

Надо заметить, что Толстому был близок агностицизм Канта с
его антиномиями (как вообще близок субъективный идеализм),
но при этом диалектика была ему непонятна, Гегеля он считал
«пустым набором фраз»85, в своих выводах он был категоричен
(как почти все русские) и очень эмоционален. А поскольку в пору
написания «Войны и мира» Толстой был горячим патриотом (ка¬
ковым он был не всегда86), то мысль о нравственной победе,
одержанной русскими при Бородине, казалась ему наиболее под¬
ходящей формулой, чтобы свести воедино разноречивые мнения
историков и мемуаристов о результатах Бородинской битвы.
Эта толстовская формула прижилась и впоследствии стала
пропагандистским штампом. Первым в этом поддержал Толстого
Н.А.Лачинов в «Русском инвалиде», нашедший много недостат¬
ков в «Войне и мире» с военно-исторической и философской
точек зрения, но посчитавший толстовский вывод непреложным.
Так же считали и все советские историки, стремившиеся переос¬
мыслить события Отечественной войны к вящей славе русского
оружия (Е.В.Тарле, П.А.Жилин, Л.Г.Бескровный, А.А.Строков и
др.). В частности, академик Тарле писал об этом совершенно
словами Толстого: «Агония наполеоновской империи затяну¬
лась, но смертельный удар этой империи, после которого уже
полного выздоровления быть не могло, был нанесен ей на Боро¬
динском поле...»87
Даже современный историк Н.А.Троицкий, неустанно разо¬
блачающий мифы советской историографии, использует эту тол¬
стовскую формулу: «Нравственная победа русских войск под
Бородином так велика, что не нуждается в искусственном подтя¬
гивании до уровня победы материальной...»88
И
Падение Москвы, последовавшее за бородинской «победой»,
показано в романе как роковое событие, которому никто не мог
ни помочь, ни помешать, по убеждению Толстого. Седовласый
мудрец Кутузов, приказав отступление на совете в Филях, никак
не может постичь, в какой момент решилась участь Москвы:
«Отпустив генералов, Кутузов долго сидел, облокотившись
на стол, и думал все о том же страшном вопросе: “Когда же, ко¬
гда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было
сделано то, что решило вопрос, и кто виноват в этом?”» (т. 3,
ч. 3, IV).
274

Едва ли реальный Кутузов обременял свой практический ум
такого рода умозрениями. Скорей всего, он еще до Бородина
предвидел сдачу Москвы, ибо Наполеон всем тогда казался си¬
лой неодолимой. Как писал С.Н.Глинка, «Москва досталась в
руки Наполеона после Бородинской битвы, бесполезной и тре¬
буемой только пылкими нашими воинами, утомившимися от не-
w 89
престанных отступлении в отечестве» .
Но Толстой, веривший в победу русских при Бородине и пола¬
гавший, что Кутузов так же искренне верил в свою победу, пре¬
вращает простой вопрос о причинах сдачи Москвы в философ¬
скую проблему. Он убежден, что история творится «непрерыв¬
но», всякую минуту, всеми без исключения людьми, что в основе
любого исторического события «миллиарды причин», а потому
«ничто не причина». «Каждое действие <...> находится в связи со
всем ходом истории и определено предвечно» (т. 3, ч. 1,1).
Разумеется, с такой релятивистско-фаталистической точки
зрения ни одно явление не может быть удовлетворительно объ¬
яснено, любой вопрос оказывается неразрешимым, смысл собы¬
тий теряется в бесконечной цепи причин и следствий.
Мудрому старцу Кутузову, который инстинктивно постигает
бессилие отдельной личности перед стихией истории, противо¬
поставлен в московских сценах романа «главнокомандующий
Москвы» Ростопчин, который пытается обуздать эту стихию.
Писатель выставляет Ростопчина псевдовеличиной, мыльным
пузырем истории, крикливым «ярлыком» того «величественно¬
го события» (падения и сожжения Москвы), к которому он имел
самое ничтожное отношение, по убеждению Толстого: «...этот
человек не понимал значения совершающегося события, а хотел
только что-то сделать сам, удивить кого-то, что-то совершить
патриотически-геройское <...> и старался своею маленькою ру¬
кой то поощрить, то задерживать течение громадного, уносив¬
шего его вместе с собой, народного потока» (т. 3, ч. 3, V).
В одном из черновых фрагментов Толстой утверждал, что «из
Ростопчина или Милорадовича» можно создать только «смеш¬
ную фигуру», а не «художественную», наподобие Кутузова
«Войны и мира», поскольку сами эти личности не содержат в се¬
бе «условий» для создания глубоких художественных образов90.
Знаменитые «ростопчинские афиши» 1812 года («Дружеские
послания от главнокомандующего в Москве к жителям ея») Тол¬
стой называет «вздором» (т. 3, ч. 3, V), они будто бы писаны «тем
275

ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и ко¬
торого он не понимает, когда слышит его сверху» (т. 3, ч. 3, XXIV).
Полностью разделял толстовскую оценку Ростопчина историк
Е.В.Тарле: «Это был человек быстрого и недисциплинированно¬
го ума, остряк (не всегда удачный), крикливый балагур, фанфа¬
рон, самолюбивый и самоуверенный, без особых способностей и
призвания к чему бы то ни было»; «Писал он эти афишки бойким
языком с лихими мнимонародными вывертами. Пошлость этих
произведений заключалась в их очевиднейшей надуманности,
искусственности и неискренности <...> Ни малейшего впечатле¬
ния его нелепые афишки на народ не производили»91.
Однако многие современники той эпохи совсем иначе отзыва¬
лись о Ростопчине-администраторе и Ростопчине-литераторе,
ставя его в один ряд с героями Отечественной войны и лучшими
писателями той эпохи. «Он был одним из орудий Провидения в
нашествие Наполеоново и, без сомнения, сделал много добра.
Только не все от¬
дают ему справед¬
ливость», — писал
Н.М.Карамзин92.
Высокого мнения
о Ростопчине был
и П.И.Багратион,
состоявший с ним
в дружеской пере¬
писке. Так, 22 ав¬
густа 1812 г., не¬
задолго до Боро¬
динской битвы,
Багратион писал
Ростопчину по
поводу очеред¬
ной его афиши:
«Со слезами чи¬
тал лист печат¬
ный, вами издан¬
ный.
Ф.В.Ростопчин
(.vvy). О.А.Кипренский, 1809)
276

Истинный ты русский вождь и барин. Я тебя давно обожаю и
давно чтил везде и по гроб чтить не перестану»93.
Столь же восторженно характеризовал афиши Ростопчина
писатель Михаил Дмитриев: «Они производили на народ мос¬
ковский огненное, непреоборимое действие! — А что за язык!
Один гр<аф> Ростопчин умел говорить им! Его тогда винили в
публике: и афишки казались хвастовством, и язык их казался не¬
приличным! Но они были вполне согласны с его прочими дейст¬
виями; они много способствовали и к возбуждению народа про¬
тив Наполеона и французов, и к сохранению спокойствия Моск¬
вы. Кто другой, кроме гр<афа> Ростопчина, мог бы успокоить
народ в таких трудных обстоятельствах? — Будем благодарны и
скажем, что гр<аф> Ростопчин был именно человеком необхо¬
димым в эти затруднительные минуты; что он много содейство¬
вал к гибели врагов и что ему принадлежит вечная слава, как ге¬
ниальному человеку, понявшему свое время!»94
А.Д.Галахов* во втором томе своей «Истории русской сло¬
весности» (1868), вышедшем одновременно с первыми томами
«Войны и мира», писал: «...“растопчинские афишки” (1812)
принадлежат к образцовым произведениям по духу народных
понятий и по чисто народному складу речи. Каждая мысль их
вылита в пословицу. Они оказывали именно то действие, какого
желал их автор: ободряли робких, успокоивали взволнованные
умы, обуздывали самоуправство толпы и извещали о военных
событиях настолько, насколько это находило нужным начальст¬
во по соображению тогдашних обстоятельств. Растопчин не был
записным литератором; он принимался за перо только в особен¬
ных случаях, когда явное или тайное нашествие враждебной нам
силы требовало воззваний к национальному чувству. Но живой,
бойкий язык, не стесненный рутинерством, меткое и резкое ост¬
роумие, своеобразность колкой и желчной сатиры ставят его в
число немногих оригинальных писателей наших»95.
Как видим, Толстой круто разошелся с историками литерату¬
ры и современниками 1812 года в своем желании выставить
Ростопчина ничтожеством, а его афиши «вздором». Здесь сказа¬
лись не только вкусовые пристрастия Толстого, но и профессио¬
нальная ревность, поскольку сам Толстой очень хотел стать пи¬
сателем, которого понимает и любит простой народ.
* Галахов Алексей Дмитриевич (1807-1892), критик, историк литерату¬
ры, беллетрист, педагог.
277

Сегодня уже вполне очевидно, что афиши Ростопчина были
по-своему талантливыми и весьма действенными творениями
пропагандистской литературы. О силе ростопчинского слова го¬
ворит уже тот факт, что еще утром 2 сентября 1812 года— за
несколько часов до вступления французов в Москву — многие
москвичи пришли к дому Ростопчина, вооруженные чем попало,
в ответ на его призыв идти на Трехгорную заставу драться с На¬
полеоном, хотя в это время русская армия уже оставляла город,
и самоубийственность этого предприятия была очевидна.
«Ростопчин мог быть иногда увлекаем страстною натурою
своею, но на ту пору он был именно человек, соответствующий
обстоятельствам. Наполеон это понял и почтил его личною не¬
навистью»96, — писал П.А.Вяземский. О литературном таланте
Ростопчина высоко отзывались также Н.М.Карамзин, В.А.Жу¬
ковский, С.Н.Глинка, И.П.Липранди, А.И.Михайловский-Дани¬
левский, Ф.Ф.Вигель, Д.Н.Свербеев, Д.Н.Бантыш-Каменский,
В.Г.Белинский, А.В.Дружинин, А.И.Г ерцен, П.И.Бартенев,
Н.С.Тихонравов и др.
Однако деятельность Ростопчина на посту московского гу¬
бернатора всегда оценивалась неоднозначно. В частности,
М.И.Богданович, чья «История Отечественной войны 1812 года»
была настольной книгой Толстого, писал, что Ростопчин «мог
быть душою общества, но не был достаточно приготовлен к за¬
нятию важных государственных должностей»97.
Толстой, всегда отзывавшийся о Ростопчине «с большим пре¬
зрением»98, аккумулировал в его образе наиболее антипатичные
ему черты — позерство, краснобайство, административный раж.
Ростопчин — единственная историческая фигура в романе, кото¬
рую Толстому удалось изобразить памфлетно, сатирически резко
и художественно убедительно в одно и то же время. Живая внеш¬
ность, бурный темперамент и неоднозначная репутация Ростоп¬
чина к этому располагали. Задача Толстого развенчать Ростопчи¬
на удалась настолько, что даже некоторые историки подверглись
влиянию Толстого (А.Н.Попов, С.П.Мельгунов, Е.В.Тарле).
Толстой был так уверен в истинности своего взгляда, что лег¬
ко отвергал мемуарные свидетельства, которые ему противоречи¬
ли, и даже вступал с ними в заочную полемику. Так, Ф.Ф.Вигель
писал: «Он <Ростопчин> знал дворян; знал также своеволие,
предрассудки, поверия простого народа <...> Сжав тех и других в
мощной руке своей, он в то же время умел овладеть их умами и
привязать к себе. Искусство удивительное, которое не умели у
нас довольно оценить. Если вспомнить, что Москва имела тогда
278

сильное влияние на внутренние провинции и что пример ее дейст¬
вовал на всё государство, то надобно признаться, что заслуги его в
сем году суть бессмертны»99. Оспаривая эти слова Вигеля100, Тол¬
стой пишет: «Ростопчин <...> не имел ни малейшего понятия о том
народе, которым он думал управлять» (т. 3, ч. 3, XXIV).
Вообще Толстой отрицает какие бы то ни было заслуги Рос¬
топчина в 1812 году, изображая его деятельность в трагическую
для Москвы эпоху как бесполезную суету и мельтешение, жела¬
ние быть на виду и вмешиваться во все, что делалось само собой
и чаще против его воли.
Говоря о причинах московского пожара, Толстой, естествен¬
но, отрицает какую-либо роль в нем Ростопчина (поскольку во¬
обще не верит в то, что один человек может организовать и со¬
вершить деяние такого масштаба), хотя имеются достаточные
факты, которые говорят о том, что Ростопчин планировал со¬
жжение Москвы, готовил к этому общественное мнение и делил¬
ся своими планами с влиятельными лицами — дважды в письмах
к П.И.Багратиону (от 12 и 21 августа 1812), где он говорит, что
«злодеям, вместо Москвы, один пепел останется», что Наполеон
найдет в ней «только уголь и золу»101.
Французы особенно подчеркивали тот факт, что Ростопчин,
бросив в Москве массу ценностей и оружия, тем не менее ус¬
пешно вывез все противопожарное оборудование, в том числе
все 96 насосных труб (Ростопчин этого факта не отрицал). Для
историков особую ценность имеет свидетельство полицейского
П.И.Вороненко, который с раннего утра до поздней ночи
2 сентября (в день вступления французов в Москву) выполнял
приказ Ростопчина «истреблять всё огнем».
На основании этих и других документов историки
Д.П.Бутурлин, Д.Н.Бантыш-Каменский, Н.А.Окунев, М.И.Богда¬
нович уверенно называли Ростопчина «первым виновником» мо¬
сковского пожара. Категоричнее всех отстаивал эту точку зрения
И.П.Липранди: «Растопчин, содействуемый и распоряжением
Кутузова, приказавшего жечь амуницию и снаряды, увенчал
полным успехом бессмертное предначертание и пожаром перво¬
престольной русской столицы озарил в будущем избавление
России и конец величию Наполеона»™2.
В пользу этой версии убедительно свидетельствует и факт
сожжения Ростопчиным своей роскошной усадьбы Вороново ,
На 61 километре по Старо-Калужскому шоссе (Подольский р-н), в
37 км от московской кольцевой автодороги.
279

тем более, что он сам расписался в этом деянии, оставив на две¬
ри соседней церкви афишу на французском языке. Толстой упо¬
минает ее в издевательском тоне: «написал прокламацию фран¬
цузам, где торжественно упрекал их, что они разорили его дет¬
ский приют» (т. 3, ч. 3, V). Ничего подобного Ростопчин в ней не
писал103, и Вороново не было его родовым поместьем .
Сами же французы (Сегюр, Коленкур, Стендаль и др.) вспо¬
минали, что сожжение Ростопчиным своего дворца произвело на
них сильное впечатление: все почувствовали, что война приоб¬
ретает беспощадный характер.
В статье «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”»
Толстой пытался оспорить и факт сожжения Ростопчиным своей
усадьбы в Воронове («он даже никогда этого не делал»). Упрям¬
ство Толстого понятно: он отрицает саму возможность соверше¬
ния исторического деяния одним человеком и с этой точки зре¬
ния последовательно отстаивает стихийную версию московского
пожара: «причин пожара Москвы в том смысле, чтобы отнести
пожар этот на ответственность одного или несколько лиц, таких
причин не было и не могло быть <...> Москва должна была сго¬
реть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом,
из которого выйдут хозяева и в который пустят хозяйничать и
варить себе кашу чужих людей» (т. 3, ч. 3. XXVI).
Даже казнь Верещагина по приказу Ростопчина изображается
Толстым как стихийное событие, в котором воля московского
губернатора не играет решающей роли. Главным действующим
лицом этой трагедии выступает народ — возбужденная, наэлек¬
тризованная толпа.
Поначалу Ростопчин и хочет расправиться с Верещагиным
руками этой безликой массы («Своим судом расправляйтесь с
ним! отдаю его вам!»), но его слова не производят желаемого
действия: «Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал
друг на друга». Тогда Ростопчин приказывает солдатам «рубить»
Верещагина, но те не повинуются (о заминке при исполнении
этого приказания говорится в некоторых источниках); Ростопчин
дважды повторяет свое приказание, наконец, какой-то офицер
едва слышно произнес «Руби!», и один из солдат «вдруг с иска¬
зившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по
голове». Здесь закодирована любимая толстовская мысль, что
«по приказу» не совершается ни одно историческое событие — **
До начала XIX в. Вороново принадлежало Артемию Ивановичу Ворон¬
цову.
280

история творится всеми людьми, участвующими в событии, и в
наименьшей степени теми, кто отдает приказы — что Толстой и
доказывает своеобразной художественной казуистикой.
Закономерно является «тупой палаш» (подробность также не
вымышленная), который лишь ранит Верещагина, а убивает его
толпа, причем убийство оказывается нелегким делом:
«Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с
криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий
малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую
шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги
навалившегося ревущего народа.<...> И долго, несмотря на всю
горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить
раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Вере¬
щагина, не могли убить его...» (т. 3, ч. 3, XXV).
Толпа показана как слепая, неуправляемая стихия, действую¬
щая по своим, неведомым законам: при объявлении приговора
она не понимает вины Верещагина и даже сочувствует ему, а ус¬
лышав его жалобный крик, вдруг набрасывается на него, учуяв в
нем жертву, и жестоко, нелепо убивает Верещагина; когда же
дело сделано, проникается страхом и жалостью к убитому.
Таким образом, казнь Верещагина, по Толстому — это коллек¬
тивное убийство, в котором воля Ростопчина оказывается хотя и
злодейской по умыслу, но бессильной, как и во всех прочих его
квази-деяниях — будь то призыв к московским жителям идти «на
Три Горы» драться с французами, или сожжение Москвы, которое
он хотел совершить, да не совершил. Убийство Верещагина, как и
сожжение Москвы, совершается всеми и никем по отдельности.
Избирательность толстовского взгляда на события 1812 года в
данном случае характерно проявилась в том, что он умолчал о
другом, сопутствующем факте — помиловании Ростопчиным фран¬
цуза Мутона, который также содержался в тюрьме и был приведен
к Ростопчину вместе с Верещагиным утром 2 сентября 1812 г. Об
этом рассказал, во-первых, сам Ростопчин в своих воспоминаниях:
«Тогда, обратившись к Мутону, который, ожидая той же участи,
читал молитвы, я сказал ему: “Дарую вам жизнь; ступайте к своим
и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был
единственным русским, изменившим своему отечеству”» .
«Фехтовальный учитель» Пьер Мутон упоминается в донесе¬
нии Ростопчина министру полиции А.Д.Балашеву от 23 августа
Ростопчин Ф.В. Ох, французы! С. 313
281

1812 г.: «Француз Мутон, проповедовавший вольность, уголов¬
ною палатою осужден к наказанию кнутом и ссылкою в Сибирь,
а тому человеку, который его изобличил и донес на него, я выдал
1000 р. в награждение. Верещагин Сенатом также приговорен к
104
кнуту...»
Свидетелем помилования Мутона одновременно с казнью Ве¬
рещагина был аббат А.Сюрюг, настоятель церкви Св. Людовика,
находившейся в непосредственной близи от дома Ростопчина на
Лубянке, где разыгралась эта историческая драма. Эпизод с Му¬
тоном есть и в письме Ростопчина к Александру I105, написанном
по свежим следам событий; приводит его и М.И.Богданович106, с
которым Толстой сверялся постоянно.
Но в «Войне и мире» о помиловании Мутона не сказано ни
слова. Француз оказался лишним в толстовской версии событий,
поскольку вся эта сцена задумана в романе как нравственный
приговор Ростопчину без каких бы то ни было смягчающих об¬
стоятельств.
Словом, Толстой создал запоминающийся, но исторически
условный образ Ростопчина, проигнорировав недюжинный мас¬
штаб этой личности107. Толстовский Ростопчин — это цельный
характер, который любопытен сам по себе, как художественный
типаж, но для понимания характера и поступков реального Рос¬
топчина бесполезен и скорее дает ложные ориентиры, «...граф
Растопчин выведен каким-то шутом, и однако дарование Толсто¬
го было так сильно, что большинство читающего люда ему повери¬
ло <...> Понятно оскорбление, нанесенное “Войною и миром” уце¬
левшим деятелям великих событий», — писал П.И.Бартенев в пре¬
дисловии к «Заметкам ветерана 1812 года» П.С.Деменкова108.
12
Толстой изображает 1812 год как войну одной битвы— он
убежден, что после Бородина «не было ни одного не только ге¬
нерального, но сколько-нибудь значительного сражения» (т. 4,
ч. 1, I), что ни Тарутинское, ни Вяземское, ни Красненское сра¬
жения были «не нужны» (т. 4, ч. 4, V).
Разумеется, ни один серьезный историк не согласится с таки¬
ми оценками, и Толстой в этом мнении был одинок, хотя ему и
хотелось думать, что Кутузов был одного мнения с ним. Впро¬
чем, еще одно сражение — а именно Тарутинское — Толстой
описал довольно подробно. Начинается оно так:
282

«2-го октября казак Шаповалов, находясь в разъезде, убил из
ружья одного и подстрелил другого зайца. Гоняясь за подстре¬
ленным зайцем, Шаповалов забрел далеко в лес и наткнулся* на
левый фланг армии Мюрата, стоящий без всяких предосторожно¬
стей. Казак смеясь рассказал товарищам, как он чуть не попался
французам» (т. 4, ч. 2, III).
Слово «наткнулся» носит здесь точно заданный смысл. «На¬
ткнуться» — любимый глагол Толстого при описании боевых
действий, ср.:
«Что стали-то? Аль загородили? Или уж на француза на¬
ткнулись?» (т.1, ч. 3, XIV).
«Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и
нечаянно в тумане наткнувшись на него <...> и, главное, в гус¬
том тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лени¬
во и медленно перестреливались с неприятелем» (т. 1, ч. 3, XIV).
«...французы натыкаются на дивизию Неверовского и под¬
ходят к самым стенам Смоленска» (т. 3, ч. 2,1).
«Наполеон, выехав 24-го к Валуеву, не увидал (как говорится
в историях) позиции русских от Утицы к Бородину (он не мог
увидать эту позицию, потому что ее не было) и не увидал пере¬
дового поста русской армии, а наткнулся в преследовании рус¬
ского ариергарда на левый фланг позиции русских, на Шевар-
динской редут, и неожиданно для русских перевел войска через
Колочу» (т. 3, ч. 2, XIX).
«Казаки, шнырявшие около добычи, наткнулись на самого
императора и чуть-чуть не поймали его» (т. 4, ч. 2, XVIII).
«И тут, как в игре в жмурки, французы наткнулись на наш
авангард. Неожиданно увидав врага, французы смешались, приос¬
тановились от неожиданности испуга, но потом опять побежали,
бросая своих сзади следовавших товарищей» (т. 4, ч. 3, XVII).
«Так это случилось под Красным, где думали найти одну из
трех колонн французов и наткнулись на самого Наполеона с
шестнадцатью тысячами» (т. 4, ч. 4, IV).
Идея сделать одним из главных героев Тарутинского сраже¬
ния рядового казака, «наткнувшегося» на неохраняемый фланг
армии Мюрата, явно была подсказана Михайловским-Данилев¬
ским (участником того же сражения): «Несколько раз казаки
авангарда Милорадовича пробирались сквозь лес, до крайней
опушки, откуда ясно видели лагерь неприятельский и всё в нем
Здесь и далее выделено мной. — В.Щ.
283

происходившее. Казачья партия с сотником Урюпинским захо¬
дила даже в тыл французам, не бывши ими примечена»109.
Как обычно, Толстой снижает исторический материал: казак-
разведчик превращается в беспечного охотника, случайно при¬
обретающего ценные сведения о противнике. Вдобавок вымыш¬
ленное происшествие датируется в романе тем же числом, кото¬
рым означен рескрипт Александра I Кутузову (приводимый Тол¬
стым) с требованием действовать наступательно. Тем самым
Толстой в очередной раз указывает на многообразие причинных
факторов, определяющих ход исторических событий.
Тарутинское сражение разворачивается вполне «по Толстому»:
«Казак, смеясь, рассказал товарищам, как он чуть не попался
французам», хорунжий сообщает об этом командиру, тот —
«штабному генералу». Беспечностью французов спешат восполь¬
зоваться русские военачальники, чтобы отличиться, Кутузов
против своего желания соглашается на сражение, чтобы не да¬
вать повода недоброжелателям упрекать его в бездействии, со¬
ставляется детальный план наступательной операции.
В отличие от арьергардных боев русской армии (Шенграбен-
ского, Островненского дела), которые складывались стихийно, в
силу естественного хода событий, как думает Толстой, — тару¬
тинская операция разрабатывалась весьма тщательно:
«Диспозиция, составленная Толем, была очень хорошая. Так
же, как и в аустерлицкой диспозиции, было написано, хотя и не
по-немецки:
“Die erste Colonne marschiert туда-то и туда-то, die zweite
Colonne marschiert туда-то и туда-то” и т.д. И все эти колонны
на бумаге приходили в назначенное время в свое место и унич¬
тожали неприятеля. Все было, как и во всех диспозициях, пре¬
красно придумано, и, как и по всем диспозициям, ни одна ко¬
лонна не пришла в свое время и на свое место» (т. 4, ч. 2, IV).
«Диспозиция» — одно из тех слов, которые более всего нена¬
вистны анархисту Толстому. В «Войне и мире» мы находим
много сарказмов по поводу диспозиции Аустерлицкого сраже¬
ния, наполеоновской диспозиции Бородинского сражения, дис¬
позиции Тарутинского сражения. Военные критики романа ука¬
зывали на то, что Толстой не вполне представлял себе, что такое
диспозиция. У Толстого диспозиция — это некий рецепт победы,
тогда как это всего лишь общий план действий, необходимый во
всяком деле.
284

По диспозиции, составленной К.Ф.Толем под руководством
Л.Л.Беннигсена, предполагалось атаковать французов тремя ко¬
лоннами, причем особая роль отводилась второй колонне под
командованием генерал-лейтенанта К.Ф.Багговута (в составе 2-го и
3-го корпусов при 60 орудиях). Бой должен был начаться с вне¬
запной атаки 2-го корпуса на неприятельскую батарею; с первы¬
ми пушечными выстрелами граф В.В.Орлов-Денисов с вверен¬
ными ему казачьими полками (1-я колонна) должен был устре¬
миться в тыл левого неприятельского фланга, после чего в дело
вступала, смотря по обстоятельствам, 3-я колонна под командо¬
ванием А.И.Остермана-Толстого (4-й корпус), а затем и осталь¬
ные силы русской армии.
Как указывал М.И.Богданович, «распоряжения сии были
весьма основательны, но, как большею частью случается, не
могли быть исполнены в точности»110. «План атаки был прост,
ясен и, при точном и усердном исполнении, совершенное пора¬
жение Мюрата несомненно», — свидетельствует адъютант Ер¬
молова П.Х.Граббе111.
В условиях строжайшей скрытности марша к месту сраже¬
ния — практически в полной темноте — согласование движения
колонн (также порученное К.Ф.Толю) встречало большие труд¬
ности, из-за чего корпуса приходилось останавливать. В резуль¬
тате 2-й, ведущий корпус, прибыл на рубеж атаки не раньше
7 часов утра, а 4-й остался далеко позади, сбившись с маршрута.
Командир 1-й колонны Орлов-Денисов, прибывший со своими
казаками вовремя к назначенной опушке леса, подвергался опас¬
ности быть обнаруженным при свете дня и решился атаковать,
не дожидаясь развертывания сил 2-го корпуса. Эффект внезап¬
ности был достигнут, но кавалерийская атака Орлова-Денисова
не была в должной мере поддержана пехотой — глубокого охва¬
та левого фланга французов не получилось, решающего числен¬
ного перевеса в бою (на что делался главный расчет) также дос¬
тичь не удалось. Войска Мюрата быстро оправились от первона¬
чального шока и отступили в относительном порядке, слабо
преследуемые русской армией, а через несколько верст закрепи¬
лись на новой позиции.
При описании Тарутинского сражения Толстой максимально
использовал исторический материал, бывший у него под рукой
(главным образом описания Михайловского-Данилевского и Ра-
дожицкого), подобно тому, как он это делал при описании Ау¬
стерлица. Фактическая скрупулезность Толстого в данном слу¬
285

чае имеет вполне конкретное объяснение — Аустерлицкое и Та¬
рутинское сражения идеально подходили для иллюстрации его
убеждения, что «всякое сражение <...> совершается не так, как
предполагали его распорядители» (т. 4, ч. 2, VII).
При описании обоих сражений Толстой, несомненно, учиты¬
вал и личный боевой опыт — в первую очередь, свой опыт уча¬
стника наступательной операции на Черной речке 4 августа
1855 г., которая завершилась полным провалом. И хотя сам Тол¬
стой, по его словам, в этом сражении «участвовал мало»112, он
вместе со всеми остро переживал поражение, выразив свое от¬
ношение к этому предприятию в сатирической песне «Как чет¬
вертого числа...», где были слова, ставшие поговоркой:
Долго думали, гадали,
Топографы всё писали
На большом листу.
Чисто вписано в бумаги,
Да забыли про овраги,
Как по ним ходить113.
Очевидцы Тарутинского сражения почти единодушны в том,
что оно было довольно хаотичным и, несмотря на победоносный
исход, далеко не соответствовало намеченным планам и возмож¬
ностям русской армии (которая вчетверо превосходила 26-тысяч¬
ный корпус Мюрата). «Случайности», которым Толстой припи¬
сывает столь большое значение во всех военных событиях, дей¬
ствительно, сыграли здесь свою роль: ведущая колонна уже в
первые минуты боя потеряла своего начальника, Багговута; дру¬
гая часть войск заблудилась в ночном лесу, успех Орлова-
Денисова не был вовремя поддержан и т.д.
«У вас только на языке атаковать, а вы не видите, что мы еще
не созрели для сложных движений и маневров!»— сказал в
сердцах Кутузов во время боя114, и эти его слова приводит Тол¬
стой (т. 4, ч. 2, VII).
Одной из главных причин неудовлетворительного хода сраже¬
ния явились личные противоречия между Кутузовым и Беннигсе-
ном (автором идеи и непосредственным руководителем операции).
Вражда между двумя начальниками отражалась на работе кутузов¬
ского штаба (который был буквально раздираем интригами), не¬
благоприятно сказывалась на дисциплине и боеготовности войск.
Об этом красноречиво свидетельствует факт переноса намечен¬
ного срока наступления вследствие того, что начальник штаба
286

А.П.Ермолов и дежурный генерал П.П.Коновницын (заклятые
враги) не сообщили приказа о наступлении командирам час¬
тей — по-видимому, в обоюдном стремлении подставить друг
друга*. Толстой подробно описывает этот вопиющий инцидент и
страшный гнев Кутузова, когда он, прибыв в Тарутинский ла¬
герь, обнаружил, что войска не готовы: «Кутузов увидал пехот¬
ные полки, ружья в козлах, солдат за кашей и с дровами, в под¬
штанниках. Позвали офицера. Офицер доложил, что никакого
приказания о выступлении не было» (т. 4, ч. 2, V). Мемуаристы
свидетельствуют, что никогда не видели Кутузова в такой ярости
(он грозил «расстрелять» виновных). Впрочем, и Ермолов, и Ко-
новницын остались на прежних должностях.
Примечательно, что в тарутинских главах не нашлось места
ни одному из вымышленных толстовских героев, если не счи¬
тать «казака Шаповалова» — одного из бесчисленных «однора¬
зовых» персонажей «Войны и мира». Но при этом мы встречаем
здесь Кутузова, Беннигсена, Ермолова, Коновницына, Орлова-
Денисова, Грекова115, Багговута, Милорадовича, Раевского, Толя,
Кикина116 и других исторических лиц. Даже такие малопримеча¬
тельные (тоже одноразовые) персонажи, как «офицер генераль¬
ного штаба Эйхен»117 и «капитан Брозин»118, которых распекает
Кутузов, перенесены на страницы «Войны и мира» из записок
А.А.Щербинина, которые Толстой читал в рукописи. Как верно
заметил В.Б.Шкловский, «по мере развертывания романа “вой¬
на” одолевала “мир”, а материал “сюжет” <...> произведение на¬
чало принимать странный, внефабульный характер»119.
13
Сражение при Тарутине описывается в «Войне и мире» как
«путаница». Это слово — одно из любимых в военном лексиконе
Толстого — оказывается ключевым при описании Тарутинского
боя:
«Между тем по диспозиции: “die erste Colonne marschiert” и
т.д., пехотные войска опоздавших колонн, которыми командовал
Беннигсен и управлял Толь, выступили как следует и, как всегда
бывает, пришли куда-то, но не туда, куда им было назначено.
Как и всегда бывает, люди, вышедшие весело, стали останавли-
После реорганизации армии Коновницын нередко дублировал функ¬
ции Ермолова.
287

ваться; послышалось неудовольствие, сознание путаницы , дви¬
нулись куда-то назад <...> Багговут, старый, боевой, спокойный
генерал, тоже измученный всеми остановками, путаницей, про¬
тиворечиями, к удивлению всех, совершенно противно своему
характеру, пришел в бешенство и наговорил неприятных вещей
Толю» (т. 4, ч. 2, VI).
«Между тем с фронта другая колонна должна была напасть на
французов, но при этой колонне был Кутузов. Он знал хорошо,
что ничего, кроме путаницы, не выйдет из этого против его во¬
ли начатого сражения, и, насколько то было в его власти, удер¬
живал войска. Он не двигался» (т. 4, ч. 2, VII).
«Кутузов скомандовал наступление, но чрез каждые сто шагов
войска останавливались почти на три четверти часа; князь види¬
мо избегал участия в сражении», — писал Денис Давыдов120.
Больше всего Толстому нравится в Тарутинском сражении то,
что оно происходило беспорядочно, что путаница усугублялась,
как ему кажется, от детальной проработки плана, и что успех
при этом был достигнут, и даже сравнительно малой кровью.
«При самом малом напряжении, при величайшей путанице и
при самой ничтожной потере были приобретены самые большие
результаты во всю кампанию, был сделан переход от отступле¬
ния к наступлению, была обличена слабость французов и был
дан тот толчок, которого только и ожидало наполеоновское вой¬
ско для начатия бегства» (т. 4, ч. 2, VII).
Правда, говоря о «самой ничтожной потере», Толстой опирал¬
ся на официальные цифры русских потерь, извлеченные из доне¬
сения Кутузова, который сообщил царю (в рапорте от 7 октября
1812 г.) о разгроме 50-тысячного корпуса Мюрата (хотя в диспо¬
зиции его силы довольно точно оценивались в 25 тысяч), о поте¬
ре своих войск в 300 человек и о трофеях в виде 38 французских
пушек121. В подробностях Кутузов, как всегда, лукавил: из ар¬
хивных ведомостей явствует, что захваченных пушек было не
более двадцати однойт, что русская армия потеряла свыше
1200 человек убитыми и ранеными123 (в числе убитых — генерал
Багговут), причем отдельные русские части были изрядно потре¬
паны. О картине боя на острие главного удара дает представле¬
ние рассказ участника Тарутинского сражения И.Т.Радожицкого:
«В одном месте лежало человек тридцать русских егерей, поруб¬
ленных, и между ними несколько убитых французских кираси- ** Здесь и далее выделено мой. — В.Щ.
288

ров: это были латники Мюрата, напавшие на колонну 20-го егер-
I 24
ского полка и произведшие страшную сечу» .
Всё в Тарутинском сражении произошло, на первый взгляд,
«по Толстому»— в результате сложения и отталкивания «бес¬
численных дифференциальных сил», помимо воли и желания
начальников, руко¬
водивших войсками.
Но совершенно яс¬
но, что если бы
французами руково¬
дил не бесстрашный
Мюрат, потери его
корпуса могли быть
гораздо большими; а
с другой стороны,
если бы самая слож¬
ная задача не была
возложена на храб¬
рого казачьего гене¬
рала Орлова-Денисо¬
ва, то операция могла
бы завершиться и
полным провалом
для русских.
В.В.Орлов-Денисов
{худ. Луи де Сент-Обен, 1813)
14
Тарутинское сражение было первой наступательной операци¬
ей русской армии, которая повлияла на принятие Наполеоном
решения об оставлении Москвы. Наполеон хотел «наказать рус¬
ских» за нападение на Мюрата (Тьер)125, первые дни двигался в
южном направлении, маневрировал, намереваясь обойти тару¬
тинскую позицию русских, но был предупрежден в этом намере¬
нии у Малоярославца и после упорного боя принял решение от¬
ступать на Запад по Смоленской дороге.
289

Толстой не находит в этих действиях Наполеона никакой логи¬
ки, а лишь «метания раненого зверя», продолжая утверждать, что
армия Наполеона была деморализована после Бородина и не смог¬
ла бы восстановиться, даже если бы Наполеону удалось пробиться
к Калуге и Туле, где было больше возможностей для снабжения.
«Армия не могла нигде поправиться. Она, с Бородинского
сражения и грабежа Москвы, несла в себе уже как бы химиче¬
ские условия разложения.
Люди этой бывшей армии бежали с своими предводителями
сами не зная куда, желая (Наполеон и каждый солдат) только
одного: выпутаться лично как можно скорее из того безвыходно¬
го положения, которое, хотя и неясно, они все сознавали» (т. 4,
ч. 2, XVIII).
Мысль о «химическом разложении» французской армии была
подсказана Федором Глинкой в «Очерках Бородинского сраже¬
ния» (1839) — однако у Глинки это всего лишь метафора, кото¬
рую он в равной мере относит и к французам, и к русским, гово¬
ря, что обе армии в Бородинской битве «разлагались химически,
одна другую уничтожая»126.
После подробного описания Тарутинского сражения читатель,
знакомый с реалиями Отечественной войны, естественно, ищет в
«Войне и мире» столь же подробного описания сражения при
Малоярославце (произошедшего через пять дней), которое по
своим стратегическим результатам считается более значимым,
чем Тарутинское. Однако его нет на страницах романа Толстого.
Ветеран войны 1812 года Пармен Деменков по этому поводу
заметил: «Вообще эпизод этот Отечественной войны выставляется
в романе очень малозначущим делом, тогда как, напротив, вследст¬
вие напряжения сил русских генералов и войск в те самые дни и
произошел тот поворот дел для решительной гибели врага, кото¬
рый дал наконец России возможность вздохнуть свободно»127.
Действительно, об упорном сражении при Малоярославце,
после которого Наполеон принял судьбоносное решение об от¬
ступлении к западным границам России, Толстой не говорит
практически ничего, хотя подробно излагает его предысторию:
описывает маршрут движения Наполеона по выходе из Москвы,
упоминает о корпусе Дохтурова, который был послан в Фомин-
ское для уничтожения дивизии Брусье и неожиданно столкнулся
со всей армией Наполеона, описывает радость со слезами Куту¬
зова при получении известия об оставлении столицы неприяте¬
лем. При этом Толстой всячески подчеркивает, что события в
290

этом случае складывались так же стихийно и независимо от воли
начальников, как и раньше, а все передвижения неприятеля были
хаотичными и непредсказуемыми: «...все французское войско, в
своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как каза¬
лось, для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло
влево на новую Калужскую дорогу» (т. 4, ч. 2, XV).
Неподготовленному читателю трудно понять из этих слов
Толстого, что речь идет не о каких-то «метаниях», а о весьма ис¬
кусном маневре Наполеона, который к тому же повернул не
влево, а вправо. Несколькими строками ниже, явно путаясь, Тол¬
стой говорит, что французская армия подошла к Боровску «по
неожиданному направлению — по старой Калужской дороге»
(она подошла к Боровску по новой Калужской дороге). Наполе¬
он, начавший движение из Москвы по старой Калужской дороге
(кратчайшему пути до Тарутина) и неожиданно свернувший на
новую Калужскую дорогу, рассчитывал тем самым обойти тару¬
тинскую позицию русской армии с тыла. Большинство истори¬
ков высоко оценивают этот маневр Наполеона, не достигший
своей цели лишь по той причине, что партизанские отряды и ка¬
зачьи разъезды тщательно отслеживали движения неприятеля.
Сам Кутузов, всегда ожидавший от Наполеона неприятных сюр¬
призов, докладывал об этом Александру I в таких выражениях:
«При всех хитрых и свойственных ему движениях намерение его
было предупреждено...» (13 октября 1812 г.)128.
В отличие от Тарутинского сражения, под Малоярославцем
боевые действия развивались совсем не «по Толстому»: не было
здесь ни «путаницы», ни случайных «натыканий», «набеганий» и
«наскакиваний» на неприятеля. Напротив, это сражение явило
собой пример высокой слаженности всех звеньев армейской це¬
пи — войсковой разведки, войскового начальства и главного ко¬
мандования. В сложнейших условиях, когда Наполеон маневри¬
ровал и приходилось действовать на опережение, партизаны во¬
время обнаружили противника, своевременно было доставлено
Кутузову известие об оставлении Наполеоном Москвы, вовремя
были высланы подкрепления в помощь Дохтурову, чей корпус
сумел занять Малоярославец до подхода армии Наполеона; в ходе
боя умело вводились подкрепления, а ожесточенность сражения
вполне убедила Наполеона в намерении русских отстаивать юж¬
ное направление всеми силами. Стратегическим результатом
сражения при Малоярославце явилось отступление французов по
разоренной Смоленской дороге, что во многом способствовало
разрушению «великой армии».
291

Подчеркнем: сражение при Малоярославце не показано в
«Войне и мире». Это явное свидетельство неполноты картины
Отечественной войны в романе Толстого. Судя по предыстории
сражения, как она описана в романе, Толстой намеревался в оче¬
редной раз проиллюстрировать свою любимую идею, что на
войне всё происходит непредсказуемо и вопреки расчетам; одна¬
ко факты на этот раз были против него. Не найдя в описаниях
Малоярославецкого сражения нужной ему «путаницы» — Тол¬
стой потерял к нему интерес и уложил рассказ о нем в две стро¬
ки: «Дохтуров идет к Малоярославцу, но Кутузов медлит со всей
армией и отдает приказания об очищении Калуги, отступление
за которую представляется ему весьма возможным» (т. 4, ч. 2,
XVIII). Как видим, Толстой еще и скептически оценивает значе¬
ние сражения при Малоярославце — вопреки оценкам истори¬
ков. В своем скепсисе Толстой доверился предположению Бо¬
гдановича, который считал, что Кутузов вряд ли дал бы гене¬
ральное сражение Наполеону, если бы тот решил двинуться на
Калугу129. Сам же Кутузов в рапорте царю от 13 октября 1812 г.
говорит об этом вполне уверенно: «Завтра, я полагаю, должно
быть генеральному сражению, без коего я ни под каким видом в
Калугу его не пущу»130. О намерении дать «генеральное сраже¬
ние» Кутузов писал и М.И.Платову 12 октября131.
Стратегические результаты сражения при Малоярославце Ку¬
тузов оценивал исключительно высоко. Спустя четыре месяца он
писал Александру I:
«Сей день есть один из знаменитейших в сию кровопролитную
войну, ибо потерянное сражение при Малоярославце повлекло бы
за собою пагубнейшее следствие и открыло бы путь неприятелю
через хлебороднейшие наши провинции» (9 февраля 1813 г.)132.
Следует отметить и высокий боевой дух французов, проявлен¬
ный в этом сражении (Малоярославец несколько раз переходил
из рук в руки и к вечеру 12 октября был занят Наполеоном), что
опять-таки не укладывается в художественно-историческую схе¬
му Толстого, согласно которой французы к тому времени были
деморализованы и способны были только бежать «сами не зная
куда». Логика мифотворчества заставляла Толстого игнорировать
факты, которые разрушали целостность создаваемого им мифа.
15
О сражениях заключительного этапа войны Толстой расска¬
зывает кратко, не столько изображая, сколько интерпретируя
292

общеизвестные факты и давая им безапелляционные оценки.
Главная его мысль состоит в том, что французская армия «бежа¬
ла», и не нужно было ей мешать. Это понимал русский народ,
который отгонял французов от своих деревень «дубиной народ¬
ной войны» и возвращался к мирной жизни, это понимал Куту¬
зов как «представитель народной войны» и убежденный против¬
ник «всех планов отрезыванья». «Со времени известия о выходе
французов из Москвы и до конца кампании вся деятельность Ку¬
тузова заключается только в том, чтобы властию, хитростию,
просьбами удерживать свои войска от бесполезных наступлений,
маневров и столкновений с гибнущим врагом» (т. 4, ч. 2, XVIII).
Однако помимо народа и Кутузова был многочисленный гене¬
ралитет, который в своем желании побед и наград пытался завязы¬
вать с французами бесполезные сражения: «Все высшие чины ар¬
мии хотели отличиться, отрезать, перехватить, полонить, опроки¬
нуть французов, и все требовали наступления» (т. 4, ч. 2, XIX).
Слова «отрезать» и «опрокинуть» принадлежат к числу особо
полюбившихся Толстому терминов военного лексикона, которые
он употребляет неизменно иронически, подчеркивая свой скеп¬
сис по отношению к теории войны и военному искусству.
Типичным примером «бесполезных» боев с задачей «отрезы¬
ванья» части французской армии Толстой считает сражение под
Вязьмой, 22 октября 1812 года, которому посвящено в романе
всего несколько строк:
«Под Вязьмой Ермолов, Милорадович, Платов и другие, на¬
ходясь в близости от французов, не могли воздержаться от жела¬
ния отрезать и опрокинуть два французские корпуса. Кутузову,
извещая его о своем намерении, они прислали в конверте, вместо
донесения, лист белой бумаги.
И сколько ни старался Кутузов удержать войска, войска наши
атаковали, стараясь загородить дорогу. Пехотные полки, как рас¬
сказывают, с музыкой и барабанным боем ходили в атаку и побили
и потеряли тысячи людей.
Но отрезать— никого не отрезали и не опрокинули» (т. 4,
ч. 2, XIX).
Про «лист белой бумаги», по ошибке посланный Милорадови-
чем Кутузову вместо донесения, Толстой вычитал у Михайловско¬
го-Данилевского. Этот анекдотический случай вообще характерен
для Милорадовича (о его склонности к беспорядку писали Ермо¬
лов, Денис Давыдов, Федор Глинка и др.), а по Толстому свиде¬
тельствует о том, что никакие сложные боевые задачи не могут
293

быть выполнены в соответствии с намеченными планами, посколь¬
ку всегда есть место «случайностям» и «путанице». Сам по себе
этот курьез, даже если принять его за реальный факт, не мог
иметь влияния на ход сражения. Как свидетельствует Ермолов,
состоявший тогда при авангарде Милорадовича, он регулярно
извещал Кутузова о положении дел простыми записками133.
«Барабанный бой» Толстой тоже нашел у Михайловского-
Данилевского: «Находившиеся в голове полки Перновский и Бе¬
лозерский, с музыкою, барабанным боем и распущенными зна¬
менами ворвались в Вязьму, объятую пламенем»134. Толстой яв¬
но не знал, что этот пассаж напрямую восходит к пафосному до¬
несению Кутузова, который писал царю 24 октября 1812 г.:
«Перновский пехотный полк, быв в главе колонны, с распущен¬
ными знаменами и барабанным боем первой вступил в город и
очистил по трупам неприятельским путь другим войскам»135.
Вообще Кутузов не чурался высокопарных выражений и даже
славился красноречием (хотя Толстой приписывает ему неизмен¬
ную «простоту» во всем), а в своих донесениях Александру 1 охот¬
но изображал местные или неполные успехи как крупные победы,
желая тем самым оградить себя от упреков в «бездействии»*.
Несмотря на то, что войска авангарда под командованием
Милорадовича не были поддержаны основными силами русской
армии (Кутузов на это согласия не дал), сражение под Вязьмой
было вполне успешным— 1-й, самый многочисленный корпус
наполеоновской армии под командованием маршала Даву
(30 тыс. чел. и 130 орудий по выходе из Москвы) сильно постра¬
дал от русской артиллерии и был расстроен, потеряв несколько
тысяч человек и значительную часть обоза, что подействовало
угнетающе на всю французскую армию. Приближенный импера¬
тора Коленкур, неохотно признававший неудачи французов, пи¬
сал: «именно с этого момента начинается дезорганизация нашей
армии и все наши несчастья»136.
По Толстому, цель русского народа была проста: «очистить
свою землю от нашествия», и эта цель достигалась «сама со¬
бою», а все боестолкновения с французами были бессмысленны,
хаотичны и случайны, подобны «игре в жмурки». Это выраже¬
ние тоже нравится Толстому:
«Действия русского и французского войск во время обратной
кампании от Москвы и до Немана подобны игре в жмурки...»;
*
О пассивности Кутузова в войне с Наполеоном постоянно докладыва¬
ли царю недоброжелатели Кутузова (Беннигсен, Вильсон и др.).
294

«И тут <под Красным>, как в игре в жмурки, французы на¬
ткнулись на наш авангард. Неожиданно увидав врага, французы
смешались, приостановились от неожиданности испуга, но потом
опять побежали, бросая своих сзади следовавших товарищей»;
«От Орши побежали дальше по дороге к Вильно, точно так же
играя в жмурки с преследующею армией» (т. 4, ч. 3, XVII).
Прием изображения боевых действий типично толстовский, к
концу книги уже порядком избитый, но порой находящий почти
буквальное подтверждение в источниках. Так, участники боев
под Красным свидетельствуют, что в это время стояла туманная
погода (следствие оттепели): «Во второй половине дня 18 ноября
густой туман не позволял различить что-нибудь даже на самом
близком расстоянии, и авангард 3-го корпуса наткнулся сослепу
прямо на русские батареи, встретившие его картечью...»137. «В ту¬
манное утро, при 2-3 градусах мороза, приближаясь от Смоленска,
корпус Нея и набрел на картечь Милорадовичевых батарей»138.
16
Сражение под Красным дано Толстым в виде комментариев к
трудам историков и нескольких подчеркнуто антибатальных
сцен. По Толстому, никакого сражения не было, а только «про¬
должалось добивание» и собирание «обмороженных, закоченев¬
ших и голодных французов» (т. 4, ч. 4, IV). В их числе оказыва¬
ются капитан Рамбаль (знакомец Безухова) и его денщик Мо-
рель, которых кормят и отогревают, а те благодарят своих
спасителей — русских солдат — и вместе с ними поют песенку
«Vive Henri Quatre!»*.
Насколько разошелся Толстой в понимании событий с воен¬
ными историками, можно судить по классическим работам Клау¬
зевица, который насчитывает шесть боев под Красным в тече¬
ние 2 (14)- 6 (18) ноября 1812 года139. О боеспособности фран¬
цузской армии в этот период свидетельствует, например, тот
факт, что в ночь на 3 (15) ноября авангард русской армии под
командованием генерала А.П.Ожаровского был внезапно атако¬
ван в штыки Молодой гвардией Наполеона** в Кутькове (близ
Красного) и отброшен с чувствительным уроном. Обеспокоен¬
ный активностью неприятеля, Кутузов предписал А.П.Ожаров-
* Да здравствует Генрих Четвертый! (фр.)
Атака была произведена силами 2-й дивизии Молодой гвардии под
командованием Франсуа Роге (Roguet).
295

скому употребить «все меры» «для узнания, где именно нахо¬
дится теперь французская гвардия» (4 ноября)140. Тогда же оц
приказал партизану А.Н.Сеславину «употребить все способы
схватить верного языка», подчеркнув, что без точных сведений о
противнике «не предполагает неприятеля атаковать»141.
Денис Давыдов с нескрываемым восхищением описывал
марш наполеоновской гвардии под Красным: «Неприятель, уви¬
дя шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продол¬
жал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы ото¬
рвать хотя одного рядового от сомкнутых колонн, но они, как
гранитные, пренебрегали все усилия наши и оставались невре¬
димы... Я никогда не забуду свободную поступь и грозную осан¬
ку сих всеми родами смерти испытанных воинов! Осененные
высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых рем¬
нях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым
цветом среди снежного поля! <...> Колонны двигались одна за
другою, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над
нашим вокруг них бесполезным наездничеством» («Дневник
партизанских действий 1812 года»)142.
Это мало похоже на паническое бегство французов, описы¬
ваемое Толстым. Деморализация в рядах «великой армии», ко¬
нечно, была, и в некоторых частях она была значительной (осо¬
бенно среди отставших), но гвардия Наполеона, пусть и поре¬
девшая, блестяще показала себя и под Красным, и на Березине,
хотя Толстой и уверяет, что она «во всю войну ничего не делала,
кроме грабежа» (т. 4, ч. 3, XVI).
В том же презрительном тоне упоминает Толстой и о подвиге
маршала Нея, который был отрезан со своим малочисленным кор¬
пусом, но сумел выйти из окружения, переправился через Днепр по
первому льду и воссоединился с Наполеоном, когда тот уже считал
его погибшим: «прибежал в Оршу к Наполеону только с тысячью
человеками, побросав и всех людей, и все пушки и ночью, украду¬
чись, пробравшись лесом через Днепр» (т. 4, ч. 3, XVI).
Герои, преодолевающие силу обстоятельств, Толстому не
нужны, и уж тем более не нужны ему героические французы.
Ему хочется убедить читателя, что французы по выходе из Мо¬
сквы только «бежали» и «сдавались толпами», ему явно нравится
изображать их безвредными и несчастными, достойными лишь
«презрения и жалости» (т. 4, ч. 3, I). Понятно, что в этом случае,
как и во многих других, Толстой грубо упрощал историческую
действительность 1812 года.
296

Впрочем, говоря о деморализации французов, Толстой опи¬
рался на многие выразительные свидетельства этого рода. Так,
подполковник И.Т.Радожицкий, к которому писатель часто об¬
ращался за подробностями, вспоминал: «Нередко попадались
нам отсталые, едва движущиеся французы, укутанные и скор¬
чившиеся как безобразные чучелы, которые продолжали с нами
свою ретираду к Вильне. Видя офицеров, они слабым голосом
взывали: “Monsieur! du pain!”* *— и когда их оставляли без вни¬
мания, то, испустив тяжкий вздох, несчастные вскрикивали:
“О mon Dieu! mon Dieu!”**»143
A представление о боях под Красным как мнимых сражениях
сложилось у Толстого под влиянием А.П.Ермолова: «Нереши¬
тельные и медленные действия армии при Красном фельдмар¬
шал <Кутузов> в донесении государю представил баталиями,
данными в продолжение нескольких дней, тогда как сражения
корпусов были отдельные, не всеми их силами в совокупности,
не в одно время, не по общему соображению. Робким действиям
надобно было дать благовидное окончание, и какое может быть
лучше баталий?»144
« — А, знамена», — говорит толстовский Кутузов «рассеян¬
но», с трудом заставляя себя слушать какого-то генерала, обра¬
щавшего его внимание «на французские взятые знамена, стояв¬
шие перед фронтом Преображенского полка» (т. 4, ч. 4, VI). Ку¬
тузов «Войны и мира» так же равнодушен к символам воинской
чести, как и сам Толстой, называющий знамена «кусками мате¬
рии на палках»: «Под Красным взяли двадцать шесть тысяч
пленных, сотни пушек, какую-то палку, которую называли мар¬
шальским жезлом...» (т. 4, ч. 4, IV). А из писем реального Куту¬
зова мы видим, что трофеи его очень даже интересовали — он с
энтузиазмом подсчитывал количество захваченных пушек и от¬
нюдь не бесстрастно упоминал о трофейных французских зна¬
менах и жезле маршала Даву, попавшем в наши руки после боев
под Красным («прекрасные знамена гвардейские и пребогатые»,
«несколько великолепных знамен с орлами», «фельдмаршаль¬
ской повелительной жезл»145). Характерное свидетельство при¬
водит офицер его штаба А.А.Щербинин: «Когда часу в пятом
пополудни сделалось Кутузову известным о множестве захва¬
ченных пленных, пушек и обозов и, наконец, фургона Даву, где
нашли и жезл его, Кутузов пришел в восторг. Это был один
* Сударь, хлеба! (фр.)
* О Господи, Господи! (фр.)
297

только случай, при котором я видел его, пустившегося в галоп на
белом мекленбургском коне своем. Он подскакал к колонне
Преображенского полка и вскричал “ура”, которое повторилось
из верной груди великанов»146.
У Толстого, читавшего записки Щербинина, есть похожая сце¬
на, относящаяся к тем же событиям, но без пушек и жезла Даву:
« — А и то сказать, кто же их к нам звал? Поделом им,
м<ать> и<х> в г<узно>147, — вдруг сказал он <Кутузов>, подняв
голову. И, взмахнув нагайкой, он галопом, в первый раз во всю
кампанию, поехал прочь от радостно хохотавших и ревевших
ура, расстроивавших ряды солдат» (т. 4, ч. 4, VI).
17
Драматичные сцены переправы наполеоновской армии через
Березину есть почти во всех известных мемуарах (в особенности
французских), запечатлены на живописных полотнах, подробно
описаны во многих исторических трудах. Толстой не удостоил эти
события ни единой художественной сценой, высказав лишь собст¬
венные соображения относительно значения событий на Березине.
Для историков Березина — это упущенный шанс покончить с
Наполеоном на русской земле, уникальная стратегическая ком¬
бинация, в которой Наполеон с остатками «великой армии» был
прижат к еще не замерзшей реке армиями Кутузова, Витген¬
штейна и Чичагова (последний должен был воспрепятствовать
переправе Наполеона, находясь на противоположном берегу). В
этих труднейших для французов обстоятельствах Наполеон про¬
явил свои лучшие качества и совершил максимум возможного,
переправившись через Березину не там, где его ждали, разбив
авангард армии Чичагова и вынудив последнего к поспешному
отступлению. Как справедливо указывали исследователи бере-
зинской операции (Клаузевиц, Денис Давыдов, Богданович, Хар-
кевич, Тарле и др.), Наполеон обнаружил в конце кампании
1812 года и блеск своего военного гения, и моральное превос¬
ходство над противником. Ф.Ф.Вигель имел все основания вос¬
кликнуть: «О вечно памятный Наполеон! Могучий, славный наш
враг! Гроза и жертва наша! Каких чудес ты не творил!»148
Русские же военачальники действовали разобщенно и нере¬
шительно, больше думая о том, чтобы подставить друг друга,
нежели разбить Наполеона. Успешнее других действовал Вит¬
298

генштейн, который подошел к Березине к концу переправы на¬
полеоновской армии, разгромив артиллерией ее тылы и прину¬
див к сдаче дивизию Партуно. Кутузов же со своей Главной ар¬
мией в сражении не участвовал, дав отдых своим войскам в са¬
мый ответственный момент кампании.
Надо заметить, что в эпоху создания «Войны и мира» Кутузов
подвергался жесткой критике в исторической литературе. Так,
М.И.Богданович, оценивая итоги боевых операций русской ар¬
мии под руководством Кутузова, писал: «...ни один из француз¬
ских маршалов не был захвачен в плен; хотя из полумиллиона
неприятельских войск перешла обратно за пределы России толь¬
ко десятая часть, однако же в составе ее было множество офице¬
ров и кадры, давшие Наполеону возможность сформировать к
следующей весне новую армию и противостоять с успехом рос¬
сийско-прусской армии. То, что впоследствии потребовало уча¬
стия Германии, в продолжение кровопролитных кампаний 1813
и 1814 годов, то самое, по всей вероятности, могло быть совер¬
шено в 1812 году одними русскими войсками, с меньшими поте¬
рями и с большею славою <...> Возможно ли было требовать от
шестидесятисемилетнего полководца, уже стоявшего у дверей
гроба, чтобы он действовал иначе как наверно?»149
Историк Ф.И.Смит, полностью разделяя критический пафос
М.И.Богдановича, усматривал в осторожности Кутузова личные
мотивы: «...огонь юности и дух предприимчивости давно уже в
нем угасли; он и до того уже, без больших усилий с своей сторо¬
ны, добился неслыханного успеха, добыл себе бессмертную сла¬
ву. Эту-то славу он хотел удержать за собою и неохотно решался
подвергать ее новым испытаниям, которые, может быть, могли
бы его лишить уже заслуженных лавров; вот почему и стоял он за
мир, за окончание войны внутри своих собственных границ»150.
Толстой учитывал эту критику, но только для того, чтобы ка¬
тегорически заявить прямо противоположное: Кутузов в тех об¬
стоятельствах был наилучшим полководцем, который жалел
своих солдат и «все силы свои употреблял на то, чтобы удержать
русскую армию от бесполезных сражений» (т. 4, ч. 2, II).
Для Толстого Березина— это не чьи-то ошибки или чья-то
трусость, а только ряд фатально совершившихся событий, кото¬
рые никто не в силах был изменить. По Толстому, все планы
«отрезывания» Наполеона существовали только «в воображении
десятка людей» (т. 4, ч. 3, XIX). Толстой вообще не верит в то,
что один полководец может разбить другого в силу таланта,
299

храбрости, перевеса сил, точного стратегического расчета; не
верит он даже в то, что несколько армий могут окружить и при¬
нудить к сдаче армию противника:
«...военное слово отрезать не имеет никакого смысла. Отре¬
зать можно кусок хлеба, но не армию. Отрезать армию — пере¬
городить ей дорогу — никак нельзя, ибо места кругом всегда
много, где можно обойти, и есть ночь, во время которой ничего
не видно...» «Взять в плен можно того, кто сдается, как немцы,
по правилам стратегии и тактики» (т. 4, ч. 3, XIX).
Как всегда, Толстой стремится доказать недоказуемое. Исто¬
рия знает много примеров, когда целые армии попадали в кольцо
окружения и сдавались в плен не «по правилам», а от безвыход¬
ности своего положения. Недальновидность Толстого характер¬
но сказалась в том, что как раз ненавистные его анархической
душе немцы блестяще проводили такие операции, в чем он мог
вскоре убедиться на примере франко-прусской войны 1870-1871
годов**, в которой немцы окружали и брали в плен целые армии
французов (капитуляция армии Мак-Магона и пленение Наполе¬
она III под Седаном 1 сентября 1871 г., капитуляция армии Базе-
на в Меце 27 октября 1871 г.).
Окружение и пленение на Березине дивизии Партуно***, при¬
крывавшей отход главных сил Наполеона, также доказывает, что
окружить Наполеона с остатками «великой армии» было воз¬
можно, но для осуществления такой задачи требовался принци¬
пиально иной уровень организации и, конечно же, другой глав¬
нокомандующий. Как справедливо заметил по этому поводу
Н.А.Троицкий, «максимум осторожности Кутузов не сумел под¬
крепить хотя бы минимумом риска и совершенно необходимой
для столь важной операции активностью»151. Впрочем, Кутузов
никогда не стремился разбить Наполеона в открытом бою и едва
ли верил в такую возможность для себя лично, а лучшего воена¬
чальника у нас не было, поэтому фаталист Толстой отчасти прав:
в Пирровой победе Наполеона на Березине было нечто фаталь¬
ное, что изменить было не в наших силах.
«...эти господа немцы завтра не выиграют сражение, а только нагадят,
сколько их сил будет, потому что в его немецкой голове только рассуждения,
не стоящие выеденного яйца <...> Они всю Европу отдали ему и приехали нас
учить — славные учители!» — говорит князь Андрей накануне Бородина (т. 3.
ч. 2, XXV).
На него указывали Толстому уже первые критики (в частности, П.С.Де-
менков).
***
8 тыс. человек, в том числе 5 генералов.
300

18
Историческое повествование в «Войне и мире» завершается
рассказом о прибытии Александра I в Вильну в декабре
1812 года, о награждении Кутузова орденом Георгия 1 класса и о
смерти Кутузова, причем эта смерть изображается как своевре¬
менная, пришедшая именно в тот момент, когда главное дело
жизни Кутузова было исполнено.
Из романа Толстого можно сделать вывод, что с Наполеоном
было покончено в 1812 году, или, по крайней мере, вынести
убеждение, что главные события наполеоновской эпохи произо¬
шли в России. О тяжелых сражениях 1813 года, о Лейпцигской
битве, о боях во Франции 1814 года, о «ста днях» Наполеона в
1815 году Толстой не говорит ничего, если не считать единст¬
венного места, где он в самых общих выражениях намекает на
капитуляцию Парижа (ошибочно отнеся ее к 1813 году): «И бла¬
го тому народу, который не как французы в 1813 году*, отсалю¬
товав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом,
грациозно и учтиво передает ее великодушному победителю...»
(т. 4, ч. 3,1). Из этих слов видно, что события наполеоновской эпо¬
хи после 1812 года Толстого совершенно не интересовали.
«Война и мир» — это, без сомнения, главное художественное
произведение о войне 1812 года в мировой литературе. По амби¬
циозности задач, поставленных Толстым — творческих, исто¬
риософских, идейно-воспитательных — «Войну и мир» трудно
сопоставить с каким-либо другим произведением в художест¬
венно-историческом жанре. И тем не менее о полноте картины
этой войны в романе Толстого говорить нельзя, поскольку здесь
явно недостаточно отражены такие важные события, как Смо¬
ленская битва, сражение за Малоярославец, сражение на Берези¬
не. Но главное, это мифологизированная картина Отечественной
войны, в которой исторические реалии и личности изображены
условно и пристрастно, с явным желанием «одолеть и подчинить
себе историю» (Де Пуле)152.
Что же касается центральных (по версии Толстого) фигур той
войны — Наполеона и Кутузова — то слишком очевидно, что
первого Толстой изображает необъективно, а второго идеализи¬
рует сверх меры. В результате и тот и другой оказываются впол¬
не условными персонажами условно-исторической картины.
Эта грубая ошибка не была исправлена ни в издании 1873 года, ни в по¬
следующих.
301

С исторической точки зрения само противопоставление Напо¬
леона и Кутузова некорректно: сравнивать Наполеона и Кутузова
можно только в плане тактического искусства в период Отечест¬
венной войны — за вычетом первого периода до Смоленской
битвы включительно, когда главнокомандующим был Барклай-
де-Толли. Как стратег Кутузов был фигурой куда менее самостоя¬
тельной, чем Наполеон — за ним стоял царь со своим Генеральным
штабом, и Кутузов исполнял стратегический план, разработанный в
Петербурге. К слову сказать, Александр I предоставлял Кутузову
право «принять или отвергнуть» этот план, но Кутузов был так ос¬
торожен, так дорожил своими отношениями с царем, что принял
его почти без оговорок, хотя и не верил в его осуществление.
Наполеон был гениальный художник войны, творивший сра¬
жения, как живописец творит свои полотна, всегда ощущавший
себя хозяином положения, а Кутузов был умудренный опытом,
осторожный военачальник, мастер маневра, более уверенно чув¬
ствовавший себя в обороне, чем в наступлении, всегда предпо¬
читавший пользоваться ошибками противника, нежели владеть
инициативой. Кутузов ни в коей мере не был ровней Наполеону
и хорошо это понимал, всячески избегая столкновений с ним
даже в последние месяцы Отечественной войны.
Михайловский-Данилевский вспоминал, как он, служа при
штабе Кутузова в 1812 году, составлял «Известия из армии»:
«Увлеченный молодостью лет, употребил я несколько укоритель¬
ных выражений против Наполеона. Кутузов остановил меня, ска¬
зав: “Молодой человек, кто дал тебе право издеваться над одним
из величайших полководцев? Уничтожь неуместную брань”»153.
Из этих слов хорошо видно, что Кутузов относился к Наполеону
совсем не так, как Толстой, который отзывался о нем без всякого
уважения («жалкая толстая фигура с брюхом, в шляпе»154).
Словом, в глобально-историческом масштабе Кутузов анта¬
гонистом Наполеона не был и не мог быть155. Им был другой че¬
ловек — император Александр 1. Его твердость в борьбе с Напо¬
леоном сыграла не меньшую роль, чем все боевые действия рус¬
ской армии на заключительном этапе Отечественной войны.
Именно его категорический отказ от переговоров поставил На¬
полеона в тупик, обозначив перспективу бессрочной войны, на
которую он не рассчитывал. Гордый ответ Кутузова Лористону
был только отголоском позиции Александра, причем царь выска¬
зал Кутузову свое резкое неудовольствие по поводу самого фак¬
та контактов с неприятелем (в письме от 9 октября 1812 г.)156
302

Толстой сознательно проигнорировал традиционную тему ис¬
торических исследований «Александр I и Наполеон». В его гла¬
зах это противопоставление служило ярчайшим воплощением
того взгляда, по которому вся история есть главным образом ис¬
тория царей и героев. Для Толстого же история — это поле сти¬
хийной деятельности людских масс, столкновения «бесчислен¬
ных дифференциальных сил» (т. 4, ч. 2, I). По его понятиям,
«царь есть раб истории», а Наполеон — ничтожество в историче¬
ском и нравственном смысле. К Александру I Толстой относится
не без симпатии, но не верит в то, что тот мог иметь сколько-
нибудь значительное влияние на события той эпохи. В Кутузове
же Толстой видит воплощение лучших качеств русского челове¬
ка и ценит его даже за пассивность, за невмешательство в дела
рока, находя в том свидетельство величайшей мудрости.
Кутузов в «Войне и мире» — это виртуальный двойник рус¬
ского полководца, воплощение толстовского идеала, но никак не
портрет исторического Кутузова. Его внешнее правдоподобие,
художественная убедительность — это отчасти результат искус¬
ства и писательской любви, вложенной в этот образ, отчасти же
творческое отражение народных легенд о Кутузове. Этот народ¬
ный взгляд на русского полководца безупречно представлен в
образе шестилетней девочки Малаши («которой светлейший,
приласкав ее, дал за чаем кусок сахара»), с печи наблюдающей за
советом в Филях и сочувствующей «дедушке» в его споре с Бен-
нигсеном (т. 4, ч. 3, IV).
Что же касается Наполеона, то здесь Толстой предельно ан¬
тиисторичен. Это памфлетный образ, в котором соединились ед¬
кая сатира и обличительная патетика. Собственно художествен¬
ные задачи в этом случае стояли для Толстого на втором плане.
Главным для него было желание развенчать Наполеона во что бы
то ни стало, заразить читателя своей антипатией к нему. Толстой
не столько изображает Наполеона, сколько судит его нравствен¬
ным судом, одновременно пытаясь на его примере доказать
главную идею своей философско-исторической концепции —
независимость хода истории от воли «так называемых великих
людей». Стоит ли еще говорить, что эта идея несовместима с на¬
учным взглядом на историю. Ложная концепция, облеченная в
художественную форму, закономерно обернулась творческой
неудачей — грубой карикатурностью и неправдоподобием тол¬
стовского Наполеона.
303

Вопреки тому, что декларировал Толстой в статье «Несколько
слов по поводу книги “Война и мир”» («для художника, в смыс¬
ле соответственности этого лица всем сторонам жизни, не мо¬
жет и не должно быть героев, а должны быть люди»157) показать
Наполеона-человека Толстому не удалось— в его Наполеоне
нельзя отыскать и двух сторон, не говоря уже о всестороннем
изображении, что в принципе недостижимо. Наполеон для Тол¬
стого — лишь воплощение нравственного уродства, человек без
психологии, отрекшийся «от правды и добра и всего человече¬
ского» (т. 3, ч. 2, XXXVIII).
Денис Давыдов, в котором Толстой ценил «тон правды», на¬
верняка не признал бы толстовской «правды» в оценке Наполео¬
на. Для Давыдова, воевавшего с французами в 1807-1814 годах,
Наполеон — это «огромный человек, расточитель славы»158,
«умственный феномен веков и мира», «ослепительный метеор,
облеченный в очарование высочайшей поэзии»159. Толстой же
ничего поэтического в нем не увидел — он создавал не столько
образ Наполеона, сколько антинаполеоновский миф.
Мнение большинства читающей публики характерно выразил
А.П.Чехов (любивший Толстого и «Войну и мир»): «Замечатель¬
но хорошо. Только не люблю тех мест, где Наполеон. Как Напо¬
леон, так сейчас и натяжки, и всякие фокусы, чтобы доказать,
что он глупее, чем был на самом деле»160.
19
Главное отличие «Войны и мира» от других исторических
романов XIX века состоит в том, что история в ней является не
просто фоном, на котором разворачивается романическая интри¬
га (как в «Капитанской дочке» Пушкина), а представляет само¬
стоятельный интерес, причем в последнем томе истории так
много, что судьбы вымышленных героев отходят на второй
план. Именно исторические — в первую очередь батальные —
сцены сообщают «Войне и миру» тот эпический масштаб, кото¬
рый отличает роман Толстого от большинства исторических ро¬
манов. История — это не только содержательный, но и жанрооб¬
разующий элемент «Войны и мира».
В одном из черновых фрагментов Толстой говорит по поводу
своей работы над «Войной и миром»: «Описывая это прошед¬
шее, я нашел, что не только оно неизвестно, но что оно известно
304

и описано совершенно навыворот тому, что было»161. В статье
«Несколько слов по поводу книги «Война и мир» (1868) Толстой
утверждал, что все историки и очевидцы событий «лгут» (это
слово повторяется многократно). В качестве примеров такого
рода «лжи» — отчасти преднамеренной, отчасти бессознатель¬
ной — он называет историков Михайловского-Данилевского и
Тьера, выражая «недоумение, каким образом могли быть печа¬
таемы и читаемы эти книги».
Было бы ошибкой думать, что Толстой боролся с официальной
историографией войны 1812 года, поскольку ко времени создания
им своего романа уже была издана научная и объективная «Исто¬
рия Отечественной войны» М.И.Богдановича (СПб., 1859-1860),
в которой были скорректированы неточности и преувеличения
«Описания Отечественной войны» Михайловского-Данилевского
(в целом также не лишенного качеств научного труда), а кроме
того, было издано большое количество мемуаров о войне 1812 го¬
да — на русском, французском, немецком, английском языках.
Сам Толстой поль¬
зовался при напи¬
сании своего романа
как трудом Богдано¬
вича, так и трудами
Михайловского-Дани¬
левского и Тьера,
причем оказывал за¬
метное предпочтение
Михайловскому-Дани¬
левскому с его четкой
патриотической пози¬
цией и риторически¬
ми порывами. На до¬
лю этого историка
приходится не менее
половины всего воен¬
но-исторического ма¬
териала, использован¬
ного Толстым. Наи¬
более заметно сказа¬
лось влияние Михай¬
ловского-Данилевского
А.И.Михайловский-Данилевский
{худ. Томас Райт, ок. 1840)
305

в описаниях Аустерлица, французской оккупации Москвы, Тару¬
тинского сражения.
Богдановича Толстой ненавидел за его критику действий Ку¬
тузова (для Толстого он вне критики), его «Историю Отечест¬
венной войны» называл «позорной книгой, заместившей по вре¬
мени даровитое произведение Михайловского-Данилевского»162,
и тем не менее интенсивно ее использовал, а в ряде случаев ис¬
пытывал и влияние оценок Богдановича.
Словом, для человека, занимающегося историей наполеонов¬
ских войн, утверждение Толстого, что в исторических трудах всё
«описано совершенно навыворот тому, что было», звучит бездо¬
казательно. Напрашивается вопрос: а что же было на самом деле,
и кто поручится за достоверность этого «было», если никому ве¬
рить нельзя? Ветеран П.С.Деменков по этому поводу иронично
заметил: «...он <Толстой> обвиняет своих русских историков в
намеренно лживых описаниях. Значит один он в своем романе
пишет правду»163.
Очевидно, что толстовская «правда» — это глубоко субъек¬
тивное представление Толстого о том времени, а не убеждение,
сложившееся на основе изучения каких-то фактов, неведомых
историкам, ибо он сам черпал факты в основном из трудов тех
же историков, нередко перенося целые страницы их «лживых»
описаний в текст «Войны и мира».
Хотя Толстой постоянно обращался к историческим источникам
во время работы над своей книгой, он лишь создавал иллюзию
опоры на документы в виде целенаправленного подбора иллюстра¬
тивного материала. Факты как таковые его не интересовали:
«Приемы естественных наук, основывающих свои выводы на
фактах, — самые ненаучные приемы. Фактов нет. Есть наше вос¬
приятие их. И потому научен только тот прием, к<оторый> гово-
ри<т> о восприятии, о впечатлениях» (Дневник, 1 мая 1903 года)164.
Это классический субъективный идеализм в духе Беркли и
Шопенгауэра {«нет объекта без субъекта»), поэтому легко по¬
нять «неперестающий восторг» Толстого от чтения Шопенгауэра
в пору написания последних томов «Войны и мира»165.
Постижение истории для Толстого — это именно «воля и пред¬
ставление», мифотворческое преображение фактического материа¬
ла. История для Толстого — это прошлое, которое можно изменить.
При этом Толстой искренне верит в то, что его художествен¬
ная «правда» о наполеоновской эпохе способна заменить «ложь»
историков-профессионалов. Он травестирует — пересказывает
306

навыворот — историю Михайловского-Данилевского и Богда¬
новича, перетолковывает факты со свойственной ему горячно¬
стью, но при этом хочет думать, что ни на шаг не отступил от
«материалов»166. Он наполняет свой роман цитатами из подлин¬
ных писем, реляций и воззваний (почти всегда неточными), не
сознавая того, что в контексте романа документ утрачивает цен¬
ность объективного свидетельства и воспринимается как часть
авторского замысла.
То, что Толстой стремился возвысить жанр своей книги за
счет насыщения ее документальным материалом, за счет публи¬
цистического и философского анализа исторических событий,
никоим образом не устраняет того факта, что основу его книги
составляет вымысел, проявляющийся как в форме художествен¬
ного творчества, так и в форме исторического мифотворчества.
20
«Война и мир» — парадоксальная книга. Толстой написал
«эпопею в современных формах искусства» (Страхов)167, охотно
принимал сравнения «Войны и мира» с поэмами Гомера («Без
ложной скромности — это как “Илиада”»168), однако по характе¬
ру своей художнической и человеческой натуры он был очень
далек не только от эпического спокойствия Гомера, но и от бес¬
пристрастия таких писателей, как Пушкин, Тургенев, Чехов...
Это понимали уже первые критики «Войны и мира», это пони¬
мали историки литературы предреволюционной эпохи, это по¬
нимали В.Б.Шкловский и Б.М.Эйхенбаум. Так, Д.Н.Овсянико-
Куликовский назвал «Войну и мир» «отрицательным, нигили¬
стическим эпосом», автор которого «уж потому не Гомер, что ни
во что не ставит и порою злорадно развенчивает Агамемнонов,
Ахиллов, Аяксов и Гекторов...»169. Шкловский, сопоставляя
«Войну и мир» с историческим материалом в своей лучшей кни¬
ге о Толстом, пришел к выводу, что «историческим источником,
или средством для познания по истории Двенадцатого года
“Война и мир” ни в коем случае служить не может»170. К сход¬
ным выводам пришел и Б.М.Эйхенбаум, усмотревший эволюцию
замысла «Войны и мира» в движении от «антиисторизма» к «ис¬
торическому нигилизму»171.
Толстой создал обширное полотно, в котором резко подчерк¬
нул значение одних событий и умалил масштаб других; он высо¬
ко поднял роль простых людей в исторических событиях, но при
307

этом дошел до полного игнорирования роли выдающихся лично¬
стей. Правда, и в этом своем убеждении Толстой как всегда не¬
последователен: он глумится над Наполеоном, но в то же время
возвышает Кутузова, сварливо споря с историками, позволяв¬
шими себе критиковать действия русского полководца; и ту же
пристрастность мы наблюдаем в отношении других деятелей той
эпохи. Наконец, пространные философско-публицистические
комментарии Толстого, сводящиеся главным образом к отрица¬
нию роли личности в истории, лишь усугубляют его антиисто¬
ризм в понимании событий 1812 года.
«Война и мир» завершает собой эпоху шестидесятых годов ,
проникнутую духом скептицизма и негативизма. Уже первые
критики заметили связь романа с господствующим умонастрое¬
нием эпохи — нигилистическим бунтом против традиций и ав¬
торитетов. «Нигилизм в истории» — так озаглавил свою статью
о «Войне и мире» историк П.К.Щебальский. По его словам,
«граф Толстой ко всему относится отрицательно, всё старается
сокрушить <...> может быть, и не подозревая того, он вносит в
историю полнейший нигилизм»172. Влияние нигилистических
умонастроений эпохи усматривали в «Войне и мире» Толстого и
современники 1812 года. В частности, П.А.Вяземский причис¬
лил роман Толстого к «школе отрицания и унижения истории
под видом новой оценки ее»173, П.С.Деменков также увидел в
нем «возмутительный образец отрицания», подозревая Толстого
в желании извратить историю Отечественной войны, «поколе¬
бать у читателей веру в достоверность хода и исхода этого ми¬
рового события»174. П.И.Бартенев, присоединившийся к мнению
ветеранов, считал, что Толстой хотел «низвести до пошлости
личные подвиги тогдашних деятелей»* **. Военный историк
А.Н.Витмер находил в романе Толстого «самые превратные по¬
нятия как о военном деле, так и об исторических событиях
1812 года»175. «Легкомысленную грубость русского нигилиста
шестидесятых годов» видел в суждениях Толстого Д.С.Мереж¬
ковский176. И.И.Панаев из личного общения с Толстым вынес
убеждение, что он «не хочет знать никаких традиций, ни теоре¬
тических, ни исторических»177. П.П.Перцов считал Толстого-
мыслителя последователем Писарева178. По словам итальянского
писателя Альберто Моравиа, творчество Толстого, начиная с
*
Первые его наброски легли на бумагу в 1863 году, а последний том вы-
шел^в 1869 году.
Из предисловия к «Заметкам ветерана 1812 года» Пармена Деменкова.
308

