Очерки русской культуры XIII-XV веков. Часть 1. Материальная культура - Арциховский А.В.

Author: Арциховский А.В.

Tags: история россии культура россии отечественная история материальная культура

Year: 1969

Similar

Очерки русской культуры XIII-ХV веков. Часть 2. Духовная культура

Очерки русской культуры XVI века. Часть 1. Материальная культура

Очерки русской культуры XVII века. Часть 2. Духовная культура

Очерки русской культуры XVI века. Часть 2. Духовная культура

Text

Очерки русской культуры XIII-XV веков. Часть первая.
Материальная культура
Настоящий том, посвященный материальной культуре XIII-XV вв., и следующий за ним том, в
котором рассматривается духовная культура того же времени, представляют единую книгу 'Очерки
русской культуры XIII-XV веков', по чисто техническим соображениям разделенную на два тома.
'Очерки русской культуры XIII-XV веков' создавались большим коллективом авторов - сотрудников
исторического факультета МГУ и институтов Академии наук СССР.
•
•
•
•

•

•
•
•
•
•
•
•
•
•
•

О книге
От редакционной коллегии
Русь и ее культура в XIII-XV вв.
Сельское хозяйство и промыслы
◦ Земледелие
◦ Скотоводство и птицеводство
◦ Рыболовство
◦ Охота
◦ Бортничество
◦ Солеварение
◦ Лесные промыслы
Ремесло
◦ Железо и сталь
◦ Деревообработка
◦ Прядение и ткачества
◦ Обработка кожи
◦ Ювелирное дело
◦ Литейное дело
◦ Обработка кости
◦ Стеклоделие
◦ Гончарное дело
◦ Химические промыслы
◦ Машины и механизмы
Поселения
Жилища
Одежда
Пища и утварь
Средства передвижения
Деньги и денежные системы
Военное искусство
Оружие
Военно-оборонительные сооружения
Список сокращений

Очерки русской культуры XIII-XV веков. Часть первая. Материальная культура
Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: член-корреспондент АН СССР А. В. Арциховский (главный редактор),
доцент А. Д. Горский, доктор исторических наук Б. А. Колчин, доцент А. К. Леонтьев, доцент А. М.
Сахаров (заместитель главного редактора), член-корреспондент АН СССР В. Л. Янин
БЗ 66—1969—6
Редактор М. Л. Будниченко
Художник Е. А. Михельсон
Художественные редакторы К. И. Журинская, Н. Ю. Калмыкова
Технический редактор Г. И. Георгиева
Корректоры И. А. Большакова, Т. М. Ильенко, А. С. Аполчина, Л. С. Клочкова, А. А. Алексеева
Сдано в набор 31.XII 1968 г.
Подписано к печати 4.XII 1969 г.
Л-34936. Формат 70 Х 108 1/16.
Бумага тип. № 1
Физ. печ. л. 30,0. Усл. печ. л. 42,0,
3 вклейки (0,525).
Уч.-изд. л. 36,27. Изд. № 617
Зак. 239. Тираж 4.000 экз.
Цена 2 р. 48 к.
Административный корпус. Типография Издательства МГУ, Москва, Ленинские горы
1-6-4
БЗ. 66-69-6

Мастер Аврам. Врата Софийского собора в Новгороде

От редакционной коллегии
Настоящий том, посвященный материальной культуре XIII-XV вв., и следующий за ним том, в
котором рассматривается духовная культура того же времени, представляют единую книгу "Очерки
русской культуры XIII-XV веков", по чисто техническим соображениям разделенную на два тома.
"Очерки русской культуры XIII-XV веков" создавались большим коллективом авторов - сотрудников
исторического факультета МГУ и институтов Академии наук СССР.
В 1951 г. Академией наук СССР было издано два тома "Истории культуры древней Руси",
посвященных культуре X-XIII вв. В настоящее время Московский университет предпринимает, издание
ряда книг по истории культуры средневековой России.
Редакционная коллегия рассматривает "Очерки русской культуры XIII-XV веков" как первое
обобщение разработки научной истории русской культуры этого периода. Естественно, что по многим
частным и даже некоторым общим вопросам истории материальной и духовной культуры XIII-XV вв. в
науке имеются различные мнения и концепции. В данной книге повсюду проводятся авторские точки
зрения; редакционная коллегия считала себя не вправе навязывать авторам те суждения, которые ими
не разделяются. Вместе с тем необходимо иметь в виду, что изучение русской культуры XIII-XV вв.
идет довольно активно, все время появляются новые исследования и материалы, которые,
естественно, не всегда могли быть учтены при длительной работе по изданию этого сложного
коллективного труда.
Редакционная коллегия надеется, что книга вызовет интерес как у специалистов, так и у всех
читателей, интересующихся историей отечественной культуры, и будет благодарна за все отзывы и
замечания.
Книга подготовлена к печати сотрудниками Кабинета истории русской культуры кандидатами
исторических наук Л. В. Кошман, Т. А. Конюховой, Л. И. Насонкиной под общим руководством членакорреспондента Академии наук СССР А. В. Арциховского и доцента А. М. Сахарова. Научнобиблиографический аппарат проверен Л. М. Айзенштадт. Именной и географический указатели к книге
будут опубликованы во второй части "Очерков".

Русь и ее культура в XIII-XV вв.

Страшные события 1237-1240 гг., когда была разрушена, разграблена, сожжена русская земля,
обратились в пепел и прах прекрасные творения материальной и духовной культуры, когда погибли
неисчислимые массы людей, а оставшиеся в живых либо были угнаны в далекий плен, либо
разбежались по лесам, относятся к числу величайших катастроф мировой истории. С болью и горечью
писал потрясенный этими событиями современник: "... множайша же братия и чада наша в плен
ведени быша, села наши лядиною поростоша, и величество наше смерися; красота наша погыбе,
богатство наше онем в корысть бысть, труд наш поганый наследоваша, земля наша иноплеменникам в
достояние бысть... Несть казни, кая бы не преминала нас, и ныне беспрестани казнимы есмы" (Цит. по
кн.: Е. В. Петухов. Серапион Владимирский, русский проповедник XIII века. СПб., 1888, стр. 25.).
Не всякому народу довелось испытать внешний удар такой силы и продолжительности, какой
приняла на себя Русь в середине и второй половине XIII столетия. Этим не ограничились беды русских
земель - на два с половиной века установилось тяжкое иго завоевателей, которое, по меткому
замечанию К. Маркса, "не только давило, оно оскорбляло и иссушало самую душу народа" (К. Marx.
Secret diplomatic history of the eighteenth century. L., 1899.).
Вопрос о судьбах Руси и ее культуры под игом монголо-татарских завоевателей очень важен для
понимания большой и сложной проблемы воздействия монголо-татар на ход русской истории. Не
случайно эта давным-давно поставленная в науке проблема и поныне привлекает внимание
исследователей (См. Н. Я. Мерпер т, В. Т. Пашуто, Л. В. Черепнин. Чингис-хан и его наследие. ИСССР, 1962, № 5.).
Существует точка зрения, согласно которой вообще вся история Руси резко делится на
"домонгольскую" и "послемонгольскую", причем можно встретить суждения о том, что монголо-татары,
усвоившие, в частности, китайскую культуру, оказали значительное и даже определяющее влияние на
формирование и развитие Русского государства во главе с Москвой. Такую позицию пропагандирует и
американский историк Г. В. Вернадский, автор обширного труда под названием "Монголы и Россия" (В
1953-1963 гг. эта книга была трижды издана Йельским университетом; рецензию на ее первое издание Н. Я. Мерперта и В.
Т. Пашуто см. ВИ, 1955, № 8.).

Нетрудно убедиться, что эта точка зрения никак не может быть принята за новейшее достижение
науки - наоборот, она выдвинута весьма давно.
Еще в начале XIX в. Н. М. Карамзин полагал, что хотя "нашествие Батыево, кучи пепла и трупов,
неволя, рабство толь долговременное, составляют, конечно, одно из величайших бедствий, известных
нам по летописям государств, однако ж и благотворные следствия оного несомнительны". Эти
"благотворные следствия" Н. М. Карамзин видел прежде всего в утверждении самодержавия ("Москва
обязана своим величием ханам"), возвышении церкви благодаря льготам, полученным от

завоевателей. Н. М. Карамзин считал, что "иго татар обогатило казну великокняжескую исчислением
поголовной дани и разными налогами, дотоле неизвестными, собираемыми будто бы для хана, но
хитростью князей обращенными в их собственный доход" (Н. М. Карамзин. История государства Российского.
[Собр. соч. в 12-ти томах], т. 5. СПб., 1892, стр. 235, 233.).
Мнения о том, что русское "единодержавие зародилось во время татарского завоевания как
неизбежное последствие покорения страны и обращения в собственность завоевателя", держался Н.
И. Костомаров (Н. И. Костомаров. Исторические монографии и исследования, т. XII. СПб., 1872, стр. 90.). "В России
образцом служила восточная деспотия", - утверждал Б. Н. Чичерин, связывая происхождение
московской государственной власти опять-таки с "татарским владычеством, которое, подчиняя народ
внешнему игу, приучило его к покорности" (Б. Н. Чичерин. О народном представительстве. М., 1866, стр. 531.).
Более осторожно отнесся к оценке влияния монголо-татар на формирование Русского государства К.
Н. Бестужев-Рюмин, отвергавший мысль о происхождении царской власти от татарского завоевания и
отмечавший лишь то, что "в администрацию вошло много восточного, особенно в финансовой
системе; этого, кажется, нельзя отвергать, быть может, найдутся следы и в военном устройстве" (К.
Бестужев-Рюмин. Русская история, т. 1. СПб., 1872, стр. 531.). Унаследованной от татар считал московскую
финансовую организацию П. Н. Милюков, который вообще относил Московское государство не к
"Западу", а к "Востоку" (П. Милюков. Очерки по истории русской культуры, изд. 6-е, ч. 1. СПб., 1909, стр. 165-167.).
Своеобразно оценивал влияние ига на образование Московского государства А. Н. Пыпин:
"страшное истребление населения, особливо городского, т. е. более развитого, и с этим материальное
ослабление народа, а затем нравственная подавленность... упадок энергии... Эта нравственная
беспомощность массы, между прочим, должна была облегчить объединение земель, которое
предпринято было московскими князьями и исполнялось с малой разборчивостью" (А. Н. Пыпин. История
русской литературы, т. 1. СПб., 1911, стр. 186.).
Полагая, что монголо-татары ускорили уже развивавшиеся в стране социально-экономические
процессы, М. Н. Покровский считал, что завоеватели оказали весьма существенное влияние на ход
исторического развития России. Он разделял мнение, что монголо-татары впервые установили
систему налогового обложения, ввели почтовую связь (См. М. Н. Покровский. Очерки истории русской культуры,
т. 1. М., 1913, стр. 186-188.). Монголо-татары окончательно подорвали городскую свободу на Руси (См. М. Н.
Покровский. Избранные произведения, кн. 3. Русская история в самом сжатом очерке. М., "Мысль", 1967, стр. 34.), создали
гораздо более благоприятные, чем прежде, условия для возвышения церкви. В итоге М. Н. Покровский
приходит к выводу о том, что "объединение Руси вокруг Москвы было на добрую половину татарским
делом" (См. М. Н. Покровский. Избранные произведения, кн. 3. Русская история в самом сжатом очерке. М., "Мысль", 1967,
стр. 34.).
Однако уже давно было высказано и прямо противоположное мнение об отсутствии прямой связи
между монголо-татарским игом и образованием единого Русского государства. Весьма решительно
настаивал на глубоких внутренних закономерностях возникновения единого государства С. М.
Соловьев. Начало этого процесса он относил ко второй половине XII в., что же касается монголотатар, их влияние С. М. Соловьев считал незначительным: даже во время недолгого "присутствия
баскаков мы не имеем основания предполагать большого влияния их на внутреннее управление, ибо
не видим ни малейших следов такого влияния" (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, кн. II, тт.
3-4. М., Соцэкгиз, 1960, стр. 489.). Упрочение московской великокняжеской власти С. М. Соловьев менее
всего связывал с монголо-татарами: "Калита перезвал к себе митрополита, что было важнее всяких
ярлыков ханских" (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, кн. II, тт. 3-4. М., Соцэкгиз, 1960, стр. 453.).
Эту же точку зрения развивал В. О. Ключевский, так оценивший процесс развития русской
государственности и вторжение монголо-татар: "Явления, которые мы наблюдаем в Суздальской
земле после этого разгрома, последовательно и без перерыва развиваются из условий, начавших
действовать еще до разгрома, в XII веке" (В. О. Ключевский. Сочинения. [В 8-ми томах], т. I, ч. 1. М., Госполитиздат,
1956, стр. 337.). "Ордынские ханы не навязывали Руси каких-либо своих порядков, - говорит В. О.
Ключевский в другом месте, - довольствуясь данью, даже плохо вникали в порядок, там
действовавший". Если он и связывал как-либо укрепление московской великокняжеской власти с
монголо-татарским игом, то только в том смысле, что "власть хана была грубым татарским ножом,
разрезавшим узлы, в какие умели потомки Всеволода запутывать дела своей земли. Русские
летописцы не напрасно называли поганых агарян батогом божиим, вразумляющим грешников, чтобы
привести их на путь покаяния. Всех удачнее пользовались этим батогом великие князья московские
против своей братии" (В. О. Ключевский. УК. соч., т. 2, ч. 2, стр. 43.). Тут речь идет, как видим, не о том, что

монголо-татары создали единую власть над страной и от них ее получили московские князья, а о
совсем другом явлении - московские князья лишь использовали ордынских ханов в своих собственных
интересах. Активной стороной выступают не завоеватели, а те, кто с ними борется. В полном
соответствии с этим находится общий вывод В. О. Ключевского о том, что "Московское государство
зарождалось в XIV веке под гнетом внешнего врага, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди
упорной борьбы за свое существование на западе, юге и востоке" (В. О. Ключевский. УК. соч., т. 2, ч. 2, стр.
396. Н. Л. Рубинштейн неточно писал, что Ключевский следовал за Карамзиным и Чичериным в оценке влияния монголотатарского ига на образование единого русского государства. (см. Н. Л. Рубинштейн. Русская историография. М.,
Госполитиздат, 1941, стр. 456); позиция В. О. Ключевского отличалась весьма существенным образом и была гораздо ближе
к позиции С. М. Соловьева.). Многие другие ученые также пришли к выводу, что образование единого

Русского государства и его строй нельзя считать порождениями монголо-татарского вторжения и ига.
М. Ф. Владимирский-Буданов, например, назвал "антиисторическим" мнение о коренном разрыве
между Московским государством и древней Русью; он писал, что "ни самое Московское государство,
ни существенные его особенности действительно не созданы татарским завоеванием; между древней
Русью и этим государством существует прямая связь преемственности", хотя и полагал, что "|0-летнее
иго, отразившись на характере порабощенного населения, сообщило и государству некоторые
частные черты азиатского строя". Но сколько-нибудь серьезное влияние монгольской
государственности на Русь М. Ф. Владимирский-Буданов отвергал в принципе, так как законы
монголов были вообще неизвестны на Руси (См. М. Ф. Владимирский-Буданов. Обзор истории русского права, изд.
3-е, доп. Киев - СПб., 1900, стр. 110-115.). Весьма ограниченным воздействие монголо-татар на русский
государственный строй считал В. И. Сергеевич (См. В. И. Сергеевич. Вече и князь. Русское государственное
устройство и управление во времена князей Рюриковичей. М., 1867, стр. 231.).
В начале XX в. были и такие исследователи, которые сочли возможным уже совершенно
абстрагироваться от вопроса о монголо-татарском нашествии и иге при рассмотрении причин и
условий формирования государства во главе с Москвой, как это сделал Н. А. Рожков (См. Н. А. Рожков.
Происхождение самодержавия в России. М., 1906.). Как глубоко внутренний процесс "собирания власти" изучал
образование единого Русского государства последний крупный дореволюционный исследователь этой
проблемы А. Е. Пресняков (См. А. Е. Пресняков. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.).
Таким образом, в результате изучения проблемы монголо-татарского ига дореволюционная русская
наука в начале XX в. пришла в целом либо к полному отрицанию влияния монголо-татар на
образование единого Русского государства, либо к признанию этого влияния лишь в частных сторонах
процесса. Пожалуй, один М. Н. Покровский воскрешал давние позиции Н. М. Карамзина и настаивал
на довольно глубоком воздействии монголо-татарского ига на ход русской истории, но и он считал
образование единого Русского государства делом рук завоевателей лишь "наполовину" и видел в них,
помимо всего прочего, фактор, сильно ускоривший развитие "туземных", как он выражался, процессов.
Сложнее обстояло дело с вопросом о влиянии монголо-татарских завоевателей на русскую культуру
и о характере ее развития после середины XIII в. Речь идет не о бесспорном факте громадного
разорения страны и уничтожения произведений культуры, а о том, какие черты появились в русской
культуре после и под влиянием монголо-татар. Большинство писавших об этом вопросе связывало с
монголо-татарами весьма отрицательные явления в культуре.
Еще В. Г. Белинский считал, что "под татарским игом нравы грубеют; вводится затворничество
женщин, отшельничество семейной жизни; тирания варварского ига монголов приучает земледельца к
лености и заставляет все делать как-нибудь, ибо он не знает, будут ли завтра принадлежать ему его
хижина, его поле, его жена, его дочь. Застой и неподвижность, сделавшиеся с этого времени
основным элементом исторической жизни старой Руси, тоже были следствием татарского ига. Итак,
централизация и возвышение княжеской власти на степень государственности, с одной стороны;
искажение нравов русско-славянского племени, с другой, - вот идея периода татарского ига... " (В. Г.
Белинский. "История Малороссии" Николая Миркевича. [Рецензия]. Избранные философские сочинения, т. I. М.,
Госполитиздат, 1948, стр. 509-510.).

Революционные демократы занимали ясную позицию в оценке монголо-татарского ига. А. И. Герцен
писал: "Татары пронеслись над Россией подобно туче саранчи, подобно урагану, сокрушающему все,
что встречалось на его пути... Именно в это злосчастное время, длившееся около двух столетий,
Россия и дала обогнать себя Европе" (А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России. Собр. соч. в 30 томах,
т. VII. М., Изд-во АН СССР, 1956, стр. 158-159.). Н. Г. Чернышевский указывал также, что развитие
цивилизации в России "всего сильнее задерживалось соседством хищнических азиатских орд:
печенегов, половцев, татар" (Н. Г. Чернышевский. Непочтительность к авторитетам. Полн. собр. соч. в 15 томах, т.

VII. М., Гослитиздат, 1950, стр. 703.).

Об "огрубении нравов" писали К. Н. Бестужев-Рюмин (См. К. Бестужев-Рюмин. УК. соч., стр. 278.), М. Ф.
Владимирский-Буданов (См. М. Ф. Владимирский-Буданов. УК. соч., стр. 442.) и другие. Д. И. Иловайский считал,
что "восстановляя свое политическое могущество, русский народ во время долгой и тяжкой борьбы
невольно усвоил себе многие варварские черты от своих бывших завоевателей. Это были не
испанские мавры, оставившие в наследие своим бывшим христианским подданным довольно высоко
развитую арабскую цивилизацию; это были азиатские кочевники, во всей неприкосновенности
сохранившие свое полудикое состояние. Жестокие пытки и кнут, затворничество женщин, грубое
отношение высших к низшим, рабское - низших к высшим, усилившиеся у нас с того времени, суть
несомненные черты татарского влияния. Многие следы этого влияния сохранились в народном языке
и в некоторых государственных учреждениях" (Д. И. Иловайский. История России, т. 2. М., 1884, стр. 472.).
По-другому оценивал степень воздействия монголо-татар на русскую культуру Н. М. Карамзин. Хотя
он и видел "благотворные следствия" ига в образовании власти московских князей, он решительно
отверг мнение об определяющем влиянии монголо-татар на русскую культуру: "Не татары выучили
наших предков стеснять женскую свободу и человечество в холопском состоянии, торговать людьми,
брать законные взятки в судах (что некоторые называют азиатским обыкновением): мы все то видели у
славян и россиян гораздо прежде. В языке нашем довольно слов восточных: но их находим и в других
славянских наречиях; а некоторые особенности могли быть заимствованы нами от козаров, печенегов,
ясов, половцев, даже от сарматов и скифов: напрасно считают оные татарскими, коих едва ли
отыщется 40 или 50 в словаре российском" (Н. М. Карамзин. УК. соч., стр. 238.). Н. М. Карамзин отвергал
влияние монголо-татар и на характер русского законодательства, хотя считал, что иго затормозило его
развитие, как и "искусства ратного". Главная мысль Н. М. Карамзина относительно влияния монголотатар на русскую культуру заключалась в том, что монголо-татары задержали, даже во многом
остановили культурное развитие страны, но не изменили его характера: "... не ослепляясь народным
самолюбием, скажем, что россияне сих веков в сравнении с другими европейцами могли по
справедливости казаться невеждами; однако ж не утратили всех признаков гражданского образования
и доказали, сколь оно живуще под самыми сильными ударами варварства" (Н. М. Карамзин. УК. соч., стр.
254.). И еще: "... россияне вышли из-под ига более с европейским, нежели азиатским характером.
Европа нас не узнавала: но для того, что она в сии 250 лет изменилась, а мы остались как были" (Н. М.
Карамзин. УК. соч., стр. 237.). Позиция Н. М. Карамзина совершенно определенна - монголо-татары
задержали, частью остановили развитие русской культуры, но не изменили ее национального
характера, влияние монголо-татар в области культуры было отрицательным.
Таким образом, и те, кто видел более или менее глубокие следы монголо-татарского влияния в
русской культуре, и те, кто отрицал наличие этих следов, сходились в одном - все считали монголотатарское иго явлением глубоко отрицательным для русской культуры. Печальным исключением
оказалась позиция М. Н. Покровского, который в пафосе борьбы с дворянско-буржуазной
историографией и стремлении опрокинуть все, что было ею сделано, приходил нередко к
удивительным заключениям. Он так высказался насчет влияния монголо-татар на русскую культуру:
"Завоевание Руси татарами вовсе не было нашествием диких степняков на культурную
земледельческую страну, как учил Соловьев, а было столкновением двух равноправных культур, при
том неизвестно, какая была относительно выше" (М. Н. Покровский. Историческая наука и борьба классов, вып. П.
М. -Л., Соцэкгиз, 1933. стр. 307.). Впрочем, М. Н. Покровский не ограничился одним намеком, а
категорически возразил против "ходячего мнения, будто татарское нашествие было разгромом
культурной страны дикими кочевниками" (М. Н. Покровский. Очерк истории русской культуры, ч. 1. М., 1913. стр.
186.). "Татары, - писал он, - даже XIII-XIV вв. вовсе не были "степными хищниками", а были довольно
высоко организованным полуоседлым народом, а в области материальной культуры стоявшим выше
своих русских противников (благодаря главным образом влиянию Китая, отчасти и арабов)" (М. Н.
Покровский. Историческая наука и борьба классов, вып I. М. - Л., Соцэкгиз, 1933, стр. 280.). М. Н. Покровский
утверждал, что монголо-татары имели "техническое превосходство" не только над ""оседлым
человеком" Восточной Европы XIII в., но и над современным на селением тех мест" (М. Н. Покровский.
Историческая наука и борьба классов, вып I. М. - Л., Соцэкгиз, 1933, стр. 185-187.).
Как видим, М. Н. Покровский занял самую крайнюю позицию и ушел значительно дальше даже тех
буржуазных историков, которые хотя и склонны были видеть в монгольском иге какие-то
положительные явления для государственного развития страны, но решительно отрицали
возможность плодотворного воздействия завоевателей на русскую культуру.