«Войны и мира», «подтачивает червь самого черного сомнения,
доходящего до нигилизма»179.
Высокомерное отношение к историческим трудам, недоверие
к свидетельствам очевидцев, упорное желание подвергать пере¬
смотру заслуги выдающихся личностей, неизменное сомнение во
всем, что напечатано, и при этом твердая вера в неотразимость
собственной мысли («Я верю в то, что я открыл новую исти¬
ну»180), наконец стремление разбавлять художество «фактами» и
публицистикой — это всё узнаваемые черты литературы шести¬
десятых годов. Неудивительно, что роман «Война и мир», за¬
вершающий эпоху нигилизма, многим показался такой же «бом¬
бой отрицанья»181, как роман Чернышевского «Что делать?»
(1863) или статьи Писарева о Пушкине (1865).
Дидактическая эстетика Толстого вообще близка к эстетике
шестидесятников, особенно к эстетике его ровесника Чернышев¬
ского, для которого искусство было «учебником жизни», спо¬
собным возвышаться до «приговора о явлениях жизни»*. В
«Войне и мире» Толстой вершит суд над историей и выносит
свой приговор историческим деятелям.
Разумеется, содержание «Войны и мира» не сводится лишь к
пересмотру истории наполеоновской эпохи — оно затрагивает
многие стороны человеческой жизни, благодаря чему роман на¬
ходит отклик в душах многих людей всего мира. Тем не менее
отрицательный заряд в нем очень силен, и во всех своих рассуж¬
дениях Толстой выступает перед нами как ниспровергатель об¬
щепринятых мнений.
«Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами
души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и ко¬
торый всегда был, есть и будет прекрасен, — правда», — напи¬
сал Толстой в конце своего рассказа «Севастополь в мае» (1855).
Этот культ «правды» Толстой пронес через всю жизнь, и в пору
создания «Войны и мира» он был точно так же убежден, что пи¬
шет правду о войне 1812 года. Однако пафос правдоискательства
вовсе не исключает добросовестных заблуждений и непроизволь¬
ной лжи в виде сверхценных идей — таких, как отрицание исто¬
рического значения Наполеона, неверие в искусство полководцев,
убеждение в бесполезности военной науки, представление о вой¬
не как неуправляемой стихии — словом, всего того, что не по¬
зволяет принять толстовскую «правду» как объективную истину.
«Эстетические отношения искусства к действительности» (1855).
309

Вообще «правда» не тождественна точному знанию. Было бы
странно «искать правды» в математике, физике, химии, биоло¬
гии, информатике... Правда — это истина в нравственном смыс¬
ле. А поскольку представления о добре и зле у людей неодина¬
ковы, то практически любой человек является носителем той или
иной «правды», часто прямо противоположной «правде» другого
человека — особенно в делах политики и войны, где у каждой
стороны своя правда. Словом, «правда» Толстого— это его
убежденность в собственной правоте, вера в истинность своей
картины мира и своей системы ценностей. Именно такую правду
искал в историческом материале и, естественно, находил Тол¬
стой. Его отношение к войне 1812 года не было ни чисто позна¬
вательным, ни чисто творческим — оно было мифотворческим.
1 «Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. Война
и мир есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно вы¬
разилось, — писал Толстой в статье «Несколько слов по поводу книги “Война
и мир”» (1868). —Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 16. С. 7.
2 См.: Гулин А.В. Исторические источники в «Войне и мире» Л.Н.Толстого
(на материале одного батального эпизода)// Отечественная война 1812 г. и
русская литература XIX в. М.: Наследие, 1998.
3 Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. М., 1860. Т. 2. С. 188-189.
4 Все цитаты из романа «Война и мир» даются по ПСС Л.Н.Толстого в
90 томах (тираж 1937-1940 гг.).
5 «Денис Давыдов своим русским чутьем первый понял значение той
страшной дубины, которая, не спрашивая правил военного искусства, уничто¬
жала французов...» (т. 4, ч. 3, 111).
6 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 15. С. 240.
7 Русский вестник. 1861. № 3. Т. 32. С. 323.
8 Павлоградский полк входил в 3-ю армию (Резервную, или Обсервацион¬
ную) под командованием генерала Тормасова и дислоцировался на юго-западе
Белоруссии. Первый бой, в котором участвовал Павлоградский полк, состоял¬
ся при г. Кобрине 15 (27) июля 1812 г., где войсками Тормасова была разгром¬
лена саксонская бригада генерал-майора Кленгеля из корпуса Ж.Л.Э.Ренье
(См.: Сулимов Б.Н. Павлоградцы в 1812 году. Юбилейная памятка Павлоград-
ского лейб-гусара. Сувалки, 1912. С. 15-19).
9 «...в сражении под Островной, вопреки графу Толстому, павлоградцы
вовсе не участвовали, точно так же как не было вовсе улан, которых граф Тол¬
стой заставляет бежать от французских драгун» (Витмер А.Н. 1812 год в
310

«Войне и Мире» (по поводу исторических указаний IV тома «Войны и Мира»
Л.Н.Толстого). СПб., 1869. С. 16).
10 Гулин А.В. Указ. соч. С. 365.
11 Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны
1812 года. СПб., 1840. Ч. 1. С. 270-271.
12 Ермолов А.П. Записки. М., 1991. С. 139.
13 Михайловский-Данилевский А.И. Описание... Ч. 1. С. 270.
14 Слова, сказанные о Денисе Давыдове А.А.Бестужевым. Цит. по изд.: Ли¬
тературно-критические работы декабристов. М., 1978. С. 48.
15 Многократно цитированные в исторических и художественных сочине¬
ниях, эти слова А.И.Остермана-Толстого впервые были приведены в «Сыне
Отечества» за 1813 год (разд. «Смесь». 1813. № 42 (16 октября). С. 165).
16 «Александр Иванович был высокого, статного роста и очень красив со¬
бой. Типичная, южная физиономия его, с тонкими, античными очертаниями
лица, с черными, выразительными глазами, под черными бровями, была заме¬
чательна» (Гоувальт О.Х. История Лейб-гвардии Павловского полка. СПб.,
1852. С. 267).
17 Лажечников И.И. Походные записки русского офицера. М., 1836. С. 282.
18 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года, по достовер¬
ным источникам. Т. 2. С. 503-505.
19 Давыдов Денис. Военные записки. М., 1982. С. 223-224.
20 Михайловский-Данилевский А.И. Описание...Ч. 4. СПб., 1840. С. 86;
Бантыш-Каменский Д.Н. Словарь достопамятных людей русской земли. Ч. 1.
СПб., 1847. С. 232.
21 Из письма к И.И.Карганову от 25 декабря 1902 г.— Толстой Л.Н. ПСС:
В 90 т. Т. 73. С. 353.
22 Русский архив. 1911. № 11. С. 385.
23 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М., 1985. С. 30.
24 В передаче Сергея Глинки, Раевский «хватает за руки двух сыновей сво¬
их» (Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. СПб., 1836. С. 224).
25 Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой: Материалы к биографии с 1855 по
1869 год. М., 1957. С. 759.
26 Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе (серия «Литературные памятни¬
ки»). М., 1978. С. 414.
27 Русская старина. 1874. T. IX. № 4. С. 766-767 (оригинал на франц. языке).
28 Архив Раевских. Ред. и прим. Б.Л.Модзалевского. СПб., 1908. T. 1.
С. 163; Лекманов О.А. Генерал Раевский и сыновья (Из комментария к одной
пушкинской рецензии) // Лотмановский сб. Т. 3. Тарту, 2004. С. 230-238.
29 Труды Московского отдела Императорского Русского Военно-Истори¬
ческого общества. T. IV. Материалы по Отечественной войне. Боевой кален¬
дарь-ежедневник Отечественной войны 1812 года. М., 1913. С. 131. Еси¬
пов В.М. «И вот как пишут историю!..» // Вопросы литературы. 2004. № 4.
30 Песнь Россу, поразившему Галла и всех его союзников во многих крово¬
пролитных битвах, а наипаче 26-го августа 1812-го года при селе Бородине
под предводительством генерал-фельдмаршала князя Михаила Ларионовича
Голенищева-Кутузова. СПб., 1812. С. 9. Напечатано отдельным изданием «по
Высочайшему повелению» (без цензуры).
311

31 Шкловский В.Б. Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и
мир». М., 1928. С. 157.
32 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 томах. Т. 13. С. 168.
33 Толстой и о Толстом. Материалы и исследования. Вып. 2. М., 2002.
С. 73-74.
34 Норов А.С. Война и мир (1805-1812) с исторической точки зрения и по
воспоминаниям современника (По поводу сочинения графа Л.Н.Толстого
«Война и мир»). СПб., 1868. С. 2.
35 Русский архив. 1911. № 11. С. 411- 412.
36 Глинка С.Н.. Записки о Москве и о заграничных происшествиях от исхо¬
да 1812 до половины 1815 года. СПб, 1838. С. XXI-XXII; 5.
37 Три юбилея: Л.Толстой, Генрих Ибсен, Н.Федоров» (1928) // Бердяев Н.
Собрание сочинений. Т. 2. Paris: «YMCA-Press», 1989. С. 112.
38 Из Памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. М., 1873.
С. 77.
39 См.: Прунцов В.В. Бородинское сражение. М., 1947; Тарле Е.В. Бороди¬
но (1812-1952) // Тарле Е.В. Соч.: В 12 т. М., 1962. Т. 12; Бескровный Л.Г.
Русское военное искусство XIX в. М., 1974; Жилин П.А. Гибель наполеонов¬
ской армии в России. М., 1974; Жилин П.А Отечественная война 1812 года.
М., 1988; Троицкий Н.А. Великий год России. М., 1988; Бешанов В.В. Шесть¬
десят сражений Наполеона. Минск, 2000.
40 Воспоминание о 1812 годе.— Вяземский П.А. ПСС. СПб., 1882. Т. 7.
С. 208.
41 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М., 1985. С. 101.
42 Рус. архив. 1911. № 11. С. 403.
43 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 16. С. 14.
44 Учение Чарльза Дарвина нашло широкий отклик в русской демократи¬
ческой журналистике, начиная с середины шестидесятых годов XIX века (ста¬
тьи Д.И.Писарева, В.А.Зайцева и др.).
45 В фельетоне «С невского берега» Д.Д.Минаев указывал на «магометан¬
скую подкладку» романа «Война и мир» (Дело. 1868. № 4. Отд. II. С. 206).
46 В примечании к этому месту Минаев сослался на статью Толстого «Не¬
сколько слов по поводу книги “Война и мир”» (Рус. архив. 1868. № 3).
47 Искра. 1868. № 18. — Поэты «Искры». Л., 1987. Т. 2. С. 88-89.
48 Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1988. С. 217-218.
49 Т. 4, ч. 4, V.
50 Норов А.С. Война и мир (1805-1812) с исторической точки зрения и по
воспоминаниям современника (По поводу сочинения графа Л.Н.Толстого
«Война и мир»). СПб., 1868. С. 46.
51 Вяземский П.А. ПСС. СПб., 1882. Т. 7. С. 195.
52 «Война и мир». Т. 3, ч. 2, XIX.
53 Чтения в имп. обществе истории и древностей российских при Москов¬
ском университете. М., 1858. Кн. 4. Материялы отечественные. С. 22-23.
54 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. С. 98-99.
55 Толстой А.Н. По Волыни // Первая мировая. М., 1989. С. 372.
56 Карамзин Н.М. Стихотворения. Л., 1966. (Библиотека поэта; Большая
серия). С. 303.
312

57 К этим домыслам близка ранняя работа Дмитрия Ахшарумова, в которой
говорится: «108 тысяч русских, полагаясь единственно на геройский дух, коим
они были одушевляемы, отважно противустали 180 тысячам неприятеля»
(Ахшарумов Д.И. Описание войны 1812 года. СПб., 1819. С. 115). Скульптор
Федор Толстой на известной медали «Битва Бородинская» (1817) изобразил
русского воина «в броне славенина», сражающегося с тремя воинами в древ¬
неримских доспехах, «из которых единаго низверг к стопам своим», —
согласно описанию, составленному А.С.Шишковым: «Три нападающих лица
представляют втрое превосходящую неприятельскую силу, из коей падший
воин показывает истребленную и сокрушенную часть» (Собрание сочинений и
переводов адмирала Шишкова. СПб., 1827. Ч. 10. С. 306).
58 Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны
1812 года. Изд. 2-е. Спб., 1840. Ч. 2. С. 199-200.
59 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года...Т. 2.
С.162-163.
60 Липранди И.П. Кому и в какой степени принадлежит честь «Бородин¬
ского дня»? М., 1867. С. 23.
61 Цит. по: Липранди И.П. Кому и в какой степени... С. 13.
62 Васильев А.А., Попов А.И. Хроника событий. Grande Armée. Состав ар¬
мии при Бородино. М., 2002. С. 37. В источниках, которыми располагал Тол¬
стой, указано 587 французских орудий.
63 Троицкий Н.А. Отечественная война 1812 года. История темы. Саратов,
1991. С. 78.
64 Троицкий Н.А. Александр I и Наполеон. М., 1994. С. 209.
65 Окунев Николай. Рассуждение о больших военных действиях, битвах и
сражениях, происходивших при вторжении в Россию в 1812 году. СПб., 1833.
С.196-197.
66 Троицкий Н.А. Великий год России. М., 1988. С. 180.
67 Клаузевиц Карл. 1812 год. М., 2004. С. 90.
68 Окунев Николай. Рассуждение о больших военных действиях... С. 197.
69 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 150-151.
70 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года... Т. 2.
С. 230; Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 1. С. 154.
71 Бородино: документы, письма, воспоминания. М., 1962. С. 121.
72 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 1. С. 232-233.
73 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года... Т. 2.
С. 589.
74 Глебов Д.П. Сражение при Бородине. Эпическая песнь. М., 1813. С. 16.
75 Грузинцов А.Н. Спасенная и победоносная Россия в девятом надесять
веке. М., 1813. С. 11.
76 Весьма характерна французская памятная медаль 1812 года (художник
Бертран Андрие), на реверсе которой изображен конный французский гусар
с обнаженной саблей, преследующий бегущего в панике русского гренадера
(судя по головному убору — Павловского полка); под копытами гусарской
лошади распростерт убитый русский гренадер того же полка, по обеим сто¬
ронам — брошенные пушки. Внизу надпись: «Bataille de la Moskova. VII sep¬
tembre MDCCCXII». На аверсе изображен Наполеон, в виде римского импе¬
313

ратора, украшенный лавровым венком. См.: Холодковский И.М., Годлев¬
ский Н.Н. Нумизматические памятники Отечественной войны. СПб., 1912.
С. 6; Ашик В.А. Памятники и медали в память боевых подвигов русской ар¬
мии в войнах 1812, 1813 и 1814 годов и в память императора Александра 1.
СПб., 1913. С. 14.
77 Как отмечает историк В.Н.Земцов, ни одно из 93 сохранившихся писем,
отправленных офицерами и солдатами наполеоновской армии после Бородин¬
ского сражения, не содержит сомнений в одержанной ими победе (Отечест¬
венная история. 2002. № 6. С. 39).
78 Указ. соч. С. 88-89.
79 Троицкий Н.А. Александр I и Наполеон. С. 209.
80 «Война и мир», т. 3, ч. 3, II.
81 Щербачев Ю.Н. Отрывочные заметки и письма, касающиеся Отечест¬
венной войны (из бумаг А.А.Щербинина). М., 1912. С. 5.
82 Современная летопись. 1865. Октябрь. № 37.
83 Из Памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. М., 1873.
С. 88.
84 Указ. соч. С. LII-LIII.
85 По свидетельству жены Толстого («Мои записи разные для справок», 14
февраля 1870 г.). — Толстая С.А. Дневники: В 2 т. М., 1978. T. 1. С. 495.
86 В своих публицистических статьях конца 1890-х - начала 1900-х годов
Толстой проповедовал прямо обратное— что «патриотизм есть пережиток
варварского времени», что «не только нельзя сочувствовать могуществу сво¬
его отечества, но надо радоваться ослаблению его и содействовать этому»
(«Патриотизм или мир?», 1896), что патриотизм «есть чувство грубое, вред¬
ное, стыдное и дурное, а главное — безнравственное» («Патриотизм и прави¬
тельство», 1900).
87 Тарле Е.В. Сочинения. М., 1959. Т. 7. С. 828.
88 Троицкий Н.А. Великий год России. С. 178.
89 Записки Сергея Николаевича Глинки. СПб., 1895. С. 254. Он же писал:
«Русские не могли сею грозною битвою ни защитить, ни спасти Москвы; но на
полях Бородинских как призрак туманный рассеялась навсегда непобедимость
нового завоевателя» (Глинка С. Русская история. М., 1824. Ч. 12. С. 120).
90 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 15. С. 242.
91 Нашествие Наполеона на Россию М., 1992. С. 156.
92 Цит. по изд.: Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. М.,
2007. Т. 5. С. 368.
93 Отечественная война в письмах современников (1812-1815). Изд.
Н.Дубровин. СПб., 1882. С. 108.
94 Дмитриев М.А. Мелочи из запаса моей памяти // Московские элегии.
Стихотворения. Мелочи из запаса моей памяти. М., 1985. С. 296.
95 Галахов А.Д. История русской словесности, древней и новой. СПб.,
1868. Т. 2. С. 147.
96 Вяземский П.А. Воспоминание о 1812 годе. ПСС. Т. 7. СПб., 1882. С. 193.
97 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года... Т. 2.
С. 257.
314

98 Л.Н.Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1978. T. 1.
С. 202.
99 Русский вестник. 1864. № 9. С. 177.
100 «Записки» Вигеля были крупным событием литературной жизни 1864-
1865 гг. и были Толстому хорошо известны. В 1865 г. они печатались в тех же
номерах «Русского вестника», где печатался «1805 год» Л.Н.Толстого.
101 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года... Т. 2.
С. 313-314.
102 Липранди И.П. Русские или французы зажгли Москву? СПб., 1855.
С. 191 (курсив автора).
103 Записка Ростопчина от 17/29 сентября, оставленная на месте сожженной
им усадьбы, была напечатана в 23 бюллетене «великой армии» от 9 октября
1812 г. (См.: Les bulletins français, concernant la guerre en Russie, pendant l’année
1812. Londres, 1813. P. 88). В этом же виде она неоднократно приводилась в
мемуарах участников наполеоновского похода в Россию и в трудах француз¬
ских историков. С незначительными расхождениями напечатана в «Сочинени¬
ях Ростопчина» (СПб., 1853. С. 197-198).
104 Отечественная война в письмах современников (1812-1815). Изд.
Н.Дубровин. СПб., 1882. C.111.
105 См. обстоятельное исследование В.Н.Земцова: 1812 год. Пожар Моск¬
вы. М., 2010. С. 36.
106 История Отечественной войны. Т. 2. СПб., 1859. С. 271-272.
107 Подробнее об изображении Ф.В.Ростопчина в «Войне и мире» в статье:
Щербаков В.И. Граф Ростопчин как историческое лицо и персонаж «Войны и
мира» // Толстой и о Толстом. Материалы к комментариям. Вып. 4. М., 2010.
108 Русский архив. 1911. № 11. С. 385.
109 Указ. соч. Ч. З.С. 244.
110 История Отечественной войны 1812 года... Т. 2. С. 476-477.
111 Из Памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. М., 1873.
С. 103.
1,2 Из письма Толстого к Т.А.Ергольской от 4 августа 1855 г. Гусев Н.Н.
Л.Н.Толстой: материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М., 1954. С. 579.
113 Толстой Л.Н. ПСС: В 100 т. М., 2002. Т. 2. С. 241. Песня пелась с вари¬
антами, напр.: «Гладко было на бумаге», «А по ним ходить» и др.
114 Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны
1812 года... Ч. 3. СПб., 1840. С. 228.
1,5 «Генерал-майор Греков», одноразовый персонаж. Упоминается в исто¬
рии Михайловского-Данилевского при описании Тарутинского сражения
(Описание Отечественной войны в 1812 году. СПб., 1839. Ч. 3. С. 250). В
1812 году было несколько полков под начальством различных представителей
казачьей династии Грековых. В данном случае имелся в виду Тимофей Дмит¬
риевич Греков (1770-?), генерал-майор войска Донского, более известный как
«Греков 18-й», который участвовал в Тарутинском сражении в чине подпол¬
ковника (См.: Бессонов В.А. Тарутинское сражение. М., 2008. С. 64, 66).
116 «Генерал Кикин», одноразовый персонаж. Имеется в виду Петр Анд¬
реевич Кикин (1775-1834), который был тогда полковником, исполнявшим
315

должность дежурного генерала при А.П.Ермолове (тот тепло отзывался о нем
в своих записках).
117 Эйхен Федор Яковлевич (1779-1847), полковник квартирмейстерской
части, впоследствии генерал-лейтенант (с 1839).
118 Брозин Павел Иванович (1787-1845), капитан квартирмейстерской час¬
ти, с ноября 1812 г. — подполковник, впоследствии генерал-майор (с 1817).
119 Шкловский В.Б. Указ. соч. С. 232.
120 Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1860. Ч. 1. С. 52.
121 О том же Кутузов сообщал и жене, Е.И.Кутузовой: «Были они от 45 до
пятидесяти тысяч. Не мудрено было их разбить, но надобно было разбить де¬
шево для нас, и мы потеряли всего с ранеными только до трех сот человек»
(Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 22).
122 Эта цифра — 21 орудие — указана в перечне трофейных пушек, прило¬
женном к отношению П.П.Коновницына на имя А.П.Ермолова от 3 ноября
1812 г., и в письме генерал-лейтенанта П.М.Капцевича генералу от артиллерии
А.А.Аракчееву от 15 октября 1812 г. (Отечественная война в письмах совре¬
менников (1812-1815). Сост. Н.Дубровин. СПб., 1882. С. 250; Кутузов М.И.
Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 278).
123 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 714. По современным данным
(А.А.Васильева, В.А.Бессонова), общие потери русских войск в Тарутинском
бою составили свыше полутора тысяч человек (Бессонов В.А. Тарутинское
сражение. С. 103).
124 Походные записки артиллериста, с 1812 по 1816 год. Артиллерии под¬
полковника И... P... М., 1835. С. 224.
125 Thiers A. Histoire du consulat et de l’empire. T. 14. Paris, 1856. P. 460.
126 Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. С. 112.
127 Русский архив. 1911. № 11. С. 420.
128 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 97.
129 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года... Т. 3.
С. 48-50.
130 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 98.
131 Там же. С. 97.
132 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 1. С. 110.
133 Ермолов приводит слова Кутузова: «Ты знаешь, голубчик, что в рапорте
не все можно писать, и потому уведомляй меня просто записками!» (Ермо¬
лов А.П. Записки. М., 1991. С. 226).
134 Описание Отечественной войны в 1812 году. Ч. 3. С. 375-376.
135 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 202.
136 Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Смоленск, 1991. С. 216.
137 Коленкур А. Указ. соч. С. 247.
138 Щербинин А.А. Записки // Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках
и воспоминаниях современников. Вильна, 1900. Вып. 1. С. 49.
139 Клаузевиц Карл. 1812 год. М., 2004 <репр. изд.: М., 1937>. С. 184-186.
140 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 299.
141 Там же.
142 Сочинения Дениса Васильевича Давыдова. М., 1860. T. 1. С. 89-90.
316

143 Радожицкий И.Т. Походные записки артиллериста с 1812 по 1816 год.
М., 1835. Ч. 1.С. 281.
144 Записки А.П.Ермолова. М., 1991. С. 243.
145 Кутузов М.И. Документы. Т. 4. Ч. 2. С. 330, 346, 343.
146 Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях совре¬
менников. Вильна, 1900. Вып. 1. С. 48-49.
147 Гузно (уст., нар.)— зад. Это место во всех изданиях, включая первое
(М., 1869. Т. 6. С. 91) печаталось с отточиями: «м... и... в г....» В вариантах
«Войны и мира», подготовленных Э.Е.Зайденшнур (ПСС в 90 томах. Т. 15)
оно также не прояснено. Для современного читателя это место совершенно
непонятно, о чем наглядно свидетельствует тот факт, что в самой известной
экранизации «Войны и мира» (реж. С.Ф.Бондарчук, 1967) Кутузов— в испол¬
нении Б.Е.Захавы — заканчивает эту фразу словами: «мордой и в говно» (вы¬
ражение стало частью современного фольклора). Первым адекватное прочте¬
ние этого места дал А.К.Жолковский в интернет-версии своей статьи «Les
mots: relire» (без пояснений). Печатные варианты данной статьи содержат тра¬
диционные отточия в цитате (См.: Жолковский Александр. М., 1995. С. 97; Ру¬
систика. Славистика. Индоевропеистика. Сборник к 60-летию А.А.Зализняка
Сост. Т.М.Николаева, А.А.Гиппиус и В.Н.Топоров. М., 1996. С. 679).
148 Русский вестник. 1864. № 9. С. 208.
149 Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года... Т. 3.
С. 145.
150 Тридцать второе присуждение учрежденных П.Н.Демидовым наград.
5 июня 1863 года. СПб., 1863. С. 123.
151 Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. М., 2002. С. 312.
152 Роман Л.Н.Толстого «Война и мир» в русской критике. Л., 1989. С. 327.
153 Цит. по: Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. С. 162.
154 Из письма к А.И.Эртелю от 15 января 1890 г.— Толстой Л.Н. ПСС:
В 90 т. Т. 65. С. 5.
155 Типичный образец мифотворчества сталинской эпохи являет собой ста¬
тья Е.В.Тарле «Михаил Илларионович Кутузов— полководец и дипломат»
(Вопросы истории. 1952. № 3), в которой Кутузов представлен фигурой все¬
мирно-исторического масштаба, «гениальным стратегом», который «разгро¬
мил армию Наполеона в 1812 г.» и едва ли не самостоятельно выстраивал
внешнюю политику России, ощущая себя «гораздо более царем, чем Алек¬
сандр» (Тарле Е.В. Соч.: В 12 т. М., 1959. Т. 7. С. 812-813).
156 См.: Богданович М.И. История Отечественной войны 1812 года... Т. 2.
С. 393-394.
157 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т.16. С. 10.
158 Из стихотворения «Современная песня» (1836).
159 Давыдов Д.В. Сочинения. СПб., 1893. Т. 2. С. 204.
160 Из письма к А.С.Суворину от 25 октября 1891 г.— Чехов А.П. ПСС:
В 30 т. Письма. М., 1976. Т. 22. С. 291.
161 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т.15. С. 241.
162 Там же. С. 88.
163 Русский архив. 1911. № 11. С. 401.
164 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 54. С. 172.
317

65 «...теперь я уверен, что Шоп<енгауэр> гениальнейший из людей» (Из
письма к А.А.Фету от 30 августа 1869 г. — Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 61.
С. 219).
166 «Везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не
выдумывал, а пользовался материалами...» («Несколько слов по поводу книги
“Война и мир”». Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 16. С. 13).
167 Роман Л.Н.Толстого «Война и мир» в русской критике. Л., 1989. С. 268.
168 Горький М. Лев Толстой // Л.Н.Толстой в воспоминаниях современни¬
ков: В 2 т. Т. 2. М., 1978. С. 490.
169 Овсянико-Куликовский Д.Н. Лев Николаевич Толстой. Очерк его худо¬
жественной деятельности и оценка его религиозных и моральных идей. СПб.,
1911.С. 19.
170 Шкловский Виктор. Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и
мир». М., [1928]. С. 37; 71.
171 Лев Толстой. Книга вторая. 60-е годы. Л.; М., 1931. С. 338, 401-402.
172 Русский вестник. 1869. № 4. С. 863.
173 Вяземский П.А. ПСС. СПб., 1882. Т. 7. С. 195.
174 Рус. архив. 1911. № 11. С. 387.
175 Витмер А.Н. Указ. соч. Предисловие. С. I.
176 Мережковский Д.С. Л.Толстой и Достоевский. М.: Наука, 2000. С. 313.
177 Назарьев В.Н. Жизнь и люди былого времени // Л.Н.Толстой в воспо¬
минаниях современников. М., 1978. T. 1. С. 50.
178«В художестве он продолжает Достоевского, а в мысли пытается про¬
должить Писарева» (Российский архив. М., 1991. T. 1. С. 234). О сходстве ис¬
торических взглядов Писарева и Толстого см.: Щербаков В.И. Писарев — кри¬
тик Толстого // Толстой и о Толстом. Материалы и исследования. Вып. 3. М.,
2009.
179 Литературное наследство. Т. 75. Вып. 1. М., 1965. С. 217.
180 Толстой Л.Н. ПСС: В 90 т. Т. 15. С. 243.
181 Выражение принадлежит С.С.Громеке. См.: Некрасов Н.А. ПСС: В 15 т.
Т. 2. С. 394.
318

H. H. Подосокорский
Наполеон и 1812 год
в творчестве Ф.М.Достоевского
I
Отечественная война 1812 года сыграла судьбоносное значе¬
ние, как в истории России XIX столетия, так и в жизни и творче¬
стве Достоевского. Достаточно вспомнить, что отец писателя
М.А.Достоевский в эпоху противостояния русской армии и рус¬
ского народа с Великой армией Наполеона служил военным вра¬
чом, в период Заграничного похода 1813 г. он поступил в Боро¬
динский пехотный полк1. Мать, Мария Федоровна Нечаева, со¬
гласно воспоминаниям А.М.Достоевского, «бывши девочкой
12 лет, в сопровождении своего отца и всего его семейства, вы¬
брались из Москвы только за несколько дней до занятия ее
французами...»2 Ее отец, дед писателя, Ф.Т.Нечаев «во время
войны <...> потерял все свое состояние»3. Таким образом, эта
война являлась поистине Отечественной и для семьи писателя:
память о ней была у каждого из его родителей окрашена глубо¬
кими интимными переживаниями, тонами личной жизненной ис¬
тории, трагизмом лишений и радостью побед.
Сам Ф.М.Достоевский родился в год смерти Наполеона, и
свой интерес к его личности и эпохе 1812 года вынес ещё с дет¬
ских впечатлений. «Мир был наполнен этим именем; я, так ска¬
зать, с молоком всосал» (8; 413)4— говорил один из его героев,
генерал Иволгин о французском императоре. Как отмечала
Г.В.Коган, в саду Мариинской больницы для бедных, где служил
отец Достоевского, будущий писатель общался и с лекарями, со¬
служивцами отца, лечившими раненых французских солдат, ос¬
тавленных при уходе французов из Москвы, и с русскими инва¬
лидами войны 12-го года5.
Достоевский с юности был очень начитан, и, по свидетельст¬
ву его младшего брата Андрея Михайловича, «более читал сочи¬
нения исторические, серьезные...»6. Из «Новой истории» И.Кай-
319

данова, — а по «кайдашке», как замечал писатель, учились «все
почти европейские дипломаты» (25; 148), — он запомнил «одну
из величайших фраз», которая «осталась в его памяти на всю
жизнь»: «Глубокая тишина царствовала во всей Европе, когда
Фридрих Великий закрывал навеки глаза свои: но никогда подоб¬
ная тишина не предшествовала такой великой буре!» (25; 147). Это
начало той главы, когда Кайданов «приступил к изложению фран¬
цузской революции и появлению Наполеона 1» (25; 147).
Достоевский был знаком с рядом трудов, посвященных Великой
Французской буржуазной революции, исторической роли Наполе¬
она, Отечественной войне 1812 года и александровскому царство¬
ванию: работами В.Скотта, А.Тьера, Т.Карлейля, А.И.Михайлов¬
ского-Данилевского, М.И.Богдановича, С.М.Соловьева и многих
других авторов. В библиотеке писателя имелись самые разные со¬
чинения об этом на русском и иностранных языках7.
Образ Наполеона, могучего неприятеля России, великого ге¬
ния и всесильного деспота, ставшего кумиром миллионов людей,
неизменно притягивал внимание Достоевского на протяжении
всего его творчества. Некоторые исследователи даже полагали,
что «в Наполеоне Достоевский чувствовал до некоторой степени
родственную натуру»8. Так или иначе наполеоновская тема в его
произведениях неразрывно связана с темой войны 1812 года, ко¬
торая, в свою очередь, символизировала для писателя поистине
всенародное единство и самопожертвование. Так, в письме к
И.С.Тургеневу от 17 июня 1863 года Достоевский вспомнил о 12-м
годе, когда, по его словам: «...вся Россия, войска, общество и да¬
же весь народ <были> настроены патриотически...» (28-2; 35).
Эта мысль повторяется многократно в его сочинениях. В «Ряде
статей о русской литературе» писатель заметил, что «во время
двенадцатого года <...> всё русское занималось только одним
спасением отечества» (18; 75). В апрельском выпуске «Дневника
писателя» за 1876 год Достоевский устами вымышленного «пара¬
доксалиста» воспел войну, как мощное воодушевляющее и очи¬
стительное явление, способное сплотить все общество: «Поме¬
щик и мужик, сражаясь вместе в двенадцатом году, были ближе
друг к другу, чем у себя в деревне, в мирной усадьбе. Война есть
повод массе уважать себя, а потому народ и любит войну: он сла¬
гает про войну песни, он долго потом заслушивается легенд и
рассказов о ней <...> пролитая кровь важная вещь!» (22; 126).
Одного из главнейших деятелей войны 12-го года М.И.Куту¬
зова Достоевский, наряду с Суворовым, считал представителем
320

лучших русских людей, известных в народе: «О лучших людях
Что такое у нас лучшие люди. <...> без лучших людей нельзя.
<...> Лучшие пойдут от народа и должны пойти. У нас более чем
где-нибудь это должно организоваться. Правда, народ еще без¬
молвствует, хоть и называет кроме Алексея человека Божия —
Суворова, например, Кутузова, Гаса...» (27; 53). Не случайно,
фамилию Кутузов носил слуга Федора Павловича Карамазова
Григорий, столь ненавистный Смердякову, сожалевшему о по¬
ражении Наполеона: «В двенадцатом году было на Россию вели¬
кое нашествие императора Наполеона французского первого, от¬
ца нынешнему, и хорошо кабы нас тогда покорили эти самые
французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присое¬
динила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с» (14; 205).
И все-таки парадоксалист Достоевский опрокинул историче¬
ское противостояние с Наполеоном, главным образом, в души
своих героев. Сосредоточенность его на мифе о завоевателе,
ставшем столь притягательным для масс в России, свидетельст¬
вовала о том, что победоносная война за свободу Отечества, на
его взгляд, должна была сопровождаться победой духовной над
внутренним Наполеоном, олицетворяющим властолюбие, тще¬
славие, деспотизм. В самом начале 1840 года, 1 января, совсем
молодой, восемнадцатилетний, и тогда еще никому неизвестный
Федор Достоевский написал брату Михаилу письмо, в котором
патетически говорил о Христе, Гомере, Шекспире, Корнеле, Ра¬
сине, Гёте, Шиллере, Гофмане, Байроне, Пушкине, Гюго... И там
же, задаваясь вопросом о том, «что-то принесет» (28-1; 67) новый
наступающий год, Достоевский неожиданно вспомнил о Наполе¬
оне в связи с сатирой О.Барбье «Идол». Это было первое извест¬
ное нам упоминание Наполеона Достоевским. Наступивший год
«принес» прах Наполеона в Париж, и это стало «последним ново¬
сельем» героя по меткому выражению М.Ю.Лермонтова. С воз¬
вращением Наполеона на континент в Европе с новой силой
вспыхнул наполеоновский культ. В 1840 г. в ответ на события во
Франции Луи-Наполеон (впоследствии император Наполеон III)
издал политический памфлет «Наполеоновская идея», где в эпи¬
графе написал, что не столько останки императора надо было
вернуть, сколько позаимствовать его идеи. В памфлете фигура
императора рассматривалась именно в качестве мессии новых
идей: «Подобно Христу, он пролил свет и заставил темноту от¬
ступить, поскольку он один сумел примирить старые и новые ин¬
тересы, закрепив победу социальной и политической революций.
321

Только он один сумел понять волю провидения, проникнуться
народными чаяниями и повести за собой народ к великой цели»9.
Наступление этих идей на умы современников нашло свое выра¬
жение в произведениях многих писателей того времени, но едва ли
не самыми глубокими из них были произведения Достоевского.
Наполеоновская тема проходит почти через всё творчество
писателя от «Господина Прохарчина» (1846)10 до «Братьев Кара¬
мазовых» (1879-1880)11. Изображая типы всецело погруженных
в себя людей, эгоцентриков, имеющих наполеоновское самолю¬
бие, Достоевский на самых разных примерах реализовал тезис
автора «Евгения Онегина»: «Мы все глядим в Наполеоны...»,
перефразированный позднее следователем Порфирием Петрови¬
чем в «Преступлении и наказании»: «...кто ж у нас на Руси себя
Наполеоном теперь не считает?» (6; 204).
Уже в ранних произведениях Достоевского и позднее наполео¬
низм героев обнаруживается в их мечтах, потаенных мыслях и
стремлениях. Если Прохарчина обвиняют в наполеонизме жильцы:
«Что вы, один, что ли на свете? для вас свет, что ли, сделан? Напо¬
леон вы, что ли, какой? что вы? кто вы? Наполеон вы, а? Наполеон
или нет?! Говорите же, сударь, Наполеон или нет?..» (1; 257), то ге¬
рой «Двойника» Голядкин, согласно черновым наброскам, сам же¬
лал сделаться Наполеоном: «Мечты сделаться Наполеоном, Перик¬
лом, предводителем русского восстания» (1; 434). О сражении на
Березине грезил мечтатель «Белых ночей» (2; 116), памятуя о ге¬
роическом отступлении остатков Великой армии. Наполеон, «что в
двенадцатом году был», очень интересовал каторжанина Петрова в
«Записках из мертвого дома». Заточенного на острове Наполеона
видит во сне престарелый князь К. в «Дядюшкином сне». С Напо¬
леоном себя несколько раз сравнивает герой «Записок из подпо¬
лья». Наполеоновскими чертами у Достоевского наделены и жен¬
ские образы: Марья Москалева в «Дядюшкином сне» и Юлия Лем-
бке в «Бесах». Даже такой образец православной святости, как
старец Зосима в «Братьях Карамазовых», согласно раннему замыс¬
лу, не остался в стороне от наполеоновского мифа. В черновых за¬
писях к роману предполагалось, что о Наполеоне Алеша Карамазов
должен был услышать в исповеди старца, который, вероятно, инте¬
ресовался личностью французского императора, когда служил
офицером русской армии в конце александровской эпохи: «Ожеро
Наполеону: “ты”. А у нас денщик...» (15; 248).
Однако главными произведениями Достоевского, в которых с
наибольшей силой и выразительностью была затронута тема На¬
322

полеона и войны 1812 года, являются, конечно, романы «Пре¬
ступление и наказание» и «Идиот».
II
После работ Д.С.Мережковского, который не только рассмат¬
ривал героев Достоевского сквозь призму наполеоновского ми¬
фа12, но и пытался понять личность Наполеона через произведе¬
ния Достоевского13, — и по сей день главным объектом внима¬
ния исследователей в рамках наполеоновской темы является
роман «Преступление и наказание» в целом и наполеоновская
идея Родиона Раскольникова в частности. Так, по замечанию
К.Мочульского: «Только в судьбе Раскольникова имя Наполео¬
на, “нарушителя порядка вещей”, раскроется во всей своей
идейной полноте»14. Протоиерей Г.В.Флоровский, в числе про¬
чих, также писал о «тайне Наполеона» у Достоевского как, пре¬
жде всего, о «тайне Раскольникова»: «Достоевский видит и изо¬
бражает этот мистический распад самодовлеющего дерзновения,
вырождающегося в дерзость и даже в мистическое озорство. По¬
казывает, как пустая свобода ввергает в рабство, — страстям или
идеям. И кто покушается на чужую свободу, тот и сам погибает.
В этом тайна Раскольникова, “тайна Наполеона”...»15
О наполеоновской теме в «Преступлении и наказании» в раз¬
ных её преломлениях писали многие исследователи: Ф.И.Евнин,
Л.П.Гроссман, М.М.Бахтин, В.Я.Кирпотин, Г.М.Фридлендер,
Г.В.Коган, Ю.Ф.Карякин, В.И.Мельник, И.Л.Волгин, В.В.Бори¬
сова, Б.Н.Тихомиров и др. Был изучен ряд её литературных ис¬
точников: произведения А.С.Пушкина, Н.В.Гоголя, Стендаля, О.
де Бальзака, Т.Карлейля, М.Штирнера, Наполеона III и др. Еще в
дореволюционный период в отечественном литературоведении
наметилась тенденция рассматривать Достоевского, наряду с
А.С.Пушкиным и Л.Н.Толстым, как одного из выразителей анти-
бонапартистского мифа в русской литературе. А.Л.Волынский пи¬
сал о наполеоновской идее Раскольникова: «Ему никогда не сде¬
латься Наполеоном — не потому, чтобы Наполеон был слишком
велик, а он слишком мал — правду сказать, все-то солдатское ве¬
личие Наполеона мне кажется грошовым, — а потому, что в душе
Раскольникова жила добрая божеская стихия, которая борется
против всякой злости, против убийства. Величие Наполеона
пройдет как дым, потому что можно было бы доказать, что этот
корсиканец не проявил в своей деятельности высшего экстаза,
323

что мечты его были суетой. А Раскольников велик и силен в своей
слабости»16. Позднее, уже в советское время, В.Я.Кирпотин заме¬
чал: «Раскольников станет как Наполеон. Но Наполеон тут только
имя, только миф, только символ сатанински неограниченной вла¬
сти. Реальный, исторический Наполеон такой же враг людей, враг
идеала, враг рая на земле, как и все остальные доселе действовав¬
шие властители и правители»17.
Из зарубежных исследований особо можно выделить работы
немецкой писательницы А.Зегерс о творчестве Ф.М.Досто-
евского и Л.Толстого: «Князь Андрей и Раскольников (военное и
идеологическое нашествие Наполеона в романах “Преступление
и наказание” и “Война и мир”)» (1944), «Наполеоновская идео¬
логия власти в произведениях Толстого и Достоевского» (1948),
«Идея наполеоновской власти в романах Толстого и Достоевско¬
го» (1963). В них Зегерс, по словам Г.М.Фридлендера, пыталась
показать «опасность для человечества крайнего индивидуализма
и культа силы в фигуре Наполеона— прообразе будущих мно¬
гочисленных “сильных личностей”, кандидатов в фашистские
диктаторы и претендентов на мировое господство»18.
До последнего времени в достоевсковедении не была изучена
связь наполеоновской теории Раскольникова с сектой русских
раскольников, поклоняющихся Наполеону. А ведь первое, что
обращает на себя внимание в герое — это его фамилия, которая
невольно отсылает нас к такому историческому событию, как
раскол русской православной церкви в XVII в. По мнению
Н.А.Бердяева, «с него (нашего церковного раскола) начинается
глубокое раздвоение в русской жизни и русской истории, внут¬
ренняя расколотость, которая будет продолжаться до русской
революции. И многое тут находит свое объяснение. Это кризис
русской мессианской идеи»19.
Одна из линий в развитии раскольнического мессианского
движения в XIX в. была связана с почитанием Наполеона. Так,
федосеевская секта раскольников-беспоповцев в Отечественную
войну 1812 года признала власть императора Наполеона. С всту¬
плением Великой армии в Москву община Преображенского
кладбища снарядила посольство к французам для изъявления по¬
корности их императору: «Огромной величины бык с веревкой
на шее, веденный двумя сторожами федосеевцами, открывал ше¬
ствие по улицам Москвы, по направлению к Кремлю. За быком
шел посланный, окруженный федосеевцами же, с глубокою та¬
релкою, наполненною золотыми червонцами»20. Особое отноше¬
324

ние русских раскольников к личности Наполеона Бонапарта от¬
мечал и генерал-губернатор Москвы граф Ф.В.Ростопчин в
письме к императору Александру I от 22 июня 1814г.: «Нельзя
освоиться с мыслью, что Бонапарт жив и царствует на острове
Эльбе. Впечатление его прошлых успехов слишком сильно, что¬
бы быть искоренено, и оно постоянно поддерживается энтузиа¬
стами, т.е. иллюминатами, мартинистами и раскольниками. По¬
следние внушают свои мысли простому народу»21.
Связь наполеонизма Раскольникова с раскольниками-почи-
тателями Наполеона была кратко обозначена в комментарии к
роману в седьмом томе Полного академического собрания сочи¬
нений Ф.М.Достоевского в 30 т. (7; 345). Комментатор Г.М.Фрид-
лендер сделал отсылку к труду П.И.Мельникова-Печерского
«Письма о расколе», где есть лишь упоминание о существовании
некой секты раскольников, обозначенной как «наполеоновые»22,
не содержащее никаких подробностей. Однако краткие описания
этой секты сохранились в работах других исследователей рус¬
ского раскола: доктора прав и философии Н.В.Варадинова
(восьмой том «Истории Министерства внутренних дел», 186323),
Г.Протопопова («Опыт исторического обозрения мистических
сект в России», 1867) и генерала И.П.Липранди («О секте Тата¬
риновой», 186824). Последний был известен своим участием в
войнах с Наполеоном 1812-1814 гг. и активной деятельностью
по раскрытию кружка петрашевцев.
Все эти авторы, надо полагать, использовали в качестве глав¬
ного источника материалы дела об этой секте, которое храни¬
лось в Департаменте общих дел Министерства внутренних дел25.
В настоящее время оно значится «выбывшим», установить его
местонахождение не удалось26. Возникло это объединение рас-
кольников-почитателей Наполеона, судя по всему, в 1840-е гг. в
Москве. Г.Протопопов отнёс секту «наполеонитов» к «грубо¬
мистическим» русским сектам (хлысты, скопцы, скакуны и мон-
таны), которые он отделял от «мистико-рационалистических»
сект («молокане, общие, духоборы и немоляки»)27.
Достоевский при работе над «Преступлением и наказанием»
мог ознакомиться лишь с трудом Варадинова, поскольку работы
Протопопова и Липранди были опубликованы в 1867-1868 гг.
Вот что писал о наполеоновской секте раскольников Варадинов:
«В Москве возникла секта Наполеоновская: последователи ее
(особенная отрасль хлыстов) поклонялись бюсту Наполеона, как
скопцы портрету Селиванова, собирались с большою тайною в
325

особой комнатке, всегда запертой; при входе в эту комнату они
кланялись бюсту Наполеона, садились за стол, читали и толкова¬
ли о Наполеоне, говоря, что со смертию его кончился век и люди
стали мучиться, а не жить; таким образом проводили по не¬
сколько часов; сборища их бывали ночью пред праздниками;
Наполеона почитали выше всех святых, приводя в доказательст¬
во, что прибытие его в Россию ознаменовано явлением звезды,
которая являлась только еще раз при Рождестве Иисуса Христа;
они имели гравюры, представляющие Наполеона возносящегося
на небо; в 1853 г., два наставника секты умерли и сборища по¬
следователей ее прекратились. Было тогда высказано мнение,
что секта эта ведет свое начало, с 1847 г., из Псковской губернии
или Белостока. Более ничего не было раскрыто»28.
Безусловно, все эти сведения не могут не вызывать критическо¬
го к себе отношения, поскольку принадлежат авторам-противникам
раскола, представляющим по сути дела точку зрения следователей
и официальных властей. Что из себя представляла эта загадочная
секта на самом деле — мы не знаем. С уверенностью можно ска¬
зать лишь то, что в основе ее культа лежало почитание Наполеона.
Современный исследователь русского раскола А.А.Панченко пред¬
полагает, что культ этой секты, «по-видимому, включал и какие-то
экстатические элементы. Возможно, впрочем, что политическая
мифология этой секты генетически восходит к скопческой адапта¬
ции сюжета о скрывающемся императоре»29.
Примечательно, что одним из двойников Раскольникова явля¬
ется раскольник Миколка из той же Рязанской губернии, где
проживали мать и сестра главного героя (6; 27, 106). Вот как
описывает Миколку Порфирий Петрович: «А известно ли вам,
что он из раскольников, да и не то чтоб из раскольников, а про¬
сто сектант; у него в роде бегуны бывали, и сам он еще недавно,
целых два года, в деревне, у некоего старца под духовным нача¬
лом был. Всё это я от Миколки и от зарайских его узнал. Да ку-
ды! просто в пустыню бежать хотел! Рвение имел, по ночам Богу
молился, книги старые, “истинные” читал и зачитывался» (6;
347). По характеристике исследователя русского раскола Ф.В.Ли¬
ванова Зарайский уезд Рязанской губернии, откуда происходил
родом Миколка, был преимущественно заражен религиозным
вольномыслием30. В граничащей с Московской Рязанской губер¬
нии вполне могли распространиться и какие-то известия о напо¬
леоновской секте, которая была обнаружена почти одновремен¬
но с рождением Раскольникова в 40-е гг. Раскольник Миколка,
326

который берёт на себя вину Раскольникова, невольно занимает и
место последнего в качестве потенциального властелина, кото¬
рому всё разрешается, ибо убийство старухи в романе рассмат¬
ривается именно как становление нового Наполеона. Достоев¬
ский мог сознательно обыграть такое оригинальное явление как
культ Наполеона у русских раскольников в истории своего ге¬
роя, наделенного соответствующей фамилией. Появление в тек¬
сте двойника главного героя — раскольника Миколки подкреп¬
ляет это предположение.
Упоминание в романе иконы Казанской Божией Матери, ко¬
торая стояла в спальне матери Раскольникова и перед которой
молилась Дуня, решаясь на брак с Лужиным (6; 35), также может
быть связано с наполеоновской темой. Оригинал этой чудотвор¬
ной иконы хранился в то время в Казанском соборе Петербурга,
который символизировал победу России над Наполеоном в Оте¬
чественной войне 1812 г. Перед ней молился назначенный глав¬
нокомандующим русской армией М.И.Кутузов, отправляясь на
войну с Наполеоном31. После победы в Отечественной войне Ка¬
занский собор принял на хранение военные трофеи, а в 1813 г. в
нём было захоронено тело почившего фельдмаршала Кутузова. В
1837 г. возле Казанского собора были торжественно открыты
памятники выдающимся полководцам войны 1812 г. М.И.Куту¬
зову и М.Б.Барклаю-де-Толли. Вероятно, что эти монументы
также имел в виду Мармеладов, когда говорил о Петербурге как о
«великолепной и украшенной многочисленными памятниками
столице» (6; 16). Ведь действие романа разворачивается в Казан¬
ской части Петербурга, названной так по Казанскому собору32.
Икона Казанской Божией Матери для русских людей XIX в. живо
напоминала о помощи в борьбе с Наполеоном и его воинством.
Молящиеся перед этим образом мать Раскольникова и Дунечка, го¬
товые ради него на любые жертвы, очевидно, внесли свою лепту в
победу их сына и брата над его внутренним Наполеоном33.
Наполеонизм Раскольникова необычайно глубоко затронул
его душу. Герой считает Наполеона святым пророком, который
пришёл возвестить всем и каждому великое откровение, пове¬
дать миру новое слово о человеке: «О, как я понимаю “пророка”,
с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся “дрожащая” тварь!
Прав, прав “пророк”, когда ставит где-нибудь поперек улицы
хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удо-
стоивая даже и объясниться! Повинуйся, дрожащая тварь, и —
не желай, потому — не твое это дело!..» (6; 212).
327

В сознании Раскольникова Наполеон и Магомет сливаются
воедино34. Наполеон — это больше, чем человек, ибо он дейст¬
вует из высших побуждений во благо всего человечества, он —
спаситель мира. Важно также обратиться к фигуре святого Наполе¬
она, культ которого официально поддерживался в период Первой и
Второй империи во Франции, то есть и в период современной ос¬
новному романному времени действительности. В.Скотт в своем
труде «Жизнь Наполеона Бонапарта» (1827), с которым Достоев¬
ский, вероятно, был знаком35, писал о том, что будущий француз¬
ский император по своем рождении «был окрещен по имени На¬
полеона — святого не слишком известного и даже исключенного
из церковного календаря, так что Бонапарт даже не знал потом, в
какой же день ему следует праздновать именины. Вежливость
папы впоследствии возвысила святого в угоду Наполеону, и На¬
полеон Урсинский был почтен церковным праздником, причем
он совпадал, по указанию папы, с пятнадцатым августа — днем
рождения Наполеона и тем числом, когда был подписан конкор¬
дат <...> Таким образом Наполеон обрел редкую возможность
возвести в святые своего церковного крестного»36.
В действительности святым Наполеоном был объявлен святой
Неополи, принявший мученическую смерть недалеко от Алек¬
сандрии Египетской в период гонений на христиан при римском
императоре Диоклетиане. Место его прославления особенно
важно, ведь в «Преступлении и наказании» топоним Египет, в
том числе известный и как регион, где зародилось христианское
монашество, упоминается неоднократно. Незадолго до сверше¬
ния убийства, в Египте неожиданно оказывается Раскольников:
«Ему всё грезилось, и всё странные такие были грезы: всего ча¬
ще представлялось ему, что он где-то в Африке, в Египте, в ка¬
ком-то оазисе. Караван отдыхает, смирно лежат верблюды; кру¬
гом пальмы растут целым кругом; все обедают. Он же пьет воду,
прямо из ручья, который тут же, у бока, течет и журчит. И про¬
хладно так, и чудесная-чудесная такая голубая вода, холодная,
бежит по разноцветным камням и по такому чистому с золотыми
блестками песку... Вдруг он ясно услышал, что бьют часы» (6;
56). Разумеется, интерпретация этого видёния многозначна, но
если рассматривать весь роман в свете наполеоновского мифа, а
все упоминания Египта в комплексе, то можно предположить,
что в этой грёзе герой на миг почувствовал в себе святого Напо¬
леона, пьющего из «источника воды, текущей в жизнь вечную»
(Ин 4:14). И лишь бой часов пробудил его из высшей реальности
и вернул обратно в жизнь временную и преходящую.
328

Описание Египта как места прославления христианских свя¬
тых возникает и в словах Свидригайлова, который говорит Рас¬
кольникову о скрытом потенциале его сестры (но подспудно то,
что слышит Раскольников, относится и к нему самому): «Знаете,
мне всегда было жаль, с самого начала, что судьба не дала ро¬
диться вашей сестре во втором или третьем столетии нашей эры,
где-нибудь дочерью владетельного князька или там какого-
нибудь правителя, или проконсула в Малой Азии. Она, без со¬
мнения, была бы одна из тех, которые претерпели мученичество, и
уж, конечно бы, улыбалась, когда бы ей жгли грудь раскаленными
щипцами. Она бы пошла на это нарочно сама, а в четвертом и в пя¬
том веках ушла бы в Египетскую пустыню и жила бы там тридцать
лет, питаясь кореньями, восторгами и видениями» (6; 365).
Все же остальные упоминания Египта в романе оказываются
связанными с фигурой Наполеона. Размышляя над обличением
мещанина, указавшего на него как на убийцу, Раскольников
вспоминает о «настоящем властелине», который «громит Тулон,
делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит
полмиллиона людей в московском походе и отделывается калам¬
буром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры; — а стало
быть, и все разрешается» (6; 211). И если в этой фразе Египет¬
ский поход Бонапарта предстает лишь как одна из наиболее зна¬
чительных вех его карьеры, наряду с московским походом, то
вскоре он приобретает в словах Раскольникова основополагаю¬
щее значение: «Наполеон, пирамиды, Ватерлоо — и тощая га¬
денькая регистраторша, старушонка, процентщица, с красною
укладкой под кроватью, — ну каково это переварить хоть бы
Порфирию Петровичу!..» (6; 211). «Пирамиды» здесь символи¬
зируют главнейший этап возвышения Наполеона, резко контра¬
стирующий с фатальным поражением под Ватерлоо, и, вместе с
тем, они символизируют здание великой империи, воздвигнутой
Наполеоном вскоре после его возвращения из Египта.
В Египте Наполеон провозгласил себя другом пророка Маго¬
мета и сблизился с религией миллионов мусульман. «Только в
Египте, — скажет он, будучи пожизненным консулом, — я чув¬
ствовал себя свободным от пут сковывающей цивилизации, я во¬
очию видел средства осуществить все свои мечты. Я видел себя
едущим на слоне с тюрбаном на голове и новым Кораном в ру¬
ках, написанным в соответствии с новой религией, которую я
основал»37. Не случайно также, что Раскольников сравнивает с
«пирамидой египетской» и возможную против него улику, про¬
смотренную им «стотысячную черточку» (6; 210).
329

Египетская тематика, преломлённая через биографию Напо¬
леона, таким образом, проецируется героем на своё внутреннее
состояние после преступления. Позднее, в разговоре с Соней, он
вновь сопоставил события египетского похода со своим престу¬
плением: «что если бы, например, на моем месте случился Напо¬
леон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни
Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих
красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-
нибудь смешная старушонка...?» (6; 319). Раскольников пытает¬
ся уверить себя и Соню, что он был лишён таких «красивых и
монументальных вещей», какие имел Наполеон. Однако здесь
перед нами еще один пример самообмана Раскольникова, по¬
скольку в его жизни был свой Египет — он был ему явлен в грё¬
зе незадолго перед свершением убийства, которое должно было
утвердить его как сверхчеловека.
Египет для Раскольникова является сакральным местом,
дающим человеку силы для его стремительного роста по верти¬
кали (христианская святость) или по горизонтали (земное вели¬
чие). Раскольников, отвернувшись от Христа, пытается найти в
Наполеоне нового спасителя мира. Однако если Христос принёс
в жертву самого Себя, то Наполеон принес в жертву тысячи чу¬
жих жизней. Герой Достоевского, подражая своему кумиру, пы¬
тается стать новым спасителем мира путем принесения кровавой
жертвы, в качестве которой он выбирает старуху-процентщицу
Алёну Ивановну. Совершив убийство, герой не выдержал всей тя¬
жести преступления, не смог сделаться «большой шельмой», хотя
такой жребий и примерял для него Свидригайлов, замечавший:
«А шельма, однако ж, этот Раскольников! Много на себе перета¬
щил. Большою шельмой может быть со временем, когда вздор по¬
выскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется!» (6; 390). Жизнь
в Раскольникове победила смерть, Христос одолел антихриста, хо¬
тя этого могло и не произойти, если бы не усилия многих лиц, го¬
товых жертвовать собой, а не приносить в жертву другого.
III
О романе «Идиот», в котором имя Наполеона упоминается
значительно чаще, чем в любом другом произведении Достоев¬
ского, включая «Преступление и наказание», в связи с наполео¬
новской темой писали совсем немного. И это несмотря на то, что
в «Идиоте» есть потрясающий вставной рассказ о Наполеоне в
330

Москве 1812 года. С образом Наполеона, так или иначе, связаны
такие персонажи, как Лебедев38, генерал Иволгин, Ганя, Иппо¬
лит39 и даже князь Мышкин40. Собственное признание последне¬
го в наполеонизме содержится в беседе с Аглаей. В разговоре с
ней в день своего рождения, отвечая на вопрос: «Чего вы опять
улыбаетесь <...> вы-то об чём ещё думаете про себя, когда один
мечтаете? Может, фельдмаршалом себя воображаете и что Напо¬
леона разбили?», — Мышкин, смеясь, признается: «Ну вот чест¬
ное слово, я об этом думаю, особенно когда засыпаю <...> толь¬
ко я не Наполеона, а всё австрийцев разбиваю» (8; 354). Таким
образом, Наполеоном, как великим полководцем, Мышкин соз¬
нает себя в своих снах, что отсылает нас к повести «Дядюшкин
сон», где после пробуждения другой князь, которого окружаю¬
щие также неоднократно называют «идиотом» (2; 385, 389), пре¬
тендовал на свое сходство с Наполеоном.
Эта многоплановая связь героев с Наполеоном позволяет го¬
ворить о весьма существенной роли наполеоновского мифа в
романе, никак не менее важной, чем в «Преступлении и наказа¬
нии». Стоит отметить и то, что «Идиот» создавался за границей,
в эпоху Второй империи во Франции, когда Европа готовилась
отмечать столетие со дня рождения Наполеона I. Наиболее оче¬
виден в романе наполеонизм генерала Иволгина. Вероятно, что
писатель в построении его рассказа о Наполеоне использовал
приём иносказания (образы и сцены эпохи 1812 года замещают у
Иволгина события современности и его обыденной жизни, дают
своеобразный психологический выход стремлениям его наполе¬
онизма), как бы реализуя знаменитый апулеевский принцип:
«Внимай, читатель, будешь доволен». За поверхностным Смехо¬
вым покровом рассказа скрывается его серьезное смысловое яд¬
ро, за видимым анекдотом прячется миф.
Уже то. обстоятельство, что Ардалион Александрович Ивол¬
гин имеет генеральский чин, само по себе говорит о том, что ге¬
рой достиг «предела русского счастья» и «популярного нацио¬
нального идеала спокойного, прекрасного блаженства» (8; 269-
270). Однако после какой-то неизвестной нам внутренней ката¬
строфы он предался порокам пьянства и лжи и целиком подчи¬
нился овладевшему им беспорядку так, что «совершенный без¬
образник сделался» (8; 26), хотя «прежде он был только слиш¬
ком восторженный человек» (8; 104). Опустившийся генерал
испытывает потребность в художественном творчестве, стремит¬
ся через сочинительство осмыслить собственную судьбу, кото¬
331

рую очень тесно связывает с судьбой Наполеона. Несомненно,
что в своем вымышленном рассказе о придворной службе деся¬
тилетним ребенком при дворе французского императора в
1812 году он выражает свойственное его поколению общее пре¬
клонение перед Наполеоном в юности. Повышенное внимание
генерала к фигуре Наполеона, «военные удачи» которого прида¬
вали ему, по выражению С.П.Жихарева, и особое «нравственное
очарование»41, очевидно, проходит через всю жизнь Иволгина. К
этому «великану в несчастий» он чувствовал «давно уже, горя¬
чую симпатию» (8; 413).
Важно обратить внимание и на созвучность имен: Ардалиона и
Наполеона, что должно было иметь немалое значение для генерала,
который был, по его собственным словам, сам «несколько поэт в
душе» (8; 109). Возможно, что подобная автохарактеристика Ивол¬
гина восходит к оценке, данной участником войны 1812 года по-
этом-партизаном Д.В.Давыдовым Наполеону при разборе записок
последнего, созданных на Святой Елене: «...но Поэт в душе, пора¬
бощенный сам увлекательным воображением своим, он мало-по¬
малу уверил себя в истине всех ложных сказаний, им же самим
вымышленных и для заблуждения других обнародованных»42.
На подлинное отношение отставного генерала к Наполеону
способна пролить свет биография Иволгина, которую можно
восстановить лишь фрагментарно, основываясь на проскальзы¬
вающих мимоходом фактах его жизни в диалогах персонажей
романа. Важнейшим источником для такой реконструкции яв¬
ляются также признания и припоминания самого героя, который
в разговоре «поминутно вставлял биографические и топографи¬
ческие подробности, исполненные математической точности» (8;
109), хотя ко многим из них и следует относиться весьма кри¬
тично. Родился Ардалион Иволгин в самый год войны с армией
«двунадесяти языков». Об этом свидетельствует его возраст, со¬
общенный автором в первой части романа (т.е. применительно к
1867 г.): «Новый господин был высокого роста, лет пятидесяти
пяти или даже поболее...» (8; 80). Хотя возраст указан повество¬
вателем и не совсем определенно, тем не менее, первая его со¬
ставляющая — «лет пятидесяти пяти» — говорит о том, что ге¬
рой родился именно в 1812 году. Князь Мышкин в связи с этим
даже намекнет на сходство рассказа генерала Иволгина о Напо¬
леоне с воспоминаниями А.И.Герцена в первом томе «Былого и
дум», поскольку и последний родился в тот же памятный год:
«...конечно, вы можете сообщить... так же как и все бывшие.
332

Один из наших автобиографов начинает свою книгу именно тем,
что в двенадцатом году его, грудного ребенка, в Москве, корми¬
ли хлебом французские солдаты» (8; 412). Герцен писал в начале
первого тома «Былого и дум» о впечатлениях, вынесенных из
своего детства: «Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском сра¬
жении, о Березине, о взятии Парижа были моей колыбельной
песнью, детскими сказками, моей “Илиадой” и “Одиссеей”. Моя
мать и наша прислуга, мой отец и Вера Артамоновна беспре¬
станно возвращались к грозному времени, поразившему их так
недавно, так близко и так круто»43. Очевидно, что подобные на¬
строения были отчасти свойственны и ровеснику Герцена Арда-
лиону Иволгину, «с молоком всосавшему» рассказы о Наполеоне.
Первоначальное образование герой получил в одном из кадет¬
ских корпусов, где, по его словам, «нашел одну муштровку, гру¬
бость товарищей» (8; 417). Надо полагать, что по окончании оно¬
го учебного заведения юный почитатель Наполеона был переве¬
ден офицером в один из кавалерийских полков русской армии.
Как заявил герой князю Мышкину: «...надейся на Иволгина как
на стену, вот так говорили еще в эскадроне, с которого начал я
службу» (8; ПО). Однако карьера его сложилась совсем не по-
наполеоновски: довольно продолжительное время он пребывал в
обер-офицерских чинах, начиная с самого младшего — чина пра¬
порщика, о чем нам известно от Лебедева, сообщившего князю
следующие подробности о генерале: «Это бы ничего-с, маленькая
слабость, но сейчас уверял, что всю его жизнь, с самого прапор-
щичьего чина и до самого одиннадцатого июня прошлого года, у
него каждый день меньше двухсот персон за стол не садилось»
(8; 198).
Свидетельство последнего заставляет думать, что Иволгин
начал службу в эскадроне драгун, поскольку в армейской кава¬
лерии он имел бы не «прапорщичий чин», а чин корнета, и позд¬
нее чин штабс-ротмистра, а не штабс-капитана. Драгуны были
наиболее массовым видом кавалерии российской армии в период
Отечественной войны44. За отличия в войне 1812-1814 гг. четыре
драгунских полка были награждены георгиевскими штандарта¬
ми, один полк — георгиевскими трубами, два полка — знаками
на каски «За отличие»45. Рассказы о подвигах этого рода тяжелой
кавалерии воинская традиция чтила долго, передавая их из поко¬
ления в поколение.
333

М.Ю. Лермонтов, сам
прослуживший некоторое
время прапорщиком, об¬
лаченным в темно-зеле¬
ный мундир драгуна, в
знаменитом Нижегород¬
ском полку на Кавказе, в
стихотворении «Бороди¬
но» специально упомянул
«драгун с конскими хво¬
стами». К этому лермон¬
товскому шедевру, прав¬
да, говоря о петровской
эпохе, в романе «Идиот»
скрыто обратился другой
«кандидат в Наполеоны» —
князь Мышкин — в словах:
«тогдашние люди... со¬
всем точно и не те люди
были, как мы теперь, не то
племя было, какое теперь,
наш век...» (8; 433. 9; 456).
Ардалион Иволгин, наделеннный красноречием и возбуж¬
давший восторг своими каламбурами в офицерском обществе 40-х
годов (8; 418), должно быть, узнал в молодости немало заниматель¬
ных рассказов о войнах с Наполеоном от своих более старших со¬
служивцев, участников наполеоновских войн.
Неизвестно как происходило производство Ардалиона Ивол-
гина в последующие чины, но можно утвердительно сказать, что
он имел всего лишь чин штабс-капитана, когда Аглае Епанчиной
было шесть лет: «Помню, всё помню! — вскричал он. — Я был
тогда штабс-капитаном» (8; 203). Поскольку в первой части ро¬
мана автор четко определил возраст Аглаи — ей «только что ис¬
полнилось двадцать» (8; 16), то путем несложных вычислений
получается, что драгунским штабс-капитаном Иволгин был в са¬
мом начале Крымской войны 1853-1856 гг., и тогда ему было
уже не менее сорока одного года. Чин штабс-капитана русской
армии, согласно существовавшему тогда порядку, относился к
десятому классу табели о рангах и от самого младшего генераль¬
ского чина его отделяло шесть классов. Логично предположить.
М.Ю.Лермонтов
(неизв. гравер, по рисунку А.И.Клюндера)
334

что взлет карьеры Иволгина пришелся как раз на период Крым¬
ской войны, когда ему удалось проявить свое служебное рвение,
храбрость и выдающиеся способности командира. Вероятно, что
именно к тому времени относятся воспоминания генерала о себе
как о человеке, «заслуженном у государя своего», который «зна¬
ки имеет, знаки отличия...» (8; 394). Поэтому герой так часто и
обращается к теме этой войны, о которой в романе также будет
вспоминать его ровесник (тоже «человек лет пятидесяти пяти»
(8; 33)) «скептик и светский циник» (8; 38) Тоцкий. Но если пер¬
вый «сын двенадцатого года» проливал на фронте свою кровь, то
последний косвенно способствовал гибели в этой войне своего
обманутого приятеля Пети Ворховского (8; 129).
Генерал Иволгин чаще всего вспоминает о событиях, проис¬
ходивших на кавказском фронте Крымской войны, а именно об
осаде Карса, что заставляет полагать, что он действительно от¬
личился при осаде и взятии этой крепости русскими войсками
под командованием генерала от инфантерии Н.Н.Муравьева.
Драгунские полки очень активно участвовали в военных дейст¬
виях на Кавказе, как до, так и во время Крымской войны. В
1855 г. в боевых действиях под Карсом принимали участие и от¬
личились три драгунских полка: Нижегородский, Новороссий¬
ский и Тверской. Очевидно, Ардалион Иволгин являлся офице¬
ром одного из них. Ко времени появления князя Мышкина в
«недрах семейства» Иволгиных воспоминания генерала о его
подвигах под Карсом уже давно приобрели вид сильно приукра¬
шенной, почти анекдотической истории, которую герой, «старый
несчастный солдат и отец семейства» (8; 91), рассказывал с
большой охотой всякому собеседнику (8; 92, 104, 156, 313).
Для «заслуженного старого воина» (8; 107), ветерана Крым¬
ской войны, сознававшего какие силы были на нее затрачены и
каковы были ее конечные результаты, закрепленные «позорным»
Парижским миром 1856 г. (по которому Турции возвращалась и
крепость Карс, при взятии которой отличился он сам и где, веро¬
ятно, даже получил пулевое ранение (8; 92)), — вполне логичным
было обращение к хранившемуся в памяти близкому историче¬
скому примеру военной славы России — победе над Великой ар¬
мией Наполеона. Сравнение двух этих войн было, начиная с се¬
редины 50-х гг., довольно распространенным явлением. Уже
спустя два месяца после победного Синопского сражения рос¬
сийский император Николай I написал в ответном письме фран¬
цузскому императору Наполеону III: «Я имею веру в Бога и в мое
335

право, и я ручаюсь, что Россия в 1854 году та же, какой была в
1812»46. Как комментирует эти строки историк Е.В.Тарле: «Именно
эти слова в устах царя и требовались Наполеону 111, который всяче¬
ски разжигал шовинистические чувства во Франции, проводя
мысль, что необходимо получить от России реванш за 1812 год»47.
Мнение Николая 1 разделялось многими в российском обще¬
стве: «А ты, Луи-Наполеон, тебе пример— покойный дядя! По¬
берегись и будь умен, на тот пример великий глядя!»— писала
Е.П.Ростопчина. Князь П.А.Вяземский, лично участвовавший в
Бородинском бою, тоже предостерегал «племянника» напомина¬
нием о его дяде, о том герое, «кем полна была земля, кто взлетел
на пирамиды, кто низвергнут был с Кремля, не стерпевшего
обиды!»4*. Ф.И.Тютчев в ноябре 1853 г. писал о Крымской войне
как о возвращении духа 1812 года: «В сущности, ведь это для
России возобновление 1812 года, и нападение на нее направлен¬
ное, будет, может быть, также грозно, даром, что оно не вопло¬
щается в одном человеке, и таком великом человеке, каков был
первый Наполеон»49.
Ф.М.Достоевский также отдал дань общим настроениям: в
стихотворении «На первое июля 1855 года» он писал: «Когда на¬
стала вновь для русского народа / Эпоха славных жертв двена¬
дцатого года / И матери, отдав царю своих сынов...» (2; 407). В
послевоенной повести писателя «Дядюшкин сон» пародийное
превознесение таких наполеонистов, как Марья Александровна и
князь К., происходит на фоне идущей Крымской войны: об этом
говорят слова о намерении «составить театр, — для патриотиче¬
ского пожертвования.., в пользу раненых...» (2; 313). Как пишет
Е.Г.Матюшенко: «Тень Наполеона I часто встречается в русской
карикатуре на французскую армию и Наполеона III (так же, как и
впоследствии на советском антигитлеровском плакате времен
Великой Отечественной войны)»50. Вместе с тем, «поражение
России в Крымской войне обострило противопоставление двух
войн, добавив оппозицию: “слава-позор”»51.
Вернувшийся с неудачной войны Ардалион Иволгин попал в
самую гущу политических и экономических изменений, охва¬
тивших Россию при новом императоре Александре II. Некоторое
время Иволгин поддерживал знакомства со старыми военными
друзьями, которые в новых условиях занимались наращиванием
своих капиталов, как это делал генерал Иван Федорович Епанчин.
Но уже в скором времени отставной генерал Иволгин, должно
быть, окончательно осознал, что он сам не способен, подобно
336

Епанчину, включиться в ритм жизни пореформенной России, до¬
бывая большие деньги, участвуя в приобретении фабрик, в «со¬
лидных акционерных компаниях» и различных финансовых сдел¬
ках. За несколько лет до непосредственно описываемых в романе
«Идиот» событий, то есть где-то в середине 60-х гг., Иволгин уже
окончательно сбился с жизненного пути. Как сообщает о нем ав¬
тор в девятой главе первой части: «Ему случалось бывать прежде
и в очень хорошем обществе, из которого он был исключен окон¬
чательно всего только года два-три назад. С этого же срока и пре¬
дался он слишком уже без удержу некоторым своим слабостям; но
ловкая и приятная манера оставались в нем и доселе» (8; 91).
Несмотря на произошедшее с ним карьерное и нравственное
падение, в пламенной душе русского патриота, ветерана Крым¬
ской войны, не выдержавшего изменений неких «обстоятельств»
(8; 104), превративших его фигуру во что-то «опустившееся, из¬
носившееся, даже запачканное» (8; 80), все же сохранилось много
светлых мыслей о замечательных событиях и героях прошлого.
Об этом, прежде всего, свидетельствует его рассказ о Наполеоне,
в котором пафос воспевания славных времен 1812-го года и облика
грозного, но столь близкого и понятного ему самому, воителя вы¬
тесняет в душе героя позорное национальное унижение 1856 года
перед Наполеоном III, племянником «великого человека».
Описание в рассказе первой встречи Ардалиона с Наполео¬
ном и описание их расставания объединены символическим при¬
сутствием в обеих сценах образа лошади, который является осо¬
бенно значимым в сочинении кавалерийского офицера Иволги-
на, проведшего долгие годы своей военной службы верхом на
коне, а потому чутко и внимательно относившегося к лошадям.
Выучка бывшего драгуна верховой езде, несомненно, отразилась
и в словах, включенных им в рассказ о Наполеоне: «Служба не
спрашивалась... <...> Я ездил верхом порядочно» (8; 415). Ско¬
рее всего, именно от своего отца и Ганя Иволгин унаследовал по¬
говорку: «Вы не в конюшню, кажется, вошли, господа...» (8; 96).
Не удивительно, что любивший лошадей впечатлительный гене¬
рал сочинил и затем рассказывал окружающим историю о том,
как однажды «у него серая пристяжная заговорила» (8; 104).
Позднее герой даже уверит себя в том, что и в его роковой ссоре
с генералом Епанчиным также подспудно присутствовал лоша¬
диный мотив: несчастная болонка, безжалостно выброшенная из
окна поезда, в воображении Иволгина, являлась фавориткой ни¬
кого другого, как шестерых княжон Белоконских.
337

Маленький герой рассказа о 1812 годе впервые видит прослав¬
ленного полководца, «о котором так много накричали ему» (8;
413), в минуту, когда Наполеон «слезал с лошади» (8; 412). При
расставании камер-пажа с императором тот уже «садился на коня»
(8; 417). В промежутке между двумя этими положениями и проис¬
ходит их общение, столь повлиявшее, по убеждению генерала, на
общий ход военной кампании. Спешенный Наполеон в рассказе ге¬
нерала — это нарочито сниженный образ военного вождя-триум-
фатора, «всадника, папою венчанного»52, «всадника, пред кем
склонилися цари»53. Наполеон сходит с лошади на землю еще и для
того, чтобы сблизиться и сравняться с Иволгиным, который расска¬
зывает об этом, будучи сам уже долгое время не «на коне».
В самом рассказе генерала Иволгина о 1812 годе запечатле¬
лись не только следы его прежней военной службы, но и на¬
стоящее его состояние души, оскорбленной непониманием род¬
ных и друзей. Еще Д.Мартинсен заметила, что «Иволгин врет,
чтобы вытеснить чувство вины и/или стыда, связанное с его соб¬
ственной биографией»54. Говоря об искреннем стремлении импе¬
ратора Наполеона помириться с императором Александром, ге¬
нерал Иволгин, надо полагать, завуалировано имеет в виду и
свои собственные неудачи в примирении с Лебедевым.
К концу рассказа генерала «сращение» образа юного камер-
пажа с образом императора Наполеона достигает своей высшей
точки: Ардалион Иволгин, убежденный в прочном соединении
своей судьбы с судьбой Наполеона, мысленно готовился принять
наполеоновскую участь — разделить «знойный остров заточе-
нья» и весьма сожалел, что не смог этого сделать: «но увы!
судьбы наши разделились!» (8; 417). Показателен и прощальный
совет Наполеона, который он черкнул в альбом для трехлетней
сестры своего десятилетнего камер-пажа:
“Ne mentez jamais!
Napoléon, votre ami sincère” .
Понятно, что и эти «наполеоновские слова» были обращены
рассказчиком к самому себе.
Разговор Иволгина с Мышкиным о Наполеоне, который, по
убеждению генерала, должен был стать «часом окончательной
судьбы» его (8; 404), действительно, имел самые серьезные для
него последствия. Душа Иволгина после беседы с князем окон¬
чательно вжилась в любимый ею образ. Покидая дом Птицына, ** «Никогда не лгите! Наполеон, ваш искренний друг» (фр.).
338

генерал по-прежнему бредил наполеоновской темой, три раза
повторяя Коле одни и те же слова: «le roi de Rome», являющиеся
одними из последних его слов перед «ударом»:
— Le roi de Rome... — прошептал генерал, тоже как будто
весь дрожа.
— Чего?.. Да какой вам дался le roi de Rome?.. Что?
— Я... я... — зашептал опять генерал, всё крепче и крепче це¬
пляясь за плечо «своего мальчика»,— я... хочу... я тебе... всё,
Марья, Марья... Петровна Су-су-су...
Коля вырвался, схватил сам генерала за плечи и как поме¬
шанный смотрел на него. Старик побагровел, губы его посинели,
мелкие судороги пробегали еще по лицу. Вдруг он склонился и
начал тихо падать на руку Коли (8; 419-420).
Возможно, что генерал и перед смертью, которая наступила
от второго удара через восемь дней после первого, хотел под¬
черкнуть родство своей души с душой пушкинского Наполеона,
этого «изгнанника вселенной», заточенного на острове,
Где иногда в своей пустыне
Забыв войну, потомство, трон,
Один, один о милом сыне
В унынье горьком думал он55.
Предсмертные слова генерала Иволгина можно соотнести и
с последними словами Наполеона в передаче его верного слуги
Л.-Ж.Маршана, бывшего с ним на Святой Елене: «У императора
начался бред. Император произносил много невнятных слов, из ко¬
торых можно было разобрать “Франция... мой сын... армия...”»56
Нравственное падение и последующая гибель генерала Ивол¬
гина у Достоевского — это гибель героя-наполеониста, одного из
тех, которых Наполеон «ужасно увлек» (6; 378). Наполеонизм —
это сознательный выбор героя, воображающего себя не тем, кто
он есть на самом деле. И в этом смысле судьба генерала Иволгина
более трагична, чем судьба Раскольникова, который находит Со¬
ню и обретает возможность преодолеть собственный наполео¬
низм, чтобы духовно переродиться и начать новую жизнь.
IV
Достоевский в рассказе генерала Иволгина о 1812 годе дал
оригинальный образец наполеоновской легенды. Это был совсем
другой взгляд на героическую эпоху начала XIX века, отличный
от того, который предложил в своем романе-эпопее «Война и
339