Впрочем, в зарубежной историографии возникло целое направление, которое прямо и откровенно
заявило о "прогрессивности" монголо-татарского воздействия на все стороны политического и
культурного развития России и тем самым полностью порвало со всеми результатами многолетнего
труда русской исторической науки в этом вопросе. Это литературно-философское направление
создано так называемыми "евразийцами", группой русских белоэмигрантов в 20-х - начале 30-х гг.
(Некоторые библиографические сведения о литературе "евразийцев" любезно сообщены автору В. В. Каргаловым.). К
числу их принадлежали князь Н. С. Трубецкой (писавший также под псевдонимом "И. Р. "), С.
Пушкарев, Э. Хара-Даван, Г. В. Вернадский и другие. "Евразийцы" с большой настойчивостью
повторяли и пропагандировали старые мысли о решающем значении монголо-татарского ига для
складывания русской государственности, укрепления церкви и православия. Они писали и о том, что
"прилив свежей крови" создал условия для выращивания на Руси талантов и гениев, и делали другие
подобные "глубокомысленные" заключения. Более или менее оригинальной была самая трактовка
вопроса о некоей "Евразии" - особой исторической области, которая будто бы была поднята к жизни
Чингис-ханом, создавшим огромную империю в Азии и пограничных с ней территориях Восточной
Европы. От монголов, с Востока Русь получила государственность, из Византии унаследовала
православие и таким образом, по мнению евразийцев, создалась специфическая государственная и
культурная область, которая извечно противостояла Европе. Более того, монголо-татары, оказывается,
"защищали Россию от Европы" (ЕВ, Берлин, 1927, т. 5, стр. 149.). Русское государство рассматривалось
евразийцами как совершенно новое историческое явление, не имеющее почти ничего общего с
Киевской Русью, которой управляли князья-варяги (напомним, что этот взгляд давно был уже оценен в
русской литературе как "антиисторический"). Россия была не больше, не меньше как часть империи
Чингис-хана, а потом - Золотой Орды, и вся ее история шла в теснейшей связи с историей Востока
(Эта концепция была развита Н. С. Трубецким в книге "Наследие Чингиз-хана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с
Востока". Берлин, 1925.).
Разрабатывая столь своеобразную концепцию, евразийцы исходили отнюдь не из данных
исторической науки - все, что было сделано на протяжении XIX и в начале XX в. в изучении вопроса о
монголах и Руси, решительно не согласовывается с их утверждениями. Евразийство было
разновидностью антисоветской идеологии и политики. Подобно политикам и идеологам времен
Николая I, они все еще надеялись, что для России революции, революционные учения и движения явления случайные, принесенные с "гниющего Запада" и потому абсолютно чужеродные для "русского
духа", замешанном на смиренном византийском православии, воспитанном крепкой монгольской
государственной системой. Поэтому, по их мнению, большевизм, социалистическая революция в
России и все, что с ними связано, - явления временные, неорганичные для этой страны. Более того,
"освобожденная" от большевизма Россия, восстановившая свой "туранский психологический тип",
свободный от всяких классов и классовой борьбы, должна стать надеждой на "успокоение" Европы,
охваченной в 20-х гг. бурями классовых битв и революционных выступлений под влиянием Великой
Октябрьской социалистической революции. Все это должно было поднять вес и придать видимость
значительной силы русской белой эмиграции, надеявшейся толкнуть правящие круги стран Запада к
новой интервенции против Советской России, восстановлению "Евразии" и тем самым к созданию в ее
лице православно-деспотического оплота против революций в Европе.
Кроме того, евразийцам очень хотелось покончить с какими бы то ни было проявлениями
материализма в науке, и их взгляды были воплощением идеалистических представлений о развитии
общества в весьма откровенной и даже полемически обостренной форме ("общезначимых законов
исторического развития не существует"; "главным двигателем в жизни человечества является
этическая общность", а главное - "противопоставление духовной культуры материализму, утверждение
религии основой культуры, отстаивание интересов личности против гнета коллектива, нации против
нивелировки интернационализма") (ЕВ, 1927, т. 5, стр. 121; ЕВ, 1925, т. 4, стр. 399, 393.). Так возникла в
полном отрыве от данных науки ложная концепция относительно якобы определяющего влияния
монголо-татар на русскую историю.
Тем не менее, концепция эта оказалась весьма живучей. В недавно переизданной работе "Монголы
и Русь" Г. В. Вернадский, правда, выступает более осторожно и хочет даже примирить позиции тех, кто
признавал положительное значение монголо-татарского ига, и тех, кто его отрицал: "Очевидно, мы
встречаемся здесь с пренебрежением к разным аспектам проблемы. Логически возможно отрицать
позитивное влияние монгольских институтов на Русь и признавать значение монгольского влияния на
развитие России, по большей части негативное" (G. Vегпadskу. The Mongols and Russia. L., 1953, p. 334.). Однако
в целом работа выдержана в "классических" традициях евразийства - тут и стремление

противопоставить "свободную" Киевскую Русь "тиранической" Московии, а "Восток" - "Западу", и
показать, что власть московских князей была организована монголо-татарскими ханами, что
судопроизводство и военное дело испытали большое влияние монголо-татар, еще больше оно
сказалось на обычаях государева двора и дипломатическом этикете, что, наконец, московская
аристократия вышла в значительной степени из среды монголо-татар и была тесно связана с ней. Г. В.
Вернадский тщательно подобрал материал, долженствующий в совокупности произвести впечатление,
будто со времени монголо-татарского вторжения Русь действительно изменила характер своего
исторического развития и была частью сначала империи Чингис-хана, а потом Золотой Орды, в русле
экономической, политической и культурной жизни которой и протекала долгое время русская история.
Правда, Русь освободилась потом от монголо-татар, но это было достигнуто ценой "автократии и
крепостничества", которыми "заплатил русский народ за национальную независимость" (G. Vегnadsky. Op.
cit., p. 390.). Такое мнение не имеет ничего общего даже с данными дореволюционной русской
исторической науки и поэтому его откровенно политическая сущность не нуждается в особом
доказательстве.
Тезис об определяющем влиянии монголо-татар на русскую государственность и культуру служит
реакционным концепциям об извечной противоположности "Запада" и "Востока". Заключение Г. В.
Вернадского вполне годится для тех сил, которые хотели бы исторически обосновать "справедливость"
агрессии против нашей страны, как относящейся к "извечно отсталой культуре". Указанный тезис
широко используется в идеологии антикоммунизма, настаивающего на том, что социалистическая
революция есть не всеобщая закономерность, а лишь результат стечения обстоятельств в отсталых
странах. Мнение о якобы "определяющем влиянии" восточной и особенно китайской культуры на
русскую культуру XIII-XV вв. находится в открытом противоречии с фактами, характеризующими
процесс становления и развития русской национальной культуры в период образования единого
Русского государства.
Всесторонний анализ влияния монголо-татарского нашествия и ига на русскую государственность и
культуру представляет не только научную, но и важную общественно-политическую задачу науки. Не
изолируя процесс развития русской культуры от культуры народов Запада и Востока, мы обязаны
раскрывать их взаимообогащающее воздействие, без которого не может быть историко-культурного
процесса. Однако необходимо ясно видеть, что в основе развития всякой культуры, в том числе
средневековой русской культуры, лежат прежде всего внутренние процессы, воздействовавшие на
историко-культурный процесс и определявшие его характер. Внешние влияния должны быть оценены
в соответствии с тем действительным значением как положительным, так и отрицательным, которые
они имели в судьбах культуры данной страны.
Как известно, в ходе исследования сложной проблемы образования централизованного государства
в советской историографии выдвигались разные взгляды на социально-экономическую основу этого
процесса (Подробнее см. А. М. Сахаров. Проблема образования Русского централизованного государства в советской
историографии. ВИ, 1961, № 9; Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства в XIV-XV веках, гл. 1.
М., Соцэкгиз, 1960.). Однако в вопросе о влиянии монголо-татар на объединение русских земель и их

культуру советские историки единодушны. Русское государство образовалось не благодаря монголотатарам, а в борьбе с нашествием и игом; более того - сама эта борьба и необходимость обороны
страны от внешних врагов ускорили объединительный процесс, стали его важным условием (На
неразрывную связь объединения русских земель с борьбой против иноземного ига обратил внимание Ф. Энгельс в работах:
"О разложении феодализма и возникновении национальных государств" и "К "Крестьянской войне"". См. К. Маркс и Ф.
Энгельс. Соч., т. 21, стр. 415-416; 418. В советской литературе проблема отношений Руси и монголо-татар исследована в
работах: А. Н. Насонов. Монголы и Русь. (История татарской политики на Руси). М. -Л., Изд-во АН СССР, 1940; Б. Д. Грекови
А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1950.). Возникновение единого Русского
государства было результатом внутренних процессов общественно-экономического развития (Анализ
этих процессов см. Л. В. Черепнин. УК. соч.). Монголо-татарское нашествие и иго создали лишь

специфические условия, в которых протекало объединение русских земель, но не вызвали к жизни
самый объединительный процесс.
Объединительные тенденции стали проявляться в русских зем лях еще во второй половине XII первой половине XIII в. Наиболее отчетливо они воплотились в политике владимиро-суздальских
князей Андрея Юрьевича Боголюбского и его преемника Всеволода Юрьевича Большое Гнездо.
Социально-экономические отношения того времени по состоянию источников трудно поддаются
изучению, но в общих чертах характер объединительного процесса может быть прослежен. Его
основой было развитие и укрепление феодальной земельной собственности, создававшей
материальную и социальную опору княжеской власти; складывалась все более крепнувшая система

феодальной иерархии, возглавляемая великим князем. Чем сильнее становились низшие слои этой
иерархии - мелкие и средние феодалы, тем успешнее могла великокняжеская власть справляться с
сепаратизмом крупных феодалов.
Важной опорой великих князей были города, где образовывались иногда немалые денежные
средства. Однако города Владимиро-Суздальской Руси находились в сравнительно неблагоприятных
условиях. Удаленные от морских побережий, они располагались в глубине континентальной страны и
были гораздо теснее связаны с сельскохозяйственной округой, нежели с внешними рынками.
Владимиро-Суздальские города играли роль прежде всего укрепленных центров феодального
властвования и этим отличались от тех городов, которые выросли на великом торговом пути "из варяг
в греки". М. Н. Тихомиров с полным основанием писал, что "большинство городов Залесской земли
возникло как местные центры, связанные с определенным округом", и что "они всегда имели характер
местных городских центров, терявших свое значение очень быстро в связи с изменением
политического соотношения сил" (М. Н. Тихомиров. Древнерусские города, изд. 2-е доп. и перераб. М., Госполитиздат,
1956, стр. 394.). Северо-восточные города еще не могли стать устойчивыми центрами экономических
связей между разными частями русской земли, поэтому и объединительный процесс, начавшийся во
второй половине XII в., протекал на чисто феодальной основе, в условиях, когда еще не было и не
могло быть достигнуто экономического единства объединяемых территорий. Могущество
владимирских князей покоилось прежде всего на перевесе их материальных сил над соперниками,
который достигался ростом феодальных отношений, развитием феодального хозяйства. Но тот же
феодальный порядок создавал возможность сохранения экономической и политической
независимости крупных феодалов; параллельно развивались не только центростремительные, но и
центробежные процессы.
Несколько иначе складывались общественно-экономические отношения на Северо-Западе; в
Новгородско-Псковской земле также господствовал и укреплялся феодальный строй, но значительно
большие, чем на Северо-Востоке, масштабы приобрели городские ремесло и торговля. Правда,
городов в собственном смысле слова, как ремесленно-торговых центров, и здесь было немного, зато
сами Новгород и Псков превратились в крупнейшие городские центры с высокоразвитым ремеслом,
обширными торговыми связями. Здесь острее, чем где-либо в других городах, развертывалась
классовая борьба; используя сильные народные движения, городская знать сумела добиться резкого
ограничения княжеской власти. Уже в середине XII столетия в Новгороде установился своеобразный
политический строй феодальной республики. Новгородская республика в начале XIII в. отстояла свою
независимость от посягательств владимиро-суздальских князей. Новгород - крупнейший и наиболее
развитой русский город - в начале XIII в. оказался силой, препятствовавшей объединению страны под
властью Владимира. Рост города, укрепление его экономики были использованы местной знатью для
укрепления своих политических позиций и сопротивления великокняжеской власти.
Еще в 1223 г. монголо-татары нанесли жестокое поражение дружинам южнорусских князей на р.
Калке, а в конце 1237 г. несметные орды хана Батыя начали опустошительное движение по землям
Северо-Восточной Руси. Разорив и уничтожив ее города и деревни зимой 1237-1238 гг., монголотатары в 1239-1240 гг. предприняли новый поход. Главный удар был нанесен южнорусским землям.
После ожесточенного сражения пала древняя столица Руси - Киев. Дальнейший путь монголо-татар
лежал на Запад, но ослабленные нигде еще не встречавшимся им таким упорным, героическим
сопротивлением, как на Руси, они остановили вскоре свое движение. Страны Центральной и Западной
Европы были спасены от страшного вторжения ценой великих жертв, принесенных Русью.
События 1237-1240 гг. были едва ли не самыми трагическими в многовековой истории русского
народа. Скупые сообщения летописей об ужасах монголо-татарского нашествия пополнились теперь
материалами археологических раскопок. Следы пожаров, останки людей, погибших в уличных боях и
задавленных под обломками рухнувших зданий, массовые погребения многочисленных жертв в
Старой Рязани, Киеве и других городах безмолвно и неопровержимо свидетельствуют о страшной
катастрофе, разразившейся над русскими землями.
С 50-х гг. XIII в. на Руси установилась система монголо-татарского владычества. Монголо-татарские
чиновники составили "число", переписав население страны и обложив его тяжелой данью в пользу
завоевателей. На Руси появились жестокие баскаки, собиравшие эту дань и чинившие насилия над
населением. Русские князья были поставлены в зависимость от ханов и были вынуждены ездить на
поклон в далекие ханские столицы, где произвол завоевателя решал - вернется ли князь с ханским
пожалованием и ярлыком на княжение или погибнет, обвиненный соперниками в тяжких

преступлениях перед могущественными властителями. Нередко на Русь либо для поддержки одного
князя против другого, либо для подавления сопротивления игу отправлялись новые монголо-татарские
полчища, и опять пылала в пожарах русская земля, гибли люди, уничтожались здания, фрески, книги.
250 лет тяготело над Русью тяжкое монголо-татарское иго, и еще 200 лет после его свержения
Россия вела тяжелую борьбу с набегами турецко-татарских завоевателей, опиравшихся на еще
доживавшие остатки некогда могущественной Золотой Орды. Эти нашествия отсталых, но сильных
своей многочисленностью завоевателей с Востока, изнурительная борьба с ними на протяжении почти
половины тысячелетия - всего русского средневековья - оставили тяжелый след в истории России.
"Каждый раз, - отмечал Ф. Энгельс, - когда завоевателем является менее культурный народ,
нарушается, как само собой понятно, ход экономического развития и подвергается уничтожению масса
производительных сил" (Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т 20 стр. 188.).
Одним из самых тяжелых последствий вторжения и ига было резкое ослабление русских городов,
значительная часть которых и без иноземного ига находилась в сравнительно неблагоприятных
условиях. К. В. Базилевич справедливо заметил, что "политика Золотой Орды была вообще
враждебна городам" (К. Базилевич. Опыт периодизации истории СССР феодального периода. ВИ, 1949, № 11 стр. 75.).
Монголо-татары не только разрушали города, но и уводили в плен искусных городских ремесленников.
После монголо-татарского нашествия товарное производство и товарное обращение были подорваны
в самой своей основе (См. Б. А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. М., Изд-во АН СССР 1948, стр. 535.). Процесс
накопления денег - того могучего оружия, которым горожане некоторых стран Западной Европы в XV
в. основательно подрывали старую политическую систему феодальной раздробленности, - на Руси
оказался чрезвычайно замедленным. Когда городская жизнь примерно с середины XIV в. стала
возрождаться, экономическое развитие городов сильно подрывалось непрерывной выкачкой средств
для выплаты дани в Золотую Орду. В сравнительно благоприятных условиях оказались Новгород и
Псков, не затронутые монголо-татарским разорением, но и с этих городов постоянно взимались
огромные суммы денег как для уплаты в Орду, так и для расходов московского великого князя и
митрополита. Все это происходило в то время, когда во многие города Западной Европы, связанные с
морскими путями, хлынул поток золота и драгоценностей из далеких заморских стран. Темп развития
русских городов оказался сильно замедленным по сравнению с городами некоторых стран Западной
Европы - Англии, Фландрии, Голландии, Северной Франции и других.
Между тем именно от развития городов зависел общественный прогресс в феодальное время, так
как чем глубже происходило общественное разделение труда, чем больше отделялся город от
деревни, тем более горожане становились "классом, который олицетворял собой дальнейшее
развитие производства и торговых сношений, образования, социальных и политических учреждений"
(К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 407.), тем более созревали предпосылки для развития буржуазных
отношений.
Монголо-татарское нашествие, таким образом, еще более задержало развитие общественнополитических отношений на Руси и явилось важнейшим фактором, обусловившим длительную
консервацию феодального строя и отставание Руси от некоторых западноевропейских стран,
втягивавшихся на путь капиталистических отношений. Помимо непосредственного воздействия
завоевателей (разрушение и систематическое ограбление страны в целом и особенно городов) на
замедление темпов исторического развития оказывала влияние многовековая изнурительная борьба
против вторжений с Востока, продолжавшаяся до конца XVII столетия. Образовав собой мощный
заслон от нашествий для стран Центральной и Западной Европы, Россия благодаря своей
героической борьбе дала этим странам возможность прогрессивно развиваться, но сильно отстала в
собственном движении по пути смены общественно-экономических формаций.
В то же время борьба с вторжением и игом еще более обострила потребность в объединении,
необходимом для освобождения страны и обеспечения ее внешней безопасности. Однако после
монтоло-татарского вторжения этот процесс совершался в еще более сложных условиях, нежели в
конце XII - начале XIII в. Темп этого процесса ускорился, а его внутренняя основа существенно
отставала в своем развитии. Соотношение сил между феодалами и горожанами еще более
изменилось в пользу первых, а это означало, что объединение страны пошло на чисто феодальной
основе, при отсутствии сколько-нибудь прочного экономического единства ее разных частей (В. И. Ленин
отмечал, что даже в XVI в., в эпоху московского царства, "о национальных связях в собственном смысле слова едва ли
можно было говорить" и что "только новый период русской истории (примерно с 17 века) характеризуется действительно
фактическим слиянием... областей, земель и княжеств в одно целое", оно происходило на основе роста товарного
обращения и концентрации мелких местных рынков в один всероссийский рынок. См. В. И. Ленин. Что такое "друзья народа"

и как они воюют против социал-демократов? Полн, собр. соч., т. 1, стр.. 15З-154.).