мир» приблизительно в то же время Л.Н.Толстой. И.Л.Волгин
обозначил тесную связь между Наполеонами в романах Л.Н.Толс¬
того «Война и мир» и Ф.М.Достоевского «Идиот» таким образом:
«Толстой и Достоевский изобразили императора французов вживе.
Автор “Войны и мира” сделал это “на полном серьезе”, как и по¬
ложено историческому романисту. Автор “Идиота” — в виде ли¬
тературной шутки»57. Историк-наполеоновед В.Г.Сироткин, на¬
против, полагал, что «Л.Толстой и Ф.Достоевский положили на¬
чало двум подходам к личности Наполеона — антибонапартист-
ского (“Война и мир”) и пробонапартистского (“Идиот”)»58.
В целом, крайне интересный и необычайно глубокий рассказ
генерала Иволгина о Наполеоне до настоящего времени почти не
привлекал внимания исследователей, несмотря на отдельные вы¬
сказанные наблюдения и гипотезы. Так, Р.Г.Назиров предполо¬
жил, что одним из возможных прототипов генерала Иволгина
мог быть знакомый Ф.М.Достоевского, крупный чиновник в от¬
ставке Ф.Л.Халчинский59. Назирова, в числе прочего, заинтере¬
совала увлеченность Халчинского фигурой Наполеона: «Еще в
молодости он перевёл с немецкого книгу “Наполеон Бонапарте и
французский народ” (СПб., 1806) и с французского — сочинение
генерала Жомини “Рассуждение о великих военных действиях,
или Критическое и сравнительное описание Фридриха и Наполе¬
она” (в 8 частях, СПб., 1809-1811)». Ю.М.Лотман обратил вни¬
мание60 на связь рассказа генерала Иволгина о его свидании с
Наполеоном с эпизодом из «Записок» декабриста Д.И.Завали¬
шина, поведавшего о своей встрече с французским маршалом
Бернадотом (на тот период времени шведским кронпринцем)61.
Общим местом стало отношение к рассказу Иволгина, как к
литературной шутке и только. М.М.Наринский и вовсе назвал
историю генерала «бездарным рассказом», отсвет которого пада¬
ет и на фигуру Наполеона62. «То, что и в “Дядюшкином сне” и в
“Идиоте” о Наполеоне рассуждают жалкие старики, — пишет
ученый, — не случайно. Их время прошло, его эпоха прошла.
Осталась легенда, которую Достоевский превращает в анекдот.
Самозабвенное вранье отставного генерала — злая пародия на
писания поклонников Наполеона, какая-то аляповатая олеогра¬
фия, словно заимствованная из дешевых изданий: блеск, мунди¬
ры, свита, орлиный взгляд, знойный остров. Наполеон предстает
в рассказе пустым напыщенным позёром...»63
Практически все исследователи определяли рассказ генерала
Иволгина «фантастическим» (9; 455) и интересовались, прежде
340

всего, его жанровым обозначением, а не конкретным историко-
литературным содержанием. Д.Л.Соркина отметила черты мему¬
арного жанра в «воспоминаниях» Иволгина.64 В.А.Михнюкевич
указал на связь рассказа Иволгина с фольклорной легендой о
Наполеоне в повести «Честный вор»65. И.Л.Альми рассмотрела
этот рассказ в качестве «вставной новеллы»66, отметив ее «без¬
условную комичность». Исследовательница сформулировала
собственный подход к рассмотрению этого героя таким образом:
«Нас будет интересовать лишь одна его сторона — наклонность
к безудержной лжи»67. Выводы И.Л.Альми воспроизвели в статье
«Наполеон» для словаря «Достоевский: эстетика и поэтика»
Л.В.Храмова и В.А.Михнюкевич68.
Нам же видится, что этот рассказ представляет собой ярчай¬
ший образец наполеоновской легенды в художественном произ¬
ведении, сочиненной от имени героя-наполеониста. Еще более
усложняет дело наличие в этой легенде автобиографических
элементов. Так, Г.В.Коган заметила, что маленький Иволгин в
рассказе убегает из родительского дома в Старой Басманной «в
дни восшествия Наполеона в Москву», и именно на этой улице
проходило детство матери писателя69. Также симптоматично, что
в романе «Идиот» поэтическая надпись на памятнике, поставлен¬
ном, согласно шутливому вымыслу Лебедева, над его «схоронен¬
ной» в 1812 г. ногой, отстреленной одним французским «шассе-
ром», в точности повторяла эпитафию на могиле матери Досто¬
евского, в качестве которой были выбраны стихи Н.М.Карам¬
зина: «Покойся, милый прах, до радостного утра» (8; 411). Уже
одно это не может не говорить о серьезности и подлинности
поднимаемых в рассказе тем и сюжетов.
История Иволгина о Наполеоне является самым впечатляю¬
щим примером его творчества в романе, оформленным в виде
вымышленных «воспоминаний». Такой художественный рассказ
был подготовлен предыдущим литературным опытом писателя.
Впервые в творчестве Достоевского легендарная история героя о
Наполеоне была включена в первое издание рассказа «Честный
вор» (1848), где отставной кавалерист Астафий Иванович делил¬
ся воспоминаниями о подробностях своей военной службы в
разговоре с неизвестным человеком. Этот Неизвестный заинте¬
ресовался беседой с ветераном антинаполеоновских кампаний и
издал её в виде своих записок: «Я полюбопытствовал о подроб¬
ностях его службы и чрезмерно удивился, узнав, что он был поч¬
ти во всех сражениях незабвенной эпохи тринадцатого и четыр¬
341

надцатого годов» (2; 423). Таким образом, еще в конце 40-х гг.
XIX в. Достоевский предпринял попытку пародийно описать в
художественном произведении механизм рождения и публика¬
ции одного из образчиков жанра мемуарной литературы, посвя¬
щенной войне с Наполеоном.
А.Г.Тартаковский писал, что «для 40-х годов мы можем кон¬
статировать падение интереса к этой эпохе и общественно¬
исторической мысли России в той мере, в какой он проявлял се¬
бя открыто прежде всего в повременной печати»70. На этом фоне
ослабления общественного внимания к теме «незабвенного две¬
надцатого года» Достоевский создаёт повествование отставного
кавалериста, который «на службу пошел сущим мальчишкой,
пятнадцати лет; еще в двенадцатом году поступил» (2; 423),
позднее участвовал в битве под Лейпцигом и даже находился че¬
тыре месяца во вражеском плену.
Астафий Иванович вспоминает о французском императоре
дважды: первый раз, когда описывает партизанские похождения
А.С.Фигнера, и второй раз, когда рисует картину триумфального
вступления русской армии в Париж. Из пяти имеющихся в рас¬
сказе упоминаний имени французского императора лишь один
раз он назван Наполеоном и четыре раза Бонапартом, что уже
подчёркивает пренебрежительное отношение к нему со стороны
рассказчика. Оба обращения Астафия Ивановича к фигуре Напо¬
леона рисуют последнего в сниженном виде и касаются его «та¬
мошней» веры: «Выспросит всё, узнает с толком, в службу шпи¬
онскую к Бонапарту поступит, ест, пьет с ним, в карты играет, на
верность ему присягнет по вере тамошней, католической, деньги
за то возьмет, обманет, отведет неприятеля в сторонку, а мы и
выйдем благополучно, а Фигнер-то всё главнокомандующему
опишет, обо всем его предуведомит, и хоть Наполеону во сне
что приснись, так главнокомандующий всё через Фигнера знает,
обо всем мигом известен» (2; 424).
Во втором же описании Астафия Ивановича заметно выделя¬
ется мотив раскаяния поверженного Бонапарта: «А сзади всех
Бонапарт выступал и тоже: “Ура белому царю!” — кричал. А по¬
том, как пришли во дворец, рапорт государю подал, в котором
слезно ему представлял, что во всех прегрешениях раскаивается и
вперед больше не будет русский народ обижать, только б за сы¬
ном его престол французский оставили. Да государь не согласил¬
ся; сказал, что рад бы душою (добрый был царь, врага миловал!),
да веры больше иметь нельзя — обману было много. А было ему
342

представлено, Бонапарту, чтоб крестился он в русскую веру и по
русской вере присягу дал. Да не согласился француз; верой сво¬
ей не пожертвовал...» (2; 426).
В последующие переиздания «Честного вора» этот рассказ о
Наполеоне с ярко выраженными фольклорными мотивами не
вошёл. Как полагает В.А.Михнюкевич, Достоевский, возможно,
стал ощущать «такой способ фольклорных включений как из¬
лишнюю этнографическую картинность»71. В любом случае
можно говорить о том, что писатель рассматривал первую по¬
пытку создания специального повествования о наполеоновской
эпохе, как свою неудачу.
Во второй раз Достоевский изобразил Наполеона в повести
«Дядюшкин сон». Старому выжившему из ума герою этой повес¬
ти князю К. приснился Наполеон, «когда уже на острове сидел»
(2; 365). «...И знаешь, — говорит дядюшка Мозглякову, — какой
разговорчивый, разбитной, ве-сельчак такой, так что он чрез-вы-
чайно меня позабавил. <...> Мы с ним всё про философию рас¬
суждали. А знаешь, мой друг, мне даже жаль, что с ним так стро¬
го поступили... анг-ли-чане. Конечно, не держи его на цепи, он
бы опять на людей стал бросаться. Бешеный был человек! Но все-
таки жалко. Я бы не так поступил. Я бы его посадил на не-о-
битаемый остров... <...> Ну, хоть и на о-би-таемый, только не
иначе, как благоразумными жителями. Ну и разные разв-ле-чения
для него устроить: театр, музыку, балет — и все на казенный
счет. Гулять бы его выпускал, разумеется, под присмотром, а то
бы он сейчас у-лиз-нул. Пирожки какие-то он очень любил. Ну, и
пирожки ему каждый день стряпать. Я бы его, так сказать, о-те-
чески содержал. Он бы у меня и рас-ка-ялся...» (2; 366).
Очевидно, что в сновидении дядюшки мордасовский летописец
усмотрел отзвуки антибонапартистской пропаганды 1810-х гг.,
рисовавшей Наполеона как «людоеда», «корсиканское чудови¬
ще», «кровавого Бони» и т.д. О «каменной цепи», на которой
англичане держали Наполеона, упоминал в первом томе «Мерт¬
вых душ» один «пророк», пришедший неизвестно откуда и воз¬
вестивший, что вскоре Наполеон «разорвёт цепь и овладеет всем
миром»72. Подобные следы, запечатлевшиеся, вероятно, в памяти
князя К. ещё с юности, перемежаются у него в старости с чувст¬
вом сострадания к узнику англичан и желанием примирения с
последним (мотив раскаяния Наполеона).
Третьей и последней попыткой Достоевского изобразить ле¬
гендарного Наполеона был рассказ генерала Иволгина в романе
343

«Идиот». Как видно, писатель постепенно шёл к созданию рассказа
о Наполеоне, подбирая для него необходимую форму: приукра¬
шенные фантастическим вымыслом воспоминания участника войн
с Наполеоном («Честный вор»), сновидение об императоре старого
князя («Дядюшкин сон») и, наконец, вымышленный рассказ о при¬
дворной службе у Наполеона отставного генерала («Идиот»).
Генерал Иволгин имеет черты сходства и с Астафием Ивано¬
вичем, и с князем К. С первым его роднит кавалерийское про¬
шлое и военный опыт, хотя и совсем отличный как по времени,
так и по масштабу. В рассказе Иволгина даже содержится скры¬
тый выпад против «пятнадцатилетних свидетелей 12-го года»
(именно в таком возрасте поступил в 1812 году на службу Аста-
фий Иванович): «С пятнадцатилетним того уже не было бы, и это
непременно так, потому что пятнадцатилетний я бы не убежал из
нашего деревянного дома... Пятнадцати лет и я бы струсил, а де¬
сяти я ничего не испугался...» (8; 412). С героем «Дядюшкиного
сна» Иволгина сближает не только ослабевшая с годами память,
но и преклонение перед личностью Наполеона. И если у князя К.
оно выражено в довольно примитивной форме, и к образу Напо¬
леона в его сновидении он склонен относиться несколько свысо¬
ка, испытывая к нему «отеческое» чувство (2; 366), то генерал
Иволгин восхищается Наполеоном всецело и ставит себя рядом с
ним в качестве ребёнка, которого французский император срав¬
нивает за его преданность со своим сыном (8; 416). В образе
Иволгина контаминировались некоторые черты обоих героев, но
сам он, несомненно, представляет собой гораздо более глубокий
и живой тип личности, нежели его предшественники.
Третий и окончательный вариант повествования о Наполеоне
в творчестве Достоевского был создан в то время, когда уход из
жизни многих непосредственных участников событий славной
эпохи двенадцатого года «восполнялся появлением новой груп¬
пы мемуаров, написанных людьми, которых Отечественная вой¬
на застала в детском и отроческом возрасте или представителями
следующих поколений, родившимися много лет спустя после нее
и передававшими в своих воспоминаниях услышанные ими в
разные годы рассказы современных событий»73. Одно из подоб¬
ных «детских» воспоминаний, созданных в это время, содержа¬
лось в обширном произведении «Былое и думы» А.И.Герцена, с
которым князь Мышкин сравнил рассказ Иволгина (8; 412).
Выбор Москвы местом действия «воспоминаний» генерала
Иволгина мог быть обусловлен тем, что «московская» тематика
344

явно превалировала в общей массе русских мемуаров 50-60-х гг.
XIX в., посвященных войне 1812 г.74 Особое внимание, разумеет¬
ся, отводилось ключевому значению этих событий (пятинедель¬
ное пребывание в Москве Великой армии), роковым образом по¬
влиявших на исход всей войны. Сам Наполеон после отречения
говорил: «Если бы я умер в Москве, то я бы оставил за собой сла¬
ву величайшего полководца в истории»75. А.И.Герцен в «Былом и
думах» высказался о плане войны Наполеона в таких словах:
«План войны был нелеп, это знали все, кроме Наполеона, — Ней и
Нарбон, Бертье и простые офицеры; на все возражения он отвечал
каббалистическим словом: Москва; в Москве догадался и он»76.
Отсюда становится ясно, что генерал Иволгин, если можно так
выразиться, «шёл в ногу со временем», создавая свои «московские»
воспоминания по свежим следам других записок и воспоминаний,
публиковавшихся в то время. Появление его истории было вызвано
именно впечатлениями от прочтения целого ряда свидетельств о
1812 г., которые принадлежали лицам одного с ним возраста или
даже младше. Поэтому на реплику Мышкина о том, что «всякие
записки очевидцев драгоценность, даже кто бы ни был очевидец.
Не правда ли?» — генерал отвечает: «...что же касается вообще до
записок очевидцев, то поверят скорее грубому лгуну, но забавнику,
чем человеку достойному и заслуженному. Я знаю некоторые за¬
писки о двенадцатом годе, которые...» (8; 410).
Суждение Мышкина о всяких записках очевидцев войны
1812 г. как «драгоценности», вероятно, является реминисценцией
отклика Н.В.Гоголя на публикацию в 1835 г. очерков И.Т.Радо-
жицкого «Походные записки артиллериста с 1812 по 1816 год».
Гоголь назвал «все без исключения» рассказы ветеранов войны с
Наполеоном «занимательными» и пожалел, что «ни один из на¬
ших офицеров до сих пор не вздумал записать свои рассказы в
той истине и простоте, в какой они изливаются изустно. То, что
случалося с ними, как с людьми частными, почитают они слишком
неважным, и очень ошибаются. Их простые рассказы иногда вно¬
сят такую черту в историю, какой нигде не дороешься. Возьмите,
например, эту книгу: она не отличается блестящим слогом и за¬
машками опытного писателя; но всё в ней живо и везде слышен
очевидец. Ее прочтут и те, которые читают только для развлече¬
ния, и те, которые из книг извлекают новое богатство для ума»77.
Примечательно, что и слушатель таких «изустных» воспоми¬
наний генерала Иволгина князь Мышкин смотрит на его повест¬
вование как на потенциальные «записки» о 1812 годе, хотя до
345

акцентирования князем внимания на этом обстоятельстве устная
история генерала совсем, казалось бы, не претендовала на статус
быть записанной и опубликованной: «Да, конечно... — пробор¬
мотал князь, почти с потерянным видом, — ваши записки были
бы... чрезвычайно интересны. <...>
Генерал, конечно, передавал уже то, что еще вчера рассказы¬
вал Лебедеву, и передавал, стало быть, плавно; но тут опять не¬
доверчиво покосился на князя.
— Мои записки, — произнес он с удвоенною гордостью, — на¬
писать мои записки? Не соблазнило меня это, князь! Если хотите,
мои записки уже написаны, но... лежат у меня в пюпитре. Пусть,
когда засыплют мне глаза землей, пусть тогда появятся и, без со¬
мнения, переведутся и на другие языки, не по литературному их
достоинству, нет, но по важности громаднейших фактов, которых я
был очевидным свидетелем, хотя и ребенком...» (8; 414).
Несомненно и то, что рассказ Иволгина о Наполеоне, значи¬
тельно превосходящий рассказы Астафия Ивановича и князя К. и
по объему, и по насыщенности историческими деталями, и по
талантливости рассказчика, опирается на гораздо большее число
источников. Источники эти самые разнообразные. Некоторые из
них можно сразу определить по упоминающимся в тексте: цита¬
там (ода «Наполеон» А.С.Пушкина), намекам («Былое и думы»
А.И.Герцена) или авторам (труд Ж.Б.А.Шарраса о Ватерлоо).
Остальные источники идентифицируются лишь при более тща¬
тельном анализе текста, причем необходимо учитывать, что пер¬
воначальный материал часто подвергается в этом рассказе серь¬
езным изменениям.
Источники рассказа Иволгина о Наполеоне можно разделить
для удобства на несколько групп: источники устного происхож¬
дения (разговоры и беседы со знакомыми писателя, произведе¬
ния фольклора — различные анекдоты, народные сказы, преда¬
ния и т.д.); опубликованные мемуары участников или очевидцев
наполеоновских войн; исторические труды; публицистические
заметки, письма, памфлеты, ораторская проза; художественная
литература во всем ее многообразии. Из последней группы особо
выделяется наследие А.С.Пушкина; русские исторические и нра¬
воописательные романы 30-х гг. XIX в. и, наконец, роман-эпопея
Л.Н.Толстого «Война и мир».
Источники устного происхождения выявить наиболее затруд¬
нительно, однако, можно попытаться выстроить несколько гипо¬
тез. Так, упоминание в романе императрицы Жозефины могло
346

быть вызвано одним из швейцарских воспоминаний Достоевско¬
го августа 1867 г., когда его жена, А.Г.Достоевская посетила де¬
ревушку Pregny недалеко от Женевы, «где жила Жозефина после
своего развода с Наполеоном»78. О своих впечатлениях от этой
прогулки она тотчас же по приходу рассказала мужу, и тот, по её
словам, выразил желание отправиться туда снова вместе79. Важ¬
но подчеркнуть, что эта прогулка А.Г.Достоевской состоялась
26 августа, в пятьдесят пятую годовщину Бородинского сраже¬
ния, дату которого Достоевский, сын лекаря Бородинского пе¬
хотного полка, надо полагать, помнил всегда.
В пору, когда произошло это героическое событие и последо¬
вавшее за ним оставление русскими войсками Москвы, императ¬
рица Жозефина жила сначала в Экс-ле-Бен (с августа 1812 г.), ку¬
да из Женевы часто наезжали толпы визитеров, а затем несколько
недель октября 1812 г. в Женеве. 4 октября она даже отправилась
в префектуру Женевы на прием в честь победы Наполеона над
русской армией80. Только 21 октября Жозефина покинула Леман-
ское озеро; и тогда один из женевцев облегченно произнес: «Им¬
ператрица уезжает, и — хотя она заставила всех полюбить ее —
все этим довольны: образ жизни, воцарившийся здесь после ее
приезда, не соответствует нашим привычкам»81. Возможно, ка¬
кие-то из подробностей жизни Жозефины в Швейцарии стали ле¬
том 1867 г. известны и Достоевскому, и он, под впечатлением от
них, изобразил тоскующего по Жозефине Наполеона в рассказе
генерала Иволгина: «“Напишите, напишите письмо к императри¬
це Жозефине!” прорыдал я ему. Наполеон вздрогнул, подумал и
сказал мне: “Ты напомнил мне о третьем сердце, которое меня лю¬
бит; благодарю тебя, друг мой!” Тут же сел и написал то письмо к
Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан» (8;
417). То есть Констан должен был отправиться, согласно Иволгину,
именно в Швейцарию, где в то время и жила Жозефина, и где спус¬
тя пятьдесят пять лет создавался роман «Идиот». Мы не знаем, пи¬
сал ли Наполеон Жозефине письма из Москвы, но точно известно о
его письме к Жозефине, отправленном 20 июня 1812 года. В нем
он писал вполне в духе иволгинского рассказа: «Никогда не со¬
мневайся в моем интересе и в моей дружбе»82.
Слуги Наполеона: камердинер Констан и мамелюк Рустам, в
отличие от барона Базанкура, действительно находились при
особе императора в период пребывания французов в Москве.
Камер-пажеская форма, которую описывает в своём рассказе
Иволгин, похожа на тот костюм, который носил Констан и дру¬
347

гие императорские слуги: «...ну, и кроме того, согласитесь, бле¬
стящий мундир, что для ребенка составляет многое... Я ходил в
темно-зеленом фраке, с длинными и узкими фалдами; золотые
пуговицы, красные опушки на рукавах с золотым шитьем, высо¬
кий, стоячий, открытый воротник, шитый золотом, шитье на фал¬
дах; белые лосинные панталоны в обтяжку, белый шелковый жи¬
лет, шелковые чулки, башмаки с пряжками... а во время прогу¬
лок императора на коне, и если я участвовал в свите, высокие
ботфорты» (8; 414). А вот как описывал форму Констана Ф.Мас¬
сон: «Главный камердинер носил французский фрак из зелёного
сукна, с золотым шитьём на отворотах и воротниках, белый ка¬
шемировый жилет, чёрные брюки и шелковые чулки. Такой же
костюм, с некоторыми изменениями в шитье, был присвоен и
приставам, и камер-лакеям, и гардеробным служителям»83.
Описания Наполеона и его окружения в рассказе Иволгина в
значительной мере были заимствованы из мемуарной литерату¬
ры и различных записок, которым герой даже в какой-то мере
противопоставлял свой рассказ: «...что же касается вообще до
записок очевидцев, то поверят скорее грубому лгуну, но забав¬
нику, чем человеку достойному и заслуженному. Я знаю некото¬
рые записки о двенадцатом годе, которые...» (8; 410).
Прежде всего, необходимо обратиться к тем воспоминаниям
«старого солдата-очевидца о пребывании французов в Москве» (8;
410), опубликованным в «Архиве» (8; 412), обсуждение которых и
послужило импульсом для двух вариантов легенды Иволгина о На¬
полеоне, рассказанной сначала Лебедеву, а затем князю Мышкину.
Как было указано в комментарии к роману «Идиот» в собра¬
нии сочинений Ф.М.Достоевского в 10 т. (М., 1956-1958)84, а за¬
тем и в полном академическом собрании сочинений писателя в
30 т.: «Достоевский имеет в виду, вероятно, статью “Московский
Новодевичий монастырь в 1812 году. Рассказ очевидца, штатно¬
го служителя Семёна Климыча”» (9; 454), помещенную в четвер¬
том выпуске журнала «Русский архив» за 1864 год85. Однако ав¬
тор этих воспоминаний солдатом не был, — во всяком случае, в
тексте записок не содержится никаких сведений о его военной
службе в прошлом или настоящем времени, поэтому предполо¬
жение о том, что герои Достоевского спорили именно из-за этой
статьи, так и остается лишь предположением.
Генералу Иволгину, в отличие от Мышкина, статья из «Рус¬
ского архива» совсем не понравилась: «Любопытно, пожалуй, но
грубо и, конечно, вздорно. Может, и ложь на каждом шагу» (8;
348

410). Из слов самого генерала Иволгина видно, что в мемуарах
его, прежде всего, привлекали «величайшие факты», которых он
естественно не мог обнаружить в воспоминаниях Семёна Кли-
мыча: «Ну, опиши я эти все факты, — а я бывал свидетелем и
величайших фактов, — издай я их теперь, и все эти критики, все
эти литературные тщеславия, все эти зависти, партии и... нет-с,
слуга покорный!» (8; 414).
В примечании к публикации воспоминаний Семёна Климыча
издатель специально упомянул, что она не подвергалась никаким
изменениям, кроме правописания86. Семён Климыч описал в
своих записках бесчинства и мародёрство французских солдат в
монастыре и упомянул о своей встрече с Наполеоном: «Я то за¬
был. Наполеон, как приехал к нам в монастырь, то еще накануне
приказ был, чтоб было чисто... А как приехал, и с ним было со¬
рок человек их гвардии, объехал Собор и Успенье, никуда не
входил, и с лошади не слазил, поехал с монастыря, и мы стояли
внутри у ворот, а как подъехал, и мы ему поклонились; а он ру¬
кой к щеке, а житник указал, что алой палимашь , зеленое перо,
мундир темнозеленой, то Наполеон»87.
Из этого описания Иволгин мог заимствовать очень мало, да
и самого отставного генерала со штатным служителем роднило
лишь умение обращаться с лошадьми (Семен Климыч, по его
словам, вылечил лошадь одному французу88). Герой Достоевско¬
го рисует принципиально иную картину своей встречи с Наполе¬
оном, который слезает с лошади и сразу же знакомится с ма¬
леньким Ардалионом, вовсе не намеренным кланяться прослав¬
ленному полководцу. Вместе с тем, в своем рассказе очаро¬
ванный Наполеоном Иволгин сознательно избегает характерных
для русской мемуаристики свидетельств о пожаре Москвы, звер¬
ствах французов, осквернении ими храмов89 и т.д.
Именно это обстоятельство и вызвало насмешку у «преначи-
танного» Лебедева (8; 165), который в ответ на первый вариант
похождений десятилетнего Иволгина поведал ему собственную
историю о том, как в той же Москве двенадцатого года «француз¬
ский шассёр навел на него пушку и отстрелил ему ногу, так, для
забавы...» (8; 411), акцентировав, тем самым, внимание на непри¬
* Плюмаж — примеч. издателя.
+*
То, что это был именно ответный шаг, подтверждают слова генерала
Иволгина о своем друге: «Если ты, говорит, когда я заметил ему все неле¬
пости, — если ты в двенадцатом году был у Наполеона в камер-пажах, то и
мне позволь похоронить ногу на Ваганьковском» (8; 411).
349

глядной стороне войны, которая чаще всего и описывалась её сви¬
детелями. Поскольку книга «Архива», которую позднее Мышкин
давал читать Иволгину, вероятно, принадлежала тому же Лебеде¬
ву, имевшему на даче хорошую библиотеку, то можно предполо¬
жить, что у него были и другие номера этого журнала, и он в сво¬
ем фантастическом рассказе подобно Иволгину отталкивался от
неких конкретных мемуаров, публиковавшихся в 60-е гг. XIX в.
Одной из таких публикаций были фрагменты записок генерала
В.А.Перовского, впервые изданные в третьем номере «Русского
архива» в 1865 г., и переизданные еще раз в следующем 1866 г.
Генерал В.А.Перовский описал то, как при оставлении русской
армией Москвы он был сначала задержан французами, потом ве¬
роломно пленен, и сумел освободиться лишь в 1814 г. Наиболее
впечатляющим местом его записок было описание перегона рус¬
ских пленных из Москвы в Смоленск, во время которого францу¬
зы безжалостно убивали всех отстающих90. Об этих записках, же¬
лая досадить находящимся с ним за «табльдотом» французам,
упоминал ещё герой романа «Игрок» Достоевского, Алексей
Иванович: «Французы даже перенесли, когда я рассказал, что го¬
да два тому назад видел человека, в которого французский егерь
в двенадцатом году выстрелил — единственно только для того,
чтоб разрядить ружье. Этот человек был тогда еще десятилетним
ребенком, и семейство его не успело выехать из Москвы.
— Этого быть не может, — вскипел французик, — француз¬
ский солдат не станет стрелять в ребенка!
— Между тем это было, — отвечал я. — Это мне рассказал
почтенный отставной капитан, и я сам видел шрам на его щеке
от пули.
Француз начал говорить много и скоро. Генерал стал было
его поддерживать, но я рекомендовал ему прочесть хоть, напри¬
мер, отрывки из “Записок” генерала Перовского, бывшего в две¬
надцатом году в плену у французов» (5; 212).
Процитированный разговор персонажей «Игрока», несомнен¬
но, преломился в историях Лебедева и Иволгина. Достоевский,
после написания «Преступления и наказания», вероятно, соби¬
рался вновь обратиться к теме 1812 года в своём творчестве, но
вынужденно спешная работа над романом «Игрок» позволила
ему лишь мимоходом упомянуть о тех материалах, специально
посвященных Отечественной войне с Наполеоном, которые он
читал в период 1865-1866 гг. В следующем после «Игрока» ро¬
мане «Идиот» писатель несколько изменил первоначальный за¬
350

мысел, и «десятилетний ребенок» выведен в нём уже не жертвой
французов, но другом их императора.
Огромное влияние на рассказ Иволгина о Наполеоне, в частно¬
сти, и на роман «Идиот» в целом оказал роман-эпопея Л.Н.Толс-
того «Война и мир» (1863-1869). О толстовской трактовке войны
1812 года и образа Наполеона существует большое число исследо¬
ваний. Вслед за Д.С.Мережковским многие достоевисты (А.Зегерс,
Г.М.Фридлендер, В.Я.Кирпотин, Ю.Ф.Карякин, Н.Д.Тамарченко,
И.Л.Волгин, Е.М.Мелетинский и др.) сравнивали взгляды двух пи¬
сателей на наполеоновский миф в романах «Преступление и нака¬
зание» и «Война и мир», хотя ни одной специальной крупной рабо¬
ты по этому вопросу до сих пор не существует. И.Л.Волгин даже
полагал, что «Наполеон “Идиота” вписан в трагические декора¬
ции 1812 года (время и место действия III и IV томов “Войны и
мира”). Но если у Толстого герой дан через всеобъемлющее ав¬
торское созерцание, Достоевский рассматривает его глазами ре¬
бёнка, правда, слегка затуманенными поздней генеральской сле¬
зой. Порою кажется, что Наполеон Достоевского — тончайшая
пародия на Наполеона “Войны и мира”...»91. На наш взгляд, эле¬
мент пародии толстовского варианта наполеоновского мифа в
романе «Идиот», несомненно, присутствует, однако, эта линия
является лишь одной из многих, но никак не доминирующей.
Упоминаемые в «Игроке» записки генерала Перовского ис¬
пользовал при работе над «Войной и миром» и Л.Н.Толстой, ко¬
торый оставил в дневнике запись от 20 марта 1865 г.: «Читал —
Marmont'a. В.А.Перовского плен. Даву — казнить»92. Толстой
имел в виду рассказ Перовского о том, как французский маршал
Даву принял его за бежавшего ранее пленного и чуть было не
приговорил к расстрелу. Таким образом, влияние записок Перов¬
ского на рассказ Иволгина было как непосредственным, так и
опосредованным, через «Войну и мир» Толстого. Это хорошо
заметно в образе маршала Даву, упоминаемого Иволгиным. Ко¬
мандующий первым корпусом Великой армии во время Москов¬
ского похода Л.Н.Даву назван в рассказе Иволгина не «марша¬
лом», а «генералом» (8; 416), и именно так к нему обращался
В.А.Перовский в своих записках93. Генерал Иволгин описывает
Даву следующим образом: «Всего чаще находился при нем (На¬
полеоне— Н.П.) Даву, как теперь помню: огромный, полный,
хладнокровный человек в очках, с странным взглядом» (8; 415).
Если Даву в записках генерала Перовского говорил «весьма
хладнокровно»94, то Л.Н.Толстой развил это краткое упоминание
351

о «хладнокровии» Даву в целый ряд особенностей его личности:
Даву «Войны и мира» «холодно спрашивает»95 русского послан¬
ника Балашева, имеет «холодное лицо»96, говорит «мерным, хо¬
лодным голосом», от которого «холод, пробегавший прежде по
спине Пьера, охватил его голову, как тисками»97, просто говорит
9К 99
«холодно» , и, кроме того, носит очки , о чем ничего не сказано
у Перовского100. Приведенный Иволгиным возглас Даву: «Ба!»,
возможно, также перекочевал в его рассказ из записок генерала
Перовского, которому французский маршал неожиданно заявил:
«Ба! да я вас знаю!»101.
Даву — единственный, кого генерал Иволгин выделил из
высшего офицерства в свите Наполеона, в которую, по его сло¬
вам, входили «два ординарца, несколько польских улан... ну, вот
и вся свита, кроме генералов, разумеется, и маршалов, которых
Наполеон брал с собой, чтоб осматривать с ними местность, рас¬
положение войск, советоваться...» (8; 415). Такое внимание к
«железному маршалу» со стороны Иволгина могло быть вызвано
и его особым уважением к Даву, которого Наполеон называл
«одним из самых славных и чистых героев Франции»102.
Генерал Иволгин отводит Даву роль одного из главных со¬
ветников Наполеона: «С ним чаще всего советовался император.
Он ценил его мысли. Помню, они совещались уже несколько
дней; Даву приходил и утром, и вечером, часто даже спорили...
<...> Конечно, мысль была наполеоновская, орлиная мысль, но и
другой проект был тоже мысль... Это тот самый знаменитый
"conseil du lion"*, как сам Наполеон назвал этот совет Даву. Он
состоял в том, чтобы затвориться в Кремле со всем войском, на¬
строить бараков, окопаться укреплениями, расставить пушки,
убить по возможности более лошадей и посолить их мясо; по
возможности более достать и намародерничать хлеба, и прози¬
мовать до весны; а весной пробиться чрез русских. Этот проект
сильно увлек Наполеона. Мы ездили каждый день кругом крем¬
левских стен, он указывал, где ломать, где строить, где люнет,
где равелин, где ряд блокгаузов, — взгляд, быстрота, удар! Всё
было, наконец, решено; Даву приставал за окончательным реше¬
нием. Опять они были наедине, и я третий. Опять Наполеон хо¬
дил по комнате, скрестя руки. Я не мог оторваться от его лица,
сердце мое билось. “Я иду”, — сказал Даву. “Куда?” — спросил
Наполеон. “Солить лошадей”, — сказал Даву. Наполеон вздрог¬
* «совет льва» (фр.)
352

нул, решалась судьба. “Дитя! — сказал он мне вдруг: — что ты
думаешь о нашем намерении?” Разумеется, он спросил у меня
так, как иногда человек величайшего ума, в последнее мгнове¬
ние, обращается к орлу или решетке. Вместо Наполеона, я обра¬
щаюсь к Даву и говорю, как бы во вдохновении: “Улепетывайте-
ка, генерал, во-свояси!” Проект был разрушен. Даву пожал пле¬
чами и, выходя, сказал шепотом: “Bah! Il devient superstitieux!”*
назавтра же было объявлено выступление» (8; 415-416).
В приведенной выше цитате содержится несколько интерес¬
ных деталей. М.М.Наринский называл упоминаемые Иволгиным
проекты «нелепыми» и «просто смешными»: «Блестящий напо¬
леоновский маршал собирается солить лошадей, а великий им¬
ператор строить в Кремле бараки — убийственная ирония»103.
Между тем, они также основаны на подлинных воспоминаниях
участников войны 1812 года, хотя и переданы рассказчиком в
несколько искажённом виде. Так, называя проект Даву о зимова-
нии в Москве «знаменитым “conseil du lion”», генерал Иволгин,
разумеется, перепутал «железного маршала» с другим француз¬
ским государственным и военным деятелем, писателем и перево¬
дчиком, покровителем Стендаля, графом империи П.А.Б.Дарю,
который предлагал Наполеону «“...превратить Москву в укреп¬
ленный лагерь и зазимовать в нем. Продовольствием и фуражом
запастись на всю зиму. Если не хватит домов, разместиться в
подвалах. Так продержаться до весны, пока не придут из Литвы
подкрепления, чтобы соединиться с ними и закончить войну побе¬
дой!” Наполеон тогда воскликнул: “Это совет льва!”— но не по¬
следовал “львиному” совету»104. Это образное сравнение Пьера Да¬
рю со львом, принадлежавшее Наполеону, было зафиксировано в
знаменитых записках о походе Великой армии в Россию адъю¬
танта императора французов, генерала Ф.-П.де Сегюра. По всей
видимости, именно свидетельство последнего исказил генерал
Иволгин. Вероятнее всего, что Достоевский сам читал эту книгу —
мемуары Сегюра, опубликованные впервые в 1824 г., позднее мно¬
гократно переиздавались, и только за три года было выпущено не
меньше десяти изданий этой работы105. В ослабленной памяти ге¬
нерала Иволгина созвучные имена Даву и Дарю могли смешаться
и от того, что Сегюр ставил их иногда непосредственно рядом:
«Даву и Дарю возражали ему (Наполеону. — Н.П.), указывая на
время года, на бесплодную и пустынную дорогу.
«Ба! Он становится суеверным!» (франц.)
353

Они уверяли потом, что предлагали ему различные проекты.
Но это был напрасный труд: что могли они говорить человеку,
мысль которого опережала всех?»106
Восходящие к воспоминаниям Сегюра сведения о Дарю могли
стать известны Достоевскому и из вторичных источников. Напри¬
мер, сэр В.Скотт, опиравшийся в своем многотомном историче¬
ском труде «Жизнь Наполеона Бонапарта, императора французов»
на книгу Сегюра, также упомянул о «совете льва»: «Говорят, что
Дарю предложил превратить Москву в укрепленный лагерь и ос¬
таться в ней на зиму. Он считал, что можно забить оставшихся ло¬
шадей и засолить их мясо. Остальное продовольствие должны бы¬
ли раздобыть мародеры. Сначала Наполеон одобрил этот план, на¬
звав его Львиным. Но в конце концов отказался от него, не рискуя
на такой длительный срок порывать все связи с Францией»107.
Легенда генерала Иволгина о его придворной службе у Напо¬
леона была рассказана в романе дважды. В первый раз он расска¬
зал ее Лебедеву в один из вечеров, за «сильно одушевленным и
по всем признакам пьяным разговором» (8; 402), прерывавшимся
«хохотливым, весёлым спором» и «военно-вакхической песней»;
через день после этого, генерал Иволгин рассказал ее вновь в раз¬
говоре с князем Мышкиным, уже слышавшим ранее доносившие¬
ся сверху обрывки первого варианта этого повествования.
В ответ на фантастический рассказ генерала Лебедев тут же
сочинил собственную легенду о том, как ему в 1812 году отстре¬
лили ногу. И.Л.Альми отметила, что в моменте парности вы¬
мышленных сюжетов Иволгина и Лебедева содержится скрытая
отсылка к поэме Н.В.Гоголя «Мёртвые души», где Чичиков, со¬
гласно предположениям чиновников города N., — это и капитан
Копейкин, потерявший руку и ногу в кампании двенадцатого го¬
да, и «переодетый Наполеон»108. Помимо «Мёртвых душ» Гого¬
ля, у вымысла Лебедева могли быть и другие источники, напри¬
мер, «История неустрашимого капитана Кастаньетта» Э.Катреля,
опубликованная в 1862 г. с иллюстрациями Г.Доре. Капитан
Кастаньетт, получивший известность как «французский Мюнх¬
гаузен», был ревностно и бескорыстно предан Наполеону и уча¬
ствовал вместе с ним во всех войнах, начиная с осады Тулона и
заканчивая битвой при Ватерлоо. Этот капитан был «племянни¬
ком знаменитого Человека с деревянной головой»109 и сам в ре¬
зультате увечий, полученных им в битвах с врагами, время от
времени заменял различные части своего тела на протезы (дере¬
вянные ноги, кожаный желудок, серебряное лицо и т.д.).
354

Особым родом источников, от которых отталкивался Достоев¬
ский при создании истории Иволгина о Наполеоне, были русские
исторические романы 30-х гг. XIX в.: «Рославлев, или русские в
1812 году» (1830) М.Н.Загоскина, «Петр Иванович Выжигин»
(1831) Ф.В.Булгарина, «Леонид, или Некоторые черты из жизни
Наполеона» (1832) Р.М.Зотова и др. И.Л.Альми полагала, что
рассказ Иволгина был ориентирован на конкретный образец —
роман Загоскина «Рославлев». Этот роман упоминался Достоев¬
ским в авторском примечании к «Честному вору» (2; 424) и в ро¬
мане «Униженные и оскорбленные» (3; 188). Имена Наполеона и
Загоскина стояли также вплотную рядом в «Читальнике» для на¬
рода Н.Ф.Щербины, содержание которого Достоевский подверг¬
нул критическому разбору во второй статье трактата «Книжность
и грамотность» (1861): «анекдоты из жизни Петра Великого, Су¬
ворова, Наполеона; отрывки из романов Загоскина...» (19; 42).
И.Л.Альми писала о связи «Идиота» и «Рославлева» следующее:
«воспроизводит Достоевский не сюжетику (всегда достаточно
“частную”), а нечто более общее — дух произведения в целом»110.
На это следует заметить, что сам автор «Рославлева» в заключи¬
тельной части романа с возмущением реагировал на то, как почи¬
татели французского императора «математически доказывают,
что Наполеон был не только величайшим военным гением, в чем
никто с ними и не спорит, но что он в то же время мог служить
образцом всех гражданских и семейственных добродетелей, то
есть: что он был добр, справедлив и даже... чувствителен!!!»111.
Думается, что это, во многом ключевое, суждение Загоскина о
Наполеоне противоречит взглядам на него генерала Иволгина.
Наполеон в его рассказе не просто «добр, справедлив и даже...
чувствителен», но к тому же вызывает симпатию и участие.
Можно обнаружить в рассказе Иволгина и некоторые пере¬
клички с романом Ф.В.Булгарина «Петр Иванович Выжигин». О
булгаринском «Выжигине» Достоевский вспомнил в «Петер¬
бургских сновидениях в стихах и прозе» (19; 69), и, вполне веро¬
ятно, что его прочёл, хотя точно неизвестно: имел ли он в виду
роман «Иван Выжигин» или его продолжение «Петр Иванович
Выжигин». Первое, что обращает на себя внимание, — это со¬
звучия в окончаниях фамилий Выжигин и Иволгин. Последнего
в силу его пристрастия к пьянству можно назвать «выжигой»; и
это слово было типично для литературного языка Достоевского:
именно так называли героя «Преступления и наказания» прохо¬
дящие мимо люди, которые принимали его за пьяного (6; 89,
355

135). «Проклятым зажигою» в России называли и самого Напо¬
леона еще в 1806 г.112
«Пьяный разговор» (8; 402) генерала Иволгина и Лебедева о
войне 1812 года, возможно, несет в себе некоторые черты паро¬
дирования бесед действительных участников этой войны: Петра
Выжигина и доктора Лебеденко. Этому Лебеденко в семнадцатой
главе романа Петр Выжигин рассказывал о своей схватке с фран¬
цузскими конными егерями в Бородинском сражении, о добро¬
вольной сдаче в плен к французам из сочувствия к беспомощным
русским раненым, которых некому было перевязывать, кроме не¬
го, и, наконец, о своей удивительной встрече с Наполеоном, ко¬
торый, изумившись столь благородному характеру Выжигина и
его находчивым ответам, велел отпустить его из плена без всяких
условий113. Описываемый Булгариным разговор Выжигина с На¬
полеоном своей возвышенной патетикой несколько напоминает
диалоги десятилетнего Иволгина и императора французов:
— Ваш народ ослеплен, — сказал Наполеон (Выжигину. —
Н.П.).— Он должен бы знать, что воюет с целой Европой. По
одному моему мановению явится миллион солдат. На что вы на¬
деетесь?
Русский офицер указал рукой на небо, потом положил руку на
сердце и сказал:
— Бог и любовь к отечеству спасут нас!
Наполеон, обернувшись к своим, сказал:
— Эти русские совсем не такие, какими я представлял их
раньше. Меня обманули! Их нельзя не уважать»114.
Столь же стремительно Наполеон Достоевского проникся сим¬
патией и уважением к маленькому Иволгину: «Наполеон был по¬
ражён, он подумал и сказал своей свите: “Я люблю гордость этого
ребенка! Но если все русские мыслят, как это дитя, то...”» (8; 413).
Очевидный вымысел описываемых Иволгиным ситуаций не¬
вольно ориентировал читателя «Идиота» на сопоставление их с
типичными сценами из исторических романов, подобных произ¬
ведениям Ф.В.Булгарина. Не случайно генерал Иволгин в разго¬
воре с Мышкиным нарочито противопоставлял свои «подлин¬
ные» воспоминания «выдуманным» романам: «Без сомнения, и
всё произошло так просто и натурально, как только может про¬
исходить в самом деле; возьмись за это дело романист, он напле¬
тет небылиц и невероятностей» (8; 412).
Еще одним родом источников рассказа генерала Иволгина о
Наполеоне являются исторические и военно-теоретические тру¬
356

ды. Приведем лишь несколько примеров такого влияния. Ивол-
гин в своем рассказе называет причиной страданий Наполеона
«молчание императора Александра» (8; 414) в ответ на письма с
предложениями о заключении мира. Эта фраза неоднократно
встречается в сочинениях, посвященных войне 1812 года, и, ве¬
роятно, ко времени создания «Идиота» она стала своеобразным
штампом в литературе подобного рода. А.И.Михайловский-
Данилевский повторил ее дважды в четырехтомном «Описании
Отечественной войны в 1812 году»: «Это было последнее пись¬
мо Наполеона к Государю, писанное с целью подать повод к на¬
чатию дипломатических сношений. Презрительное молчание
Александра было единственным ответом на миролюбивый вызов
Наполеона»115; «Сколь ни ужасны были такие явления под без¬
жизненным небом Москвы, однако же для Наполеона молчание
Александра было грознее»116. Вслед за А.И.Михайловским-
Данилевским о «молчании императора Александра» упомянул в
своей «Истории Отечественной войны 1812 года» и М.И.Богда¬
нович: «Ответом на это письмо было молчание императора
Александра, который даже не хотел видеть Яковлева, чтобы не
подать повода к слухам о каких бы то ни было сношениях с На¬
полеоном»117. Другим источником рассказа была знаменитая су¬
воровская «Наука побеждать»: в характеристике, которую Ивол-
гин дает императору французов: «Взгляд, быстрота, удар», —
очевидно, прослеживается отсылка к трем суворовским принци¬
пам воинского искусства: «глазомер, быстрота, натиск»118.
Таких примеров можно привести много. Рассказ генерала
Иволгина представляет собой оригинальное произведение, со¬
держащее многочисленные отсылки к очень широкому кругу са¬
мых разнообразных источников. Вымысел сочетается в нем с
подлинными фактами, причем фантастическая и историческая
линии рассказа Иволгина взаимопереплетены между собой так
тесно, как это может быть лишь в легенде. Вместе с тем, наполе¬
оновская легенда героя — это повесть и о его собственной жиз¬
ни, которую он, раненый ветеран, способен принять и осмыслить
лишь на фоне войны, в которой стороны жаждут мира, но не мо¬
гут его достичь в силу злополучных обстоятельств.
V
Личное отношение писателя к фигуре Наполеона Бонапарта
было сложным и непрямолинейным: его нельзя свести ни к на¬
357

полеонизму писателя, ни к полному осуждению и всестороннему
неприятию Наполеона. Прежде всего, Достоевский видел в На¬
полеоне грандиозное историко-культурное явление — загадку
века, появление которой имело свои серьезные причины. Так, в
«Дневнике писателя» Достоевский иронизировал над распро¬
страненным мнением, что явление Наполеона было колоссаль¬
ной по своим последствиям «случайностью»: «А Наполеон, на¬
пример, — так уж архислучайность, и не явись Наполеон, умри
он там, в Корсике, трех лет от роду от скарлатины, — и третье
сословие человечества, буржуазия, не потекло бы с новым зна¬
менем в руках изменять весь лик всей Европы (что продолжается
и до сих пор), а так бы и осталось сидеть там у себя в Париже,
да, пожалуй, и замерло бы в самом начале!» (25; 148).
Писатель был далёк от того, чтобы видеть в Наполеоне лишь
врага Отечества и воплощение антихриста — в одном из выпус¬
ков «Дневника писателя» (1881) он даже сожалел о том, что Рос¬
сия приняла участие в заграничном походе 1813-1814 гг., не за¬
ключив мир с наполеоновской империей: «В двенадцатом году,
выгнав от себя Наполеона, мы не помирились с ним, как совето¬
вали и желали тогда некоторые немногие прозорливые русские
люди, а двинулись всей стеной осчастливить Европу, освободив
ее от похитителя. Конечно, вышла картина яркая: с одной сторо¬
ны шел деспот и похититель, с другой — миротворец и воскре¬
ситель. Но политическое счастье наше состояло тогда вовсе не в
картине, а в том, что этот похититель был именно тогда в таком
положении, в первый раз во всю свою карьеру, что помирился
бы с нами крепко-накрепко и искренно, и надолго, может быть,
навсегда. За условие, что мы не будем ему мешать в Европе, он
отдал бы нам Восток, и теперешний Восточный вопрос наш —
гроза и беда нашего текущего и нашего будущего — был бы уже
теперь давно разрешен. Похититель это сам говорил потом, и на¬
верно не лгал, говоря, ибо ничего-то бы он не мог лучше сде¬
лать, как впредь быть с нами в союзе, с тем, чтоб у нас был Вос¬
ток, а у него Запад» (27; 34).
Вместе с тем, несомненно, Достоевский не принимал наполео¬
новскую идею «спасения» человечества, о чем художественно го¬
ворят образы его героев-наполеонистов и о чем прямо высказы¬
вался он сам. В 70-е гг. он задавался вопросом: «Но как вселить
любовь к всему человечеству как к одному лицу. Из расчета, из
выгоды? Странно. Почему мне любить человечество? А как у ме¬
ня вдруг явится расчёт другой? Скажут, фальшивый. А я скажу, а
358

вам-то какое дело — я и сам знаю, что фальшивый, но ведь
фальшивый-то в общем, в целом, а пока я и очень, очень могу
проявиться своеобразно, для личности, для игры, по личным чув¬
ствам. Проявился же Наполеон I, а ведь уж наверно в идее ничего
не лежало из любви к человечеству. Впрочем, эта идея возбудит
спор, и я оставлю себе разъяснить ее в дальнейшем, но здесь ска¬
жу лишь, что идея любви к человечеству есть одна из самых не¬
понятнейших идей для человека как идея» (24; 310-311).
Война 1812 года была для писателя выдающимся примером
народного единства, когда фальшивые расчеты были отодвинуты
на задний план, а подлинным интересом каждого стало спасение
Отечества и торжество внутренней честности и правды.
1 Нечаева В.С. Ранний Достоевский. М: Наука, 1979. С. 18.
2 Достоевский А.М. Воспоминания. СПб.: Андреев и сыновья, 1992.
С. 29-30.
3 Там же. С. 29.
4 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 тт. Л.: Наука,
1972-1990. Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, произ¬
ведения Достоевского цитируются по этому изданию. Том и страница ука¬
зываются в скобках после цитаты.
5 Коган Г.В. «Наполеон и великий и теперешний». Отзвуки газетной по¬
лемики 1860-х гг. вокруг имени Наполеона в романе Ф.М.Достоевского
«Преступление и наказание» // Наполеон. Легенда и реальность: Материа¬
лы научных конференций и наполеоновских чтений. 1996-1998. М.: Ми¬
нувшее, 2003. С. 303-304.
6 Достоевский А.М. Указ. соч. С. 71.
7 К сожалению, о библиотеке Достоевского мы можем судить лишь
весьма приблизительно. Точно известно, что в домашнем книжном собра¬
нии писателя имелись следующие издания: 1) Соловьев С.М. Император
Александр Первый: Политика-дипломатия. СПб., 1877; 2) Всемирная исто¬
рия Ф.К.Шлоссера: Т. 1-18 / Под ред. Н.Г.Чернышевского и В.А.Зайцева.
СПб., 1861-1869. Или: История восемнадцатого столетия и девятнадцатого
до падения Французской империи. С особенно подробным изложением хо¬
да литературы. Ф.К.Шлоссера, профессора истории при Гейдельбергском
университете. Пер. с 4-го исправленного издания: Т. 1-8. СПб., 1858-1860;
3) Решение еврейского вопроса во Франции и послужившие ему основанием
Декреты Великого Синедриона. Петра Чугаевича. Декреты Великого Синед¬
риона, собиравшегося в Париже первого Адаря месяца 5567 года от сотворе¬
ния мира (в феврале 1807) под покровительством Наполеона Великого. Киев,
1874; 4) Charras Jean Baptiste Adolphe. Histoire de la campagne de 1815. Water¬
loo. Par le 1-t colonel Charras. T. 1-2. Bruxelles, 1858. Или другие издания этого
сочинения; 5) Charras Jean Baptiste Adolphe. Histoire de la guerre de 1813 en
Allemagne... Leipzig, 1866; 6) Chateaubriand\ François René de. Mémoires
359

d’outre-tombe, par Chateaubriand. T. 1-6. Bruxelles, 1849-1850. Или другие из¬
дания этого сочинения. Подробнее см.: Библиотека Ф.М.Достоевского: Опыт
реконструкции. Научное описание. СПб.: Наука, 2005.
8 Бурсов Б.И. Личность Достоевского. Л.: Советский писатель, 1974.
С. 241. См. также: Пекуровская А. Страсти по Достоевскому. Механизмы
желаний сочинителя. М.: Новое Литературное Обозрение, 2004. (Глава 5.
«Хлестаковский выход»).— Л.П.Гроссман очень символично начал свой
роман-биографию о Достоевском с главы «Ватерлоо», где заметил: «Тема
Наполеона снова, как в былые годы, томила его. Завоеватель, строитель
империй, вождь вооруженных толп, бестрепетно бросающий их на верную
гибель. С кем он говорил на эту тему где-то давно, когда-то в молодости?»
Гроссман Л.П. Рулетенбург: Роман-биография. М.: Захаров, 2002. С. 12.
9 Цит. по кн. Смирнов А.Ю. Империя Наполеона III. М.: Эксмо, 2003. С. 63.
10 Подосокорский Н.Н. Наполеоновская тема в «Господине Прохарчине»
// Достоевский и современность. Материалы XXII Международных Старо-
русских чтений 2007 года. Великий Новгород, 2008. С. 176-185.
11 Подосокорский Н.Н. Картина наполеоновского мифа в романе «Бра¬
тья Карамазовы» // Роман Ф.М.Достоевского «Братья Карамазовы»: соврем,
состояние изучения / Под ред. Т.А.Касаткиной; Ин-т мировой лит. им.
A. М.Горького РАН. М.: Наука, 2007. С. 98-114.
12 Мережковский Д.С. Л.Толстой и Достоевский. Вечные спутники. М.:
Республика, 1995. С. 162, 187-192 и др.
«...Наполеон не человек с идеей всемирности, а уже всемирный че¬
ловек, или, говоря языком Достоевского, “слишком ранний всечеловек”».
Мережковский Д.С. Наполеон. / Послесл. А.Н.Николюкина. М.: Республи¬
ка, 1993. С. 26.
14 Мочульский К. Гоголь. Соловьев. Достоевский / Сост. и послесл.
B. М.Толмачева. М.: Республика, 1995. С. 251.
15 Флоровский Г.В. Пути русского богословия. 4-е изд. С предисловием
прот. И.Мейендорфа. Paris.: YMCA-PRESS, 1988. С. 296-297.
16 Волынский А.Л. Достоевский / Составл., подг. текста, вступ. ст.
В.А.Котельникова. СПб.: Академический проект, изд-во ДНК, 2007. С. 86.
17 Кирпотин В.Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова.
(Книга о романе Достоевского «Преступление и наказание»). М.: Худ. лит.,
1986. С. 112-113.
18 Фридлендер Г.М. Достоевский и мировая литература. Л.: Советский
писатель, 1985. С. 427.
19 Бердяев Н.А. Русская идея. Харьков; М.: Фолио, ACT, 2002. С. 22.
20 Ливанов Ф.В. Раскольники и острожники. Очерки и рассказы. T. III.
Изд. 1-е. СПб., 1872. С. 129-130.
21 Переписка императора Александра Павловича с графом Федором Ва¬
сильевичем Ростопчиным // Наполеон в России глазами русских. М.: Заха¬
ров, 2004. С. 105.
22 Ср. Мельников-Печерский П.И. Письма о расколе // Мельников-
Печерский П.И. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. М.: Правда, 1963. С. 238.
2? Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8: История
распоряжений по расколу. СПб., 1863. С. 655.
24 Липранди И. О секте Татариновой // Чтения в Обществе истории и
древностей российских, 1868. Кн. 4. С. 50-51.
25 РГИА. Ф. 1284. Оп. 209 (1854 г.). № 219.
360

26 Панченко А.А. Христовщина и скопчество: Фольклор и традиционная
культура русских мистических сект. 2-е изд. М.: ОГИ, 2004. С. 234.
27 Протопопов Гр. Опыт исторического обозрения мистических сект в
России // Труды Киевской духовной академии. 1867. Окт. С. 91. Цит. по:
Панченко А.А. Указ. соч. С. 23-24.
28 Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8: История
распоряжений по расколу. СПб., 1863. С. 655.
29 Панченко А.А. Указ. соч. С. 198.
30 Ливанов Ф.В. Раскольники и острожники. Очерки и рассказы. T. II.
Изд. 1-е. СПб., 1870. С. 513-514.
31 Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. М., 2003. С. 156.
32 Тихомиров Б.Н. «Лазарь! гряди вон». Роман Ф.М.Достоевского «Пре¬
ступление и наказание» в современном прочтении: Книга-комментарий.
СПб.: Серебряный век, 2005. С. 96.
33 Не случайно и то, что чтение Раскольниковым письма из дома проис¬
ходит 8 июля, как вычислил Б.Н.Тихомиров, то есть как раз в день празд¬
ника в честь этой чудотворной иконы. (Там же).
34 Подосокорский Н.Н. Об аналогии «Наполеон-Магомет» в романе
«Преступление и наказание» // Достоевский и современность. Материалы
XXI Международных Старорусских чтений 2006 года. Великий Новгород,
2007. С. 234-244.
35 См.: Мельник В.И. К теме: Раскольников и Наполеон («Преступление
и наказание») // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 6. Л.: Наука,
1985. С. 230-231.
36 Скотт В. Жизнь Наполеона Бонапарта: В 2 т. T. 1 / Пер. с англ. М.,
1995. С. 10-11.
37 Цит. по: Людвиг Э. Наполеон. М.: Вагриус, Захаров, 1998. С. 118.
Именно события египетского похода стали веским основанием для сравне¬
ния Наполеона с Магометом, что подчеркивалось, в частности, в анафеме
Наполеону, объявленной Святейшим синодом русской православной церк¬
ви в 1806 г.: «В Египте приобщился он гонителям Церкви Христовой, про¬
поведовал коран Магометов, объявил себя защитником исповедания суе¬
верных последователей сего лжепророка мусульман и торжественно пока¬
зывал презрение свое к пастырям святой Церкви Христовой». Объявление
Святейшего Синода 1806 г. // Мельникова Л.В. Армия и Православная Цер¬
ковь Российской империи в эпоху наполеоновских войн. М.: Кучково поле,
2007. С. 301.
38 Подосокорский Н.Н. Образы «Талейранов» и наполеоновский миф в
творчестве Ф.М.Достоевского // Достоевский и мировая культура. Альма¬
нах № 25 / Гл. ред. К.А.Степанян. М., 2009. С. 247-276.
39 Подосокорский Н.Н. Об историко-культурном сращении «Ротшильд-
Наполеон» в романах Ф.М.Достоевского «Идиот» и «Подросток» // Досто¬
евский и современность. Материалы XXIII Международных Старорусских
чтений 2008 года. Часть II. Великий Новгород, 2009. С. 3-12.
40 Подосокорский Н.Н. Наполеонизм князя Мышкина // Литературовед¬
ческий журнал. Секция языка и литературы РАН. ИНИОН РАН. 2007.
№21. С. 113-125.
41 Жихарев С.П. Записки современника. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955.
С. 344.
42 Давыдов Д.В. Разбор трех статей, помещенных в записках Наполеона.
М., 1825. С. 4.
361

43 Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 8. М.: Изд-во АН СССР,
1956. С. 22.
44 В начале 1812 г. в российской армии было 6 гвардейских, 8 кирасир¬
ских, 36 драгунских, 11 гусарских и 5 уланских полков. Подмазо А.А., Ту¬
русов В.П. Драгуны // Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. М.:
РОССПЭН, 2004. С. 257.
45 Там же.
46 Цит. по: Тарле Е.В. Крымская война: В 2 т. T. 1. М.: Изографус, Экс-
мо, 2003. С. 440.
47 Там же.
48 Цит. по: Тарле Е.В. Крымская война: В 2 т. Т. 2. М.: Изографус, Экс-
мо, 2003. С. 121-122.
49 Цит. по: Тартаковский А.Г. 1812 год и русская мемуаристика. Опыт
источниковедческого изучения. М.: Наука, 1980. С. 230.
50 Матюшенко Е.Г. Наполеоновский миф в России // Наполеон. Легенда
и реальность... С. 187.
51 Там же.
52 Пушкин А.С. Евгений Онегин: Роман в стихах // Пушкин А.С. Полное
собрание сочинений: В 10 т. Т. 5. Л.: Наука, 1978. С. 181.
*3 Пушкин А.С. «Недвижный страж дремал на царственном пороге...» //
Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В Ют. Т. 2. Л.: Наука, 1977. С. 159.
54 См.: Меерсон О. Христос или «Князь-Христос»? Свидетельство гене¬
рала Иволгина // Роман Ф.М.Достоевского «Идиот»: современное состоя¬
ние изучения. Сборник работ отечественных и зарубежных ученых под ре¬
дакцией Т.А.Касаткиной. М.: Наследие, 2001. С. 42.
55 Пушкин А.С. Наполеон // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений:
В 10 т. Т. 2. Л.: Наука, 1977. С. 60.
56 Маршан Л.-Ж. Наполеон. Годы изгнания: Мемуары: Пер. с фр. и англ.
М.: Захаров, 2003. С. 703.
57 Волгин И.Л. «Родиться в России...» Достоевский и современники:
жизнь в документах. М.: Книга, 1991. С. 153.
58 Сироткин В.Г. Наполеон и Россия. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 305.
59 Назиров Р.Г. О прототипах некоторых персонажей Достоевского //
Достоевский: Материалы и исследования. T. 1. Л.: Наука, 1974. С. 209-212.
60 Лотман Ю.М. Культура и взрыв // Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб.:
Искусство, 2004. С. 113.
61 Завалишин Д.И. Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 36.
62 Волгин И.Л., Нарийский М.М. «Развенчанная тень». Диалог о Досто¬
евском, Наполеоне и наполеоновском мифе // Метаморфозы Европы. М.:
Наука, 1993. С. 141.
63 Там же. С. 140.
64 Соркина Д.Л. Жанровая структура романа Ф.М.Достоевского «Иди¬
от» // Проблемы метода и жанра. Томск, 1976. Вып. 3. С. 65-66.
65 Михнюкевич В.А. Русский фольклор в художественной системе Досто¬
евского // Филол. науки. 1987. № 6. С. 24; Михнюкевич В.А. Ф.М.Достоев¬
ский и русский фольклор // Творчество Ф.М.Достоевского: Искусство син¬
теза / Под ред. Г.К. Щенникова, Р.Г. Назирова. Екатеринбург: Изд-во Урал,
ун-та, 1991. С. 95.
66 Альми И.Л. К интерпретации одного из эпизодов романа «Идиот»
(рассказ генерала Иволгина о Наполеоне) // Достоевский: материалы и ис¬
следования. Т. 10. СПб.: Наука, 1992. С. 165.
362

67 Там же.
68 Храмова Л.В., Михнюкевич В.А. Наполеон // Достоевский: Эстетика и
поэтика: Словарь-справочник / Сост. Г.К. Щенников. Челябинск: Изд-во
ЧелГУ, 1997. С. 101.
69 Коган Г.В. Указ. соч. С. 303.
70 Тартаковский А.Г. 1812 год и русская мемуаристика. Опыт источни¬
коведческого изучения. М.: Наука, 1980. С. 228.
71 Михнюкевич В.А. Предание // Достоевский: Эстетика и поэтика: Сло¬
варь-справочник... С. 203.
72 Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 6. Мертвые души.
Том первый. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 206.
73 Тартаковский А.Г. Указ. соч. С. 249-250.
74 Там же. С. 251.
75 О'Мира Б. Голос с острова Святой Елены: Воспоминания. М.: Заха¬
ров, 2004. С. 388.
76 Волгин И.Л. «Родиться в России...» С. 19.
77 Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 8. Статьи. М.; Л.:
Изд-во АН СССР, 1952. С. 195.
78 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М.: Наука, 1993. С. 240.
79 Там же. С. 241.
80 Кастело А. Жозефина: Историческое эссе: В 2 кн. Кн. 2. / Пер. с
франц. Ю.Корнеева. СПб.: Северо-Запад, 1994. С. 317.
81 Там же.
82 Письма Наполеона к Жозефине / Пер. О.Вайнер. М.: Захаров, 2011. С. 301.
83 Массон Ф. Наполеон I в придворной и домашней жизни // Повседнев¬
ная жизнь Наполеона Бонапарта: Леви А. Душевные качества Наполеона;
Массон Ф. Наполеон I в придворной и домашней жизни. Жуковский; М.:
Кучково поле, 2006. С. 340.
84 Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 6. М.: ГИХЛ,
1957. С. 732.
85 Семен Климыч. Московский Новодевичий монастырь в 1812 году.
Рассказ очевидца — штатного служителя Семена Климыча // Русский ар¬
хив, 1864. Вып. 4. Стб. 416-434.
86 Там же. Стб. 417.
87 Там же. Стб. 427-428.
88 Там же. Стб. 425-426.
89 Например, М.А.Волкова писала 30 сентября 1812 г. к В.И.Ланской: «Все
наши церкви обращены в конюшни. Наполеон, иначе сатана, начал с того, что
сжег дома со службами, а лошадей поставил в церкви». (Цит. по: Опасались
худшего или во всем виден перст Божий. Из писем М.А.Волковой к
B. И.Ланской // Наполеон в России глазами русских. М.: Захаров, 2004. С. 57).
О том, что «ничего не было пощажено неприятелем, что домы были разграб¬
лены, женщины поруганы, храмы Божии обращены в конюшни» писал
Ф.В.Ростопчин. (Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы. Сочинение графа
Ф.В.Ростопчина / Перевел с фр. А.Волков. М., 1823. С. 64).
90 Перовский В.А. Из записок покойного графа Василия Алексеевича
Перовского / Сообщ. Б.А.Перовский // Русский архив, 1865. Изд. 2-е. М.,
1866. Стб. 1049-1052.
91 Волгин И.Л. «Родиться в России....... С. 152.
92 Толстой Л.Н. Собрание сочинений: В 22 т. Т. 21. М.: Худ. лит., 1985.
C. 257.
363

93 Перовский В. А. Указ. соч. Стб. 1044.
94 Там же.
95 Толстой Л.Н. Собрание сочинений: В 22 т. Т. 6. М.: Худ. лит., 1980.
С. 25.
96 Толстой Л.Н. Собрание сочинений: В 22 т. Т. 7. М.: Худ. лит., 1981.
С. 43.
97 Там же.
98 Там же. С. 44.
99 Там же. С. 43.
100 В.Н.Шиканов описывает Даву таким образом: «Этот лысоватый, не
высокий, слегка сутулый и очень близорукий человек (не различал без оч¬
ков предметы на расстоянии 100 шагов) был полководцем в полном смысле
этого слова: умным, волевым, настойчивым в достижении поставленной
цели и беспощадным». Шиканов В.Н. Созвездие Наполеона. Маршалы
Первой Империи. СПб.: Шатон, 2002. С. 221.
101 Перовский В.А. Указ. соч. Стб. 1044.
102 Цит. по: Троицкий Н.А. Маршалы Наполеона // Новая и новейшая ис¬
тория. 1993, №5. С. 170.
103 Волгин И.Л., Наринский М.М. Указ. соч. С. 142.
104 Segur Ph.-P. Histoire de Napoléon et de la Grande Armée en 1812. V. 2.
Paris, 1842. PARIS 94. Цит. по: Троицкий H.A. 1812. Великий год России.
M., 1988. С. 250.
105 Тарасевич Д.А. Предисловие // Сегюр Ф.-П. de. Поход в Россию. Запис¬
ки адъютанта императора Наполеона I. Смоленск: Русич, 2003. С. 7.
106 Сегюр Ф.-П. de. Указ. соч. С. 180-181.
107 Скотт В. Жизнь Наполеона Бонапарта: В 2 т. Т. 2. М.: Эхо, 1995.
С. 138.
108 Алъми И.Л. Указ. соч. С. 166.
109 Катрелъ Э. История неустрашимого капитана Кастаньетта / Пер. с
фр. Н.Ф.Васильковой. М.: Время, 2001. С. 7.
110 Там же. С. 166.
111 Загоскин М.Н. Рославлев, или русские в 1812 году. М.: Правда, 1983.
С. 309.
112 Жихарев С.П. Записки современника / Ред., ст. и коммент. Б.М.Эйхен¬
баума. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 287.
113 Булгарин Ф.В. Иван Выжигин. Петр Иванович Выжигин. М.: Захаров.
2002. С. 448-449.
114 Там же. С. 447.
115 Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны в
1812 году: В 4 ч. Ч. III. СПб., 1839. С. 68.
1.6 Там же. С. 81.
1.7 EoedaHoeuH М.И. История Отечественной войны 1812 года по досто¬
верным источникам: В 3 т. Т. 2. СПб., 1859. С. 325.
1.8 Суворов А.В. Наука побеждать // Суворов А.В. Походы и сражения в
письмах и записках. М.: Воениздат, 1990. С. 369. Это наблюдение, при нашем
участии, вошло в комментарий к роману «Идиот» в Полном собрании сочине¬
ний Ф.М. Достоевского, издаваемом Петрозаводским гос. университетом.
364

С.Л.Небольсин
Пожар Москвы
как явление «русского Феникса»
(к восприятию войны 1812 года в европейской поэзии)
О Москве 1812 года, — как о явлении, как о событии и как о
символе, который прижился в европейской поэзии, но был по-
разному там употребляем, осмысляем и толкуем, — нам уже
приходилось писать (в 1999 и 2000 годах1). Удержим некоторые
из тогдашних наблюдений и разовьем их.
Москва, спаленная пожаром, французу отдана запомнилась
не только нам, но, конечно, и французам, и всем европейцам. Не
жалея свою восточную соперницу, пленницу и жертву, разно¬
племенные захватчики были достаточно развиты, чтобы пожа¬
леть самих себя. «Что за скифы!» — восклицали ошеломленный
Бонапарт и его клевреты, опираясь на известного рода тради¬
цию2, когда славяне вдруг подтвердили, что им, как некогда ди¬
ким скифам, ради уничтожения врагов «И morir non dole», то
есть не больно погибать, говоря словами Петрарки*.
Знаки удручённо-серьёзных размышлений над неожиданным
ходом войны, не предполагавшимся ранее — в запальчивости, в
одержимости иллюзией близкой и лёгкой победы, — обнаружи¬
вает молодой благородный француз в «Рославлеве» Пушкина; и
тут важно и грустно, что зачатки понимания России обеспечены
чужеземцу лишь через нерадостные опыты плена. Однако — ес¬
ли вдуматься — разве менее сложно было положение самого На¬
полеона? Швейцарский поэт Конрад Фердинанд Майер ( 1825—
1898) в своем стихотворении «Наполеон в Кремле» («Napoleon
XXVIII канцона Петрарки.
365

im Kreml», 1862—18823) рисует следующий портрет дерзкого
полководца, осаждаемого зловещим призраком судьбы. Она,
быть может, впервые является триумфатору в своём коварстве и
жестокости:
Er nickt mit seinem großen Haupt
Am Feuer eines fremden Herds:
Im Traum erblickt er einen Geist,
Der seines Purpurs Spange löst.
Der Dämon schreit mit wilder Gier:
„Mir lüstet nach dem roten Kleid!“
In ungezälter Menschen Blut
Getaucht, verfärbt der Purpur nicht.
Die beiden rangen Leib an Leib.
„Gib her!“, „Gib her!“. Der Dämon fleucht
Mit spitzen Flügen durch die Nacht
Und schleift den Purpur hinter sich.
Und wo der Purpur flatternd fliegt,
Sprühn Funken, lodern Flammen auf!
Der Korse fährt aus seinem Traum
Und starrt in Moskaus weiten Brand.
Вдумаемся в эту картину, не лишенную сложного психологи¬
чески подтекста. И этот подтекст, игра значений в немецких
словах подлинника, и ритм, и фразеология, и образность с со¬
вмещением разных планов затрудняют буквальную передачу
этих стихов по-русски. Наибольшее, что нам доступно здесь —
более или менее ритмизованный пересказ:
Склонив к пожарищу чужого очага
Свой мощный лоб, он видит: некий призрак (дух)
Застёжки рвёт с его пурпурного плаща.
И хищный возглас этот Демон издаёт:
«О, как мне люб багрянец сих одежд!»
Ведь пурпур, погруженный в кровь бессчетных жертв,
Не блекнет, только насыщаясь ею.
Тесня друг друга, Демон и герой
Озлобленно кричат: «моё! моё!», —
И рыщет Демон по ночи, и сполохи огня,
Как шлейф из пурпура, летят за ним,
И, брызжа искрами, тот пурпур больно жжёт,
Гуляет пламя, возгораясь все сильней,
И корсиканец, отгоняя свой кошмар,
Вперяет снова взор в пожар Москвы.
366

При полной возможности иных переложений ясно, что здесь
не обошлось без мотива смертоносно-жгучего, пропитанного
кровью Гераклова плаща. И понятно, что под грузом обескура¬
живающе тяжкого московского опыта Наполеон и полубессозна¬
тельно вперяет взор в пожарище, и предаётся мрачным видёниям.
Явленный же ему в этих видениях «демон», упивающийся разгу¬
лом огня — это не собственно Москва-Россия как фурия мести, а
его внутренний, запоздало осознаваемый грех и крах.
То есть сей «Демон» не столько противостоит Наполеону,
сколько владеет изнутри его душой; и дьявольское в этой душе —
не наваждение, а нечто вблизи самой её же сущности. Возможно,
швейцарец Майер, который сам не видел войны Двенадцатого го¬
да и был современником не Пушкину, а Достоевскому и Толсто¬
му, отразил в своих стихах уже поздний и довольно зрелый евро¬
пейский опыт осмысления бонапартизма (годы жизни поэта
1825-1898). Но и против истин далеко ушедшего момента из
прошлого он не погрешил. Сложная игра красок была использо¬
вана и у только что помянутого Достоевского в «Записках из
подполья». Там образ дерзкого и злобного мечтателя и фантасма-
горичен, и карикатурен, и вполне реален; а его бред — «я иду бо¬
сой и голодный проповедовать новые идеи и побеждаю неверных
под Аустерлицем» — оттенён значительной долей сарказма. Так
трактуемая писателем виктория есть и предмет полубезумных
чаяний героя, и знак хотя бы и отдалённой, но его же катастрофы.
Подобное было и в 1805-1807 годах, да и в начале кампании
1812 года. Будущее прельщало и манило блеском славы, но в
итоге оно оказалось грозным, жутким крушением. Москва уже
явила предзнаменование этому. И рок добавлял затем новые ис¬
пытания, в которых мечущиеся «смущенные народы» не раз пе¬
реходили от эйфории к ужасу и обратно4.
Ведь прошло немногим более года со времени московского
сотрясения гигантской французской Армады, как законодатель¬
ница европейских настроений уже предавалась возбуждению
иному. Вся Франция — часть её вынужденно, часть совершенно
искренне и даже не без упоения русской экзотикой — теперь
была готова приветствовать своего освободителя, либо, как ми¬
нимум, своего победителя. Она безоговорочно теперь славила
Россию казаков и калмыков, явившихся в Париж чуть ли не на
верблюдах — ту же, в общем, «Скифию». И добавим, не претен¬
дуя на глубину человековедения или психологии воюющих об¬
ществ: будь эти парижские ликования недостаточно бурны, доля
освобожденных парижан могла бы оказаться тяжелее.
367

Русские в Париже. Французская карикатура (ок. 1814)
Такая смесь восторгов и остолбенения представляет собой не
просто мимолетное — скажем, лишь «конкретно-историче¬
ское» — восприятие Москвы и России. Подобным же образом
складывалось осмысление «всего русского» во все времена. Не¬
даром Жан-Поль Сартр, о чем мы уже писали, говорил только
лишь какие-то полвека назад — в 1960 году, — что увидеть ка¬
заков пьющими воду французских фонтанов было заповедной
мечтой свободолюбивой Франции времен его молодости5. А ведь
это век уже далеко не девятнадцатый!
В одну и ту же эпоху, и в совершенно разные времена на
Висле, например, могли жаждать реванша, упиваться, кичиться
им и на него уповать, а на Сене столь же податливые девы ждали
и жаждали скифских наездников с Дона. Поэтому и важен, в раз¬
говоре о пылающей Москве 1812 года, очерк целого ряда сторон
образа Москвы как европейской проблемы вообще. Рассмот¬
368

реть эту проблему глазами некоторых западных наблюдателей
памятного времени и вникнуть в вытекавшие из тех наблюдений
мысли — небесполезно. Поэты 1812 года не заглядывали в то
будущее Европы, с которым вплотную соприкоснулись Конрад
Майер, Достоевский и Лев Толстой. Они не видели бонапартиз¬
ма XX века, не знали Отечественной войны 1941-1945 годов, ко¬
гда Россия снова решала судьбу Европы. Но в прошлое они
смотрели пристально, и связь между «преданием» и тем, что им
довелось наблюдать воочию, что Европе ещё только предстояло
испытать, они постигали весьма глубоко. Удержать это дально¬
видение желательно. История, склад и сущность нашего города к
этому располагают и этот угол зрения оправдывают.
2
Восемь с лишним столетий показали Москву людям и наро¬
дам как особое явление в себе, как символ и даже миф. И этот
последний лишь в редких сравнительно случаях был плодом на¬
думанной, капризно-мозговой «мифопоэтики». Вспоминая и на¬
поминая о многом в силу самой своей природы, московский миф
был еще и предсказательным — это тоже сущность мифа.
Москва есть совершенно феноменальная разновидность жиз¬
ни — ощущение этого проходит почти через многие и многие
записки и рассказы о русской столице. Её, Москвы, то бьющее
кипение через край, то словно уходящее куда-то в берлогу со¬
держание, её тёплое хлебосольство и её хладное безразличие к
новопришельцу; её Кремль и её «сорок сороков», её терема-
палаты и Хитровы рынки, её доступные чуть ли не любому (Ги¬
ляровский, Рябушинские) расстегаи со стерляжьей ухой и её
бесчисленные нищие; её мучительно-жаркая баня и тоже не ко
всем ласковая стужа (не ко всем, ибо вообще-то «русская кровь
на морозе горит»), её кулачные бои на льду и сосредоточенный
покой её монастырских келий, её крестные ходы и её обстановка
как будто уж всесветного схода («за столом никто у нас не лиш¬
ний, по заслугам каждый награжден» — именно каждый, среди
весьма несхожих языков и даже вер); её гулянья, но также и тру¬
ды, изо дня в день, её умельцев и чернорабочих; её ратные дела,
её соляные и пресненские бунты-восстания; её ярмонки и теат¬
ры, вся её «консерватория» и «филармония», её художественная
литература. Едва ли какой ещё город давал почувствовать в себе
столько красок, в таком наборе6. Конечно, возможен вопрос: а
369

вечный город Ромула и Рема? Отвести такой вопрос трудно, да
он как раз и заостряет зрение, даже выправляет иное видение де¬
ла. Радостно-яркое язычески-карнавальное начало издавна пита¬
ло жизнь города и мира, берущих свое начало с Капитолийского
холма, и оно вполне уживалось с верой по Священному Писа¬
нию, вплоть до добровольного отказа Европы от христианской
этики и эстетики, которые, собственно, только и делают наш ма¬
терик европейским. Когда охрана и укрепление этих оснований
перестали быть проблемой, карнавализм даже возобладал. Моск¬
ва же воплощала в себе и долго хранила не карнавальную, а хо¬
роводную стихию, которая и расцвечивала, и оберегала чисто
европейскую по духу ортодоксальную соборность России7,
принципиально отличную от свальности.
Изобилие внутри московской «парадигмы», пусть и при такой
принципиальной избирательности, всё равно остаётся впечат¬
ляющим. Оно даже не позволяет сразу же вспомнить то, что сре¬
ди прочего отнюдь не есть последнее: это Москва с её песнями.
«Ах вы сени, мои сени <...> поэт НЕ НИЖЕ ПУШКИНА»8, ска¬
жет Достоевский, едва ли не имея в виду, что хоровая, и как раз
хороводная по природе, народная песня ВЫШЕ ПУШКИНА. И
этим он диалогично-осторожно, но всё-таки подтвердит, конеч¬
но, мнение как самого же Пушкина, так и всех писателей и ком¬
позиторов России (по меньшей мере классиков — от Глинки до
Римского-Корсакова во всяком случае). В Москву за песнями или
в Москву разогнать тоску — здесь еще нет ничего разнузданно¬
карнавального.
Если выразиться опять словами именно художника, однако
уже без доли диалогизма, который колеблется как раз тогда, ко¬
гда нужны твёрдые выводы — «на всех московских есть особый
отпечаток» и «едва другая сыщется столица как Москва». Это
отмечено и не только русским восприятием; это есть у Грибое¬
дова-Фамусова, есть у Шмелёва, но подобное же очевидно и для
чужеземцев, от Меховского и Олеария до Гамсуна.
И недаром скандинав Гамсун писал о нас, посетив Москву,
как о «сказочной стране» — в норвежском подлиннике заглавия
Гамсуновой книги это «abentyrland»9. Что-то до чрезвычайности
изобильное и даже именно, как мы уже говорили, бьющее через
край в коренном московском складе, строе и облике жизни по¬
зволяет нашей, пускай и неброской бытовой правде перерастать в
волшебнейшую сказку и, что называется, подлинно в миф. В этой
сверхлогике Москва оказывается нашим новым Иерусалимом —
370

то сменяясь Санкт-Петербургом (так и не отменившим, однако, её
самое), то вновь заменяя и в чём-то отменяя его. Иначе говоря —
становясь какою-то неподвластной житейскому закону, но все
равно живой и тут чудесно-вдохновенной поэмой, — причём с
такими истоками создавшего её вдохновения, которые уводят в
вечность. Отсюда и Третий Рим, отсюда и он, Новый Иерусалим,
отсюда московские всегдашние спасенья чудом, как при Тамер¬
лане. Отсюда и уже привычное, даже непрестанное противополо¬
жение Москвы рукотворной северной столице XVIII-XXI веков.
И если та, последняя, когда-нибудь должна вдруг испариться со
своих болотных пространств и сгинуть как наваждение — что
своего рода тоже миф, он у Достоевского явлен уже в «Слабом
сердце»10, — то у Москвы планида иная. И она представляется
слишком многим как сверхисторическая, чтобы такое показалось
случайным заблуждением. Здесь постоянно — и именно эту тему
мы намерены ниже осветить фронтально — русский Феникс, пла¬
менем объятый; здесь и раньше, и всегда покров Божией матери.
Именно здесь в XX веке Благодать опять берёт верх над полным
самомнения Законом, над всяческим «юридическим факульте¬
том», над канцелярствующим судоговорением. Поистине: если
такое когда на земле бывало, то как раз в Москве-России. Рус¬
скому человеку и народу — может даже показаться — и вообще
не надо верховенства умно сочинённых и писаных правил.
Здесь, добавим, иной раз встревает в общую картину и миф
как сущий домысел, как назойливая и досужая «мифопоэтика»:
например, у Байрона, который ни в Москве, ни в Петербурге ни¬
когда не был и оба названные города жаловал, естественно,
меньше, чем вольнолюбивого и чужелюбивого Мазепу. (О Мазе¬
пе у Байрона есть и особая поэма, явно читанная Пушкиным как
автором «Полтавы».) Полуварварство безнадёжной азиатчины,
то есть, буквально говоря,
Сонм полуварварских московских минаретов,
или the half-barbaric Moscow minarets — вот что видится гордому
взору иноплеменному и что внедряется тут в облик православно¬
го стольного города . (Возможно, здесь что-то восходит к фра¬
зеологии и вульгарной русистике самого Наполеона. Утверждать
такого с решительностью мы, в меру нашего знакомства с пред¬
метом, не стали бы; однако известно, что у Льва Толстого, в
«Войне и мире», Бонапарт говорит как раз об азиатско-китай¬
ском виде наших православных храмов: Moscou avec ses innom- ** Поэма «Бронзовый век» («The Age of Bronze», 1816).
371

brables églises en forme de pagodes chinoises*.) A быть может, всё
подобное восходит к едкому — и опять французскому— рече¬
нию «поскребите русского, и вы обнаружите татарина»* **. Причем
в данной формуле примечательна не просто смешная, а прямо
смехотворная, по замыслу острослова, сторона дела. Она состоит
в следующем предположении: любой цивилизованный человек
знает, что если русское еще как-то и вправду загадочно, то «та¬
тарское» — понятно сразу. Оно уже априорно конфузно, оно ап¬
риорно, бесспорно и заведомо, неблаговидно.
У Байрона же всё это — конечно же, ещё и «Скифия», со¬
гласно западной мифопоэзе более чем двухтысячелетнего воз¬
раста11. Позже отголосок такого однажды прозвучал даже у Есе¬
нина — «золотая дремотная Азия опочила на куполах»12; что же
говорить о тогдашних скифствователях уже совершенно мозго¬
вых и библиотечно-гимназических, вроде Брюсова-Блока-
Белого: да, мы азияты, мы скифы, и мы этим до крайности гор¬
ды, ибо при всей нашей чахлости привлекательны для декадент-
ствующих «рабынь строптивых» и т.п. Не будем перечислять
писателей, которые выдавали свой ли собственный, чужой ли
морок за будто всемирную истину: «Азия» как «варварство» и
т.п. Да и мог ли тушинский вор смотреть на Москву глазами
Дмитрия Донского или Юрия Долгорукого? Называя себя — для
всех — чисто русским, он в душе — для себя — полагал своё де¬
ло, и само своё существо, благородно европейским. Однако важ¬
ны не эпизоды. При всём множестве эпизодического, их засло¬
няет и теснит другое: чуть ли не всеобщая, исключая крайних
западников, склонность понимать истину Москвы как высокую
(восток и восход в их самом значительном смысле), а москов¬
ское следование правде — как верность Промыслу.
Москва, как всё познаваемое, познается и в сравнении. Вен¬
герский серб Михай Виткович (1778-1829) в своих стихах о на¬
шей столице прибегает именно к такому поэтическому ходу:
Mostani szâzadban ki nem ôsmér két anyavârost
Hiriben? Egyik Bées, mâsika Moszkva nevü.
Szâmos magzatait mindketteje, mily anyaszivvel
Kedveli, megmutatâ nagy Bonaparte elött.
Bées önnön fiait, csakhogy maga élhessen, vesziti,
Moszkva, hogy élnének gyermeki, veszti magât.
(“Moszkva”)
*
++«Война и мир», т. 3, ч. 1, VII.
Grattez le russe, et vous trouverez le tartare (фр.).
372

Перевод:
Ныне найдется ли кто, чтоб о двух городах не слыхал он?
Вена есть город один, а другой — это город Москва.
Их матерями зовут. Каковы же сердца матерей — показало
То, как недавно они Бонапарта встречали войска.
Вена, спасая себя, губила чад своих малых —
Чад защищая своих, себя сожигала Москва13.
Сравнивая тут Россию с Австрией, Виткович знает, чьим
именно знамёнам в наполеоновские годы действительно случа¬
лось «заблудиться» и вдохновлять солдат и военачальников дале¬
ко не на лучший — нравственный и политический — выбор. Лев
Толстой говорит об этом в «Войне и мире» походя (т. 4, ч. 1, I), а
для Михая Витковича то, что геополитика Вены известных лет
обрекала на беду малые, и без того утеснённые и угнетённые на¬
роды Австрии — является и чувствительным, и существенным.
Впрочем, сугубо фактологическая достоверность этой антите¬
зы перерастает свою собственную конкретику и переходит в из¬
мерения сверхисторические. Конечно, лишь одна из двух опи¬
санных поэтом матерей права и подлинна. Москвичу это может
льстить, Вене может быть упрёком из уст одного из «малых
сих». Но нас здесь привлекают не столько чувствительные стру¬
ны чьего-то национального самолюбия и не чья-то заземлённо
понимаемая геополитика, верная либо ошибочная. Знаменатель¬
на проявляющаяся и здесь всеобщая тяга к чрезвычайным уг¬
лам зрения и меркам. Не провиденциально ли библейски древен
этот образ — спор между двух притязающих на достоверность
своего материнства? Как бы то ни было, позже Москва не слу¬
чайно записала на одном из городских памятников евангельские
слова о такой подтверждающей красоту и благородство человека
жертве. (Памятник стоит у Ильинских ворот, недалеко от Лубян¬
ки.) А «Иерусалим новый» из Откровения св. Иоанна, — восхо¬
дящий к Богу не как призрак-домысел, а как сказочно-досто¬
верная невеста, украшенная для жениха своего (гл. 21,
стих 1), — он позволяет опять вспомнить и о Москве тоже. Об¬
щее впечатление такое, что Москва, не пошедшая ни разу с по¬
винной головой к «тому, пред кем дрожали вы»*, — она как буд¬
то действительно почти для любого ее певца задумана не здесь, а
на небесах. И Москва же словно предначертана со своей судьбой
в величайших домосковских Книгах.
А.С.Пушкин, «Клеветникам России», 1831.
373

А значит, конечно, тут налицо уже именно символ, и в нем
срастаются и совмещаются, по исконному смыслу самого слова,
и Москва, и Россия: как город, так и мир. Москва могла казаться
жестковатой — «Москва слезам не верит», «Москва бьет с нос¬
ка». Многие из наших писателей это познали — Ломоносов и
крестьянский поэт Иван Суриков, а потом Есенин, Николай Руб¬
цов, Юрий Кузнецов... Своего последнего художественного сло¬
ва о Москве, которая способна порой оказываться холодна не
только к новичку и юношески очарованному страннику, но даже
и ко всей создавшей ее стране, еще не произнес и народ в целом.
Москва — будто слепок со слабостей и заблуждений всей Рос¬
сии; это тоже символично, хотя и должно разместиться на уров¬
не гораздо ниже Завета и ниже взятого на себя русскою столи¬
цей — с готовностью и ответственностью — обета.
3
Теодор Кернер (худ. Эмма Кернер, ок. 1813)
374

Углубимся в главный предмет нашего рассказа: Москва 1812
года, как она воспринималась Европою по свежим следам великих
событий. Ее тогдашний пожар немец Карл Теодор Кернер в сонете
«Moskau» (1813) описывает и осознает так (а именно о Кернере
думали мы, говоря о русском Фениксе):
Wie wölben dort sich deiner Kirchen Bogen!
Wie schwimmen der Paläste goldne Wände!
Es schwärmt der Blick, wohin ich ihn versende,
Von einer Pracht zur andern fortgeflogen.
Da wälzen sich auf einmal glüh’nde Wogen:
Es schleudern deiner Bürger eigne Hände
Auf eigne Dach die sprühnden Fackelbrände;
Ein Feurkreis hat prasselnd dich umzogen.
O, daß dich nur vom Aberwitz verdammen!
Ihr Kirchen, stürzt! Paläste, brecht zusammen!
Der Phönix Russlands wirft sich in die Flammen!
Doch hochverklärt aus seinem Feuerkranze
Wird er erstehen im frischen Jugendglanze,
Und Sankt Georg schwingt siegend seine Lanze.
Если только что процитированное передавать по-русски и
«подстрочно», то можно было бы предложить следующее.
Москва
Как [прекрасно-] округлы очертанья твоих церквей!
Как сияют золотыми переливами стены дворцов!
Разбегаются [в восхищении] глаза, куда ни глянь,
От великолепия то того, то другого, наплывающего на тебя.
И вот вдруг обрушиваются на всё это волны пламени,
Собственными руками мечут твои граждане
На крыши собственных же домов пылающие факелы,
Огненное кольцо охватило тебя, тебя оглушило треском и
грохотом.
О, пускай тебя поносят, клянут за безрассудство!
Крушитесь же, церкви! Сотрясайтесь и падайте, дворцы!
Феникс России бросается в огонь!
Но из объятий пожара он ещё более ярко
Восстанет в свежести своего юного блеска —
А замах копья Святого Георгия победоносен.
Москва-Россия, в восприятии Кернера, — это символичная триа¬
да: а именно, триада красоты-великолепия — беды и самопо¬
жертвования — гибели и возрождения-победы. Скажем больше:
375

здесь есть уже и воскресение-увековечение. И недаром такой воз¬
вышенно-мифический образ, как Феникс, поддержан в сонете «Мо¬
сква» фигурой столь прямого героя-воителя, как Святой Георгий.
В какой же мере и в каком ключе Кернеров образ Москвы
разъясняет суть общеевропейской миссии России в памятные
1812 и 1813 годы, да и суть русского деяния исторического и
«международного присутствия» в принципе и всегда?
4
Конечно, сам по себе Феникс есть нечто весьма архаично¬
древнее и «прелестное»: прелестно-пленительное, и в языческую
меру вещей — увлекательно-вдохновительное. Причем в поэтич¬
ности этого образа, связываемого с почти доисторическими «Ас¬
сирией» и «Эфиопией», оказывается как-то затушеван, либо смик¬
широван традицией, элемент вероучительный, вероисповедально-
«маркированный»*. Он — хотя язычество тоже своего рода верова¬
ние — приглушен некоей общечеловеческой и секуляризованной
практикой долгих заимствований и перепевов, некоей туманно¬
отвлеченной сказочностью, которая здесь выступает как чудо-
красота, но словно бы «без идеи». Тайна в нём и заключена, и она
же, выражаясь несколько тавтологично, утаена от нас: причем
утаена не своей, как это в искусстве бывает обязательно и в силу
его сути, неисчерпаемой глубиной — а просто затёрта давно¬
стью, заретуширована множественностью «рецепций». (При не¬
избывной длительности перепевов нередко оказывается, в конце
концов, почти забыто, что же именно исходно и перепевается.) А
Феникс собственно внехристианского мифа — он гибнет даже не
в огне, он «исходит» и благостно истлевает в ароматах своего
пышного гнездилища. И в любом случае он, так сказать, гибнет
не «из убеждений», не ради каких-либо убеждений либо верова¬
ний, а ради благополучного возрождения в своём потомстве. Это,
собственно и не гибель, а просто смерть отжившего свой век.
Не без проверки по известным нам источникам подтвердим:
писали о Фениксе-дереве, о Фениксе-птице «древние» именно
так. Среди них — галикарнасский грек Геродот (V в. до н.э.) и
латинянин Овидий (I век до Р.Хр.); Геродот делает это в «Исто¬
рии» (И, 73), а Овидий — в своих «Метаморфозах» (глава XV,
стихи 393-407). Причем даже и Овидий, довольно поздний ла-
Во всех имеющихся ныне изданиях энциклопедического словаря
«Мифы народов мира» статья «Феникс» предлагает одинаковые в этом от¬
ношении сведения об образе-символе вечного дерева или вечной птицы.
376

тинский языческий автор, оказывается не затронут веяниями той
новой для человечества веры, которая уже тогда почти взросла
на почве православной Палестины.
Поэтому и важно осознавать: путь новой Европы, которой при¬
надлежит Кернер, к Фениксу как трагически содержательному сим¬
волу был не столько освоением мифичного ассирийско-вавилон¬
ского образца, и не столько следованием за греко-римской антич¬
ностью, сколько переосмыслением его в духе Священного Писания.
(Как раз это, еще за два века до Кернера, свидетельствует
Шекспир, знавший своё собственное движение от ветхозаветно¬
го к евангельскому14. И в трагедии «Генрих VI», и в знаменитом
девятнадцатом сонете, и в песне «Феникс и Голубь» 1601 года
поэт развивает, с помощью образа номинально и исходно вне-
христианского, тему жертвенного сгорания-самосожжения доб¬
ра, которое сопротивляется жестокости и дает ей отпор, а не те¬
му благостно-отрешённого истлевания.
Из пепла моего восстав, вам Феникс местью будет
(«Генрих VI»),
Ты притупи, о время, когти льва,
Клыки из пасти леопарда рви,
В прах обрати земные существа,
И феникса в крови его сожги15
(Сонет XIX)
С разных сторон испытывает классик этот мотив; в «Фениксе
и Голубе» он воплощает еще и идею девственной чистоты. И
Шекспир, конечно, ощущает, кем и когда был совершен ради¬
кальный поворот в теме — и вообще в тематике жертвенности и
нетленности.)
Неопалимая купина Библии — она уже есть объятость пламенем
того, что нетленно, и того, что вдохновлено высшим вдохновени¬
ем, а не красивой только стойкой, неистребимой приверженностью
к продолжению биологического рода, которая свойственна таинст¬
венно сказочной не по-христиански особи-дереву, особи-птице.
И если при исчислении возраста священной символики тут
начинать, скажем, с минус XVI века (Моисей, Купина), то она
поспорит в своей устойчивости и с тем, что оставлено человече¬
ству от Вавилона и Ассирии.
То есть, по сути дела, Купина Моисея (М., кн. II, гл. 3,
ст. 2) — нечто весьма и весьма древнее, её древность исчислима,
а её истина по-особому высока. Но не тому же ли образцу верны
377

ещё и отроки из библейской книги пророка Даниила, значитель¬
но более поздней?
Эти сожигаемые злодеем-тираном — а именно вавилонянином
Навуходоносором — отроки, наследуя образцу Купины16, готовят
мученичество святого Поликарпа, епископа Смирнского (середи¬
на II в. н.э.). Сей Поликарп предан казни сожжением от рук иуде¬
ев и язычников — но охранён благодарным и благоуханным ог¬
нём Господним, осенен венцом нетления и взят в круг горних:
взят не истлевшим, но словно воскрешённым и увековеченным17.
И когда, далее, епископ Римский Климент пишет о Фениксе
как символике воскресения18 — это уже намного больше, чем не¬
притязательно-чарующее возрождение животного или растения.
На такое восхождение от биологически-экзотичного к духов¬
но высокому указывают библейский Иов (29, 18), а на рубеже I и
II вв. новой эры Тертуллиан (О воскресении плоти, 13)19. Назо¬
вем и Лактанция (III—IV вв. н.э.) с его поэмой «О птице Феник¬
се» (De ave Phoinice) — то есть с откровенно христианским и
евангельским пониманием темы гибели-воскресения20. (Как раз
Лактанций, предшествуя Шекспиру, и трактует Феникса как
символику девственной непорочности.) Говорит о сходном так¬
же и тот упоминаемый Лактанцием псалом, согласно которому
«праведник яко феникс процветает» (91, 13). Так что если пола¬
гать, будто Феникс у Теодора Кёрнера есть Москва как вопло¬
щенная Россия в античном смысле, — то этого мало; да оно от¬
части и просто ложно.
Ибо очевидно: язычески древний миф, будь он хотя бы и
старше Купины, самым коренным образом преображен христи¬
анским освоением первоначальной темы. И то, что в стихах че¬
ловека наполеоновской эпохи это оказалось поддержано обра¬
щением к святому Георгию — знаменательно вдвойне. Перед на¬
ми Ангел-хранитель не чей-либо, а именно Москвы, что само уже
придает кёрнеровскому сонету особую стройность, выдержанную
от заглавия произведения — Moskau — до его завершающей
строки. Немаловажно также: святой Георгий есть дух, наделяю¬
щий русского человека силою воительного деяния, а не только
потаенной внутренней стойкостью. Ибо такое было судьбой от¬
нюдь не всех, кого захватили события 1812 года. В сонете Кёр¬
нера перед нами не что иное, как признанная на Западе само¬
бытность и исключительность Москвы-России в подходе к тяж¬
ким испытаниям, которые тогда достались вроде бы и якобы
всем, или многим странам в равной мере.
378

Иными словами, небесный покровитель нисходит к своим ча¬
дам не в силу авторского фантазирования, то есть не в режиме
некоего wishful thinking («полагаю так, потому что такова моя при¬
хоть»). Это произошло оттого, что пойдя на жертву и претерпев
напасть и жертвы, Москва-Россия сама и в действительности взя¬
лась за меч, дубину и вилы. И хотя святой Георгий — фигура из
общеевропейского канона, а всё же символ веры явился символом
дела именно в России 1812 года. И благородная Европа, видя это,
Москву-Россию своим художественным словом выделила, отвела
ей особое место на общемировом историческом горизонте.
5
Восторженно написав об огненном испытании, о самопо¬
жертвовании Москвы 1812 года, молодой немец Теодор Кернер
был обречён, увы, на скорую собственную гибель. Ведь он и сам
стал прямым участником антинаполеоновских боёв — уже на
своей, германской земле. Человек классико-романтической — а
такое бывало возможным — и особенно патриотической и ин¬
тернационалистской, не русофобской складки, этот поклонник и
Гёте, и Шиллера погиб под Гадебушем на исходе лета 1813 года.
Внушительный Völkerschlachtdenkmal — Памятник битвы наро¬
дов, что стоит в окрестностях Лейпцига, увековечивая 1813 год —
увековечивает, таким образом, и тот вклад в общеевропейское де¬
ло, который внес немецкий поэт и воин. В каком-то смысле и этот
лейпцигский памятник является поэзией, запечатленной в камне.
Единство только что обозначенных измерений особо значитель¬
но. Лейпциг издавна был гордостью Германии, воспевался многими.
Mein Leipzig lob’ ich mir,
Es ist ein klein Paris
Und bildet seine Leute, —
говорил Гёте. То есть мой Лейпциг, который мне так мил, — он
есть своего рода маленький Париж, и он сам выводит в свет
своих добрых сынов. Может быть, эти слова о дарении миру цен¬
ностей, достойных даже и Парижа, сами по себе, у Гёте, не со¬
держали никакого воинственного вызова или лозунга. Может
быть, тут, в первой части «Фауста», при описании «кабачка Ау¬
эрбаха», подразумевается лишь славный Лейпцигский универси¬
тет — как не уступающий Сорбонне или небезуспешно соперни¬
чающий с нею. И для иного парижанина могло быть даже важно
379

подчеркнуть, что к баталиям наполеоновских войн учёный
олимпиец Гёте оставался почти безучастным, оправданно безу¬
частным: ведь гений тогда писал свой возвышенно-умиро¬
творённый, от всякой политики отрешённый «Западно-восточ¬
ный диван». Именно таким рассуждением-сонетом француз Тео¬
филь Готье и начинал свой знаменитый сборник «Эмали и
камеи» («Émaux et Camées», 1852), почти через сорок лет после
падения наполеоновского Парижа:
Pendant les guerres de l’Empire
Goethe, au bruit du canon brutal,
Fit le Divan occidental,
Frais oasis où l’art respire.
Comme Goethe sur son divan
A Weymar s’isolait des choses
Et d’Hafiz effeuillait les roses,
Sans prendre garde â l’ouragan
Qui fouettait mes vitres fermées,
Moi j’ai fait Émaux et Camées.
В России Николай Гумилёв — может быть, и несколько смиряя
свой дух поэта-воина, перевёл Готье так (а в его переводе, выпол¬
ненном ради изящного имени «Готье» и грациозно-салонного за¬
главия книги, налицо следы и «потения», и небрежности):
В часы всеобщей смуты мира
Оставил Гёте ратный стан
И создал «Западный Диван»,
Оазис, где рокочет лира.
Как Гёте на свою тахту
В Веймаре убегал от прозы
Гафизовы лелеять розы,
Оставив дождь и темноту
Стучаться в окна мне сильнее,
Я пел «Эмали и Камеи».
Мы не рискнули бы что-то противопоставить суждениям Го-
тье-гётеведа21. Ясно лишь, что в его собственных жеманных
«Эмалях и Камеях» и вправду нет отзвука высокой политики. Нет
там и гётевского качества, хотя Готье самонадеянно намекает,
что оно налицо. Наконец, мы не станем утверждать, будто устра¬
380

нение от «шума времени», глухота к грохоту пушек обязательно
обесценивает и опресняет поэзию гения масштаба Гёте. Однако
если продолжать тему Москва 1812 — Лейпциг 1813 года, то тут
ясно по крайней мере одно. В судьбе Карла Теодора Кернера и
его соотечественников, которые были единомышленниками Мо¬
сквы, Лейпциг оказался не только малым подобьем Парижа
(Лейпцигский университет некогда окончил и сам Кернер), но
стал прямо-таки воротами в Париж — то есть в город, еще нахо¬
дившийся тогда во власти Наполеона, но уже приговоренный об¬
щеевропейским и праведным судом народов к насильственному
освобождению. Лира и меч Теодора Кернера («Leier und Schwert»,
1814) в этом суде участвовали с полным между собой согласием.
Какую-то волю провидения можно усмотреть и в другом факте:
стихотворение «Наполеон в Кремле» швейцарца Конрада Майера,
которым мы начали наш очерк, также увидело свет в Лейпциге22.
6
Судьба могла отторгать европейского поэта не только от
битв, сотрясавших весь континент, но отдалять его даже от соб¬
ственной его родины. Безразличие или неприязнь к своему оте¬
честву делали человека бесчувственным и к родинам чужим, что
в конечном счете лишало чутья и к самому общему, всемирному
смыслу времени. В романтической или почти декадансной ин¬
терпретации подобное могло эстетизироваться и украшаться, как
в «Плаваньи» Бодлера*:
Что нас толкает в путь? Тех — ненависть к отчизне,
Тех — скука очага, еще иных — в тени
Цирцеиных ресниц оставивших полжизни —
Надежда отстоять оставшиеся дни.
Несколько угрюмое одиночество могло приравниваться к
пылким или горьким усладам существования. У Бодлера вражда
странника к родному (не мать, спасающая дитя, а сын, ненави¬
дящий мать) даже запечатлена, по-французски, резче:
Les uns, joyeux de fuir une patrie infâme —
то есть речь о гадостной, пакостной и омерзительной родине.
Русского скитальца Печерина с его
*
У самого Бодлера упоминаемый здесь сонет из «Цветов зла» озаглав¬
лен «Le Voyage» (то есть путешествие).
381

Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать её уничтоженья,
это если и напоминает, то лишь типологически. Однако что до
британца Байрона, то осознанно его держать в поле зрения среди
скитальцев вообще Бодлер 1852 года вполне мог.
Не чуждый политике трибун-парламентарий лорд Байрон с
высоким презрением денди-демократа относился и к Англии, и к
Наполеону, и к России. Империя скифов во главе со своим лже¬
великим Александром, которую, как мы помним, поэт видел в
нашей стране, причем и сам царь для него был
умом казак, лицом калмык
(a Calmuck beauty with a Cossak wit)
— этот колосс, по Байрону, рано или поздно рухнет. Уже
сейчас его солнце над полуварварскими минаретами церквей —
солнце заката*. И колосса ждёт крушение если не от пожара 1812
года, то от пожара освободительно-всемирного.
Ты будешь стоять в одиноком нерушимом величии долго, —
обращается Байрон к горящей Москве в цитируемой нами и
здесь поэме «Бронзовый век» (1816), —
однако лишь до тех пор, пока и тебя, наконец,
не поглотит пламя, сметающее все престолы мира!
(В подлиннике — Thou stand’st alone unrivalled' till the fire //
To come, in which all empires shall expire!) Так что самосожжение
русской столицы — это её, в конечном счёте и в дальней пер¬
спективе, один из шагов ко всё-таки бесславной гибели. Идея
Феникса-воскресения в контексте и в духе христианских ценно¬
стей Байрону чужда. Не случайно, что поэту оказалась .недости¬
жимой и зрелость исторической мысли вообще. Для уяснения
этого достаточно одного: помещать раздумья о бытийственных
напряжениях истории в рамки забот о «демократии» было пря¬
мой инфантильностью. И оправданно, что уже не раз помянутый
Гёте во второй части «Фауста» рисует покинувшего мир англий¬
ского поэта как не вполне сформировавшегося юношу. Однако
для тех, кто связал свою судьбу с бедами и деяниями России со¬
чувственно и кто с ратным делом России породнился через свой
собственный боевой подвиг, такой их выбор (а это был выбор не
Они, купола церквей, по Байрону, «gleam in the sun, but ‘tis a sun that sets».
382

по крови, а по духу) означал, конечно, даже ускоренное взросле¬
ние, созревание, вступление в совершеннолетие. Это как раз то
взросление, которое выразительно описано и у нас, а именно
Пушкиным в его царскосельских воспоминаниях.
Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас .
Ведь пушкинский Лицей и на деле оказался каким-то этапом,
каким-то, хотя бы и частным, отрезком и каким-то примером пе¬
рехода от русского отрочества к русскому совершеннолетию, и
его без 1812 года не состоялось бы (по крайней мере, именно в
судьбе Лицея и лицеистов). Имело место, как мы говорили, не¬
совершеннолетие и Европы тех лет. Незрелость могла пребывать
и в башне из слоновой кости, и в парламентской палате, и в ка¬
зарме в поход собравшихся солдат, возмечтавших о маршаль¬
ском жезле (Malbroug s 'en va-t en guerre, etc.). Не Европа ли то¬
гда двинула на Москву свои двенадцать языков? И только луч¬
шей части европейского мира было дано, как это сделал Теодор
Кернер, почтительно склониться перед подвижничеством совер¬
шеннолетней Москвы и последовать ее примеру.
7
Феникс, поддержанный святым Георгием-победоносцем, упо¬
рядочивает представления о России начала XIX века самым на¬
сущным образом: Москва-Россия 1812 года не просто «страдала,
как и все»: она сопротивлялась как никто. И засвидетельствовав¬
ший это поэт взял самопожертвование Москвы-России за образец
самому себе, когда тоже вышел и пасть, и победить на поле боя.
К 1843 году этой кончине-гибели исполнялось ровно три¬
дцать лет. И благодарная Россия — в лице или по почину либо
при содействии журнала «Москвитянин» (1843, № 3) — помяну¬
ла немецкого поэта-героя достойным приношением. Это был фе-
товский перевод «Москвы» Кернера:
Как высоки церквей златые главы,
Как царственно дворцы твои сияют! ** «Была пора: наш праздник молодой...» (1836).
383

Со всех сторон глаза мои встречают
И гордый блеск, и памятники славы.
Но час твой бил, о город величавый!
Твои граждане руку поднимают,
Трещит огонь, и факелы пылают,
И ты стоишь в горячей ризе лавы.
О, пусть тебя поносит исступленье:
Ломитесь башни, рушьтеся палаты!
То русский Феникс, пламенем объятый,
Горит векам... Но близко искупленье:
Уже под клик и общие восторги
Копьё побед поднял Святой Георгий.
С блеском выполненный Афанасием Фетом перевод — дар
памяти Теодора Кернера и заслуженный, и едва ли запоздалый:
для русского исторического сознания и самосознания он значим
и драгоценен в любое время, в любую эпоху.
Правда, русский поэт-переводчик внёс в это произведение
кое-что и из эпохи своей. Сличая финал сонета, а именно в его
русском переводе, с немецким подлинником, мы не можем прой¬
ти мимо того, что исступлённых поношений —
О, пусть тебя поносит исступленье —
у самого Теодора Кернера не упомянуто. Соответствующая
строка подлинника
Oh, daß dich nur vom Aberwitz verdammen! —
такого смысла не имеет. Разумно ли понимать это как неточ¬
ность-оплошность перевода, как его немотивированную воль¬
ность, как ухищрение полунаугад и лишь ради верности общему
ритму стиха, либо же разночтение оправдывается чем-то иным?
Скорее всего, Афанасий Фет, никак не «тесня» тем самым
подлинник и никак не унижая своего предшественника, которо¬
му он обязан и своим вдохновением и, в какой-то степени, как
погибшему немцу, самим своим существованием, делится с нами
чем-то особым. Это достояние Фета— знание о каких-то таких
последствиях или отголосках 1812 года, которые в поле зрения
Кернера не попали и не могли попасть.
Что же именно и в чьих послевоенных, послекёрнеровских
суждениях о Москве-России заслуживает обозначения как ис-
ступлённые поношенья?
384

Конечно, Фету было знакомо многое из направленного, на то
время, против России или печально примечательного её недо¬
оценкой— от Томаса Карлейля до многажды уже затронутого
нами здесь Байрона. Ближе всего к 1843 году именно Карлейль,
тогда только что закончивший и издавший свой курс лекций «О
героях, почитании героев и героическом в истории». Карлейль
недоволен Россией, ему мало её ратных свершений; не имея ве¬
ликого поэта — как жалкая на сегодня Италия всё-таки распола¬
гает наследием Данте, — Россия с её пушками и казаками ни¬
чтожна23. Несколько дальше от Фета по времени Байрон; и у не¬
го, в качестве типично русского — всё те же орды скифов,
нелепо-величественный российский император, мало что знача¬
щий всемирно-исторически пожар Москвы. Постижения России
по существу здесь очень мало; лишь саркастическая нота высо¬
ка — опять же в меру неведения; так у Карлейля, по неведению
же, Россия конца 30-х годов объявлена страной, не имеющей
достойной её дел поэзии. Но сарказм ещё не есть поношение,
особенно исступлённое. Скорее всего, Фет невольно откликался,
вводя в сонет «Москва» отсутствовавшую там ноту, на то злоб¬
ное поношение России устами европейской буржуазно-демо¬
кратической общественности, которое омрачило страницы за¬
падной печати в связи с польскими событиями 1830-1831 годов.
И этому именно поношению, этому анафематствованию русский
поэт хотя и в отрочестве, но был свидетелем сам.
А по поэзии Пушкина он это тем более хорошо помнил. Так что
важно, уже почти заключая нашу статью, и нам вспомнить пуш¬
кинский отклик на то, что действительно достойно имени «поно¬
шение». В стихах «Клеветникам России» Пушкин вполне проница¬
тельно разгадывает, отчего так бушует разгул-вакханалия антирос-
сийской злобы «народных витий» Запада. И поэт не без оснований
связывает это именно со смущением и смятением, внесёнными в
некоторые западные умы героическим русским опытом 1812 года.
Да, «ненавидите вы нас». Ненависть может быть и иррацио¬
нальна. Разве ксенофобия не такова? Однако стоит и вдуматься:
если вы всё-таки ненавидите, то
За что ж? Ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, пред кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?
385

Пушкин затрагивает здесь один из любопытнейших феноме¬
нов человеческой психологии: злобу, подчас питаемую спасён¬
ным к бескорыстному спасителю. И если говорить ещё и о пси¬
хологии социальной, то это злоба, питаемая к народу-освобо-
дителю только за то, что освободить себя самому, своим
собственным подвигом, своей собственной кровью, а не кровью
чужой оказалось для каких-то народов, порабощённых и сдав¬
шихся, не под силу . Не возводит ли тут Пушкин русское всеос-
вободительное подвижничество 1812 года опять же к изначально
христианским скрижалям? Мы в начале своего очерка уже упо¬
минали их как канон русского исторического существования и
действия: истинно, истинно говорю вам, что никто не несёт в
себе такой любви, как тот, кто душу кладёт за други своя (Ио¬
анн, XV, 13). Сделанный русскими выбор между «наглой волей»
и «Господней волей», благословившей жертву Москвы, к завету
этих скрижалей не был безразличен. Одновременно он был и
свидетельством, что же именно в Европе начала XIX века следо¬
вало считать наиболее европейским.
Здесь перед нами весьма и весьма чувствительный аспект то¬
го «спора с Европой», в который тогда была невольно вовлечена
Россия и в который ей не раз пришлось вступать и в дальней¬
шем, вплоть до середины XX века по крайней мере.
Едва ли зарождение европеизма и, в меру этого, европейского
сущностного единства стоит исчислять сугубо и заземленно гео¬
графически, относя его к неким выделившим особый материк
сдвигам разрывам и уплотнениям земной коры. Сомнительно и
принимать за ориентир для отсчёта ту хотя бы и «исторически-
конкретную» эпоху, когда всему континенту и одновременно бы¬
ли свойственны одинаково пещерное дикое собирательство, тех¬
нологически однородная охота на мамонтов, схожий повсюду
каннибализм или сходное повсюду идолопоклонство. Едва ли
объединила Европу и языческая античность: дело не в том, что и
тут имело место идолопоклонство — но хотя бы в том, что Скан¬
динавии, Польши и восточной Европы это не коснулось. Даже
при полной свободе веять когда и где угодно, объединяющий лю¬
дей разных, любых и всех наций дух проник в Россию в другое
время. И было это хотя не миллионы лет назад, но все-таки за
много веков до какой-либо нашей административной или гимна-
Отдалённое сходство с пушкинской расшифровкой западноевропей¬
ского комплекса может быть усмотрено в басне Крылова «Крестьянин и
работник» («знай колет: всю испортил шкуру!»).
386

зически-университетской европеизации. Вполне европейский
дух владел нами и в сопротивлении Дикому полю, и в защите за¬
падных соседей от дальнеазиатского нашествия, и в Куликовской
битве, и при испытаниях Москвы в Смутное время. На 1812 год в
Европе ещё сохранялись культурные силы вполне родственного
этому склада. Они не были затронуты или подавлены партикуля¬
ризацией национальных интересов, вероисповедальным реляти¬
визмом, попросту секуляризмом, да и собственно бонапартизмом.
Высокопросвещённое со времён св. Владимира российское исто¬
рическое дело эти западноевропейские силы воспринимали при¬
ветственно. Вера шла здесь рядом с поступком, цель оправдыва¬
лась жертвами, и в меру названного слово оказывалось особенно
действенным. Давнее и одухотворённое историческое сознание и
самосознание России не было поражено, при самой глубокой на¬
сыщенности волей к свободе, и какими бы то ни было разновид¬
ностями либерализма. Для девиаций в сторону от национальной
идеологической матрицы они, разумеется, послужили бы под¬
спорьем. Однако корневое и стволовое вещество русского мира
уже издавна обладало тем историческим сознанием, которое так
импонировало наиболее чутким умам западной Европы. Это обес¬
печило ей в наполеоновскую эпоху интереснейшие поэтические
достижения, вполне соотносимые и с дальнейшей борьбой идей
вокруг России XX и XXI веков.
1 См.: Небольсин С. Пушкин и европейская традиция. М.: ИМЛИ РАН,
Наследие. 1999; Небольсин С. Москва как миф, сказка и обязательство //
Москва в русской и мировой литературе. М.: Наследие.2000.
2 Общий очерк западных либо западнических мифопоэтичных воспри¬
ятий России как являющей собою некую «Скифию» или сугубую — в уни¬
чижительном смысле — «Азию», см. в нашей книге «Пушкин и европей¬
ская традиция» (М.: ИМЛИ РАН, «Наследие», 1999). Там он составил осо¬
бую главу — «Пушкин и европейский миф о России как “Скифии”».
3 Начало работы К.Ф.Майера над этими стихами относится к 1862-1863
годам. Завершены они были через два десятилетия и напечатаны в издании
MeyerC.F. Gedichte. Leipzig, 1882. S. 159.
4 Восходящий к Библии образ «металися смущенные народы» (по II
псалму Давида, «векую шаташася языци») фигурирует у Пушкина в стихо¬
творении «Была пора: нам праздник молодой» (1836).
5 См. об этом: Небольсин С. Пушкин и европейская традиция. С. 139.
6 Сборник «Москва в русской и мировой литературе», изданный в
2000 г. ИМЛИ РАН, доносит до нас всё это изобилие оттенков.
387

7 См. об этом: Небольсин С. Карнавал или хоровод? // Литературная га¬
зета. 2005. 15 июля.
g
Мы опираемся на записи и наброски писателя в дневнике 1881 года.
См.: Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Т. 27. Л., 1984. С. 45.
Мы имеем в виду книгу путевых очерков К.Гамсуна «I abentyrland»
(«В сказочной стране», «В сказочном царстве»), созданную в самом конце
XIX века и изданную в 1903 году.
10 Помимо «Слабого сердца» (1848), та же идея исчезновения Петербурга как
наваждения проводится в «Петербургских сновидениях в прозе и стихах» (1861).
11 См. наш очерк «мифопоэтических» воззрений на Россию как «Ски¬
фию» в кн.: Небольсин С. Пушкин и европейская традиция.
12 См. стихотворение Есенина «Да, теперь решено: без возврата...» (1922).
13 Перевод этого произведения М.Витковича на русский язык, испол¬
ненный совместно с П.Винце, впервые был опубликован нами в книге: Не¬
больсин С. Прошлое и настоящее. М., 1986. С. 229. См. также: Неболь¬
син С. Пушкин и европейская традиция. С. 120. О М.Витковиче см. главу
«Vitkovics Mihâly, a kétnyelvü költö» в книге: Sziklay L. Együttélés és
tôbbnyelvüség. Budapest, 1987.
См. об этом в крайне познавательной работе А.Ванновского, которая
была создана в Японии и лишь сравнительно недавно воспроизведена у
нас: Ванновский А.А. Новые данные о влиянии Шекспира на Пушкина //
Пушкинист. Выпуск I. Москва: «Современник», 1989. См. также, в более
полном и пространном изложении проблемы: Vannovsky A. The path of Je¬
sus from Judaism to Christianity as conceived by Shakespeare. (Disclosure of a
hidden Jewish plot in Shakespeare’s tragedy “Hamlet”). Tokyo, 1962.
5 С.Я.Маршак в своем известнейшем русском переводе едва ли оправ¬
данно предлагает обозначения символически значимых для Шекспира жи¬
вых существ через строчные буквы. В подлиннике же шекспировского со¬
нета XIX —
Plucke the keen teeth from fierce Tygers jawes
And burn the long liv’d Phaenix in her blood.
16 Даниил, гл. Ill, C. 21-28.
См. раздел «Мученичество святого Поликарпа Смирнского» в изд.:
Писания мужей апостольских. М., 2003. С. 393-426.
См. раздел «Послания святого Климента Римского» там же (с. 119-188).
См.: Тертуллиан. Избранные сочинения. М., 1994. С. 188-199.
См.: Фокин А. Латинская петрология. Том 1. М., 2005. С. 291. (Об¬
щее число томов издания не было объявлено в исходных данных книги, и
иных томов собрания с тех пор не последовало.)
21 См. об этом также: Готье Т. Эмали и камеи. М., 1989. С. 324-325.
22
Заметим мимоходом, что и начало работы над «Наполеоном в Крем¬
ле», и ее завершение приходятся у Конрада Майера на памятные годы —
пол века со времени пожара Москвы (1812) и семьдесят лет с этого собы¬
тия, т. е. на годы 1862 и 1882.
23 Карлейль Т. Теперь и прежде. М. 1994. С. 94.
388

М Р. Ненарокова
Неизвестные английские поэты 1-й половины
XIX века о московском пожаре 1812 года
В 1-й половине XIX в. было написано как минимум одинна¬
дцать произведений разных стихотворных жанров, посвященных
пожару Москвы или упоминающих его, причем не все они были
включены английским исследователем А.Г.Кроссом в его библио¬
графию (раздел «Napoleonic invasion»— «Вторжение Наполео¬
на»)1. Среди поэтических откликов на это трагическое событие
есть и те, в название которых входит слово «ode» — «ода», и те,
авторы которых осознавали, что они пишут «а роет»— «стихо-
творение/поэма» или «а heroic роет» — «героическая поэма». Все
эти произведения либо проникнуты состраданием к несчастным
жителям Москвы (например, Р.Kearney. «Moscow»— «Москва».
Oscott, near Birmingham, [1815]), либо сосредотачиваются на судьбе
Наполеона, изображая московский пожар как последний вызов,
брошенный им Небесам (например, James Holme, «Moscow, or, Tri¬
umphant Self-Devotion»— «Москва, или Победительное Самопо¬
жертвование». London, 1813). Исключение составляет лишь одна
анонимная небольшая поэма— или длинное стихотворение,—
изображающая войну Наполеона с Россией в юмористическом
ключе («Bonaparte’s Journey to Moscow (In the manner of John Gil¬
pin)» — «Путешествие Бонапарта в Москву (На манер Джона
Гилпина)». London [1813]), однако и в ней московские события
рассматриваются как поворот в судьбе императора Франции.
Эти одиннадцать текстов разделяются на две группы. Сочи¬
нения первой группы написаны по горячим следам. Только в
1813 году вышло семь произведений, среди которых были и оды,
и героическая поэма в трех песнях. Последующие события — от¬
ступление французских войск, взятие Парижа, битва при Ватер¬
лоо — отодвинули московский пожар на второй план, однако и в
1814, и в 1815 гг. выходили поэмы, где описание горящей Моск¬
вы занимало важное место. Ко второй группе относятся две до-
389

вольно длинные поэмы с одинаковым названием «The Burning of
Moscow» — «Сожжение Москвы», написанные спустя двадцать
лет, в 1835 и 1836 гг.
Среди авторов упомянутых текстов нет великих или хотя бы
знаменитых поэтов, их имена не встречаются в книгах, посвя¬
щенных истории английской литературы XIX в. Некоторые по¬
эмы, например, «Bonaparte’s Journey to Moscow (In the manner of
John Gilpin» (London [1813]), «Russia, or, The Crisis of Europe, a
poem. With copious notes [And an account of the Russian soldiers
and Cossacs]» — «Россия, или Кризис Европы, поэма. С обиль¬
ными примечаниями [И рассказом о русских солдатах и каза¬
ках]» (London, 1813), «The Burning of Moscow»— «Сожжение
Москвы» (Edinbourgh, 1813), вышли в свет без имени авторов.
Об авторе «Bonaparte’s Journey to Moscow» достоверно известно
лишь то, что он сам занимался изданием своей поэмы, вероятно,
оплатив тираж («Published for the author» — «Напечатано для ав¬
тора»)2 и был знаком с творчеством Каупера.
Автор поэмы «Russia, or, The Crisis of Europe», как кажется,
был близок к дипломатическим или правительственным кругам,
возможно, и сам бывал в России или же имел доступ к редким
документам. В «обильных примечаниях» к тексту его поэмы
встречаются ссылки на материалы, отсутствующие у других ав¬
торов, — манифесты Александра I, воспоминания Барклая де
Толли, биографии Ф.Ростопчина, князя Потемкина. В Предисло¬
вии к поэме встречаем имя «the late Dr.Priestly»3 — «покойного
Доктора Пристли», то есть Джозефа Пристли (ум. 1804), ученого-
энциклопедиста, богослова, написавшего, кроме прочих трудов,
«Lectures on History, and General Policy» «Лекции по Истории и
Всеобщей Политике», где проводится мысль о роли Промысла в
истории человечества. Автор «Russia, or, The Crisis of Europe»
разъясняет читателю, что поэма была написана как «posthumous
discourses»4 — «посмертные беседы» с Джозефом Пристли.
Автором «Moscow, an ode» — «Москва, ода» является
У.М.Хилд, «vicar of Bristal, near Leeds»5 — «викарий Бристала,
около Лидса» в Йоркшире (север Англии). Уильям Маргетсон
Хилд (1767-1837), выпускник одной из старейших школ Анг¬
лии — Batley Grammar School, изучал медицину в Эдинбурге и
Лондоне, затем, решив стать священником, поступил в Кем¬
бридж. С 1801 по 1837 гг. он жил и служил в Бристале, или Бир-
сталле, в окрестностях Лидса, где занимался также литературной
и педагогической деятельностью.
390

Джеймс Холм является автором сатиры, опубликованной под
названием «Religionism; or, Popular preachers, alias pulpiteers. A
satire. [By the Rev. James Holme]»* — «Показная набожность; или
Популярные проповедники, иначе труженики амвона. Сатира.
[Преп. Джеймс Холм]». Годы его жизни 1790-1824, а создавал
он свои произведения в 1810-1823 гг.
Католический священник Патрик Кирни, выпускник «St.Mary’s
College, Oscott, near Birmingham»6— «Сент-Мэри Колледж в Ос-
котте, около Бирмингема» — издал свою небольшую поэму «Mos¬
cow» — «Москва» (предположительно, 1815) как листовку.
Ода «The Russian Chiefs» — «Русские вожди» написана
Джорджем Хардингом (1743-1816), известным юристом, поли¬
тическим деятелем и только потом поэтом и писателем, и издана
в Лондоне в 1813 г.
Еще одним автором, откликнувшимся на события в России в
1813 г., был отставной капитан Гамильтон Рош7, живший в сво¬
ем поместье Садбери. Как кажется, капитан Рош и сам участво¬
вал в военных действиях против Наполеона, поэтому военная
тема была ему очень близка. Джонатан Брукс (1750-1816), пи¬
савший поэмы исключительно на военные сюжеты, также от¬
кликнулся на события в России стихотворным описанием напо¬
леоновских войн. Возможно, Брукс был отставным военным, как
и Рош, потому что его привлекала только военная тема.
Спустя двадцать лет после Наполеоновских войн, в 1835 и
1836 гг., в Оксфорде выходят из печати две поэмы с одинаковым
названием: «The Burning of Moscow»— «Сожжение Москвы». В
это время герой Наполеоновских войн, герцог Веллингтон, после
некоторого перерыва в своей политической карьере вернулся во
власть и в 1834-1835 гг. был английским министром иностран¬
ных дел. Возможно, появление на политическом горизонте столь
известной фигуры подогрело в обществе интерес к событиям, в
которых Веллингтон принимал непосредственное участие.
Одному из авторов, У.Р.Сеймуру Фитцджеральду, в момент
публикации его поэмы было семнадцать лет. Он был студентом
колледжа Ориол Оксфордского университета и, как следует из ее
полного названия, написал свою поэму для участия в поэтиче¬
ском состязании. Поэма была отмечена наградой и напечатана.
Из полного названия второй поэмы следует, что ее автор,
Р.С.Чейтер, имел отношение к Магдален-колледж, одному из
* По данным Каталога Британской библиотеки (Лондон, Великобритания).
391

колледжей Оксфорда: скорее всего, он учился там. Поэма опуб¬
ликована после его смерти в 1836 г., переиздавалась в 1838 г.
Это его единственное произведение, и можно предположить, что
он умер совсем молодым.
Поскольку поэма Сеймура Фитцджеральда писалась для по¬
этического состязания, как кажется, тема была задана заранее, и,
следовательно, от автора ожидалась не оригинальность, а соот¬
ветствие традиции, сложившейся до него. Неизвестно, участво¬
вал ли в таком же или этом же состязании Чейтер, но тот факт,
что обе поэмы были опубликованы почти одновременно, с пере¬
рывом в год (возможно, из-за смерти Чейтера), позволяет пред¬
положить, что и второй поэт создал свое произведение для по¬
этического конкурса.
Сама тема «пожар Москвы» вписывается естественным обра¬
зом в культурную традицию XVIII века. Классическое образова¬
ние предполагает знакомство, с одной стороны, с античной ри¬
торикой (а среди риторических упражнений было и описание го¬
рода, так называемая «patria»), с другой, знакомство с древне¬
греческой и римской литературой. Одним из источников
описания города в огне была Вергилиева «Энеида», во Второй
песни которой описывается горящая Троя.
Чтобы увидеть, как складывается некий литературный канон,
надо обратиться к его возможным истокам. Для описаний пожара
на английском языке естественной точкой отсчета была поэма
Джона Драйдена «Annus Mirabilis», а сам Драйден утверждал, что
вдохновлялся Вергилием: «...многие из моих образов списаны с
него [с Вергилия], остальные — подражание ему»8. Однако он не
мог не знать и прозаических описаний горящего Рима, ибо произ¬
ведения Светония и Тацита не только были для образованных
людей обычным чтением на латыни, они также неоднократно пе¬
реводились на английский язык9. Так, У.М.Хилд, известный сво¬
им знанием классических языков, пишет в Предисловии к «Mos¬
cow, an ode», что он заимствовал «поверхностное одеяние Эсхи¬
ла, Софокла, Еврипида, Пиндара», его читатели должны, листая
его поэму, помнить «манеру и настроение героических греков»10.
Описание горящей Трои11 у Вергилия дает список «общих
мест», или топосов, пользуясь которыми, как кусочками мозаи¬
ки, можно составить картину любого пожара. Тут и ночь (268), и
городские стены (290), и огонь (304, 329, 337, 632, 633); горящий
город (353, 374, 431, 555, 624, 745), его горящие дома (310-312),
алтари и храмы (351), шум и свет от огня (312, 348, 486, 487,
392

569, 600), дворец правителя (451, 484) и героическое поведение
правителя во время бедствия (517-546), ветры, раздувающие
пламя (416-417, 759); с одной стороны, вмешательство богов,
способствующих разрушению города (608-618, 622-623), с дру¬
гой, вопли погибающих, необходимость бежать для выживших
(298, 796-799). Картину гибели делают более трагичной воспо¬
минания о славном прошлом города (325-326, 363).
Описания горящего Рима у Светония и Тацита включают не¬
которые из перечисленных выше топосов. Так, у Светония дает¬
ся обобщенный образ старинного города12, перечисляются виды
построек, гибнущих в огне13. О славном прошлом Рима напоми¬
нают трофеи, захваченные римскими полководцами14, древность
городских храмов15, словом, «whatever Antiquity had rear’d of
Monumental and worthy the Veneration of Men»16— «все достой¬
ное и памятное, что сохранилось от древних времен». Пожар ха¬
рактеризуется как «the dreadful Conflagration»17— «ужасный
разрушительный пожар» или просто «the Flames»18— «[языки]
пламени/пламя»; пожару дается оценка: это «Calamity»19 —
«бедствие», которое «rag’d»20 — «свирепствовало» в Риме. После
пожара остались лишь «ashes»21 — «пепел».
Тацит, в отличие от Светония, сосредотачивается именно на
описании огня и его действия в городе. Пожар оценивается им го¬
раздо более эмоционально, чем это делали Вергилий и Светоний:
«а dreadful calamity»22 — «ужасное бедствие», «the rage of fire»23 —
«гнев пламени», который был «the most destructive and tragical»24 —
«самым разрушительным и трагическим» из всех, «the fury of
fire»25 — «ярость огня», которая описывается как «outrageous»26 —
«неистовый», его «violence»27 — «жестокость/неистовство», «terri¬
ble impetuosity»28 — «ужасная стремительность», «amazing velo¬
city»29 — «удивительная скорость», «havock»30 — «разрушение», «the
devouring flames»31 — «пожирающие языки пламени», наконец,
«the progress of the fire»32 — «продвижение огня». Огню помогал
«ветер»: «fresh force of the wind»33 — «свежая сила ветра». Огонь и
ветер изображаются как живые существа, враждебные людям. Та¬
цит сообщает, что Рим не был защищен от пожаров и по причине
«long narrow alleys, winding like labyrinths to and fro, and streets void
of all regularity»34— «длинных узких улочек, извивающихся, как
лабиринты, туда и сюда, и улиц, лишенных всяческого порядка».
Таким образом, Тацит и Светоний подают пример будущим
авторам, используя не все, а только избранные «общие места» и
развивая их в подробные и эмоциональные описания.
393

К канону описания горящего города англичанин Джон Драй-
ден обратился в ту пору, когда создавал поэму «Annus Mirabilis»
(«Год чудес»).
Часть ее (строфы 151-154 и 212-304)35 посвящена Великому
Лондонскому Пожару 1666 г. К группе топосов, сложившихся на
основе античных источников, английский поэт добавил такие,
как топос «воскрешение города», описание страданий мирных
жителей, особенно матерей с младенцами, упоминание высоких
моральных качеств горожан, не устрашившихся огня.
Один из авторов, писавших о московской трагедии, священ¬
ник Джеймс Холм, обращаясь к читателю, прямо указывает на
драйденовский Annus Mirabilis, как на произведение, к которому
он обращался, создавая свою поэму36.
Поэма Драйдена, как кажется, становится образцом для опи¬
сания Лондонского пожара, так как в ней собраны и опробованы
топосы, складывающиеся в описание горящего города, и лекси¬
ка, необходимая для такого описания. Драйденовский «Annus
Mirabilis» наряду с уже упоминавшимися латинскими текстами
входил в круг чтения образованных людей начала XIX в., когда
возникла необходимость описывать другой пожар — пожар Мо¬
сквы 1812 г.
Рассматривая поэтическое произведение как цепь «общих
мест», топосов, стоит помнить, что они играют роль вех на пути,
по которому идет поэт. Вехи могут меняться местами и даже ис¬
чезать, но могут быть созданы и новые вехи, ибо их необходи¬
мость определяется путем, материалом.
Анализ произведений, в которых упоминается пожар Москвы,
показал, что наиболее частотными являются три топоса: «по¬
жар», «приметы города», «дурной правитель». Их присутствие
уже создает произведение на заданную тему.
Описание «пожара», естественно, присутствует во всех пере¬
численных выше поэмах. Даже в юмористическом «Bonaparte’s
Journey to Moscow (In the manner of John Gilpin)» упоминаются
«those flames... that smoke...»37— «те языки пламени... тот
дым», ставшие для главного героя — Бонапарта — полной не¬
ожиданностью. Цитата из «Bonaparte’s Journey to Moscow» явля¬
ется самым коротким описанием московского пожара.
Варианты развития топоса таковы. Упоминание только «ды¬
ма» («Moscow now is seen in smoke»38 — «Москва теперь видна в
дыму») и некоторое равновесие между «дымом» и «огнем» («Be¬
hold the crackling flames as yet arise,/ And sheets of rolling smoke
394

involve the skies»39 — «Узри, как поднимаются потрескивающие
языки пламени/, И завесы клубящегося дыма окутывают небо»)
встречаются лишь по одному разу. В основном, на первый план
в описании пожара выходит огонь, даже если говорится и о ды¬
ме. Так, в одном из отрывков поэмы Дж.Холма «Moscow, or, Tri¬
umphant Self-Devotion» на описание огня уходит четыре строки
(сюда же можно присоединить и «sparks» — «искры»), на «дым»
отводится всего половина строки: «А vast expance of undulating
flame!/A blood-red ocean, stretching far and wide,/ Still onward
rolled its deep sulphureous tide:/ While scintillating volumes roll on
high, / And sparks and mingled smoke obscure the sky»40— «Об¬
ширное пространство колышущегося огня!/ Кроваво-красный
океан, простирающийся во все стороны,/ все еще катил свой ши¬
рокий серный поток/ В то время как полные искр [огненные]
массы катятся высоко, / И искры и смешанный дым затемняют
небо». Обычно в картине пожара читатель видит лишь огонь:
«volum’d flames»41 — «массы огня», «fierce embrace of deep in¬
volving flame»42 — «яростное объятие глубоко охватывающего
огня», «rolling fire»43 — «катящийся огонь», «the fires of
ruin»44— «огни гибели», «Not that sun— ‘tis Moscow’s
blaze»45 — «Это не солнце — это пожар Москвы», «the wasteful
fire’s incessant blaze»46— «беспрестанная яркость расточитель¬
ного огня». Если вспомнить поэму Драйдена, то в ней огонь опи¬
сывается с точки зрения движения/распространения, интенсив¬
ности, количества света. Не забыты и рев огня, и шум разру¬
шающихся зданий. То же развитие топоса встречаем и при
описании московского пожара. Так, в стихотворении П.Кирни
«Moscow»: «The flames prevail, the crashing domes give way <...>
Her castled ramparts crack, her bulwarks rend,/ Fanes rolled on
fanes, with mighty crash descend./ Hark! as the column’d arches
thund’ring fall»47 — «Пламя торжествует, с грохотом разрушаю¬
щиеся купола (своды) поддаются <...> Ее (Москвы) крепостные
бастионы трескаются, ее стены раскалываются/ Храмы, громоз¬
дясь один на другой, с огромным грохотом низвергаются/ Слу¬
шай, как арки на колоннах падают с громом!». Столь же шумен
огонь и у Дж.Холма: «Loud roars the eddying sulphur, furious
driven,/ Like thunder rolling, in the distant heaven./ At intervals is
heard the horrid crash/ Of falling roofs; while tumbling steeples
clash,/ And as the fabrics sink amid the fires,/ A rushing cloud of
crackling sparks aspires»48 — «Громко ревет серный вихрь, ярост¬
но гонимый,/ Как гром катящийся в отдаленном небе./ Время от
395

времени слышно ужасное крушение/ Падающих крыш, в то вре¬
мя как падающие шпили сшибаются друг с другом/ И когда
строения падают среди огня,/ Вздымается стремительно движу¬
щееся облако трескучих искр».
Иногда поэты пользуются обобщениями; таковы, например,
словосочетание «the flaming capital»49— «пылающая столица»
или имеющее еще более общий смысл «the desolating storm»50 —
«опустошающая буря». Последнее приобретает значение «пожар»
только в определенном контексте. Однажды встречается аллего¬
рическое изображение пожара в виде «Севера», то есть России,
которая, борясь с врагом, «waved the torch, that Fury lent,/ And Vir¬
tue gave her proud consent/ In Moscow’s patriot fire»51 — «размахи¬
вала факелом, который одолжила Ярость/ И добродетель дала
свое благородное согласие/ На патриотический пожар Москвы».
Как уже говорилось выше, традиция изображения пожаров
включает в себя топос «правителя», будь то положительные ге¬
рои Приам из «Энеиды» и драйденовский «Суверен» (260,1) или
резко отрицательный Нерон. В описаниях московского пожара
огромное место занимает образ Наполеона как «дурного прави¬
теля». Наполеон всегда оценивается отрицательно, хотя иногда
поэты отдают должное его государственному и военному гению.
Даже в юмористическом «Bonaparte’s Journey to Moscow» отме¬
чается, что Наполеон был «ап Emperor/ Of great and high re¬
nown»52 — «Император, имеющий великую и благородную сла¬
ву», хотя поэт тут же сообщает, что, кроме того, он был известен
как «а cruel tyrant»53 — «жестокий тиран» и как сын диавола
(«His dad, the devil»54— «его папаша, диавол»), который и под¬
бил свое дитя на войну с Россией. В оде У.М.Хилда «Moscow»
французский император называется «chief»55 — «вождь» и «de¬
luded Него»56— «заблуждающийся Герой», что подразумевает
некую долю сочувствия к человеку безусловно гениальному, но,
к сожалению, заблуждающемуся. Остальные авторы рассматри¬
ваемых текстов не видят в Наполеоне никаких положительных
черт. Он трусит и сомневается в своих силах при первой же не¬
удаче («his breast/ Unwonted fears, and boding cares infest./ He
dreads the armies in his cause arrayed,/ Doubts his own skill, is of
himself afraid»57 — «его грудь/ наполняют неожиданные страхи и
заботы, не предвещающие ничего хорошего/ он страшится ар¬
мий, участвующих в войне/, он сомневается в своем военном ис¬
кусстве, боится сам себя»), печалится и приходит в ярость
(«griev’d/ to find his savage hate discharg’d in vain,/ And back upon
396

himself recoil, he rag’d/ To view his eagles dipt, his banners soil’d,/
His pageantry of war of no avail»58 — «горевал, ибо нашел, что
его дикая ненависть напрасно вырвалась на свободу, ярился, что
она обратилась на него самого, что его орлам подрезаны крылья,
что его знамена запачканы (вероятно, поражением), его торжест¬
венное искусство войны бесполезно»). Им движет единственная
страсть — мщение («horrid vengeance»59 — «ужасное мщение»,
«Revenge, the darling passion of his mind»60 — «Месть, любимая
страсть его души»). Если он испытывает радость, то она выража¬
ется в «savage joy» 61 — «дикарская радость». Наполеон не знает
меры ни в чем, он «scarce checks the wild emotions that he
feels»62 — «едва сдерживает дикие эмоции, которые он испыты¬
вает». Поэты называют его «the Tyrant»63— «Тиран», «Proud
France’s idol»64 — «кумир Гордой Франции», «Moloch»65 — «Мо¬
лох», причем такое прозвище объясняется в комментарии стро¬
кой из Мильтона: «horrid king besmear’d with human sacrifice, a
parent’s tears. Milton»66 — «Ужасный царь, оскверненный челове¬
ческими жертвоприношениями, родительскими слезами. Миль¬
тон». Серия метафор в поэме «Russia, or, The Crisis of Europe»
лишает Наполеона права на самостоятельные решения: он всего
лишь «misnomer’d great,/ Heaven’s latter scourge, and thunderbolt
of fate»67 — «ошибочно носящий имя великого, последняя кара
Неба, молния Судьбы», марионетка в руках Судьбы.
«Приметы города», черты, по которым можно узнать Москву,
также присутствуют во всех анализируемых произведениях.
Наиболее кратко Москва описана в «Bonaparte’s Journey»: «Mos¬
cow’s sacred walls»68— «священные стены Москвы», «Moscow’s
hallowed walls»69— «освященные стены Москвы». В основном,
называются следующие «приметы»: купола («Moscow’s glimmer¬
ing domes»70 — «блистающие купола Москвы», «Hallow’d fanes,
imperial domes»71 — «священные храмы, имперские купола»,
«Moscow’s domes»72— «купола Москвы», «her princely do¬
mes»73 — «ее величавые купола», «Her gorgeous domes»74 — «ее
великолепные купола», «the gilded domes, and glittering spi¬
res»75— «золоченые купола, блестящие шпили», «polish’d
dome»76— «блестящие купола») и башни Кремля («the Towers of
Moscow»77— «Башни Москвы», «Moscow’s turrets»78— «Мос¬
ковские башенки», «her towers and palaces»79 — «ее башни и
дворцы»). У Дж. Холма кремлевские купола, возможно, на Ца-
рицыных палатах, показаны глазами Наполеона: «The globes that
crowned the palace of the Czars,/ A constellation seemed of glitter¬
397

ing stars»80 — «Сферические купола, которые венчали дворец ца¬
рей, казались созвездием блистающих звезд». Гораздо реже
встречается упоминание улиц: «her spacious streets»81 — «ее про¬
сторные улицы», «her streets, in wild confusion hurl’d»82— «ее
улицы, брошенные в диком беспорядке». Подобное расхождение
в описании улиц позволяет думать, что один автор думал о Мо¬
скве как о столице страны, а другой вспоминал Тацитово описа¬
ние Рима. Иногда Москва описывается, как восточный город,
наподобие Багдада или Дамаска: ее башни и колокольни назы¬
ваются «min’ret[s]»83 — «минарет[ы]». Чем длиннее произведе¬
ние, тем больше у поэта возможностей описать город, не похо¬
жий на города Англии и других европейских стран. Вот какое
описание Москвы, увиденной с Воробьевых Гор, встречаем в по¬
эме Дж.Холма «Moscow, or, Triumphant Self-Devotion»:
A flood of radiance? — Azure, gold and blue,
Gleamed far and wide upon his ravisht view.
The Kremlin’s gilded spires, and gilded globes,
Outshone the splendour of imperial robes.
The roofs of glittering fanes, and painted domes,
Surpassed the peacock’s variegated plumes.
Her thousand palaces, but faintly seen,
In Fancy’s mirror now unfold their sheen.. ,84
Поток сияния? — Лазурь, золото и синева
Блистали повсюду пред его восхищенным взором
Золоченые шпили Кремля, золоченые круглые купола
Сияли ярче, чем великолепие императорских парадных
одежд.
Крыши блистающих храмов, расписные купола,
Превосходили многоцветье павлиньих перьев.
Ее тысяча дворцов, едва видных,
В зеркале Фантазии раскрывают сейчас свое сияние.
Материал, к которому обращались поэты, был мало знаком
среднему английскому читателю, поэтому тексты стихотворений
печатались с обширными комментариями и приложениями, объ¬
ясняющими реалии далекой страны. Что касается, «примет горо¬
да», их снабдил пространным комментарием Дж.Холм, создав¬
ший в своей поэме пространные и красочные описания Москвы.
Он отмечает: «What particularly struck the eye of the astonished
beholder, who viewed this immencely extended city, was its numer¬
ous churches»85 — «Что особенно поражало взгляд изумленного
наблюдателя, который созерцал этот необыкновенно протяжен¬
398

ный город, это его бесчисленные церкви», что объясняет частот¬
ность «куполов» как особой московской «приметы». Поэт также
отмечает многоцветье церковной архитектуры: «They were built
in a peculiar style of architecture; some with domes of copper; others
of tin; gilt, or painted green, azure and blue»86— «Они были по¬
строены в особом архитектурном стиле, некоторые с медными
куполами, некоторые со свинцовыми, (купола) золоченые или
покрашенные в зеленый, голубой и синий цвет», что позволяет
ему в другом месте поэмы сказать: «The variegated dome’s
pavonic pride/ Flashed more resplendent than a royal bride»87 —
«Крыши блистающих храмов, расписные купола,/ превосходили
многоцветье павлиньих перьев». У английских поэтов образ Мо¬
сквы связан с высокой городской стеной с башнями, за которой
видны, в основном, крыши дворцов и купола церквей.
Как говорилось выше, когда молодые поэты Сеймур Фитцдже¬
ральд и Чейтер обратились к теме «Московского пожара», тради¬
ция его описания в английской поэзии уже полностью сложилась.
Название их поэм (обе называются «Сожжение Москвы») пре¬
допределяет выбор основных топосов, первым среди которых ока¬
зывается «пожар». По традиции, огонь описывается с точки зрения
распространения (у Сеймура Фитцджеральда «the flames... speed
from place to place»88— «Языки пламени... спешат с места на ме¬
сто», «[fire] Speeds with the swiftness of the mountain storm»89 —
«(огонь) спешит со скоростью горной бури»; у Чейтера «Воте in
swift blast, the flames devouring spread/ From roof to roof»90 — «Ро¬
жденные в быстром порыве, пожирающие языки пламени распро¬
страняются с крыши на крышу», «flames so fierce and dire/ Swept
o'er the City»91 — «Пламя столь яростное и жестокое прокатилось
по городу»); шума (у Сеймура Фитцджеральда «[flames] moan
around»92— «(пламя) стонет вокруг»; у Чейтера «'Mid seas of
flame, and totfring piles between»93 — «среди моря пламени и ру¬
шащихся груд»); света (у Сеймура Фитцджеральда «The light, un¬
earthly, gleaming far and wide»94 — «Свет, неземной, светящий по¬
всюду»; у Чейтера «yon bursting light, and redd'ning glare»95 — «тот
взрывающийся свет и краснеющее сияние»); ярости (у Сеймура
Фитцджеральда «Fierce bum the flames»96— «яростно пылает пла¬
мя»; у Чейтера «the raging flame»97 — «ярящееся пламя»).
В описании горящей Москвы Чейтер кажется несколько более
самостоятельным. Вот как он описывает начало пожара: «See! as
in wreaths the flaming spires ascend/ And with the clouds in dusky
volumes blend;/ Smould'ring awhile, but fiercer now they rise;/ In
399

one red glow appear the arching skies»98— «Смотри! как в венках
пламени горящие шпили падают, как с облаками смешивается
темный дым, Некоторое время тлея, пламя сейчас поднимается
более яростно, В едином красном сиянии виден свод неба ». В
целом, однако, в разработке топоса «пожар» оба автора придер¬
живаются уже сложившейся традиции.
Разрабатывают молодые поэты и топос «дурной правитель».
Вслед за поэтами 10-х гг. Чейтер изображает Наполеона совер¬
шенно отрицательным персонажем: он «the tyrant still unbow’d in
pride»99— «тиран в гордыне, все еще не склонившийся», «...the
Victor... For blood still panting, trembles o’er his fate»100 —
«...Победитель... все еще жаждущий крови, дрожит над своей
судьбой», им владеют «demon thoughts... whirlwind passions»101 —
«мысли-демоны... водовороты страстей». Покидая Кремль, он
«fled, pursued by shame and fear»102 — «бежал, преследуемый сты¬
дом и страхом» и думал только о своем поражении103. Напротив,
Сеймур Фитцджеральд предпринимает попытку изобразить ха¬
рактер Наполеона в развитии: Наполеоном также владеют сильные
страсти: «...fires more fierce the Victor’s bosom fill,/ Rage in his heart,
and thro’ his life-blood thrill»104 — «огонь более яростный наполняет
грудь Победителя, ярится в его сердце и бежит по его жилам», но
это «not fear, nor panic terror»105— «не страх, не панический
ужас», а осознание того, что он встретился с достойным против¬
ником, движимым любовью к Родине, и проиграл.
Наиболее интересна у двух поэтов трактовка топоса «приме¬
ты города» и тематически соединенного с ним топоса «былое бо¬
гатство». Как и у поэтов 10-х гг., основными признаками Москвы
становятся: стены («thy walls»106— «твои стены», «Moscow’s
walls»107— «стены Москвы»), башни («tow’r»108— «башня», «her
towers»109— «ее башни»), многочисленные церкви («fanes»110 —
«храмы», «her fanes»111 — «ее храмы», «sacred temples»112— «свя¬
щенные храмы»), купола («cupolas»113— «купола», «domes»114 —
«купола», «swelling domes»115— «выпуклые купола», «the tem¬
ple-dome»116 — «храмовые купола»), дворцы («marble palace»117 —
«мраморный дворец», «Thy golden Zone of palace mansions
bright»118— «Твой золотой пояс блистающих дворцов»). По
сравнению с ранними описаниями московского пожара особой
приметой города становится Кремль: «The Kremlin’s giant
strength»119 — «гигантская мощь Кремля», «The Kremlin huge»120 —
«огромный Кремль». Описания Москвы, сделанные Сеймуром
Фитцджеральдом, намекают на гораздо большую красочность.
400

присутствие цвета, чем описания Чейтера: «The light in thousand
hues reflected, cast/ A varied splendor, as it smil’d its last»121 —
«Свет, отраженный в тысяче красок, отбросил разноцветное сия¬
ние, когда (солнце) улыбнулось в последний раз», «The turrets,
brilliant with a thousand dyes,/ The painted cupolas, the glitt’ring
fanes»122 — «Башенки, блестящие тысячей красок, расписные ку¬
пола, блестящие храмы». Подобные описания указывают на зна¬
комство Сеймура Фитцджеральда с поэмой Дж. Холма «Moscow,
or, Triumphant Self-Devotion», где Москва не только описывалась
как многоцветный город, но цвета еще и перечислялись123.
Разница между описаниями двух молодых поэтов состоит в
том, что у каждого из них образ Москвы имеет свой колорит —
восточный или западноевропейский. Вслед за анонимом, напи¬
савшим поэму «The Burning of Moscow» (1813 г.), Сеймур Фитц¬
джеральд создает образ восточного города: в Москве «Asia’s
wealth in pomp barbaric reigns»124— «Богатство Азии царит в
варварской пышности», Кремль кажется ему заколдованным, «as
Eastern legends tell»125— «как говорят Восточные легенды», на¬
поминает поэту Египет126. Поэт называет Кремль «the Throne of
Scythian might»127 — «Престол скифской мощи». Напротив, Чейтер
неоднократно повторяет эпитет «Gothic» — «Готический»: «Gothic
towers»128— «Готические башни», «Gothic fane»129— «готический
храм», а также существительное «spire»130— «шпиль», что должно
было вызывать у его читателей иные ассоциации, вызывая в памя¬
ти готические соборы и средневековые города Европы. С тех пор
в английской литературе закрепились два образа, два описания
Москвы, каждое из которых имеет свою — восточную или более
нейтральную, европейскую лексику131.
Традиция описания пожара, возникшая в английской поэзии
еще в XVII в., получила новый толчок в 10-х гг. XIX в. Англий¬
ское общество откликнулось на события наполеоновских войн, в
том числе и на московский пожар, поэтическими произведения¬
ми. Авторы этих разнообразных стихотворных текстов, предста¬
вители образованного дворянства, не были поэтами «первого ря¬
да». Поскольку среди них не было очевидцев этого ужасного со¬
бытия, необходимо было обратиться к уже сложившейся
литературной практике, в основе которой лежало знание антич¬
ной риторики. Описания пожаров, созданные Вергилием, Свето¬
нием, Тацитом, с одной стороны, и Дж.Драйденом, с другой,
предоставляли авторам, желавшим описать горящую Москву,
набор «общих мест», или топосов, помогавших по определенно¬
401

му плану реконструировать потрясшее их событие. Группировка
топосов была произвольной, она зависела от замысла поэта, ве¬
личины создаваемого текста, от сторон события, на которые хотел
обратить внимание автор. Присутствия в тексте трех топосов —
«пожар», «приметы города» и «правитель/Наполеон» — было дос¬
таточно, чтобы было создано описание пожара, отвечающее тре¬
бованиям сложившейся литературной традиции. Хотя изображе¬
ние горящей Москвы в английской поэзии начала XIX в. на пер¬
вый взгляд производит впечатление локальной темы, оно
сыграло важную роль для создания образа главного города Рос¬
сии в произведениях на «русскую тему».
1 Cross A.G. The Russian Theme in English Literature. From the Sixteenth
Century to 1980. An Introductory Survey and a Bibliography. Oxford, 1985.
Pp. 101-109. В статье рассматриваются поэтические произведения, обнару¬
женные в Британской библиотеке (Лондон, Великобритания).
2 Bonaparte’s Journey to Moscow (In the manner of John Gilpin. Published
for the author. London [1813].
3 Russia, or, The Crisis of Europe, a poem. With copious notes [And an ac¬
count of the Russian soldiers and Cossacs]. London, 1813. P. 3.
4 Russia, or, The Crisis of Europe, a poem. With copious notes [And an ac¬
count of the Russian soldiers and Cossacs]. London, 1813. P. 3.
5 Heald W.M. A.M., vicar of Bristal, near Leeds. Moscow, an ode. London.
1813.
6 Kearney Patrick. Moscow. St.Mary’s College, Oscott, near Birmingham.
Written shortly after the Battle of Vittonia. [1815].
7 Watkins J., Schöberl F. A biographical dictionary of the Living Authors of
Great Britain and Ireland; Comprising Literary Memoirs and Anecdotes of their
Lives, and A Chronological Register of their Publications, With the Number of
Editions printed. L., 1816. (электронный ресурс британской библиотеки).
8 Dryden John. Annus mirabilis, The year of wonders, 1666, an historical
poem containing the progress and various successes of our naval war with Hol¬
land, under the conduct of His Highness Prince Rupert, and His Grace the Duke
of Albemarl, and describing the fire of London. London, 1667. P. 2.
9 Самое раннее издание «Жизни двенадцати цезарей» Светония, «done
into English by several hands», вышло в 1688 г., а в XVIII в. вышло еще два
перевода— анонимный перевод 1704 г. (в подготовке этого издания, как
полагают, принимал участие поэт Эндрю Марвел) и перевод А.Томсона
1796 г. Тацита издавали еще чаще. Переводы Т.Гордона издавались с по¬
правками и дополнениями пять раз, первый раз в двух томах в 1728-1731 гг.,
затем издание было расширено до пяти томов и последний раз вышло в 1777-
402

1778 гг. В 1796 г. вышел новый перевод А.Мерфи — в четырех томах. (По
данным Каталогов Королевской библиотеки (Копенгаген, Дания) и Британ¬
ской библиотеки (Лондон, Великобритания)).
10 Heald W.M. А.М., vicar of Bristal, near Leeds. Moscow, an ode. London,
1813. P. 3.
11 Энеида. Песнь вторая // Публий Вергилий Марон. Буколики. Георги-
ки. Энеида. М., 2007. С. 170-185. В скобках указаны строки.
12 С.Suetonius Tranquillus. The Lives of the Twelve Caesars, the First Em¬
perors of Rome. Written in Latin by C.Suetonius Tranquillus. And now done
into English by several Hands. London, 1688. P. 396.
13 Ibid., p. 397.
14 Ibid., p. 397.
15 Ibid., p. 398.
16 Ibid., p. 398.
17 Ibid., p. 398.
18 Ibid., p. 398.
19 Ibid. p. 397.
20 Ibid., p. 397.
21 Ibid., p. 397.
22 The Works of Tacitus. In Four Volumes. To which are prefixed Political
Discourses Upon That Author. Vol. II. The Second Edition, corrected. London,
1737. P. 690.
23 Ibid., p. 690.
24 Ibid., p. 690.
25 Ibid., p. 690.
26 Ibid., p. 690.
27 Ibid., p. 690.
28 Ibid., p. 690.
29 Ibid., p. 690.
30 Ibid., p. 690.
31 Ibid., p. 691.
32 Ibid., p. 692.
33 Ibid., p. 690.
34 Ibid., p. 691.
35 The Poems of John Dryden. Ed. J.Kingsly. V.l. Oxford, 1970. Pp. 79, 89-
105.
36 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London,
1813. P VII.
37 Bonaparte’s Journey to Moscow (In the manner of John Gilpin. Published
for the author. London [1813]. P. 5.
38 Hamilton Roche. Russia: a Heroic Poem. Sudbury, 1813. P. 26.
39 Ibid., pp. 27-28.
40 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London,
1813. P. 59.
41 Russia, or, The Crisis of Europe, a poem. With copious notes [And an ac¬
count of the Russian soldiers and Cossacsj. London, 1813. Pp. 29-30.
42 The Burning of Moscow. Edinbourgh, 1813. P. 4.
43 Kearney Patrick. Moscow. St.Mary’s College, Oscott, near Birmingham.
Written shortly after the Battle of Vittonia. [1815]. A.
403