Объединительный процесс был
внутренне противоречив и отличался большой сложностью в соотношении социально-политических
сил.
В то время как города оказались в очень трудных условиях, сравнительно несложное
сельскохозяйственное производство и промыслы восстанавливались относительно быстро. Этому
способствовало значительное увеличение плотности населения в междуречье Оки и Волги, куда
устремились массы людей в надежде обрести среди лесов хотя бы относительную безопасность от
страшных вторжений кочевников. Правда, в этом отношении монголо-татарское вторжение ничего
принципиально нового не внесло - процесс передвижения массы людей с плодородного, но
беззащитного степного и. лесостепного юга в лесистые районы севера с плодородными "опольдми"
начался уже давно. Свидетелями этого перемещения остались названия на географической карте:
Трубежи, Переяславли, Владимиры, Стародубы, Галичи и другие встречаются на юге и на севере.
Приходя на новые места, переселенцы давали им прежние привычные наименования. После монголотатарского вторжения перемещение масс людей в Северо-Восточную Русь приобрело лишь новый
размах. Этим следует объяснять сравнительно быстрый подъем междуречья Оки и Волги в
хозяйственном отношении. Территория междуречья, где сходились выходцы из разных мест, стала
ядром формирования русской народности; именно здесь сложился мощный военный и политический
центр русских земель, положивший начало созданию огромного Российского государства, которое
возглавило борьбу за свободу от чужеземных поработителей.
Упорным трудом крестьян - и "старожильцев" и "новоприходцев", как называют их источники, поднимался к жизни этот край. Из-под леса расчищались новые земли, распахивались пустоши,
возникали "починки", слободы, деревни, росло промысловое хозяйство - бобровые гоны,
бортничество, рыбные ловли, охота. С течением времени земли стало уже не хватать, старая
описательная формула границ владений "куда коса, соха и топор ходили" все чаще стала сменяться
точным топографическим описанием межей, участились споры из-за земли. Поток крестьянской
колонизации стал устремляться еще дальше на Север и Северо-Восток, за Волгу. И здесь
распахивались новые земли, осваивались соляные источники, богатые рыбой реки и озера,
изобиловавшие пушным зверем леса. У берегов "Студеного моря" добывали моржовую кость - "рыбий
зуб". Во второй половине XIV в. отчетливо обозначился хозяйственный подъем русских земель. Он
сказался не только в увеличении площади обрабатываемых земель, но и в некотором
совершенствовании приемов их обработки. К концу XV в., по-видимому, получила большее
распространение трехпольная система земледелия. Наряду с земледелием, скотоводством,
промыслами развивались ремесла, обслуживавшие потребности сельского хозяйства, например
выделка железа из болотных руд и производство различных металлических изделий. В крупных
хозяйствах уже в середине XIV в. стали появляться водяные мельницы. В целом хозяйство
продолжало сохранять типичный для средневековья натуральный характер, хотя во второй половине
XV в. заметно увеличилась рыночная торговля. В Новгородской земле в это время проявилась
тенденция к распространению денежной ренты.
Подъем производительных сил в области земледелия и промыслов повышал ценность земли и
усиливал интерес к ней со стороны господствующего класса. XIV-XV вв. стали временем интенсивного
роста феодального землевладения и хозяйства в Северо-Восточной Руси, происходившего
преимущественно за счет захватов крестьянских земель; крупнейшими землевладельцами этого
времени стали церковные феодалы. Как отметил И. У. Будовниц, "начиная со второй половины XIV в.
на смену старым ктиторским монастырям, не игравшим самостоятельной хозяйственной роли,
приходят монастыри нового типа, представляющие собой феодальные вотчины с разветвленным
хозяйством, основанным главным образом на труде феодально зависимых крестьян" (И. У. Будовниц.
Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV-XV веках (по "житиям святых"). М., "Наука", 1966, стр. 357.).

Московский митрополичий дом, возникшие в середине XIV - начале XV в. монастыри - ТроицеСергиев, Кирилло-Белозерский, Соловецкий и многие другие - в сравнительно короткое время
приобрели обширные владения в разных частях страны. Основной фонд земельных богатств
московского митрополичьего дома был создан на протяжении 40-х-70-х гг. XIV в., когда развертывался
решающий этап борьбы московских князей со своими соперниками. Московские князья сумели
привлечь на свою сторону могущественного союзника - церковь, давая ей много земельных
пожалований и вкладов (См. С. Б. Веселовский. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М. - Л., Изд-во АН
СССР, 1947, стр. 387.); росли также владения светских феодалов - князей и бояр. Даже разбогатевшие
купцы, как например нижегородский купец Тарас Петров, приобретали вотчины (А. С. Гацисский.

Нижегородский летописец. Нижний Новгород, 1886, стр. 15-16.).

Рост феодальной земельной собственности происходил не только в количественном отношении.
Важным явлением периода XIV- XV вв. стало распространение нового вида феодальной
собственности - условного держания земель. Чтобы обеспечить хозяйственное освоение обширных
владений и вместе с тем приобрести военных и других слуг, крупные феодалы передавали им часть
своих земель. Получая эти земли в свое распоряжение, "дети боярские" или "дворяне" (от слова
"двор") должны были служить собственнику земли, обеспечивая себя всем необходимым за счет
освоения переданной в их пользование земли. Такого рода условное держание земель стало
появляться на землях великого князя, митрополичьего дома и других крупных феодалов. Княжеская
власть была особенно заинтересована в увеличении числа своих военных слуг, являвшихся ее
социальной опорой. Острую потребность в военной силе вызывала и борьба с внешними врагами.
Однако для дворянства требовалось много земель, тогда как возможности княжеской власти были
довольно ограниченными, пока существовала феодальная раздробленность. Потребность в
земельных фондах определяла стремление князей к максимальному расширению подвластных им
территорий, к подчинению других земель и княжеств и, таким образом, к объединению страны под
своей властью.
С другой стороны, того же требовали и интересы господствующего класса в целом. Рост
феодального землевладения был неразрывно связан с вовлечением крестьянства в сферу
крепостнической эксплуатации. В условиях монголо-татарского ига разорение народа приобрело
массовый характер. И постоянные вторжения полчищ врагов, и необходимость выплаты дани в Орду, и
переселения на новые места - все это подрывало и без того неустойчивое при тогдашнем уровне
производительных сил крестьянское хозяйство. Масса людей, особенно на вновь осваиваемых
землях, была вынуждена искать материальной поддержки у богатых людей, земельных
собственников, брать ссуды деньгами, инвентарем, селиться на земле феодалов, огражденной
иммунитетными привилегиями и специальными льготами, которые княжеская власть предоставляла
именно для привлечения населения. Немало людей оказалось в кабале у ростовщиков, среди которых
были монастыри и светские феодалы. Задолжавшие "серебряники" должны были работать на
феодалов за ссуды и проценты. Таким образом, монголо-татарское иго, связанное с ним разорение и
переселение масс крестьянства в конечном счете облегчали наступление феодалов на крестьянство.
Формы наступления феодалов на крестьянство были различными: от привлечения обедневших
крестьян на свою землю разными льготами - освобождения от уплаты налогов, выполнения
натуральных и денежных повинностей в пользу княжеской власти, от подсудности княжеской
администрации, сопряженной с произволом и поборами княжеских людей (отсюда название многих
поселений - "слободы", то есть "свободы"), - до открытого насильственного захвата крестьянских
земель. Народные массы оказывали активное сопротивление наступлению феодалов на землю и
свою свободу. Крестьяне отказывались от выполнения повинностей, уходили от феодалов; было
немало случаев покушений на жизнь и собственность феодалов. Сохранились сведения о том, как
крестьяне сопротивлялись основанию новых монастырей на их землях, гнали монахов, справедливо
опасаясь обычного в таких случаях перехода окрестных земель в собственность вновь основанного
монастыря.
Феодалы были остро заинтересованы в приобретении и закреплении за собой рабочей силы для
обработки земли и эксплуатации промыслов - без крестьян земля не имела никакой практической
ценности. Нуждаясь в рабочей силе, феодалы не только переманивали крестьян друг у друга разными
льготами, но и насильно увозили их к себе. Мелким и средним землевладельцам, особенно дворянам,
трудно было противостоять сильному боярину или монастырю, который мог и льготами привлечь
крестьян, и силой захватить их, и с которым не мог не считаться и сам князь. Хотя феодалы
соперничали между собой, господствующий класс в целом был заинтересован в установлении такого
порядка, который обеспечил бы закрепление крестьян за феодалами. Но при феодальной
раздробленности такой порядок не мог быть создан. Только объединение страны под властью одного
князя и усиление государственного аппарата могло обеспечить закрепление крестьян в масштабах
всей страны. Объединенное Русское государство складывалось в XIV-XV вв. как государство
господствующего класса феодалов, классовой целью которого было подавление сопротивления
народных масс. Уже в 50-х гг. XV в. Троице-Сергиев монастырь добился от князей права ограничить
время ухода крестьян одним сроком в году - Юрьевым днем осенним. С образованием единого
государства это правило стало по Судебнику 1497 г. общегосударственным законом. М. Н. Покровский
был прав, когда трактовал "Московское государство XV в. как огромную ассоциацию феодальных

владетелей - в силу особенно благоприятных условий поглотившую все остальные ассоциации" (М.
Покровский. Избранные произведения, кн. 1. Русская история с древнейших времен. М., "Мысль", 1966, стр. 209-210.).

Н.

Развитие феодального землевладения и хозяйства создало ко второй половине XV в. необходимые
материальные и социальные предпосылки для такого усиления московской великокняжеской власти,
которое позволило ей на протяжении конца XV - начала XVI в. объединить огромную территорию и
ликвидировать крупные государственные образования - Новгородскую и Псковскую республики,
Тверское, Рязанское, Нижегородское, Ярославское и другие княжества. Однако из-за относительной
слабости городов и неразвитости товарного производства и обращения эта огромная территория
оставалась слабо связанной экономически. Те торговые связи, которые развивались между русскими
землями в XIV-XV вв., имели, как правило, феодальный характер, не затрагивали основ производства
и базировались преимущественно на естественно-географическом разделении труда. Торговля велась
преимущественно крупными феодалами (монастыри, князья, бояре), а также крестьянами; она
базировалась на излишках продуктов натурального хозяйства, в особенности - промыслов, и почти не
была связана с товарным производством. Образовавшиеся в результате торговли денежные
накопления феодалы использовали для покупки земель, ростовщических операций, создания
сокровищ; часть денег уходила в Орду. На производство такая торговля почти не влияла, она была
лишь дополнением натурального хозяйства. Существовавшее в наиболее крупных городах купечество
занималось главным образом внешней, а не внутренней торговлей, как это вообще-свойственно
ранним стадиям развития торгового капитала в феодальную эпоху. В социальном отношении
купечество было неустойчиво и постоянно обнаруживало тенденцию к переходу в разряд
землевладельцев и слиянию с боярством. Это явление, отмеченное М. Н. Тихомировым для русского
купечества XI-XIII вв. (См. М. Н. Тихомиров. УК. соч., стр. 158.), была характерно и для купечества северовосточных городов при монголо-татарском иге, а в известной степени - и для новгородского
купечества, несмотря на его значительное развитие в социальном и экономическом отношениях.
Города в целом, как уже отмечалось, оказались в неблагоприятных условиях после монголотатарского вторжения и их роль в развитии социально-экономических процессов еще более
уменьшилась. Это, конечно, не значит, что "городская Русь... была окончательно добита татарами", как
писал М. Н. Покровский (М. Н. Покровский. Русская история в самом сжатом очерке. См.. М. Н. Покровский. Избранные
произведения, кн. 3, стр. 34.).
Во второй половине XIV в. вместе с общим хозяйственным подъемом страны наступил и новый
подъем городов, особенно сказавшийся в Московском княжестве (См. А. М. Сахаров. Города Северо-Восточной
Руси XIV-XV веков, Изд-во МГУ, 1959.), а также в Новгороде и Пскове (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч.). Потребность в
обороне стимулировала развитие городских укреплений, рост обработки металлов, изготовления
оружия. С конца XIV в. на Руси появилось уже огнестрельное оружие, оживилась и усилилась
торговля. Новгород был тесно связан с так называемой "Низовской" землей - Северо-Восточной
Русью; развивались торговые связи с городами балтийского побережья, генуэзскими колониями в
Северном Причерноморье, со странами Востока - по Волге, с городами великого княжества
Литовского. В Москве и Новгороде существовали корпорации купцов ("суконники", "сурожане" в
Москве, "Иванское сто" в Новгороде), которые вели внешнюю торговлю.
Городское население принимало активное участие в политических событиях. Об этом
свидетельствуют частые и сильные классовые столкновения в Новгороде. И в Северо-Восточной Руси
заметна тенденция к восстановлению вечевых собраний, проявлявшаяся в периоды народных
восстаний (например, в Москве в 1382 и 1445 гг., в Твери в 1293 и 1327 гг.). Закономерности развития
русских феодальных городов в принципе не отличались, да и не могли отличаться от общих
закономерностей развития городов в феодальных странах, будь то на Западе или на Востоке. Однако
условия развития на Руси были иные, нежели в некоторых странах Западной Европы, где горожанам
удавалось добиться освобождения от феодального гнета, установления особого городского
правопорядка и принципа "городской воздух делает человека свободным". Ослабленные русские
города не могли оказывать серьезного противодействия сильным феодалам, особенно
великокняжеской; власти, которая быстро укреплялась на протяжении XIV-XV вв. Если в странах
Западной Европы королевская власть опиралась в своей объединительной политике на города, а
затем "в благодарность за это поработила и ограбила своего союзника" (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21,
стр. 412.), то в России подобное порабощение и ограбление произошли из-за неблагоприятного для
городов соотношения сил на самых ранних этапах объединительного процесса. Монголо-татарское
нашествие и иго в свою очередь, весьма этому способствовали. Города были по-прежнему
феодальными центрами, с большим удельным весом в них феодальных владений.

Уже во второй четверти XIV в. исчезают свидетельства о каких-либо элементах вечевых порядков в
Северо-Восточной Руси. Лишь в моменты обострения классовой борьбы кое-где вновь оживало вече,
причем в окраинных городах пережитки вечевых учреждений держались, кажется, дольше, нежели в
центре. Северо-восточные города выступали материальной опорой князей. Со второй половины XIV в.
(но не раньше) заметна тенденция к поддержке московского князя как наиболее сильного со стороны
горожан (присяга московскому князю в 1371 г. в момент конфликта с тверским князем, требование
тверичей прекратить сопротивление в момент осады Твери московским войском в 1375 г.). Хотя города
были материальной и военной опорой княжеской власти, источниками денежных средств, хотя
выступления горожан в критические моменты феодальных войн играли порой немалую роль в исходе
событий, все же вряд ли может идти речь о союзе великокняжеской власти с горожанами, так как союз
предполагает участие независимых, самостоятельных сил, а северо-восточные города находились под
полным контролем княжеской власти. Тем более, что города выступали опорой не только московского
князя, но и других князей, его соперников (См. Л. В. Черепнин. К вопросу о роли городов в процессе образования
Русского централизованного государства. В кн.: "Города феодальной России". М., Изд-во АН СССР, 1966, стр. 124.).
Лишь в отношениях между Москвой и Великим Новгородом можно проследить черты политического
союза. Несмотря на то что по традиций московский князь обычно являлся и новгородским князем, он
не только не оказывал практически никакого воздействия на внутреннюю жизнь Новгорода, но даже не
бывал там, выступая лишь в роли военного руководителя, как например в 1323 г. вовремя конфликта
со шведами. В. Л. Янин убедительно показал, что, несмотря на господство феодальной аристократии,
Новгородская республика в определенной степени отвечала интересам как купечества, так и самых
широких масс населения - по крайней мере до установления боярско-олигархического правления в
начале XV в. "На новом этапе борьбы Новгорода с Москвой черный люд отказывает боярству в своей
поддержке", в то время как "еще в XIV в. черному люду было что защищать в новгородских
республиканских порядках" (В. Л. Янин. Новгородские посадники. Изд-во МГУ, 1962, стр. 341.). (Поэтому есть
основания расценивать отношения между Новгородом и Москвой в XIV в. как отношения не только
между феодальной верхушкой двух государств, но и как отношения московской великокняжеской
власти и новгородских горожан в той степени, в какой их интересы могли быть отражены в политике
новгородского правительства. М. Н. Покровский верно заметил, что "в первую половину XIV в. не было
более обычной политической комбинации, как союз Новгорода и Москвы против Твери" (М. Н. Покровский.
Избранные произведения, кн. 1, стр. 211.). Однако и Новгород не избежал общей участи русских городов после присоединения к Москве этот союзник великокняжеской власти был "порабощен и ограблен" ею.
Вследствие своеобразных условий общественно-экономического развития образование Русского
государства во главе с Москвой первоначально произошло на феодальной основе при отсутствии
экономического единства, подобно тому как в Австро-Венгрии, Испании и других странах Европы (Ф.
Энгельс. Начало конца Австрии; К. Маркс. Революционная Испания; Ф. Энгельс. Заметки о Германии. См. К. Маркс и Ф.
Энгельс. Соч., т. 4, стр. 472-473; т. 10, стр. 431, 432; т. 18, стр. 572; ср. также В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 153.).

Возникшее государственное образование отличалось внутренней противоречивостью: вместе с
крупным прогрессивным значением оно имело и некоторые консервативные последствия. Наиболее
важным из них был рост крепостничества, ставшего основой феодальной монархии, организации ее
вооруженных сил, государственного хозяйства. Сохранение экономического и политического
могущества крупных феодалов, "живых следов прежней автономии", по словам В. И. Ленина,
вынуждало великокняжескую власть лавировать, идти на уступки и компромиссы. Таким был,
например, определившийся в начале XVI в. компромисс с церковью, сохранившей огромные богатства
и иммунитетные привилегии и приобретшей большое влияние на политическую и культурную жизнь
России в средние века. Сохранение "живых следов прежней автономии", противоречие между
политической централизацией и экономической раздробленностью было объективной основой тех
жестоких политических кризисов, которые потрясали Русское государство на протяжении XVI и начала
XVII столетий.
Сложный характер объединительного процесса, протекавшего в условиях монголо-татарского ига и
борьбы с внешними врагами, отразился и в развитии русской культуры XIII-XV вв.
Начало этого периода характеризуется тяжелым уроном во всех областях духовной и материальной
культуры. Истребление и увод массы ремесленников подорвали самую основу материальной культуры
- ремесло, которое в средние века покоилось на ручной технике и было сопряжено с многолетней
выработкой
соответствующих
навыков
профессионального
мастерства.
Исследователь
древнерусского ремесла Б. А. Рыбаков установил, что "по целому ряду производств мы можем
проследить падение или даже полное забвение сложной техники, огрубение и опрощение

ремесленной промышленности во второй половине XIII в. После монгольского завоевания исчез ряд
технических приемов, знакомых Киевской Руси; в археологическом инвентаре исчезло много
предметов, обычных для предшествующей эпохи" (Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 534.). Исчезли шиферные
пряслица и сердоликовые бусы, стеклянные браслеты и амфоры-корчаги; навсегда утратилось
искусство тончайшей перегородчатой эмали; пропала полихромная строительная керамика,
полтораста лет не было филиграни и тиснения металла.
Тяжело пострадало от нашествия русское зодчество, достигшее столь изумительного совершенства
и великолепия в домонгольское время. На полвека вообще прекратилось каменное строительство изза отсутствия материальных средств и мастеров-строителей. Возобновленное в конце XIII в. каменное
зодчество утратило многие прежние технико-строительные приемы. Московские мастера в XIV-XV вв.
вернулись к кладке стен из одного тесаного камня, хотя уже в первой половине XIII в. владимиросуздальские зодчие умели сочетать камень и кирпич, плотный известняк и известняковый туф; исчезло
замечательное искусство белокаменной резьбы, делавшее столь нарядными постройки XII-XIII вв.;
были утрачены многие приемы строительной техники и не раз разрушались недавно возведенные или
только возводимые постройки (как это случилось, например, с новым Успенским собором в Москве в
1474 г.).
В ходе повторявшихся вторжений погибло огромное множество памятников письменности. Летопись
указывает лишь на некоторые случаи гибели книжных богатств, но по ним можно представить, как
тяжело пострадала русская письменность от нашествий монголо-татар. В 1382 г., когда москвичи
отбивали внезапное нападение Тохтамыша, горожане и жители окрестных деревень снесли свои книги
в каменные церкви для сохранения от огня, и этих книг было так много, что они заполнили внутренние
помещения кремлевских храмов доверху. Все это богатство погибло, когда Тохтамышу удалось путем
вероломства ворваться в город (ТЛ, стр. 423.). Не случайно многие из сохранившихся памятников
древнерусской литературы дошли до нас через Новгород, не подвергшийся монголо-татарскому
разгрому. Находка в конце XVIII в. единственного списка "Слова о полку Игореве" наглядно
свидетельствует, какие шедевры древнерусской литературы могли безвозвратно исчезнуть во время
вторжений монголо-татар и насколько вследствие этого, вероятно, обеднены наши представления о
древнерусской культуре домонгольского времени.
Ущерб, нанесенный литературе монголо-татарским вторжением, не ограничивался только
уничтожением памятников письменности: изменился и самый характер литературных произведений.
На время пришло в упадок летописание, который, по словам, Д. С. Лихачева, сказался "прежде всего в
полном прекращении летописной работы в целом ряде городов, либо целиком стертых с лица земли,
как Старая Рязань, либо опустошенных и культурно обескровленных, как Владимир, Чернигов, Киев".
Но и в тех центрах летописной работы, которые подверглись меньшему разорению, "летописание все
же сужается, бледнеет, становится немногословным, лишается тех выдающихся политических идей и
того широкого общерусского горизонта, которыми обладали русские летописи в XI и XII вв." (Д. С.
Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1947, стр. 280-281.).
Упадок пережили после монголо-татарского нашествия и живопись, и прикладное искусство. О
какой бы области материальной или духовной культуры ни шла речь - факты самым категорическим
образом опровергают порожденные далеко не научными соображениями суждения насчет мнимого
культурного "превосходства" монголо-татарских завоевателей и тем более насчет "особой миссии"
Чингис-хана и его преемников, создавших "Евразию". Повсюду в Азии и Европе, куда приходили
монголо-татарские завоеватели, они приносили смерть, разрушения, гибель культуры. И от того, что
завоеватели пользовались при своих разрушениях заимствованными в Китае и у арабов
совершенными средствами боевой техники и приемами организации войска, их разрушительная роль
на завоеванных землях отнюдь не превращалась в организацию какой-то более высокой культуры.
Монголо-татарское нашествие было страшным бедствием для русской культуры - это бесспорный
исторический факт.
Оценивая тяжелые последствия монголо-татарского вторжения для русской культуры, А. С. Пушкин
проницательно и точно сказал: "России определено было высокое предназначение... Ее необозримые
равнины поглотили монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не
осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока.
Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией... ". В примечании к
этим словам Пушкин заметил: "но Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна,
как и неблагодарна". "Татары не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни

алгебры, ни Аристотеля" (А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. [в 9-ти томах], т. 5, стр. 177-178.).
Причинив огромный ущерб русской культуре, монголо-татарские завоеватели были не в силах ее
уничтожить; "... каковы бы ни были разрушения культуры - ее вычеркнуть из исторической жизни
нельзя... никогда никакое разрушение не доведет до того, чтобы эта культура исчезла совершенно", писал В. И. Ленин (В. И. Ленин. Седьмой экстренный съезд РКП(б) 6-8 марта 1918 г. Полн. собр. соч., т. 36, стр. 46.).
История русской культуры после монголо-татарского нашествия прекрасно подтверждает это
ленинское положение.
Письменные и вещественные источники убедительно свидетельствуют, что велика была
обрушившаяся на Русь катастрофа, но велики были и силы русского народа, его жизнеспособность,
его мужество и настойчивость, с которыми преодолевал он тяжелое разорение. В XIII-XIV столетиях,
когда уровень производительных сил, свойственный феодальной стране, был неизмеримо более
низким по сравнению с последующими временами, именно от физических усилий людей зависело
восстановление хозяйства и всей материальной культуры. К этому обязательно надо прибавить и рост
крепостнической эксплуатации, распространение подневольного труда. В этих условиях, подвергаясь
постоянной опасности вторжений, не раз прерываясь ими и начинаясь заново, шел трудный процесс
восстановления и дальнейшего развития материальной и духовной культуры Руси.
Важнейшим фактором развития культуры в XIII-XV вв. был развившийся в то время процесс
формирования русской (великорусской) народности, унаследовавшей культурные традиции древней
Руси. Именно в этот период стали складываться специфические особенности русской народности,
нашедшие свое воплощение во всех областях материальной и духовной культуры (Мы не рассматриваем
здесь историко-культурные процессы, совершавшиеся в XIII-XV вв. в Западной и Юго-Западной Руси, где шло формирование
украинской и белорусской народностей и их культур.).