44 Ibid., В.
45 Heald W.M. A.M., vicar of Bristal, near Leeds. Moscow, an ode. London,
1813. P. 10.
46 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London,
1813. P. 59.
47 Kearney Patrick. Moscow. St.Mary’s College, Oscott, near Birmingham.
Written shortly after the Battle of Vittonia. [1815]. B.
48 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London.
1813. Pp.60-61.
49 Russia, or, The Crisis of Europe, a poem. With copious notes [And an ac¬
count of the Russian soldiers and Cossacs]. London, 1813. P. 32.
50 Ibid., p. 33.
51 Hardinge J. The Russian Chiefs, an ode. London, 1813. P. 7.
52 Bonaparte’s Journey to Moscow (In the manner of John Gilpin. Published
for the author. London [1813]. P. 3.
53 Ibid., p. 3.
54 Ibid., p. 3.
55 W.M.Heald, A.M., vicar of Bristal, near Leeds. Moscow, an ode. London.
1813. P. 10.
56 Ibid., p. 11.
57 Russia, or, The Crisis of Europe, a poem. With copious notes [And an ac¬
count of the Russian soldiers and Cossacs]. London, 1813. p.34.
58 The Burning of Moscow. Edinbourgh, 1813. p.5.
59 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London.
1813. P. 22.
60 Ibid., p. 23.
61 Ibid., p. 38.
62 Ibid., p. 38.
63 The Burning of Moscow. Edinbourgh, 1813. P. 5.
64 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London.
1813. p. 41.
65 Hardinge J. The Russian Chiefs, an ode. London, 1813. P. 7.
66 Ibid., p. 7.
67 Russia, or, The Crisis of Europe, a poem. With copious notes [And an ac¬
count of the Russian soldiers and Cossacs]. London, 1813. P.33.
68 Bonaparte’s Journey to Moscow (In the manner of John Gilpin. Published
for the author. London [1813]. P. 4.
69 Ibid., p. 9.
70 Heald W.M. A.M., vicar of Bristal, near Leeds. Moscow, an ode. London.
1813. P. 9.
71 Ibid., p. 10.
72 Kearney Patrick. Moscow. St.Mary’s College, Oscott, near Birmingham
Written shortly after the Battle of Vittonia. [1815]. A.
73 Ibid., A.
74 Ibid., B.
75 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London.
1813. P. 32.
76 The Burning of Moscow. Edinbourgh, 1813. Pp. 1-2.
404

77 Brookes J. The Russian Campaign, or, The Invasion of Russia to Moscow,
by France and her numerous allies. Shrewsbury, 1814. P. 57.
78 Kearney Patrick. Moscow. St.Mary’s College, Oscott, near Birmingham.
Written shortly after the Battle of Vittonia. [1815]. A.
79 The Burning of Moscow. Edinbourgh, 1813. P. 1.
80 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London,
1813. Pp. 61-62.
81 The Burning of Moscow. Edinbourgh, 1813. P. 4.
82 Kearney Patrick. Moscow. St.Mary’s College, Oscott, near Birmingham.
Written shortly after the Battle of Vittonia. [1815]. B.
83 The Burning of Moscow. Edinbourgh, 1813. Pp. 1-2.
84 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London,
1813. Pp. 37-38.
85 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London,
1813. P 32.
86 Ibid., p. 32.
87 Ibid., pp. 61-62.
88 Seymur Fitz-Gerald, pp. 9-10.
89 Seymur Fitz-Gerald, p. 10.
90 Chater, p. 18.
91 Chater, p. 35.
92 Seymur Fitz-Gerald, p. 10.
93 Chater, p. 24.
94 Seymur Fitz-Gerald, p. 10.
95 Chater, p. 22.
96 Seymur Fitz-Gerald, p. 11.
97 Chater, p. 19.
98 Chater, p. 17.
99 Chater, p. 1.
100 Chater, p. 22.
101 Chater, p. 22.
102 Chater, p. 32.
103 Chater, p. 33.
104 Seymur Fitz-Gerald, p. 12.
105 Seymur Fitz-Gerald, p. 12.
106 Seymur Fitz-Gerald, p. 8.
107 Chater, p. 6.
108 Seymur Fitz-Gerald, p. 8.
109 Chater, p. 7.
110 Seymur Fitz-Gerald, p.5.
111 Chater, p. 7.
112 Chater, p. 15.
1,3 Seymur Fitz-Gerald, p. 5.
114 Seymur Fitz-Gerald, p. 11.
115 Chater, p. 6.
1,6 Chater, p.36.
117 Seymur Fitz-Gerald, p. 8.
1,8 Chater, p. 5.
119 Seymur Fitz-Gerald, p. 6.
405

120 Chater, p. 6.
121 Seymur Fitz-Gerald, p. 3.
122 Seymur Fitz-Gerald, p. 5.
123 The Rev. James Holme. Moscow, or, Triumphant Self-Devotion. London,
1813. Pp. 37-38.
124 Seymur Fitz-Gerald, p. 5.
125 Seymur Fitz-Gerald, p. 6.
126 Seymur Fitz-Gerald, p. 6.
127 Seymur Fitz-Gerald, p. 8.
128 Chater, p. 6.
129 Chater, pp. 27, 36.
130 Chater, p. 36.
131 См. восточный образ Москвы: «The hundreds of gold-painted cupolas
shone against the background of blue sky. The delicate Oriental towers, the red
and yellow buildings, the dark crimson walls, and the minaret towers of the
Kremlin itself were perfectly clear» — «Сотни окрашенных в золото куполов
сияли на фоне синего неба. Изящные восточные башни, красные и желтые
здания, темно-алые стены, сами башни-минареты Кремля были отлично
видны» (Anthony Е. Far flies the Eagle (1954). L., 1980. P.198), «It was a
sunny morning, and the gold on the churches gleamed and glittered in the
shimmering heat like fairyland» — «Было солнечное утро, и золото на церк¬
вях сияло и сверкало в дрожащем жарком воздухе, как если бы это была
волшебная страна» (Seton Н. Merriman. Barlasch of the Guard (1903). L.,
1946. P. 115), «The city, shimmering in the sunlight like the realization of some
Arab’s dream, was silent»— «Город, сиявший в солнечном свете, как ис¬
полнение мечты какого-нибудь араба, молчал» (Ibid., Р. 117). Более ней¬
тральный образ Москвы: «It was a lovely day, the spires and domes of Mos¬
cow’s three hundred and seventy churches glinted in the sunshine and had the
appearance of an array of fairy palaces» — «Был чудесный день, шпили и ку¬
пола трехсот семидесяти московских церквей сверкали на солнце и были
похожи на россыпь волшебных дворцов» (Wheatly D. The Ravishing of Lady
Mary Ware (1971). L., 1975. P. 327).
406

Е.П. Зыкова
Вальтер Скотт, Наполеон и война 1812 года*
Война против Наполеона — один из тех редких периодов ев¬
ропейской истории, когда политические интересы России и Анг¬
лии совпадали. В Англии внимательно следили за событиями
наполеоновского вторжения в Россию, ужасались пожару Моск¬
вы, одобряли партизанскую войну и радовались победам рус¬
ских, даже если полагали, что Наполеона победила не столько
русская армия, сколько русский мороз. Роберт Саути написал в
1813 г. «по горячим следам» ироническую балладу «Поход на
Москву» («The March to Moscow»), в которой зло высмеял «им¬
ператора Напа», весело выступившего на «приятную прогулку» в
Россию, прихватив с собой тьму народа, включая «дюжину мар¬
шалов», «десяток герцогов», «несколько принцев» и «парочку
королей». Припугнув по дороге Англию, он дошел до Москвы,
где ему стало так жарко, что пришлось двинуться обратно. И тут
русские осадили его со всех сторон — поэт перечисляет множе¬
ство труднопроизносимых для англичанина русских фамилий,
среди которых настоящие (Милорадович, Раевский, Платов,
Тучков, Кутузов, Воронцов и др.) чередуются с созвучными им
вымышленными, — а затем русский мороз приходит им на по¬
мощь. При этом «помощь» суровой зимней стужи Саути подает
как вмешательство Провидения и наказание гордеца, который на
свою фортуну надеялся больше, чем на Бога.
Когда же в 1825 г. Вальтер Скотт принялся за написание био¬
графии Наполеона, карьера французского полководца уже была
окончена, и романист всемерно стремился быть объективным,
оценивая его роль в истории, как он всегда стремился к этому в
своих исторических романах. В предисловии к биографии Скотт
писал: «Он (автор книги. — Е.З.), как будет видно, не враг Напо¬
леона... Его великолепные личные качества, его великие воен¬
ные победы и политические услуги Франции, не будут недооце-
Статья подготовлена в рамках программы «Русская история в творче¬
стве зарубежных писателей».
407

йены в этом повествовании» (1, III). Однако сохранить абсолют¬
ную объективность в отношении современных событий оказа¬
лось труднее, чем в отношении событий прошлого.
Биография Скотта вышла в свет в 1827 г. в девяти томах, из
которых полтора объемистых тома занимало описание русской
кампании 1812 года1. Это был биографический труд, основанный
на исторических документах, но написанный историческим ро¬
манистом. Как и в романах, Скотта волновали проблемы того,
как движутся колеса истории, кто влияет на ход исторических
событий, в чем моральный смысл истории. Личность Наполеона,
наиболее яркой исторической фигуры его эпохи, составлявшей
предмет культа для многих романтически настроенных европей¬
ских читателей, не могла не волновать Скотта.
Будучи романтиком, Скотт был склонен высоко оценивать
роль выдающейся личности в истории, был уверен, что именно
такая гениальная личность способна оказать решающее влияние
на ход исторических событий. Вместе с тем он прекрасно понимал,
что не только «герой» делает историю: в его романах исторические
конфликты представлены как противостояние этнических и соци¬
альных групп, отстаивающих свой образ жизни, свою историче¬
скую «правду». И Скотт всегда пытался показать, что своя «прав¬
да» была и у той, и у другой стороны, столкнувшейся в конфликте,
занять позицию «над схваткой». Подобный «объективный» подход
он попытался применить и в своей биографии Наполеона.
Скотт отдает в своей биографии должное военному гению
Наполеона (особенно в критический момент битвы при Аустер¬
лице), его предусмотрительности, успешной тактике, его образо¬
вательным реформам, стремлению выдвигать талантливых лю¬
дей, его красноречию. Все же, как политика, Скотт оценивает
его ниже, чем военного: Наполеон, полагает он, способен побе¬
ждать врагов, но не способен заводить и удерживать друзей. Ос¬
новные претензии его к Наполеону моральные: непомерное чес¬
толюбие, эгоизм, деспотизм в роли первого консула, мститель¬
ность, нежелание признавать свои ошибки.
Скотт характеризует Наполеона как «удивительное существо,
которое могло бы управлять миром, но было неспособно управ¬
лять своим собственным беспокойным умом» (7, 197-198). Под¬
водя итоги своему повествованию, Скотт утверждает, что Напо¬
леон признавал храбрость только поверженных противников; ес¬
ли же он проигрывал, то ни ум, ни смелость врага не признавал
никогда. Однако, желая быть объективным, Скотт прибавляет:
408

«... едва ли те, кто никогда не выходил за пределы среднего
жизненного пути, способны оценить силу искушений, которым
он поддавался, равно как и силу ума, с которой он противостоял
тем искушениям, которые он смог побороть» (9, 100). Здесь он
вновь солидаризируется с романтической концепцией гения, ко¬
торому позволено больше, чем обычному человеку.
Достоинства и недостатки Наполеона особенно очевидно обна¬
руживаются автором биографии в русской кампании 1812 года.
Следует сказать, что во время самого похода Наполеона в
Россию Скотт внимательно следил за событиями, причем его со¬
чувствие было, по политическим соображениям, на стороне рус¬
ских, равным образом и на стороне испанцев, также оказавших
неожиданный отпор Наполеону. Скотта поразило, что жители
Москвы покинули ее при приближении наполеоновских войск. В
письме своему другу Джону Морриту он упомянул с восхищени¬
ем «того благородного русского, который сжег Москву»2. Ди¬
пломата в отставке Джорджа Эллиса он поздравил с «обновлени¬
ем мощи Ваших благородных старых друзей, русских»3. В пись¬
ме к леди Аберкорн он назвал атамана Платова своим «большим
любимцем»4. Такое суждение об атамане казаков составилось у
Скотта после чтения «Кратких замечаний о характере и строении
русской армии» (1810) генерала Роберта Вильсона (Wilson), по¬
священных кампании 1806 и 1807 гг.
М.П.Алексеев в своем труде «Русско-английские литератур¬
ные связи» писал об увлечении англичан образом русского каза¬
ка, победителя Наполеона наряду с русским морозом, о Роберте
Вильсоне, чье сочинение о русской армии 1810 г. заслужило
одобрительные отзывы русских журналов, и о том, что в Отече¬
ственную войну Вильсон находился при штаб-квартире Кутузова
в звании великобританского военного комиссара. Генерал Виль¬
сон был лично знаком с М.И.Платовым, известность которого
еще возросла в 1813 г., когда русская армия наносила поражения
французам на территории Европы. По окончании войны атаман
Платов в свите русского императора прибыл в Лондон, где был
встречен с огромным энтузиазмом и где в июне 1814 г. с ним по¬
знакомился и Вальтер Скотт5.
М.П.Алексеев подробно описывает также встречи Вальтера
Скотта с русскими путешественниками, посещавшими его в
Эдинбурге и поместье Эбботсворт, которые сыграли немалую
роль в знакомстве шотландского романиста с Россией. Из них
Для нас интересен более всего «молодой граф Давыдов», кото¬
409

рый приехал получать образование в Эдинбургском университе¬
те под руководством гувернера Кольера. «Удивительно, насколь¬
ко умен и здравомыслящ этот юноша в свои шестнадцать лет,
причем без малейшего самомнения и дерзости. Напротив, он ка¬
жется добрым, скромным и бесхитростным. На вопросы, которые
я задавал о положении дел в России, он отвечал с такой точно¬
стью и детальностью, как будто был вдвое старше своих лет»6 —-
записал Скотт в своем дневнике после знакомства с ним. Влади¬
мир Давыдов, племянник Дениса Давыдова, «Черного Капитана»,
как называет его Скотт вслед за французскими авторами, много
общался с шотландским романистом в 1825-1826 гг., служил по¬
средником в переписке своего знаменитого дядюшки с ним и
доставлял ему различные сведения о войне 1812 года, в том числе
касавшиеся пожара Москвы, особенно интересовавшего Скотта.
Денис Давыдов
(худ. Карл Гампелън 1830-е гг.)
410

14 апреля 1826 г. Скотт записал в дневнике: «Получил письмо
от знаменитого Дениса Давыдова, Черного Капитана, который
так отличился своими партизанскими способностями во время
отступления от Москвы. Если бы я мог выудить у него несколь¬
ко анекдотов, это был бы большой улов»7. Из сохранившейся пе¬
реписки Скотта с Денисом Давыдовым ясно, что Скотт просил
прислать ему воспоминания и какие-нибудь «анекдоты» из его
партизанской жизни. Денис Давыдов послал Скотту одно свое
стихотворение и несколько предметов для коллекции оружия,
которую собирал шотландский романист. Он обещал прислать
свои воспоминания и размышления о теории партизанской вой¬
ны после возвращения с Кавказа, но своего обещания, по-
видимому, не выполнил.
Позже, прочитав описание русской кампании Наполеона,
Д.В.Давыдов нашел в нем множество неточностей и ошибок и
написал В.Скотту известное письмо, которое, по его словам, не
было отправлено, так как он узнал о смерти шотландского рома¬
ниста, но было им опубликовано. Как представляется, это пись¬
мо дает вполне объективный комментарий к повествованию
Скотта: Д.В.Давыдов указывает на ошибки в географических на¬
званиях, названиях воинских частей и их командующих, неадек¬
ватное понимание культурных реалий, при этом он не только не
стремится выставить в более выгодном свете действия русской
армии, но, напротив, порой относит на счет случайностей войны
то, в чем Скотт видит хорошо продуманный план, или даже кор¬
ректирует чрезмерный энтузиазм Скотта, изображающего геро¬
изм русских солдат.
Будучи в Лондоне в ноябре 1826 г., Скотт встречался с герцо¬
гом Веллингтоном, победителем Наполеона при Ватерлоо, кото¬
рый одолжил ему для прочтения две рукописи, касавшиеся рус¬
ской кампании Наполеона. Одной из них, по-видимому, были
воспоминания «английского офицера знатного происхождения»,
помещенные Скоттом в приложения к своей биографии. Возвра¬
щая эти рукописи, Скотт в письме Веллингтону от 25 февраля
1827 г. замечает: «Я прочитал с пользой и удовольствием мемуа¬
ры о русской кампании, которые доказывают со всей возможной
ясностью, что французские авторы воспользовались снегом, чтобы
скрыть под ним все ошибки своего генерала и приписать ему все
свои потери. Я вижу, что это обычная практика Бонапарта и его
поклонников. Когда можно что-то списать на стихии и на случай, и
он, и они одинаково отрицают всякую доблесть и всякую мудрость
411

своих врагов. Поведение Кутузова не в одном эпизоде кажется ис¬
ключительно осторожным, или даже робким. Ведь невозможно по¬
верить в то огромное превосходство французских войск над рус¬
скими, о котором говорят Сегюр, Бошан и им подобные. Разве не
те же самые русские храбро дрались с превосходящими силами
противника, и как это двадцатая часть французской армии смогла
совершить прорыв, да еще почти без помощи кавалерии или ар¬
тиллерии? Тут естественно предположить, что нам следует при¬
писать медлительности и бездействию их генерала то, что мы не
можем объяснить исключительно превосходящей храбростью или
дисциплиной, которые приписывают французским солдатам их
соотечественники»8. Кутузов не подходил под романтический
стереотип гениальной личности, которая творит историю, и Скотт
оценить по достоинству его роль в войне 1812 года не смог.
Вальтер Скотт писал свою биографию Наполеона в достаточ¬
но неблагоприятных обстоятельствах: недавняя смерть жены ом¬
рачала настроение, а грозившее банкротство заставляло работать
нервно и торопливо. Тем не менее, он серьезно готовился, много
читал сам и имел помощников, которые реферировали и коммен¬
тировали для него исторические труды, мемуары и современные
документы9. Что касается русской кампании 1812 года, круг его
источников полностью выявлен исследователями. Это прежде
всего «История Наполеона и великой армии в 1812 году»10 графа
Филиппа де Сегюра, которого Скотт уважал, как историка ис¬
креннего и благородного, повествование которого, к тому же.
как и повествование Скотта, обладало литературными достоин¬
ствами: захватывающим драматизмом, яркостью описаний. Се¬
гюр позволял себе порой критику Наполеона, и это тоже привле¬
кало Скотта. Шотландский автор использовал также «Обстоя¬
тельное повествование о кампании 1812 года» Э.Лабома.
«Мемуары» генералов Жана Раппа и Жомини, «бюллетени» и
письма самого Наполеона. Из русских источников он изучал со¬
чинение Д.П.Бутурлина «Военная история русской кампании
1812 года» в переводе на французский и некоторые отрывки из
статей, которые переводил и присылал ему Владимир Давыдов.
Начало войны с Россией, как ясно для Вальтера Скотта, — это
поворотный пункт в карьере Наполеона, когда судьба впервые от¬
вернулась от него. Если после поражения при Трафальгаре он мог
сказать: «Меня там не было, я не могу быть сразу везде», то после
поражения в России такой «гордый комментарий» был уже невоз¬
можен. Скотт, как и Саути, считал, что поражение Наполеона в
412

войне с Россией было неслучайно: это было моральное поражение,
что и демонстрирует биограф всем ходом своего повествования.
Приступая к описанию событий 1812 года, Скотт подробно
рассматривает расстановку сил в Европе. У России, полагает
Скотт, имелось много причин быть недовольной политикой На¬
полеона. Это шаги, предпринятые французским императором
для восстановления польской государственности; запрет на тор¬
говлю с Англией, отчего русские помещики несли убытки; род¬
ственный союз Бонапарта с Габсбургами, вечными соперниками
России, ставившими барьер ее влиянию в южной Европе. Для
того, чтобы оставаться союзником Наполеона, Александр, пишет
Скотт, должен был стать его вассалом: «Неудивительно, что пра¬
витель столь гордый и столь могущественный, каким был царь,
предпочел скорее рискнуть вступить в битву, чем согласиться
умалить блеск своего древнего венца» (7, 150). Как для романти¬
ка, для Скотта в войне Франции и России большую роль играло
столкновение Наполеона и Александра, борьба их характеров.
Если у России были причины для недовольства наполеонов¬
ской Францией, то у Наполеона, полагает Вальтер Скотт, не бы¬
ло никаких уважительных причин для нападения на Россию: «Не
было, поэтому, никакого французского интереса или даже дела
чести, которое давало бы основание Наполеону вступить в войну
с Александром; кажется, все искушение состояло исключительно
в желании Наполеона дать еще одну великую битву — одержать
еще одну великую победу — взять с победоносной армией еще
одну великую столицу — ив конечном итоге подчинить своему
оружию мощь России, которая из всех государств континента
оставалась единственной, кого можно было бы назвать в полном
смысле независимой от Франции» (7, 156).
Советники, сообщает Скотт, отговаривали Наполеона от вой¬
ны с Россией, но представляли ему исключительно прагматиче¬
ские доводы: будет трудно удержать такую огромную террито¬
рию, покоренные страны могут увидеть в России свою заступни¬
цу и т.п. «Но среди его советников не нашлось никого, о ком бы
мы читали или слышали, что у него оказалось достаточно муже¬
ства и прямоты, чтобы спросить, в чем справедливость этого на¬
падения на Россию? чем она заслужила его?» (7, 157). Скотт-
романтик еще верит в то, что такое понятие, как справедливость,
применимо к европейской политике.
Наполеон у Скотта, так же как и у Саути, верит в свою фор¬
туну, а не в Бога. Когда советник Фуше подает императору за¬
413

писку против войны с Россией, напоминая ему о судьбе
Карла XII, тот отвечает «моя судьба еще не совершилась». Далее
Скотт рисует сцену, когда дядя Наполеона кардинал Феш, бого¬
боязненный католик, умоляет его не испытывать Провидение,
«не бросать вызов небу и земле, не вызывать на себя гнев людей
и ярость стихий» (7, 163). Наполеон, повествует Скотт, подвел
его к окну и спросил: «Видите эту звезду? — Нет. — А я вижу».
Но если Саути явно осуждает Наполеона за его неверие в Про¬
видение, то для Скотта «языческая» вера Наполеона в свою звез¬
ду скорее возвышает его характер над обыденностью, делает его
более романтическим, а когда фортуна изменяет ему, придает
ему романтическую же обреченность.
Скотт, как и Саути, изображает победно-легкомысленные на¬
строения французской армии при вступлении в Россию: Наполе¬
он абсолютно уверен в победе, а его солдаты рассчитывают на
«охотничью кампанию», которая продлится не более двух меся¬
цев. Как всем известно, эти надежды будут жестоко обмануты,
но если Саути писал об этом в саркастическом тоне, Скотт в сво¬
ем эпическом повествовании подчеркивает роковые символиче¬
ские события, предвещающие гибель наполеоновской армии.
Одно из них — случай с Наполеоном, когда он подъехал к Нема¬
ну и захотел сам разведать берег, его конь споткнулся и сбросил
его. «Плохой знак, римлянин вернулся бы назад», — произносит
то ли император, то ли кто-то из свиты, и тут же разражается бу¬
ря. Другой эпизод — когда Наполеон приказал польской кавале¬
рии переправиться вплавь через реку Вилия, и они все на глазах
у него погибли с криками «vive l’empereur!» — Скотт также ви¬
дит как пророческий: люди, пишет он, смотрели бы с ужасом на
это зрелище, если бы они знали, что это предвестие их судьбы!
Противопоставляя Наполеона и Александра, Скотт приводит
обращение каждого к своей армии. Историк приводит слова На¬
полеона, который четко понимает свою геополитическую зада¬
чу— поставить предел влиянию России на европейские дела:
«Россию влечет ее рок. Ее судьба должна быть совершена. Вы¬
ступим же в поход, пересечем Неман... Мир, который мы заклю¬
чим, <...> положит конец тому высокомерному влиянию, которое
Россия оказывала более пятидесяти лет на дела Европы» (7, 204).
Однако, как романтический историк, Скотт сам этой задачи не
понимает, он видит в речи Наполеона лишь «хвастливую попыт¬
ку пророческого красноречия в дурном вкусе». Обращение руе-
ского императора к своей армии, находит Скотт, выдержано в
414

более мужественном, разумном и понятном тоне: Александр го¬
ворит, что сделал все для сохранения мира, но теперь остается
только поручить себя Богу и драться: «Солдаты, вы сражаетесь
за свою религию, за свою свободу и свою родную землю. Ваш
император с вами, а Бог враждебен агрессору» (7, 205).
Скотт подробно рассматривает весь ход военных действий
«московской кампании», но, как военный историк, он вторичен и
во всем следует за своими источниками. Для нас любопытно, что,
как историк-литератор романтического поколения, он старается
связать те или иные стратегические решения Наполеона с черта¬
ми его характера. Так, Скотт повествует о том, что с самого нача¬
ла кампании обозы с продовольствием отстают от армии, начина¬
ется мародерство, нередки и случаи самоубийства, особенно сре¬
ди молодежи, не выдерживавшей тяжелого труда, форсированных
маршей, недоедания. Почему же Наполеон не дожидался своих
обозов? «Правда в том, что Наполеон позволил своему сильному
и пламенному желанию закончить войну одной блестящей битвой
и победой увлечь свой трезвый и холодный рассудок» (7, 222).
Наполеон с самого начала кампании совершает ошибки, в том
числе и благодаря собственным неуправляемым страстям. Его
стратегия, состоящая в том, чтобы как можно быстрее дать ре¬
шающую битву, оказывается неэффективной, благодаря мудро¬
сти Барклая-де-Толли, который хорошо изучил военные приемы
противника и, понимая, что французская армия втрое больше
русской, избирает единственно верную тактику: уходить от ре¬
шающей схватки и растягивать линию фронта11. Скотт с уваже¬
нием высказывается о военных талантах Барклая-де-Толли и Баг¬
ратиона, возглавивших две части русской армии. Когда часть,
которой командовал Багратион, попала в окружение между дву¬
мя частями французской армии и битва при Березине была про¬
играна русскими, Багратион все же смог дать достойный отпор,
спасти армию и воссоединиться с войсками Барклая. «Это было
явно новым событием в истории наполеоновских войн, — ком¬
ментирует Скотт, — что две большие французские армии полу¬
чили отпор от иностранного генерала, который смог и осущест¬
вить маневр, позволивший ему уйти от них» (7, 241).
Одно из центральных событий войны — осада Смоленска.
Когда войска Барклая и Багратиона воссоединяются в Смолен¬
ске, Наполеон надеется, что теперь будет дано решающее сраже¬
ние. Но Барклай защищает Смоленск ровно столько, сколько
нужно, чтобы дать жителям уйти, разорив город. «Французские
415

войска были поражены ужасом при виде непримиримой враж¬
дебности русских, отчаянного сопротивления, с которым они
столкнулись» (7, 254-255), — пишет Скотт. Наполеон собирался
кончить кампанию того года в Смоленске, армия его таяла и на¬
чинала уставать от изнурительной войны, но в сожженном горо¬
де зимовать было невозможно. Одного русского, сообщает
Скотт, французский генерал спросил, что они найдут между
Вязьмой и Москвой, и тот ответил: «Полтаву».
Если армия Наполеона таяла, то русская армия получала под¬
крепление благодаря деятельности императора Александра, кото¬
рый обратился к дворянам и купцам Москвы, и те собрали деньги и
выставили ополчение. Не забывает Скотт и о роли Англии, которая
способствовала заключению мира с турками, в результате чего
армия из 45 тысяч ветеранов вступила в войну с Наполеоном. До
сих пор тактика Барклая была удачной, но когда армия пополни¬
лась волонтерами, войска стали рваться в бой. Политика требова¬
ла битвы, хотя военное искусство говорило, что это очень опасно.
Александр вынужден был согласиться на замену главнокоман¬
дующего. К чести Барклая, пишет Скотт, он продолжал служить
под началом Кутузова с тем же рвением, что и раньше.
Описывая Бородинское сражение, Скотт обращает внимание
на то, что русская армия была едина по национальному составу,
языку и целям, французская же состояла из людей многих наций,
но это была элита, выжившая в сложных условиях, с чувством
превосходства над противником и осознанием того, что пораже¬
ние означает смерть. Наполеон в обращении к армии апеллирует
исключительно к сиюминутным материальным интересам сол¬
дат: «вот битва, которой вы так хотели, она нужна, потому что
принесет нам изобилие, удобные зимние квартиры и спокойное
возвращение во Францию» (7, 264).
«В русском лагере, — повествует далее Скотт, — происходила
сцена совсем другого рода, рассчитанная на то, чтобы пробудить
чувства, к которым Франция давно уже перестала обращаться.
Греческие священники показались перед войсками в своих бога¬
тых одеяниях и вынесли для общего поклонения образы их самых
почитаемых святых. Они говорили своим соотечественникам о
том уроне, который нанесли захватчики земле, так же как и Небу,
и убеждали их заслужить себе место в раю своим поведением в
завтрашней битве. Русские отвечали криками» (7, 269).
Поведение русских в битве он описывает так: «Полки кресть¬
ян, которые до того дня никогда не видели войны и у которых нс
416

было никаких мундиров, кроме их серых курток, выстраивались с
твердостью ветеранов, крестили лоб и, со своим национальным
восклицанием “Господи, помилуй нас!”, бросались в гущу битвы,
где уцелевшие, не ощущая ни страха, ни растерянности, смыкали
ряды, когда их товарищи падали, их поддерживали одновременно
энтузиазм по отношению к своему делу и религиозное чувство
предопределения, так что, казалось, жизнь и смерть были для них
равно безразличны» (7, 271-272). Скотт восхищается героизмом
русских крестьян, впервые участвующих в битве, однако, как за¬
мечает Д.В.Давыдов, его энтузиазм направлен не совсем по адре¬
су, так как на самом деле ополчение не сражалось вместе с регу¬
лярными войсками: Кутузов «приказал ему заняться перенесени¬
ем раненых из середины битвы и доставлением их в подвижные
больницы, помещенные в тылу сражавшихся войск. Этой благо¬
разумной мерою он усилил армию нашу всеми теми солдатами,
которые без того непременно ослабили бы боевые силы ея»12.
Обратим внимание на то, что, восхищаясь героизмом русских
солдат, Скотт подчеркивает и их «дикость», во всяком случае,
чуждость их поведения рациональному европейскому духу. «На¬
циональное восклицание» «Господи, помилуй» он сначала
транслитерирует латинскими буквами, а затем переводит на анг¬
лийский, подчеркивая его экзотизм. Ранее Скотту приходилось
описывать в нескольких романах (таких как «Талисман», «Дочь
врача») мусульманские нравы, как экзотический мир Востока,
который он достаточно хорошо изучил. Когда он пишет о том,
что священники убеждали солдат заслужить себе место в раю,
создается впечатление, что он имеет в виду не столько христиан¬
ское отношение к смерти, сколько мусульманское представление
о том, что воин, павший в битве, попадает сразу в рай, где его
встречают прекрасные гурии; такие же подозрения вызывает и
его выражение «религиозное чувство предопределения».
Исход Бородинского сражения он формулирует так: францу¬
зы победили, но русские не потерпели поражения, они получили
приказ отойти. Русские за ночь вынесли всех погибших с поля
боя и похоронили их, а затем армия отошла, причем непонятно,
по Московской дороге или по Калужской.
Похвала русской армии продолжается: «Невозможно не обра¬
тить внимания на то, как часто русская армия, хотя она была
большой, и в ней было много новобранцев, исчезала из поля зре¬
ния французов, заставляя Наполеона гадать, по какой дороге она
направилась. Помимо настоящего случая, то же произошло у Ви¬
417

тебска и вновь под стенами Москвы. Конечно, русские были у се¬
бя дома, и у них были тучи казаков, которые прикрывали отход
основных сил. И все же, со всеми этими преимуществами, мы не
можем не восхищаться естественным духом послушания и ин¬
стинктом дисциплины, с которыми они осуществляли свои мар¬
ши, так что ни один отставший не выдавал секрета их передви¬
жения» (7, 275-276).
В романтически приподнятом, патетическом духе повествует
Скотт о принятии трагического решения об оставлении Москвы:
«Был созван военный совет из русских генералов для решения
ужасного вопроса, подвергать ли единственную армию, которую
они имели в центре России, последствиям слишком возможного
поражения, оставлять ли без борьбы и как жертву на разграбле¬
ние священную Москву, Иерусалим России— город, любимый
Богом и почитаемый людьми, с именем и существованием кото¬
рого связывалось столько исторических, патриотических, нацио¬
нальных и личных чувств. Разум говорил одно, гордость и лю¬
бовь — другое» (7, 276-277).
Вслед за Сегюром Скотт описывает сцену ожидания Наполе¬
она на Поклонной горе: «...Поклонная гора, поскольку именно
здесь местные (natives — аборигены) преклоняют свои колени и
крестятся при первом взгляде на Святой город. Москва казалась,
как всегда, царственной и потрясающей, со шпилями своих три¬
дцати церквей, со своими медными куполами, блестящими на
солнце, со своими дворцами восточной архитектуры, чередую¬
щимися с деревьями и окруженными садами, со своим Кремлем,
огромной треугольной массой башен, чем-то средним между
дворцом и крепостью, которая поднималась как твердыня над
массой зелени и зданий. Но ни одна труба не дымилась, ни одно¬
го человека не было видно ни на укреплениях, ни у ворот. Напо¬
леон оглядывался, ожидая увидеть толпу бородатых бояр, кото¬
рые придут, чтобы броситься к его стопам и предоставить свои
богатства в его распоряжение. Его первым восклицанием было
“Наконец-то мы видим этот знаменитый город!”— вторым —
“Пора бы уже”» (7, 283, курсив мой. — Е.З.).
Д.В.Давыдов чутко отреагировал на мотив идолопоклонства
русских, прозвучавший в описании Скотта, и заметил: «Русские
крестятся при виде всякой церкви, всякой часовни и всякого свя¬
того места. С Поклонной горы Москва представляется взору со
всеми своими церквами и колокольнями. Легко может статься,
что иностранцы приняли поклонение народа сим церквам за по¬
418

клонение Москве. Это напрасно»13. Не мог Д.В.Давыдов оставить
без внимания и «бородатых бояр»: объяснив, что бояре не носят
бород со времен Петра Великого, он рассказывает, что сам был
единственным дворянином, который носил бороду с начала пар¬
тизанской войны и вплоть до взятия Дрездена: сначала от недос¬
татка времени, потом для того, чтобы крестьяне издали узнавали
в нем «своего», а в Германии— чтобы немцы, видя его казачий
наряд и слыша, что он говорит по-французски, «получили выгод¬
ное представление о русском образовании, которое проникло да¬
же в народы, почитаемые ими до встречи со мною людоедами»14.
Победа Наполеона оборачивается поражением, когда в опус¬
тевшей Москве начинаются пожары. Наполеон желал, полагает
Скотт, сыграть на тревоге Александра за судьбу своей старой
столицы, но теперь приз, который он завоевал, рассыпался пеп¬
лом у него в руках. По поводу пожара Москвы, пишет Скотт,
существуют две версии: или он был организован Ростопчиным
(хотя тот это отрицал), или он был неизбежен в опустевшем го¬
роде. «Если рассматривать его как добровольный русский акт,
сожжение их столицы — это событие огромного значения, кото¬
рое исполняет нас благоговением и ужасом; наши чувства так
потрясены грандиозностью происшедшего во всех его различ¬
ных смыслах, что мы едва ли можем решить, назвать ли его по¬
роком или добродетелью, патриотизмом или местью» (7, 291).
Отвергая иллюзии по поводу чести и благородства француз¬
ских солдат, Скотт описывает их мародерство, разорение рус¬
ских церквей и попытки вывезти с собою все ценное, что не бы¬
ло сожжено, включая огромный крест, с трудом снятый с коло¬
кольни Ивана Великого. Покидая Москву, французы пытаются
взорвать Кремль: «Поскольку Кремль был абсолютно бесполезен
как военное сооружение, даже если Наполеон мог надеяться ко¬
гда-нибудь вернуться в Москву победителем, этот акт бессмыс¬
ленного разрушения можно приписать только желанию досадить
чем-нибудь лично Александру, характер которого оказался более
твердым, чем представлялось его бывшему другу» (7, 324).
Вновь Скотт-романтик видит столкновение русских и французов
как личную схватку Наполеона и Александра, как будто лишь
для Александра Кремль имел символическое значение.
Между тем личность Кутузова и его роль в войне остаются
Скоттом недооцененными, не укладываются в рамки его роман¬
тической концепции героя. В одном месте он отзывается о Куту¬
зове как о генерале, «имевшем высокую репутацию между рус¬
419

скими», в двух местах сообщает об «упреках» ему, в том числе и
со стороны Роберта Вильсона; описывая же, как русская армия
начинает одерживать победы, Скотт замечает: «Не так много
стоило усилий престарелому российскому генералу, при пора¬
жении, нанесенном им неприятельской армии под Вязьмою,
Красным и в других местах, сколь то воображают. Он всюду был
сильнее Наполеона». — «Но, Боже мой! — возражает на это
Д.В.Давыдов. — Не в умении ли пользоваться ошибками про¬
тивника своего состоит вся тайна военного искусства?»15.
PRINCE KOÜTOÜSOFF,
«Князь Кутузов»
{худ. Хопвуд, 1815)
420

Знаменитый партизан замечает, что иностранцам следовало бы
внимательнее относиться к «военачальникам государства, кото¬
рого воинственный дух и, по их словам, алчность к завоеваниям
так явно угрожают спокойствию Европы» и уверяет Скотта, что
при той неограниченной власти, которою обладал Кутузов, не
могло быть и речи об упреках ему: «ближайший человек к глав¬
нокомандующему не осмелился бы без позволения предложить
ему совет».
Многие эпизоды войны 1812 года, описанные у Вальтера Скот¬
та, хорошо известны читателю по роману Л.Н.Толстого «Война и
мир». Р.Ф.Кристиан в статье «Сэр Вальтер Скотт, Россия и Тол¬
стой» сопоставляет трактовку этих исторических событий у Скотта
и Толстого. Он полагает такое сопоставление правомерным, ссыла¬
ясь на слова Л.Н.Толстого в статье «Несколько слов по поводу
книги “Война и мир”»: «Везде, где в моем романе говорят и дейст¬
вуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материа¬
лами, из которых у меня во время моей работы образовалась целая
библиотека книг...»16. Р.Ф.Кристиана интересует трактовка образа
Наполеона, и он рассматривает несколько эпизодов, в описании ко¬
торых и Скотт, и Толстой опирались на Сегюра.
Один из них — эпизод, когда польские кавалеристы тонут
при переправе через реку Вилия: Сегюр пишет, что Наполеон
дал ясные и четкие указания сделать все возможное для спасения
людей, но не обнаружил при этом никаких эмоций17. Скотт, вос¬
производя этот эпизод, ничего не сообщает об эмоциях Наполе¬
она, Толстой же подчеркивает его абсолютное равнодушие к ги¬
бели людей. Второй эпизод — накануне Бородинского сражения,
когда Наполеону доставляют портрет его малолетнего сына, и он
велит выставить его перед своей палаткой. Сегюр сообщает, что,
когда Наполеон смотрел на этот портрет, «его воинственная ду¬
ша смягчалась»18. У Скотта Наполеон с настоящей нежностью
смотрит на портрет сына, вызывая восторг своих офицеров. У
Толстого Наполеон принимает вид задумчивой нежности, он по¬
зирует, он насквозь искусствен и думает только о том, какое
впечатление он производит на окружающих. Английский автор
комментирует это таким образом: Толстой неспособен предста¬
вить себе, что Наполеон может испытывать какие-то реальные
чувства. В обоих эпизодах Скотт нейтрален или одобрителен,
Толстой же неизменно критичен по отношению к Наполеону.
Философия истории, столь важная для Толстого в этом рома¬
не, представляется английскому исследователю спорной и со¬
421

мнительной. Он старается доказать, что в изображении Наполео¬
на Скотт гораздо объективнее Толстого, так как он показывает и
достоинства, и недостатки великого человека, в то время как у
Толстого образ Наполеона в каждой сцене отрицателен, призван
вызывать у читателя неприязнь (хотя ему приходится признать,
что все детали, в том числе внешнего облика, Толстой, действи¬
тельно, заимствует из исторических описаний). Подобное проти¬
вопоставление Скотта и Толстого вроде бы закономерно вытека¬
ет из рассмотренных примеров, однако оно слишком прямоли¬
нейно, не учитывает особенностей художественного мышления
того и другого автора и жанра их произведений.
Мы попытаемся показать разницу подходов на примере сце¬
ны, которая представляется нам гораздо красноречивее приве¬
денных Р.Ф.Кристианом примеров, — сцены оставления Москвы
и расправы с изменником, устроенной Ростопчиным.
Скотт в эпизоде оставления Москвы дает следующую харак¬
теристику Ростопчина: «Граф Ростопчин, губернатор Москвы,
был человеком достойным и талантливым, он, как нам сообщи¬
ли, был также наделен остроумием, соединенным с некоторой
эксцентричностью» (7, 278). Он высоко оценивает деятельность
губернатора: граф поддерживает дух граждан, уверяя, что опас¬
ности нет, но в то же время поощряет отъезд, вывозит архивы и
общественные ценности, уничтожает склады с провиантом.
Сцена публичной расправы над изменником, устроенная Рос¬
топчиным перед отъездом, выглядит у Скотта так: «К нему под¬
вели двух человек: одного русского, который учился в Германии
и был настолько глуп, что излагал в Москве некоторые старые
французские республиканские доктрины. Другой был француз,
который при приближении своих соотечественников осмелился
произнести несколько неосторожных политических высказываний.
Отец русского преступника был тут, от него ожидали вмешательст¬
ва. Но он вмешался, только чтобы потребовать смерти своего сына.
“Даю вам, — сказал губернатор, — несколько минут, чтобы про¬
ститься и благословить его”. “Неужели я благословлю отступни¬
ка? — сказал этот скифский Брут. — Будь проклят тот, кто предал
свою страну!” Преступник был зарублен на месте. “Чужеземец, —
сказал Ростопчин французу, — ты был неосторожен, но для тебя
желать прихода твоих соотечественников естественно. Ты свобо¬
ден, можешь идти их встречать. Скажи им, что в России нашелся
один предатель, и ты видел, как он был наказан”» (7, 280).
422

Человек, облеченный властью, играет роль на сцене истории,
и в этой игре Скотт не чувствует никакой фальши. Как роман¬
тик, он ценит символический жест, его драматический накал. Он,
в отличие от Л.Н.Толстого, со всей искренностью восхищается и
патриотизмом отца преступника, «скифского Брута», и пафосом
речи губернатора. Позже он одобрительно упоминает еще об од¬
ном символическом жесте Ростопчина: когда Мюрат движется к
русскому лагерю под Тарутиным, он проезжает сожженное име¬
ние Ростопчина, и ему подают письмо владельца к французам, в
котором сказано, что он сжег свою собственность сам.
Как трактована эта сцена в романе Л.Н.Толстого, вряд ли сле¬
дует напоминать. Толстой с неприязнью подмечает театраль¬
ность и фальшь речи губернатора, жестокость расправы над без¬
защитным преступником, жалость к нему некоторых людей из
толпы. Исторический «жест» не имеет для Толстого никакого
значения, он ценит простые, ненаигранные, лишенные казенного
патриотизма чувства людей, покидающих свои дома при при¬
ближении врага. В действиях Ростопчина он подчеркивает не¬
уверенность, осознание своего бессилия, смутное чувство, что
события выходят из-под его контроля.
Сопоставляя эту сцену в биографии Скотта и романе Толсто¬
го, можно было бы сделать вывод, что Скотт описывает ее пси¬
хологически «наивно», Толстой же показывает ее скрытые дви¬
жущие пружины. То же можно было бы сказать и об образе На¬
полеона: описание Скотта гораздо более психологически наивно,
чем описание Толстого. Однако дело, как представляется, не в
наивности и психологическом мастерстве, а в разной концепции
истории и различии художественного взгляда — романтического
и реалистического.
Биография Наполеона, созданная Вальтером Скоттом, была
переведена на французский и вызвала бурные споры и несогла¬
сия в среде французских историков. В русских журналах на про¬
тяжении 1827-1828 гг. печатались многочисленные отрывки из
произведения Скотта, обсуждались отклики французской прес¬
сы, полностью «Жизнь Наполеона Бонапарте» в переводе С. де
Шаплета вышла в 1832 г.19 Отношение французских историков,
вставших на защиту своего кумира, вполне понятно. Причины
недовольства русских критиков не столь очевидны и более инте¬
ресны, ведь Вальтер Скотт всюду хвалебно отзывался о России,
русской армии, казаках и партизанах, Александре I, Барклае и
Багратионе.
423

М.П.Алексеев подчеркивает, что биографией Наполеона были
недовольны именно «передовые» критики, то есть западники. Их
коробило то, что при всем хорошем отношении к России Скотт
не склонен был считать ее частью Европы, а видел в ней (как и
Наполеон) скорее «азиатское государство», которое стремится к
контактам с «цивилизованным миром». В стремлении Скотта к
этнографической точности, в самих его невольных ошибках в
изображении русской жизни проявляется это ощущение цивили¬
зационной чуждости.
Особенно резок был Ксенофонт Полевой, напечатавший в
двух номерах «Московского телеграфа» отрицательный отзыв.
«В.Скотт представляет нас истинными варварами, беспрестанно
честит именем скифов, с которыми у нас нет никакого родства,
ни кровного, ни духовного, и нисколько не раскрывает причин
нашего воодушевления в 1812 году... — обижается он. — Как не
знать ему, что в России живут не варвары, похожие на скифов, а
люди, во многих отношениях столько же образованные, как и со¬
отечественники Историка? Он сам видал русских, был с некото¬
рыми из них в дружественных сношениях; он мог судить по ним,
и еще более по влиянию России на дела Европы и по внешним
сношениям ея, что мы давно вышли из варварского состояния»20.
Здесь следует уточнить, что когда Скотт называет русских
«скифами», видит в них «благородных дикарей» и «полуварва-
ров», для него в этой характеристике присутствует не только от¬
рицательное, но и положительное, ценное начало: это означает,
что они «наделены страстями, мужеством, воинственностью,
преданностью своей стране, которые находим в ранних периодах
существования общества» (7, 417). С тем же теплым чувством
Скотт описывал шотландскую старину, воинственных и гордых
представителей средневековых кланов, противостоящих англий¬
ской цивилизации. Однако, разумеется, это вовсе не та характе¬
ристика, которая могла бы понравиться русским западникам.
Ксенофонт Полевой, возражая Скотту, стремится представить
Россию европейской цивилизованной страной, но при этом пре¬
небрежительно отзывается о крестьянстве, по его мнению, сосло¬
вии, во всех странах одинаково непросвещенном, и называет его
«балластом на корабле истории». Заодно он отрицает и участие кре¬
стьянства в войне: «Говорят об ожесточении крестьян, о народной
войне: но ничего этого не было»21. Выходит, в вопросе о «народной
войне» Скотт оказывается ближе к Л.Н.Толстому, чем К.Полевой.
424

Биография Наполеона, составленная Вальтером Скоттом,
представляет собой продукт романтической культуры, романти¬
ческого осмысления истории. Несмотря на внимание к людским
массам, его интерес сконцентрирован на выдающихся лично¬
стях, творящих судьбы истории и выясняющих личные взаимо¬
отношения в ходе войны. В изображении великой личности
Скотта привлекает выразительность романтической позы, ро¬
мантического жеста, в котором он, в отличие от Л.Н.Толстого,
не чувствует фальши. Его стремление дать нравственную оценку
историческим событиям может показаться наивным, но не может
не вызывать уважения.
Что же касается его изображения России и русских, то, не¬
смотря на явное сочувствие русским в повествовании о войне
1812 года, Скотта не покидает ощущение чуждости России евро¬
пейской цивилизации, и возможно, этому его ощущению следует
доверять — тем более, что оно сложилось у европейца, настроен¬
ного самым благожелательным образом по отношению к России.
1 Scott, Sir Walter. The Life of Napoleon Buonaparte. In 9 vol. Edinburgh,
1827. Далее мы будем цитировать это сочинение Скотта по изданию, в
скобках указывая том и страницу.
2 То J.B.S.Morritt, 10 dec. 1812. The Letters of Sir Walter Scott. Centenery
Edition, ed. by H.J.S.Grierson, Edinburgh, 1932, vol. Ill, p. 205.
3 To George Ellis, 9 January 1913. The Letters, vol. Ill, p. 221.
4 To Lady Abercorn, 6 November 1813. The Letters, vol. Ill, p. 378.
5 Алексеев М.П. Русско-английские литературные связи (XVIII век —
первая половина XIX века) // Лит. наследство. Т. 91. М., 1982. Глава
«Вальтер Скотт и его русские знакомства». С. 247-393.
6 Scott W. The Journal, vol. 1, p. 15.
7 The Journal of Sir Walter Scott, vol. 1, p. 176.
8 Scott Walter. The Letters, vol. 6, p. 100.
9 Об этом пишет P.Ф.Кристиан, изучивший материалы коллекции из
Эбботсворта, хранящиеся в Национальной библиотеке Шотландии. См.:
Christian R.F. Scott, Russia and Tolstoy // Scottish Slavonic Review. № 10.
1988. P. 75-91.
10 Ségur Philipp de. Histoire de Napoléon et de la Grande Armée pendant
l’année 1812.
425

11 Денис Давыдов, комментируя повествование Скотта, утверждает, что
никакого заранее обдуманного плана кампании у Барклая де Толли не бы¬
ло, и что невозможность дать генеральное сражение обусловливалась слу¬
чайностями войны. Давыдов Д.В. Сочинения. Изд. 4. Ч. 1. М., 1860. Пере¬
писка с Вальтер-Скоттом. С. 15.
12 Там же. С. 28.
13 Там же. С. 27.
14 Там же. С. 29.
15 Там же. С. 37.
16 Русский архив. 1868. № 3.
17 De Ségur P. La Campagne de Russie, Memiores du Général Cte de Ségur.
Paris, 1910. P. 30.
18 De Ségur P. Op cit., p. 121.
19 Полная библиография откликов и переводов дана Ю.Д.Левиным в
приложении к его статье «Прижизненная слава Вальтера Скотта в России»
// Эпоха романтизма. Из истории международных связей русской литера¬
туры. Л., 1975.
20 К.Щолевой. Рец. на кн.] Жизнь Наполеона Бонапарте // Московский
телеграф. 1833. Ч. LI. № 9. С. 137.
21 Там же. С. 138.
426

А. Р. Ощепков
Война 1812 года в творчестве Стендаля
В 1812 г. Ф.Стендаль (1783-1842, Stendhal— литературный
псевдоним Анри Мари Бейля) принял участие в русской военной
кампании, которая стала своего рода водоразделом в жизни офи¬
цера, мечтающего о славе писателя, и оказала существенное
влияние на его творческую и мировоззренческую эволюцию. По
собственному признанию Стендаля, в России он «увидел и по¬
чувствовал столько, сколько писателю сидячего образа жизни не
узнать и не описать тысячу лет»1. В творчестве и судьбе фран¬
цузского писателя эти события занимают особое место.
Б.Г.Реизов и А.К.Виноградов, долгое время занимавшиеся
изучением творческой биографии Фредерика Стендаля, собрали
ценный фактографический материал о пребывании французского
писателя в России2.
Стендаль, написавший много книг мемуарного и автобиогра¬
фического характера, путевых заметок («Рим, Неаполь и Фло¬
ренция», 1817; «Прогулки по Риму», 1829; «Записки туриста»,
1838; «Жизнь Анри Брюлара», 1835, изд. 1890; «Воспоминания
эготиста», 1832, изд. 1892), тем не менее не оставил никаких
специальных работ, посвященных вторжению французских
войск в Россию, хотя и вел дневник во время русского похода3.
По коротким свидетельствам, разбросанным в письмах, дневни¬
ках, исторических и мемуарных сочинениях, можно реконструиро¬
вать его отношение к пребыванию в России и войне 1812 года.
Россия еще задолго до ее посещения оказалась в поле зрения
писателя. Первоначальные представления Стендаля о России
формировались под влиянием источников легендарного характера,
«литературы анекдотов», вроде книг К.Рюльера и Ш.-Ф.Массона, и
исторических трудов известных соотечественников, как прошло¬
го века, так и современников. Оказавшись в России, Стендаль
имел возможность непосредственно наблюдать российскую дей¬
ствительность и скорректировать книжные представления о ней.
427

Занимая довольно высокую должность, он по служебным де¬
лам ездил в Оршу, Смоленск, Гжатск, Борисов, Вязьму, Днепр,
был свидетелем пожара в Москве. В нескольких письмах, напи¬
санных из России в 1812 г., в этих свидетельствах участника
русского похода очевидна ориентация будущего писателя преж¬
де всего на реалистическое, а не романтическое видение мира: в
них проявляется стендалевское стремление к точности и досто¬
верности бытовой истории наполеоновского похода. Эти кор¬
респонденции представляют собой редкий исторический доку¬
мент, повествующий о «московской кампании», как называли ее
французы4.
А.Бейль пробыл в России около полугода. 23 июля 1812 г.
ему не без труда удалось отправиться в поход на русскую землю,
хотя по занимаемой должности он мог бы не принимать участия
в военных действиях5.
Хронология его пребывания в России такова. 14 августа
Стендаль догоняет наполеоновскую армию у Красного, находясь
уже на российской территории. 19 августа шлет письмо из заня¬
того французами, но подожженного русскими патриотами Смо¬
ленска. В середине сентября в составе французских войск Стен¬
даль в горящей Москве. В дневнике от 14-15 сентября он описы¬
вает начало пожара, из-за которого французы были вынуждены
покинуть город. Вернуться в него удалось только 20 сентября.
С 16 октября до середины декабря 1812 г. длилось отступление
некогда Великой армии. Стендаль, в одном из последних писем,
написанных в России (от 20 ноября), еще не зная об отступле¬
нии, сообщает сестре, что «русских еще бьют» и что, вероятно,
он получит назначение в город в двадцати или тридцати кило¬
метрах от Москвы6.
Посмотрим, как и почему в переписке менялись представле¬
ния Стендаля о пребывании в России. В письме, подписанном
«Смоленск, 80 лье от Москвы», от 24 августа 1812 г., адресован¬
ном Ф.Фору, Стендаль признается, что разочарован увиденным
им в России: «...Мое счастье здесь невелико. Как человек меня¬
ется! Эта жажда видеть, которая у меня была некогда, совсем
потухла; с тех пор, как я увидел Милан и Италию, все, что бы я
ни видел, отталкивает меня своею грубостью»7.
Здесь зафиксирован важнейший принцип стендалевской оп¬
тики, определивший в значительной степени его взгляд на Рос¬
сию: Стендаль видит Россию сквозь призму своего культа Ита¬
лии8, сознательно или неосознанно сравнивая две страны, и
428

сравнение это оказывается не в пользу России. «Бейлизм» как
стремление к счастью, наслаждению, красоте, сильным страстям
и неожиданному действию предполагал, что и поездка в Россию
станет лишь одним из эпизодов «охоты за счастьем», экстрава¬
гантным путешествием, поиском новых и острых ощущений.
«Являясь предтечей раннего романтизма писателя, он (бей¬
лизм. — А.О.) предполагал не только эпикурейство и меланхо¬
лию, охоту за счастьем и влечение ко всему экстравагантному,
но и наслаждение красотой и искусством»9. Все это Стендаль
нашел в Италии, «земле красоты, любви и искусств». Почти ни¬
чего из перечисленного он не обнаружил в России, где перед его
взором предстали иные картины.
В письме Феликсу Фору от 24 августа Стендаль писал, что он
увидел «океан варварства», где «все грубо, грязно, зловонно и в
физическом и в моральном отношении»10. Те же мотивы встре¬
чаются в письме графине Пьер Дарю от 9 ноября 1812 г., в кото¬
ром адресант рассказывает о своей поездке из Москвы в Смо¬
ленск: «Представьте себе огромное множество маленьких пово¬
зок, ругань, постоянные ссоры; все эти повозки наезжают одна
на другую, валятся в невылазную грязь. Каждый день мы непре¬
менно проводили два или три часа в грязной канаве в полнейшей
беспомощности. Вот когда я проклинал свою глупую мысль по¬
ехать в Россию»11.
Стендаль описывает увиденное им в России без романтиче¬
ского флера. Это взгляд «из окопа»12, взгляд человека, которого
мучает зубная боль, раздражают царящие повсюду грязь и раз¬
рушение, ограниченность и пошлость его сослуживцев. «Русская
кампания была для меня испорчена тем, что я совершил ее с
людьми, способными своим присутствием уничтожить все вели¬
чие Колизея и красоту Неаполитанского залива»13.
На восприятие Стендалем России культ Италии наложил от¬
печаток и в том смысле, что писатель стремится к непосредст¬
венности, которую он так ценил в итальянцах. «Какая естествен¬
ность! Какая простота! Каждый высказывает именно то, что он в
данный момент чувствует и думает! Как ясно видно, что никто
не старается подражать некоему образцу», — писал Стендаль об
итальянцах14. К этой «импрессионистической» непосредственно¬
сти описания России будет стремиться автор, ею в значительной
степени объясняется мрачный колорит картин российской дейст¬
вительности. Стендаль увидит воюющую Россию глазами
воюющего против нее человека, а не праздного и досужего тури¬
429

ста. Впоследствии в книге «Рим, Неаполь и Флоренция» он так
сформулирует свой подход к путевым запискам: «Описывать пу¬
тешествие, изображая предметы на основании порожденных ими
в нашем сердце чувств, — дело очень опасное. Если слишком
многое хвалишь, можно быть уверенным в ненависти всех, чье
сердце не похоже на твое»15. Думается, что высказанные автором
опасения справедливы не только по отношению к похвале, но и к
критике в адрес чужой страны.
Эта «импрессионистичность» стендалевского образа России
проявляется в том, что реалии русской действительности вос¬
принимаются и описываются Стендалем не изолированно, не как
некие самостоятельные и самодостаточные, «объективные», зна¬
чимые и интересные сами по себе факты, эпизоды, сцены, но как
возбудители и катализаторы определенных воспоминаний и свя¬
занных с ними эмоций автора. Так, например, снег для Стендаля
неприятен не потому, что он сопряжен с русским холодом, а по¬
тому, что вызывает страшные воспоминания о людских страда¬
ниях, свидетелем которых он был в России. «Русский поход по¬
ссорил меня со снегом, не из-за того, что я сам подвергался
опасности, но из-за отвратительного зрелища ужасных страда¬
ний и отсутствия жалости в людях. В Вильне дыры в стенах гос¬
питаля затыкали кусками оледенелых трупов. Может ли при та¬
ких воспоминаниях вид снега показаться приятным?»16
Б.Г.Реизов в примечаниях к статье «Русские эпизоды творче¬
ства Стендаля» в связи с приведенными выше в цитате сведе¬
ниями замечает, что Стендаль «кое-что <...> выдумывал»17. Тем
не менее, после «московской кампании» Стендаль не единожды
признавался, что не любит снега18.
Конечно, Стендаль-республиканец и либерал19 критичен по
отношению к российскому деспотизму, однако, как это ни пара¬
доксально, он увидел и его положительные следствия, как уви¬
дел он положительные следствия итальянской социально-эконо¬
мической «отсталости», позволившей итальянцам сохранить
цельность и страстность натуры, тесную связь с ренессансной
культурной традицией. В письме графине Пьер Дарю от 16 октяб¬
ря 1812 г. Стендаль прямо сравнивает Россию с Италией. Он пи¬
сал: «Вам известно, что в Москве было четыреста или пятьсот
дворцов, убранных с очаровательной роскошью, неведомой в
Париже, и которую можно видеть только в счастливой Италии.
<...> Но происхождение этой московской изысканности совер¬
шенно иное. Русская власть — это своеобразный вид восточной
430

деспотии. Правящая верхушка — восемьсот или тысяча человек
с годовым доходом от пятисот тысяч до полутора миллионов
ливров. Что делать с такими деньгами? Ехать ко двору? Там ка¬
кой-нибудь гвардейский сержант, любимец императора, мог
унизить их и, более того, сослать в Сибирь, чтобы завладеть ве¬
ликолепными упряжками этих людей. Этим несчастным остава¬
лось только доставлять себе наслаждения, и, судя по их домам, в
которых нам пришлось пожить в течение полутора суток, они,
кажется, очень хорошо использовали эту свою последнюю воз¬
можность. Они должны быть в известной степени благодарны
сладострастию... »20
Таким образом, по Стендалю, деспотизм сформировал у рос¬
сийской знати культ наслаждения, результатом которого стали
роскошные московские особняки, «красота которых превосходит
все, что знает Париж»21.
Как видно, Стендаля не столько интересует театр военных
действий или красоты архитектуры, но нравы, отражающиеся в
пышности и роскоши московских особняков. А в нравах он ви¬
дит отражение и следствие определенного политического режи¬
ма в России. В книге «Рим, Неаполь и Флоренция» Стендаль с
иронией отзывался о тех путешественниках, которые в своих пу¬
тевых заметках ограничиваются «перечислением картин в какой-
нибудь галерее и колонн какого-нибудь памятника!»22 «Но как
опасно говорить о нравах!» — продолжает Стендаль23. Стендаль
не боялся этой опасности. По верному замечанию А.В.Карель¬
ского, «во всей эмоциональной жизни самого Стендаля с тех пор
неизменно присутствует стремление к логическому осмыслению
своих переживаний. Когда он путешествует по Италии, он путе¬
шествует не просто как влюбленный в эту страну турист, но как
ее летописец — он обязательно все подробно записывает в днев¬
ник, а потом издает путевые заметки. Он не просто восхищается
итальянским национальным характером — он пытается исследо¬
вать причины, условия его формирования именно в таком виде.
Повсюду у него интерес ученого и исследователя»24. То же верно
и применительно к России.
Конечно, в приведенном выше фрагменте из письма Стендаля
легко обнаружить стереотипы о России, сложившиеся в запад¬
ном сознании и кочевавшие из одного сочинения в другое. Мо¬
тивы российского деспотизма, придворного фаворитизма, Сиби¬
ри были широко распространены во французском дискурсе о
России в XVIII — начале XIX вв.
431

В «океане варварства» российской действительности Стен-
даль выделяет один оазис — Москву, которую называет «очаро¬
вательным городом», «храмом наслаждения», и искренне сожа¬
леет о его разрушении. «Я уж не говорю вам, сударыня, об еще
более ужасающих ужасах, — писал Стендаль в письме графине
Беньо от 20 ноября 1812 г. — Одна лишь вещь огорчила меня:
кажется, 20 сентября, в день нашего возвращения в Москву, я
увидел, что этот очаровательный город, один из прекраснейших
храмов наслаждения, превратился в черные зловонные развали¬
ны, среди которых бродили несколько несчастных собак и не¬
сколько женщин в поисках пищи»25.
Мотив наслаждения, удовольствия постоянно встречается »
стендалевских описаниях Италии, в том числе говорится и о том
эстетическом наслаждении, которое доставляло ему созерцание
итальянских соборов, домов, особняков (см., например, его за¬
мечания о церкви Сан Фиделе). О куполе собора в Милане Стен¬
даль писал: «Никаких рассуждений не требуется, чтобы счесть
это произведение прекрасным: оно наслаждение для глаз. Без та¬
кого наслаждения, в некотором смысле инстинктивного и, во
всяком случае, поначалу не рассудочного, нет ни живописи, ни
музыки»26. Для Стендаля наслаждение — важнейший критерий
настоящей красоты и счастья. Счастье у Стендаля, по верному
замечанию Э.Ауэрбаха, «всегда сохраняет <...> более чувствен¬
ную и земную окраску, чем у романтиков»27.
Это отчасти объясняет, почему картины российской действи¬
тельности 1812 г. в творчестве Стендаля столь безрадостны. Рос¬
сия не подарила Стендалю тех наслаждений, удовольствий, ко¬
торые он надеялся здесь найти. Вместе с тем прав Д.Д.Обломи-
евский: «Пропагандируя земное и оптимистическое мировоз¬
зрение, Стендаль вовсе не склонен представлять его себе в виде
легковесного и легкомысленного эпикуреизма, в виде пассивно¬
го, потребительского наслаждения жизнью. Человек безвольный,
отдающийся «приятным впечатлениям» — не герой Стендаля.
Стендаль имеет в виду беспокойный, взволнованный, романти¬
ческий характер. Стендаль говорит о «пламени, пожирающем
человека», о «резких, порывистых движениях», о «неукроти¬
мой», бурной страсти, которая требует всего человека»28.
Исходя из такого, более сложного, более романтического,
нежели рокайльного, более драматического, нежели идилличе¬
ского представления о счастье и наслаждении, становится по¬
нятным то огромное место, которое в образе России у Стендаля
432

занимает картина московского пожара. Пожар Москвы и бегство
населения из всех занимаемых французами городов оказали на
него очень сильное впечатление. В письмах и дневниках он по¬
стоянно возвращается к теме московского пожара. Так, в днев¬
нике за 14-15 сентября 1812 г. пожар упоминается постоянно:
«Я оставил моего генерала за ужином в Апраксином дворце.
Выйдя во двор и прощаясь с г-ном Дарю, мы увидели, что горит
не только в Китай-городе, пожар которого длился уже несколько
часов, но и рядом с нами; мы направились туда. Пламя сильно
бушевало. От этой прогулки у меня разболелись зубы.
<...> Пламя быстро приближалось к дому, из которого мы вы¬
ехали. Наши экипажи пять-шесть часов простояли на бульваре.
Мне наскучило это бездействие, я пошел посмотреть на огонь и
час или два пробыл у Жуанвиля.
<...> Я отправился вместе с Луи посмотреть на пожар <...>.
<...> Мы двигались прямо на пожар, следуя вдоль бульвара.
Мало-помалу мы оказались в дыму; дышать становилось трудно;
наконец мы стали пробираться между пылающими домами. Все
наши предприятия опасны всегда только тем, что у нас нет ника¬
кого порядка и благоразумия. В данном случае внушительная
колонна экипажей, желая спастись от огня, забиралась вглубь
него. Этот маневр имел бы смысл, только если бы середина го¬
рода была окружена кольцом огня. Но дело обстояло совсем
иначе: пожар охватил одну сторону города, надо было выбраться
из нее; но не было необходимости проезжать сквозь огонь — его
следовало обогнуть.
Проехать было невозможно; мы остановились; было при¬
казано сделать поворот кругом. Я думал о величественном зре¬
лище, которое было у меня перед глазами, и на миг забыл, что
приказал моему экипажу повернуть кругом раньше других. Я из¬
немогал от усталости; я шел пешком, потому что экипаж был
весь завален добром, награбленным слугами, а сверху взгромоз¬
дился больной поносом. Я решил уже, что мой экипаж погиб в
огне. Франсуа погнал лошадей галопом, опередив всех. Экипажу
не грозила бы ни малейшая опасность, но мои люди, как и все
остальные слуги, были пьяны и могли заснуть посреди пылаю¬
щей улицы»29.
Выезжая из Москвы, Стендаль вдруг дает удивительное по
поэтичности описание горящего города: «Мы выехали из города,
освещенные самым величественным пожаром в мире, образо¬
вавшим огромную пирамиду, основание которой, как у молитвы
433

правоверных, было на земле, а вершина уходила в небо. Над
этой пеленой из пламени и дыма показалась луна. Зрелище было
внушительное, но, чтобы наслаждаться им, нужно было быть од¬
ному или в обществе умных людей»30.
Интересную трактовку образа московского пожара дает
А.Ф.Строев в статье «Россия глазами французов XVIII — начала
XIX века»31. Автор статьи подмечает, что, описывая московский
пожар, Стендаль сравнивает его с пирамидой, и на этом основа¬
нии ученый делает вывод о влиянии на Стендаля культурной
мифологии XVIII в., в которой пирамида символизирует вход в
подземный мир. Будучи само по себе тонким и интересным, это
наблюдение А.Ф.Строева не вписывается в контекст его даль¬
нейших размышлений о стендалевском образе России, ибо, как
убедительно показано в статье, для Стендаля Россия отнюдь не
является ни царством мертвых, ни местом приобщения к мисти¬
ческим таинствам, но предстает прежде всего положительным
антиподом агрессивной и самоуверенной наполеоновской
Франции. «Произошел полный обмен ролей: французы приме¬
рили маску русских (т.е. «варваров». — А.О.), тогда как вооб¬
ражаемая Россия облеклась в итальянские одежды», — заклю¬
чает А.Ф.Строев32.
Нам же представляется более вероятным, что Стендаль уви¬
дел пожар в Москве сквозь призму романтического мифа стра¬
сти. Одной из создательниц этого мифа была, как известно, Ж. де
Сталь, которая в трактате «О влиянии страстей на счастье людей
и народов» (1796) рассматривала страсть как стихийную силу,
стимулирующую активность человека. Ж. де Сталь писала: «На¬
до всеми способами разжигать страсти тех несчастных, чьи бур¬
ные чувства оживляют или сокрушают подмостки мира»33. Стен¬
даль был хорошо знаком с творчеством французской писатель¬
ницы и, хотя не принимал ее аффектации, высоко ценил многие
идеи Ж. де Сталь34.
Стендаля, как и писателей-романтиков, привлекала огненная
стихия, символизировавшая в романтической культурной мифо¬
логии страсть, энергию, силу35. В книге «Рим, Неаполь и Фло¬
ренция» он дает подобное московскому пожару описание Везу¬
вия: «Везувий весь в огне, видно, как течет лава. Багровая масса
вырисовывается на чудесном темном фоне неба. Прикованный к
своему окну на седьмом этаже, я почти час, не отрываясь, созер¬
цаю это внушительное и столь новое для меня зрелище»36.
434

Образ московского пожара символизирует страсть, «непред¬
виденное действие», героический акт. Это то, что будит вообра¬
жение, пробуждает энергию, дает ощущение жизни, без чего для
Стендаля нет счастья. Энергия, способность к героическому дей¬
ствию — то, чего, по мнению Стендаля, больше всего недостает
прозаическому XIX веку и что сохранилось в Италии37 и, как ви¬
дим, в России. Пожар Москвы сродни тому опасному приключе¬
нию, о котором Стендаль с видимым удовольствием рассказыва¬
ет в письме Феликсу Фору от 7 ноября 1812 г. — нападении ка¬
заков во время его командировки из Москвы в Смоленск.
Стендаль уверяет своего адресата, что одно это путешествие
«стоило того, чтобы побывать в России. Два великолепных на¬
падения казаков, твердая уверенность в течение ночи, что завтра
тебя убьют...»38 В письме графине Пьер Дарю от 9 ноября
1812 г. он более подробно расскажет этот же эпизод, который
назовет «самым интересным приключением»39.
Интересно проследить, как меняется у Стендаля оценка фигу¬
ры московского градоначальника Ф.В.Ростопчина. В дневнике
14-15 сентября Стендаль обвиняет его в сожжении города: «Рос¬
топчин приказывал поджигать снова и снова; потушили бы по¬
жар справа, он возник бы слева, сразу в двадцати местах»40.
«Нам очень хорошо была видна огромная пирамида из роялей и
диванов Москвы, которая дала бы нам столько радости, если бы
не мания поджигательства. Этот Ростопчин, наверное, или него¬
дяй, или древний римлянин; посмотрим, как его будут судить за
такие дела...»41
Сначала Ростопчин — варвар, уничтожающий «храм наслаж¬
дения». Показательна фраза о том, что Москва могла бы пода¬
рить французам много радости. Может показаться, что наслаж¬
дение, удовольствие, радость — единственная ценность для
Стендаля. Однако не менее, а, может быть, и более важное место
в иерархии стендалевских ценностей, напомним, играла такая
важная составляющая «бейлизма», как страсть, «неожиданное
действие», ею внушенное42. Впоследствии Стендаль напишет:
«Сожжение Москвы было, конечно, героическим актом»43. Рос¬
топчин из негодяя, преступника превращается в «характер позд¬
него Рима, а вовсе не злодея, каким его изображают. Его дейст¬
вия были вполне целесообразны. Они остановили развертывание
операций Наполеона»44. В «Истории живописи в Италии» вновь
фигурирует Ростопчин: «... я лично испытывал одно лишь чув¬
ство уважения, осматривая дачу графа Ростопчина, его разбро¬
435

санные книги и рукописи его дочерей. Я видел деяние, достой¬
ное Брута и римлян, достойное своим величием гения того чело-
века, против которого оно было направлено. Есть ли что-нибудь
общее между графом Ростопчиным и бургомистрами Вены,
явившимися в Шенбрун приветствовать императора, к тому же
еще почтительно?»45
В стендалевских письмах высказана мысль о том, что крепо¬
стная Россия не могла одержать победы. Только разложение
французской армии, считал в 1812 году их автор, предрешило
исход борьбы в пользу России. Стендаль, разумеется, понимал
это разложение гораздо глубже, чем простое мародерство, — как
отход от великих идей революции. «Неужели возможно,— пи¬
сал он, — чтобы безграмотная толпа донских крестьян, именуе¬
мых казаками, могла обращать в бегство тысячи французов,
знающих, за что они сражаются? Россия побеждает вовсе не по¬
тому, что она хороша, а потому, что мы стали плохи»46.
Французский реалист вообще, как почти никто из его пред¬
шественников, писавших о России, критичен не только и не
столько по отношению к чужой стране, сколько по отношению к
соотечественникам. В письме к графине Пьер Дарю от 16 октяб¬
ря 1812 г. адресант признавался: «Мы привезли на смену этим
любезным людям самое страшное варварство»47. Становится по¬
нятным, что «океан варварства», о котором писал Стендаль
Ф.Фору несколькими месяцами ранее, характеризуя ситуацию в
воюющей России, — это не просто метафора, реализующая тра¬
диционный для западного дискурса мотив русского «варварст¬
ва», но в том числе и признание вины французов в создании это¬
го «океана варварства». «Маленький г-н Ж., служащий у главно¬
го интенданта, который пришел, чтобы маленько пограбить
<...>»48, пьяный французский конный канонир, колотивший
плашмя саблей гвардейского офицера и осыпавший его бранны¬
ми словами, мародерствующий пьяный слуга Стендаля, свалив¬
ший «в коляску скатерти, вино, скрипку, которую взял для себя,
и еще всякую всячину»49, — все это и есть «океан варварства».
Стендаль отнюдь не считает Россию, как многие его предше¬
ственники, страной «варварской» в том смысле, который они
вкладывали в это слово — необразованной, невежественной, не¬
знакомой с достижениями европейской цивилизации и культуры.
Так, например, увидев французские книги в одном богатом мос¬
ковском доме, он специально акцентирует внимание на том, что
Вольтер необычайно популярен у россиян, что здесь знают
436

французскую литературу и искусство («Бюффон, Вольтер, кото¬
рый имеется здесь повсюду», и «Галлерея Пале-Рояля»)50. В
1825 г. Стендаль подчеркивал, что собрания сочинений француз¬
ских классиков (особенно Вольтера, Реньяра и Мармонтеля) рас¬
купаются и увозятся к себе на родину русскими гораздо больше,
чем французами51. Позже в «Записках туриста» Стендаль напи¬
шет: «Россия поглощает три четверти французских книг, кото¬
рые производит бельгийская контрафакция. И я могу насчитать
два десятка русских, которые лучше нас осведомлены о том, что
печаталось в Париже за последние десять лет»52.
Конечно, Россия в культурном отношении не может сравнить¬
ся с Италией. Показательно, что у Стендаля не встречается упо¬
минаний о русских писателях, музыкантах, художниках, арти¬
стах. Только единожды он напишет об одном «московском теат¬
ре» (очевидно, Большом. — А.О.), но в совершенно ином
контексте. Так, рекомендуя построить в Париже театр, окружен¬
ный с четырех сторон портиками, Стендаль вспомнит: «Таков
был, кажется, московский театр, который мы видели лишь в те¬
чение суток. Благодаря такому простому расположению у театра
может одновременно стоять сто карет»53. Культурный компонент
занимает весьма незначительное место в образе России у Стенда¬
ля, уступая компоненту военно-политическому, хотя библиотеки
русских вельмож, собрания картин в их домах, изящество интерь¬
еров могли бы открыть наблюдательному французу и культурную
сторону русской жизни. Будучи уже за пределами тогдашней
России, он прямо признавался, что России не понимал...
О русском походе 1812 года Стендаль будет вспоминать и в
эстетических трактатах «Жизнь Гайдна, Моцарта и Метастазио»
(1814), «Жизнь Россини» (1823), «Расин и Шекспир» ( 1823—
1825) и в статьях, которые в 1820-е годы он печатал в англий¬
ских журналах, но эти воспоминания будут поводом для иных
размышлений54.
Еще в 1811 г. Стендаль начал писать книгу «История живопи¬
си в Италии» (1817), над которой продолжал работать и во время
русского похода. В ней есть несколько отзывов, весьма лестных
для России. В этой и в более поздних работах прежние стенда-
левские оценки подвергаются корректировке, меняются некото¬
рые акценты. Если в переписке 1812 г. писатель был невысокого
мнения о российской армии, крепостных крестьянах, состав¬
ляющих ее основную часть, то в «Истории живописи» он отме¬
тил патриотизм и мужество русских людей. «Решусь ли сказать?
437

В деревянных домишках России я больше нашел патриотизма и
настоящего величия. Религия — это их палата общин. <...> Во,
почему меня не печалит мысль увидеть в 1840 году русских хо-
зяевами Италии. <...> Ни один старик, ни один безногий, ни
один калека, ни одна роженица не остались в Москве», — писал
Стендаль, сравнивая свои русские впечатления с впечатлениями
от Италии и Германии55.
Рассуждая о разных типах темпераментов в главе XCV1 «О
флегматическом темпераменте», Стендаль затруднился отнести к
какому-либо из выделенных им темпераментов черты, характерные
для русского человека из народа: «... но как объяснить живость
русских кучеров (mougiks), которых мы захватили в Москве?
Будучи лишен общества вследствие героического безлюдия
этого большого города, пресытившись компанией товарищей, я
любил разъезжать по Немецкой слободе и обширным кварталам,
опустошенным пожаром. Я знал всего лишь пять слов по-русски;
но я разговаривал при помощи знаков с Артемизовым, самым
проворным из моих кучеров, который всегда мчал меня на дрож¬
ках в галоп. <...>
Оставление жителями Смоленска, Гжатска и Москвы, из ко¬
торой в течение двух суток убежало все население, представляет
собою самое удивительное моральное явление в нашем столетии
<...>
Исчезновение жителей Москвы до такой степени не соответ¬
ствует флегматическому темпераменту, что подобное событие
мне кажется невозможным даже во Франции»56.
Таким образом, русский характер для Стендаля оказался «за¬
гадкой», не поддающейся логическому объяснению, тип русско¬
го человека не вписывался в ту психологическую систему, кото¬
рую выстроил «знаток человеческих сердец». Французский пи¬
сатель был поражен тем, что «русский деспотизм, принимаемый
крестьянами почти добровольно, совсем не принизил народ ду¬
ховно. Душевная жизнь почти достойна страны с конституцион¬
ным режимом»57.
Пересказывая новеллу Ксавье де Местра «Пленники Кавказа»
(1815), необычайно популярную и у россиян, Стендаль отметил
такие качества русского крестьянина, как верность, преданность
и отвага. «Верный Иван (это имя денщика русского офицера —
героя новеллы К. де Местра. — А.О.) отличается тем героиче¬
ским бесстрашием, которое, можно сказать, является особенно¬
стью каждого русского крестьянина»58. Как видно, Стендаль
438

лишь воспользовался сведениями о достоинствах русских кре¬
стьян, которые уже были известны французам по отзывам Ж. де
Сталь, С.Коттен, Ксавье и Жозефа де Местров, некоторых дру¬
гих иностранцев, побывавших в Российской империи. Сам писа¬
тель мало успел пообщаться с людьми из народа, о которых он
практически ничего не знал или знал с чужих слов. Тем не менее
идеи, высказанные Стендалем о России после военных событий
1812 г., вполне согласуются с его общей оценкой русского наро¬
да. Он никогда не выказывал раздражения против русских сол¬
дат, защищавших отечество. Наоборот, Б.Г.Реизов замечает, что
даже после вступления русских войск в Париж Стендаль сохра¬
нял к ним сочувствие59.
Отголоски Наполеоновского похода на Москву слышны в ро¬
мане «Армане» (1827), героиней которого Стендаль сделал Ар¬
мане Зоилову — дочь русского генерала, погибшего в Отечест¬
венной войне 1812 г.
В целом же интерес Стендаля к России, пробужденный
1812 годом и поддержанный позднее декабрьскими событиями
1825 г., знакомством с П.А.Вяземским, А.И.Тургеневым, С.И.Собо¬
левским и другими русскими, посещавшими в Париже салон ма¬
дам Ансело, не нашел существенного отражения в его художест¬
венном творчестве60.
Французский реалист посвятил русской кампании несколько
страниц в «Жизни Наполеона» (1818, опубл. в 1929)61, которую
он создавал на протяжении ряда лет, но которую так и не завер¬
шил. Там есть и «русские» главы (с 55 по 57). Глава пятьдесят
пятая этого сочинения начинается с того, что Стендаль называет
причины, побудившие Наполеона напасть на Россию. Два собы¬
тия— раздел Польши и нарушение Тильзитского договора
(1807), в которых европейцы всю полноту ответственности воз¬
лагали на российскую сторону, по его представлению, стали по¬
водом для начала войны 1812 г. По мнению Стендаля, «справед¬
ливость была на стороне Наполеона», этот «великий человек» со
стратегической и политической точек зрения имел все основания
«остановить» Россию. Да и европейским монархам «была нужна
успешная война с Россией, чтобы отнять у нее возможность
вторгнуться в Среднюю Европу»62. Однако, считает автор книги,
время было упущено. Стендаль признает, что со времени заклю¬
чения Тильзитского мира (который он считает «великой ошиб¬
кой» Наполеона. — А.О.) «все военные предсказывали, что если
когда-либо произойдет война между Россией и Францией, она
439

будет иметь решающее значение для одного из этих двух госу¬
дарств; и лучшие шансы были не на стороне Франции»63.
Стендаль упрекает Наполеона Бонапарта в «тщеславии»
и «посредственности его политического дарования», из-за кото¬
рых «Великая армия» потерпела полное фиаско под Москвой. В
то же время Стендаль, как и большинство его современников,
поддерживает мифологему сурового климата, который стал для
французов одним из важнейших факторов в их поражении.
Во время переписки 1812 г. он не хотел признавать того фак¬
та, что для России эта война была отечественной, и потому все
россияне поднялись на ее защиту, демонстрируя недюжинные
способности. В «Жизни Наполеона» говорится о том, что до
Тильзитского соглашения «русская армия была истощена и ос¬
лаблена, и сам Александр видел ее недостатки»64. Стендаль со¬
общает, одновременно с изумлением и восхищением, что еще
недавно («немногим более столетия тому назад») место, на кото¬
ром построена «прекраснейшая из столиц» Петербург, была пус¬
тынным болотом среди земель Швеции и Польши.
Силы России с ее имперскими амбициями за короткое время,
как свидетельствует писатель, возросли, она стала неприступ¬
ной. «За пять лет русская армия, и без того чрезвычайно храбрая,
получила организацию, немногим уступающую французской,
обладая вдобавок тем огромным преимуществом, что четыре
русских солдата обходятся своей родине не дороже, чем Фран¬
ции один ее солдат»65, — в конце концов констатирует Стендаль.
Еще со времен Петра Великого Россия верила, что «будет вла¬
дычицей Европы и что единственной державой, способной ей
противостоять, будет Америка»66. В 57-й главе книги Стендаль
пишет: «...мы еще увидим русских в Индии»67.
Сравнивая состояние русских и французских войск, сообщая
об одинаковой измотанности с обеих сторон, Стендаль востор¬
женно отзывается о российских военных: «Я сам видел, — пи¬
шет он, — как двадцать два казака, из которых самому старшему
служившему второй год было лишь двадцать лет, расстроили и
отправили в бегство конвойный отряд в пятьсот французов»68.
Россия стала практически неуязвима. «Для русских, — почему-
то считает он, — существует лишь одна преграда, а именно
знойный климат»69.
Полной антитезой русской армии в книге «Жизнь Наполеона»
предстает французская армия, которую Стендаль, как и в доку¬
ментальных записках по-прежнему оценивает невысоко. Он счи¬
440

тает, что к моменту войны с Россией войска Бонапарта дегради¬
ровали, превратившись из суровой республиканской, героиче¬
ской в неуправляемую, плохо дисциплинированную, потеряв¬
шую энергию и патриотический дух армию. В этом, по мнению
автора, и заключается причина того, что французы не могли про¬
тивостоять казакам.
Называя, как и в прежних отзывах, Россию деспотической
страной, Стендаль смягчает оценки и пишет о том, что в самой
России «никто еще не изумляется господству деспотизма»70. Бо¬
лее того, оказывается, что «... деспотизмом (в России. — А.О.)
так возмущаются лишь немногие философски настроенные лю¬
ди, побывавшие в чужих краях»71.
Пропитанный атеизмом, до сих пор ни разу не упоминавший
о православии Стендаль утверждает, что деспотизм «неразрывно
связан с религией»72 и тут же с удивлением говорит о «кротости»
и «любезности» храбрых русских. Он обращается к теме русско¬
го суеверия, о которой говорил в 1801 г. в связи с армией Суво¬
рова. Тогда еще он записал легенду, которая могла объяснить
неустрашимые действия суворовских солдат. Согласно этой ле¬
генде Суворов заставил священников внушить солдатам, «что
все те, кто умрет от раны, полученной в переднюю часть груди,
отправятся в рай; а те, кто погибнет от раны, нанесенной сзади,
пойдут в ад»73. Такое объяснение вполне удовлетворяло западное
сознание, поэтому в «Жизни Наполеона» Стендаль продолжил
традицию легендарных рассказов о русских. «Не воззвания и на¬
грады, — заявляет он, — воодушевляют солдат на бой, а прика¬
зания святого угодника Николая»74. Подчеркивая суеверность
русских солдат, Стендаль пересказывает историю, услышанную
им от маршала Массена о том, что «русский, когда рядом с ним
падает смертельно раненный его земляк, настолько уверен в том,
что он воскреснет у себя на родине, что поручает ему передать
привет своей матери»75.
Суеверность русских, отмеченная французским писателем,
даже нравится ему, это качество не содержит негативных конно¬
таций. Не случайно в этом отношении Стендаль вновь ставит
знак тождества между Россией и Италией: «Россия подобно Ри¬
му имеет суеверных солдат, которыми командуют начальники,
столь же просвещенные, как и мы»76. Обратим внимание еще на
одну парадоксальную стендалевскую мысль: российскими суе¬
верными солдатами командуют «просвещенные» начальники,
такие же, как и во Франции. Таким образом, русская армия —
441

это не армия «дикарей», «варваров», какой она представлялась,
например, Сегюру, Массону или Раббу, а вполне европеизиро¬
ванная армия.
Завершает Стендаль размышления о России в «Жизни Напо¬
леона» следующим панегириком: «Мелкие государи перестали
трепетать, сильные монархи отбросили колебания, все они обра¬
тили взоры на Россию: она стала сосредоточием неодолимого
сопротивления»77.
Итак, можно с уверенностью сказать, что война 1812 года
произвела неизгладимое впечатление на Стендаля, хотя отноше¬
ние к этому военному периоду было неоднозначным, постоянно
эволюционировало. Французский писатель провел на русской
земле около полугода, с конца июля по декабрь 1812 г., будучи
участником Наполеоновского похода. «Горизонт ожидания»
Стендаля был связан с традиционным образом России, сложив¬
шимся во французской литературе и прессе. Однако изменения,
произошедшие в начале XIX века в европейской культурной и
политической карте, военная «московская» кампания наложили
отпечаток на специфику восприятия военных событий начи¬
нающим писателем. Он не оставил специальных сочинений, пу¬
тевых записок о войне 1812 года, их оценка складывается из
кратких сведений в дневниках и письмах, документальной, исто¬
рической и художественной прозе.
Стендаль смотрит на войну в России не только как военный
чиновник, но и как художник, мыслитель, исследователь сквозь
призму философии «бейлизма», теории наслаждений и «охоты за
счастьем».
Его первоначальные ожидания были обмануты. Он ехал в
Россию с «освободительной» миссией, с желанием удовлетво¬
рить эстетическое любопытство, познакомиться с российским
национальным характером, встретиться со своей возлюбленной,
в надежде увидеть тот же радушный прием, ту же изысканность,
что и в Италии, Германии, Австрии, а увидел грязь, снег, голод,
болезни и пожары.
Стендаль разочарован увиденным, поначалу в его письмах
встречаются стереотипные высказывания: Россия кажется ему
«варварской» страной, в которой главенствует деспотическое
правительство, где царит фаворитизм и отсутствует даже намек
на свободу, где аристократия, лишенная возможности энергии,
активного действия, довольствуется одним — наслаждениями.
442

Остатки «великой армии» в окрестностях Сморгони,
3 декабря 1812 г.
(худ. X.В. Фабер дю Фор. 1830-е гг.)
В письмах и дневниковых записях 1812 г. он занимает пози¬
цию стороннего наблюдателя, рассматривая славян в оппозиции
Италии и Франции. Несмотря на то, что в качестве интенданта
Стендаль часто бывал в российской глубинке, сведений об этом
практически нет, кроме описания эпизода встречи с казаками на
смоленской дороге. В письмах возникает образ огненной пусты¬
ни, где нет ни жителей, ни неприятельских солдат, ни женщин.
Пустое пространство заполнили пожары и редкие стычки с каза¬
ками. Они стали единственным «развлечением», самыми запо¬
минающимися эпизодами «московской» кампании, привнесли
нечто романтическое в однообразную, серую жизнь солдата с
«восприимчивой душой».
443

Если в итальянских и парижских дневниках Стендаль пишет
об изобразительном искусстве, музыке, театрах и любви, то в
центре его внимания в письмах и дневниковых записях о России
1812 г. оказалась горящая Москва. Французский автор избегает
распространенных клишированных суждений о российской сто¬
лице. Более того, он начинает критически переосмысливать саму
идею похода наполеоновских войск на Россию, показывая, как
французы, пользуясь вседозволенностью, сами превратились в
мародеров и принесли на русскую землю «страшное варварст¬
во». Война, грубость, грязь и глупость соотечественников поме¬
шали Стендалю получить удовольствие, о котором он мечтал.
Стендаль начинает осознавать, что от прежней Grande armée не
осталось и следа, что идеалы Великой французской революции
забыты. Большая часть его переписки выдержана в реалистиче¬
ской манере, но когда речь заходит об описании Москвы, ее об¬
раз романтизируется. Сожженная российская столица преобра¬
жается в его сознании в сказочный край, в «храм наслаждений»,
ее разрушение и разграбление французами осуждается Стенда¬
лем. Сожжение русскими Москвы, оценивающееся сквозь приз¬
му романтического мифа страсти, уподобляется героическому
акту. Образ московского пожара ассоциируется у Стендаля со
страстью, с «непредвиденным действием», которые будят вооб¬
ражение писателя, дают ему жизненную энергию, без которых
для него счастья нет. Образы России и Москвы отождествляются
с образами любимой Италии, но не в культурном отношении, а в
военно-политическом и в национальном своеобразии характеров
двух народов. В России внимание Стендаля, верного принципу
«исследования человеческих сердец», привлекли не красоты ар¬
хитектуры, не литература и искусства, а человеческие нравы.
Блестящему аналитику, «исследователю человеческих сер¬
дец» удалось преодолеть и развенчать многие западные мифы о
деспотической стране и приоткрыть завесу над тайной о зага¬
дочной «русской душе», поискам которой он посвятил многие
годы творческой жизни.
1 Стендаль. Дневники // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. / Под ред.
А.А.Смирнова и Б.Г.Реизова. Л.; М.: Худ. лит., 1949. T. XV. С. 473.
444

2 Реизов Б.Г. Русские эпизоды творчества Стендаля // Историко-лите¬
ратурные исследования. Сб. статей. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1991.
С. 156-195; Виноградов А.К. Потерянная перчатка (Стендаль в Москве).
Л.: Изд-во Писателей в Ленинграде, 1931; Его же. Три цвета времени. М.:
Молодая гвардия, 1931; Его же. Стендаль и его время. М.: Советский писа¬
тель, 1938.
3 В.Горленко сообщает, что во время отступления французских войск
часть дневника Стендаля перехвачена царской охранкой, часть утеряна.
См. об этом: Москва в первые два дня вступления в нее французов в
1812 году. (Из дневника Стендаля) / Предисл. В.Горленко // Русский архив.
1891. Кн. 2. Вып. 8. С. 490.
4 Однако Стендаль не всегда придерживается принципа достоверности.
Во всяком случае, сведения о его пребывании в Москве, помещенные в
«Истории живописи в Италии» (1817), не соответствуют тем, о которых мы
читаем в его переписке 1812 г. В частности, в этой книге он рассказывает о
том, что присутствовал при переправе через Неман. Однако этого не могло
быть, т.к. переправа происходила 12 (24) июня, т.е. за месяц до того, как
Стендаль выехал из Парижа. Не был он, вопреки устоявшемуся мнению, и
участником Бородинского сражения.
5 Стендаль исполнял обязанности интенданта в наполеоновской армии, а
также аудитора Государственного совета, прикомандированного к Управле¬
нию цивильного листа. Он мог остаться на родине, но по нескольким при¬
чинам отправился в Россию: ему хотелось повидать страну, о которой он
слышал самые противоречивые отзывы, увидеть новые места и, наконец, он
надеялся в Москве найти свою бывшую возлюбленную, актрису Мелани
Гильбер. Во Франции они прожили вместе не один год, и после разрыва от¬
ношений Мелани в составе французской труппы уехала работать в Россию,
где вышла замуж за состоятельного купца Баркова. К тому времени, когда
Стендаль прибыл в Москву, она с мужем находилась в Петербурге.
6 Stendhal. Correspondance. T. VI. P. 112.
7 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 107.
8 О культе Италии у Стендаля см.: Crouzet М. Stendhal et l'italianité.
Essai de mythologie romantique. P.: José Corti, 1982.
9 Турчин B.C. Из истории западноевропейской художественной критики
XVIII-XIX веков. М.: Изд-во Моек, ун-та, 1987. С. 82.
10 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 108.
11 Стендаль. Указ. соч. С. 128.
12 Известно, что заслуга «деэстетизации» войны во французской лите¬
ратуре целиком принадлежит Стендалю (См. об этом подробнее: Виногра¬
дов А.К. Происхождение и смысл военных картин у Л.Толстого // Печать и
революция. 1928. Кн. 6. С. 67-68). Гораздо позже в произведениях Стенда¬
ля найдет продолжение традиция правдивого изображения войны, наме¬
ченная уже в письмах и дневниках. Описания военных действий у него ли¬
шены фальшивой, декоративной героизации войны, встречающейся в офи¬
циальных бюллетенях, в произведениях поэтов и живописцев. Война в
445

переписке Стендаля — это грязная и тяжелая работа, которую приходится
выполнять, как всякую иную. А.Сеше напишет об этом: «Он первый указал
на то мелкое, эгоистическое, дурное, тщеславное и жадное, что есть в вой¬
не параллельно с храбростью и энтузиазмом. После него война перестала
быть эпопеей» (См.: Séché A. Stendhal (La vie anecdotique et pittoresque des
grand écrivains). P., 1893. P. 5).
13 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 116.
14 Стендаль Ф. Рим, Неаполь и Флоренция. М.: Вагриус, 2005. С. 41.
15 Стендаль Ф. Указ. соч. С. 96.
16 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 68.
17 Б.Г.Реизов также сообщает, что жуткий эпизод, якобы увиденный
Стендалем в Вильно, был вставлен только в третье издание «Рима, Неаполя
и Флоренции», вышедшее в 1826 г. В первых двух его не было. Автор этой
книги, вероятно, был «вдохновлен» «Историей Наполеона и Великой армии
в 1812 году» де Сегюра, сообщавшего много ужасных подробностей об от¬
ступлении из Москвы. (См.: Реизов Б.Г. Русские эпизоды творчества Стен¬
даля // Историко-литературные исследования. Сб. статей. Л.: Изд-во Ле-
нингр. ун-та, 1991. С. 192).
18 Chuquet A. Beyle. Paris, 1902. P. 121.
19 Подробнее о политических взглядах Стендаля см.: Реизов Б.Г. Стен¬
даль. Философия истории. Политика. Эстетика. Л., 1974. С. 56-123. «В пред¬
ставлении Стендаля свобода неразрывно связана с республикой...»,— ут¬
верждал Б.Г.Реизов (Там же. С. 121).
20 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 124.
21 В дневнике, датированном 14-15 сентября, Стендаль упоминает Ап-
раксинский и Петровский дворцы, особняк Салтыкова, Тверскую улицу,
говорит о поездке в Кремль, но никаких подробных описаний московских
достопримечательностей не дает, не называет ни одного театра, ни одной
церкви или собора. Только единожды он пишет о каком-то клубе (из опи¬
сания неясно, какой клуб имеется в виду), обставленном на французский
лад, «величественный и закоптелый». И здесь же продолжает: «В Париже
нет ни одного клуба, который мог бы с ним сравниться» (См.: Стендаль.
Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959. T. XV. С. 126).
22 Стендаль Ф. Рим, Неаполь и Флоренция... С. 57.
23 Там же.
24 Карельский А.В. Метаморфозы Орфея: Беседы по истории западных
литератур. Вып. 1: Французская литература XIX века / Сост. О.Б.Вайн¬
штейн. М.: РГГУ, 1998. С. 165.
25 Стендаль. Дневники // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. / Под ред.
А.А.Смирнова и Б.Г.Реизова. Л.; М.: Худ. лит., 1949. T. XV. С. 476.
26 Стендаль Ф. Рим, Неаполь и Флоренция... С. 65.
27 Ауэрбах Э. Мимесис. М.: Прогресс, 1976. С. 460.
28 Обломиевский Д.Д. Французский романтизм: Очерки. М.: Гослитиз¬
дат, 1947. С. 146.
446

29
Стендаль. Дневники // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. / Под ред.
A. А.Смирнова и Б.Г.Реизова. Л.; М.: Худ. лит., 1949. T. XV. С. 570-573.
30 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 116.
31 Строев А. Россия глазами французов XVIII — начала XIX века // Ло¬
гос. 1999. №8. С. 37-38.
32 Строев А. Указ. соч. С. 39.
33 Сталь Ж. де. О влиянии страстей на счастье людей и народов // Литера¬
турные манифесты западноевропейских романтиков / Под ред. А.С.Дмит-
риева. М.: Изд-во Моек, ун-та, 1980. С. 363-374.
34 См.: Вольперт Л.И. Пушкин в роли Пушкина. М.: Языки русской
культуры, 1998. С. 242.
35 С образом горящего города встречаемся, например, в стихотворении
B. Гюго «Небесный огонь»:
Видали ль тучу вы, чья глубь как ночь черна?
В ней бледность — алостью блестящей сменена,
В ней сумрак молниями вспорот;
Все кажется: летит, бореями гоним,
Одетый в грохоты и раскаленный дым,
Пылающий мятежный город! (Гюго В. Девяносто третий год. Эрнани,
Стихотворения. М.: Худ. лит., 1973. С. 524, перевод А. Голембы). Эта ог¬
ненная туча оказывается карающим небесным огнем, посланным Господом
на Содом и Гоморру в наказание за их преступную жизнь.
36 Стендаль Ф. Рим, Неаполь и Флоренция... С. 359.
37 См.: Jourda P. L’exotisme dans la littérature française depuis Chateaubri¬
and. Le romantisme. Paris: Boivin, 1938. P. 122.
38 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 126.
39 Там же. С. 128-130.
40 Там же. С. 113.
41 Там же. С. 116.
42 См.: Турчин В.С. Указ. соч. С. 82.
43 Цит. по: Виноградов А. Стендаль и его время. М.: Молодая гвардия,
1960. С. 108.
44 Цит. по: Виноградов А. Там же.
45 Стендаль. История живописи в Италии. Салон 1824 г. // Стендаль.
Собр. соч.: В 15 т. / Под общ. ред. А.А.Смирнова и Б.Г.Реизова. Л.; М.:
Худ. лит., 1935. T. VIII. С. 210.
46 Стендаль. Письма // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. XV. С. 120.
47 Там же. С. 124.
48 Там же. С. 114.
49 Там же.
50 Там же. С. 573.
51 См. об этом, например: Реизов Б.Г. Русские эпизоды творчества
Стендаля // Историко-литературные исследования. Сб. статей. Л.: Изд-во
Ленингр. ун-та, 1991. С. 165.
447

52 Stendhal. Mémoires d’un touriste. Paris, 1929. T. II. P. 79.
53 Стендаль. Собр. соч. в 15 т. Л.; М., 1933-1950. T. X. С. 505.
54 См. об этом подробнее: Реизов Б.Г. Русские эпизоды творчества
Стендаля... С. 160.
55 Стендаль. История живописи в Италии. Салон 1824 г. ... С. 59.
56 Там же. С. 210.
57 Там же.
58 Stendhal. Courrier anglais. P., 1936. T. I. P. 197.
59 Реизов Б.Г. Русские эпизоды творчества Стендаля... С. 160.
60 См. об этом, например: Макашин С. Литературные взаимоотношения
России и Франции 18-19 вв. // Литературное наследство. 1937. Т. 29-30.
С. 56.
61 Stendhal. Vie de Napoléon. Paris, 1929.
62 Стендаль. Жизнь Наполеона // Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1959.
T. 11. С. 131.
63 Там же. С. 132.
64 Там же.
65 Там же. С. 133.
66 Там же. С. 132.
67 Там же. С. 136.
68 Там же. С. 135.
69 Там же. С. 132.
70 Там же. С. 136.
71 Там же.
72 Stendhal. Correspondance. Paris, 1933. T. I. P. 39.
73 В этом смысле он наследник Ж. де Сталь, утверждавшей: «Нацио¬
нальный дух зависит преимущественно от религии и закона» (См.: Сталь
Ж. де. О литературе, рассмотренной в связи с общественными установле¬
ниями. М., 1989. С. 242).
74 Стендаль. Жизнь Наполеона... С. 136.
75 Там же. С. 137.
76 Там же.
77 Там же. С. 136.
448

И.Н.Лагутина
Отечественная война 1812 года
в творчестве поэта Э.М.Арндта:
немецкий национализм и русский патриотизм
Летом 1812 года прусский министр барон Генрих Фридрих
Карл фон Штейн, один из самых значительных политических
противников Наполеона, прибыл по личному приглашению им¬
ператора Александра I в Петербург для организации антинапо-
леоновской пропаганды. Его личным секретарем в это время был
Эрнст Мориц Арндт (1769-1860)— немецкий поэт, профессор
истории и публицист, который в Германии уже несколько лет
успешно выступал в печати против Наполеона.
В литературных кругах Арндт долгое время оставался авто¬
ром нескольких вполне добротных, но не очень популярных со¬
чинений — трагедии «Der Storch und seine Familie. Eine Tragödie
in 3 Aufzügen, nebst einer Zugabe» (Greifswald, 1804), отдельных
лирических стихотворений и двух описаний путешествий по
Германии, Венгрии, Италии, Франции и Швеции: «Reisen durch
einen Teil Deutschlands, Ungarns, Italiens und Frankreichs in den
Jahren 1798 und 1799» (1804); «Reise durch Schweden im Jahre
1804» (1806). В России литературная деятельность Арндта была
почти неизвестна; единственный перевод отрывка из его первой
книги путешествий («Бланшард и Гарнерен») был издан в 1805 г.
в «Журнале различных предметов словесности» и прошел прак¬
тически незамеченным1.
Настоящая, поистине европейская, слава пришла к нему тогда,
когда он открыл в себе талант политического памфлетиста, обла¬
дающего даром иронически подниматься над обыденными ве¬
щами, острым пером и истинным немецким «патриотизмом».
Его политические взгляды гармонично вплелись в немецкий ро¬
мантической проект эпохи наполеоновских войн, он тесно связан
с теми кругами немецкой интеллектуальной элиты, для которых
449

понятия «нация», «отечество», «свобода», «борьба», «вера» иг¬
рали основополагающую роль не только в литературе, но и в жиз-
нетворчестве. Он изучал богословие в Грейсфальском универси¬
тете (1791-1792) и был студентом исторического факультета
Йенского университета (1793) в то время, когда там читали лекции
Ф.Шиллер и И.Г.Фихте. Поэтому в политических сочинениях Арн¬
дта большую роль играет сочетание религиозного и философского
дискурса, а его «романтизм» непременно подкрепляется конкрет¬
ными историческими фактами из истории Германии.
Когда в 1806 г. Пруссия потерпела поражение в борьбе с На¬
полеоном, и французы заняли почти всю Пруссию, это означало,
что театр военных действий вплотную приблизился к русским
границам. Возникла реальная угроза вторжения наполеоновских
войск в пределы Российской империи. Пруссия и Россия в по¬
добных обстоятельствах становились союзниками. Прусское
правительство в это время возглавлял барон фон Штейн, прово¬
дивший явно антинаполеоновские государственные реформы,
поддерживающий идею прусского освободительного восстания и
объединения Германии в единое «национально-политическое»
государство. Таким образом, Пруссия стала центром не только
политической, но и культурной антифранцузской оппозиции,
рождающей сильные, часто эмоционально окрашенные, импуль¬
сы национальной борьбы. Немецкая модель «идентичности» на
собственный лад перетолковала рожденную французской рево¬
люцией идею о взаимосвязи нации, государства и свободы: на¬
ционально-политическое единство Германии воспринималось
нераздельно от освободительной войны против Наполеона.
В это время здесь появляются два сочинения, соединившие
эти два дискурса — национальный и патриотический — в единое
целое.
Фихте пишет «Речи к германской нации», с которыми высту¬
пает с огромным успехом зимой 1807-1808 гг. в Берлине: он
призывает немцев не только к борьбе с Наполеоном, но и к на¬
циональному возрождению. Он открыто говорит, что по языку,
мышлению и истории культурное лидерство уготовано именно
немцам. Фихте возвращается к популярной у немецких «патрио¬
тов» раннего XVIII в. мысли о важности сохранения националь¬
ного и самобытного языка, но политизирует эту идею. Из всех
европейцев только немцы говорят на оригинальном языке,—
считает немецкий философ, — в то время как французы, англи¬
чане, испанцы, итальянцы, являясь хотя бы отчасти народами
450

немецкого происхождения, обессмыслили свою интеллектуаль¬
ную жизнь, используя чуждый им романский язык. Фихте созда¬
ет модель Германии как страны, которая в прошлом успешно от¬
стояла свою самостоятельность в борьбе с римлянами, показате¬
лем чего стал сохраненный «национальный» язык — немецкий.
Поэтому именно немцам уготована роль организатора сопротив¬
ления «нашествию». Если немцы покорятся французам, это будет
означать крушение лучших надежд человечества и его культуры.
В 1806 г. Арндт публикует первую часть своего политическо¬
го памфлета «Дух времени», который сделал его знаменитым
писателем, а затем и политическим изгнанником, гонимым —
сначала французами, а затем — уже после освободительных
войн— и прусским правительством. Начиная с 1840-х гг. ради¬
кальный национализм Арндта оказался вновь востребованным —
вплоть до идеологической стратегии нацистского Третьего Рей¬
ха, которая обосновывалась среди прочего и националистиче¬
скими идеями Арндта.
Арндт развертывает мифологему нового «пангерманского»
национализма в духе Фихте — абсолютный разлад современной
жизни, разрушение морали и потеря общенациональной немец¬
кой идентичности противостоит утопической идеальной Герма¬
нии, которой она станет после победы над Наполеоном (т.е.
французами) и восстановления политического единства «Свя¬
щенной Римской империи германской нации». Свобода от напо¬
леоновской угрозы и осознание себя единым национальным го¬
сударством, которому уготовано мировое лидерство — так мож¬
но обозначить немецкую национальную идею этой эпохи.
Любопытно, что даже популярный романтический проект хри¬
стианского Средневековья как утопического «золотого века»
Арндт отчетливо политизирует, связывая гражданско-политиче¬
ские идеи «равенства и справедливости», «священные христиан¬
ские ценности» и немецкие средневековые «имперские города»,
находя именно в старом германском строе, в единой «культур¬
ной нации» выражение начал законности и свободы. Он пишет,
что сегодня страна поэтов и мыслителей стала «нищенкой», по¬
терявшей невинность и разрушившей духовность — «такой
практичной в мирских делах, и такой малодушной в вопросах
веры» («arm, ohne Unschuld und ohne Geist, zu klug fuer die Erde,
zu feig fuer den Himmel»). Наполеона поэт называет «злым гени¬
ем» («Mann des Verhaengnisses»), который подчинил себе Герма¬
нию, разгромив союзные войска. Как замечает современный ис¬
451

следователь, Арндт поднял «немечество» в своей антинаполео-
новской публицистике до высшей моральной категории2.
Эта книга была с восторгом встречена в патриотически на¬
строенных кругах не только немецкой, но и русской культурной
элиты. Оказывается, русские студенты, обучающиеся в Геттин¬
генском университете в начале XIX в., хорошо ее знали, а сту¬
дент А.С.Кайсаров оставил подробный конспект3. «Дух време¬
ни» он берет с собой, выезжая в штаб русской армии для созда¬
ния полевой типографии в 1812 году.4
Отзвуки подобного национализма слышатся в одной из самых
популярных «народных» песен Арндта— «Des Deutschen Vater¬
land» («Отечество для немцев»). Эта песня была написана в ян¬
варе 1813 г., когда поэт возвращался из России — как подчерки¬
вает Арндт в воспоминаниях, «посреди снежной литовской пус¬
тыни».
Поэт не только перечисляет немецкие земли, которые должны
стать единым государством (Пруссия, Швабия, Бавария, Поме¬
рания, Вестфалия, Австрия и т.д.), но в конце концов провозгла¬
шает единство языка, религии и ненависти к французам как со¬
ставляющие немецкой национальной идентичности:
Was ist das deutsche Vaterland?
So nenne endlich mir das Land!
So weit die deutsche Zunge klingt
Und Gott im Himmel Lieder singt,
Das soll es sein!
Das, wackrer Deutscher, nenne dein!“
<...>
Das ist das deutsche Vaterland,
Wo Zorn vertilgt den franschen Tand,
Wo jeder Franzmann heisset Feind,
Wo jeder Deutsche heisset Freund,
Das soll es sein!
Das, wackrer Deutscher, nenne dein!“
Что есть немецкое Отечество?
Наконец-то так я называю свою
страну!
В ней звучит немецкая речь
А в небесах раздается пение Бога,
Именно так и будет!
Так, мой бравый немец, говорю
тебе!
<...>
Вот оно, немецкое Отечество,
Где гнев уничтожает француз¬
скую мишуру,
Где каждый француз называется
врагом,
Где каждый немец называется
другом,
Именно так и будет!
Так, мой бравый немец, говорю
тебе!
Националистические идеи в разных странах выражают похо¬
жую нравственную позицию — какая бы «нация» ни провозгла¬
452

шалась единственно достойной внимания, что бы ни лежало в
основе национальной уникальности — свобода для народа, как
это было в Германии («единственно достойного» народа!), или
патриархальные устои, как это было в России (подкрепляющие
ту же идею на основе традиции). Задача — разбудить чувство
превосходства собственной идентичности, чувство избранности,
и борьба с наполеоновской угрозой приобретает в подобных об¬
стоятельствах эсхатологический размах.
Когда в 1812 г. барон фон Штейн предложил русскому импе¬
ратору свой план совместной борьбы с Наполеоном, Александр
нашел его превосходным. Но, конечно, приглашение Штейна и
Арндта для создания в Петербурге «Комитета по немецким де¬
лам» и «Русско-немецкого легиона» не было принято спонтанно.
Как показывают архивные документы министерства иностран¬
ных дел, Штейн еще в 1804 г. заслужил доверие императора, на¬
звавшего его «выдающимся человеком» (homme distingué):
Штейн с немецкой стороны принимал участие в Комиссии о по¬
ложении русско-прусской границы и очистки реки Неман, полу¬
чив по личному распоряжению императора орден Св.Анны вто¬
рой степени «с бриллиантовыми украшениями»5. И еще перед
заключением Тильзитского мира в 1807 г. Штейн выразил жела¬
ние поступить на службу к русскому императору и получил со¬
гласие Александра. 27 марта 1812 г. император пишет прусскому
министру письмо, напоминая об этом разговоре6, и Штейн при¬
бывает в Петербург. 28 июня 1812 г. в Петербурге состоялось
первое заседание немецкого комитета, а уже в середине августа
в Петербург прибыл Арндт, чтобы, объединившись с русскими
«патриотами», сочинять патриотические памфлеты, речи, стихи
и песни, которые распространялись среди немецких солдат и
русских горожан, часто публиковались одновременно в немец¬
ких и русских журналах, выходили отдельными выпусками в пе¬
тербургских типографиях. В своих воспоминаниях Арндт опи¬
сывает совместную работу и общение с адмиралом А.С.Шиш¬
ковым, государственным секретарем и автором большинства
манифестов во всенародное объявление.
Именно Шишков являлся «одним из наиболее адекватных си¬
туации русских идеологов»7, который разрабатывал русскую пат¬
риотическую риторику того времени. Оказалось, что метафорика
освободительной борьбы и идеологические схемы, уже вырабо¬
танные немецким национализмом, прекрасно вписались в патрио¬
тический дискурс, который сформировался в России к 1812 году.
453

Но и для самого Арндта Отечественная война 1812 г. оказа¬
лась своеобразной точкой отсчета, ведь все самые известные ли¬
рические стихотворения и патриотические песни, поставившие
его в ряд наиболее значительных поэтов наполеоновской эпохи,
как и большинство антинаполеоновских памфлетов, были им
созданы или в России, или после его отъезда из Санкт-Петер¬
бурга. Поэтому можно предположить, что не только Арндт, по¬
лучавший, как известно, денежное содержание из русской импе¬
раторской казны, воплощал идеологические конструкты власти,
но и русская националистическая и патриотическая риторика то¬
го времени повлияла на художественный язык и дальнейшее
творчество немецкого поэта.
Рассмотрим подробнее центральное для русской антинаполе-
оновской пропаганды сочинение Арндта. Это первый текст, на¬
писанный немецким поэтом в Петербурге и здесь же опублико¬
ванный в виде брошюры, памфлет «Пробил час, в трех росчер¬
ках» (Die Glocke der Stunde in drei Zuegen)8.
Сочинение посвящено императору Александру, и в качестве
«первого росчерка» имеет «Призыв к немцам, которые собрались
под знамена Отечества и чести» (Aufruf an die Teutschen, sich un¬
ter den Fahnen des Vaterlandes und der Ehre zu sammeln). Это при¬
зыв вступать в русско-немецкий легион.
Вторая часть («второй росчерк») была переведена поэтом
Н.И.Гречем — в одну ночь— и, как пишут современники, стала
поводом к основанию патриотического журнала «Сын Отечест¬
ва», где и была напечатана в первом номере под заглавием: «Глас
истины». Вот как описывает эти события сам Греч: «Около два¬
дцатого сентября приехал ко мне тогдашний начальник мой, Иван
Осипович Тимковский <...> и привез рукописное немецкое сочи¬
нение Э.М.Арндта: “Глас истины”, в котором излагалось плачев¬
ное состояние Европы и предвещалось скорое ее освобождение.
Эта статья была написана в совершенно тогдашнем нашем духе, и
для нашего расположения, слогом восторженным и даже немного
напыщенным, но нам тогда было не до простоты. <...> Я с жадно¬
стью бросился за эту работу, просидел над нею ночь...»9
Весьма показателен факт, что патриотический журнал, выра¬
жающий точку зрения правительства на происходящие события,
на первой странице первого номера начинает публикацию статьи
немецкого автора, который описывает знаковое для русских со¬
бытие — сожжение Москвы французами, и предсказывает близ¬
кое падение Наполеона.
454

Уже этот первый текст Арндта, созданный им в России, в
центре изображения имеет образ Наполеона-Антихриста, ранее
не появляющийся ни в его песнях, ни в статьях, но с этого вре¬
мени ставший в его творчестве постоянной метафорой. Новая
идеологическая модель войны, которую немецкий патриот вос¬
принял в России, заставила его увидеть Наполеона в новом ин¬
фернальном свете. Он «угрюмый и страшный зверь», который
скрежещет зубами в ярости и отчаянии, современники осудили
его «на низвержение в бездну адскую». Он «заскрежещет от яро¬
сти зубами», поскольку современники «осудили тебя на низвер¬
жение в бездну адскую». «Ты называешь русских варварами и
разбойниками?... ты провозглашаешь: Русские зажгли Москву.
Нет! Не русские, а твое бешенство зажгло... чувствуй, что достиг
высочайшей степени злодейства, с которой мгновенно низринут
будешь в бездны адские! Трепещи!...» «Ты воссядешь на престо¬
ле своем, посреди блеска и пламени, как Сатана в средоточии ада,
перепоясан смертью, опустошением, яростью и пламенем».
Впрочем, перевод сильно русифицирован, причем уже с пер¬
вых строк, когда почти апокалипсическое четверостишие Арндта
заменяется патриотическим призывом И.И.Дмитриева и своеоб¬
разным «анонсом» темы пожара Москвы. Акценты меняются.
Ср. Арндт:
Es ziehen die Dämonen,
Schwanger mit Blut und Schmach;
Doch die auf Sternen wohnen
Senden die Rache nach
<«Являются демоны, чреватые (беременные) кровью и позо¬
ром, но все же те, кто живет на звездах, посылают месть»>.
И.И.Дмитриев:
Где ты, славянов храбрых сила?
Проснись, восстань, Российская мочь:
Москва в плену, Москва уныла,
ту 10
Как мрачная осенняя ночь .
Единая идеологическая позиция автора и русского правитель¬
ства подкрепляется здесь и своеобразным ритмическим кольцом,
когда Арндт— Греч перечисляют союзников русского народа,
его «сподвижников»: начиная с Господа Бога, «великого защит¬
ника правых» и завершая «тихими молитвами, обетами и жела¬
ниями, горючими слезами и пылающими сердцами благочести¬
вых пастырей...». Внутри этого христианского «кольца» «вторые
455

защитники суть: свобода, отечество, честь!» и третьи: «храб¬
рость, гнев и мщение»)11.
Весьма характерный для немецкого национального дискурса
тезис о нации-народе, которому предназначено великое будущее,
ярко проступающий в этом памфлете Арндта, в русском перело¬
жении становится еще более выразительным — за счет введения
темы последней христианской «брани», которую ведет христи¬
анский «народ»: «Идет великая брань, дело Божие, дело право¬
судия и свободы! Брошен жребий, который решит судьбу све¬
та...»12 Переводчик использовал слово «правосудие», отсутст¬
вующее в оригинале, усилив тем самым призыв к борьбе с
Наполеоном — не только за Бога и свободу (как у Арндта), но и
за «правду», за «правое» дело (Греч).
Арндт вводит концептуальный перечень исторических героев,
которые с его точки зрения могли бы выразить идею героическо¬
го прошлого русского «народа». Но отбор имен, особенно в кон¬
тексте русского перевода, усилившего эсхатологический мотив
последней битвы с антихристом, сразу подчеркивает идею еди¬
ного «христианского народа»: «Восстают Рюрик и Ольга, Вла¬
димир и Александр Невский... Восстают души благочестивых
отцов, святых служителей церкви, достославных мужей всея
земли!.. Всевышний благословит сию священную, праведную
брань: ты не одержишь победы»13.
Во втором номере журнала, как бы перекликаясь со статьей
Арндта, была напечатана статья «Глас русского», где образный
апокалипсический ряд дополняется образом реальной историче¬
ской войны за христову веру: «чудная картина крестовых похо¬
дов возобновилась, и сии новые рыцари с такою же яростью сра¬
жаются за ложь, за безбожие, за рабство, с какою некогда воины
креста сражались за истину, за веру и за свободу Европы»14. Обе
эти статьи декларируют единую идеологическую концепцию
журнала, выраженную как бы с двух сторон (патриота-немца и
патриота-русского), где мы видим уже идею православного на¬
ционализма, выстроенного на основе национальной религии.
И наконец, «третий росчерк» содержит «Отрывок из истории
Бонапарта» (Bruchstuecke aus der Geschichte Bonapartens), позже
переработанный Арндтом в брошюру (Лейпциг, 1813). Русский
перевод был сделан Шишковым и опубликован в Петербурге под
многословным названием «Краткая и справедливая повесть о па¬
губных Наполеона Бонапарта промыслах, о войнах его с Гишпа-
ниею и Россиею, о истреблении войск его и о важности нынеш¬
456

ней войны. Книжка в утешение и наставление немецкому народу
сочиненная». Эта книжка стала примечательным фактом воздей¬
ствия немецких национальных идей на формирование новой пра¬
вославно-патриотической идеологии России. В ней можно выде¬
лить несколько моментов. Во-первых, Шишков не называет име¬
ни автора, а в предисловии подчеркивает, что «сочинитель ее
неизвестен», во-вторых, здесь же он вводит понятие «русский
Бог», поразившее современников и ставшее ключевой фразой но¬
вого русского консервативно-националистического сознания.
Шишков заменяет фразу Арндта «Бог велик и Россия также»
(Gott ist gross und Russland auch) на другую — «Велик русский
Бог». И затем объясняет свою позицию в примечании: «сочини¬
тель или неверно услышал, или плохо понял эту «русскую посло¬
вицу», то есть декларирует уже свое лидерство как националист и
патриот— уже не Германия, а именно Россия избрана Богом:
«Многие возражают против сей пословицы... Но сии возражения
несправедливы. Здесь русский Бог не означает особливого у рус¬
ских божества, но одного и того же Бога, милостию своей к Рус¬
ским великого»15. Шишков при помощи немецких конструкций
создает православную модель национальной идентичности, кото¬
рая теперь осознается им как исключительно русское явление,
способное сохранить и выразить чистоту русской культуры.
Летом 1812 года в Петербурге был написан и издан отдельной
книгой «Краткий Катехизис для немецких солдат» Арндта, зи¬
мой 1813 года в Кенигсберге — появилось второе издание, кото¬
рое сразу разошлось по всей Германии в огромном количестве
экземпляров, в 1815 году дополненное издание вышло в Кельне.
На русский язык «Катехизис» перевел Г.Р.Державин. Интерес
Державина к Арндту не случаен, поскольку именно он на волне
религиозных и политических настроений 1806-1807 гг. создает
один из первых ярких литературных образов Наполеона, соеди¬
нивший апокалипсические аллюзии с темой Наполеона. Для опи¬
сания чудовища русский поэт использует образный строй, кото¬
рый прямо указывает читателю на библейский источник — От¬
кровение Иоанна Богослова (Откр 13,11)16. Это эсхатологическое
чудовище, явившееся из «бездны» и имеющее «рогатый адский
лоб», этот «живой Саламандр», «дракон», который «клубится
кольцами», в конце поэмы прямо называется «Наполеоном» . ** В последующих изданиях поэмы Державин заменил имя Наполеона на
слово «Губитель».
457

Когда летом 1812 г. Арндт ехал через всю Россию в Петер¬
бург, к месту своей новой службы, он записал в дневнике, пора¬
женный «своеобразной формой» русского патриотизма: «Рус¬
ские живут в угаре патриотизма» (Die Russen leben in einem
Rausch des Patriotismus), прибавив дальше: «Быть единым наро¬
дом — вот религия нашего времени» (Ein Volk zu sein, ist die Re¬
ligion unserer Zeit!)17. Как мы видим, еще на пути в Россию.
Арндт точно нащупал точку соприкосновения между русским и
немецким патриотизмом — это религия. Ведь борьба с Наполео¬
ном идеологически выстраивалась в России как религиозная
война. Поэтому религиозно-романтическое по своему настрое¬
нию творчество Арндта органически усваивается русской пат¬
риотической риторикой. Его памфлет «О гневе народном» (Über
Volkshass), песни «Что есть немецкое Отечество?» (Was ist des
Deutschen Vaterland?), «Бог, который велит нам поднять меч»
(Der Gott, der Eisen wachsen ließ), «Немецкое сердце, не отчаи¬
вайся» (Teutsches Herz, verzage nicht), его листовки «Рейн, не¬
мецкая река, но не граница Германии» (Der Rhein, Teutschlands
Strom, aber nicht Teutschlands Grenze) перекладываются на рус¬
ский лад и перекодируются для русской культуры. В журнале
«Сын Отечества» опубликуются отрывки, как пишут издатели,
«почерпнутые из Немецкой книги, под заглавием “Дух нынеш¬
него времени”». Статья начинается фразой: «Бонапарте! Ты же¬
лаешь прослыть героем и рыцарем, но как несходны поступки
твои с древним духом Христианства»18. В том же журнале пуб¬
ликуется его сочинение «Воззвание к пруссакам», первая фраза
которого вновь вводит христианскую тему: «Бог даровал миру
вожделенный и радостный новый год: он совершил суд ужас¬
ный: щедро и могущественно явил, что он еще и ныне тот же
Бог, заступник, поборник всем возлагающим на него с вою на¬
дежду; он ослепил, наказал и рассеял творящих зло, да восстану!
и мужаются добрые!»19
Именно журнал «Сын Отечества» в 1812-1814 гг. формули¬
ровал на основе единства русско-немецких интересов патриоти¬
ческую стратегию, постепенно перерастающую в православно¬
консервативный национализм. Многочисленные статьи духов¬
ных лиц, речи, тексты молебнов, заупокойных служб православ¬
ных иерархов словно перекликаются со статьями Арндта и дру¬
гих немецких авторов. В частности, в трех номерах (с продолже¬
нием) была напечатана статья Августа фон Коцебу «Войны и
завоевания французов» (1812, №№ 7-10), Ф.Меркеля «Положе¬
458

ние и надежда Европы» (1813, №№ 27-29), барона Шлиппенбаха
«О просвещении Россиян» (1813, № 41), написанные специально
для этого журнала.
Интересен в этой связи ход мыслей Меркеля. Он пишет о На¬
полеоне: «бешеный изверг, по сожжении Москвы, восклицал в
безумии и ярости: “Русская нация отброшена на целый век в
просвещении своем”»20. Пожар Москвы понимается в данном
контексте как символ разрушения русской культуры, как созда¬
ние четко маркированных полюсов: французы — варвары и из¬
верги, русские — нация «просвещенная», которую именно по
этой причине страшатся французы. И далее он предлагает путь
сохранения «устоев» и «освобождения России от сего вредного
нарушения ее безопасности». «Когда неприятель, которого она
одна прогнала от Москвы до Эльбы, когда сей неприятель союз¬
никами принужден будет <...> возвратить добычу <...> и когда
все германцы, составляющие в 1800 г. одно целое, опять соеди¬
нены будут в одно политическое тело — тогда они, с иноземны¬
ми областями Пруссии и Австрии, будут составлять для России
оплот, которого Франция низвергнуть не возможет»21. Мысль, ко¬
торую Меркель пытается донести до русских читателей журнала,
предельно ясна: без Германии Россия не сможет успешно проти¬
востоять наполеоновскому «варварству», сохранить свою рус¬
скую самобытность (русское «просвещение», т.е. культуру).
Еще более показательна точка зрения барона Шлиппенбаха,
курляндского ландрата, автора статьи «О просвещении Росси¬
ян»: «Русские имеют религию, но религию сынов природы, а не
философов. Они верят в бессмертие души, награду и наказание в
той жизни, следовательно, не верят, что душа возвращается ко
всеобъемлющей единице (zum Ein und All), которая сама винова¬
та, если ее отросток в сем мире никуда не годится. Это есть оче¬
видное доказательство их варварства... такая вера не прилична
ни человеку, ни гражданину вселенной»22.
В «Сыне Отечества» была опубликована также ранняя работа
Ф.Шиллера «Вступление в историю освобождения Соединенных
Нидерландов», которая напрямую не касалась положения России
или Франции, но поднимала проблему борьбы за свободу. Все эти
публикации сопровождались либо небольшими вводными замеча¬
ниями, примечаниями переводчика или комментариями издателя,
где этот текст так или иначе обязательно связывался с русской
идеологической моделью эпохи Отечественной войны, в которой
явно выступала на первое место религиозная составляющая войны
459

«против Врага рода человеческого» (т.е. антихриста), «бича ми¬
ра» (так назвалась одна из статей о Наполеоне).
Так, например, к статье Шиллера переводчик (или издатель?)
сделал несколько заметок, где преимущество России над «ковар¬
ным и малодушным врагом» было связано с тем, что русские
сражаются «за Веру, за Царя и за Отечество». А на утверждение
Шиллера, что ныне народы в Голландии «обратно получают ут¬
раченные в других странах права человечества», было подчерк¬
нуто: «Сие писано в исходе прошедшего столетия. Нужно ли го¬
ворить, где ныне, на твердой земле Европы, страна веротерпе-
ния, безопасности и благоденствия?!»23 Для автора приме¬
чаний — это, несомненно, не шиллеровская Европа, а Россия.
Идея особой религиозности русских, отмечаемая многими
иностранцами (особенно протестантами, ориентированными на
личную, внутреннюю веру), для которых православные обряды
были слишком экзотическими, «самобытными» (выражающими
суть «народа»), могла стать той точкой, в которой совпали
стремления немецкого и русского национализмов. Это нераз¬
рывное единство русского патриотизма эпохи «освободитель¬
ных» наполеоновских войн и христианской веры остается для
Арндта безусловным и через четверть века — в 1840 г., выражая
для него основную черту русской «нации»: «Я поистине дивился
лицам молящихся в церквях и на улицах, когда раздавался ут¬
ренний или вечерний звон. Как все останавливались и складыва¬
ли руки, как глубоко заглядывали в небеса и в самого себя, слов¬
но внезапно переносясь из веселости предыдущей минуты, из
житейской земной суеты в иной мир, словно ударил гром и при¬
ковал всех к месту, где только что все беззаботно двигались и
шумели! Вот тут-то и чувствуешь, что в этом народе есть ядро,
есть твердая, неразрушимая сущность»24.
1 Бланшард и Гарнерен / Взято из описания путешествий Эрнста Морица
Арндта // Журн. различных предметов словесности. 1805. T. 1. Кн. 3. С. 32-44.
2 Пленков О.Ю. Мифы нации против мифов демократии: немецкая по¬
литическая традиция и нацизм. СПб., 1997. С. 255.
3 Лотман Ю.М. Андрей Сергеевич Кайсаров и литературно-обществен¬
ная борьба его времени // Лотман. Карамзин. Сотворение Карамзина. Ста¬
тьи и исследования. Заметки и рецензии. СПб., 1997. С. 716-717.
460

4 Там же. С. 789.
5 АВПР, Фонд 1. Административные дела, on. III-5, 1804, д. 4. Л. 1-10;
Там же, 1809, д. 4. Л. 1-2.
6 Внешняя политика России. Документы министерства иностранных
дел. Отв. ред. А.Л.Нарочницкий. М., 1962-1967. Т. 6. С. 331.
7 Мы не будем подробно останавливаться на вопросе, насколько верна
характеристика Шишкова, данная Арндтом, а отсылаем к содержательной
статье Е.Земсковой «Русский патриотизм в немецком переводе:
А.С.Шишков в воспоминаниях Э.М.Арндта», которая проанализировала
«культурные ходы», стоящие за восприятием русского адмирала Арндтом.
8 Die Glocke der Stunde in drei Zuegen von E.M.A. St. Petersburg, gedruckt
und verlegt von M.C.Iversen, 1812.
9 Греч Н.И. Записки о моей жизни. СПб., 1886. С. 231.
10 Сын Отечества, 2012. № 1. С. 1.
11 Сын Отечества, 2012. № 1. С. 9.
12 Сын Отечества, 2012. № 1. С. 12.
13 Сын Отечества, 2012. № 1. С. 4.
14 Сын Отечества, 2012, № 2. С. 48.
15 Арндт Е.М. Краткая и справедливая повесть о пагубных Наполеона
Бонапарта промыслах, о войнах его с Гишпаниею и Россиею, о истребле¬
нии войск его и о важности нынешней войны. Книжка в утешение и на¬
ставление немецкому народу сочиненная. СПб., 1814. С. 51.
16 За громом громы ударяют,
Освечивая в тьме бездонну ада дверь,
Из коей дивный вол, иль преисподний зверь
Стальночешуйчатый, крылатый,
Серпокогтистый, двурогатый,
С наполненным зубов-ножей разверстым ртом,
Стоящим на хребте щетинным тростником,
С горящими, как угль, кровавыми глазами,
От коих по водам огнь стелется струями...
17 Arndt Е.М. Errinnerungen aus dem äusseren Leben. Leipzig, 1840. S. 21.
18 Сын Отечества. 1812, № 6. С. 106.
19 Сын Отечества. 1813. № 8. С. 64.
20 Сын Отечества. 1813. № 27. С. 196.
21 Сын Отечества. 1812. № 3. С. 198-199.
22 Сын Отечества. 1813. № 41. С. 111.
23 Сын Отечества. 1812, № 3. С. 89-91.
24 Arndt Е.М. Errinnerungen aus dem äusseren Leben. S. 70.
461

Приложение
Свое шестимесячное пребывание в России во время Отечест¬
венной войны 1812 года Э.М.Арндт описал дважды. Первый раз
в «Воспоминаниях из внешней жизни» (Erinnerungen aus dem äu¬
ßeren Leben, 1840) и второй — почти через двадцать лет, опуб¬
ликовав «Мои странствия и нравственные скитальчества с им¬
перским бароном фон Штейном» (Meine Wanderungen und Wand¬
lungen mit dem Reichsfreiherrn von Stein, 1858). На русский язык
были переведены лишь несколько отрывков из последних вос¬
поминаний немецкого поэта и публициста, опубликованных
П.И.Бартеневым в журнале «Русский Архив», 1871, № 2 (Из вос¬
поминаний Э.М.Арндта о 1812 годе).
«Воспоминания из внешней жизни» были написаны Арндтом
в 1839 г. и уже в начале 1840 г. вышли из печати. К этому вре¬
мени их автор пережил и необычайную популярность в эпоху
наполеоновских войн, когда он сочинил большинство своих ан-
тифранцузских брошюр и листовок, а его патриотические «на¬
родные» песни пела вся Германия, и обвинения в государствен¬
ной измене, когда он был отстранен от должности профессора
истории в Боннском университете, и новый всплеск интереса к
его националистическим идеям. В 1840 г. со вступлением на
престол короля Фридриха-Вильгельма IV Арндт был избран рек¬
тором Боннского университета, позже, в апреле 1848 г. — депу¬
татом Немецкого национального собрания.
Как мы видим, данные воспоминания были созданы Арндтом в
самом начале его нового жизненного этапа. Вспоминая прошлое,
он пытается, с одной стороны, отстраненно описать «пережитые»
события, с другой — уложить отдельные исторические факты в за¬
данную схему, чтобы «оправдать» свою жизнь и придать ей особый
смысл. В самом начале воспоминаний он размышляет о том, что
человек — это «призрачная тень сновидения», слепец, совершаю¬
щий «паломничество» на «эфемерной туманной планете»: «А я
сам? Кто я есть? Кто я есть среди тех давным-давно поблекнувших
картин? — восклицает автор. — Летящий листок среди миллионов
462

летящих листков, которые уносит океан времени, пока они навсе¬
гда не утонут в этом океане. Но почему этот листок нужно забра¬
сывать грязью? <...> Любящий и милостивый Бог не забудет и пы¬
линки в созданной им целостности бытия...»
Для Арндта ясно, что смысл отдельной жизни придает Боже¬
ственное провидение, промысел, и человек в своей малости, ни¬
чтожности не оставляем Богом. И такой подход для него, про¬
фессора истории, не случаен, поскольку его мировосприятие оп¬
ределяется протестантской пиетистской традицией. Для пиетист-
ских воспоминаний и автобиографий характерен интерес к
«внутреннему человеку», к моменту «пробуждения» души, и
Арндт в некоторых других автобиографических текстах сосредо¬
точен именно на «внутренней» перспективе своей истории жиз¬
ни, но здесь его интересует «внешняя жизнь» (äußeres Leben),
исторические события в их причастности к неизменным началам
бытия. Он предваряет свои воспоминания небольшим вступле¬
нием, где объясняет авторский замысел: «Я хочу начертать от¬
дельными штрихами контур моей общественной жизни (öffentli¬
ches Leben) — моей биографии, желаний и действий как немец¬
кого человека и гражданина».
Таким образом, публикуемый эпизод из воспоминаний, по¬
священный путешествию поэта в Россию, важен не только сам по
себе — как историческое свидетельство очевидца, но и как часть
истории, «внешней» жизни, поэтому автор вводит в текст истори¬
ческие экскурсы и анекдоты, этнографические наброски, психо¬
логические портреты, философские размышления и т.д. Важно и
то, что события 1812 г. излагаются им спустя четверть века, и
часть дневниковых записей, как он сам заявляет в воспоминани¬
ях, была у него украдена на обратном пути в Германию. Подоб¬
ный литературный прием (даже если такая кража действительно
имела место) позволяет автору достаточно свободно обращаться с
историческим материалом, выстраивая события Отечественной
войны в России в соответствии с собственной стратегией.
Автор начинает отсчитывать время назад, ведь в 1840 г. ре¬
зультаты войны известны: Европа уже пережила и освобождение
Пруссии, и триумфальный въезд императора Александра в Па¬
риж, и ссылку и смерть Наполеона, и Венский конгресс, и насту¬
пление политической реакции, и новый всплеск культурно¬
политического национализма. Единое историческое целое конст¬
руируется через понимание того, что представляет собой народ,
победивший Наполеона. И пламенное, до фанатизма, чувство
463

патриотизма заставляет Арндта испытывать страх не только пе¬
ред Францией, но и перед «азиатской» Россией, игравшей в Ев¬
ропе середины XIX в. важнейшую роль. Интересно «воспомина¬
ние» Арндта из 1813 г., записанное им спустя еще двадцать лет, в
1859 году: «Великое счастье пережили мы здесь, в Дрездене, за
которое все, кто знал нынешние обстоятельства, благодарили не¬
беса. Многие при этом ликовали: “Старина немецкий Бог жив!“
23 апреля в Бунцлау в Силезии умер от нервной лихорадки ста¬
рый фельдмаршал Кутузов. Получив это известие, я ликовал так¬
же: “Вот он перст Божий!” Ведь упрямый старик этот был нере¬
шительной русской натуры... Он так бы и стоял со своей армией
на другом берегу Вислы до самого лета. Конечно, потом он по¬
шел бы в наступление. Но что при этом стало бы с Германией?
Что стало бы с Пруссией, если бы Кутузов был жив? Французы
истребили бы всю страну до Вислы...»
Взгляд Арндта на Россию эпохи Отечественной войны 1812 г.,
при многих интересных и правдивых деталях — это взгляд нем¬
ца, для которого путешествие в Санкт-Петербург и организация
антинаполеоновской пропаганды является частью его деятельно¬
сти на благо Германии, и взгляд христианина, для которого борь¬
ба с Наполеоном воспринимается сквозь апокалипсическую пер¬
спективу. И приведенные выше слова о малости и незначитель¬
ности человека, с которых Арндт начинает свои воспоминания,
подкрепляются картинами, увиденными в западных провинциях
России, на границе, разделяющей цивилизованную Германию и
«русское» пространство. Бессмысленность войны — хаос, который
остается «за границей» между Россией и Пруссией. Горы нагромо¬
жденных трупов символизируют падение французской цивилиза¬
ции, ненавистных им «вельшей» (Welch романский, итальянский,
французский, пренебрежительно — иностранный, чужеземный). С
одной стороны — это поражение французского миропорядка, с
другой — «доказательство» Божественного провидения. Через пре¬
одоление хаоса — через путешествие в иное пространство, в самую
сердцевину хаоса (=войны), созидается «немецкая» гармония, но¬
вая Германия, новое мироустройство. Из разрозненных и хаотич¬
ных фактов «внешней жизни» в России, скрепленных законом ис¬
торической необходимости, выстраивается судьба отдельного че¬
ловека, формируется характер гражданина и «патриота».
Данная публикация является первым полным переводом пу¬
тешествия Арндта в Россию (июнь 1812 — январь 1813 гг.), как
оно представлено в «Воспоминаниях из внешней жизни». Пере¬
464

вод осуществлен по изданию: Ernst Moritz Arndt: Erinnerungen
aus dem äußeren Leben. Herausgegeben von Robert Geerds, Leipzig:
Reclam, [o.J.]. S. 124-176.
Эрнст Мориц Арндт
Воспоминания из внешней жизни
В середине мая 1812 года Наполеон прибыл в Дрезден, созвав
на последний большой совет королей и герцогов1. 29 мая он
спешно выехал из Дрездена в Польшу. Теперь я уже больше не
сомневался, что будет война. В июне я поехал в Прагу, решив
сделать все возможное, чтобы, прежде чем дороги будут блоки¬
рованы, перебраться как можно дальше на восток.
Мы знали пророчество Наполеона по поводу скифского похо¬
да. И оно сбылось. Только, увы, Господь приложил его к против¬
ной стороне, да и исполнено оно было людьми. Христианский
Бог даже в своих прорицаниях наказывает дерзость и гордыню.
«Всеобщая газета» сообщила об отъезде этого ужасного чело¬
века из Дрездена, написав: «Благодаря особым обстоятельствам,
Дрезден насладился счастьем целых двенадцать дней обладать
величайшим героем и властителем столетия, и это навечно оста¬
нется в памяти истории. Каждая минута была судьбоносной, а
благодаря важным решениям, последствия ведущихся здесь пе¬
реговоров и намеченных мер еще удивят всю Европу».
И он сам употребил в объявлении войны, которое 22 июня было
издано специально для солдат2, такие слова: «Неизбежная судьба
влечет за собой Россию. Воля судьбы должна быть исполнена».
В Праге я встретил Грунера. Тот мне сразу сообщил, что ми¬
нистр фон Штейн, которого император Александр вызвал из Праги
в Петербург, требует меня к себе и как можно скорее. Грунер ска¬
зал, что мои бумаги для въезда в Россию уже готовы и удивился,
что я так поздно появился в Праге: ведь он написал мне в Бреслау
уже несколько недель назад; но я его письма не получал.
Теперь возник вопрос: каким образом, при сложившихся об¬
стоятельствах, я мог бы въехать в Россию наиболее коротким,
быстрым и надежным путем? как получить паспорта для проезда
через австрийские земли? Война была объявлена, и, вероятно,
уже начались военные действия; а Австрия была союзником На¬
465

полеона против России. Мы решили, что для меня, незначитель¬
ного простого человека, получить паспорт для такого путешест¬
вия будет невозможно; и мне, пожалуй, следует поехать назад на
север к Балтийскому морю и совершить северо-восточный пере¬
ход, пробившись из тамошней гавани через Швецию. Однако, к
нашему счастью, нашелся выход, который предоставлял некото¬
рые гарантии, хотя мог и не удасться. Нужно было решаться. Мы
нашли мелкого купца, урожденного жителя Вены, который, бу¬
дучи контрабандистом, привык курсировать между Богемией,
Силезией, Венгрией и Польшей через Исполинские горы и Кар¬
паты. Он планировал поездку в Броды. Я вызывался взять на се¬
бя издержки путешествия, если он впишет меня в свой паспорт
как своего компаньона или слугу. Так мы и договорились.
Теперь скажу несколько слов о Грунере3. До Берлина я его
никогда не видел и не слышал его имени. Но он стал одним из
моих верных друзей. Он был шефом полиции и врагом Франции.
Ловкий и любезный мужчина, проворный телом и духом, такую
проворность я не ожидал встретить в Вестфалии. То, что он был
объявлен вне закона и вынужден был скрываться в Праге, было
не удивительно. Говорили, что он настолько известен у францу¬
зов, что они наверняка потребовали бы его выдачи, останься он в
Пруссии. О его должности в Праге я ничего не знаю, кроме того,
что, по слухам, он при всяком удобном случае передавал в Рос¬
сию сведения и сообщения. Также я слышал, что он находился
на постоянной русской службе и имел определенные обязанно¬
сти, обладая для подобных целей денежными средствами, и что
он получал из России жалованье.
Об этом ничего определенного сказать не могу, поскольку я не
являлся хранителем его секретов и не был его доверенным лицом.
Говорили, что Грунер примерно через месяц после моего отъезда
был арестован в Праге, вероятно, по подозрению в шпионаже, за¬
ключен в венгерскую крепость, откуда был освобожден только по¬
сле Лейпцигского сражения. Позже, когда он был наместником на
среднем Рейне и в герцогстве Берг, я с ним некоторое время об¬
щался, и он оставил в моей памяти только приятные воспоминания.
Он был талантливым, живым, остроумным человеком, легким и
мягким по натуре. К его чести следует добавить, что этот жизнера¬
достный человек во всех своих якобы неблаговидных поступках
оставался благородным и верным. Его ошибки видели все, его лю¬
бовь и верность знали и уважали только друзья и близкие.
466

Итак, я начал свое путешествие вместе с моим австрийцем.
Это был маленький и худощавый человечек, и, как мне казалось,
решительный и отважный. Поэтому я надеялся найти в нем быст¬
рого и проворного попутчика, который мог бы легко справиться с
любыми задержками в дороге, ибо для меня было важно добрать¬
ся до места как можно быстрее. Я опасался, что местность, через
которую я надеялся незаметно проскользнуть, из-за военной суе¬
ты станет нам преградой. О, как я просчитался! В этом худом те¬
ле скрывался настоящий австриец, истинный житель Вены, кото¬
рый не мог устоять перед запахом жареного петуха. Поэтому мы
останавливались поесть и выпить на каждой почтовой станции.
Но я был терпелив и, когда понял его натуру Санчо Пансо —
все же он ехал в моей карете — попытался получать удовольствие.
Меня даже не слишком сердили быстро исчезающие дукаты, ведь
столь ценное для меня время требовало расточительства. Моя роль
при этом была довольно забавной. В крепости Ольмюц мы заехали
в один превосходный постоялый двор. Мой спутник велел быстро
принести хороший обед и лучшего венгерского вина, сел за стол и
сказал: «Если вы сядете рядом со мной за стол, как мой товарищ,
это будет выглядеть опасно и подозрительно. Лучше останьтесь
снаружи и походите вокруг кареты, будто вы ее чините». Он про¬
сидел за столом добрые полтора часа, ожидая, пока приготовят
смену почтовых лошадей, а я все это время гулял под дождем,
наслаждаясь бутылкой плохого вина и бутербродом. Когда мы на
следующий день прибыли в одно прелестное сельское местечко
возле Бялы, ему было все еще плохо от выпитого вчера вина, и
он, словно знатный барон или развеселый студент, выкинул из
окна несколько бутылок вина, купленных на мои деньги. «Здесь
живут полуполяки, — сказал он, — нужно их задобрить».
За исключением подобных происшествий мне путешествие
нравилось. Моя доброта оказала на австрийца усыпляющее дей¬
ствие, большую часть путешествия он храпел, а я радостно и без¬
мятежно наслаждался чудесной страной Богемией, богатой Мо¬
равией и прекрасной Галицией перед Карпатскими горами. Да, Га¬
лиция тоже была красивой страной, где постоянно менялись
пейзажи, то холмы, то луга и поля. Только, к сожалению, повсюду
встречались сарматская грязь и польские попрошайки; самые жал¬
кие хижины бедняков стояли по соседству с замками магнатов;
грязь и нужда возрастали, чем дальше мы отъезжали от немецкой
границы и чем ближе подъезжали к еврейскому городу Броды.
467

И вот мы возле русской границы. Теперь я сбросил маску
слуги и облачился в нарядный костюм. Мой спутник был рядом.
Мое сердце стучало, когда я заметил возле пограничного шлаг¬
баума перед Радзивиловым летучие маленькие знамена и дюжи¬
ну верховых казаков. Мой прежний господин толкнул меня в бок
и прошептал: «Разрешите мне проехать немного вперед и дайте
мне пять дукатов, я знаю этих парней, здесь можно удачно по¬
торговать». Но теперь я заупрямился, поняв, что плут хочет на¬
последок вытянуть еще немного денег, крикнул ему «Адью» и
вытащил свой великолепный паспорт. Пограничники, взглянув
на него, почтительно поклонились, отправив меня в изящное и
приветливое таможенное здание. Таможенный инспектор, рус¬
ский надворный советник — кажется, это был курляндец по
имени Гизе— посмотрел мой паспорт и дружески пригласил
меня в дом, где я поздоровался с его женой, весьма милой поль¬
кой, приветствовал других дам, и потом был препровожден в
симпатичную комнатку. Я стал расспрашивать таможенника о
войне и военных бедствиях, попытавшись вытянуть подробности
о моем дальнейшем путешествии. Он мне на это ответил: «Вы
только что приехали, давайте пообедаем. Сегодня вы останетесь
здесь, отдохнете до утра, а завтра мы все обсудим».
Здесь и в Бродах бурлила веселая жизнь. Вокруг сновали ав¬
стрийские и русские чиновники, на австрийской стороне не было
даже пограничников, и несколько австрийских офицеров, кото¬
рые вместе с пруссаками горели желанием фехтовать против
французов, бегали целыми днями туда и обратно. Среди них был
полковник Теттенборн4 и ротмистр Мойрер, которого я позже
встречал еще в нескольких местах, а потом в Петербурге.
Я был счастлив, вместе с моим контрабандистом пройдя че¬
рез чистилище, и вскоре позабыл свою досаду и потерянные ду¬
каты. Из грязи еврейского хозяйства на последней почтовой
станции я был вдруг перенесен в рай. Великолепный обед, пре¬
восходное венгерское вино, прекрасно образованные женщины,
говорившие по-немецки и по-французски, приветливый хозяин.
Этот рай стал еще более приятным, когда мой хозяин сделал от¬
крытие, превратившее его приветливость почти что в нежность.
До сего времени я приписывал все свое счастье содержанию
паспорта. Теперь выявилось еще кое-что, и я понял, откуда ис¬
ходило его гостеприимство, излияния его веселого, нежного и
чувствительного сердца. Когда мы вместе опустошили, неприну¬
жденно болтая, уже несколько бутылок вина, он спросил меня,
468

как точно звучит моя фамилия, которую он не точно понял из
моего паспорта. Я сказал: «Арндт». «Арндт? Неужели Арндт?» —
воскликнул он. «О, когда я учился в Йене, у меня был близкий
друг, его звали Фридрихом Арндтом, он был из Померании; мне
показалось, будто Вы на него похожи». И он побежал в другую
комнату, принес семейную книгу для памятных записей и пока¬
зал мне шутку, которую туда вписал мой брат. Как только я ему
сказал, что его Фридрих Арндт — это мой брат и рассказал ему,
как и где он сейчас живет, я сразу стал другом семьи.
Позже мы говорили о моей поездке в Москву и Петербург, и
он сказал: «Согласно вашему паспорту вы получите фельдъеге¬
ря, и все будет хорошо. Но может быть еще лучше. Мы получили
известие, что завтра или послезавтра сюда из Вены прибудут чи¬
новники русского посольства, и я должен сделать необходимые
приготовления. Вам подвернулся прекрасный случай, вы можете
поехать вместе с ними, это будет удобнее и надежнее». Я согла¬
сился с приветливым хозяином и провел у него еще пару ночей.
На другой день рано утром прибыл караван, к которому я
должен был присоединяться. Он прибыл на двух представитель¬
ных экипажах и, кажется, вез с собой багаж русского посланни¬
ка. Он состоял из трех должностных лиц и нескольких слуг.
Первым лицом был маленький, очень подвижный, дружелюбный
и разговорчивый человек, легационный советник граф Рамзай
фон Бальмен, вторым — француз le Marquis de Favars*, молодой
потрепанный оболтус, третьим — капитан русского флота, кра¬
сивый мужчина, урожденный грек, но, к сожалению, похожий на
испорченного неженку самого наихудшего толка. Он провел по¬
следние годы в Париже в свите русского посланника князя Кура¬
кина. С этой троицей через несколько часов я и пустился в путь.
Я присоединился к маленькому графу и, после остановок
вместе с ним на нескольких почтовых станциях, обнаружил, что
сделал удачный выбор. Этот человечек позже получил извест¬
ность, как один из охранников, сопровождавших Наполеона на
остров Святой Елены5. Он происходил из старинного шотланд¬
ского рода, был католиком, воспитанным иезуитами в Могилеве,
не лишен ума и живости, а также разнообразных отрывочных и
расплывчатых знаний; при этом отличался чрезмерной и смеш¬
ной, но все же весьма добродушной болтливостью. Я с умом ис¬
пользовал этого юношу, общество которого при более длитель¬
* Маркиз де Фавар (фр.)
469

ном совместном пребывании могло быть мне в тягость, чтобы
извлечь из него кое-какую пользу. Я навел его на разговор о
нравах и обычаях той части России, где он больше всего жил, и
его беседа, часто слишком навязчивая, становилась приятной и
поучительной. В нем я не заметил мужских и воинственных ка¬
честв, и поэтому немало удивился, когда он сообщил, что у него
есть брат, генерал-майор армии, и он сам вскоре возьмется за
шпагу для защиты отечества. Действительно, через несколько
недель я прочел в газетах, что он произведен в полковники.
Мы ехали через Волынь, прекрасную, богатую страну. Здесь
живут так называемые червоноруссы. Эти люди показались мне
серьезнее и тоньше, чем виденные мной до тех пор поляки. По
мере того, как мы продвигались вглубь страны, поля, луга и да¬
же жилища становились все лучше и опрятнее — местами даже
не хуже, чем в Северной Германии. Мы видели прекрасных по¬
родистых лошадей, тучные луга, на которых пасся серебристо-
серый крупный рогатый скот, той породы, которая тысячами
пригоняется из Венгрии в Вену. Здесь были видны признаки
серьезного пчеловодства, встречались ульи высотой в полтора
человеческих роста, выдолбленные из древесных стволов; мы
видели в лесу деревья с еще зелеными верхушками, просверлен¬
ные на высоте 10-15 локтей над землей, населенные пчелами,
запертые дверцами с клапанами. Также повсюду под деревьями
возвышались колья, я думаю, чтобы пронзать медведей, караб¬
кающихся за медом на деревья.
В городе Житомире мы стали свидетелями великолепного
зрелища. Мы обедали в одном постоялом дворе, хозяином кото¬
рого был еврей — вдруг! Неожиданно раздается сильнейший
звон и треск одновременно громыхающих инструментов и такой
шум и беготня людей, что мы все бросились к окнам. Что мы
увидели? Это был божественный спектакль, великолепная ев¬
рейская свадьба или, точнее, свадебный хоровод. Вокруг рыноч¬
ной площади этого, впрочем, грязноватого города танцевало и
кружилось несколько сотен евреев, старых и молодых, мужчин и
женщин, юношей и девушек, захватывая самое дальнее кольцо
домов, с хороводами, скрипками и волынками, с шумом и зво¬
ном. Это был прелестный и поистине дикий сумбур, и мы пове¬
селились на славу. Роскошные наряды, грациозные фигуры, на
шеях и головах блестели жемчуг, золото и серебро. Мне броси¬
лось в глаза, что в Польше гораздо больше, чем в Германии, бла¬
городных еврейских типов мужчин и женщин, больше степенно¬
470

сти и спокойствия в нравах и обычаях, чем встречается в наших
беспокойных, любопытных, все ощупывающих и обшаривающих
иудеях. Частично это может быть связано с тем, что евреи здесь
во многих местах живут большими станицами, а также потому,
что многие из них занимаются более спокойными и полезными
работами, земледелием и скотоводством.
Наконец, мы прибыли в Киев на Днепре, когда-то величест¬
венную столицу созидающейся российской империи, в котором
до сих пор сохранились следы былого великолепия. Когда мы
подъезжали к городу, было прекрасное летнее утро, и нас, ино¬
странцев, поразил чудесный блеск вдали. Для меня это было
первое мерцание (Vorschimmer) Востока, все эти сияющие золо¬
том колокольни и купола церквей и монастырей, множество ве¬
личественных зданий домов. И все же, этот город, когда мы в
него въехали, показался мне, из-за многих обширных пустырей,
покинутым, словно прекрасная развалина прошлого. Город име¬
ет королевское расположение на холмах. Мы остановились в
импозантном дворце одного еврея, где нас встретило очень кра¬
сивое семейство — мать и несколько дочерей, и сказали, как ко¬
гда-то генерал Олоферн: «поистине, у иудеев прекрасные жены».
За Киевом располагалась богатая и тучная местность, но все
же не сравнимая с ранее виданными угодьями. Евреев было
меньше, хотя некоторые из них и живут на левом берегу Днепра.
Вскоре мы прибыли в настоящую Россию. Все стало опрятнее и
чище, дома лучшей постройки, деревни расположены удобнее,
люди крепче на вид и лучше одеты. Но дни стояли очень жаркие,
и в домах нас преследовало ужасное бедствие, которого до сих
пор мы в такой мере не ощущали, хотя ни один смертный не мо¬
жет спастись в Польше от известных паразитов. Дело в том, что
дома кишели блохами, и хотя это не были крупные животные
итальянской породы, но при всей своей малости достаточно
злые, чтобы доводить нас до отчаяния. Действительно, на неко¬
торых почтовых станциях мы набрали так много блох и парази¬
тов, что приходилось делать остановку в первом же попавшемся
лесочке или в кустарнике, и, раздевшись почти догола, несколь¬
ко минут вытряхивать и выколачивать на ветру наше платье,
чтобы послать на все четыре стороны жалящее и мучающее нас
отродье. Мы встретили здесь деревни, заселенные раскольника¬
ми, русской сектой староверов, и к нашему удивлению, видели,
как женщины разбивали лохани, в которых мы мыли руки. Ведь
то, чего близко касался иноверец, считается у них нечистым.
471

Миски, из которых они ели ложками и не касались их руками, не
считаются в такой мере оскверненными.
В эти дни мы могли наблюдать, как в России следует обра¬
щаться с почтовыми лошадями, или скорее, как обращаются с
ними фельдъегеря и как обращаться нельзя. Когда лошади были
загнаны и больше не могли бежать с высокой скоростью или ка¬
зались фельдъегерю не достаточно сильными, и они обнаружи¬
вали недалеко от дороги табун пасущихся лошадей, то они стре¬
лою влетали и выхватывали лучших, распрягали своих, быстро
впрягали пойманных и... пошел!!! (paschol!). Однако я видел не
раз, что пастухи, как только замечали вдали почтовую карету,
уносились со своим табуном как молния, чтобы фельдъегеря их
не настигли. Обычно бывает и так, что во время остановки ям¬
щик вынимает свой серп и выкашивает на полях столько клеве¬
ру, горошка, овса, сколько нужно лошадям. Это мне напомнило
описания путешествий по Молдавии и Валахии.
Когда мы переехали через Днепр, нам нужно было немного
привести в порядок карету, и я поехал вперед один, обещав на
ближайшей почтовой станции заказать ужин и чай. Так я и сде¬
лал, но проходили часы, а мои отставшие путники все еще не
приехали. Я подумал, что у них сломалась карета или случилось
что-то ужасное. Наконец, они медленно подъехали, вышли еще
медленнее из кареты и пошли куда-то вбок, не глядя друг на
друга. Маленький граф Рамзай, весь багровый и с выражением
ужаса на лице, будто с ним приключилось большое несчастье,
подошел ко мне и поведал, что оба его спутника так сцепились
друг с другом, беседуя о Париже и французах, что он боялся, что
дело дойдет до кровавой разборки. Маркиз уже заговорил о пис¬
толете и пулях, и он не знал, как растащить и угомонить этих ди¬
карей. Для него это могло стать очень опасным, для него, марки¬
за, протеже генерала австрийской службы, принца де Роган (Prinz
von Rohan), привязанного к нему от души, его семья имела боль¬
шие связи, в том числе и в Петербурге, и если бы с юношей что-
нибудь случилось, он был бы виноват. Тут я его прервал, громко
рассмеявшись: «Дорогой граф, довольно думать о таких жутких
и кровавых последствиях! Взгляните на них, это не болтуны и не
балаболы, пойдите к ним, это мой совет, и скажите, что сейчас
удобный случай загладить ссору, сразившись на саблях или пис¬
толетах: мы здесь одни как перст, в сотню шагов от почтовой
станции симпатичный маленький кустарник, а у нас в изобилии
оружие и порох. Пусть они отведут душу, охладив свой пыл в
472