Можно считать установленным, что со второй половины XIV в. начался новый подъем русской
культуры, обусловленный успехами хозяйственного развития и крупной победой над завоевателями в
исторической Куликовской битве.
Возрождавшаяся и развивавшаяся русская культура полностью сохранила свой национальный
характер; монголо-татары ничем не обогатили ее, а их влияние практически было весьма
незначительным. Некоторое количество восточных слов, проникших в русский язык при посредстве
монголо-татар ("базар", "магазин", "чердак", "алтын", "сундук", "зенит", "кафтан", "тюфяк" и т. п.),
отдельные мотивы в прикладном искусстве, в одежде феодальных верхов - этим в сущности и
ограничилось монголо-татарское влияние на русскую культуру (См. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая
Орда и ее падение, стр. 258.). Мнения отдельных ученых о том, что с монголо-татарами пришли на Русь
некоторые отрицательные обычаи, вроде затворничества женщин, а также произошла "порча нравов",
- давно уже были подвергнуты сомнению. Если с монголо-татарами и были связаны темные явления в
обычаях и нравах, то это может свидетельствовать лишь об отрицательном влиянии монголо-татар на
русскую культуру, а кроме того, не следует забывать, что на самой Руси, как и во всякой стране в
средние века, было немало темного и дикого с точки зрения современных понятий в. нравах и
обычаях и обусловлено это временем, эпохой.
А. С. Пушкин возражал против мнения, что "владычество татар оставило ржавчину на русском
языке". Он писал, что "чуждый; язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным
обилием и превосходством. Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам
кочующее племя варваров, неимевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства? Их
нашествие не оставило никаких следов в языке образованных китайцев, и предки наши, в течение
двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому богу, проклиная грозных
властителей, и передавали друг другу свои сетования. Таковой же пример видели мы в новейшей
Греции.... Как бы то ни было, едва ли полсотни татарских слов перешло в русский язык... он один
остался неприкосновенной собственностью несчастного нашего отечества" (А. С. Пушкин. УК. собр. соч, т. 5,
стр. 17.).
Ни в законодательстве, ни в общественной мысли, ни в литературе, ни в живописи, нельзя заметить
ничего такого, что было бы заимствовано у монголо-татар. Вернейший показатель в этом отношении оценка монголо-татарского вторжения и ига самим народом. Все, что нам известно об устном
народном творчестве XIV-XV вв., совершенно определенно и категорически свидетельствует о резко
негативной оценке, данной народом монголо-татарскому вторжению и игу.

Конечно, прямое влияние на всю русскую культуру XIV-XV вв. оказали тяжелая борьба с внешним
врагом и стремление к. объединению страны для борьбы с внешней опасностью. В области
материальной культуры наиболее интенсивно развивались именно те стороны, которые были связаны
с военными потребностями - строительство крепостей, производство оружия. Характерно, что
огнестрельное оружие, бывшее на Западе "с самого начала направленным против феодального
дворянства оружием городов и возвышающейся монархии, которая опиралась на города" (К. Маркс и Ф.
Энгельс. Соч., т. 20, стр. 171. Ф. Энгельс говорит о "пушках горожан", перед которыми не устояли "неприступные до тех
пор каменные стены рыцарских замков", о "пулях бюргерских ружей", которые "пробивали рыцарские панцыри".),

появилось на Руси всего на семь лет позднее первого его применения на Западе, но в условиях,
весьма далеких от того уровня общественно-экономического развития, при котором развернулась
борьба городских бюргеров против феодального дворянства. Высокого совершенства достигла
металлообработка, тесно связанная с военными потребностями.
И в духовной культуре тема борьбы с внешними врагами, единства и величия русской земли
красной нитью проходит не только через произведения письменности и живописи, но и через
символические образы архитектуры. Идея неразрывной связи Руси XIV-XV вв. со славными
временами Киевской Руси и Владимиро-Суздальской Руси, а также древности и силы Новгорода и
Пскова возбуждала патриотическое чувство, порождала уверенность, что русская земля освободится
от тяжкого иноземного ига и снова будет такой же великой и славной, какой была прежде.
Можно наметить несколько этапов историко-культурного процесса на Руси от второй половины XIII
до конца XV в., соответствующих этапам общеисторического развития.
Первый этап (от монголо-татарского вторжения приблизительно до середины XIV столетия)
характеризуется заметным упадком различных сфер материальной и духовной культуры; но вместе с
тем уже в конце XIII столетия наблюдаются первые признаки начинающегося возрождения. В Твери,
Новгороде, потом в Москве возобновляется каменное зодчество, появляются новые центры
летописания (Москва, Тверь). Вообще география культурных центров меняется - прежние очаги
культуры: Владимир, Суздаль, Ростов - отходят на задний план. Это связано с изменением
соотношения политических сил на Руси, а также с разгромом городов монголо-татарами. Внешние
связи русской культуры в этот период оказываются почти полностью прерванными. Только Новгород и
Псков сохраняют общение со странами Запада. Этим двум городам принадлежит особое место в
истории русской культуры XIII-XV вв. Уцелевшие от монголо-татарского погрома и установившие
политический строй феодальной республики, они достигли в этот период расцвета экономики и
культуры; здесь сохранялись и продолжались традиции древнерусской письменности, зодчества,
живописи; культура приобрела заметные демократические черты. Новгород и Псков были
крупнейшими центрами европейской культуры своего времени; об этом убедительно свидетельствуют
результаты работ советских археологов в последние десятилетия и в числе их открытие в 1951 г.
знаменитых берестяных грамот.
Второй этап (примерно с середины XIV до середины XV столетия) - это хозяйственный подъем Руси,
укрепление местных государственных образований, подъем Москвы, Твери, Новгорода, Нижнего
Новгорода, Рязани как крупных и сильных экономических и политических центров. Куликовская битва
знаменует важный, этап на пути освобождения страны от ига иноземных захватчиков и объединения
ее под властью Москвы. В этот период происходит подъем русской культуры, причем ей свойственны
как идея единства русской земли, так и весьма существенные местные особенности. Столь крупные и
непохожие друг на друга Андрей Рублев и Феофан Грек, возвеличивающее тверских князей "Слово
похвальное инока Фомы", летописная повесть о князе Михаиле Ярославиче и противостоящее им
московское летописание, настойчиво проводящее идею богоизбранности Москвы и прав потомков
Калиты на политическое главенство в русских землях, расцвет своеобразного новгородского и
псковского зодчества - все эти и многие другие явления русской культуры отчетливо свидетельствуют и
о ее несомненном подъеме, и о сильных местных особенностях, а также о сознании единства русской
земли и в историческом, и в современном аспектах. И дело не только в том, что Киевскую Русь
повсюду лочитают своей предшественницей, но и в том, что по всей русской земле расходится
знаменитая "Задонщина" и с ней целый цикл oсказаний о Мамаевом побоище, проникнутых идеей
единства всех русских людей в борьбе с ненавистным врагом.
В этот период начинает ломаться созданная монголо-татарами замкнутость русской культуры,
устанавливаются связи с болгарской и сербской культурами. Подвергаясь южнославянскому влиянию,
русская литература, однако, сохраняет в полной мере свой национальный характер и заметно

обогащается за счет этого влияния и в художественном и отчасти в идейном отношении. В литературе
возникают и усиливаются элементы психологизма. Атмосфера подъема, наступившая после
Куликовской победы, стимулирует подъем культуры во всех отношениях; зарождаются антицерковные
"еретические" течения, возникают и смелые зачатки рационалистического мышления. Новгород,
Псков, Тверь, где распространяются ереси, находятся в явном контакте с культурой Запада. Русская
общественная мысль в целом пытается - еще в рамках религиозного мировоззрения - осмыслить и
связать прошлое и настоящее русской земли. Все это - характерные черты того своеобразного этапа в
развитии русской культуры, который Д. С. Лихачев назвал "Предвозрождением" (См. Д. С. Лихачев.
Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого (конец XIV - начало XV в.). М. -Л., Изд-во АН СССР, 1962, стр.
161-170.).

Новый этап в историко-культурном процессе относится ко второй половине XV в. и продолжается
еще в начале XVI столетия. В это время происходит объединение русских земель со всеми его как
прогрессивными, так и консервативными последствиями; усиливается взаимопроникновение местных
культур. Псковские зодчие появляются в Москве, местное летописание пристально следит за
событиями в Москве. Становясь государственным цетром страны, Москва превращается в центр
формирующейся культуры русской народности. Предшествующий этап расцвета культуры местных
центров обогатил культуру страны в целом и теперь она сливается в общем потоке, хотя местные
черты сказываются еще долго. Это и не удивительно, если вспомнить, что и в области социальноэкономических и политических отношений еще долго сохранялись "живые следы прежней автономии".
Еще более расширяются и усиливаются связи со странами Запада, но на пути культурного общения с
ними встает церковь с ее упорной борьбой против "латинства", против всего нового и иноземного.
Русское "Предвозрождение" не сменилось "Возрождением", и это связано прежде всего с
особенностями социально-экономической основы единого Русского государства, возникавшего и
развивавшегося на базе феодализма и крепостничества. Отставание и слабость городов сказались
особенно сильно на судьбах русской культуры. Борьба прогрессивных и реакционных сил в историкокультурном процессе приобретает острый характер и развертывается главным образом на протяжений
XVI столетия.
Таким образом, XIV-XV вв. - время восстановления и подъема культуры русских земель после
страшного монголо-татарского опустошения, начало формирования культуры русской (великорусской)
народности. Именно в этот период она обогатилась такими крупнейшими достижениями, как живопись
Рублева и Дионисия, явившаяся вершиной развития русской культуры и опиравшаяся на все ее
многообразное развитие. Перед нами - один из важных этапов развития великой культуры русского
народа, внесшего богатый вклад в мировую сокровищницу культуры.
Л. М. Сахаров

Сельское хозяйство и промыслы

Монголо-татарское нашествие, обрушившееся на Русь в XIII в., нанесло ей колоссальный ущерб была истреблена масса людей, разрушена экономика страны. Удар завоевателей имел особенно
тяжелые последствия для хозяйства Руси. Она достигла высокого по тем временам уровня развития
материальной и духовной культуры (История культуры древней Руси, тт. I-П. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1951.), но в
условиях натурального хозяйства достаточно было "простых случайностей, вроде вторжений
варварских народов или даже обыкновенных войн, чтобы довести какую-нибудь страну с развитыми
производительными силами и потребностями до необходимости начинать все сначала" (К. Маркс и Ф.
Энгельс. Немецкая идеология. Соч., т. 3, стр. 54.).
Это указание К. Маркса и Ф. Энгельса можно отнести и к тому положению, которое сложилось в
сельском хозяйстве Руси второй половины XIII в. в результате монголо-татарского нашествия.
Летописцы, рассказывая о разгроме русских городов, учиненном захватчиками, постоянно отмечают
также сожжение сел, уничтожение и увод в плен и в рабство сельского населения, бегство населения с
обжитых мест в леса, горы и пещеры, истребление и угон скота (См., напр., Лаврентьевскую и Ипатьевскую
летописи под 1237 г.; ПСРЛ, т, V, стр. 153, 183; т. VII, стр. 141; т. X, стр. 106, 108, 109; т. XV, стб. 386, 387; т. XVIII, стр.
57; т. XXIV, стр. 93; т. XXVI, стр. 82; ТЛ, стр. 313, 316.). "Мнозии грады попленены быша, иже и доныне места

их стоят пусты... и села от того нечестиваго Батыева пленениа запустеша и ныне лесом зарастоша,
точию знамениа имене их памятию из рода в род предпосылаются" (ПСРЛ, т. XV, стб. 386.), - писал автор
повести об убиении князя Михаила Черниговского (XIII в.). Аналогичную картину запустения
разоренных завоевателями сел рисует владимирский епископ XIII в. Серапион ("села наши лядиною
поростоша") (См. Е. В. Петухов. Серапион Владимирский, русский проповедник XIII века. СПб., 1888, приложение, стр. 8.).
Авторы более поздних памятников, вспоминая о нашествии Батыя, также не забывали упомянуть,
что "и села опустиша от языка незнаема... " (Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного
государства в XIV-XV веках. М., Соцэкгиз, 1960, стр. 704.).
Из описания путешествия митрополита Пимена в Царьград видно, что еще в конце XIV в.
(путешествие происходило в 1389г.) земли, расположенные к югу от Рязанского княжества в
непосредственной близости от его границ, находились в состоянии полного запустения: "Бысть же сие
путное шествие печално и унынливо, бяше бо пустыня зело всюду, не бе бо видети тамо ничтоже: ни
града, ни села; аще бо и быша древле грады красны и нарочиты зело видением места, точью пусто же
все и не населены, нигде бо видети человека, точию пустыни велиа, и зверей множество... и бяше все
пустыни великиа" (ПСРЛ, т. XII, стр. 96.). Из контекста этого летописного рассказа видно, что речь идет о
местности по притокам Дона - Красивой Мече и Сосне.
Таким образом, и в области сельского хозяйства (Подробный обзор последствий монголо-татарского
нашествия и первых десятилетий (до конца XIII в.) ига для хозяйства (в том числе для сельского хозяйства) СевероВосточной Руси сделан В. В. Каргаловым, привлекшим большой материал письменных источников и данные археологических
раскопок (см. В. В. Каргалов. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М.,
"Высшая школа", 1967, стр. 173-217). О тяжелых последствиях монголо-татарских набегов на Русь во второй половине XIII
в. см. также В. Т. Пашуто. Голодные годы в древней Руси. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1962 г. ".
Минск, "Наука и техника", 1964, стр. 69-89, 90, 91.), как и в ремесле (О последствиях монголо-татарского нашествия и

ига для русского ремесла см. Б. А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. М., Изд-во АН СССР, 1948, сто. 525-538.),

русскому
народу после монголо-татарского нашествия во многом действительно приходилось "начинать все
сначала".
Восстановлению хозяйства препятствовало установившееся над Русью монголо-татарское иго. Это
тормозящее влияние монголо-татарского ига на восстановление и развитие хозяйства Руси
проявлялось в различных формах: прежде всего - в частых грабительских набегах. Так, во второй
половине XIII в., через 15 лет после "Батыева погрома", на Северо-Восточную Русь обрушилась
"Неврюева рать", а с 1273 по 1297 г. монголо-татарами, по подсчетам В. В. Каргалова, было
совершено 15 походов (См. В. В. Каргалов. УК. соч., стр. 167-171, 193. В ряде случаев источники прямо указывают на

разорение "сел" (см. там же, стр. 168-169). См. также Н. Я. Мер пер т, В. Т. Пашуто, Л. В. Черепнин. Чингис-хан и его
наследие. ИСССР, 1962, № 5, стр. 108.). Их вторжения на Русь продолжались и в XIV-XV вв. с 1306 по 1480 г.,

по известиям одного только Московского летописного свода, монголо-татарские войска вторгались на
Русь не менее 29 раз (ПСРЛ, т. XXV, стр. 161, 168, 180, 183, 193, 199-200, 206-210, 222-223, 225, 238, 239, 245, 248, 260,
262, 263, 269-273, 277, 279, 297-298, 326-328, 393, 394, 395. См. также Н. Я. Мерперт, В. Т. Пашуто, Л. В. Черепнин. УК. соч.,
стр. 111 - 118.), то есть в среднем один раз в 6 лет. Отметим, что речь идет лишь о занесенных в

летопись более или менее крупных набегах и походах.
Эти набеги по урону, наносимому сельскому хозяйству, отличались от нашествия Батыя только
масштабами, "о и во время их монголо-татарские войска разоряли и жгли села (или "волости"),
истребляли или уводили в полон население сел, угоняли скот, увозили запасы хлеба и других
продуктов (См., напр., ПСРЛ, т. V, стр. 199; т. VII, стр. 177; т. VIII, стр. 226; т. X, стр. 163; т. XVIII, стр. 75, 82-83; т. XXV,
стр. 160, 161, 163, 172, 193, 210, 238, 240, 394; т. XVI, стб. 147, 151, 198; ТЛ, стр. 332-333, 403; В. В. Каргалов. УК. соч., стр.
168-170.).

В этой связи примечательны известия, имеющиеся в ряде списков "Сказания о Мамаевом
побоище", о том, что Мамай, собираясь в поход на Русь, отдал распоряжение "всем татаром своим":
"Да не пашите ни един из вас хлеба, будите готовы на русскыа хлебы", а высланные Дмитрием
Ивановичем "сторожы" сообщали: "Не спешит царь... осени ждет бо на осень быти на русския хлебы"
(Повести о Куликовской битве. Издание подготовили М. Н. Тихомиров, В. Ф. Ржига, Л. А. Дмитриев. М., Изд-во АН СССР,
1959, стр. 44, 50, 80, 85, 112, 120; ПСРЛ, т. XXVI, стр. 129.). Л. В. Черепнин справедливо рассматривает эти
места "Сказания" как свидетельство стремления монголо-татарских феодалов подорвать земледелие основу роста, силы и могущества Руси, а также как желание захватчиков поживиться за счет ресурсов
Руси (См. Л. В. Черепнин. УК. соч., стр. 603.).
Большой урон сельскому хозяйству Руси наносился и тогда, когда монголо-татарские войска
участвовали в усобицах русских князей, призываемые на помощь одной из борющихся сторон. Жизнь
в особо угрожаемых районах становилась невыносимой, и не случайно в источниках имеются
указания на запустение сел, откуда "разошлись люди" "от татар" (АФЗХ, ч. I, № 145; АСЭИ, т. III, № 70.).
Тяжелым бременем ложились на экономику страны, в том числе и на сельское хозяйство,
различные платежи и повинности в пользу Орды. В ханских ярлыках второй половины XIII - середины
XIV в., выданных русскому духовенству, упоминаются такие повинности, как "дань", "запрос",
"поплужное", "дары", "почестие", "кормы", "ям", "подвода", "питье", "тамга", "пошлины" вообще,
обязанность предоставлять постой проезжающим татарам (ПРП, вып. 3, стр. 465-469.).
В русских летописях и актах конца XIII-XV в. говорится об уплате "выхода", "дани татарской", "дани
неминучей", "ордынской тягости", "долга ордынского", "денег ордынских", "ордынских проторов",
"серебра ордынского", "татарщины", "долга бесерменского", "пошлин ордынских" и т. д. (См., напр., ПСРЛ,
т. XI, стр. 173; т. XV, стб. 402; т. XXV, стр. 172, 202; ДДГ, № 9, 11, 13, 27, 30, 35, 38, 41-45, 48, 55, 56, 58, 64, 66, 67, 69, 70, 72,
73, 75, 81, 82; АСЭИ, т. II, № 451; т. III, № 6, 117, 118, 178; ПРП, вып. 2, стр. 28.).

Очевидно, одной из наиболее тяжелых повинностей населения была обязанность обслуживать
проезжающих представителей Орды. Не случайно многие акты упоминают такие повинности, как
"татарский проезд", "татарский ям", обязанность кормить "татарского коня"; причем при
предоставлении русскими князьями феодалам податного иммунитета освобождение от этих
повинностей не давалось (АСЭИ, т. I, № 304 312, 320-323, 346; т. II, № 363, 364, 435, 437, 452; т. III, № 491.).
В источниках имеются многочисленные указания на тяжесть повинностей в пользу татар. Летописцы
неоднократно говорят о "дани тяжелой" Орде, о "многой тяготе" "от татар", о том, что ордынские
должностные лица чинят "много тягости" русским землям (ПСРЛ, т. VII, стр. 199; т. VIII, стр. 49; т. IX, стр. 85;
т. XV, стб. 414; т. XXV, стр. 167, 211; Рогожский летописец, стб. 41, 149. См. также Н. Я. Мерперт, В. Т. Пашуто, Л. В.

Черепнин. Уч. соч., стр. 112-113.).

Епифаний - автор написанного в XV в. "жития" Сергия Радонежского, также отмечал, что русские
земли "обнища" "частыми ратьми Татарьскими, еже на Роусь, чястыми послы Татарьскими, чястыми
тяжкыми даньми и выходы в Ордоу... " (Житие преподобного и богоносного отца нашего Сергия Чудотворца и
похвальное ему слово, написанное учеником его Епифанием Премудрым в XV веке. ПДПИ, вып. 58. СПб., 1885 [далее - Житие
Сергия], стр. 33.).