лучах прекрасного вечернего солнца». Сначала он не хотел этого
делать, но когда он передал маркизу мое благородное предложе¬
ние, тот ответил, сделав легкий французский кульбит, с кротким
овечьим выражением лица: «Ба! Маркиз фон Фавар дерется на
дуэли с греком!? Это смешно, ведь сейчас можно драться на по¬
лях сражений! И признайтесь, господин граф, наша ссора была
ребячеством!» Все же,— продолжил он— он был рад отделать
своего противника-грека, потому что не мог уже терпеть его по¬
стоянно улыбающуюся физиономию. Итак, примирение состоя¬
лось, и я предложил свои услуги, чтобы развести двух своенравных
задиристых индюков и взять француза в свою повозку. Это было,
конечно, большой жертвой мира. Бедный ветреный паренек, бе¬
жавший как ребенок из Франции, когда голова отца, одна из пер¬
вых жертв переворота, пала под ударом гильотины6! Добавлю,
что им поистине владел демон романской живости, и он меня
утомил хвастливыми россказнями о своих будущих деяниях. На
моей карете он уже сформировал казачий полк, который не поща¬
дит ни одного французского солдата наполеоновской армии и пр.
Веселее этой пустой сорочьей болтовни о войне, которая до
военного времени раздавалась только из уст прекрасных жи¬
тельниц Вены в бальных залах, была военная суматоха, или ско¬
рее суета военных сборов. Тысячи подвод с провиантом, с рек¬
рутами для армии, десятки тысяч быков и лошадей, которых
гнали туда же, целые колонны улан и казаков, а также конвои
отдельных арестантов, передвигающихся пешком и на телегах
(вроде бы, это не были военнопленные, но политические аре¬
станты), бескрайние ночные костры, разожженные солдатами и
пастухами, вперемешку, шумный людской водоворот, а кое-где
даже песни и пляски. Весело и диковинно выглядели при свете
луны и звезд толпы прыгающих, обнаженных людей, которые
махали над кострами, на которых что-то варилось и жарилось,
своими рубашками и панталонами, вытряхивая паразитов в по¬
трескивающее пламя. Я этому дивился, но ведь и мы были вы¬
нуждены делать нечто похожее по той же самой надобности при
свете дня. И все же мне такое поведение представлялось немного
татарским и варварским. Таким образом, среди подобных увесе¬
лений я почти смирился со своим надоедливым и невеселым об¬
ществом, переносил почти спокойно жару и пыль, плохую еду и
длящееся часами ожидание лошадей (ведь этой дорогой по экс¬
тренной надобности ехало множество путешественников, а нам
всегда было нужно двенадцать лошадей), и даже кровожадную
473

назойливость русских мух и блох, не считая слепней, облепив¬
ших вереницы лошадей.
Я посетовал на плохую пищу. Крестьяне в деревнях были поч¬
ти всегда приветливы и услужливы, всегда готовы нам помочь,
но многие крестьянские избы были обчищены вплоть по послед¬
него общипанного петуха, и мы были рады, если могли достать
немного хлеба, молока и водки. Впрочем, в других местах, на¬
пример в Чернигове, дела у нас пошли отлично, и мы не жалова¬
лись на отсутствие северного гостеприимства. Русские купцы в
небольших городках и поселках зазывали нас с радушным наси¬
лием в свои дома, угощали великолепным чаем и бутербродами,
русские дворяне, жившие в местах, где находились почтовые
станции, вели нас с патриархальным гостеприимством в изящ¬
ные залы, потчуя разносолами и напитками. Евреев больше не
было видно, разве что среди ямщиков и погонщиков скота, а
также на почтовых станциях, где они сопровождали ехавших из¬
далека — из Пешта, Яссы или Константинополя — иностранцев
(немцев и англичан) в качестве помощников или переводчиков.
Так как они приехали в Россию именно в этом качестве, и у них
нет своего жилья, то они могут тут оставаться лишь ограничен¬
ный срок. Примечательно, что все польские евреи говорят и по¬
нимают по-немецки; это наводит на мысль, что они некогда пере¬
селились из Германии с запада на восток, в Польшу и Литву, а
также южнее — в прикарпатские соседние страны. Их верность и
надежность в этих делах общеизвестна. Меня радовали русские
ямщики и почтари, их веселый и живой нрав. Даже если грубые
фельдъегеря, как мне казалось, часто без малейшего повода, ко¬
лотили бедных ямщиков по спине, как по доске, с них все стряхи¬
валось, как с гуся вода, они вскакивали на своих лошадок и вновь
принимались весело петь, свистеть и щелкать. Казалось, со своими
лошадьми эти дети природы говорят пением, свистом и прибаут¬
ками; и они совершенно друг друга понимали. Ведь лошадь, не
имеющая надежной сбруи и управляемая только односторонней
длинной вожжей, повинуется беспрекословно при малейшем дви¬
жении каждому знаку, звуку и свисту своего возницы. Я заметил
здесь у людей величайшую нежность к этим животным, как бы ди¬
ко, грубо и жестоко ни обходились они с себе подобными.
Добрую часть моего дневника украли во время моего возвра¬
щения через Польшу вместе с другими ценными вещами, и я нс
помню точной даты нашего прибытия в знаменитый город Смо¬
ленск. Должно быть, это случилось в первые дни августа. Было
474

ясное утро, солнце уже взошло, мы ехали медленно, часто оста¬
навливаясь на пять-десять минут, минуя буйный военный лагерь,
пробираясь сквозь строй кирасиров, казаков, артиллерийских
расчетов, засыпанные и пропитанные, словно пудрой, жуткой
пылью. Наш писатель Мёзер7 когда-то точно сказал, что пыль —
это пудра героев. Наконец мы проникли в город и очутились в
сотне шагов от рекомендованной нам гостиницы, хозяином ко¬
торой был честный немец итальянского происхождения, Симон
Джиампа. Было около десяти часов, и наши желудки и гортани
уже с восхода солнца алкали сей вожделенной цели. Наконец мы
протиснулись сквозь толкотню людей и лошадей вовнутрь дво¬
ра. На лестнице я встретил одного немецкого офицера, бравого
саксонца, майора Бозе8, с которым я близко сошелся позже в Пе¬
тербурге, и на наши мольбы вина и хлеба, он ответил: «Господа!
Терпение! Терпение! Я уже послал своего слугу и сам сижу в
ожидании обеда более часа. Здесь ничто так просто не доста¬
нешь — ни комнаты, ни еды. Вы же видите, что казачьи и улан¬
ские офицеры заняли весь двор и дом; мимо них и мышь не про¬
тиснется». Мы терпеливо расположились рядом с ним на сту¬
пеньках лестницы, а наш маленький граф убежал и вернулся
через час с бутылкой плохого донского вина и краюхой хлеба,
прокричав: «Это стоит дукат, поделимся!» Мы так и сделали, до¬
были еще бутылку воды, угостив и саксонца. Только к вечеру
толпа схлынула, и мы, наконец, получили пару комнат и несколь¬
ко жареных кур. Уже шла война, весь город и поле кругом были
одним большим лагерем, ежедневно прибывали новые войска, так
как Барклай-де-Толли и князь Багратион объединили свои силы9.
Мне снова улыбнулось счастье. Здесь находились несколько
немецких офицеров, частью уже служивших в русской армии,
частью собиравшихся в нее вступить, саксонцев, австрийцев,
пруссаков — всех, кто наточил свои мечи и ожесточил сердца
против французов. Я встретил своих старинных знакомых: доро¬
гого графа Шазо10, храброго испанца Лео Лютцова11— своего
земляка, неугомонного Густава Барнекова12 с острова Рюгена и
т.д. Шазо, зная мою натуру Санчо Пансы, позаботился о моем
пропитании, хотя здесь едва ли можно было добыть еды даже за
деньги. Он был генерал-адъютантом в бригаде принца Ольден-
бургского-старшего (ныне царствующего герцога)13 и ежедневно
обедал за столом дивизионного генерала, герцога Александра
фон Виртембергского14. К этому большому обеденному столу он
пристроил и меня. Пару раз нам пришлось с ним вместе спать в
475

большой зале на соломе, где рядом на полу храпело полсотни
офицеров.
Эти четыре-пять дней, проведенные среди военной суматохи,
были для меня забавны и в высшей степени поучительны. Мне
пришлось наблюдать самые разнообразные типы многочислен¬
ных народов России, которые проходили маршем и проносились
вскачь от Ледовитого океана и Урала, поили своих коней в Волге
и в Черном море, я видел красивых татар из Кабарды и Крыма,
статных донских казаков и калмыков с плоскими носами и ху¬
дыми, как палка, телами, с кривыми ногами и косыми глазами —
такими, как 1500 лет назад изобразил Аммиан своих гуннов, без¬
образных и по-восточному коварных башкир с луками и стрела¬
ми. Но великолепнее всего был конный эскадрон черкесов —
очень красивые стройные всадники в кольчугах и стальных
шлемах, украшенных развевающимися перьями.
Я поехал в Москву вместе с молодым немецким офицером из
Немецко-русского легиона15, посланным в лагерь и теперь воз¬
вращающимся в Петербург. Часть дороги я провел в обществе
полковника Теттенборна, с которым я встретился в Вязьме на
следующий день после моего отъезда из Смоленска. В Вязьме в
это время находилась часть Императорского кабинета, граф Нес¬
сельроде16, господин фон Анштет17 и некоторые другие, с кото¬
рыми мы вместе обедали у начальника полиции, и в огромном за¬
ле сидело за столом, пожалуй, не менее двух сотен гостей. Здесь
собралось почти все поместное дворянство, а вокруг города раз¬
били лагерь тысячи молодых деревенских парней, призванных в
армию. Их сопровождали матери, сестры, невесты. Тут же мно¬
жество телег, на которых увозили раненых вглубь страны. С нами
за столом сидели несколько храбрых раненых офицеров. Повсю¬
ду было ликование и воодушевление, радостно звенели бокалы. В
конце обеда, когда все поднялись из-за стола, своей награды удо¬
стоились и иностранцы, когда прозвучала фраза, что они прибы¬
ли в Россию для борьбы с Наполеоном. Объятия, рукопожатия,
поцелуи прекрасных женщин и девиц, воодушевленных любовью
к Отечеству. Во всем народе, вплоть до низов, чувствовалось
чрезвычайное оживление и возбуждение. Все называли францу¬
зов рабами, у которых отсутствует свобода, это не было притвор¬
ством или напускным чувством, нет, из самой глубины сердца
оно било ключом живой воды! Подобные милости, дарованные
прекрасными женщинами и девами, доставались мне и позже, в
Петербурге, даже во дворцах Орловых и Ливенов — в те дни, ко¬
476

гда приходили известия о победах. Таков обычай этой страны,
несколько сходный с английским, когда женщины начинают тор¬
жество, обладая невинным правом целовать мужчин после празд¬
ничного обеда. Что ж, в каждой стране свои порядки!
Мы выехали отсюда только следующим утром, и уже в пол¬
день на несколько часов остановились в симпатичном приветли¬
вом городке Гжатске, так как мой полковник хотел подремонти¬
ровать карету. Я вышел из города и расположился на зеленом
лугу, зарывшись в стог сена, вокруг мирно паслись стада, как
будто не было никакой войны, надо мной склонилась кудрявая
береза, задумавшись, я смотрел в проплывающие надо мной об¬
лака, уносясь мечтами в далекий мир. Вдруг! Я услышал звуки
музыки, которые приближались и звучали все отчетливее. Вско¬
ре мимо меня пронеслись длинные ряды повозок с ополченцами;
впереди скрипки и дудки, тут же родители, сестры, братья и не¬
весты. Так весело, с цветами и песнями, они ехали на бой и на
смерть, подобно призрачно-фантастической свадебной процес¬
сии. Здесь я простился с моим полковником. Он поехал из Гжат¬
ска прямиком в Петербург, я с офицером на маленькой русской
телеге окружным путем двинулся в Москву.
Этот чудесный город я видел только два дня. Мне казалось, я
нахожусь в Азии: нищета и роскошь, хижины, сараи и конюшни
не только в предместьях, но и посреди города; между тем блеск
дворцов и садов, позолоченные купола и башни церквей и мона¬
стырей, Кремль с его золотыми воротами, башенками и зубцами.
К тому же необычное движение и многолюдность в это чрезвы¬
чайное, смятенное и тревожное время. За эти два дня я ничего не
мог увидеть, я мог только удивляться. Я встретил радушный
прием, сначала у коменданта Кремля, генерала Гесса18, немца,
который, живя в России, по-видимому, не утратил немецкой
прямоты и добродушия. Изучая и подписывая наши паспорта, он
в то же время угощал меня и моего офицера хорошим завтраком,
а потом повез нас в своем экипаже к губернатору, сказав, что
ему самому нужно к нему по делу. И вот мы его увидели, этого
губернатора, генерала графа Ростопчина, который через месяц
прославился сожжением древней столицы царей. Впрочем, каза¬
лось, я его уже видел, в Смоленске, в чертах лица одного ране¬
ного майора, который лежал у Джиампы на диване, в соседней
комнате, с перевязанным коленом, а по вечерам собирал нас к
себе на чай. Та же фигура, глаза, лоб, резкая и все же добродуш¬
ная прямота, среднего роста, плотный, широкое, словно выруб¬
477

ленное лицо, короткий правильный нос, большие голубые глаза,
быстрые движения. Таким мне представлялся Ростопчин, такими
мне казались впоследствии в разных местах многие русские офи¬
церы — то же выражение лица, тот же тип характера. Этот тип,
пожалуй, не часто встречается в знатных древних семействах, ко¬
торые слишком европеизировались, слишком приблизились ко
двору, слишком отшлифовали свои манеры или даже перешлифо¬
вали. Но он распространен в хорошем среднем дворянстве. Мы
были приглашены к обеду, присутствовали на большом торжест¬
ве — молебне в честь победы Витгенштейна над маршалом Уди-
но19 в церкви св. Иоанна возле Кремля, а потом приняли участие
в восторженном ликовании и шумном веселье во время обеда.
Дорога отсюда на Петербург идет через Тверь и Новгород,
между Москвой и Тверью расположена красивая, богатая и хо¬
рошо возделанная местность. Я видел большие прелестные де¬
ревни и симпатичные крестьянские избы, многие в два этажа, со
светлыми окнами и раскрашенными фасадами, с изящной резь¬
бой и пестрыми цветниками снаружи и внутри. Как сами дома,
так и внутренняя обшивка стен сделаны почти из одной древе¬
сины. Это мне напомнило традиции Хельзингланда, Доларна и
Норланда в Швеции20, где крестьяне украшают свои телеги, ло¬
шадиную сбрую, дома и церкви подобной искусной резьбой.
Расположение некоторых деревень наводило меня на мысль, что
строители знали взгляды Гиппократа или лейб-медика доктора
Фауста из Бюкебурга21 на то, как лучше использовать солнце,
воздух и воду. Я имею в виду, что несколько деревень были по¬
строены прямо-таки в форме круга, а большинство — в форме
полумесяца, чтобы можно было использовать в полной мере
солнечное тепло от юго-востока до юго-запада и быть защищен¬
ными от злых холодных ветров, дующих с северо-востока до се¬
веро-запада. Подобным образом, в форме полумесяца, сооруже¬
ны некоторые крестьянские хутора в Швеции. И вообще, если в
этом и других отношениях сравнить русских крестьян с несчаст¬
ными польскими, можно увидеть огромную разницу!
В деревнях и на тракте до самого Новгорода встречались
группы крестьян, обучавшихся обращению с оружием, отдель¬
ные отряды военных; печально плелись кучки военнопленных,
среди них были даже испанцы и португальцы.
Днем по большей части стояла сильная жара, и короткие се¬
верные ночи не успевали охладить воздух. И хотя в более чисто¬
плотной России мы не страдали так сильно от паразитов, как в
478

Польше, но количество варварских и безжалостных черных блох
и кровососущих не уменьшалось. Чтобы от них избавиться, я по
возможности избегал останавливаться в комнатах, если нужно
было подождать, пока сменят лошадей. И когда нам перепадал
часок-другой отдыха— что, впрочем, между Тверью и Петер¬
бургом случалось довольно редко — я заматывался в пальто и,
если шел дождь, ложился под телегу и засыпал богатырским
сном, положив под голову самую ценную часть своего имущест¬
ва и бормоча себе под нос hoc tibi proderit olim*. У меня не было
слуги, и я должен был сам стеречь свои вещи; пару раз я убеж¬
дался в необходимости подобных мер — в первый раз в Смолен¬
ске, в трактире Джиампы, где по недосмотру слуг у нас кое-что
украли, и я с ужасом увидел, что моя шкатулка с несколькими
сотнями дукатов исчезла. К счастью, я нашел ее под матрасом,
куда я ее инстинктивно запрятал. Второй раз это случилось в
Вязьме, где во время шумного обеда у нас из передней полицмей¬
стера украли некоторые вещи. В этом отношении Россия подобна
Аравии, и русские простолюдины, как и арабы, тороваты в шатре
и вороваты на улице (gebisch im Zelte und nehmisch auf der Straße).
Наконец, я проехал знаменитый Новгород, о котором ганзей¬
ская22 пословица некогда гласила: «Кто будет спорить с Богом и
Великим Новгородом?» Но город этот — таким, каким я его уви¬
дел сейчас — не произвел на меня сильного впечатления, лишь в
отдельных церквях да в протяженности стен сохранились следы
его былого могущества, сравнимого с Киевом. Иван Васильевич
Грозный растоптал железной стопой свободу и независимость это¬
го великолепного города и гордых новгородцев23, согнал многие
тысячи его мужественных жителей на юг империи, заменив их по¬
селенцами из других мест, привыкших к слепому повиновению.
На четвертый день после моего отъезда из Москвы я про¬
мчался мимо прелестного Царского Села, и вскоре моему удив¬
ленному взору открылась Нева и новая Пальмира на ее берегах.
Итак, за четыре дня я проехал более сотни немецких миль24. Вся
дорога от Твери до Петербурга крайне однообразна, местность
представляет собой плоскую равнину со множеством болот и тря¬
син, с редкими группками берез и елок. Деревень немного, лишь
иногда встречаются симпатичная почтовая станция или придо¬
рожный трактир с хозяином итальянцем. Большая дорога, впро¬
чем, более или менее соответствует главному тракту великого
* Когда-нибудь это пойдет тебе на пользу (лат.)
479

государства. Мекленбургских, голштинских или бельгийских
каменных дамб здесь, слава Богу, нет, однако, в большом коли¬
честве — бревенчатые настилы, некоторые из них являются пре¬
восходными деревянными дамбами. Они сложены из цельных
еловых стволов, в основном на болотах и трясинах, и, когда по
ним проезжает карета, дрожат на пористой и тряской почве,
словно подпрыгивая под колесами. По этому дрожащему настилу
я ехал на телеге, то есть на низкой повозке с четырьмя колесами,
все время чувствуя каждое движение бревен. После такой солдат¬
ской езды у меня ныло все тело, ведь четыре дня и четыре ночи я
не смыкал глаз ни на одно мгновение. Я не спал не только из-за
тряски, но и из-за большого скопления людей, толкавшихся во¬
круг меня. Я намеренно не давал себе заснуть, чтобы доехать до
Петербурга целым и невредимым, сберегая свое добро, словно
собака, защищающая легендарные сокровища дьявола. Я назвал
эту поездку солдатской, имея в виду солдат, способных стойко
переносить лишения, а не таких, каковые окружали меня. Ведь мои
солдаты, несомненно, храбрые и крепкие мужчины — мой полков¬
ник Теттенборн и легионный офицер, ехавший с нами — на сле¬
дующий день после прибытия в столицу лежали пластом, полу-
больные. А я оставался на ногах, сказав себе: «Пожалуй, с помо¬
щью Божией твои ребра и легкие продержатся еще годок-другой».
Во время ночных поездок по России я наблюдал явление, ко¬
торое даже сегодня заставляет меня внутренне улыбаться. Я
припоминаю, что нечто подобное я видел уже в Швеции, когда в
одну из подобных бессонных ночей от недосыпа у меня обост¬
рились все чувства. В Германии тоже случались ясные звездные
или залитые лунным светом ночи, но такого никогда не проис¬
ходило. Мне казалось, будто вокруг меня происходит какая-то
причудливая игра световых бликов, которая, странным образом
воздействуя на чувства, создает удивительную волшебную атмо¬
сферу. Вот что я имею в виду: деревья, холмы, дома и прочие
безжизненные предметы, словно оживая, парили в воздухе,
вдруг возникая и исчезая как скопище причудливых и странных
зверей и чудовищ. Я не знаю, может, в такие моменты реаль¬
ность вторгается в самую глубину нашего разума, или напротив,
наш дух, создавая собственные образы, как бы выталкивает их
наружу, придавая им облик реальных вещей. Пусть об этом до
конца дней спорят философы, но факт остается фактом. Этим, ве¬
роятно, объясняется и множество странных лиц в Швеции, и по¬
явление привидений, и вызывание духов неким Сведенборгом25.
480

В конце августа 1812 г. я въехал в Санкт-Петербург и сразу
направился к замку господина министра барона фон Штейна.
Этот замок назывался «Демутов трактир», по имени хозяина гости¬
ницы, в которой министр проживал уже несколько месяцев. Позже
он переехал в расположенное почти рядом и похожее на дворец
здание. Я тотчас снял у Демута пару комнат и нанял слугу-немца,
урожденного эстляндца, что здесь совершенно необходимо.
Я состоял на постоянной должности у господина министра, и
одновременно как бы на русской службе, поскольку жалованье
получал из русского казначейства, даже еще во время моего пре¬
бывания в Пруссии. Впоследствии, конечно, из кассы централь¬
ного управления по делам Германии. Мне также возместили
деньги, потраченные во время моего опасного путешествия из
Праги в Петербург. По поручению министра, я здесь стал зани¬
маться (перечислю все мелочи) разной мелкой писаниной, копи¬
рованием и расшифровкой писем и депеш, составлением листо¬
вок и брошюр, а также делами по устройству так называемого
Немецкого легиона. Также заставил меня потрудиться один ста¬
рый русский адмирал, загружая меня то веселой, то докучливой
работой, смотря по тому, что взбредало старику на ум. Это был
адмирал Шишков — примерно так произносилось его имя. Он
был большой оригинал, настоящий русский, и, как мне кажется,
самого лучшего закала. Он выражал главный тип русского ха¬
рактера — был веселым, забавным, неописуемо ловким и жи¬
вым, как в движениях, так и в мимике. В нем было что-то суво¬
ровское. 75-летний старик, скорее худой, чем полный, весьма
примечательной внешности, с ироническим и при этом крайне
добродушным выражением лица, беспрестанно меняющимися
чертами, такой быстроты я не видел ни у одного человека. При
этом у него была привычка, которая показалась мне очень рус¬
ской, выражать не словами, а жестами рожденные в его уме до¬
гадки и образы. Старику вообще было трудно переводить в слова
свои мысли, коих у него было предостаточно, или точнее, ско¬
вывать свою мысль тесными узами слова. Кстати замечу, что
русские вообще в пантомиме, в характерных ролях на театре и в
плясках забавны донельзя. С величайшим удовольствием поси¬
живал я часами в русском театре, без скуки, не понимая ни сло¬
ва: настолько восхищал меня язык движений и жестов. Этот дос¬
тойный старый адмирал, едва понимавший немецкий язык, либо
обо мне слышал, либо имел перед глазами одну из моих неболь¬
ших статей или их переводы. После того как Румянцев сверг ми¬
481

нистра внутренних дел Сперанского, Шишковым словно «затыч¬
кой» заткнули образовавшуюся дыру, назначив на его место, и
новый министр должен был, между прочим, писать воззвания и
манифесты к народу. Он искал энергичные и возвышенные слова
и выражения, затем переводил мне свои фразы на плохой фран¬
цузский. Я должен был изложить все это по-немецки, а потом
снова, насколько это было возможно, еще более усилив патетику
выражений и мысли, перевести их на французский язык, вероят¬
но, еще более плохой. Тем самым он, как я полагаю, пытался
еще более усилить свой русский текст. Помню только, что при
всем удовольствии, которое доставляло мне общество славного
старика, это была тяжелейшая работа, и, не понимая русского
языка, я даже не мог вкусить ее плодов.
Вот так я смог здесь закрепиться, занимая вполне достойное и
приятное положение. Это было приблизительно в то время, ко¬
гда моя молодость подходила к концу, но вдруг неожиданно по¬
лучила продление. Говорят, в молодые годы нам везет. Мне по¬
везло дважды, я дважды вынужден был бежать. Первый раз — в
Швецию, когда после отставки Шуберта я получил его место26;
второй раз — сюда, в Петербург. До 1807 г. я не слышал имени
господина фон Штейна. В 1808 г., благодаря принятым им зако¬
нам и реформам, оживившим и восстановившим пришедшее в
упадок Прусское государство, он получил европейскую извест¬
ность. В 1809 г., после того как Наполеон объявил его вне зако¬
на, он стал для немцев светом в оконце. Этот достойный муж,
услышав обо мне, пригласил к себе на службу. Мои убеждения и
судьба привели меня, совершенно добровольно, в Россию; бла¬
годаря ему я занял там надежное и почетное положение. Бог от¬
крыл и расчистил мне тогда путь, впрочем, позже, этот путь был
перекрыт. Пути Господни неисповедимы.
Итак, я прибыл сюда в конце августа, думаю, числа 26 или
27-го, и предстал перед министром, которому я доложил о кое-
каких событиях в Праге. Я был принят очень приветливо. Меня
поразили его внешний вид и манера говорить, как будто я уже
раньше что-либо подобное видел или слышал, только не мог
вспомнить, где именно. Только после того, как мы с ним проси¬
дели вместе за чаем несколько часов и первые впечатления слег¬
ка сгладились и прояснились, я сообразил, что он напоминает
мне Фихте! Меня как током ударило — это был мой старый зна¬
комый Фихте: такая же фигура — небольшого роста, корена¬
стый, плотный; такой же лоб, только еще шире и более покатый.
482

такие же маленькие, острые сверкающие глазки; почти такой же,
только немного более массивный нос; речь грубоватая, ясная,
твердая; говорит быстрыми короткими фразами, словно меткими
стрелами бьет прямо в цель. Вскоре я убедился, что он обладает
и фихтевской непреклонной нравственной строгостью принци¬
пов. Разница была только в том, что Штейн — сын древнего им¬
перского баронского рода с Рейна, а Фихте — сын бедного тка-
ча-суконщика из Лаузица; а также в том, что имперский рыцарь,
напрягая все силы, стремился сквозь туман и тени отрицания к
собственному Я, а философ, напротив, от возвышенного Я опус¬
кался в тени и туман отрицания, чтобы на этом пути постичь
суть отрицания и соединить его с Я. Таково было мое первое по¬
верхностное впечатление. Я посвящу этому великому и славно¬
му мужу еще пару слов, чтобы обрисовать, какой мне казалась
его глубинная сущность в эти и в последующие годы нашего
тесного с ним общения.
Выше я упомянул о двух «мирах» в лице Блюхера27. То же
самое можно встретить в большинстве лиц, в которых соединя¬
ются и три, и четыре и даже больше вариантов. Если таких вари¬
антов много, то это уже не просто миры, а враждующие и друг
друга разрушающие темпераменты и страсти. В верхней части
лица Штейна обитали почти всегда блестящие и спокойные боги.
Его великолепный широкий лоб, его умные приветливые глаза,
его большой нос — все обещало спокойствие, глубокомыслие и
властность. Резким контрастом была нижняя часть лица; рот
был, безусловно, слишком мал и тонко очерчен, недостаточно
силен подбородок. Здесь у обычных смертных были внутренние
покои, здесь гнев и вспыльчивость вели свою игру, порывисто и
внезапно, и, слава Богу, если они встречали отпор, то быстро ус¬
покаивались. Но правда, если эта безвольная и слабая нижняя
часть вздрагивала от гнева, и маленький подвижный рот с ог¬
ромной скоростью извергал фонтан гневных слов, верхняя часть
не переставала улыбаться улыбкой прекрасного солнечного
Олимпа и даже блестящие глаза не казались грозными. Так что
тот, кто пугался власти нижних сил, был утешен «верховной»
властью. И обычно все черты лица этого превосходного челове¬
ка, его мимика и слова выражали честность, мужество и благо¬
честие. Это был властный человек, словно урожденный герцог
или король, короче говоря, мужчина номер один. Я не хочу ска¬
зать, что мужчина номер два не может быть великолепен и не
способен к решительному действию. Это само собой разумеется,
483

но Штейн был сотворен, чтобы властвовать первым. В нем
слишком сильно проявлялась индивидуальность, его природа,
вообще, была словно вылита из одного куска металла, и он не¬
легко подчинялся чужому влиянию, еще труднее приспосабли¬
вался к обстоятельствам, что самые благородные люди часто де¬
лали и должны делать ради благих целей.
Я не знаю, какие особые обстоятельства привели господина
фон Штейна в Петербург. Понятно, что по приглашению импе¬
ратора — о его письме он мне сам рассказывал. От других я как-
то слышал, что император, который сейчас подошел к самому
краю чудовищной пропасти, вспомнил о пророческих словах,
которые министр сказал ему летом 1807 года в Тильзите, и упо¬
мянул эти предсказания в своем письме, призывая его в Россию.
Как бы там ни было, господин фон Штейн не вел здесь борь¬
бы — он шел бесстрашно вперед, доверяясь в остальном Богу, но
император Александр должен был медленно пробиваться с боем.
Этот государь каждым свои вздохом и порывом был способен к
величию и благородству, но в его природе было что-то мягкое,
что мешало его строгой выдержке и мужской твердости. Война с
Наполеоном была уже явной, и первые кровавые столкновения
уже свершились; но страной все еще управлял Румянцев28, а ми¬
нистр внутренних дел Сперанский и тайный государственный
советник Бек в его министерстве29, которые передавали импера¬
тору предложения и советы самых смелых и решительных дей¬
ствий, были теперь в ссылке и тюрьме. Румянцев был известен
как душа союза с Наполеоном, которому он присягнул против
Испании, Англии и Австрии. Он, в своих нравах и привычках
отвратительный неженка, принадлежал к тем слабакам, которые
видели в Наполеоне судьбоносного мужа, божественной перст,
который не сможет укротить никакая земная власть, и его сове¬
том был мир и покорность его воле. У императора Александра
не было мужества проститься со стариком или порвать с ним,
хотя Штейн говорил и писал императору прямо и смело правду о
таком положении дел. Особенно налегал он на настроения, какие
непременно появятся в Англии, Австрии, Пруссии и во всех
странах, которые содрогались под гнетом корсиканца. Я должен
был переписывать составленные им письма к императору, кото¬
рые посылались в Вену и Лондон и в которых эти обстоятельства
и непригодность и вредность изнеженного, сладострастного и
бесхарактерного Румянцева, ходившего тихими шагами и обла¬
давшего сладким, как мед, выражением лица, были изображены
484

с истинной штейновской четкостью и ясностью. Так Штейн воз¬
действовал на императора, вскоре пробил себе широкую дорогу
в большое петербургское общество, и теперь воздействовал на
императора уже посредством своих друзей. Его мужество и сме¬
лость, еще более его шутки и любезность проникали повсюду,
сверкали и воспламеняли, словно молния, все, что можно было
поджечь. Его нравственная красота и ясность его существа, на¬
сквозь пропитанная мужеством, его приветливость и любезность,
которая звучала в его самых кратких и самых неприметных сло¬
вах, за обеденными и чайными столами — все это сделало его
могущественным человеком в светском обществе. Его храбрость
и воля, его идеи и выражения складывались в анекдоты и мол¬
ниеносно распространялись. Вскоре он собрал вокруг себя ближ¬
ний круг, бесконечно верный ему, поскольку все знали, что он
прибыл в Россию как пилигрим, который хотел вернуться с побе¬
дой на запад и который никому не перейдет дорогу. Наконец, он
стал в Петербурге рупором справедливости и чести, и Орловы,
Салтыковы, Уваровы, Кочубеи, Ливены с воодушевлением и бы¬
стротой водрузили его знамя в руки всемогущей армии прекрас¬
ных и остроумных светских дам. Кроме того, он был самым на¬
стоящим господином и мужественным военачальником. Когда
пришло известие о Бородинской битве, а затем о пожаре Москвы,
и принц Константин, прыгая, кричал «Мир! Мир!», когда короле-
ва-мать и Румянцев шептали ему «мир...», он только радостнее и
горделивее держал голову. Я наблюдал его ясное мужество. Через
день после известия о московском пожаре я был приглашен к не¬
му на обед вместе с храбрым Денбергом и многими бравыми
немцами. Никогда он не был более великолепен. Он налил себе
вина и сказал: «Свой жизненный багаж я терял уже трижды-
четырежды, нужно привыкнуть оставлять его позади себя. По¬
скольку мы должны умереть, нам нужно быть храбрецами».
Битва на Москве-реке, или под Бородиным 7 сентября, вступ¬
ление французов 14 сентября в Москву и пожар древней столицы
15 и 16 сентября составили большой перелом, первый большой
перелом в течение русской кампании, возбудили в Петербурге
бурные столкновения и волны самых противоположных мнений
и взглядов. И, в конце концов, привели к победе, укрепив стой¬
кое мужество императора и народа. Кто виновен в поджоге Мо¬
сквы — французы или генерал Ростопчин — мнения раздели¬
лись. Люди, знавшие Ростопчина, говорили, что это он, и боль¬
шинство проклинало его деяние как ужасную жестокость. Но
485

когда французы принялись ругать Ростопчина, выставляя отвра¬
тительным примером крайнего варварства, у русских произошел
переворот, они заметили, каким блеском славы они себя окру¬
жили и какую победу над врагом они одержали этой пламенной
жертвой. Имя Ростопчина вдруг стало великим, появились рас¬
сказы и легенды о его приготовлениях и мерах, о которых он ни¬
когда даже и не думал. Тут же была придумана басня об огром¬
ном адском шаре, извергающем пламя и выплевывающем пули,
который будто бы соорудил Ростопчин недалеко от Москвы с
помощью нескольких пиротехников и воздухоплавателей, и ко¬
торый собирался сбросить в самую середину французского вой¬
ска. Эту басню французы повторяли в своих газетах. Ростопчин
был настоящим русским человеком, понимавшим свой народ,
умевшим говорить с ним — это доказывают все его указы и воз¬
звания в Москве; в случае нужды, он был человеком отчаянного
мужества. Раньше Ростопчин служил генерал-адъютантом при
Павле, и император мог спокойно спать во всех своих дворцах,
пока при нем находился этот внушающий страх муж. Только ко¬
гда Ростопчин был удален из Петербурга под предлогом требо¬
вания должностей, которых он вовсе не хотел, заговорщики ре¬
шились приступить к исполнению своего замысла. Благодаря
пожару Москвы, Наполеон проиграл свою кампанию. Как боль¬
но это пламя обожгло французов, показывает статья, напечатан¬
ная в эти дни в «Journal de l'Empire». Вот она:
«Если бы можно было сомневаться в ужасном варварстве
русских, то их поведение в их собственной стране убедило бы
нас лучше, чем все, что мы когда-либо читали об их нравах. По¬
бежденные нашим оружием, они мстят за свое поражение тем,
что сжигают города, кои не способны защитить. Женщины, дети,
старики, даже их собственные раненые являются жертвами их
бессмысленной ярости и их грубой гордости. Кажется, мы их
преследуем только для того, чтобы защитить от их собственной
злобы, и наша армия, которой можно было простить некоторые
беспорядки в опьянении победы, наступает только для того, что¬
бы спасти народ от неистовства русского войска, которое долж¬
но было бы их защищать. Что сталось бы с благонравной Евро¬
пой, если бы в нее вторглись эти полчища убийц и поджигате¬
лей? На это дают ответ развалины Рима и Италии. Варвары
сегодня те же самые, как и в прежние времена. Если и нужна на¬
родная война, это бесспорно война, целью которой является
ниспровержение этого кровожадного гиганта, который уже в те¬
486

чение сотни лет под громыхание цепей, коими он угрожает сво¬
боде Европы, и при свете факелов, которыми он хочет озарить ее
развалины, наступает на нас. При осаде Вены Европа уже одна¬
жды была спасена варварами от наводнения, но спокойствие ее
еще оставалось без поручительства. Должен был возникнуть мо¬
гучий гений и повести все вооруженные силы цивилизованного
мира до средоточия варварства, чтобы поразить его в самое
сердце. Такова великая картина, которая развертывается перед
глазами удивленного мира, и занятие Москвы составляет один из
ее главных эпизодов. Можно было подумать, что враг пощадит
свою древнюю столицу. Это было тем более вероятно, что, по
заслуживающим доверия письмам, русский главнокомандующий
послал во французскую штаб-квартиру парламентера, чтобы
вручить Москву милости победителя. Но так велик беспорядок в
России, что наместник дерзает собственной властью организо¬
вывать шайки разбойников и убийц, и надеется защитить город,
в коем не могла удержаться целая армия, горсточкой преступни¬
ков. Самая безумная жестокость никогда не изобретала более
ужасного деяния; имя человека, который его совершал, должно
стать проклятием для современников и отвращением для потом¬
ков. Впрочем, несмотря на ужасную предосторожность намест¬
ника, который распорядился увезти или уничтожить пожарные
насосы, оставалась надежда, что некоторые кварталы, отдален¬
ные от других обширными пустырями, будут пощажены пламе¬
нем. Перед нами лежит письмо, где написано, что были спасены
большие запасы риса, водки и муки и ежедневно находятся но¬
вые. Отступление русских происходило столь поспешно, что у
них даже не было времени заколотить многочисленные артилле¬
рийские орудия, хранящиеся в арсенале. Но ужаснее всего — от
этого содрогнулись бы даже людоеды — что татарин, который
был наместником в Москве, повелел прежде всего поджечь ту
часть города, в которой находились больницы, что 30 000 ране¬
ных и больных (?) спасшихся в битве 7 сентября от смерти, на¬
шли ее в пламени, зажженном их соотечественниками. Можно
ли назвать народом безумцев, сжигающих своих раненых? Нет,
Европа гневно призывает на них презрение всех цивилизован¬
ных наций, проклятие грядущих столетий».
Французы тяжело переживали, что Аустерлицкое солнце по¬
тухло в дыме пожарища. День Бородинской битвы ознаменовал¬
ся ясным восходом солнца. Наполеон призывал солдат: «Это
солнце Аустерлица, это хорошее предзнаменование, мы разо¬
487

бьем фельдмаршала». Но император Александр не имел доста¬
точно мужества, чтобы решительно осудить или одобрить страш¬
ное дело, погубившее столько богатства, которым, впрочем, мог¬
ли воспользоваться лишь французы; так что заслуга генерала
Ростопчина не была признана, и он вскоре после этого, войдя в
немилость, покинул страну. Все это напоминало Нуманцию и Са¬
рагосу, а при одном упоминании Сарагосы у французов волосы
на голове вставали дыбом. В пламени же Москвы горело десять
Сарагос. И Европа не произнесла проклятия этому пожару и не
почувствовала отвращения, но, пожалуй, ощутила удивление и
ужас, какие внушает неспособность к таким великим жертвам.
Я упомянул выше о Русско-немецком легионе. Многие не¬
мецкие офицеры, и не из самых незначительных, покинули свою
родину и двинулись на восток. Ими руководило темное предчув¬
ствие, что Бог, наконец, сокрушит счастливца, сумевшего силой,
искусством и хитростью прийти к власти, перед которым мало¬
душная толпа преклонялось как пред незыблемой судьбой. На¬
чало этого крушения уже виднелось им в Испании. Они надея¬
лись, что Наполеон, гордость и властолюбие которого уже было
поколеблено в Иберии, погибнет в Скифии. Эти беглецы, боль¬
шей частью пруссаки, верные и храбрые люди, намеревались
сражаться здесь не против своего короля и повелителя, а за него.
Конечно, велика была потребность их сердца, если они решили
на чужбине применить свое мужество, которому они нашли бы
применение и на родине. Они знали, что сердечная нужда их ко¬
роля была в тысячу раз больше, ведь он вел себя как друг и со¬
юзник человека, опозорившего честь его народа. Все его клятвы
и договоры унесло, словно путину, в порыве ветра. Их жизнь
здесь не была усыпана розами, и человек чести всегда страдает,
когда вынужден бежать на чужбину. Еще древнегреческий поэт
Каллин две с половиной тысячи лет назад пел: «Там, куда он бе¬
жит, его ждет зависть, ненависть и злоба». Теперь многие из этих
беглецов сражались в армии; другие жили в Петербурге, чтобы из
немецких пленников, перебежчиков и добровольцев создать Не¬
мецкий легион, который поднимет знамена и мечи, как только
победа с востока продвинется на запад, к границам отчизны. Во
главе комитета по устройству этого легиона стояли царствующий
герцог Ольденбургский30, тоже беглец, граф Ливен, недавно еще
посланник в Берлине31, и министр Штейн — люди очень разные,
что давало повод ко множеству мелких дрязг.
488

Герцог, человек прекрасный и достойный, был торжественен,
холоден и сдержан, и, конечно, был создан не для того, чтобы
внушать пыл и отвагу в военных обстоятельствах. Стремитель¬
ный Штейн был в отчаянии, когда ему приходилось с ним что-то
обсуждать или советоваться: «Стоит передо мной, словно древне¬
германский имперский процесс и учит меня два, три часа кряду
stans pede in uno*», — говаривал он мне. Когда я впервые отпра¬
вился поклониться герцогу, Штейн меня предупредил, чтобы я,
не прерывая, выслушал все его речи, и что он станет учить меня
истории германской империи и ее князей. Так и случилось. С Ни¬
веном, напротив, дело иметь было приятно. Он охотно подчинял
свою деятельность по этим и другим немецким делам намерениям
и воле Штейна. По делам легиона и мне временами давались не¬
большие поручения, по крайней мере, мне случалось бывать по¬
средником между отдельными офицерами и моим начальником.
Медлительность и педантизм герцога часто доводили бедных
офицеров до отчаяния, и самые пылкие из них были уже близки к
тому, чтобы отказаться от совместного плана и затеряться в рядах
русской армии, где, конечно, они не нашли бы для себя достой¬
ной деятельности, поскольку русские, как только их дела пошли
на поправку, сделались невыносимо надменными и насмешливы¬
ми с иностранцами, которых они терпеть не могли. Это было
тяжкое испытание терпением для многих превосходных людей. И
все же Бог дал им возможность в 1813 году обагрить свой меч за
отечество во французской крови. Посреди всех этих мелких дрязг
и неприятностей были, слава Богу, и героические радости, кото¬
рых мы никогда бы не узнали, подремывая на мягкой перине в
мирное время. Каково! Вечера и ночи мы проводили вместе с ва¬
ми, мои герои, многие из которых уже смотрят с небесных звезд
на поля сражений. Там были Дорнберги32, Клаузевиц33, Гольц,
графы Фридрих и Гельвеций цу Дона34, забегали на огонек Боен35,
Адольф Лютцов36 и др. Наш дружеский союз рождал приветст¬
венное и ликующее созвучие сердец и бокалов, в особенности с
тех пор, как пожар Москвы зажег бескрайние надежды.
Таков был прекрасный круг, в котором я ежедневно вращал¬
ся. Все же я не могу и не хочу умолчать о другом, который также
был мне приятен. Я нашел в Петербурге большие торговые дома,
во главе которых стояли мои соотечественники, а также сбли¬
зился с немецкими учеными и академиками. Здесь в полной мере
* Букв.: стоя на одной ноге, т.е. не переводя дыхания, с величайшей бы¬
стротой (лат.)
489

царило северное гостеприимство. Встретил я также старинных
приятелей из Швеции, среди них генерала графа Армфельта37, в
это время — генерального наместника Финляндии. Я едва мог
отбиться от приглашений и пирушек. Жизнь в основном проте¬
кала ночью, и это было связано с зимой на дальнем севере, а бо¬
лее всего со столичными нравами. Вечеринки почти никогда не
кончались ранее полуночи, а часто затягивались до двух или
трех часов ночи. Утром же даже надеяться было нельзя, чтобы
вас приняли до двенадцати часов.
В числе многих известных людей, с которыми я познакомил¬
ся, был астроном Шуберт38, поэт Клингер, мореплаватель Кру¬
зенштерн — все трое были немцами, последний родом из швед¬
ской фамилии. С Шубертом меня познакомили, как с земляком.
Это был высокий, красивый, умный человек, но испорченный
высокомерием. Он обожал Наполеона, сомневался в успехе
борьбы с ним, вообще, кажется, поклонялся только уму и сча¬
стью, был преисполнен холодной насмешливости и презрения к
людям. Вероятно, он здесь стал таковым, хотя для этого все-таки
нужна природная склонность. Он мне говорил: «Человек — это
служебное и вьючное животное, дорогой земляк, а тут оно ко¬
варно вдвое. Привыкайте вести себя грубо и надменно, тогда с
вами будут считаться». Такие возмутительные правила жизни,
быть может, и имеют где-то определенную практическую цен¬
ность. Я посетил пару раз этого надменного и чванливого учено¬
го и более к нему не возвращался. Клингер был высокий могу¬
чий старик, с белыми, как снег, волосами, с телом, словно выли¬
тым из металла, с глубоким горделивым взором и сильным
голосом. И этот франкфуртец, тоже именно здесь, в России,
сложился в неприятного светского человека, отшлифовался и за¬
стыл39. Его постигло горе: в Бородинской битве он потерял един¬
ственного сына, офицера русской армии; это его глубоко срази¬
ло. Крузенштерн40 — тот был совсем иным, хотя и родился на су¬
ровом севере, на берегах Эстляндии, самым человечным, самым
непритязательным, самым любезным человеком из смертных, при
общении с которым у каждого становилось на душе спокойно. Из
своих путешествий он вынес добродушную простоту моряка, а нс
грубость стихий, с которыми он боролся. Однако моим любимцем
был академик доктор Триниус41, лейб-медик герцогини Виртем-
бергской, урожденной принцессы Саксен-Кобургской42, — поэт,
ботаник и человек. У него по вечерам и ночам обычно собира¬
лись лучшие и приятнейшие представители петербургской уче¬
490

ной гильдии. Тут кипела жизнь, и бились сердца для великого де¬
ла освобождения немецкой отчизны и всей Европы.
Триниусом и бароном фон Штейном был я представлен гер¬
цогине. Это была великолепная женщина, статная и красивая,
как и все в ее семье, обладающая высокой немецкой душой. Она
была восторженная поклонница Штейна и истинная немка. За ее
чайным столом старик восседал в полном блаженстве, а за ним
сидели и люди помельче. Эта благородная принцесса собирала
вокруг себя все, что еще питало немецкую любовь и надежду.
Она, ближайшая подруга царствующей императрицы Елизаве¬
ты43, несла вместе с ней штейновское знамя мужества и чести.
Часто случалось, что она в ожидании визита какого-нибудь
странного чудака (в подобных случаях придворные кавалеры и
дамы не приглашались), давала знак благородной императрице,
та приезжала инкогнито и садилась в сторонке или позади своих
фрейлин, чтобы по-человечески повеселиться. Вот тому пример.
В Петербург, словно к великой Пятидесятнице восторга и из¬
бавления, собирались языки и люди всех национальностей, и тут
появилось несколько только что вернувшихся из Англии ти¬
рольцев, среди которых был один великолепный человек из Фо-
ральберга, Франц Фиделис Юбиле, лет сорока, истинный обра¬
зец статного и свободного германца. Этот человек, который жил
в Петербурге уже несколько месяцев, во многих светских обще¬
ствах был нарасхват. Его заставляли рассказывать о подвигах и
страданиях Тирольской войны44, его аудиенциях у императора
Франца45 и английского принца-регента46, передавать разговоры
с ними и петь тирольские военные и народные песни, что он и
делал самым звонким и веселым голосом. Герцогиня приглашала
его уже несколько раз, она любила наигрывать мелодии его пе¬
сен на фортепиано. Он уже освоился в ее доме, стал совсем руч¬
ным и как это часто бывает с альпийскими жителями, сделался
болтлив и доверчив. Герцогиня рассказала императрице об этой
забавной заморской птице. Та пожелала его увидеть и услышать.
Герцогиня поручила генералу Армфельту привезти того в назна¬
ченный вечер. Генерал пригласил его к себе на обед и возбудил
его храбрость прекрасным вином. Юбиле приехал, развлекал,
рассказывал, пел — все это с чисто тирольской беззаботностью и
веселостью. Когда время приблизилось к полуночи, герцогиня
встала, за нею поднялись все присутствующие, императрица вы¬
ступила из своего убежища среди фрейлейн, приветливо подо¬
шла к тирольцу, заговорила с ним о Швабии и Рейне и, сказав,
491

что она прирейнская немка, попросила: если тирольцы и он в их
числе снова подымутся и Бог даст им победу, чтобы он вспом¬
нил об этом вечере и ее просьбе не слишком хозяйничать по за¬
конам военного времени в Баварии и Швабии. Юбиле уже был в
ударе и отвечал ей резко и дерзко, с тирольской запальчивостью
отозвавшись о королях Баварском и Виртембергском, а также о
ее брате, великом герцоге Баденском47, не поскупившись на
сильные выражения. Когда она, улыбнувшись, повторила свою
просьбу, плут Армфельт выступил вперед и сказал: «Дорогой
Юбиле, знаете ли вы, с кем говорите? Это императрица». При
этих словах бедняга побледнел и затрясся, а потом произнес заи¬
каясь: «Ваше императорское величество, будьте милосердны! На
то была ваша воля, я не знал, что вы тут, я посчитал вас при¬
дворной девицей». Она принялась любезно его успокаивать, но
он ушел, дрожа всем телом. Когда я на следующее утро нанес
ему визит, это был день, назначенный для отъезда — он лежал в
постели и охал, приняв рвотное средство. На мой удивленный
вопрос, что это он внезапно ослабел и расхворался, тот ответил:
«Вчера мне было хуже, чем если бы я получил пулю из караби¬
на — императрица пала мне на грудь».
О, это было время знамений и предсказаний пророка Исайи,
тождественность образа мыслей уравнивала все народы, общест¬
венные слои и возрасты, горы подступали к долинам, долины
восходили к горам.
Этим летом в Петербург приезжали и многие другие, пре¬
красные и знаменитые личности, снизошедшие до доступных
мне сфер. Здесь побывали бежавшие из Вены две европейские
знаменитости, госпожа фон Сталь и Август Вильгельм фон Шле-
гель48. И я их лицезрел. Что сказать об этой великой, неодно¬
кратно изображенной и прославленной даме? Ее наружность не
была прекрасной, для женщины она была сложена слишком
сильно и мужественно. Но какая голова венчала это тело! Лоб,
глаза, нос были великолепны и сияли блеском гения; правда, рот
и подбородок были менее привлекательны. При блистательном
остроумии и живости, сверкавшем в ее глазах, бурлившем в ка¬
ждом ее слове, вас обволакивало чарующее впечатление ума и
доброты. Почему именно ума? Каждую птицу она немедленно
угадывала по ее клюву, понимала, в каком тоне с ней петь —
царственный дар, коего лишены, однако, многие из королей. За¬
хватывало дух наблюдать, как эта женщина обходилась со
Штейном, и как эти две переполненные жизненной энергией
492

личности, сидя на одном диване, спорили, словно играя друг с
другом в карамболь. Один эпизод, случившийся с госпожой фон
Сталь, показал нам, часто слишком равнодушным, как живо
французы любят свою родину и все родное, и как часто они
имеют слишком много того, чего нам не хватает. Французские
актеры в Петербурге давали «Федру». Рокка49, друг госпожи
Сталь, и ее сын пошли в театр, мы же, приглашенные к обеду
этой знаменитой женщины, все еще сидели за столом. Глядь —
они, взволнованные, очень быстро возвращаются и рассказыва¬
ют, что в самом начале представления в зале поднялся такой
шум и гам, полилась такая брань на французов и французский
театр, что спектакль был прерван. Так в действительности и
произошло, это было последнее выступление французских акте¬
ров в Петербурге. Ненависть и народный гнев были выражены в
такой резкой и грубой форме, что французской труппе в начале
зимы пришлось покинуть Петербург. А что же госпожа фон
Сталь? Она забыла о месте и времени, она помнила только себя
и свой народ. Она вспылила, залилась слезами и воскликнула:
«Варвары! Они не хотят видеть “Федру” Расина!»
А русские? Не владея русским языком, я мог общаться только
с теми, кто говорил по-немецки или по-французски, получив
общеевропейское образование, и у кого европейская отделка и
лоск частично уже стерли их национальные особенности. Но я не
упускал случая наблюдать и узнавать истинно русских людей,
солдат, крестьян и мелких торговцев, ямщиков и кучеров, акте¬
ров, мимов и танцоров русского театра. Такие антропологические
забавы являлись для меня потребностью, и для удовлетворения
этой потребности я имел здесь богатые возможности. В особен¬
ности во время прогулок с моим почтенным покровителем, что в
первый месяц моей жизни в Петербурге происходило часто. Ко¬
гда на некотором расстоянии от нас проходили прохожие, мы
спорили и даже бились об заклад, кто из них немец, англичанин
или русский. Манеры последних я вскоре хорошо изучил, узнавая
их наверняка и на значительном расстоянии по росту и походке.
Мой старик в таких случаях шутил, что меня, должно быть, под¬
менила в колыбели какая-нибудь колдунья, что принадлежу я к
племени американских дикарей и у меня собачий нюх на инопле¬
менную кровь. Русские — чудесный народ. Можно безошибочно
сказать, что в их чертах и во всем выражении их существа соеди¬
няются Азия с Европой. Мало того, вас поражает и другое необъ¬
яснимое сходство, примесь скандинавских татарских и финских
493

черт. Как близок их язык к польскому, и сколь отличны люди
обеих наций! Легкость и веселость, свойственная славянскому
племени во всем, но при этом более осознанная игривость, чем у
поляков, лучше выраженная насмешливая рассудительность и
упрямая воля, при всей гибкости и подвижности членов и жестов.
Когда дело касается чего-либо серьезного, какие упорство и
твердость, терпение и трудолюбие, какая стойкость, скроенная
по азиатской мерке! При этом глубокое религиозное чувство, со¬
вершенно поверхностное у их соседей! Я дивился лицам людей,
молящихся в церквях и на улицах, когда раздавался утренний
или вечерний звон. Как все останавливались и складывали руки,
как глубоко заглядывали в небеса и в самого себя, словно вне¬
запно переносясь из веселости предыдущей минуты, из житей¬
ской земной суеты в иной мир, словно ударил гром и приковал
всех к месту, где только что все беззаботно двигались и шумели!
Вот тут-то и чувствуешь, что в этом народе есть ядро, есть твер¬
дая, неразрушимая сущность. У самого последнего крестьянина
на лице написано: я тоже нечто, выражается великая несокру¬
шимая общность, похожая на гордость, о чем покорный немец не
имеет никакого понятия. Я говорю это вовсе не как человек, их
особенно любивший или ими восхищавшийся, нет, таково было
впечатление, которое произвел на меня этот народ. Они не лю¬
бят немцев, они презирают их. Я не хочу платить им той же мо¬
нетой, но и любить их особенно я не могу, жить же среди них не
согласился бы ни за какие блага мира. Им пришлось испытать
великую, тяжелую судьбу, и они честно выдержали испытания.
Я не думаю, что именно они совершат всемирный переворот, да
я и не желаю видеть их в своем отечестве в качестве ниспровер¬
гателей и преобразователей мира, но и чужаки не смогут сдви¬
нуть с места эти крепости и твердыни.
Но и среди русских в высших слоях общества можно найти, я
бы сказал, величавые отдельные лица, какие это были бы образ¬
цы для художников и скульпторов! Страх и удивление внушает
эта уверенная сила, не могу назвать ее величием — это слишком
высокопарное выражение — но решимостью, твердостью, даже
независимостью. Как? независимость в таких государствах, как
Россия и Турция, где случай и произвол всегда сильнее, чем
справедливость? Именно независимость! Отчасти это связано с
особенностями национального характера, но в основном со спо¬
собом правления. Люди выглядят непоколебимыми и несокру¬
шимыми, как железная судьба. Я понимаю, как могут возникнуть
494

подобные личности в России и Турции. Тот, у кого достаточно
силы и мужества внутри себя, не поддается страху, который, в
сущности, может ему внушать лишь одно-единственное лицо.
Все остальное — прах и ничтожество, попираемое ногами. Ему
нужно только непрерывно думать о двух вещах, пока он не ста¬
нет крепок в своей вере: держаться твердой решимости и пом¬
нить о том, что его царь — такой же смертный. Большая разница
с теми странами, где действуют более свободные силы! В Анг¬
лии, во Франции, в Германии самый энергичный характер и мо¬
гучая воля, данные от природы, дробятся и размениваются в сво¬
ей деятельности! Со сколькими лицами и вещами приходится
считаться, с какой уступчивостью, вниманием и гибкостью, мед¬
ленно, осторожно обходить по флангу свой фронт, не решаясь
штурмовать его в центре! Но в странах, где поклоняются только
Богу и самодержавному государю, где до Бога высоко, а до царя
далеко, всегда можно идти прямо напролом! Там, где господ¬
ствует рабство, отдельные люди всегда более независимы. Рас¬
скажу пару анекдотов о великом Суворове.
Когда его единственному сыну исполнилось семнадцать лет,
Суворов захотел представить его императрице Екатерине. Он
вошел с ним в приемную, заполненную посетителями и слугами.
Всех поразил костюм юноши. Отец одел его так, как в эпоху
Петра Первого обычно одевались пажи. Старик, имевший всегда
свободный доступ к императрице, по своей привычке более бе¬
гать, чем ходить, проскочил вместе с сыном сквозь расступив¬
шуюся толпу придворных и схватился за ручку двери, намерева¬
ясь войти к государыне. Но вдруг столь же быстро он побежал
назад в середину залы, постоял там несколько мгновений, как
будто в глубоком раздумьи, и целый час водил своего сына во¬
круг комнаты, заставляя того кланяться по очереди всем присут¬
ствующим. Он начал с самых знатных, немного наклоняя голову
сына своими отцовскими руками, словно отмеряя поклон, и по¬
степенно увеличивая амплитуду движения по мере того, как при¬
ближался к лицам нижних классов и чинов. Дойдя, наконец, до
крепостного истопника, который раздувал угли в камине, он на¬
клонил голову юноши до самой земли. Затем он его поднял и
торжественно и громко сказал, чтобы было слышно во всей зале:
«Сын мой, сегодня ты начинаешь самостоятельную жизнь, не за¬
бывай великого урока, который я пожелал тебе преподать. Смотри!
Эти господа (и он указал на самых знатных вельмож) уже стали
495

тем, чем могли, те же еще всего достигнут!» При этом я вспоминаю
карьеры Разумовских, Орловых, Потемкина, Зубовых и др.
В царствование Павла, когда старый фельдмаршал был уже
очень дряхл, император, не доверявший ему полностью, учредил
за ним присмотр. Однажды он послал к нему своего фаворита
Кутайсова под предлогом осведомления о его здоровье. Этого
Кутайсова царь возвысил из должности цирюльника и брадобрея
до чина генерал-лейтенанта. Когда о нем доложили, фельдмар¬
шал, лежавший больной в постели, велел одеть себя в мундир и
обуть в сапоги со шпорами, сел в большое кресло и в таком на¬
ряде принял Кутайсова. И хотя Суворов неоднократно встречал¬
ся с царским любимцем, он его встретил как совершенно незна¬
комого человека. Прикидываясь впавшим в детство, потерявшим
память и соображение, он вынудил его, задавая детские вопросы
и ссылаясь на свою старость и беспамятство, в то же время пере¬
числяя все походы, где они могли бы встречаться, к мучитель¬
ному признанию, что тот никогда не бывал под огнем, не совер¬
шил ни единого подвига, не нюхал пороха, и, не имея собствен¬
ных заслуг, а исключительно милостью монарха, достиг гене¬
ральского чина. Закончив мучения своей жертвы, Суворов
притворился, будто к нему внезапно вернулось сознание и па¬
мять, приветливо усадил гостя возле себя, а затем принялся со
всей мочи звонить в колокольчик. Когда на этот звон прибежал
рослый гайдук, он велел подать ему стоящую в углу трость и
стал колотить того по спине своими слабыми руками, пригова¬
ривая: «Ах ты, мошенник, сколько лет тебя учу, пытаясь спра¬
виться с твоей небрежностью и медлительностью, и ничего пут¬
ного из тебя не сделал. Посмотри на барина, он был таким же,
как ты. Стыдись, мерзавец, из тебя-то что вышло!?»
Наполеон напрасно просидел в Москве, теряя драгоценное
время, все еще надеясь вовлечь русского императора в мирные
переговоры, как это ему удалось в Вене и других столицах, но в
этот раз он просчитался. Мира он не дождался, зато дождался
зимы, и, наконец, задумался об отступлении. 20 октября начался
отход из Москвы, а 23-го французы, назло русским, которых они
называли варварами, взорвали древний Кремль, прекрасный ис¬
торический памятник, возведенный в полуитальянском — полу-
азиатском стиле. Это было одним из тех ненужных варварских
действий, каковые эти самозваные цари образованности и евро¬
пейской цивилизации произвели не только под Мелаесом, но
уже в наши дни над сотнями священных памятников Германии.
496

Кремль не был крепостью или военной постройкой, а представ¬
лял собой как бы дивный маленький городок в центре большого
города. Отступление французов, благодаря зиме и казакам, уско¬
рявшим их путь своими пиками, превратилось в ужасное бегст¬
во, в страшную гибель людей и лошадей, не виданных на протя¬
жении целых тысячелетий. Русские двинулись за ними на запад.
Император вскоре собирался выехать из Петербурга, и господин
фон Штейн должен был раньше него прибыть в Пруссию. Он
взял меня в свою карету, где мы сидели, словно медведи, заку¬
танные в зимние меховые шубы. Из Петербурга мы выехали ве¬
чером 5 января 1813 года и уже на следующий вечер были в
Пскове, городе некогда богатом и свободном, как и Новгород, но
теперь стоявшем опустелым и покинутым. Здесь мы услышали
печальную новость, что граф Шазо был смертельно болен нерв¬
ной горячкой. Он приехал сюда по делам Немецкого легиона,
поскольку в Пскове был сборный пункт пленников и перебежчи¬
ков. Однако они принесли с собой лагерную чуму (Feldpest). Не¬
счастные юноши, истощенные трудностями длительной кампа¬
нии, умирали в ноябре как мухи, распространяя вокруг себя эту
заразу. Мы увидели его в лагере, на смертном одре. За ним хо¬
дил земляк, капитан фон Тидеманн50, он лежал в бреду и нас не
узнал. Свидеться нам так и не пришлось. Пока мы с министром
проводили время у постели больного, по недосмотру слуг у нас
украли некоторые вещи, и среди прочего большой чемодан, в
который я упаковал в спешке перед отъездом большую часть
своих бумаг и почти все белье. Я их больше не видел. Я потерял
очень ценные бумаги, которые я не мог восстанавливать по па¬
мяти, а также дорогие для меня подарки и сувениры петербург¬
ских друзей. А из-за отсутствия белья вдвойне страдал от неиз¬
бежных укусов паразитов и насекомых в Польше. Граф Шазо,
мой дорогой Шазо, мой веселый и храбрый герой, не выходил у
меня из головы даже посреди снежной пустыни51. Мой старик
тоже был печален, он очень любил графа, которого любили все
вокруг. Он унаследовал мужскую красоту и силу отца, и при этом
был истинным немцем, пылающим ненавистью к хвастливым по¬
работителям. В Берлине он убил на дуэли французского комен¬
данта, позволившего себе неподобающие выражения в адрес ко¬
роля. Его отец, граф Шазо фон Флоренкур, француз по происхо¬
ждению, отличался красотой, гигантской силой и остроумием.
Наследный принц Фридрих Прусский познакомился с юно¬
шей во время Рейнской кампании 1735 года, а король Фридрих52
497

пригласил его к себе на службу. Этот граф-богатырь имел несча¬
стье отрубить на дуэли своему противнику голову — так же, уже
сейчас, 1813 году, в Ростоке во время подобного поединка по¬
ступил казачий офицер со старшим сыном госпожи фон Сталь53.
И когда король сказал, что он желает видеть у себя на службе
офицеров, а не палачей, граф Шазо вышел в отставку и сделался
комендантом имперского города Любека. Затем он вступил в
брак с графиней Шметтау и имел от нее нескольких сыновей, ко¬
торые позже вновь вступили на прусскую службу. Таким обра¬
зом, наш покойный друг был французом по происхождению, но
по духу у него словно не было ни капли французской крови.
Из Плескова (Pleskow), или Пскова, как его сокращенно на¬
зывают, мы поехали на Друю, перебрались через замерзшую
Двину, а затем через Видзы и Свенцяны — на Вильну. Бедная,
песчаная, малонаселенная местность, которая становится плодо¬
творнее лишь около Вильны. Мы видели самую настоящую вой¬
ну, мы были внутри нее, погружаясь все глубже и глубже по ме¬
ре того, как приближались к Вильне. Множество разрушенных,
разбитых, раскрытых домов, без людей и животных, даже без
единой кошки. Пустые зловещие развалины и пожарища, худые
почтовые литовские лошади, загнанные до того, что мы останав¬
ливались у каждого маленького пригорка или холмика, давая им
передохнуть, а ведь наши кареты стояли на полозьях, и в такие
сани было запряжено от шести до восьми лошадей. Ах! у нас
было достаточно времени на этом пустынном, заснеженном пу¬
ти, чтобы, не торопясь, поразмыслить об ужасах этого неслы¬
ханного похода. Что мы видели? О, если бы гордый завоеватель
мог плакать, как он заставляет лить слезы сотни тысяч матерей!
На второй, третий и четвертый день нашего путешествия нас
беспрестанно встречали ватаги пленников, которых вели назад,
на восток. Какое зрелище! Оборванные, обмороженные, поси¬
невшие от холода несчастные пожиратели конины, казалось, ед¬
ва походили на людей. Они умирали на наших глазах в деревнях
и перед почтовыми станциями. Больные кучей лежали в санях,
укрытые соломой, умерших выбрасывали в снег на обочину. На
дорогах валялись непокрытые и непогребенные трупы, словно
падаль, ни одна человеческая слеза не пролилась над их пред¬
смертной мукой. Мы видели, что некоторые из них были окро¬
вавленными обрубками, их приставляли к деревьям как страш¬
ные придорожные знаки. Они и падшие лошади размечали путь
в Вильну. На такой дороге трудно было заблудиться. Наши сани
498

ехали прямо по трупам, и лошади часто упирались, всхрапывая и
вставая на дыбы. Но это был не только страх перед мертвецами,
они чуяли волков, которые кружились вокруг стаями от десяти
до пятнадцати голов, нахально перебегали перед нами дорогу и с
наслаждением обгладывали свою добычу.
Итак, поздно вечером 11 января мы въехали в Вильну. Наш
главный возок увяз в сточной канаве. Слуги побежали звать на
помощь, министр пошел в ближайшую гостиницу. Я остался в
санях. Напрягая последние силы и при моем личном участии, мы
наконец вытащили сани из грязного снега, но тут, громыхая, на
нас налетели большие сани и столкнули нас обратно в яму. Я
разразился проклятиями, но ездок тех саней, которые зацепились
за наш экипаж, выскочил из них и вцепился в мою грудь. Досад¬
ное происшествие закончилось радостным смехом, это оказался
мой любезный друг, майор Фуль, только что прибывший из
штаб-квартиры, чтобы забрать из города провиант. Он обрадо¬
вался нашему приезду, помог нам со своими людьми тронуться с
места, и вскоре мы догнали министра, в гостинице Мюллера, на
Немецкой улице, и после шести унылых ночей провели развесе¬
лый вечер. Но, увы, о покое можно было только мечтать. В пер¬
вую ночь усталость взяла свое, но после начались мои польские
мучения и польская скука. На второй день министр уехал, а мы
остались дожидаться саней с поклажей из Петербурга, потом
медленно ползли вслед за ним на Гродно, и вновь соединились
недалеко от прусской границы.
Теперь расскажу о своих мучениях. Я поселился в роскошной
зале, обтянутой шелком, украшенной большими зеркалами и
гравюрами с полотен Рафаэля, производства Моргена. Постель я
устроил на мягком диване. Но опять эта неописуемая мерзость!
Стены были полностью покрыты отвратительными желтыми на¬
секомыми. Какой ужас! Впрочем, всего было вдоволь. А после
отступления французов можно было достать даже хорошего ви¬
на — и венгерского, и французского.
На другой день после обеда, когда министр уехал, я отпра¬
вился осматривать город. Он мне показался татарским адом. По¬
всюду жуткая грязь и смрад; по улицам бродили засаленные ев¬
реи и несчастные пленные, по большей мере раненые или выздо¬
равливающие. Улицы окутывал смрадный дым, потому что
перед каждым домом горели разные горючие материалы или да¬
же обычные навозные лепешки, чтобы очистить воздух от заразы
лазаретов, и эти кучи дымились день и ночь. На улицах в пыли
499

валялись французские кокарды, грязные плюмажи, разорванные
шляпы и раздавленные кивера, напоминая о попранной гордыне
тех, кто пять месяцев назад надменно щеголял ими в Вильне. Я
вышел за городские ворота и несколько страшных часов бродил
по предместьям Вилькомирскому и Ковенскому. Какие ужасы
представились моему взору! Следы разрушения, увиденные
мною в городе, попадались намного чаще, повсюду валялись го¬
лые трупы, дохлые лошади, быки, собаки, верные и несчастные
спутники погибших. Множество домов стояли пустые, без по¬
лов, окон и печей, от некоторых остались только пепелища. Ме¬
жду этими страшными памятниками запустения бродили, словно
тени, пленные и раненые. Иногда встречалась у разрушенной
стены несчастная брошенная лошадь, озябшая и дрожавшая,
подбирающая жалкие клочки сена. Возвращаясь в город, я
встретил молодого человека, к которому я обратился с каким-то
вопросом. Он оказался брабантцем и старшим хирургом при ла¬
зарете для французских пленных, размещенном в монастыре. Я
пошел вместе с ним до входа в эту обитель горя, увидел мона¬
стырское кладбище, заваленное трупами, и вернулся назад. Он
поведал, что из двух тысяч больных в лазарете ежедневно уми¬
рает от 50 до 80 человек. Его работа постепенно сокращается.
Когда я приблизился к городским воротам, то встретил пятьде¬
сят-шестьдесят саней, с горой трупов, убранных из госпиталей и
общественных мест. Их везли, как возят дрова; они окоченели от
мороза и высохли от холода, как бревна, и послужат плохой пи¬
щей червям и рыбам (ибо многие из них были сброшены в про¬
руби). Всего отвратительнее мне показалось, что на коже этих
несчастных виднелись следы вшей, подобные следам от муравь¬
ев возле муравейника. Человеческое тело имело жалкий вид —
тело, которое в момент рождения было встречено радостью и
вскормлено любовью. А потом во цвете лет вырвано жестоким
завоевателем из круга друзей и близких, и теперь лежало без
всякого внимания, со свесившейся до земли головой и подняты¬
ми к небу ногами, без всякого прикрытия, даже без того, что
предписывает скрывать человеческий стыд.
13 января была ясная и не слишком холодная погода. Привет¬
ливое солнце снова выманило меня на прогулку, и я вышел из
города теперь уже за другие ворота, прошелся вдоль речки Ви-
лия, на которой расположен город. За воротами я увидел множе¬
ство сломанных французских обозных телег и пушечных лафе¬
тов, пустых и ограбленных домов; на дороге — шляпы, шапки,
500

кокарды, трупы, павшие лошади. В большинстве случаев трупы
были убраны, но за валунами, под столбами мостов и за кустами
их было забыто немало, и волки, по видимому, время от времени
принимались их грызть. Меня поразил один раненый пленный,
бледный и согнутый, который, хромая, шел передо мной. Каза¬
лось, он только что вышел из лазарета или направлялся туда. Он
остановился перед одним из трупов и стал его рассматривать,
трогая палкой. Именно так, неподвижно и безразлично, человек
заглядывает в лицо своей судьбе. Возможно, застыв от горя, он
делал так ежедневно, даже не пытаясь найти для себя чего-то
иного, какой-либо радости или лучшей доли. Когда он стоял воз¬
ле трупа своего товарища, а я на него смотрел, с горы раздались
звуки пения, затем появился гроб, который несли совершенно как
прежде, с христианским благочестием люди в траурной одежде,
их сопровождал священник. А под нами течением сносило сани,
увозившие нечистоты и трупы. Невольно я забрел во двор боль¬
шого строения, его комнаты, конюшни, обломки изящных печей
и обоев указывали, что недавно здесь обитали знатные жильцы.
Все внутри было изодрано и разбито, половицы обгорели, повсюду
валялись черепки, кости, остатки амуниции, шляп, шапок, плюма¬
жа, наконец, в отдаленной маленькой комнате я нашел у камина
полуизжаренный труп. Несчастный, возможно, полз к теплу, как
червяк к свету, потерял сознание и умер тут же, в огне.
Похожим образом возле сторожевых огней были найдены
трупы многих людей, которые, желая согреться, в предсмертном
полузабытьи слишком близко подобрались к огню и сгорели за¬
живо. Меня охватил ужас, словно средь бела дня я увидел при¬
видение, и я бежал из запустелых стен. Тем же вечером я увидел
в городе еще одно жуткое зрелище. Я вышел из дому, чтобы
взглянуть на прибывающую и проходящую мимо толпу русских
ополченцев, польских крестьян и евреев. И вдруг я услышал пе¬
ние, раздававшееся от Минских ворот, над которыми соверша¬
лось богослужение. Я незаметно приблизился, несколько минут
вслушивался, а когда возвращался, забрел через калитку на ка¬
кое-то кладбище. Сначала я увидел церковь, потом верхние окна,
или, скорее, пустые глазницы строения, окружающего кладбище
и похожего на монастырь или семинарию. Я приблизился, и что
же я увидел? Трупы, нагроможденные друг на друга, в несколь¬
ких местах настолько высоко, что они возвышались до окон вто¬
рого этажа. Тут определенно было не менее тысячи трупов, целая
вымершая больница. Во всем просторном здании ни одного цело¬
501

го оконца, ни единой живой души, только собака, обнюхивающая
стены. К счастью, трескучий мороз приглушил зловонные испа¬
рения, которые в противном случае сделали бы недоступным эту
обитель скорби и ужаса. Подобные горы трупов могли бы образо¬
ваться после кровавых битв и во Франции, и в Германии, но нужны
были польская экономика и год, подобный 1812-му году, чтобы
они в таком безобразном виде оставались выставленными на показ.
Но как я мог удивляться этим башням из нагроможденных тру¬
пов? Не стояли ли наши сани под навесом в гостинице Мюллера,
на Немецкой улице, на трупе какого-то француза, в полной аму¬
ниции, втоптанного в навоз и солому? Так велико было бедствие
нашей эпохи, так бесчеловечны грязь и беззаботность!
Вильна кишит евреями. Я хотел закупить некоторые мелочи,
которые у меня украли в Пскове и был вынужден таскаться по их
лавкам. Я посчитал, что их лица и фигуры в Литве менее привле¬
кательны, чем в южной Польше. Евреи показали себя в этой вой¬
не истинно русскими, их сердце было с Россией, не то что у по¬
ляков, ибо хваленая польская свобода не обеспечивала гарантии
их собственности, коими они пользуются под русским скипетром.
У них, по-видимому, было острое политическое чутье, они с са¬
мого начала отнеслись враждебно к французам, и несмотря на
денежные соблазны в большинстве случаев не соглашались быть
шпионами и изменниками. В Вильне при вступлении русских они
храбро сражались против французов, отважно преследовали их
воинственными криками, несколько сотен из них были убиты и
захвачены в плен. Добыча, которую они здесь отняли от всемир¬
ных грабителей, золото и товары, которые они выменяли и ску¬
пили у казаков, как говорят, составили громадную ценность.
Вечером 14 января я выехал из города через Минские ворота
по направлению к Гродно. Луна и здесь освещала поле трупов.
На протяжении полумили лежали замерзшие и убитые, бок о
бок, кучами по тридцать-пятьдесят человек; возле каждой дох¬
лой лошади валялись всегда пара-тройка трупов. Вот наши сани
скользнули по человеческим костям. Тут же в лесах я видел ог¬
ромное количество волков. Это было через пять недель после за¬
нятия Вильны русскими. Таково было ужасное воспоминание,
вынесенное мной из Вильны.
Местность между Вильной и Гродно показалась мне более пло¬
дородной и лучше обработанной, чем между Псковом и Вильной.
И опустошительная война оставила тут следы не столь тяжкие.
Гродно— милый городок. Я там был лишь несколько часов и но¬
502

чью доехал до главной императорской квартиры, где нашел своего
начальника и, наконец, выспался как король в хорошо протоплен¬
ной крестьянской избе и на паре найденных стульев.
17 января мы добрались до прусского городка Лыка и остано¬
вились в здании местного управления. Был лютый холод и го¬
лодный вечер, поскольку людей там было больше, чем запаса
продуктов. И все же, как радостно вновь оказаться среди немцев,
которые в предчувствии счастья, не разделяя своих и чужих,
встречали нас с веселыми лицами. 18 января возок наш ехал до
глубокой ночи по прусским лесам и замерзшим озерам, на ноч¬
лег мы остановились на постоялом дворе. 19 января рано утром
мы прибыли в Гумбиннен к начальнику окружного управления,
регирунгс-президенту господину фон Шёну54, провели там це¬
лый день и всю ночь. Он встретил нас бурным восторгом. Этот
достойный человек был старым другом министра. Они обменя¬
лись новостями, поведали друг другу анекдоты о бежавших
французских маршалах и интендантах, пропущенных через Гум¬
биннен в Кенигсберг. Шён опасался, что пруссаки однажды но¬
чью возьмутся за оружие и прикончат всех французов. Что бы в
таком случае сделали французы с немцами, живущими во Фран¬
ции? Вряд ли бы они легко отделались. А ведь в прежние време¬
на, несколько сотен лет назад, германцы не были столь покорны.
И что бы тогда стало? И все же маршалы были расквартированы
в лучших домах; правда, некоторые из них и другие высшие
офицеры тайком разослали своих слуг разыскать дома похуже и
победнее, будто там можно было спрятаться, а тем временем,
опасаясь нападений и краж, оплачивали свой ночлег прусскими
золотыми фридрихсдорами.
К вечеру 21 января 1813 года мы, наконец, приехали в столи¬
цу Пруссии город Кенигсберг. Штейн собрал прусских высших
чиновников и уважаемых людей55, среди них был бывший ми¬
нистр граф Александр цу Дона56 и президент фон Шён. Он гово¬
рил с ними от имени и по поручению русского императора
Александра, но таким образом и с таким вниманием и почтением
к ним всем, что все решили, будто прусский король является
другом и союзником императора. Страна не будет захвачена, но
лишь освобождена. В эти дни в окрестности города вошли вой¬
ска князя Витгенштейна57 и генерала Йорка, который заключил с
русскими известный договор58. Все это подало повод к ликова¬
нию и торжеству, которые, впрочем, имели темную и мрачную
изнанку, поскольку и Пруссию не миновали ни нужда, ни беды.
503

Лазареты были переполнены ранеными и пленными французами,
были открыты специальные лазареты для русских и для прусса¬
ков, тех, кто сопровождал несчастных пленных назад на восток.
И здесь скрипели по переулкам тихие похоронные кареты, а
многие из жителей стали жертвами эпидемий. Так посреди упое¬
ния свободой от порабощения подкрадывались, словно плохие
парни, горе и смерть.
(Публикация и перевод И. Н. Лагу тиной)
1 16-28 мая 1812 г в Дрездене проходила встреча «союзных» монархов
Европы, на которой присутствовали Наполеон, австрийский император
Франц I, прусский король Фридрих Вильгельм III, их супруги и придвор¬
ные, маркграфы, герцоги, великие герцоги Германии, и где обсуждались
совместные планы предстоящей войны с Россией. Наполеон прибыл в
Дрезден 18 мая, а 29 мая отправился на место дислокации Grande Armée на
реку Неман, разделяющую Пруссию и Россию, чтобы принять командова¬
ние войсками.
2 22 июня 1812 г. Наполеон обратился с воззванием к войскам, в котором
обвинил Россию в нарушении Тильзитского соглашения и объявил ей войну.
3 Карл Юстус Грунер (Grüner, 1777-1820), прусский гос. тайный совет¬
ник, с 1809 г.— первый президент полиции Берлина, с 1811 г. начальник
государственной полиции Пруссии. В 1812 г. после заключения Пруссией
союза с Францией ушел в отставку и уехал в Прагу к Штейну, где совмест¬
но с ним готовил антинаполеоновское восстание в северной Германии. По
заданию императора Александра I создавал тайную агентурную сеть по
сбору информации и диверсиям в тылу французской армии; в августе
1812 г. был арестован австрийским правительством и до осени 1813 г. нахо¬
дился в заключении в крепости Петервардайн, после освобождения являлся
членом центрального управления по делам Германии (губернатором вели¬
кого герцогства Берг и генерал-губернаторства Среднего Рейна). После
битвы при Ватерлоо с июня 1815 г. был начальником полиции в Париже,
затем посланником в Швейцарии.
4 Барон Фридрих Карл Теттенборн (Tettenborn, 1778-1845), австрийский
офицер, один из легендарных героев Наполеоновских войн. В 1812 г. вы¬
шел в отставку, прибыл в Петербург и 31 августа 1812 г. был принят на
русскую службу, участник многих боевых действий на территории России
и Пруссии, награжден русскими орденами и золотой саблей с алмазами. В
1813 г. был командиром армейского «летучего» отряда, затем в чине гене¬
рал-майора— командиром бригады 3-й уланской дивизии. В 1818 г. поки¬
нул Россию, уехав на родину в Баден.
5 Граф Александр Антонович Рамзай де Бальмен (1779-1848), русский
генерал-майор, секретарь дипломатической миссии при венском дворе, в
1812 г. на дипломатической службе в Лондоне, с сентября 1813 г. в дейст¬
вующей армии под началом генерала Бенкендорфа. С 1816 по 1821 г. рус¬
504

ский комиссар при Наполеоне на острове Св. Елены. Его служебные доне¬
сения управляющему иностранной коллегией графу К.В.Нессельроде опуб¬
ликованы в изд.: Из бумаг графа де Бальмена // Русский архив, 1868-1869.
6 Возможно, Арндт по памяти, почти через 30 лет, не вполне точно пом¬
нит имя и излагает обстоятельства жизни маркиза, и речь может идти о
Шарле де Фавра (de Favras), сыне повешенного в революционной Франции в
1790 г. заговорщика, пытавшегося устроить побег короля, маркиза Тома де
Фавра (женатого на немецкой принцессе Виктории Каролине фон Анхальт-
Бернбург-Шаумбург), покровителем которого был Шарль де Роган, принц
де Субизе. После казни отца, Шарль де Фавра вместе с матерью покинул
Францию, вступил на австрийскую службу, а потом в русскую армию.
7 Юстус Мёзер {Möser, 1720-1794), немецкий писатель, юрист, историк.
8 Барон фон Йомен Нескио Бозе (Bose), немецкий майор, перешедший
из саксонской армии на русскую службу, один из организаторов и членов
Русско-немецкого легиона.
9 Князь Михаил Богданович Барклай-де-Толли (1761-1818), российский
генерал-фельдмаршал, в 1812 г. был генералом от инфантерии, военным
министром и командующим 1-й Западной Армией, размещенной на грани¬
це Российской империи в Литве. Отступая под натиском французов, под
Смоленском в начале августа 1812 г. Барклай-де-Толли соединился со 2-й
Западной армией Петра Ивановича Багратиона. В 1813-1814 гг. он будет
командовать объединенной русско-прусской армией в составе Богемской
армии австрийского фельдмаршала князя Шварценберга.
10 Граф Людвиг Август Фридрих фон Шазо (Chasot, 1763-1813), сын
любимца короля Фридриха Великого французского дворянина на прусской
службе Эгмонта фон Шазо и дочери известного итальянского художника
Стефано Торелли; офицер прусского кирасирского полка, с 1804 г. фли¬
гель-адъютант прусского короля Фридриха Вильгельма III, затем комен¬
дант Берлина. В 1812 г. перешел на русскую службу, приехав в Россию для
организации Русско-немецкого легиона, умер от тифа в 1813 г.
11 Леопольд Вихард Генрих фон Лютцов (Lützow, 1786-1844), сын прус¬
ского генерал-майора Иоганна Адольфа фон Лютцова и младший брат зна¬
менитого партизанского командира барона Людвига Адольфа Вильгельма
фон Лютцова (см. комм. 36). Один из немногих немецких офицеров, для
борьбы с Наполеоном «сменивших» четыре армии — прусскую, австрий¬
скую, испанскую и русскую. После капитуляции испанской армии в Вален¬
сии (13 января 1812 г.) он попадает во французский плен, бежит в Россию и
в июле 1812 г. в звании подполковника вступает в русскую армию, участ¬
вуя во многих сражениях. Перейдя в 1815 г. в прусскую армию, в 1829 г.
получает чин генерал-майора, с 1843 г. — губернатор Берлина.
Т2 Барон Густав Фридрих Вильгельм фон Барнеков (Barnekow, 1779—
1838), прусский генерал-майор.
Принц Павел Фридрих Август Ольденбургский (1783-1853), в 1829—
1853 гг.— правящий герцог Гольштейн-Ольденбурга, российский коман¬
дир эпохи Наполеоновских войн, генерал от инфантерии. Старший брат
Петера Фридриха Георга (Георгия Петровича) Ольденбургского, супруга
великой княгини Екатерины Павловны, сестры императора Александра I. В
описываемое время (с 19 июля 1812 г.) состоял при Главной квартире 1-й
Западной армии.
14 Герцог Александр Фридрих Карл Виртембергский (Вюртембергский)
(1771-1833), генерал от кавалерии, с 1800 г. на русской службе, брат импе¬
505

ратрицы Марии Федоровны, дядя Александра I. Во время Отечественной
войны 1812 г. состоял при главной квартире 1-й Западной армии, выполняя
«ответственные» поручения, в описываемое время никакими дивизиями и
корпусами не командовал. В 1812 г. командовал дивизией принц Евгений
Фридрих Карл Павел Виртембергский (1788-1858), генерал от инфантерии,
племянник императрицы Марии Федоровны, двоюродный брат Александра I.
15 Русско-немецкий легион — немецкое добровольческое воинское форми¬
рование, образованное для участия в войне против Наполеона под эгидой Рос¬
сии. 6 июня 1812 г. Штейн, который рассматривал легион как ядро будущей
немецкой общенациональной армии, представил императору Александру I
проект организации легиона, который должен был состоять из 2 бригад по 4
батальона пехоты, 2 полков легкой кавалерии, артиллерийской бригады и роты
егерей. Комплектованием легиона ведал адъютант принца П.ФЛ.Ольденбург¬
ского (см. комм. 30), полковник русской службы В.Д.Арендшильдг, ставший
позднее командиром легиона. Формирование легиона началось летом 1812 г, к
середине октября 1812 г. его численность превысила 1500 человек, к октябрю
1813 г. легион насчитывал более 6000 солдат и офицеров. В легион поступали
немецкие эмигранты, перешедшие на русскую службу, немцы французской
Великой армии, взятые в плен или добровольно перешедшие на сторону Рос¬
сии, и немцы-колонисты. 6 (18) апреля 1815 г. легион был распущен, значи¬
тельная часть личного состава влилась в прусскую армию.
16 Граф Карл Васильевич Нессельроде (1780-1862), российский госу¬
дарственный деятель, канцлер, министр иностранных дел. В 1807-1810 гг.
был советником посольства в Париже, с 1812 по 1815 г. постоянно нахо¬
дился при императоре Александре I.
17Иван Осипович Анштет (Anstett, 1766-1835), французский барон из
Страсбурга, российский дипломат. С 1789 г. на русской службе, с 1791 г. со¬
стоял при посольствах в Берлине и Вене. В 1812 г. — директор дипломатиче¬
ской канцелярии при русской армии, до 1814 г. находился при императоре
Александре I. С 1818 г. — чрезвычайный посол России при Германском союзе.
18 Вероятно, речь идет об Иване Крестьяновиче (Христиановиче) Гессе
(Hesse, 1757-1816), генерал-лейтенанте, с 1788 г. на русской военной
службе, с 1799 г. коменданте города Москвы. Добродушием, распоряди¬
тельностью и чистоплотностью он приобрел уважение городских обывате¬
лей. По отзыву графа Ростопчина, это был «человек прекраснейший, чест¬
ный, беспристрастный и заботившийся главным образом о соблюдении
внешних форм» и «годен для дел» только до шести часов вечера, «после
чего всецело поглощался трубкою и пуншем».
19 Имеется в виду трехдневное сражение между французами и отдель¬
ным корпусом русской армии на петербургском направлении у деревни
Клястицы, на дороге между Полоцком и Себежем, в ходе которого русские
войска под командованием генерал-лейтенанта Петра Христиановича Вит¬
генштейна (1769-1843) одержали победу над корпусом французского мар¬
шала Никола Шарля Удино (1767-1847) и остановили продвижение фран¬
цузов на Петербург. В апреле-мае 1813 г. Витгенштейн будет командовать
русско-прусской армией в Германии.
20 Арндт описал эти обычаи в своей книге: «Путешествие по Швеции в
1804 году» (Reise durch Schweden im Jahre 1804), Берлин, 1806.
21 Имеется в виду не герой народной легенды, а немецкий врач Бернхард
Христоф Фауст (1755-1842), придворный лейб-медик герцога Филиппа II фон
Шаумбург-Липпе, живущий в Бюкебурге (Нижняя Саксония), создатель архи¬
506

тектурной теории «солнечного строительства» (Sonnenbaulehre), автор книг
«Катехизис здоровья для школьного и домашнего обучения», «О воде, дорогах
и новых городах, повернутых к солнцу» (Über Wasser, Eisenbahnen und neue
Städte zur Sonne») и др. Гиппократ (ок. 460 до н.э. — 377/356 до н.э.) учил, что
заболевания возникают вследствие природных причин, под воздействием ок¬
ружающей среды.
22 Имеется в виду Ганза, или Ганзейский союз свободных «имперских»
городов Северной Германии, существующий в XIII—XVII вв. для защиты
торговли от власти феодалов и пиратства. В Новгороде была «контора»
(филиал) Ганзы.
23 В 1569-1570 гг. Иван Грозный с войском опричников разгромил Ве¬
ликий Новгород, обвинив жителей в намерении перейти в подданство «ли¬
товскому» (польскому) королю, казнив с применением пыток множество
горожан, уничтожив новгородский посад и разграбив монастыри.
24 Немецкая (географическая) миля имеет примерно 7420 метров, т.е.
около 7,5 км.
25 Эммануил Сведенборг (Svedenborg, 1688-1772), шведский ученый-
естествоиспытатель, теософ и духовидец, автор учения о соответствиях
(«корреспонденциях») явлений земных и «потусторонних», утверждавший,
что общается с духами умерших людей.
26 Когда Наполеон разгромил прусско-саксонские войска в Йена-Ауэр-
штедском сражении (1806) и захватил Пруссию, Арндт, опасаясь ареста за
свои антифранцузские сочинения, вынужден был бежать в Стокгольм, а в
1809 г. после низвержения шведского короля Г устава IV нелегально вернулся
в Германию.
27 Гебхарт Лебрехт Блюхер (Blücher, 1742-1819), прусский генерал-фельд¬
маршал, в 1813 г. командовал объединенными русско-прусскими войсками в
Силезии.
Описывая выше свое пребывание в Бреслау весной 1812 г. Арндт дает
портрет «старого генерала» Блюхера, «с великолепной фигурой, крупного
и стройного», прекрасно сложенного с головы до ног, «словно юноша».
Самым удивительным, — пишет он, — было его «лицо, в котором будто
соединялись два различных мира, которые даже во время удовольствий»,
когда он совсем по-солдатски шутил, не меняли своей «окраски» (Farben):
«на лбу, на носу, в глазах жили Боги, вокруг подбородка и лба поселились
обычные смертные». В «верховьях этой страны» все было прекрасно и ве¬
личественно, даже глубокая грусть, которая пряталась в его иссиня-черных
глазах, сравнимых с цветом морской бездны. «Даже если эти глаза радост¬
но улыбались и понимающе подмигивали, они были затемнены страшной
серьезностью и скрытым гневом... Рот и подбородок создавали иное впе¬
чатление, хотя вполне гармонировали с верхней частью лица. Здесь было
собрано все гусарское лукавство, которое отражалось даже в глазах, что-то
от хищника, поджидающего свою жертву».
28 Николай Петрович Румянцев (1754-1826) был франкофилом и сторон¬
ником дружественных отношений с Наполеоном, в эпоху наполеоновских
войн занимал пост министра иностранных дел (1807-1814), государственного
канцлера (с 1809), председателя Государственного совета (1810-1812).
29 Михаил Михайлович Сперанский (1772-1839)— государственный
деятель, реформатор, с 1810 г. государственный секретарь. В канун наше¬
ствия Наполеона, в результате доносов, Сперанский был обвинен в измене
и сослан в Нижний Новгород под строгий надзор полиции, затем переведен
507

в Пермь, где находился до сентября 1814 г. 25 марта 1812 г., через неделю
после ссылки Сперанского и по такому же обвинению, был арестован и за¬
ключен в Шлиссельбургскую крепость Христиан Андреевич Бек (1770-
1853), шифровальщик коллегии иностранных дел.
3° Комитет по делам Германии, главной задачей которого было создание
легиона, образован 16 июня 1812 г. Речь идет о герцоге Петере Фридрихе
Людвиге Ольденбургском (1755-1829), отце принцев Ольденбургских (см.
комм. 13), изгнанном Наполеоном в 1810 г. из своих владений и с августа
1812 г. стоявшего во главе Комитета. Арндт также являлся членом Комитета.
31 Христофор Андреевич Ливен (1774-1838), российский государствен¬
ный и военный деятель, 1809-1812 гг.— чрезвычайный посланник и пол¬
номочный министр в Берлине, один из первых обратил внимание импера¬
тора Александра на патриотическое настроение Пруссии, готовой при пер¬
вой возможности выступить против Наполеона. Вероятно, Арндт имеет в виду
краткий период своего общения с Ливеном, поскольку уже 5 сентября 1812 г.
тот был назначен послом в Великобританию, где оставался до 1834 г.
32 Среди офицеров Русско-немецкого батальона было два Дорнберга
(Dörnberg): ротмистр Номен Тескио фон Дорнберг и генерал-майор барон
Вильгельм Каспар Фердинанд фон Дорнберг (1768-1850), поднявший в
1809 г. восстание против Наполеона в Северной Германии, герой многих
сражений, георгиевский кавалер, с 1815 г. — посол королевства Ганновер в
России. Вильгельму фон Дорнбергу Арндт посвятил одну из своих пяти
«народных» «солдатских» песен («Das Lied vom Dörnberg», 1813).
3 Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц (Clausewitz, 1780-1831), впо¬
следствии знаменитый немецкий военный теоретик, в это время был под¬
полковником русской армии, генералом-квартирмейстером Русско-немец¬
кого легиона.
34 Имеются в виду офицеры Русско-немецкого легиона: подполковник
барон Александр Вильгельм фон дер Гольц (Goltz), братья— подполков¬
ник граф Фридрих цу Дона (Dohna) и лейтенант граф Гельвеций цу Дона.
35 Людвиг Леопольд Готтлиб Герман фон Боен (Воуеп, 1771-1848) — гене¬
рал-фельдмаршал прусской армии, прусский военный министр. Участник про¬
водимых Штейном реформ и сторонник сближения с Россией в борьбе против
Наполеона. В 1812 г., после того как Пруссия выступила на стороне Франции,
вышел в отставку и уехал в Санкт-Петербург. В 1813 г. состоял при главной
квартире Кутузова, герой многих сражений, георгиевский кавалер.
36 Барон Людвиг Адольф Вильгельм фон Лютцов (Lützow, 1782-1834), на¬
циональный герой, прусский офицер, во время освободительной войны в Гер¬
мании организовавший добровольческие «корпуса свободы» из пехоты, кава¬
лерии и тирольских стрелков, действовавшие в тылу французских войск и назы¬
ваемые в народе «черными стаями» (Schwarze Schar) и «черными егерями»
(Schwarze Jaeger). Цвета униформы его отрядов — черный мундир, красный во¬
рот и золотые пуговицы — стали цветами национального флага Германии. Сти¬
хотворение «Дикая охота Лютцова» (Lützows wilde Jagd), написанное Теодором
Кернером (адъютантом Лютцова), положено на музыку Францом Шубертом.
37 Барон Густав Мориц Армфельт (Armfeit, 1757-1814), с 1812 г. рус¬
ский граф — шведский и русский генерал-лейтенант, противник Наполео¬
на, на русской службе с 1810 г. После присоединения Финляндии к России
в 1811 г., был назначен президентом комитета по финляндским делам, в
1812 г. исполнял обязанности финляндского генерал-губернатора.
508

38 Федор Иванович (Фридрих Теодор) Шуберт (Schubert, 1758-1825),
русский астроном и математик, уроженец Германии, с 1783 г. на русской
службе, с 1789 член Петербургской Академии наук.
39 Фридрих Максимилиан фон Клингер (Klinger, 1752-1831), немецкий
писатель, уроженец Франкфурта-на-Майне, друг юности Гете, автор драмы
«Буря и натиск» (Sturm und Drang, 1776), давшей название знаменитому
литературному движению 1770-х г., на русской службе с 1880 г. Сделав
блестящую придворную карьеру, к 1812 г. он был генерал-лейтенантом,
попечителем Дерптского университета, директором Сухопутного Шляхет¬
ского кадетского корпуса. Его сын, Александр Федорович Клингер ( 1791 —
1812), штабс-капитан Лейб-гвардии Семеновского полка, адъютант Барк-
лая-де-Толли, скончался 25 сентября 1812 г. от ран, полученных во время
Бородинского сражения.
40 Иван Федорович (Адам Иоганн) Крузенштерн (Krusenstem; 1770-1846),
российский мореплаватель, адмирал, родом из остзейских немцев, друг писателя
Клингера, в 1812 г. — инспектор классов морского кадетского корпуса.
41 Карл Антонович (Карл Бернгард) Триниус (Trinius: 1778-1844) — не¬
мецкий и российский ботаник, лейб-медик семьи герцогов Вюртемберг¬
ских, с 1809 г. работал в России, с 1823 г. — академик Петербургской ака¬
демии наук.
42 Вероятно, имеется в виду немецкая принцесса Антуанетта Эрнестина
Амалия Саксен-Корбут-Заальфельдская (1779-1824), с 1798 г. супруга гер¬
цога А.Ф.К.Виртембергского (см. комм. 14), которая принимала активное
участие в жизни императорской семьи.
43 Елизавета Алексеевна, урожденная Луиза-Мария-Августа Баденская
(1779-1826), русская императрица, супруга императора Александра I.
44 В эпоху наполеоновских войн Тироль, являющийся принадлежностью
Габсбургов, был ареной боевых действий между наступающей армией На¬
полеона и войсками австрийской империи, и переходил то к Австрии, то к
Баварии (союзнице Наполеона), то к Италии. К 1809 г. Северный Тироль
остался за Баварией, а Южный был передан Итальянскому королевству,
только в 1813 г. вся территория возвращена в состав Австрийской империи.
45 Имеется в виду последний император Священной Римской империи
германской нации Франц II Карл Иосиф (1768-1835), вынужденный в
1806 г. после ряда поражений в ходе наполеоновских войн отречься от пре¬
стола и выдать дочь Марию Луизу за Наполеона I, оставив себе титул им¬
ператора Австрии.
46 Речь идет о Георге IV (1762-1830), короле Великобритании и Ганно¬
вера, который правил страной в качестве принца-регента с 1811 по 1820 гг.
(из-за болезни отца Георга III).
47 Намек на события, последовавшие за распадом Священной Римской
империи германской нации, и на государства, вошедшие в 1806 г. в состав
Рейнского союза, заключенного под давлением Наполеона. В частности,
Бавария и Вюртемберг стали королевствами, маркграфство Баден — вели¬
ким герцогством, т.е. был поднят их государственный статус. Здесь имеют¬
ся в виду первые короли этих «карликовых» королевств: Максимилиан I
Иосиф (1756-1825), курфюрст Баварии и первый король Баварского Коро¬
левства; Фридрих I Вильгельм Карл (1754-1816), герцог, затем курфюрст
Вюртемберга, с 1806 г. король Вюртембергский (Виртембергский). Карл
Людвиг Фридрих (1786-1818), великий герцог Баденский (с 1811 г.), был
родным братом русской императрицы Елизаветы Алексеевны.
509

48 Баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн (Staël-Holstein,
1766- 1817), знаменитая французская писательница, ярая противница Напо¬
леона, неоднократно подвергавшаяся преследованиям властей. В 1803 г.
она была окончательно изгнана из Парижа (до 1814 г.), посетила ряд стран
Европы, и в июле-сентябре 1812 г., побывала в России. Знаменитый немец¬
кий критик и поэт-романтик Август Вильгельм фон Шлегель (Schlegel,
1767- 1845), с которым она познакомилась в 1803 г. во время путешествия
по Германии, являлся воспитателем ее двух детей — Альбера и Альберти¬
ны, и сопровождал де Сталь во всех путешествиях.
49 Альбер Жан Мишель де Рокка (Rocca, 1788-1818), молодой француз¬
ский офицер, инвалид наполеоновских войн, второй, тайный муж Жермены
де Сталь.
50 В русско-немецком легионе служил капитан Карл фон Тидеманн
(Tiedemann).
51 Арндт посвятил Шазо, умершему от тифа в Пскове 13 января 1813 г.,
одну из «солдатских песен»— «Песню о Шазо» (Das Lied vom Chasot, 1813),
где изобразил его как народного героя, «избранного», благочестивого и благо¬
родного рыцаря, не без горькой иронии воспевая француза, погибшего в борь¬
бе за свою «немецкую Отчизну» в снежных просторах России.
52 Фридрих II, или Фридрих Великий, по прозвищу Старый Фриц (1712—
1786), король Пруссии с 1740 г.
5* Барон Матиас Альбрехт (Альбер) де Сталь-Гольштейн (1792-1813),
офицер Королевской шведской армии, адъютант наследного принца Карла
Иоганна Бернадотте Шведского, погиб на дуэли с русским офицером Нор¬
рисом на курорте Бад Доберан (округ Росток, Мекленбург) 12 июля 1813 г.
54 Генрих Теодор фон Шён (Schön, 1773-1856), прусский государствен¬
ный деятель, один из деятельных сотрудников Штейна в эпоху реформиро¬
вания Пруссии, с 1809 г.— регирунгс-президент г. Гумбиннен, участник
организации ландсвера (прусского ополчения).
55 Арндт описывает знаменитое собрание генеральной дирекции Вос¬
точной Пруссии (Ostpreussische Generallandschaftsdirektion), состоявшееся
21 января (5 февраля) 1813 г. в Кенигсберге, на котором присутствовало
64 делегата сословных представителей и где обсуждались вопросы участия
Пруссии в борьбе с Наполеоном. Через два дня Клаузевиц, цу Дона и Йорк
внесли в ландстаг предложение о ландсвере, принятое единогласно.
56 Граф Фридрих Фердинанд Александр цу Дона-Шлобиттен (Dohna-
Schlobitten, 1771-1831), прусский политический деятель, будучи в 1807-
1808 гг. министром внутренних дел, поддерживал реформы Штейна, в
1813 г. играл ведущую роль в формировании ландсвера.
57 Корпус П.Х.Витгенштейна освободил Кенигсберг 24 декабря 1812 г.
(5 января 1813 г.).
58 Имеется в виду Таурогенская конвенция — договор, заключенный без
разрешения прусского короля, близ местечка Тауроген (Литва), 30 декабря
1812 г. между прусским генералом графом Иоганном Давидом Людвигом
Йорком фон Вартенбург (1759-1830), который командовал прусским вспо¬
могательным корпусом в армии Наполеона, и российским генералом
И.И.Дибичем о взаимном нейтралитете в последние дни Отечественной
войны 1812 г. В 1813 г. Йорк командовал прусским корпусом в объединен¬
ной русско-прусской армии.
510

T. В. Кудрявцева
«Кровавый серп Господень»
Рихарда Демеля
(о стихотворении «Anno Domini 1812»)
Известный немецкий поэт Р.Демель (1863-1920)1, начинавший
как автор социально-критических произведений в духе поэзии
сострадания натурализма («Песнь жатвы», «Рабочий» и др.), по¬
лучил известность в статусе признанного мастера утонченно¬
интеллектуальной и проникновенной интимной и пейзажной ли¬
рики, отмеченной чертами импрессионизма, символизма и югенд-
стиля2. Перу Р.Демеля принадлежат книги стихов «Искупление»
(1891), «Да, Любовь!» (1893), «Женщина и мир» (1896), «Пре¬
вращения Венеры» (1907), «Прекрасный дикий мир» (1913) и др.
Поэт живет в соответствии с глубоко прочувствованной им
философией жизни. Экстаз упоения ее чувственной стороной ор¬
ганично соединяется с пантеистическим ощущением своей при¬
частности к универсуму. Слияние с миром через любовь к жен¬
щине — один из основных мотивов его творчества.
В 1914 году, когда началась Первая мировая война, Демель,
как и многие патриотически настроенные интеллектуалы Герма¬
нии, добровольцем уходит на фронт. Полученное ранение стало
причиной ранней смерти поэта, последовавшей в 1920 году.
Как правило, Демель не склонен ограничиваться в своих про¬
изведениях поэтическим выражением переживаемого мгновения.
Частное у него всегда связано с общим. Этим объясняется при¬
верженность поэта аллегории, мифу, символу.
Творчество Р.Демеля было достаточно известно в России. Об
этом свидетельствует, в частности, письмо Демеля русской писа¬
тельнице Л.В.Лепешкиной от 7 апреля 1911 г. в котором писа¬
тель дает разрешение на перевод своих произведений на русский
511

язык. Активно зовущий отдельную личность к слиянию с чело¬
вечеством, прометеевский дух Демеля увлек в свое время Мак¬
сима Горького. Имя Демеля писатель приводит в своей книге
«Разрушение личности» в качестве примера созидательной дея¬
тельности на фоне общего для рубежа веков духовного обедне¬
ния личности в ряду таких писателей как Уолт Уитмен, Горас
Траубел, Эмиль Верхарн, Герберт Уэллс, Анатоль Франс и Мо¬
рис Метерлинк. Стихи Демеля в свое время переводили В.Брю¬
сов и Саша Черный. Его имя значится также среди авторов сим¬
волистского издательства «Мусагет». Стихотворения Демеля ук¬
рашают фактически все выходившие тогда журналы и антоло¬
гии, посвященные современной зарубежной, в том числе немец¬
кой, поэзии3. За 1899-1941 гг. в разных периодических изданиях
было опубликовано более 50 стихотворений поэта в переводе на
русский язык. Среди переводчиков замечены такие известные
личности, как В.Шершеневич и С.Тартоковер.
Не прошел мимо творчества поэта и известный в свое время
знаток европейской, и в частности, немецкой литературы,
А.В.Луначарский, который ценил в Демеле прежде всего его от¬
зывчивость миру, любовь к людям и веру в общечеловеческую
солидарность4.
Сам Демель, активный участник немецкой богемы, неплохо
знал современную ему Россию, был знаком с представителями
русской интеллигенции, посещавшими Германию или жившими
там. В частности, известна его дружба с дочерью художника
К.Маковского Еленой Лукш-Маковской, с отцом В.Набокова.
Спустя век после неудавшегося похода Наполеона в Россию в
одном из своих ранних произведений, балладе «Anno Domini 1812»
(1891), Демель, живо интересовавшийся личностью Бонапарта, по¬
пытался вскрыть причины поражения французов в России.
В балладе показано бегство Наполеона из Москвы. На фоне
завораживающего своей магией заснеженного ночного пейзажа
неузнанный Бонапарт, сидящий в санях, ведет разговор с возни¬
цей, простым русским мужиком. Поэт как бы берет на себя роль
стороннего наблюдателя, во многом полагаясь на представления
самого русского народа о себе и своей родине. Он не только ис¬
пользует соответствующую геоэтнонимическую палитру (холод,
зима, березы), но и прибегает к русским оценочным имиджам:
«матушка святая Русь» («unser Mütterchen, das heilige Rußland»).
Православная русская символика при этом органично соеди¬
няется с экспрессионистским мироощущением немецкого поэта.
512

Слова русского крестьянина, обращенные к поверженному им¬
ператору, звучат накануне Первой мировой войны символиче¬
ским предостережением будущим противникам России. Поэт
словно заранее предрекает будущие победы России, у которой
есть «тысячи, тысячи смирных добрых сердец», а над врагами
уже занесен «кровавый Божий серп»5.
Балладный жанр предполагает эпичность. Однако Демель лома¬
ет канон, вводя в текст несвойственную эпике метафоричность.
Характерные для рубежа веков образы (смерть, ночь), вплетены в
ткань исторического, по своей сути, повествования, как живые
мистические существа, вместе с людьми и Богом, творящие суд над
захватчиками. В художественном слове слились в единое целое все
праведные в глазах поэта силы, чтобы направить гнев возмездия на
фигуру, олицетворяющую вселенское зло.
Любопытна полемика Демеля по поводу этой баллады с не¬
мецким писателем Вольфгангом Кирхбахом (1857-1906). В
письме к нему от 3 октября 1891 г. автор «Anno Domini 1812» на
примере образов стихотворения разъясняет свое понимание гра¬
ниц творческой фантазии художника. Речь идет о «кровавой сле¬
зе Господа» («blutige Träne Gottes»), символически обагряющей
символический подтекст произведения, а в его финале само ору¬
дие возмездия «в небесах — кровавый серп Господень». Многие
немцы, по словам Демеля, усмотрели в этом фанатизм, гранича¬
щий с ханжеством. Демель, как истинный Творец своих произ¬
ведений, отметает обвинения коллег в маньеризме и отстаивает
право создавать поэтический мир по собственному разумению.
Его волнует лишь то, чтобы читатель поверил в его истинность.
Для этого поэт вправе использовать все имеющиеся в его распо¬
ряжении средства. Демель прибегает к наглядности двоякого
свойства. С одной стороны, он думает о воздействии на зрителя,
читателя, который должен получить наслаждение от художест¬
венного произведения. С другой — его занимает мир созданных
персонажей. Образ восходящей луны призван пробудить в чита¬
теле настроение веры в истинность этических побуждений авто¬
ра, стать их символом. И тогда крестьянин, испытывающий боль
за свою разоренную отчизну, и одновременно уверенный в несо¬
крушимой силе своего народа, видит на Луне огненный, угро¬
жающий кулак, а Бонапарт, известный своим фатализмом —
«кровавую слезу Господа». Это впечатление усиливается, по¬
скольку по пустой, мертвой русской равнине, где блуждает его
глаз, вместе с ним спасается бегством труп его собственной
513

судьбы. Император полон ужаса оттого, что, уничтожив столько
жизней, он тем самым уничтожил и свою, а своими злыми дея¬
ниями пробудил в народах чувство единства. Именно этот кон¬
траст зла и справедливости придает стихотворению этическую
значимость6.
Именно в этой связи любопытна дальнейшая судьба этого
стихотворения. Немецкая поэтесса еврейского происхождения
Гертруда Кольмар (1894-1943), замученная в Освенциме, актуа¬
лизирует проблематику демелевской баллады в своем известном
стихотворении «Anno Domini 1933», которое посвящено первым
жертвам национал-социализма и вскрывает нелигитимность по¬
рожденного этой идеологией режима.
Еще примечательнее свидетельство уроженца силезского
Швайдница, историка Хорста Адлера7. По свидетельствам очевид¬
цев, в 1942 году один из преподавателей гимназии, получив весть о
гибели своего сына на восточном фронте, прочитал в классе балла¬
ду Демеля. Никто из учеников, даже члены гитлерюгенда, не донес
об этом в гестапо. Так сильно было воздействие стихотворения, так
очевидна параллель войны, развязанной Гитлером, с вторжением
Наполеона в Россию, и так легко было провести аналогию о пред-
решенности исхода новой трагической авантюры.
Образ России, созданный Демелем, соответствует восприятию
немцами страны-союзника в период наполеоновских войн. Свое¬
образная перекличка времен создается при сопоставлении этого
стихотворения с написанной в 1935 г. литературной зарисовкой
немецкого писателя и переводчика Франца Конрада Гёферта
«Баллада о пожаре священного города Москва. Anno Domini
1812»8. Произведение, опубликованное в маленьком берлинском
издательстве прогрессивной антинацистской направленности,
звучит как предостережение будущим завоевателям, как некий
провидческий символ, демонстрирующий бесперспективность
попыток покорения России. Произведения многих немецких пи¬
сателей, воевавших на Восточном фронте, словно копируют мыс¬
ли французских солдат из баллады Гёферта о преступном аван¬
тюризме полководцев, ведущих завоевательные войны, о бес¬
смысленности жертв в чужой, холодной стране вдали от родины.
Удивительно, что стихотворение «Anno Domini 1812» не при¬
влекло внимания русских критиков и переводчиков в период
празднования столетней годовщины Отечественной войны. Пуб¬
ликуемый ниже перевод был выполнен нашим современником
И.И.Болычевым, в начале 1990-х годов9. Переводчик не воспро¬
514

изводит слепо сложный ритмический рисунок стихотворения
Демеля. Перебивы мужской и женской рифмы, ямба и хорея (с
превалированием последнего), сознательное спорадическое от¬
сутствие рифмующихся слов выполняют важную смысловую
функцию — показать настроение тревоги, которым проникнуто
ночное действо, коим дышит сама участвующая в нем природа.
В переводе сохранился смятенно-мятежный дух оригинала, хотя
его ритмическое движение несколько спокойнее, можно сказать,
эпичнее, или «былиннее» — прежде всего, за счет использования
трехсложных размеров.
Richard Dehmel
ANNO DOMINI 1812
Über Rußlands Leichenwüstenei
faltet hoch die Nacht die blassen Hände;
funkeläugig durch die weiße, weite,
kalte Stille starrt die Nacht und lauscht.
Schrill kommt ein Geläute.
Dumpf ein Stampfen von Hufen, fahl flatternder Reif;
ein Schlitten knirscht, die Kufe pflügt
stiebende Furchen, die Peitsche pfeift,
es dampfen die Pferde, Atem fliegt,
flimmernd zittern die Birken.
«Du - was hörtest du von Bonaparte» —
Und der Bauer horcht und will's nicht glauben,
daß da hinter ihm der steinern starre
Fremdling mit den harten Lippen
Worte so voll Trauer sprach.
Antwort sucht der Alte, sucht und stockt,
stockt und staunt mit frommer Furchtgeberde:
aus dem Wolkensaum der Erde,
brandrot aus dem schwarzen Saum,
taucht das Horn des Mondes hoch.
Düster wie von Blutschnee glimmt die lange Straße,
wie von Blutfrost perlt es in den Birken,
wie von Blut umtropft sitzt Der im Schlitten.
«Mensch, was sagt man von dem großen Kaiser!»
düster schrillt das Geläute.
515

Die Glocken rasseln, es klingt, es klagt;
der Bauer horcht, hohl rauscht's im Schnee.
Und schwer nun, feiervoll und sacht,
wie uralt Lied so dumpf und weh
tönt sein Wort ins Öde:
«Groß am Himmel stand die schwarze Wolke,
fressen wollte sie den heiligen Mond;
doch der heilige Mond steht noch am Himmel,
und zerstoben ist die schwarze Wolke.
Volk, was weinst du?
Trieb ein stolzer, kalter Sturm die Wolke,
fressen sollte sie die stillen Sterne,
aber ewig blühn die stillen Sterne;
nur die Wolke hat der Sturm zerrissen,
und den Sturm verschlingt die Feme.
Und es war ein großes schwarzes Heer,
und es war ein stolzer kalter Kaiser.
Aber unser Mütterchen, das heilige Rußland,
hat viel tausend tausend stille warme Herzen;
ewig, ewig blüht das Volk!»
Hohl verschluckt der Mund der Nacht die Laute,
dumpfhin rauschen die Hufe, die Glocken wimmern;
auf den kahlen Birken flimmert
rot der Reif, der mondbetaute.
Den Kaiser schauert.
Durch die leere Ebne irrt sein Blick:
über Rußlands Leichenwüstenei
faltet hoch die Nacht die blassen Hände,
hängt und glänzt der dunkelrote Mond,
eine blutige Sichel Gottes.
1891
Рихард Демель
ANNO DOMINI 1812
(пер. Игоря Болычева)
Над полями мертвыми России
ночь простерла мертвенные длани;
смотрит, волоокая, мерцая,
516

в белый, ровный, тихий дол холодный.
Под дугою бубенцы звенят.
Стук глухой копыт, белесый иней,
скрип полозьев, свист кнута, дыханье
лошадей клубится; снег взметенный
за санями шлейфом серебрится.
Вдоль дороги - белые березы.
«Эй, что слышал ты о Бонапарте?»
Старый кучер, вздрогнув, обернулся:
кто он, жестколицый чужестранец
с каменною твердостью во взгляде,
помянувший проклятое имя?
Думает старик, молчит и мнется;
думает и крестится пугливо.
Над землею в осажденном небе
темно-красный в черном чреве тучи
пламенеет месяц остророгий.
Темный снег кровавый на дороге;
на ветвях блестит кровавый иней;
чужестранец залит темной кровью.
«Ну, так что слыхать о Бонапарте?»
Мрачно бубенцы звенят в ответ.
Бубенцы звенят: поют и плачут.
Кучер молвит строго и печально -
словно звуки древнего преданья,
тяжело, торжественно и тихо,
понеслись слова над долгим снегом:
«Велика была лихая туча,
вздумала похитить месяц ясный;
только не поддался месяц ясный,
разметал Господь лихую тучу.
Отчего же плачешь ты, народ?
Навалились скопом злые тучи,
вздумали похитить звезды с неба;
только звезды тучам не поддались,
разметал Господь по небу тучи,
вечен, вечен свет звезды небесной.
Был велик могучий император,
было у него лихое войско;
517

но у нашей матушки России
без числа в груди сердец горячих,
вечен, вечен свет души народной».
Звуки глухо отдаются в звездах;
скрип полозьев, свист кнута, рыданье
бубенцов; кровавое мерцанье
инея на стынущих березах.
Смотрит вдаль великий император.
Смотрит вдаль, на голую равнину.
Над полями мертвыми России
Ночь простерла мертвенные длани.
В небесах — кривой багровый месяц,
В небесах — кровавый серп Господень10.
1 См.: Адмони В. Демель // История немецкой литературы: В 5 т. Т. 4.
1848-1918. М., 1968.
2 Литературные направления, определявшие лицо немецкой литературы
рубежа XIX-XX вв.
3 «Из западных лириков» (СПб., 1901), «Из новой немецкой лирики»
(Берлин, 1921), «Новые немецкие поэты» (Белая Церковь, 1910), «Вестник
иностранной литературы», «Новый мир», «Петербургская жизнь», «Новый
журнал иностранной литературы» и др.
4 См.: Луначарский А.В. Рихард Демель // Сборник товарищества «Зна¬
ние». Книга 24. С.-П., 1908. С. 280.
5 Dehmel R. Anno Domini 1812 // Gesammelte Werke. Bd. 2. Berlin, 1907.
S. 156-158.
6 См. подробнее: Dehmel R. Ausgewählte Briefe aus den Jahren 1883 bis
1902. Berlin. 1922. S. 64-69.
7 Cm: Adler H. Schweidnitz in den Kriegsjahren 1942-1945. Teil I: 1942—
1943. Materialien zu einer Stadtgeschichte im Rahmen des Kriegsgeschehens //
www.horst-adler.de/Schweidnitz 1942-43 .pdf.
8 Cm.: Hoefert Fr.K. Ballade vom Brand der heiligen Stadt Moskau: Anno
Domini 1812. Verlag die Rabenpresse, 1935.
9 Болычев Игорь Иванович (p. 1961, Новосибирск), поэт, переводчик с
английского и немецкого, кандидат филологических наук, доцент Литера¬
турного института им А.М.Горького (Москва).
10 Интернет-публикация на сайте: www.tatarinova.org.
518

ОБ АВТОРАХ
Блудилина Наталья Даниловна, д.ф.н., старший научный со¬
трудник Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН
Виноградов Игорь Алексеевич, д.ф.н., старший научный со¬
трудник Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН
Гуминский Виктор Мирославович, д.ф.н., главный научный
сотрудник Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН
Зыкова Екатерина Павловна, д.ф.н., ведущий научный со¬
трудник Отдела классических литератур Запада ИМЛИ РАН
Крашенинникова Ольга Александровна, к.ф.н., старший науч¬
ный сотрудник Отдела русской классической литературы ИМЛИ
РАН
Кудрявцева Тамара Викторовна, д.ф.н., ведущий научный со¬
трудник Отдела литератур Европы и Америки Новейшего време¬
ни ИМЛИ РАН
Лагутина Ирина Николаевна, д.ф.н., ведущий научный со¬
трудник Отдела классических литератур Запада и сравнительно¬
го литературоведения ИМЛИ РАН
Можарова Марина Анатольевна, к.ф.н., старший научный
сотрудник Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН
Небольсин Сергей Андреевич, д.ф.н., ведущий научный со¬
трудник Отдела теории литературы ИМЛИ РАН
519

Ненарокова Мария Равильевна, к.ф.н., старший научный со¬
трудник Отдела классических литератур Запада и сравнительно¬
го литературоведения ИМЛИ РАН
Ощепков Алексей Романович, д.ф.н., профессор кафедры ми¬
ровой литературы Государственного института русского языка
им. А.С.Пушкина
Подосокорский Николай Николаевич, к.ф.н., ведущий науч¬
ный сотрудник исторического факультета Новгородского госу¬
дарственного университета им. Ярослава Мудрого
Сазонова Лидия Ивановна, д.ф.н, главный научный сотрудник
Отдела теории литературы ИМЛИ РАН
Щербаков Виктор Игоревич, к.ф.н., старший научный со¬
трудник Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН
520

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И НАЗВАНИЙ
Аберкорн, леди 409
Августин (Виноградский А.В.)
10, 94, 229
Авенариус В.П. 14, 25
Аврамов М.А. 4
Адамович Г.В. 93
Адлер X. 514
Аксаков С.Т. 98, 111
Аксаковы 98
Александр I 3, 6, 7, 10, 12, 14, 19,
35,43,49,51-58, 60,61,
64, 65, 75-85, 87, 89, 90,
96, 98, 102, ПО, 111, 118,
121-123, 131, 137, 138,
150, 151, 153-155, 157,
176-182, 184, 187, 197,
198,210,211,216-218,
236, 245, 269, 270, 282,
284, 291,292, 294, 301-
303, 357, 413 414-416,
419, 423,440, 449, 453,
454, 465, 484, 488, 497
Александр II 49
Александр Македонский 146, 179
Александр Невский 40, 43, 94,
179, 245,456
Алексеев Иван, старообрядец 49
Алексеев М.П. 409, 424
Алексей Божий человек 321
Алексей Михайлович, царь 30,
32
Алкивиад, мученик 193
Ал-Мамун 100
Альбрехт А.И. 245
Альвинци Й. 249
Альми И.Л. 341,354, 355
Альтшуллер М.Г. 76
Аммиан 476
Анастасевич В.Г. 7
Андрие Б. 313
Анна, попадья 47
Анненков П.В. 13, 111, 138
Ансело, мадам 439
Анстедт (Анштет) И.О. 80, 476,
506
Апостолов Н.Н. 119
Аракчеев А.А. 80, 81, 177, 184,
242
Армфельт Г.М. 490-492
Арндт Ф. 469
Арндт Э.М. 449-504
Ауэрбах Э. 432
Афанасий Великий, св. 139
Ахшарумов Н.Д. 6, 313
Багговут К.Ф. 285-288
Багратион П.И. 12, 26, 172, 200,
202, 242, 245, 253, 254,
258, 259, 261,276, 277,
279,415, 423,475
Базанкур Ж.Б. 347
Базен А.Ф. 300
Байрон Д.Н.Г. 22,24, 321,371,
372, 382, 385
Бакунц А. 103
Балашев (Балашов) А.Д. 61, 80,
81,236, 281,352
Бальзак О. де 18, 323
Бантыш-Каменский Д.Н. 144,
278, 279
Барбье О. 321
Баржо Ж.Б.Б. 15-17
Барклай-де-Толли М.Б. 36, 81, 115,
137, 157, 258, 261,262, 269,
272, 302, 327, 390,415,416,
423, 426, 475
Барков, купец 445
Барнеков Г.Ф.В. 475, 505
Бартенев П.И. 245, 251, 278, 282,
308, 462
521

Баторий С. 96
Батый (Бату) 94
Батюшков К.Н. 8, 10, 197, 246, 247
Бахтин М.М. 159, 323
Бегичев Д.Н. 128
Бек Х.А. 484
Белинский В.Г. 11, 91, 113, 126,
128, 129, 138, 278
Белоусов Н.Г. 99
Белой (Белый) С.И. 167
Белый А. (Бугаев Б.Н.) 372
Беннигсен Л.Л. 269, 285-287
Беньо, графиня 432
БергН.В. 186
Бердяев Н.А. 224, 252, 324
Беркли Дж. 306
Бернадот Ж.Б.Ж. 340
Бертье Л.А. 345
Бесараб М. 103
Беседа русского с соотичами на
развалинах Москвы 10
Бескровный Л.Г. 274
Бессонов В.А. 316
Бестужев-Марлинский А.А. 11,
238, 240
Бестужев-Рюмин К.Н. 111
Блок А.А. 372
Блюхер Г.Л. 483, 507
Богарне Е. 66
Богданович И.Ф. 207
Богданович М.И. 12-13, 56, 236,
243, 253, 262, 264, 278,
279, 282, 285, 292, 298,
299, 305-307, 320, 357
Богуш С. 156
Бодлер Ш. 381, 382
Бодянский О.М. 105
Боен Л.Л.Г.Г. 489, 508
Бозе фон, майор 475
Болычев И.И. 514-518
Бондарчук С.Ф. 317
Борисова В.В. 323
Боровиковский В.Л. 29
Бошан А. 412
Брозин П.И. 287, 316
Брукс Д. 391
Брусье Ж.Б. 290
Брут М.Ю. 436
Брюсов В.Я. 372, 512
Булгаков А.Я. 202, 203
Булгаков М.А. 185
Булгарин Ф.В. 11, 118, 128, 355,
356
Булыгин М.В. 120
Бунина А.П. 4
Бурцов А.П. 115
Бутурлин Д.П. 19,279,412
Бюффон Ж.Л.Л. 437
Ваврик В.Р. 104
Вайль П.Л. 18
Вандаль А. 52, 53, 56
Ванновский А. 388
Варадинов Н.В. 325
Варнек А.Г. 195
Василик Вл. 189
Вейдер Б. 174
Веллингтон А.У. 391, 411
Вельтман А.Ф. 165
Вендрамини Ф. 241, 259
Венецианов А.Г. 118
Вергилий 392, 393
Верещагин М.Н. 280-282, 422
Вери К. 347-348
Верне Г. 173
Верхарн Э. 512
Виардо Л. 93
Вигель Ф.Ф. 6, 89, 278, 279, 298,
315
Вильсон Р. 294, 409, 420
Виноградов А.К. 427
Виноградов В.В. 175
Виноградов И.А. 129, 135, 138,
191
Винце П. 388
Виртембергская А.Э.А.,
герцогиня 490, 491, 509
Виртембергский (Вюртемберг¬
ский) А.Ф.К., герцог 475, 506
Виртембергский Е.Ф.К. 506
Витберг А.Л. 113, 182-184, 186
Витгенштейн П.Х. 5, 236, 244,
245, 298, 299, 478, 503
Виткович М. 372, 373
Витмер А.Н. 239, 272, 308, 310
Владимир I Святославич 456
Вогюэ Э.М. де 23, 103
Воейков А.Ф. 4, 6
522

Волгин И.Л. 323, 351
Волкова М.А. 363
Волконский Г.П. 128
Волынский А.Л. 323
Вольтер (Аруэ М.Ф.) 72, 178,
436, 437
Вороненко П.И. 279
Воронихин А.Н. 182
Воронцов А.И. 280
Воронцов М.С. 7, 259, 407
Воронцова-Дашкова И.И. 26
Воропаев В.А. 137, 191
Востоков А.Х. 4, 22
Вяземский П.А. 10, 13, 14, 19,
121, 129, 171, 179, 197, 232,
251,254, 260, 278, 308,336,
439
Гааз Ф.П. 321
Габсбурги, династия 413
Гайдн И. 437
Галахов А.Д. 277
Галлам Г. 104, 105
Гамалея С.И. 183
Гампельн К. 410
Гамсун К. 370
Ганка В. 105
Гарансьер А. де 15
Гегель Г.В.Ф. 92, 274
Гедеонов С.А. 93
Генрих IV 149, 150
Георг IV 491,509
Георгий, св. 20, 375, 378, 379,
383, 384
Геродот 376
Герцен А.И. 278, 332, 333, 344-346
Гессе И.К. 477, 506
Гёте И.В. 321,379,380,382
Гёферт Ф.К. 514
Гецель В.Ф. 36, 157
Гизе, таможенный инспектор 468
Гизо Ф. 93
Гилпин Д. 389
Гильбер М. 445
Гиляровский В.А. 105, 369
Гиппократ 478
Гитлер А. 514
Гладков А.К. 14
Глебов Д.П. 4, 7, 271
Глинка М.И. 370
Глинка С.Н. 4, 10, 11, 163,251,
275, 311, 314
Глинка Ф.Н. 4, 6, 8, 11, 12, 138,
156, 162-164, 191,246, 252,
253,255,261,262, 271,278,
290, 293
Глишич М. 105
Глухарев И.Н. 11
Гнусин С.С. 36
Гоголь (Быкова) Е.В. 96
Гоголь Н.В. 40, 45, 46, 91-140,
141-146, 148-153, 159-172,
175-181, 185-189, 193,323,
343, 345, 354
Гоголь-Яновская (Косяров-
ская) М.И. 95, 102, 143, 186
Гоголь-Яновский А.Д. 96
Гоголь-Яновский В.А. 94, 95,
102, 143
Голенищев-Кутузов П.И. 4
Голицын А.Н. 110, 138, 151, 182
Голубинский Е.Е. 175
Голубов С.Н. 26
Гольденвейзер А.Б. 120
Гольц А.В. фон дер 489, 508
Гомер 6, 13, 103, 119, 126, 133,
307, 321,333
Гондуэн Ж. 181
Горький М. (Пешков А.М.) 126,
512
Готье Т. 380
Гоувальт О.Х. 311
Гофман Э.Т.А. 321
Грабарь И.Э. 184
Граббе П.Х. 162, 163, 253,273,
285
Греков Т.Д. 287, 315
Греч Н.И. 10, 454, 456
Грибоедов А.С. 128, 370
Григорович Д.В. 223
Гримм Ф.М. 176
Громека С.С. 318
Громова (Опульская) Л.Д. 119
Громыко М.М. 187
Гроссман Л.П. 323, 360
Грот Я.К. 76
Грузинцов (Грузинцев) А.Н. 7,
271
Грунер К.Ю. 465, 466-468, 504
Грызлова И.К. 249
523

Гуковский Г.А. 165
Гулин А.В. 122,239
Гумилев Н.С. 380
Гуминский В.М. 115, 191, 194
Гурго Г. 55
Гурьянова Н.С. 47
Гус М.С. 175,176
Гусев Н.Н. 246, 247
Гюго В. 321,447
Даву Л.Н. 247, 294, 297, 298,
351-354, 364
Давыдов В.П. - см. Орлов-
Давыдов В.П.
Давыдов Д.В. 10, 11, 115, 124,
125, 162, 189, 237-240, 244,
258, 288, 293, 296, 298, 304,
310, 311, 332,410,411,417,
418—420, 426
Давыдов Е.В. 240
Даль В.И. 115, 128
Даниил, пророк 42, 43, 158, 193,
377
Данилевский А.С. 95, 98, 131
Данилевский Г.П. 14
Данилевский Ф.А. 95, 96, 131
Данте 385
Дарвин Ч. 312
Дарю П.А.Б. 353, 354, 430, 433,
435, 436
Дашков Д.В. 199
Декарт P. 171
Дельвиг А.А. 5
Демель Р. 511-518
Деменков П.С. 251, 256, 260,
282, 290, 300, 306, 308
Демут 481
Денберг 485
Денк В.М.О. (Шахинг О.) 23
Де-Пуле М.Ф. 301
Державин Г.Р. 4, 7, 8, 29, 33, 34,
98, 101, 102, 157, 457, 461
Дефо Д. 93
Дживелегов А.К. 24
Дидро Д. 72
Диоклетиан 328
Дмитриев Д.С. 14, 25
Дмитриев И.И. 196, 203, 455
Дмитриев М.А. 277
Дмитрий Донской 94, 372
Добролюбов Н.А. 13
Довгаль И.Ф. 95
Долгорукий Ю.В. 171
Дона Г., цу 489, 508
Дона Ф., цу 489, 508
Дона-Шлобиттен Ф.Ф.А., цу 503,
510
Доре Г. 354
Дорнберг В.К.Ф. фон 489, 508
Дорнберг Н.Т. фон 489, 508
Достоевская А.Г. 346
Достоевская (Нечаева) М.Ф. 319
Достоевский М.А. 319
Достоевский Ф.М. 117, 318-361,
367, 369-371
Доу Дж. 118
Дохтуров Д.С. 260, 291,292
Драгоманов М.П. 107, 137
Драйден Д. 392, 394, 395
Дружинин А.В. 278
Дурова Н.А. 11, 14, 25
Дурылин С.Н. 94
Дюма А. (отец) 19, 20
Евнин Ф.И. 323
Еврипид 392
Евфимий, старообрядец 47
Егише В. 103
Еголин А.М. 94
Ездра, библ. 140
Екатерина II 31, 42, 54, 101, 102,
167, 176, 178, 495
Елизавета Алексеевна, имп. 491
Ермакова М.Я. 124
Ермолов А.П. 26, 240, 253, 258,
260, 262, 272, 287, 293, 294,
297,316
Есенин С.А. 372, 374
Ефрем Сирин, св. 229
Жанлис С.Ф. 172
Жизневский А.К. 164
Жилин П.А. 246, 274
Жихарев С.П. 332
Жозефина Богарне 347
Жолковский А.К. 317
Жомини Г. 340, 412
Жуковский В.А. 3, 6-9, 11, 12, 33,
129, 153-155, 173, 177, 278
524

Завалишин Д.И. 340
Загоскин М.Н. 11, 23, 128, 355
Задонский Н.А. 26
Зайцев В.А. 312
Залесский В. 104
Занковский Ф.Г. 96
Захава Б.Е. 317
Зегерс А. 324, 351
Земскова Е. 461
Земцов В.Н. 90, 314
Зеньковский В.В. 233
Зиновий Мних 50
Змиев А.С. 99
Знаменский Г.А. 120, 123
Зонтаг А.П. 223
Зорин А.Л. 154,155
Зороастр (Заратуштра) 103
Зотов Р.М. 11, 162, 163,355
Зубовы 496
Иван IV Грозный 479
Иванов А.А. 98
Иванчин-Писарев Н.Д. 4
Измайлов А.Е. 4
Иисус Христос 94, 99, 121, 126,
138, 147, 149, 156, 321,326,
330
Ильин А. 174
Ильин Н.И. 4, 5
Иоанн Богослов 34, 35, 37, 44,
50, 94, 106, 109,373,457
Иоанн Златоуст 33
Иов, библ. 378
Иордан Ф.И. 98
Ипполит, папа Римский 35
Исайя, пророк 39, 492
Йорк фон Вартенбург Л. 503, 510
Казначеев А.И. 111
Кайданов И.К. 319
Кайсаров А.С. 10,452
Каллин 488
Камоэнс Л. 103
Кант И. 274
Капнист В.В. 4, 21, 129
Капнист-Скалон С.В. 170
Каподистрия И.А. 179
Капцевич П.М. 316
Караджич В.С. 105
Карамзин Н.М. 6-8, 33, 98, 135,
180,184, 195-212, 214, 216-
218, 263,264, 276, 278, 341
Карельский А.В. 431
Карл IX, шведский король 94
Карл XII 32, 94
Карл Людвиг Фридрих, герцог
Баденский 492, 510
Карлейль Т. 320, 323, 385
Карлинский С. 119
Карякин Ю.Ф. 323, 351
Катенин П.А. 11
Катрель Э. 354
Каупер (Купер) У. 390
Кернер К.Т. 20, 21, 374-379, 381
383,384
Кернер Э.С. 374
Кикин П.А. 182, 287, 315
Кине Э. 19
Кинтц П. 174
Кипренский О.А. 240, 276
Киреевский И.В. 221-233
Кирилл, патриарх Иерусалим¬
ский 30
Кириченко Е.И. 182
Кирни П. 389, 391,395
Кирпотин В.Я. 323, 324, 351
Кирхбах В. 513
Киселев Н.С. 57
Кишкин Л.С. 91
Клаузевиц К.Ф.Г. 266, 295, 298,
489
Кленгель Г.К.М. фон 310
Клименко 138, 186
Клименко М.В. 186, 187
Климент, епископ Римский 378
Клингер А.Ф. 509
Клингер Ф.М. 490, 509
Клюндер А.И. 334
Кованько И.А. 4
Коган Г.В. 319, 323, 341
Козловский Л.С. 24
Кокошкин Ф.Ф. 4
Коленкур А.О.Л. 51-86, 89, 172,
280, 294
Коллар Я. 105
Кольер, гувернер В.П.Орлова-
Давыдова 410
Кольмар Г. 514
Коновницын П.П. 260, 287, 316
525

Констан - см. Вери К.
Константин I Великий 40-42, 179
Константин XI (XII) Палеолог 42
Константин Николаевич (Рома¬
нов) 193
Константин Павлович (Романов)
42, 49, 180, 485
Константинова Е.А. 247
Коншин Н.М. 11
Коренной Л. 143, 144
Корнель П. 321
Корсаков П.А. 177
Коттен С. 439
Коцебу А. фон 458
Кочубеи 485
Кралевич Марко 105
Кристиан Р.Ф. 421, 422, 425
Кромвель О. 214, 215
Кропоткин П.А. 258
Кросс А.Г. 389
Крузенштерн И.Ф. 490
Крылов И.А. 4, 163, 386
Крюденер В.Ю. 111, 231
Кузнецов Ю.П. 374
Кулжинский И.Г. 114
Куницын А.П. 10
Куракин А.Б. 60, 469
Курганов Е.Я. 15
Кутайсов А.И. 202, 259
Кутайсов И.П. 496
Кутузов М.И. 4, 6, 7, 10, 12, 19,
26, 65, 80, 82, 85, 144, 158,
181, 191,200, 226-228, 258,
260, 266-271,274, 275,279,
282, 284, 286-288, 290-303,
306, 308,316,317, 320, 321,
327, 407, 412, 416, 417, 419-
421,464, 488
Кутузова Е.И. 191, 269, 270
Лабзин А.Ф. 183
Лабом Э. 412
Лагарп Ф.С. де 177
Лажечников И.И. 10
Лактанций 378
Ламанский И.И. 4
Ландражин И.Я. 99
Ланская В.И. 363
Лачинов Н.А. 274
Левин Ю.Д. 426
Леметр Ж. 93
Ленорман М.А. 116
Лепер Ж.Б. 181
Лепешкина Л.В. 511
Лермонтов М.Ю. 10, И, 105,
119, 126, 173,239, 242, 253,
257, 270, 321, 334
Лефевр Ф.Ж. 247
Ливанов Ф.В. 326
Ливен Х.А. 485, 488, 489, 508
Липранди И.П. 264, 273, 278,
279, 325
Лирондель А. 93
Литвин Н.О. 95
Лихачев Д.С. 175
Лобысевич П.П. 271
Ломоносов М.В. 33, 98, 374
ЛорерН.И. 169
Лористон Ж.А.Б. 77, 302
Лоссберг Ф.-В. 89
Луговской В.А. 22
Лукашевич В.Л. 99
Лукш-Маковская Е.К. 512
Луначарский А.В. 512
Лупу В. 103
Любенков H. 11
Любич-Кошуров И.А. 14, 25
Людовик IX (Святой) 215
Людовик XV 61
Людовик XVI 73, 215
Людовик XVIII 87, 181,215
Лютер М. 32
Лютцов А. 489
Лютцов Л.А.В. 505, 508
Лютцов Л.В.Г. фон 475, 505
Магомет - см. Мухаммед
Мазепа И.С. 32,371
Мазорик Ф.М. 15
Майер К.Ф. 365, 366,369,381,
387
Майков А.Н. 10, 14
Макарий (Иванов М.Н.) 231
Макарова С.И. 180
Макарова С.М. 14, 25
Мак-Магон П. 300
Маковицкий Д.П. 120
Маковский К.Е. 512
526

Максимилиан I Иосиф 492, 509
Максимович М.А. 98
Манн Ю.В. 99
Мар С.Г. 20
Марат Ж.П. 73
Мария-Луиза, имп. 68, 170
Мария Федоровна, имп. 197, 485
Мармон О.Ф.Л. 249, 351
Мармонтель Ж.Ф. 437
Мартинсен Д. 338
Маршак С.Я. 388
Маршан Л.Ж. 339
Массена А. 441
Массон Ш.Ф. 348, 427, 442
Матушевич Л.П. 132
Матюшенко Е.Г. 336
Мёзер Ю. 475, 505
Мелетинский Е.М. 351
Мельгунов С.П. 24, 278
Мельник В.И. 323
Мельников-Печерский П.И. 138,
325
Мережковский Д.С. 14, 308, 323,
351
Мериме П. 18, 93
Меркель Ф. 458-459
Местр Ж. де 439
Местр Кс. де 165,438, 439
Метастазио (Трапасси) П. 437
Метерлинк М. 512
Меттерних К. 157
Меховский М. 370
Миллер Г.Ф. 6
Милонов М.В. 4, 7
Милорадович М.А. 254, 258, 260,
275, 283, 287, 293-295, 407
Мильтон Д. 397
Минаев Д.Д. 13,257,312
Мирович 3. 180
Михаил Николаевич (Романов)
193
Михаил Павлович (Романов) 43
Михайлов А.А. 182
Михайлов О.Н. 26
Михайловский Б.В. 126
Михайловский-Данилевский А.И.
10, 12, 237, 240, 253,262, 264,
272, 278, 283, 285, 293, 294,
302, 305-307, 320, 357
Михнюкевич В.А. 341, 343
Мицкевич А. 20
Моисей, библ. 377
Мойрер, ротмистр 468
Моравиа А. 308, 309
Моравска 3. 23
Мордвиновы 102
Мордовцев Д.Л. 14
Моррит Д. 409
Моцарт В.А. 437
Мочульский К. 323
Муравьев А.М. 176
Муравьев Н.Н. 335
Муравьев-Апостол С.И. 170
Мустафа-паша 190
Мутон П. 281,282, 422
Муфль О. 15, 17
Мухаммед (Магомет) 190, 327—
329, 361
Мысловский П.Н. 169
Мюрат И. 66, 67, 180, 236, 240,
283,285,286, 288, 289, 291,
423
Набоков В.В. 512
Навуходоносор, библ. 378
Назаров П.М. 49
Назиров Р.Г. 340
Наполеон I Бонапарт 3, 5, 7, 8,
10, 12, 14, 17-20, 22-24, 27-
29, 32-40, 43-46,51-87, 89,
90, 94, 95,97, 99, 107, 108,
110, 111, 113, 116, 137, 145-
150, 152-154, 156-159, 163,
166-174, 178-181, 188, 190-
192, 200, 201,206,210-218,
224-227, 231,238, 249, 250,
253-258, 261,265-272, 275,
277, 278, 283, 289-292, 296,
298-304, 308,309,314,317,
319-361,365-367,372,389,
391,394, 396, 397, 400, 402,
407-409,411-425,435,439,
440, 449-451, 453-460, 463-
465, 469, 476, 482, 484, 486-
488, 490, 496, 504,512-518
Наполеон II 68,421
Наполеон III 46, 300, 321, 323,
326,336-337
Наполеон Урсинский, св. 328
Нарбонн-Лара Л.М. 53, 163, 345
527

Наринский М.М. 340, 353
Небольсин С.А. 387, 388
Неведомский В.Н. 138
Неверовский Д.П. 283
Неемия, библ. 140
Ней М. 172, 295, 296, 345
Некрасов Н.А. 223
Неополи, св. 328
Нерон 396
Нессельроде К.В. 476
Нестор 6
Нечаев Ф.Т. 319
Никитенко А.В. 99, 117, 127-130,
173,251
Николай I 12, 31, 42, 97, 110,
115, 128, 152, 176, 177, 185,
186,335,336
Николев Н.П. 4
Никон, патриарх 30
Никулин Л.В. (Ольконицкий) 26
Новакович С.И. 105
Новиков М.Н. 99
Новиков Н.И. 183
Норов А.С. 14, 251, 260, 312
О’Мира (О’Меара) Б.Э. 265
Обломиевский Д.Д. 432
Овидий 124, 376
Овсянико-Куликовский Д.Н. 307
Одобеску А. 103
Ожаровский А.П. 295, 296
Ожеро П.Ф.Ш. 322
Окуджава Б.Ш. 26
Окунев Н.А. 265-267, 279
Олеарий А. 370
Ольга, княгиня 456
Ольденбургский Г.П., принц 505
Ольденбургский П.Ф.А., принц
505
Ольденбургский П.Ф.Л., принц
488, 489, 508
Оревильи Ж.Б. де 93
Орлай И.С. 104
Орлов-Давыдов В.П. 410, 412
Орлов-Денисов В.В. 285-287,
289
Орловы 102, 476, 485, 496
Остен-Сакен Д.Е. 273
Остерман-Толстой А.И. 236,
239-242, 273, 285,311
Остолопов Н.Ф.4
Остраница 165
Осьмакова Н.И. 177
Павел I 54, 486, 496
Павлова К.К. 10, 271
Панаев И.И. 308
Панченко А.А. 326
Пардо Басан 103
Партуно Л. 299, 300
Парфений (Агеев), инок 175
Перовский В.А. 350-352
Перцов П.П. 308
Пестель П.И. 169, 170
Петр 1 31, 47, 96, 101, 103,355,
440, 495
Петр Юродивый, старообрядец
Петрарка Ф. 365
Петров В.П. 49
Печерин В.С. 381, 382
Пий VII 170
Пиксанов Н.К. 97
Пиндар 392
Пиранези Дж.Б. 184
Писарев Д.И. 13, 308, 309, 312,
318
Пичета В.И. 24
Платов М.И. 92, 192, 258, 293,
407, 409
Платон (П.Е.Левшин) 10, 27
Погодин М.П. 95, 98, 104, 106,
196, 197, 200, 202, 203,205,
231
Подосокорский Н.Н. 360, 361
Полевой Кс.А. 106, 137, 147, 424
Полевой Н.А. 12
Поликарп, епископ Смирнский,
св. 378
Поликарпов Ф. 47
Попов А.Н. 278
Потемкин Г.А. 496
Потоцкий Н. 165
Прадт Д. 149
Пристли Д. 390
Протопопов Г. 325
Пугачев Е.И. 91
Пушкин А.М. 171
528

Пушкин A.C. 3,6-7, 11, 13,22,
33, 68, 100, 105, 115, 118, 124,
125, 145-148, 153, 164, 165,
169, 171, 177, 225-227, 234,
270, 304, 307, 309, 321, 323,
339, 346, 365, 367, 370, 371,
373, 383, 385-387, 388
Пушкины 105
Пшиборовский В. 23
Пьяттоли С. 207
Рабб А. 442
Радожицкий И.Т. 28, 34, 95, 158,
272, 285, 288, 297, 345
Раевский А.Н. 247
Раевский В.Ф. 10
Раевский Н.Н. 244, 246-249, 258,
273, 287, 407
Раевский Н.Н. (Младший) 247
Разин С.Т. 91
Разумовские 496
Разумовский А.К. 182
Раич С.Е. 10
Райт Т. 305
Раковский Л.И. 26
Рамзай де Бальмен А.А. 469, 470,
472, 504
Рапп Ж. 412
Расин Ж. 321,493
Рафаэль (Рафаэлло Санти) 499
Реизов Б.Г. 427, 430, 439, 446
Ренье Ж.Л.Э. 310
Реньяр Ж.Ф. 437
Репнин В.А. 197
Репнин-Волконский Н.Г. 97
Рибо Ф. 174
Римский-Корсаков Н.А. 370
Ришпен Ж. 93
Робеспьер М. 73
Роган, принц де 472
Роге Ф. 295
Розанов В.В. 141, 142, 144, 148
Розанов М.Н. 24
Рокка А.Ж.М., де 493, 510
Романовы, династия 42
Роос Г. 190
Ростопчин (Растопчин) Ф.В. 10,
17, 59, 171, 181,202, 243,260,
269, 275-282,315, 325,409,
422, 423, 435, 436, 477, 478,
485-488, 506
Ростопчина Е.П. 336
Рош Г. 391
Рубцов Н.М. 374
Румянцев Н.П. 481,484, 485
Румянцев-Задунайский П.А. 201
Румянцевы 102
Руссо Ж.Ж. 209
Рустам Раза 347
Рылеев К.Ф. 10, ПО, 119
Рылеева (в замужестве Пущина)
А.К. 119
Рыленков Н.И. 26
Рюльер К. 427
Рюрик, кн. 456
Рюриковичи 42
Рябушинские 369
Рязанов Э.А. 14
Рязанцев А. 122, 123
Салиас-де-Турнемир Е.А. 14, 25
Салтыков А.Н. 172
Салтыковы 485
Самарин Ю.Ф. 57
Самойленко Н. 95
Сартр Ж.П. 368
Саути Р. 407, 412
Сахаров В.И. 8, 111
Сведенборг Э. 480
Свербеев Д.Н. 182, 278
Светоний Транквилл Г. 392, 393,
401,402
Свечин П.И. 7
Сегюр Ф.-П., де 18, 19, 55, 58,
59, 190,253,262, 267, 280,
353,354,412,418, 421,442,
446
Сеймур Фитцджеральд У.Р. 391,
392,399-401
Селиванов К. 325
Семен Климыч 349, 350
Сенковский О.И. 128
Сен-При Э.Ф. 253
Сен-Пьер, аббат 149, 150, 207,
209
Сен-Сир Гувьон Л. 245
Сент-Бёв Ш.О. 93
Сент-Обен Л. де 259, 289
529

Сервантес С.М. 93
Сергиенко К.К. 26
Сергий (Страгородский И.Н.) 94
Сеславин А.Н. 296
Сеше А. 446
Симеон Алексеевич, царевич 30,
47
Сироткин В.Г. 340
Скабичевский А.М. 223, 224
Скотт В. 22, 93, 147, 320, 328,
354, 407-426
Смирнова-Россет А.О. 116, 169,
170
Смирнова-Чикина Е.С. 142
Смит Ф.И. 299
Соболевский С.И. 439
Соловьев В.А. 26
Соловьев С.М. 320
Сор Ш. де 56
Соркина Д.Л. 341
Софокл 392
Сперанский М.М. 54, 176, 482,
484
Сталь-Гольштейн Ж. де 434, 439,
448, 492, 493,510
Сталь-Гольштейн М.А., де 498,
510
Стасов В.П. 177
Стендаль Ф. (Бейль А.М.) 18,
280, 323, 427-448
Стефан Яворский 32
Стечкин Б. 48, 49
Страхов Н.Н. 307
Стрекалов С.С. 185
Строганов А.С. 57
Строганов М.В. 119
Строев А.Ф. 434
Строков А.А. 274
Суворов А.В. 107, 167, 188, 320,
321,355,441,495,496
Суворовы 102
Суриков И.З. 374
Сюрюг А. 282
Тальма Ф.Ж. 178
Тамарченко Н.Д. 351
Тарле Е.В. 246, 274, 276, 278,
298, 317, 336
Тартаковский А.Г. 342
Тартоковер С. 512
Татаринова Е.Ф. 231, 325
Тацит П.К. 6, 392, 393, 398
Телепнев Н. 7, 271
Тепляков С.А. 15
Тертуллиан К.С.Ф. 378
Теттенборн Ф.К. 468, 480, 504
Тидеманн К. фон 497, 510
Тимковский И.О. 454
Тихомиров Б.Н. 323
Тихонравов Н.С. 128, 129, 168,
278
Толстая А.А. 222, 223
Толстая С.А. 314
Толстой А.Н. 262
Толстой Л.Н. 3, 12, 13, 18, 23, 25,
45, 87, 118, 119, 120, 121, 123,
141, 158, 195-310,312,314,
317,318, 323,324, 339-340,
346,351,352,367, 369,372,
421-425
Толстой Ф.П. 264, 313
Толь К.Ф. 284, 285, 287, 288
Томон Т. де 182
Тормасов А.П. 310
Траубел Г. 512
Трахимовский А.М. 102, 108
Тренев К.А. 26
Триниус К.А. 490, 491, 509
Троицкий В.Ю. 24
Троицкий Н.А. 265, 266, 272,
274, 300
Трощинский Д.П. 102, 108, 133,
186
Тургенев А.И. 146,439
Тургенев И.С. 93, 223, 307, 320
Тучков А.А. 14, 202, 259
Тучков Н.А. 202
Тьер А. 56, 289, 305, 320
Тэн И. 93
Тютчев Ф.И. 10, 231, 232, 336
Уваров С.С. 103, 128
Уваровы 485
Удино Н.Ш. 244, 478
Уитмен У. 512
Урусов С.С. 223
Урюпинский, сотник 284
Уткин Н.И. 195
Уэллс Г. 512
530

Фабер дю Фор Х.В. 443
Фавар (Фавра), маркиз де 469,
472, 473
Фавра Т. де 505
Фавра Ш. де 505
Фарнгаген фон Энзе К.А. 92
Фауст Б.Х. 478, 507
Федор Кузьмич, старец 177, 187
Фелпс В. 119, 123
Фемистоклий, мученик 193
Феофан Затворник (Г.В.Говоров)
230
Фет А.А. 383-385
Феш, кардинал 414
Фигнер А.С. 342
Филарет (Дроздов В.М.) 10, 149,
184,233
Фирсов Н.Н. 176
Фихте И.Г. 450, 451,482, 483
Флоровский Г.В. 142, 323
Фомичев С.А. 96
Фонвизин Д.И. 129
Фор Ф. 428, 429, 435, 436
Формозов А.А. 97
Форсхувуд С. 174
Фотий (Спасский) 138
Франс А. 512
Франц I, австр. император 110,
491
Франц II Карл Иосиф, император
491.509
Фридлендер Г.М. 323, 325, 351
Фридрих I Вильгельм Карл, ко¬
роль Вюртембергский 492,
509.510
Фридрих II Великий 178, 320,
497
Фридрих-Вильгельм III ПО, 178
Фридрих-Вильгельм IV 462
Фукидид 6
Фуль, майор 499
Фуль (Пфуль) К.Л. 80, 84, 236
Фуше Ж. 413
Халчинский Ф.Л. 340
Хардинг Д. 391
Харкевич В. 298
Хвостов Д.И. 4
Херасков И.М. 24
Хилд У.М. 390, 392, 396
Хмельницкий Б.М. 103
Холин Я.В. 36
Холм Д. 391, 394, 395, 397, 398
401
Хопвуд, гравер 420
Храмова Л.В. 341
Цветаева М.И. 14
Цветков Л.И. 104
Цедлиц Й.К. 173
Цявловский М.А. 25
Чаадаев П.Я. 188
Нарекая (Воронова) Л.А. 14, 25
Чарторыйский А.Е. 178, 207
Чейтер Р.С. 391, 392, 399-401
Черный С. (Гликберг А.М.) 512
Черныш В.В. 95
Черныш В.И. 95
Чернышев А.И. 176
Чернышевский Н.Г. 309
Чехов А.П. 304, 307
Чижевский Д.И. 142
Чичагов П.В. 298
Чичаговы 102
Шазо Л.А.Ф. фон 475, 497, 498,
505,510
Шальдемосе Ф. 103
Шанен П. 15
Шапалинский К.В. 99
Шаплет С. де 423
Шаррас Ж.Б.А. 346
Шатров Н.М. 4, 98
Шафарик П.И. 105
Шахинг О. - см. Денк В.
Шварценберг К.Ф. 244, 245
Шевырев С.П. 98, 116, 153
ШекспирУ. 1 19, 321, 377, 378,
388
Шелгунов Н.В. 13, 252
Шён Г.Т. фон 503, 510
Шенрок В.И. 129, 131
Шершеневич В.Г. 512
Шестаков Д.П. 122
Шиканов В.Н. 364
Шиллер Ф. 321, 379, 450, 459, 460
Шильдер Н.К. 179
531

Ширинский-Шихматов С.А. 7,
248
Шишков А.С. 10, 51, 52, 54-58, 67,
70-87, 89, 90, 111, 162, 182,
313, 453,456, 457, 481,482
Шкловский В.Б. 249, 287, 307
Шлегель А.В. фон 492, 510
Шлиппенбах, барон 459
Шлоссер Ф.К. 359
Шмалий Владимир 48
Шмелёв И.С. 370
Шопенгауэр А. 306
Штакельберг Г.О. 172
Штейн Г.Ф.К. 449, 450, 453, 462,
465, 480, 482-485, 488, 489,
491,492, 497, 503
Штейнгейль В.И. ПО, 128, 159
Штейнгель Ф.Ф. 245
Штирнер М. 323
Шуазель-Гуфье С. 176, 180, 181
Шуберт Ф.И. 490, 509
Шуберт Фр. 508
Шувалов, генерал-адъютант 60
Шуф В.А. 20
Щебальский П.К. 251, 308
Щеголев П.Е. 131
Щербаков В.И. 315, 318
Щербина Н.Ф. 355
Щербинин А.А. 272, 287, 297, 298
Щулепников М.С. 4
Эдлинг Р.С. 149
Эйхен Ф.Я. 287, 315
Эйхенбаум Б.М. 307
Эккарстгаузен К. 231
Эллис Дж. 409
Элюар П. 93
Энгиенский герцог (Л.А.А. де
Бурбон)56
Эсхил 392
Юбиле Ф.Ф. 491,492
Юлий Цезарь 214, 215
Юнгман Й. 91, 105
Юнг-Штиллинг И.Г. 35, 36, 128,
138
Юрий Долгорукий 372
Юшков С. 4, 5
Языков Н.М. 10, 100, 124, 125
Якушкин В.Е. 170
Янькова Е.П. 171, 184
Anthony Е. 406
Barjaud J.B.B. 15-17
Benson Powlet, or three French
in Moscow in 1812 22 Bona¬
parte *s Journey to Moscow (In
the manner of John Gilpin)
389, 390, 396, 397
Chanin P. 15
Cross A.G. 389
Denk V. 23
Eillaux, m-me - см. Cop Ш. де
Garencière A. de la 15
Gilpin J. 389, 390
Hardinge J. 391
Heald W.M. 390, 392, 396
Henty G.A. 23
Kearney P. 389, 391, 395
Le Triomphe sur les Russes, ou
Chant joyeux des conscrits de
1813 15
Mazauric F.M. 15
Morawska Z. 23
Mouffle A. 15, 17
Przyborowski W. 23
Quinet E. 19
Reilstab L. 23
Russia, or The Crisis of Europe
390
Schaching O. von - cm. Denk V.
Séché A. 446
Seton Merriman H. 406
ThiébaultR. 173, 192
The Burning of Moscow 390, 401
VernetH. 173,174
Wheatly D. 406
Whishaw F. 23
532

Содержание
ВВЕДЕНИЕ 3
I
Л.И.Сазонова. Наполеон в литературной традиции
русской эсхатологии 27
О.А.Крашенинникова. Наполеон и Александр I в мемуарах
А.О.Л.Коленкура и А.С.Шишкова 51
И.А.Виноградов. 1812 год и «Тарас Бульба»:
прошедшее и настоящее в замысле Н.В.Гоголя 91
В.М.Гуминский. К проблеме мифологизации истории
(Гоголь и некоторые факты и умонастроения
в эпоху 1812 года) 141
Н.Д.Блудилина. Художественный взгляд на историю войны
1812 года в сочинениях Н.М.Карамзина
и Л.Н.Толстого 195
М.А.Можарова. «Очистительное страданье»:
война 1812 года в «Острове» И.В. Киреевского
и «Войне и мире» Л.Н.Толстого 221
В.И.Щербаков. Война 1812 года в романе
Л.Н.Толстого «Война и мир» 235
Н.Н.Подосокорский. Наполеон и 1812 год
в творчестве Ф. М. Достоевского 319
533

II
С.А.Небольсин. Пожар Москвы как явление
«русского Феникса» (к восприятию
войны 1812 года в европейской поэзии) 365
М.Р.Ненарокова. Неизвестные английские поэты
1-й половины XIX века о московском пожаре
1812 года 389
Е.П.Зыкова. Вальтер Скотт, Наполеон и война 1812 года 407
А.Р.Ощепков. Война 1812 года в творчестве Стендаля 427
И.Н.Лагутина. Отечественная война 1812 года в творчестве
поэта Э.М.Арндта: немецкий национализм
и русский патриотизм 449
Приложение: Э.М.Арндт «Воспоминания
из внешней жизни» 462
Т.В.Кудрявцева «Кровавый серп Господень» Рихарда
Демеля (о стихотворении «Anno Domini 1812») 511
ОБ АВТОРАХ 519
Указатель имен и названий 521
534

Научное издание
Утверждено к печати Ученым советом
Института мировой литературы им. А.М.Горького РАН
1812 год и мировая литература
Дизайн обложки
Костылев В.Н.
Корректор
Сченснович Е.Н.
Оригинал-макет изготовлен
Владимирской Л. В.
Подписано в печать 25.12.2012.
Формат 60x90 /16 Бумага офсетная. Гарнитура Таймс.
Печать офсетная. Печ. 33,5 л. Тираж 500 экз.
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ НАУКИ
Институт мировой литературы им. А.М.Горького
Российской академии наук
121069, МОСКВА, УЛ. ПОВАРСКАЯ, Д. 25-А.
Тел.: (495) 690-05-61
Заказ № 2484
Отпечатано в полном соответствии с качеством
предоставленных диапозитивов в ППП «Типография “Наука”»
121099, Москва, Шубинский пер., 6
ISBN 978-5-9208-0421-1

“Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас...”