Во время суда по одной земельной тяжбе в 1494-1495 гг. выяснилось, что в прошлом, во времена
Василия II, крестьяне на спорной земле возле дороги "не сели" (не поселились), так как "послы
татарские тою ж дорогою ходили" (АСЭИ, т. II, № 411. Об опустошении Руси монголо-татарским нашествием и
последующими набегами монголо-татар в XIII в. сообщают иностранцы-современники (см., напр., Джованни дель Плано
Карпини. История монгалов. Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные страны. М., Географгиз, 1957, стр. 46-47, 108).).

После монголо-татарского нашествия русскому народу приходилось во многом "начинать все
сначала": с расчистки и пожога "лядин", с более примитивных приемов обработки земли, словом, с
восстановления разрушенного. В этом смысле нашествие Батыя и монголо-татарское иго были для
Руси бедствием необычным по масштабам и по тяжести. Поэтому время монголо-татарского
нашествия, естественно, является существенной гранью в истории Руси вообще и в истории сельского
хозяйства в частности. Без учета последствий нашествия Батыя и условий монголо-татарского ига
нельзя понять трудового и ратного подвига русского народа в восстановлении и последующем
развитии экономики Руси, в освобождении страны от иноземного гнета, в борьбе за независимость
Родины.
Были и другие обстоятельства, осложнявшие развитие сельского хозяйства Руси: нападения
внешних врагов, внутренние войны и усобицы, стихийные бедствия.
В течение второй половины XIII-XV в. в Северо-Западные земли Руси не менее 30 раз вторгались
немецкие рыцари (ПСРЛ, т. XXV, стр. 148, 150, 158, 173, 174, 176, 186, 237, 301; НПЛ, стр. 80, 87, 94, 325, 329, 337, 338,
349, 354-355, 370, 385, 387, 389, 400, 423; ПЛ, вып. I, стр. 12-15, 18-20, 26, 31-32, 38, 40-42, 63-64, 76-78, 82, 86, 88; вып. II, стр.
22-24, 27-28, 33-35, 52, 58, 85-86, 89, 94-95, 252-253. См. также М. Н. Тихомиров. Борьба русского народа с немецкими
интервентами в XII-XV вв. М., Госполитиздат, 1941, стр. 35, 37-39, 43, 46-53.). Нападали на Новгородско-Псковские

земли шведские феодалы, совершали походы на Русь литовские князья. При описании подобных
вторжений в источниках много раз отмечается разорение противником "сел" и "волостей".
Если неприятелю далеко не всегда удавалось взять осажденные русские города, то села и волости
в случаях подобных нападений, как правило, подвергались разгрому и разорению (См., напр., ПСРЛ, т. IV,
стр. 297; т. I, стр. 179; т. VIII, стр. 17; т. X, стр. 124. 166; т. XV, стб. 380; т. XXV, стр. 134, 150, 185, 186, 188, 232, 245, 248,
260; УЛС, стр. 70; НПЛ, стр. 78, 295, 385; ПЛ, вып. I, стр. 26, 29, 31, 63-64.).

Подобные же последствия для сельского хозяйства имели феодальные войны и княжеские
усобицы, нередко сопровождавшиеся перекрытием обычных путей подвоза продовольствия к
жизненно важным центрам противника (ПСРЛ, т. V, стр. 223; т. XXV, стр. 188, 191, 220; т. XXVI, стр. 122-123; НПЛ,
стр. 322, 335; ПЛ, вып. II, стр. 62, 202. О тормозящем влиянии феодальной раздробленности в XIV-XV вв. на развитие
сельского хозяйства Руси см. Л. В. Черепнин. УК. соч., стр. 149-160. Аналогичный материал, относящийся ко второй
половине XIII в. - первой половине XIV в., см. В. Т. Пашуто. УК. соч., стр. 67, 74, 89, 90, 92.).

К "обычным" для средневековья факторам, осложнявшим и замедлявшим экономическое развитие,
относятся и стихийные бедствия; в условиях господства феодальных отношений они нередко имели
тяжелые и продолжительные последствия. Неурожаи от неблагоприятной погоды часто приводили к
голодовкам. Страшным бедствием были эпидемии. Большой урон сельскому хозяйству наносили
эпизоотии (Большой материал по этим вопросам для периода с X по первую половину XIV в. включительно собран и
исследован В. Т. Пашуто (ук. соч.); для XIV-XV вв. эти вопросы рассмотрены Л. В. Черепниным (ук. соч., стр. 149-160).).
Хотя в предшествующем изложении речь шла только о факторах, затруднявших развитие сельского
хозяйства, некоторые из них также отрицательно влияли, хотя, по-видимому, и в меньшей степени, на
ряд промыслов. Так, во время военных действий при опустошении войсками противника сельской
местности, естественно, наносился ущерб и промысловым угодьям и инвентарю (например,
разорялись пасеки, разграблялись охотничьи и рыболовные угодья, орудия соляного промысла и т. д.),
хотя конкретных указаний на это в источниках не сохранилось. О вреде, который приносили
промыслам стихийные бедствия, такие, правда, немногочисленные свидетельства имеются.
Например, в летописях говорится о том, что в бурю (1302 г.) "по селом дубье подрало" (ПСРЛ, изд. 2-е, т.

I, стб. 486.) ("дубье" - синоним слова "борть" в значении "бортное угодье") (О термине "дубье" см. В. Н.
Вакуров. Из истории русской промысловой лексики (на материале деловых памятников XIV-XVI вв.). ВМУ, и-фс, 1959, № 4,
стр. 187.), о массовой гибели белок от бескормицы (1408 г.) (ПСРЛ, т. XV, стб. 479-480.), о гибели рыбы в
водоемах в засуху (1431 г.) (ПСРЛ, т. XXIII, стр. 147.) или во время сильных морозов, когда "вымерзли"
реки (ПСРЛ, т. XXVI, стр. 275.).

Все указанные выше обстоятельства, в первую очередь монголо-татарское иго, сильно тормозили
восстановление подорванных нашествием Батыя производительных сил в русской деревне и
дальнейшее их развитие, затрудняли производственную деятельность крестьянства и других слоев
населения, занятых в сельском хозяйстве и промыслах. Однако несмотря на эти сложные условия,
вернее, наперекор им, русский народ сумел добиться серьезных успехов, особенно в развитии
сельского хозяйства.
Как и свойственно феодальной экономике вообще, это развитие носило рутинный характер, шло
медленно, поэтому чтобы восстановить общую картину состояния сельского хозяйства и промыслов
на Руси во второй половине XIII - начале XV в., необходимо учитывать все детали и изменения в
процессе производства. Подавляющее большинство сохранившихся в исторических источниках
сведений об этих отраслях хозяйства, как правило, крайне лаконичны, фрагментарны и распределены
очень неравномерно и во времени и по отношению к различным частям территории тогдашней Руси
(Известное исключение представляет сравнительно многочисленный комплекс источников по истории Новгородской земли:
акты XIII-XV вв. и особенно писцовые книги конца XV в., а также берестяные грамоты - совершенно новый вид
исторических источников. См. А. В. Арциховский и М. Н. Тихомиров. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1951 г.).
М., Изд-во АН СССР, 1953 (опубликованы грамоты № 1-10); А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из
раскопок 1952 г.). М., Изд-во АН СССР, 1954 (грамоты № 11-83); А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты
на бересте (из раскопок 1953-1954 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1958 (грамоты № 84-136); их же. Новгородские грамоты на
бересте (из раскопок 1955 г.). М., Изд-во АН СССР, 1958 (грамоты № 137-194); их же. Новгородские грамоты на бересте (из
раскопок 1956-1957 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963 (грамоты № 195-318); А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на
бересте (из раскопок 1958-1961 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963 (грамоты № 319-405). В дальнейшем ссылки на номера
грамот по этим изданиям даются в тексте.).

Земледелие
Сельское хозяйство во второй половине XIII-XV в., как и в более раннее время, было основной отраслью всего хозяйства феодальной
Руси. Главное место в сельском хозяйстве занимало земледелие, в первую очередь хлебопашество.
Важнейшей хлебной культурой была рожь. Сведения о ее возделывании в письменных и археологических источниках имеются почти для
всех земель тогдашней Руси: Бежецкого, Белозерского, Верейского, Владимирского, Волоцкого, Галичского, Дмитровского, Кашинского,
Коломенского, Костромского, Можайского, Московского, Нижегородского, Новоторжского, Переяславского, Пошехонского, Ржевского,
Ростовского, Рузского, Рязанского, Суздальского, Тверского, Угличского, Юрьевского уездов, района Устюга, Новгородской и Псковской
земель (ПСРЛ, т. IV, стр. 126, 443, 447; т. VIII, стр. 91, 111; т. X, стр. 177, 206; т. XV, стб. 418, 486, 488, 492; т. XVI, стб. 177; т. XVIII, стр. 87, 91, 166; т. XX, стр. 232;
т. XXIV, стр. 183, 215; т. XXV, стр. 245; НПЛ, стр. 427; ПЛ, вып. I, стр. 42-44, 82; вып. II, стр. 34, 35, 38-40, 42-44, 46, 64-67, 82, 115, 117, 124, 129, 132, 159, 164-165, 200;
УЛС, стр. 72, 83, 86, 95; ТЛ, стр. 353; Сб. Муханова, № 29; Архив Строева, № 79; ГВНиП, № 88, 115, 166, 187, 197, 198, 203, 206, 214, 220, 228, 232, 241, 247, 252, 256, 257,
263, 271, 273, 276, 287, 311, 315, 317, 329; АФЗХ, ч. 1, № 114, 116, 117, 166, 201, 258; ч. II, № 30, 33; АСЭИ, т. I, № 8, 11, 53, 62, 70, 71, 90, 155, 221, 257, 340, 415, 450, 562, 574,
582, 599, 641, 655; т. II, № 11, 12, 47, 102, 151, 186, 267, 270, 279, 283, 290, л. 26, 292, 337-339, 361, 371, 374, 400, 401, 414, 457, 495; т. III, № 5, 27, 68, 94, 131, 133, 138, 166,
247, 343; ПРП, вып. 2, стр. 29; вып. 3, стр. 435; Археологические исследования в РСФСР 1934-1936 гг. Краткие отчеты и сведения. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1941, стр. 74;
Л. А. Голубева. Раскопки в Верейском кремле. МИА, № 12. М. -Л., 1949, стр. 134; Н. П. Милонов. Археологические разведки в г. Радонеже. "Историко-археологический
сборник". М., 1948, стр. 73; М. Г. Рабинович. Археологические раскопки в Москве. КСИИМК, вып. XXI. М. -Л., 1947, стр. 157; его же. Раскопки 1946-1947 гг. в Москве на устье
Яузы. МИА, № 12, стр. 34, 36; его же. Раскопки в Москве в 1950 году. КСИИМК, вып. XLIV. М. -Л., 1952, стр. 117; его же. Дом и усадьба в древней Москве. СЭ, 1952, № 3, стр.
60; Н. Н. Чернягин. Раскопки Псковского кремля. СА, вып. IV. М. -Л., 1937, стр. 327; В. П. Левашова. Сельское хозяйство. В кн.: "Очерки по истории русской деревни X-XIII вв.
". М., Госкультпросветиздат, 1956, стр. 53 (ТГИМ, вып. 32); А. В. Кирьянов. История земледелия Новгородской земли X-XV вв. (По археологическим материалам). МИА, №
65. М., 1959, стр. 335-336, 340; его же. Зерна хлебных растений из раскопок древнего Браслава. КСИА, вып. 81. М., 1960, стр. 107; Л. В. Данилова. Очерки по истории
землевладения и хозяйства в Новгородской земле в XIV-XV вв. М., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 24, 25, 127; А. Л. Монгайт. Рязанская земля. М., Изд-во АН СССР, 1961, стр.
262. Нет никакой возможности привести ссылки на все многочисленные упоминания ржи в новгородских писцовых книгах конца XV - начала XVI в. (см. Г. Е. Кочин.
Материалы для терминологического словаря древней России. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1937, стр. 302 - под словом "Рожь").). По словам Г. Е. Кочина, "лишь в
самых северных районах Двинского края и Беломорья" рожь "уступает место ячменю" (Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство на Руси в период образования
Русского централизованного государства. Конец XIII - начало XVI в. М. - Л., "Наука", 1965, стр. 218-219. Яровая рожь выступает в письменных памятниках под названием
"ярицы" (там же, стр. 220); какая-то разновидность ржи, вероятно, подразумевается упоминаемой источниками "овыдницей" (там же, стр. 220-221).).

Чаще других культур рожь упоминают новгородские берестяные грамоты (Новгородские берестяные грамоты № 1, 17, 23, 97, 122, 136, 142, 161, 162,
179, 191, 192, 196, 220, 242, 254, 297, 299, 310, 350, 358, 363, 364, 391.).

Когда в источниках приводится перечень земледельческих культур (и вообще продуктов, например при указаниях цен на них), рожь
обычно помещается на первое место (См., напр., ПСРЛ, т. VIII, стр. 111; т. XV, стб. 492; ТЛ, стр. 353; ПЛ, вып. I, стр. 44, 83; вып. II, стр. 38-39, 46, 66, 67, 159, 164,
200; ГВНиП, № 311, 315; АСЭИ, т. I, № 43, 71; т. III, № 131, 133, 166, 343, 490; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 218.). Это тоже свидетельство ее широкого
распространения.
Достаточно распространенной (хотя, кажется, в меньшей степени, чем рожь) культурой была пшеница. По данным письменных
источников и археологических раскопок, она прослеживается в Белозерском, Вологодском, Кашинском, Московском, Нижегородском,
Новоторжском, Ржевском, Рязанском, Суздальском, Тверском, Угличском, Юрьевском уездах, в Новгородской и Псковской землях, в
Пермском крае (ПСРЛ, т. X, стр. 177; т. XV, стб. 491; т. XVIII, стр. 87; НПЛ, стр. 427; ПЛ, вып. I, стр. 83; вып. II, стр. 214, 252, 292; ТЛ, стр. 353; Сб. Муханова, № 29;
ГВНиП, № 69; АСЭИ, т. 1, №43, 71, 221; т. II, № 186, 283, 291, 339; т. III, № 166, 490; ПРП, вып. 2, стр. 292; новгородские берестяные грамоты № 22, 136, 196, 218, 220,
254, 366; Житие Сергия, стр. 79, 84; Житие Стефана, епископа Пермского, написанное Епифанием Премудрым. СПб., 1897 [далее - Житие Стефана Пермского], стр. 56,
90; М. Г. Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып. XXI, стр. 157; его же. УК. соч. КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117; его же. УК. соч. МИА, № 12, стр. 34, 36; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА,
№ 65, стр. 336-337, 340; А. Л. Монгайт. УК. соч., стр. 262. По данным новгородских писцовых книг, пшеницу возделывали во всех новгородских пятинах. См. Л. В. Данилова.
УК. соч., стр. 24, 25, 127; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 219.). В районе Москвы возделывали мягкую яровую пшеницу (См. М. Г. Рабинович. УК. соч.
КСИИМК, вып. XXI, стр. 157; его же. УК. соч. КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117; его же. УК. соч. МИА, № 12, стр. 36.), в Новгородской земле, по определению А. В.
Кирьянова, взращивали местный мелкозерный сорт яровой пшеницы (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 337.). В Псковской судной грамоте
упоминается не только "ярая", но и "озимая" пшеница (ПРП, вып. 2, стр. 292.). В так называемых "дополнительных статьях" к "Русской Правде"
говорится о "полбе немолоченной" (ПРП, вып. 1, стр. 209. Г. Е. Кочин ("Сельское хозяйство... ", стр. 221) высказывает опасение, нет ли здесь порчи текста: не
должна ли здесь идти речь о пшенице.).

Источниками засвидетельствовано наличие овса в Белозерском, Владимирском, Волоцком, Московском, Нижегородском, Новоторжском,
Переяславском, Ржевском, Ростовском, Рузском, Рязанском, Суздальском, Тверском и Юрьевском уездах (ПСРЛ, т. VIII, стр. 111; т. X, стр. 177; т.
XVIII, стр. 87; Рогожский летописец, стб. 25, 28; ТЛ, стр. 353; ГВНиП, № 21; АФЗХ, ч. I, № 117, 201; ч. II, № 21, 30, 33; АСЭИ, т. I, № 43, 71, 155, 221, 260, 261, 431, 432, 582;
т. II, № 285, 292, 339, 426, 457; т. III, № 22, 23, 68, 114, 131, 133, 166, 189, 343, 490; ПРП, вып. 1, стр. 209; вып. 2, стр. 29; Сб. РИО, т. 41, № 23, 86, 92, 95; см. также М. Г.
Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып. XXI, стр. 157; его же. УК. соч. КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117; его же. УК. соч. МИА, № 12, стр. 36; В. П. Левашова. УК. соч., стр. 53; А. Л.
Монгайт. УК. соч., стр. 262.). Несмотря на то, что число этих уездов сравнительно невелико, их расположение дает возможность предполагать

повсеместное распространение овса в Северо-Восточной Руси.
С корнем "овес" связано много топонимов, имен и прозвищ (См., напр., ДДГ, № 95, 96; АФЗХ, ч. I, № 12, 129; АСЭИ, т. I. № 45, 87, 340, 524, 565, 595; т. II, №
Эти лингвистические данные позволяют говорить о распространенности овса в
Галичском, Дмитровском и Угличском уездах. Овес возделывали также и в Новгородской (НПЛ, стр. 427; ГВНиП, № 115, 155 ("озсище"), 263, 311, 315; Л.
В. Данилова. УК. соч., стр. 24, 25, 127; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 337, 340.) и Псковской землях (ПЛ, вып. I, стр. 44, 83, 85; вып. II, стр. 34, 38, 39, 46, 67,
115, 132, 159, 164, 195, 200, 252, 292.). Во всех дошедших до нас новгородских писцовых книгах упоминаний об овсе множество. Об овсе говорится
в семи берестяных грамотах, относящихся к рассматриваемому периоду (№ 50, 162, 266, 271, 293, 320, 358).
307, 388, 388а, 407, 409, 425, 428, 515; т. III, № 50, 68, 80, 199, 201, 494.).

В новгородских писцовых книгах постоянно упоминается ячмень - главная культура среди яровых злаков в Новгородской земле XIII-XV вв.
(См. Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 24, 25, 127, 222; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 336, 340.).
Сведений о ячмене в остальной Руси весьма мало. О "половниках" ячменя говорится в "дополнительных статьях" к "Русской Правде",
датируемых XIII-XIV вв. (ПРП, вып. 1, стр. 209. О датировке этого памятника см. М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде. Происхождение текстов. М. -Л.,
Изд-во АН СССР, 1941, стр. 177, 179-180.). М. Н. Тихомиров считает эти статьи памятником Северо-Восточной Руси, основываясь на упоминании в
них "ростовской кади" (ПРП, вып. 1, стр. 209. О датировке этого памятника см. М. Н. Тихомиров. Исследование о Русской Правде. Происхождение текстов. М. -Л.,
Изд-во АН СССР, 1941, стр. 177, 179-180.). С. В. Юшков считает эти статьи новгородскими (См. С. В. Юшков. Русская Правда, происхождение, источники, ее
значение. М., Госюриздат, 1950, стр. 135.). Думаем, что прав М. Н. Тихомиров: именно для Северо-Восточной Руси характерны упоминания о
местных мерах в актах, относящихся к данной местности (См., напр., АСЭИ, т. I, № 8 ("радонежская кадь"); т. III, № 334 ("пуды рязанские").).
Посевы ячменя упомянуты в судном списке и аналогичной ему правой грамоте конца XV в. (Малоярославецкий уезд) (АСЭИ, т. I, № 607,
О ячмене говорится под 1466 г. в Устюжском летописном своде, где отмечается его морозостойкость ("по всей земли Руской хлеб
прозябл... а яровое жито все призябло, оприче ячьмени") (УЛС стр. 86 Ср. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 198.). Ячмень упомянут и в
Никоновской летописи (под 1309 г.) (ПСРЛ, т. X, стр. 177.). О "хлебе ячном" говорится в Хронографе редакции 1512 г. (ПСРЛ, т. XXII, стр. 95.). При
археологических раскопках ячмень найден в Москве, Радонеже, Твери (См М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1952, № 3, стр. 60; его же. УК. соч. КСИИМК, вып.

607а.).

XXI, стр. 157; его же. УК. соч. МИА, № 12, стр. 36; Н. П. Милонов. Историко-археологический очерк г. Коломны. "Историко-археологический сборник". М., 1948, стр. 72;
Археологические исследования в РСФСР 1934-1936 гг., стр. 41.), а в более раннее время (XI-XIII вв.) следы его посевов обнаружены в Дмитрове,
Кимрах, Рязани (См. Н. П. Милонов. Дмитровское городище. СА, вып. IV, стр. 154; его же. Древнерусские курганы и селища в бассейне Верхней Волги. МИА, № 13. М. Л., 1950, стр. 156; А. Л. Монгайт. УК. соч., стр. 262.).

Термины "ячмень", "ячмы", "ячмык", прилагательное "ячный" встречаются в русских переводных памятниках XIV-XV вв. (См. И. И.
Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, т. I. СПб., 1893, стб. 1329-1330; т. III. СПб., 1903, стб. 164, 1094, 1163, 1675-1676; Н. А. Казакова и Я. С. Лурье.
Антифеодальные еретические движения на Руси XIV - начала XVI века. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 297.).
Кроме того, о весьма значительном распространении ячменя свидетельствуют многочисленные упоминания пива (Сб. Муханова, № 29; АФЗХ,.
ч. I, № 124, 146, 147, 148, 201; АСЭИ, т. I, -№ 356; т. II, № 447; А. В. Горский. Историческое описание Свято-Троицкая Сергиевы лавры. М., 1879. Добавления [далее Троицкий обиходник], стр. 16- 22; РИБ, изд. 2-е, т. VI, ч. I. СПб., 1908, № 134.), приготовляемого из ячменного солода. В обиходнике Троице-Сергиева
монастыря несколько раз говорится о "переваре ячной" (Троицкий обиходник, стр. 18.). Нередко ячмень фигурирует в источниках под названием
жита (См. А. Громов. Житие преп. Пахомия Нерехотского. "Труды IV областного историко-археологического съезда в гор. Костроме в июне 1909 г. ". Кострома, 1914
[далее - Житие Пахомия Нерехотского], стр. 14: "жито рекше ячмень". Ср. "жито варишь" (рядом с "пиво варити", "перевары варити") в новгородской берестяной
грамоте № 3. О разных значениях слова "жито" см.: жито = овес (АСЭИ, т. II, № 285); жито = хлеб, рожь (АСЭИ, т. II, № 47); жито - вообще все хлеба (РИБ, т. VI, № 128);
жито = рожь и ярь (АСЭИ, т. II, № 374); под 1422 г. в Софийской II летописи говорится о цене "жита", а в этом же тексте Вологодской летописи вместо "жита" стоит
"рожь" (ср. ПСРЛ, т. VI, стр. 142 и т. XXVI, стр. 182), то есть в данном случае жито = рожь. Упоминания "жита" в смысле "ячмень" см. НПЛ, стр. 427; ПЛ, вып I стр. 83;
вып. II, стр. 39, 252, 292; ГВНиП, № 69, 203, 241, 256, 257, 311, 315, 329; новгородские берестяные грамоты № 3, 50, 162, 299. Впрочем в новгородских писцовых книгах
множество раз упоминается "ячмень" (см. Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 404).).
Зерна ячменя найдены также в слоях XIV-XV вв. при раскопках древнего Браслава в Витебской области (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. КСИА, вып.
81, стр. 107.) и на Воротниковском городище в Смоленской области, время существования которого датируется XI-XIV вв. (См. В. В. Седов.
Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII-XV вв.). МИА, № 92. М., 1960, стр. 151.). Таким образом, и ячмень следует считать
распространенным злаком на Руси в XIV-XV вв., особенно на Севере (См. также Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 218-219.).
В русских письменных источниках конца XIII-XV в. очень редко упоминается просо (термин "просо" встречен всего один раз) (См. Н. А.
а о его посевах вообще нет известий. Однако "пшонная каша" (с медом) имеется в перечислении
монастырских блюд в Троицком обиходнике (Троицкий обиходник, стр. 18, 20.). О просе - среди запаса пищи, который берет в поход русский воин,
пишет С. Герберштейн (начало XVI в.) (См. С. Герберштейн. Записки о московитских делах. СПб., 1908, стр. 79.). Дважды упомянуто пшено ("пшенка")
новгородскими oберестяными грамотами XIV - начала XV в. (№ 22 и 354). Наличие проса на Руси в это время подтверждается
археологическими находками: оно обнаружено, например, при раскопках в Москве, Радонеже, Твери (См. М. Г. Рабинович. УК. соч. МИА, № 12, стр.
Казакова и Я. С. Лурье. УК. соч., стр. 297.),

34, 36; его же.. УК. соч. КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117; Н. П. Милонов. УК. соч. "Историко-археологический сборник". М., 1948, стр. 72; М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1952, № 3,
стр. 60; В. П. Левашова. УК. соч., стр. 53; А. Ф. Дубинин. Археологические исследования 1955 года в Зарядье. (Москва). КСИИМК, вып. LXXVII. М., 1959, стр. 94; см. также Г.
Е. Кочин. Сельское хозяйство..,, стр. 221.). Просо найдено и в Новгороде. А. В. Кирьянов, правда, считает, что возделывание этой южной культуры в
Новгороде в XV в. по сравнению с XI-XII вв. находилось в стадии затухания (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 337, 340-341.).

Греча упоминается в двух грамотах. В одной из них (Новоторжский уезд, около 1430 г. ) сказано: "гречню и гороху и коно вель четыредесят
коробе"; в другой грамоте (Нижегородский уезд, около 1444-1445гг.) говорится о "дикуше" (АСЭИ, т. I, № 71; т. III, № 490.) (по В. И. Далю, в
нижегородских говорах так называлась греча). В Троицком обиходнике несколько раз упоминается гречневая каша (Троицкий обиходник, стр. 16,
21.). Пленки культурной формы гречи найдены в Новгороде в слое XV в. (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 341.), а также в Москве (См. М. Г.
Рабинович. УК. соч. МИА, № 12, стр. 36 (XV-XVI вв.).). Судя по материалам раскопок в Переяславле-Рязанском, гречиха появляется здесь еще в XIIXIII вв. (См. А. Л. Монгайт. УК. соч., стр. 262.). Греча обнаружена при археологических раскопках также в Браславе - в слоях XI-XII и XIV-XV вв. (См.
А. В. Кирьянов. УК. соч. КСИА, вып. 81, стр. 107.). Упоминания о "грече", "гречихе", "гречке" имеются в новгородских писцовых книгах (См. Г. Е. Кочин.
Материалы.., стр. 76; Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 24, 127; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 221-222.). Все эти данные позволяют говорить об известной
распространенности гречихи на Руси, по крайней мере, в XV в.
На Руси возделывали и бобовые культуры. Письменные и археологические источники подтверждают наличие гороха (ГВНиП, № 41; АСЭИ, т.
I, № 71; т. III, № 490; новгородская берестяная грамота № 220 (1234-1281 гг.); Троицкий обиходник, стр. 16, 21; М. Г. Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117; Л. В.
Данилова. УК. соч., стр. 24, 127; В. П. Левашова. УК. соч., стр. 53; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 338.). Горох упоминается в новгородских писцовых
книгах всех пятин (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 221, 222.). В источниках встречаются также собственные имена, производные от корня
"горох" (ДДГ, № 17, 95; АСЭИ, т. I, № 444-446, 621; т. III, № 16, 232; Два отрывка из Новгородской писцовой книги конца XV века. Подготовил А. А. Зимин. ИА, 1959, № 1,
стр. 155. (Московский и Ростовский уезды, Двинская земля, район г. Русы).).
Чечевица под именем "ляча" ("ляща") и зерно чечевицы ("сочиво") упоминаются в древнерусских текстах второй половины XIII в.
(Рязанская кормчая 1284 г.) и XIV-XV вв. (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. II. СПб., 1902, стб. 100; т. III, стб. 471; Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. УК. соч., стр.
297.). Чечевица обнаружена также и при археологических раскопках (См. М. Г. Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117.). Есть основание
предполагать и о возделывании бобов. Во всяком случае в изучаемое время известен термин "боб" (См. Н. К. Гудзий. Хрестоматия по древней
русской литературе XII-XVII веков, изд. 5-е, испр. и доп. М., Учпедгиз, 1952, стр. 108; Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. УК. соч., стр. 297.).
Таким образом, на Руси XIII-XV вв. были известны все основные виды хлебных (как яровых, так и озимых) и бобовых растений.
Кроме зерновых и зернобобовых полевых культур на Руси XIII-XV вв. возделывали лен, коноплю, хмель, мак.
О льне говорится в договорных грамотах Новгорода с тверскими и московскими великими князьями, когда речь идет о мыте, взимаемом в
Суздальской земле, и "волостях" этих великих князей (в двух грамотах сказано, что этот мыт брался с новгородцев и новоторжцев) "от
хмелна короба и льняна" (ГВНиП, № 1-3, 6, 7, 9, 10, 14, 15, 19, 22, 26.). Из грамоты Киприана Константино-Еленинскому монастырю (1391 г.)
известно, что игумен монастыря располагал льном, из которого крестьяне должцы были прясть рыболовные снасти (АФЗХ, ч. I, № 201.). О льне
упоминается также в одной правой грамоте конца XV в. (Переяславский уезд) (АФЗХ, ч. I. № 117.). Лен был одним из продуктов, привозимых на
продажу в Белоозеро (АСЭИ, т. III, № 23.). 200 горстей льну упоминает грамота "о дани Ржевской" (Сб. Муханова, № 29.). "Повесмо" (пучок) льну
фигурирует в "Повести о Петре и Февронии" - муромских святых (Русские повести XV-XVI веков. М. -Л., Гослитиздат, 1958. стр. 111-112.). О холстах у
коломничей-купцов говорится в дипломатических документах (Сб. РИО. т. 41, № 81.). Остальные данные о наличии льна в Северо-Восточной
Руси - косвенные, лингвистические. В Радонеже, например, в XV в. была пустошь Льняниковская (АСЭИ, т. I, № 394.). Другое лингвистическое
свидетельство касается уже продукта из льна - холста: в актах встречается прозвище "Ларион Холщевник" (АСЭИ, т. I, № 153.), упоминаются
"хамовники", то есть ткачи особой специальности, а также холоп "домоткан" (ДДГ, № 86; АСЭИ, т. I, № 612.).
Имеются сведения о возделывании льна в XIII-XV вв. в Костромском и Рязанском уездах, а также льна высокого качества в районе
Вологды (См. И. А. Сизов. К истории льноводства в СССР. "Материалы по истории земледелия СССР", сб. 2. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1956, стр. 420-421; А. Л. Монгайт.
УК. соч., стр. 262.). Археологическими раскопками наличие льна засвидетельствовано в Москве и Твери (См. М. Г. Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып.
XLIV, стр. 117; Н. П. Милонов. УК. соч. МИА, № 13, стр. 156; Г. П. Латышева. Раскопки курганов у ст. Матвеевская в 1953 году. В сб.: "Археологические памятники Москвы
и Подмосковья". М., Госкультпросветиздат, 1954, стр. 48, 55. (ТМИиРМ, вып. 5).). Среди археологических находок, связанных с обработкой льна (и

конопли), имеются остатки мялок, льнотрепальные ножи, ступы, жомы (для масла), веретена, пряслица, различные части прялок и ткацких
станов (См. подробнее А. Д. Горский. Очерки экономического положения крестьян Северо-Восточной Руси XIV-XV вв. Изд-во МГУ, 1960, стр. 28-30, 59-60, а также
"Работы среднерусской экспедиции в 1957 году (А. Л. Монгайт. Рязанский отряд)". КСИИМК, вып. LXXIX. М., 1960, стр. 91.).
На основании приведенных данных, относящихся к Северо-Восточной Руси, можно установить, что лен возделывали в Белозерском,
Владимирском, Вологодском, Костромском, Московском, Муромском, Новоторжском, Переяславском, Ростовском, Рязанском, Тверском, а
также, возможно, в Коломенском уездах. Географическое размещение этих уездоз указывает на повсеместное распространение льна в
Северо-Восточной Руси.

Гораздо больше данных о возделывании льна в Новгородской земле. В новгородских писцовых книгах лен упоминается постоянно: в
составе натурального оброка встречаются указания на "горсти", "четверти", "пятки", "повесма" льну (См. Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 69 ("горсть"),
196 ("лен"), 242 ("повесмо льна"), 292 ("пяток льну"), 293 ("четверть изо льну"); Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 25, 70, 127; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 222-223; А.
В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 325.). В Новгороде при раскопках стебли льна обнаружены уже в слоях XI-XII вв. Дваждьь упомянут лен в

берестяных грамотах (№ 136 и 250).
Несомненно, лен возделывали и в Псковской земле, хотя к рассматриваемому периоду относится лишь указание на какую-то "льняную"
грамоту, хранившуюся в псковской казне (ПЛ, вып. II, стр. 186. Ср. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 212.).
Сведения о выращивании конопли в Северо-Восточной Руси весьма немногочисленны. Коробьи конопли упомянуты в одной данной
грамоте (около 1430 г., Новоторжский уезд) (АСЭИ, т. I, № 71.); о "коноплянике" говорится в отводной грамоте 1462-1470 гг. (Переяславский
уезд) (АСЭИ, т. I, № 328.). Наличие конопли в Московском уезде зафиксировано археологическими исследованиями (См. М. Г. Рабинович. УК. соч.
КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117; В. П. Левашова. УК. соч., стр. 53.). Лингвистические данные позволяют предполагать разведение конопли в Ростовском
уезде (одна деревня в этом уезде называется - "Конопляник", другая - "Коноплянино") и в Бежецком уездах, где известно селище
"Коноплянник" (АФЗХ. ч. I, № 12; АСЭИ, т. II, № 407.); "конопляную лужу" упоминает один белозерский акт (АСЭИ, т. II, № 293.). Есть данные о
возделывании конопли в Рязани (См. А. Л. Монгайт. УК. соч., стр. 262.).
В Новгородской земле (во всех пятинах) и в Двинской земле наличие конопли зафиксировано новгородскими писцовыми книгами и
актами: в них упоминается конопля, "конопляники" (участки земли под коноплей), конопляное семя (См. Д. М. Мейчик. Грамоты XIV и XV вв.
Московского архива Министерства юстиции. Их форма, содержание и значение в истории русского права. М., 1883 [далее - Мейчик], № VI/I; ГВНиП, № 317; Г. Е. Кочин.
Материалы.., стр. 151 ("конопля, конопляник"), 320 ("семя конопляное"); Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 94, 103, 127; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 214, 222.).
Семена конопли найдены при раскопках в Новгороде (в слоях XIII-XIV вв.) и в Москве (XV в.) (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 337; М. Г.
Рабинович. О древней Москве. Очерки материальной культуры и быта горожан в XI-XVI вв. М, "Наука", 1964, стр. 278, 288-289.). Географическое размещение

сведений о конопле (Бежецкий, Белозерский, Московский, Новоторжский, Переяславский, Ростовский уезды, Новгородская земля) и данные
о вывозе "превосходного льна и конопли" из Русского государства за границу в. первой четверти XVI в. (См. И. А. Сизов. УК. соч., стр. 426.)
свидетельствуют о значительной распространенности этой культуры на Руси.
Наличие хмеля зафиксировано письменными источниками и данными лингвистики в Бежецком, Костромском, Новоторжском,
Переяславском, Ростовском, Рязанском, Тверском и Ярославском уездах, а также в Новгородской и Псковской землях. В этих источниках
упоминаются хмелевые участки ("хмельники"), натуральные оброки хмелем ("половье", "четверть", "пятина" "из хмелю"), меры измерения
хмеля ("коробья", "сак"); употребляется и термин, обозначающий процесс разведения хмельников ("метати хмельники") (ПСРЛ, т. V, стр. 35; т.
XV, стб. 497; ПЛ, вып. I, стр. 71, 72; вып. II, стр. 54, 163, 164; ГВНиП, № 1-3, 6, 7, 9, 10, 14, 15, 19, 22, 26, 121, 122, 177, 184, 198, 213, 215, 234, 275; АФЗХ, ч. I, № 12, 264;
АСЭИ, т. I, № 196, 373, 560; т. III, № 56, 202, 311, 315; Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 255 ("половье из хмелю"),. 292 ("пятина из хмелю"), 311 ("сак хмелю"), 394 ("четверть
из хмелю"); Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 25, 70, 127; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 214-215.). Приведенные данные позволяют считать, что

разведение хмеля в XIII-XV вв. было довольно широко распространено.
О маке можно только сказать, что он был известен в Северо-Восточной Руси XIV-XV вв., в частности на Белоозере: его продавали на
белозерском торгу (АСЭИ, т. III, № 23.). Мак, как видно из обиходника Троице-Сергиева монастыря второй четверти XVI в., употребляли в пищу:
упоминаются пироги с маком и медом (Троицкий обиходник, стр. 33.).
Одной из важных проблем истории сельского хозяйства Руси второй половины XIII-XV в. является вопрос о системах земледелия. От
выяснения того, какие системы и в каком соотношении существовали в этот период, в большой степени зависит наше представление об
общем уровне развития всего хозяйства страны. В частности, важно определить место и значение паровой зерновой системы в земледелии,
особенно - паровой зерновой системы с трехпольным севооборотом (В дальнейшем изложении паровую зерновую систему с трехпольным севооборотом
сокращенно именуем трехпольем.). Исчерпывающе решить эти вопросы затруднительно из-за скудости и фрагментарности сведений в
источниках. Не случайно в советской исторической литературе (в особенности последних лет) имеются различные мнения по всем этим
вопросам, в частности, о степени распространенности трехполья на Руси интересующего нас времени. Здесь нет возможности даже для
краткого разбора этих мнений (Краткий обзор этих мнений см. А. Д. Горский. Некоторые итоги изучения земледелия древней Руси (IX-XV вв.) в советской
историографии. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1961 г. ". Рига, Изд-во АН СССР, 1963, стр. 65-77. О системах земледелия на Руси в XIII-XV вв. см. А.
Д. Горский. Из истории земледелия в Северо-Восточной Руси XIV-XV веков. "Материалы по истории земледелия СССР", сб. 3. М., Изд-во АН СССР, 1959, стр. 15-21; его же.
Очерки экономического положения крестьян Северо-Восточной Руси XIV-XV вв., стр. 31-39; см. также рецензию А. А. 3имина на эту книгу (ИСССР, 1962, № 4, стр.
171-172). Особенно интересны статьи Ю. М. Юргиниса "О земледельческой системе, предшествовавшей трехполью" ("Ежегодник по аграрной истории Восточной
Европы. 1962 г. ", стр. 95-100) и А. Л. Шапиро "О подсечном земледелии на Руси в XIV-XV вв. ". (см. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1963 г. ". Вильнюс,
Изд-во "Минтис", 1965, стр. 121-131). Большое внимание уделено вопросу о системах земледелия в монографии Г. Е. Кочина о сельском хозяйстве Руси конца XIII - начала
XVI в.), поэтому ниже анализируется лишь материал различных источников о системах земледелия на Руси второй половины XIII-XV вв. с

учетом наблюдений и выводов советских исследователей.
Летописи, акты и писцовые книги содержат довольно многочисленные упоминания о таких элементах паровой системы земледелия, как
"ярь", "ярица", "яровое поле", "ярные семена", "яровое обилие", "яровое жито", "ярный хлеб", "яровое", "пшеница ярая" (ПСРЛ, т. VIII, стр. 151;
т. XII, стр. 117; т. XXIV, стр. 186, 215; Рогожский летописец, стб. 93; УЛС, стр. 86, 95; ПЛ, вып. II, стр. 64, 65, 67; ДДГ, № 57; АФЗХ, ч. I, № 116, 117, 166; АСЭИ, т. I, № И,
62, 397, 574, 582, 641; т. II, № 361, 374, 400, 409, 414; т. III, № 48, 100, 166, 213, 214, 490; ПРП, вып. 2, стр. 292; Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 403.). Эти данные

источников относятся к периоду с 1370 г. до начала XVI в. и касаются Бежецкого, Владимирского, Вологодского, Дмитровского, Кашинского,
Коломенского, Костромского, Московского, Нижегородского, Новоторжского, Переяславского, Юрьевского и Ярославского уездов,
Новгородской и Псковской земель.
Подобные данные новгородских берестяных грамот относятся к еще более раннему времени. Одна из таких грамот (№ 256), в которой
встречается выражение "ерово крошено", относится к 1369-1382 гг. Другая грамота (№ 195), упоминающая "ярая жита", датируется
1299-1313 гг.
Прямые указания на наличие озимых посевов в письменных источниках немногочисленны. Они имеются в нескольких актах СевероВосточной Руси - для Костромского ("озимное поле", 1501 - 1502 гг.), Переяславского ("озимь", около 1492-1494 гг.) и Белозерского ("озимь",
1502 г.) уездов, а также для Псковской земли ("озимая пшеница" в Псковской судной грамоте) (АФЗХ, ч. I, № 258; АСЭИ, т. I, № 571; т. II, № 337, 338;
ПРП, вып. 2, стр. 292.).

Расчистка леса под пашню. Миниатюра конца XVI - начала XVII в. (ГБЛ, ф. 304, № 8663, л. 131).
Упоминание "жита озимого" содержится в одном рукописном сборнике XV в. (Пам. СРЛ, вып. 3. СПб., 1862, стр. 160.), а термин "озимица"
встречается в переводе библии 1499 г. (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. II, стб. 635.).
Однако для актов и летописей характерно противопоставление яровых хлебов ржи (См., напр., ПСРЛ, т. XXIV, стр. 215; ПЛ, вып. II, стр. 64, 65, 67;
УЛС, стр. 86, 95; ДДГ, № 57; АФЗХ, ч. I, № 116, 117, 166; АСЭИ, т. I, № И, 62, 574, 582, 641; т. II, № 361, 374, 400, 414; т. III, № 100. См. Г. Е. Кочин. Развитие земледелия на
Руси с конца XIII по конец XV в. В кн.: "Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII-XVII веков". М. -Л., Изд-во АН СССР, 1960, стр. 289-290.), что
подтверждает значение ржи как озимой культуры.
Довольно многочисленные указания на ярь в новгородских писцовых книгах конца XV - начала XVI в. тоже можно рассматривать как
косвенное подтверждение существования - в противоположность "яри" - озимых посевов в Новгородской земле. Л. В. Данилова на
основании анализа данных новгородских писцовых книг считает озимые посевы обычными в Новгородской земле (См. Л. В. Данилова. УК. соч.,
стр. 20-21, 23, 26-27, 32, 108, 115, 126, 135-136, 171, 216.). Однако прямых указаний на "озимь" в новгородских писцовых книгах конца XV - начала XVI
в. нет.
В четырех актах есть упоминания о земле под паром. В одном из них - двинской грамоте XV в. - сказано: "А та земля Сидору сеять, и
орать, и парить" (ГВНиП, № 260.). О "паренине" говорится в двух актах, относящихся к Суздальскому уезду (1462 и 1503 гг.), и в одном
костромском акте (около 1470-1478 гг. ) (АФЗХ, ч. I, № 158; АСЭИ, т. I, № 397; т. II, № 495.).
Не исключено, что именно о "паре", то есть о паровом поле идет речь в новгородской берестяной грамоте № 256, сохранившейся в
обрывке и датируемой 1369-1382 гг. В ней сказано: "... ци ерово крошено и тадби во пяре. Тадбу свою 10 рублово на Григорици и... ". Может
быть, текст "во пяре" надо понимать как "в паровом поле" (А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты. на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.
), стр. 82-83, 174-175; Л. В. Черепиин. Новые документы о классовой борьбе в Новгородской земле в XIV - первой половине XV в. "Крестьянство и классовая борьба в
феодальной России". Сборник статей памяти Ивана Ивановича Смирнова. Л., "Наука", 1967, стр. 52; А. Д. Горский. Берестяная грамота № 256. СА, 1969, № 3, стр.
79-85.). В таком случае мы имели бы свидетельство о наличии парового поля уже во второй половине XIV в. (по крайней мере в

Новгородской земле).
Данные письменных источников о наличии на Руси в рассматриваемое время элементов паровой зерновой системы и, возможно, в
форме трехполья, подтверждаются и археологическими исследованиями. Так, А. В. Кирьянов, изучивший вопрос о земледелии в.
Новгородской земле по археологическим данным, считает, что в XIII-XV вв. паровая зерновая система земледелия занимала там
господствующее положение, и трехполье как одна из форм этой системы было наиболее распространено. Анализ найденных при раскопках
зерен на засоренность семенами сорных растений весьма ярко свидетельствует об окультуренности почв - основного массива пахотных
земель Новгорода.
Основой паровой зерновой системы являлась озимая рожь. Наличие среди добытого зерна ржи семян озимых сорняков доказывает, что
рожь была здесь озимой культурой. Подобный анализ зерна, найденного в Москве, в Зарядье, в слоях XIV в., также показал, что паровая
система земледелия к этому времени окончательно сложилась и в Московской земле в форме трехполья, двуполья и иных ее переходных
форм (См. А В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 328, 329, 335-339, 343.).
А. В. Кирьянов предполагает, что в это время паровая система земледелия господствовала "на всей территории Руси" (См. А В. Кирьянов. УК.
соч. МИА, № 65, стр. 339.).

Правда, взятые сами по себе упоминания о яровых и озимых хлебах и о паре, а также подтверждение существования как яровых, так и

озимых посевов злаков данными агробиологического анализа древнерусского зерна, добытого археологами, еще не могут служить
бесспорным доказательством наличия паровой зерновой системы именно в форме трехполья: "ярь" и "озимь" могли означать и элементы
двухпольного севооборота (См. Ю. М. Юргинис. УК. соч., стр. 96-97.). Поэтому наиболее важными свидетельствами являются известия источников
о разделении пахотной земли на три поля. Лишь в сочетании с указаниями на такое деление земли данные о "яри", "озими" и "паре" также
становятся доказательствами существования паровой системы земледелия с трехпольным севооборотом.
Ко второй половине XV - самому началу XVI в. относятся сведения источников о том, что имеется столько-то земли "в всех трех полех",
что земли в одном поле столько-то, "а в дву по тому ж", что земля "пригорожена" "к двум полем" (здесь тоже можно предполагать наличие
трех полей), встречаются упоминания "третьего поля" (ДДГ, № 95; АФЗХ, ч. I, № 51, 52, 114, 166, 205, 268; АСЭИ, т. I, № 365, 424, 523, 540, 615, 649, 658; т. II, №
404, 489 (примечание к этому акту); т. III, № 52, 54, 221, 272; НПК, т. V, стр. 105 ("во всех трех полех"). Возможно, что трехпольные участки имеются в виду и в двинских
грамотах, упоминающих "на гори три полца" и "три полца" (ГВНиП, № 153, 155, 234).). Эти данные относятся к территории Владимирского, Вологодского,

Дмитровского, Звенигородского, Коломенского, Костромского, Московского, Нижегородского, Пошехонского, Угличского, Юрьевского,
Ярославского уездов.
Данные источников об упомянутых элементах трехполья сведены в таблицу 1.
К перечисленным уездам Северо-Восточной Руси, для которых есть указания на элементы трехполья, надо добавить еще Малоярославецкий, Галичский и Новоторжский уезды. В жалованной грамоте Ивана III, относящейся к Малоярославецкому уезду и датированной
10 ноября 1487 г., говорится, что братьев Костровых великий князь пожаловал "селцом Любичи... з хлебом земным" (АСЭИ, т. III, № 75.).
Упоминание хлеба "земного" (то есть посевов) 10 ноября можно рассматривать лишь как указание на наличие озимых посевов в
Малоярославецком уезде. В другом акте - посильной грамоте идет речь о передаче земли в Галичском уезде "с рожью в земле", то есть с
посевом озимой ржи, так как посильная составлена 1 января 1499 г. (АСЭИ, т. III, № 247.). Аналогичное свидетельство о передаче земли (в
Новоторжском уезде) "с хлебом з земным с селетним" содержится в жалованной грамоте Василия III от 10 декабря 1505 г. (АСЭИ, т. III, № 187.).
Может быть, в перечень уездов, о которых имеются указания на элементы трехполья, следовало бы включить также Муромский уезд. В
меновой записи 1495-1506 гг., относящейся к этому уезду, говорится, в частности, что чернец Троице-Сергиева монастыря Никон "променил"
Семену Ивановичу Борисову "землю монастырскую троетцкого села Чегодаева в поле в Чегодаевском от Семеновы деревни от Релова
тритцать десятин с десятиною, да на чертеже и на полянах тритцать жо десятин да шесть, а всех - семьдесят десятин без трех пахотной
земли. А выменил" Никон у Борисова "землю его вотчину его села... в дву полех пахотной же земли семьдесят десятин безо трех" (АСЭИ, т. I,
№ 601.). Как можно видеть, здесь упоминаются "поле", "два поля", которые противопоставляются другим видам пахотных земель "на чертеже"
и "на полянах". Очевидно, и в Муромском уезде было какое-то чередование "полей" пахотной земли, выделяемых из других видов этой
земли. Вряд ли будет (для конца XV - начала XVI в.) слишком смелым предположение, что и здесь речь идет именно о трехпольном
севообороте.
Таблица 1: Данные о паровой зерновой системе земледелия и трехпольном севообороте в актах Северо-Восточной
Руси (конец XIV - начало XVI в.)
Дата документа
Данные источников
Уезды
Источники сведений
Ярь
Бежецкий
АСЭИ, т. I, № 11
1392-1427 гг.
1428-1432 гг.
Ярь
Дмитровский
АСЭИ, т. I, № 62
Около 1444-1445 гг.
1448-1461 гг.

Яровые семена
Ярь

АСЭИ, т. III, № 490
АФЗХ, ч. I, № 116

Ярь
Ярь
Паренина

Нижегородский
Переяславский
Села Владимирского, Коломенского,
Вологодского, Костромского,
Московского и Юрьевского уездов
Костромской
Московский
Суздальский

Июнь - июль 1451 г.

Ярь, ярные семена

Перед 5 марта 1459 г.
Перед 8 июля 1460 г.
4 апреля 1462 г.
Около 1460-1470 гг.*
Около 1463 г.

Третье поле

Звенигородский

АСЭИ, т. III, № 54а

Ярь

Московский

АСЭИ, т. II, № 374

ДДГ, № 57
АСЭИ, т. III, № 100
АСЭИ, т. II, № 361
АФЗХ, ч. I, № 158

1467-1474 гг.

Пригородили к двум "полем"

Угличский

Около 1470-1474 гг.

Яровое поле, паренина

Костромской

АСЭИ, т. I, № 365
АСЭИ, т. I, № 397

27 августа 1474 г.
1485-1490 гг.
1485-1490 гг.

Третье поле
Ярь
Третье поле

Московский
Московский
Костромской

АСЭИ, т. I, № 424
АСЭИ, т. II, № 400
АСЭИ, т. I, № 523

Около 1488-1490 гг.

Третье поле

Костромской

АСЭИ, т. I, № 540

гг.**

1490-1498
Около 1492-1494 гг.

Третье поле

Московский

АСЭИ, т. II, №404

Озимь

Переяславский

АСЭИ, т. I, № 571

1493-1494 гг.
После 13 августа 1494 г.
1495-1499 гг.

Яровое поле
Ярь
Ярь, ярица

Новоторжский
Московский
Переяславский

АСЭИ, т. I, № 574
АСЭИ, т. II, № 409

Около 1495-1502 гг.
1495-1511 гг.

Ярь
"Во всех трех полех"

Ярославский
Владимирский

9 августа 1497 г.
1497-1498 гг.
1497-1498 гг.
Март 1498 г.

Третье поле
Третье поле
Ярь
Яровое поле

Вологодский
Юрьевский
Коломенский
Переяславский

АСЭИ, т. III, № 272
АСЭИ, т. I, № 615
АСЭИ, т. II, № 414

Май 1498 г.

"А в дву по то му ж"

Московский

АСЭИ, т. III, № 52

1498-1499 гг.
1498-1499 гг.

"Во всех трех по лех"
"Во всех трех полех"

Московский
Московский

АФЗХ, ч. I, № 51
АФЗХ, ч. I, № 52

1498-1499 гг.
Около 1498-1500 гг.
Конец XV в.

"Во всех трех полех"
Ярица
Третье поле

Владимирский
Кашинский
Коломенский

АФЗХ, ч. I, № 166
АСЭИ, т. III, № 166
АФЗХ, ч. I, № 114

АСЭИ, т. I, № 582
АСЭИ, т. III, №213 и 214
АФЗХ, ч. I, № 205

АФЗХ, ч. I, № 117

1501 г.***
Около 1501 - 1502 гг.

Третье поле

Ярославский

АСЭИ, т. III, № 221

Третье поле, озимое поле

Костромской

АФЗХ, ч. I, № 258

Август 1502 г.
Около 1502-1504 гг.
30 июня 1503 г.

Озимь
Ярь
Па ренина

Белозерский
Переяславский
Суздальский

АСЭИ, т. II, № 337
АСЭИ, т. I, № 641
АСЭИ, т. II, №495

1503-1504-1540 гг.
Около 16 июня 1504 г.
18 апреля 1505 г.
27 февраля 1505 или 1506 г.

Третье поле
Третье поле
Третье поле
Ярь

Московский
Дмитровский
Пошехонский
Костромской

АСЭИ, т. I, № 649
ДДГ, № 95
АСЭИ, т. I, № 658
АСЭИ, т. III, № 48

1529 г.****

Третье поле

Нижегородский

АСЭИ, т, II, № 489

Обоснование датировки этого документа см. на стр. 55.

** Упоминаемая этим документом земля была "третьим полем" деревни Болкошино примерно с 1475-1483 гг., так как эта деревня "на
Болкошине" "стала" (возникла) "пятнадцать лет" назад (АСЭИ, т. II, № 404).
***

Ко времени составления этого документа упоминаемое в нем "третье поле" уже существовало примерно 50 лет, то есть с середины XV
в. (АСЭИ, т. III, № 221).
**** В этом документе - судном списке 1529 г., относящемся к Нижегородскому уезду, говорится о том, что крестьяне поставили на спорном
селище деревню "тому лет с тридцать и пашню ... на том селище пахали два поля, а третье ... поле пахали собе на той стороне речки"
(АСЭИ, т. II, № 489, примечание к этому акту). Следовательно, существование трех полей здесь можно отнести примерно к 1499 г.; поэтому
это известие и включено в таблицу.

В одном из недавно обнаруженных Л. М. Марасиновой псковских актов - в отрывке из раздельной грамоты 1469-1485 гг. - также
упоминается о "всех трех полех" (См. Л. М. Марасинова. Новые псковские грамоты XIV-XV веков. Изд-во МГУ, 1966, стр. 67.). Это позволяет уверенно
говорить о существовании трехполья также в Псковской земле по крайней мере во второй половине XV в.
Особо важным представляется тот факт, что великокняжеские писцы уже в конце XV в. при описаниях земель исходили из того, что
пахотная земля разделена на три поля (АФЗХ, ч. I, № 166. О подобной же практике в Новгородской земле см. Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 26. Г. Е. Кочин считает,
что новгородские писцовые книги "знают только трехполье" ("Сельское хозяйство...", стр. 196).). Статьей 63 Судебника 1497 г. устанавливается трехлетний
и шестилетний сроки давности при рассмотрении поземельных споров. Возможно, что трехлетний и "двойной" (то есть шестилетний) сроки
давности были связаны именно с трехпольным севооборотом (ПРП, вып. 3, стр. 410.).
Таким образом, имеющиеся сведения о трехполье относятся к Бежецкому, Белозерскому, Владимирскому, Вологодскому, Галичскому,
Дмитровскому, Звенигородскому, Кашинскому, Коломенскому, Костромскому, Малоярославецкому, Московскому, Нижегородскому,
Новоторжскому, Переяславскому, Пошехонскому, Суздальскому, Угличскому, Юрьевскому и Ярославскому уездам, а также к Новгородской,
Псковской и Двинской землям. Данных, относящихся к этой территории, вполне достаточно, чтобы распространить вывод о наличии
трехполья на всю Северо-Западную и Северо-Восточную Русь того времени.
Однако было бы неверным полагать, что это деление земли на три поля началось только со второй половины XV в. Если исходить не из
даты самих документов, в которых есть известия о делении земли на три поля, а из их содержания, то оказывается, что некоторые из этих
известий могут быть отнесены к первой половине, даже к началу XV в. Так, на суде в 1485-1490 гг. один свидетель утверждал по поводу
спорной пустоши Кашино: "яз... помню за шьздесять лет, то... селце Матковское было за Окъсиньею за Онтуфьево женою Оберучева, а тот
ее сын Иев Онтуфьев своею матерью в том селце Матковском жили, а та... пустошь Кашино третье поле Маткова" (АСЭИ, т. I, № 523.). Отсюда
возможно предположение, что пустошь Кашино фигурировала в качестве третьего поля примерно с 1425-1430 гг. Предположение, что эта
пустошь была третьим полем уже в первой половине XV в., можно подтвердить следующими сведениями. Иев Оберучев владел пустошью
Кашино до 1447-1455 гг., когда он "дал" ее Троице-Сергиеву монастырю вместе с другими пустошами, в том числе с пустошью Матковым
(запустевшим селом Матковым?) (АСЭИ, т. I, № 213, 523.). Таким образом, третьим полем сельца Маткова пустошь Кашино могла быть только
до 1447-1455 гг.
На суде, состоявшемся около 1488-1490 гг., несколько крестьян показали, что спорная земля "изстарины Поемеского селца третье поле".
Эти крестьяне помнили "то... с сех мест за семдесят лет" (АСЭИ, т. I, № 540.). Следовательно, указание на третье поле можно отнести к
1418-1420 гг. (Указания на существование трехпольного севооборота в начале XV в., содержащиеся в более поздних документах, отмечены еще В. И. Сергеевичем, а
также П. П. Смирновым (ВИ, 1946, № 2-3, стр. 77). См. также Г. Е. Кочин. Развитие земледелия на Руси.., стр. 291-296. Анализ Г. Е. Кочиным косвенных свидетельств в
источниках о наличии трехполья см. там же, стр. 297-302.).

Еще в одном документе - жалованной грамоте Василия II, выданной в апреле 1454 г. Савво-Сторожевскому монастырю, имеется
приписка от имени сына Василия II - князя Андрея Васильевича старшего (Горяя). В приписке сказано, что "те пустоши из старины за
шестьдесят лет потягли к Каринскому селу третие поле" (АСЭИ, т. III, № 54а.).
Приписку эту, видимо, надо датировать 60-70-ми гг., то есть наличие третьего поля относится к 10-20-м гг. XV в. Основания для этой
датировки: в приписке упоминается дьяк князя Андрея Васильевича Большого Семен (Васильевич). Этот дьяк присутствовал на двух
судебных разбирательствах около 1461-1462 гг. и около 1462-1469 гг. (АСЭИ, т. III, № 55 и 56.). Его монограмма имеется на жалованной грамоте
1470 г. князя Андрея Васильевича Большого (АСЭИ, т. III, № 58.). Имя этого дьяка встречается еще в приписке к одному из актов ТроицеСергиева монастыря (АСЭИ, т. I, № 304.), которую по упоминанию троицкого игумена Спиридона можно отнести к 1467-1474 гг. (АСЭИ, т. I, стр.
696, 764.).
Даже при более широкой, но зато бесспорной датировке этой приписки 1462-1492 гг. (от времени получения князем Андреем
Васильевичем Звенигорода в удел до его ареста по приказу Ивана III) существование "третьего поля" в данной местности можно отнести
приблизительно к 1402-1432 гг.
Правильное трехполье предполагает периодическое унаваживание полей. Наиболее раннее прямое свидетельство о применении навоза
в качестве удобрения имеется в псковском акте 1469-1485 гг.: "А на путку куде гнои вонят (по другому списку - "возят"), то им вобцех коему
куде любо во вси три поля" (Л. М. Марасинова. УК. соч., стр. 67-68.). Упоминание "трех полей" исключает иное толкование "гноя", кроме как
навозного удобрения.
О применении навозного удобрения ("возил на ту землю... навоз") в Северо-Восточной Руси впервые говорится в документе 90-х годов XV
в. (АСЭИ, т. II, № 404. См. Г. Е. Кочин. Развитие земледелия на Руси., стр. 284 (примечание 48).). Однако все эти сведения, конечно, не означают, что
навозное удобрение стали применять на Руси только с этого времени. Г. Е. Кочин справедливо считает, что унаваживание полей

применялось уже в начале XV в., а, возможно, и ранее (АСЭИ, т. II, № 404. См. Г. Е. Кочин. Развитие земледелия на Руси., стр. 281-286 (примечание 48).). На
основе анализа археологического материала А. В. Кирьянов полагает, что в Новгородской земле стали удобрять поля навозом уже в XI-XII
вв. (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 334.).
Однако на основании всех этих сведений нельзя утверждать, что трехполье было единственной системой земледелия на Руси в XIV-XV
вв. Как показывают новейшие исследования земледелия в Новгородской земле, там кроме трехполья существовали и подсека, и перелог, и
пашня "наездом" (См. Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 26-27, 31-32, 100, 127-128, 223-224; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 342-343.). Подсека и пашня
"наездом" применялись и в Северо-Восточной Руси.
Так, о применении подсеки свидетельствуют упоминания источников о "розсечах", "сечах" и других порубках лесов (См., напр., АСЭИ, т. I, №
с целью использовать освобожденные от деревьев площади под пашню
или: покос. Если имелось в виду распахать подобную "росчисть", то срубленные деревья обычно сжигали: благодаря этому достигалось
удабривание очищенной от леса земли. На это указывают упоминания источников о "гарях" (ДДГ, № 17; ГВНиП, № 108; АСЭИ, т. I, № 482; т. II, №
285.). Иногда эти "гари", конечно, могли быть просто следами лесного пожара, но в ряде случаев в источниках речь идет именно о местах,
разделанных под пашню подсечно-огневым способом. Например, на суде по земельной тяжбе около 1492 г. (Белоозеро) крестьяне
сообщали о земле Кочевинской: "То, господине, розсечи и покосы Кочевинские, а оцы наши... да и мы... те розсечи секли... а те... гари были
Кочевинские" (АСЭИ, т. II, № 285.). В отводной грамоте того же времени те же крестьяне говорили о той же земле: "Ту, господине, Кочевинскую
пустошь пахали оци наши да и мы... " (АСЭИ, т. II, № 290, л. 16.). Это - "розсечь" с выжженным лесом, которую использовали под пашню. На
применение огневой системы для расчистки земель указывают также данные топонимики. В двух актах, относящихся к Белоозеру,
упоминается "подель" Пепелы (или Пепел), разделанная "на лесе" крестьянами Е. Пикина (АСЭИ, т. II, № 117, 289.). Наименование "Пепел",
видимо, говорит о применении здесь в прошлом сожжения леса. "В "житии" Пахомия Нерехотского (умер в 1384 г.) сказано, что крестьяне
"секирами и лес посекша и огню предаша и место отребиша" для устройства монастыря. В дальнейшем здесь был посеян хлеб (Житие
Пахомия Нерехотского, стр. 12, 14.). В "житии" Кирилла Белозерского (умер в 1427 г.) указывается, что поселившись в глухом лесу, Кирилл
"събирал и сжигал хворост" "мысляше бо зелие некое посеяти" (Н. Аристов. Промышленность древней Руси. СПб., 1866, стр. 245.). Вырубка леса не
всегда сопровождалась сжиганием срубленных деревьев. В миниатюрах к "житию" Сергия Радонежского изображена подсека, но выжигания
нет (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник. Изд-во МГУ, 1944, стр. 186.).

87, 570, 581, 595, 597, 620; т. II, № 285, 290 (лл. 9 об., 10, 15 об., 16, 26), 337, 338.)

В XV в. был известен и сам термин "подсека". В одном акте говорится, что князь разрешил игумену "учистити пашни и лес... сечи, и
деревни на той подсеки поставити" (АСЭИ, т. II, № 128; см. также АСЭИ, т. I, № 544.).

Подсечное земледелие. Миниатюра XVII в. (ГИМ, собрание Б. И. Щукина, № 750, л. 224 об.).
Это указание свидетельствует также, что, по-видимому, подсеку применяли, как правило, в качестве средства освобождения участка для
пашни, а не как особую систему земледелия, то есть она была подчинена целям пашенного земледелия с трехпольным севооборотом (Г. Е.
Кочин. Развитие земледелия на Руси.., стр. 278-281, 305.).
Пашня "наездом" зафиксирована источниками в Северо-Восточной Руси в Коломенском, Малоярославецком, Московском и
Переяславском уездах (АСЭИ, т. I, № 563, 564, 571, 607, 607а, 628; т. II, № 385, 404, 411, 414.).
Пашню "наездом", как выяснено в литературе, применяли для возделывания земли, удаленной от поселений (См. Л. В. Данилова. УК. соч., стр.
31-32; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 342-343, 348.), но нередко, по-видимому, участки этой земли в последующем включались в основной
массив, эксплуатируемый по трехпольной системе (Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства.., стр. 160.).
Возможно, что существовал и перелог на лесных росчистях: в актах упоминается термин "заполица" (АСЭИ, т. I, № 257, 581; т. III, № 213. Ср. А.
В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 348.).

В исторической литературе нередко встречается трактовка применения подсеки, перелога и пашни "наездом" в период развития и
распространения трехполья как свидетельства пережитков более ранних, более примитивных систем земледелия. Это верно лишь отчасти.

Применение подсеки в этот период могло быть вызвано местными природными и хозяйственными условиями и быть более
целесообразным в определенных местностях, чем обычное трехполье. Не случайно в некоторых районах нашей страны подсечное
земледелие имело существенное значение вплоть до начала XX в. (Подробный разбор этого вопроса на этнографическом материале см. в статье Г. Г.
Громова "Подсечно-огневая система земледелия крестьян Новгородской области в XIX-XX вв. " (ВМУ, и-фс, 1958, № 4, стр. 141-151).).
Вспашку на Руси во второй половине XIII-XV в. производили сохой или плугом. Многочисленные упоминания того или другого орудия
содержатся в актах - при обозначении границ земельных владений: "куда плуг... соха... топор... коса ходила". Однако использовать эти сотни
упоминаний, к сожалению, не представляется возможным. Нельзя даже определить по этим упоминаниям районы распространения того или
иного орудия, так как сама указанная формула не имела реального содержания и может свидетельствовать только об одном - что для
вспашки могли использоваться и сохи, и плуги (См. А. Д. Горский. Очерки зкономического положения.., стр. 39-40. Г. Е. Кочин в своей новой работе снова
попытался использовать данные этой формулы. Судя по его ссылкам на источники (Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 72-73, примечания 148-149), получается, что
плуг и соха имели приблизительно равное распространение: плуг - в 24 уездах, соха - в 28 уездах. Г. Е. Кочин утверждает, однако, что плуг в Северо-Западной и СевероВосточной Руси имел меньшее распространение, чем соха. Это утверждение само по себе верно, но для его доказательства подсчеты упоминаний плуга или сохи в
формулах "куда плуг... соха"... "ходила", как можно видеть из приведенных цифр, ничего не дают. Поэтому "преобладание" сохи над плугом надо обосновывать иными
материалами. Что касается Северо-Западной Руси, если понимать под нею Новгородскую и Псковскую земли, то указаний на применение там плуга нет вообще.).

Остальные как письменные, так и археологические материалы о почвообрабатывающих орудиях немногочисленны.
В письменных источниках наиболее раннее достоверное упоминание термина "соха" содержится в новгородской берестяной грамоте №
68 - письме, датируемом 1268-1281 гг. Автор письма пишет адресату: "Будь тамо ли в соши". А. В. Арциховский справедливо полагает, что
под "сохой" здесь разумеется "пахотный участок" в значении, связанном с обложением (См. А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из
раскопок 1952 г.), стр. 70.).
Известие этой грамоты хронологически близко к упоминанию "сохи" как окладной единицы в "Истории Российской" В. Н. Татищева под
1275 г. ("дань... с сохи, а в сохе числиша два мужи работники"), как бы подтверждая достоверность этого татищевского текста (См. подробнее об
этом А. Д. Горский. Очерки экономического положения.., стр. 44-45.). Эти указания на "соху" - окладную единицу уже в XIII в. (в берестяной грамоте №
68 - для Новгородской земли, а у Татищева - практически для всей тогдашней Руси) очень важны, так как известно, что издавна
наименования окладных единиц на Руси вели свое происхождение от названий почвообрабатывающих орудий (Ср. ПВЛ, ч. 1. стр. 47 (рало), стр.
58 (плуг).). Еще одно подтверждение этому находится в берестяной грамоте № 142 (1299-1313 гг.), где соха прямо упомянута в качестве
земледельческого орудия: "А четъ омыше пришлю, и вы имъ къне мъи голубыи дайте... съохе не кладе". А. В. Арциховский переводит это
место грамоты так: "А если я пришлю сошники, тогда вы им дайте моих голубых коней... не запрягая в сохи" (А. В. Арциховский и В. И. Борковский.
Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1955 г.), стр. 21.). О том, что здесь соха не окладная единица и не земельная мера, говорит
упоминание "омешей".
Следующие по времени упоминания сохи, по-видимому, как единицы обложения встречены в берестяных грамотах № 2 (1340- 1369 гг.: "у
Фоме соху даль, дару куницю") и № 353 (1382- 1409 гг.: "нын ту у вдовкиныхъ детеи на тыхъ сохахъ семянъ нету ни деж... ").
К концу XIV в. (около 1380-1382 гг.) относится наиболее раннее упоминание сохи (в качестве земледельческого орудия) в "обычных" (то
есть не берестяных) письменных источниках. Оно содержится в формуле обозначения границ земельных участков: "куды плуг ходил и соха
и топор и коса" (АСЭИ, т. II, № 340 (Московский уезд).). Такие же указания на соху - земледельческое орудие имеются в нескольких актах конца XIV
- первой четверти XV в. (АФЗХ, ч. I, № 41; АСЭИ, т. I, № 8, 10, 18, 27, 32; т. II, № 17, 34.), а позднее встречаются постоянно.
В летописях наиболее раннее упоминание сохи встречается под 1408 г. в том месте, где говорится о сборе дани на Руси: "с дву сох рубль"
(См., напр., ПСРЛ, т. XVI, стб. 158. Термин "соха" встречается поя 1318 г. в Тверской летописи и Рогожском летописце (ПСРЛ, т. XV, стб. 411-412; Рогожский летописец,
стб. 39), но он употреблен здесь в смысле "колодка" (ср. ПСРЛ, т. XX, стр. 175; т. XXIII, стр. 99), то есть к рассматриваемому вопросу отношения не имеет.). Здесь
соха выступает как окладная единица.
В берестяной грамоте № 96 (1409-1422 гг.) упомянуты "омеши двои", а также "емники" (по А. В. Арциховскому - рукояти сохи). Пара
омешей ("омеши двои"), видимо, была нужна для двузубой сохи.
О сохе как о земельной мере впервые говорится в акте 1439-1440 гг. (АСЭИ, т. I, № 140 (Владимирский уезд).), а затем - в грамоте 1447-1455 гг.
(АСЭИ, т. I, № 200 (Владимирский уезд).).
Соху в качестве единицы обложения упоминает грамота Василия II на "черный бор" с Новоторжских волостей (1448- 1461 гг.) (ГВНиП, №
В актах Северо-Восточной Руси таксе употребление термина "соха" обнаруживается с середины XV в. Косвенным образом об этом
свидетельствует грамота Василия II (1445 г., Суздальский уезд), упоминающая о "посошной службе" (АСЭИ, т. I, № 176.). В завещании
(1461-1462 гг). Василия II о "сохе" сказано уже как об окладной единице, характерной для территории всего Московского великого княжества
(ДДГ, № 61.).
21.).

О "кормах посошных" (то есть тоже о посошном обложении) говорится в одной грамоте 1462-1491 гг. звенигородского князя (ААЭ, т. I, №
О "сохе" (снова как о мере земли) упоминается в грамоте конца 70-х - начала 80-х гг. XV в. вологодского князя (АСЭИ, т. II, № 250.).
"Посоха" (повинность) упомянута в 1485 г. применительно к Тверскому уезду (АСЭИ, т. I, № 518.). Повинность "посошное" встречается в
документах 1477 и 1487 гг., относящихся соответственно к Галичскому и Муромскому уездам (АФЗХ, ч. I, № 252; АСЭИ, т. III, № 109.). "Сохи" окладные единицы известны Белозерской уставной грамоте 1488 г. (АСЭИ, т. III, № 22.), кормленным и уставным грамотам самого начала XVI
в. (АСЭИ, т. III, № 25, 114, 189 (Переяславский, Гороховецкий, Бежецкий уезды).). В одной правой грамоте (около 1495-1497 гг.) упомянута "сошная" (то
есть вспаханная сохой) земля (Ярославский уезд) (АСЭИ, т. III, № 209.). В двух жалованных грамотах на городские дворы - в Волоколамске
(1500 г.) и Кашине (1501 г.) снова говорится о "посошной службе" (АФЗХ, ч. II, № 26; АСЭИ, т. I, № 637.).
376.).

В летописных известиях второй половины XV - начала XVI в. "соха" в смысле единицы обложения ("сохи писменые") упоминается под
1462 г. (ПСРЛ, т. VI, стр. 277; т. XXVII, стр. 276, 350.). О посошном обложении в Новгородской земле говорится под 1478 г. (ПСРЛ, т. XXV, стр. 319-320.).
Под 1492 г. летописи сообщают об описании ряда присоединенных к Московскому великому княжеству территорий ("писати по-московски в
сохи") (ПСРЛ, т. VIII, стр. 223; т. XXVII, стр. 362.). В псковских летописях также неоднократно говорится о сохе как единице обложения (под 1480,
1495 и 1500 гг.) (ПЛ, вып. I, стр. 78, 84; вып. II, стр. 219, 251.).
Много раз соха - окладная единица упоминается в писцовых книгах Северо-Восточной Руси (АФЗХ, ч. I, № 12, 22, 39, 165, 166, 170, 204; АСЭИ, т. I,
№ 333, 621, 649; т. III, № 250 (Владимирский, Вологодский, Галичский, Костромской, Московский, Переяславский, Радонежский, Ростовский и Юрьевский уезды).), а также
Новгородской земли в 90-х гг. XV в. и начале XVI в.
Возможно, наконец, что с сохой (орудием) и ее частями связаны некоторые топонимы: Сохино (село в Дмитровском уезде, 1504 г.) (ДДГ, №
Сохина Гридинская (деревня в том же уезде, 1433 г.) (АСЭИ, т. I, № 108.) и собственные имена (или прозвища): Сохин Шевяк (холоп, тот же
уезд, 1433 г.) (АСЭИ, т. I, № 108.), С. И. Сохин (свидетель на межевании в Московском уезде в 1495-1499 гг.) (АСЭИ, т. II, № 412.), Ивашка Соха,
или Положи Соха (крестьянин в Московском уезде, 1494-1499 гг.) (АСЭИ, т. II, № 408, 409, 411.). Титов Омешат (бежецкий вотчинник, 1498-1499
гг.) (АСЭИ, т. II, № 420.).

95.),

Итак, первые упоминания в письменных источниках о сохе как о единице обложения или мере земли относятся ко второй половине XIII в.,
а прямо как о земледельческом орудии - к концу XIII - началу XIV в.
Сведения о сохах, встречающиеся в письменных источниках, относятся к территории Бежецкого, Белозерского, Владимирского,
Вологодского, Волоцкого, Галичского, Гороховецкого, Звенигородского, Кашинского, Костромского, Московского, Муромского, Новоторжского,
Переяславского, Радонежского, Ростовского, Суздальского, Тверского, Юрьевского, Ярославского уездов, то есть 20 уездов СевероВосточной Руси.
И число и расположение этих уездов позволяют говорить о практически повсеместном распространении сохи в Северо-Восточной Руси. В
письменных источниках имеются сведения о применении сохи и в Новгородской и Псковской землях.
В берестяных грамотах есть некоторые указания и на конструкцию сохи (упоминание пары "омешей", "емников").
Археологические находки частей почвообрабатывающих орудий, относящиеся к изучаемым времени и территории, как указывалось,
немногочисленны. Таких более или менее уверенно относимых ко второй половине XIII-XV вв. находок наберется вряд ли более десяти.
Конечно, этих материалов недостаточно для прочных выводов о типах сох и их эволюции в рассматриваемый период (К сожалению, до сих
пор нет сколько-нибудь удовлетворительной, полной, построенной по одному принципу, сводной публикации этих находок с указанием датировок, размеров, веса, формы
найденных деталей орудий, с рисунками или фото, выдержанными в одном масштабе, и т. д.). Однако на основе данных письменных источников,
этнографических материалов, древнерусского изобразительного искусства и новейшей литературы некоторые наблюдения можно провести.
Сведения о большей части (Не включены в таблицу (из-за отсутствия тех или иных необходимых данных) следующие из опубликованных находок деталей
пахотных орудий (для ' краткости ссылаемся, где возможно, на номер находки по наиболее полному списку их в книге В. И. Довженка "Землеробство древньоii Pyci до
середини XIII ст. " (Кiiв, Вид-во АН УРСР, 1961, стор. 248-260), в которой указана необходимая библиография): 1 - сошник из с. Васильков бывшей Владимирской губернии
(В. И. Довженок. УК. соч., стр. 252, № 47); 2 - обломок сошника, г. Дмитров Московской области (там же стр. 254, № 72); 3 - обломки сошников, пос. Знаменка Смоленской
области (там же стр. 255, № 79); 4 - втулка сошника, урочище Перынь у Новгорода (там же, стр. 258, №116); 5 - обломок сошника, Яновское городище Смоленской
области (там же, стр. 260, № 144; В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр. 141); 6 - сошник, бывший Яранский уезд Нижегородской губернии (В. И. Довженок. УК. соч., стр.
260, № 145); 7 - сошник (найден в слоях XVI-XVIII вв.), Москва, Зарядье, длина 17 см (А. Ф. Дубынин. Работы Московской экспедиции. КСИИМК, вып. LVII М., 1955, стр. 73-74);
8 - обломки сошников, городище Радонеж Московской области (Н. П. Милонов. УК. соч. "Историко-археологический сборник". М., 1948, стр. 72); 9 - обломок сошника,
раскопки у д. Бородино Смоленской области (В. В. Седов. Раскопки 1959 года во Владимирской земле и на Смоленщине. КСИИМК, вып. LXXXVI. М., 1961, стр. 77). По
мнению В. В. Седова, этот сошник однотипен с находкой на Воищинском городище (МИА, № 92, стр. 103); 10 - обломок сошника (до XIII в.), городище Церковище
Смоленской области (В. В. Седов. Древнерусские сельские поселения Смоленской земли. По материалам экспедиции 1956-1957 годов. КСИИМК, вып. LXXIX. М., 1960, стр.
51, 54, рис. 24, 3); 11 - обломок сошника, Ганинское городище Смоленской области (В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр. 152); 12 - обломок сошника, Тимерово Ярославской
области ("Ярославское Поволжье X-XI вв. по материалам Тимеревского, Михайловского и Петровского могильников". М., Изд. ГИМа, 1963, стр. 32, 112); 13 - сошник,
асимметричный, длина 26,5 см (ГИМ, сведения о данной находке, не имеющей паспорта, нам сообщила В. П. Левашова); 14 - сошник, асимметричный, длина 31,5 см (ГИМ;
по сведениям В. П. Левашовой); 15 - не выяснены нами данные о новгородском сошнике XI в., "по форме переходном к лемешу", найденном в 1959 г. (см. Г. Е. Кочин.
Сельское хозяйство.., стр. 64).) находок деталей пахотных орудий (кроме остатков плугов) на рассматриваемой территории (приблизительно в
границах: с запада на восток - от Гродно и Бреста до долготы Устюга, с севера на юг - от линии Ладога-Белоозеро до линии Брест-Брянск)
представлены в таблице 2.
В таблицу включены лишь те находки, о которых известны определенные сведения. В таблице представлены данные для сравнений об
опубликованных находках остатков сох в лесной полосе Руси, относящихся не только к XIII-XV вв., но и к предшествующему времени. В
публикациях находок остатков пахотных орудий имеются расхождения, поэтому пришлось сделать некоторые допуски: а) при различиях в
литературе датировки одной и той же находки указываются крайние даты (например, если есть датировки "IX-X вв. " и "X-XI вв. ", берется
дата "IX-XI вв. "); б) при различиях в наименованиях находок (этот разнобой встречается иногда даже в одной и той же работе), как правило,
сохраняется наименование, данное в литературе, использованной при составлении таблицы; в) так как в литературе не всегда сообщаются
размеры наконечников пахотных орудий, пришлось их определять как по масштабным рисункам, так и путем ряда сопоставлений
изображений различных орудий. Поэтому, естественно, в указаниях размеров наконечников в таблице могут быть неточности, надеемся,
незначительные (Сведения о размерах и внешнем виде некоторых неопубликованных или опубликованных ранее неудовлетворительно частей пахотных орудий были
любезно сообщены нам В. П. Левашовой. Пользуюсь случаем выразить ей свою признательность за помощь.).
Общее число опубликованных находок наконечников пахотных орудий, которые могут быть отнесены к изучаемому времени, невелико:
всего около десятка.
Все это не может не затруднить изучение представленного в таблице 2 материала. Однако было бы неверно из-за недостаточного
количества этого материала и указанных трудностей использования игнорировать его, не пытаясь как-то интерпретировать имеющиеся
данные, хотя, конечно, не все полученные выводы будут в равной степени определенны и категоричны.
Первый, по-видимому, бесспорный вывод заключается в том, что на рассматриваемой территории в VII-XVI вв. применяли различные
типы пахотных орудий. Об этом свидетельствуют находки как симметричных, так и асимметричных наконечников, относящихся примерно к
одним и тем же периодам, в том числе - и к XIII-XV вв.
Асимметричные наконечники некоторые авторы считают принадлежностью двузубых сох, а симметричные - многозубых сох (См., напр., В. П.
Думаем, что разнообразие почвообрабатывающих орудий по числу зубьев
могло быть еще более широким и в лесной полосе могли существовать однозубые упряжные орудия для обработки земли - типа
позднейших "чертежей", "черкуш" или "отрезов" (Ср. Д. К. Зеленин. Русская соха, ее история и виды. Вятка, 1908, стр. 20, 25-26, 62-65, рис. 22; А. С. Бежкович, С.
Левашова. УК. соч., стр. 37; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 320, 350.).

К. Жегалова, А. А. Лебедева, С. К. Просвиркина. Хозяйство и быт русских крестьян. Памятники материальной культуры. Определитель. М., "Советская Россия", 1959
[далее - Хозяйство и быт русских крестьян], стр. 12-14. Г. Е. Кочин ("Сельское хозяйство... ", стр 50, 51, 71) допускает возможность единовременного существования в
какой-то период в лесной полосе рала и сохи, имея в виду двузубую соху. Он вместе с тем считает несостоятельным мнение о происхождении двузубой сохи от
многозубой (там же, стр. 53-72). Однако эта проблема выходит за хронологические пределы нашей темы.). Им могли принадлежать некоторые из

симметричных наконечников, находимых при археологических раскопках.

№
п/
п
1
2

Место находки

4
5

Старая Ладога
Старая Ладога
Хотомель, Брестская
область
Псков
Старая Ладога

Новгород

Таблица 2: Находки наконечников пашенных орудий в лесной полосе Руси (VII-XVI вв.)*
Датировка
Число и
Форма
Общая
Наибольшая
найденных
наименование
длина, см
наконечника
ширина, см
орудий, века
находок
VII
Наральник
Симметричная
15,6
VII-VIII
Сошник
Симметричная
13,6
VIII-IX

Два наральника

Симметричная

IX
IX-X

Сошник
Сошник

Асимметричная
Асимметричная

Наконечник

Симметричная

Примечание

Указана длина одного из
наральников
-

28
17,6

5,5
-

Новогрудок,
Гродненская область

X-XI

Сошник

Симметричная

7,5

Старая Ладога

X-XII

Сошник

Обмеры сошника
произведены В. П. Левашовой

Большая Брембола,
бывшая
Владимирская
губерния

X-XII

Сошник

Симметричная

Городня на Волге,
Калининская область
11
Новгород
Воищина,
12
Смоленская
Семеновское,
13
Рязанская область
10

Общая длина восстановлена
предположительно
Общая длина восстановлена
предположительно

Симметричная

20-40

Обломок
наральника
Три сошника

Симметричная

18,4; 19; 21

до XIII

Обломок сошника

Симметричная

17-19

до XIII

Сошник

X-XII

Вщиж, Брянская
область

XI-XIII

Сошник

Симметричная

20,5

Бывший Ярославский
уезд

XI-XIII

Сошник

Симметричная

22,2

Ветлужский район,
Костромская область

XI-XIII

Пара сошников

Асимметричная

27,7

Никольское,
Вологодская область

XI-XIII

Пара сошников

Новгород

Сошник

Гродно

XII
XII - середина
XIII

26,5
Асимметричная (левый); 22
(правый)
Асимметричная
22,5

Сошник

Асимметричная

Новгород

XII-XIII

Сошник

Верховажье,
Вологодская область

XII-XIV

Новгород

Обмеры сошника
произведены В. П. Левашовой
Асимметричность выражена
слабо; обмеры произведены
В. П. Левашовой

около 9

Симметричная

25,7

Сошник

Симметричная

27,5

XIII-XIV

Два сошника

Асимметричная

Коломенский район,
Московская область

XIII-XV

Пара сошников с
полицей

Асимметричная

29 (правый);
33,5 (левый)

9; 33,5

Здесь найдено два таких
комплекта (по паре сошников
и полице в каждом)

Москва (Зарлдье)

XIV-XV

Пара сошников

Асимметричная

39 (правый);
40,8 (левый)

9,5

Обмеры мои. - А. Г.

Новгород

35-37

Москва (Зарядье)

XV-XVI

Пара сошников

Асимметричная

9,5

Новгород

XVI

Два сошника

Симметричная

31,5

Обломок сошника Асимметричная

Еще два таких же сошника
найдены при до военных
раскопках в Новгороде
Обмеры произведены В. П.
Левашовой
Указана длина одного из
сошников

Общая длина сошника
указана предположительно
(длина обломка - 21,5 см)
Указана длина левого
сошника. Обмеры мои. - А. Г.
Указана длина одного из
сошников

Таблица составлена по данным, содержащимся в работах: И. И. Никишин. Маральник из городища Городня на Волге. КСИИМК, вып. XIV.
М. -Л., 1947, стр. 115-119; В. И. Равдоникас. Старая Ладога. СА, вып. XII. М.-Л., 1950, стр. 39 и др.; Н. Н. Воронин. Древнее Гродно. МИА, №
41. М.-Л., 1954, стр. 57, 209; С. Н. Орлов. К вопросу о древнем пашенном земледелии Старой Ладоги. КСИИМК, вып. LXV. М., 1956, стр.
142-144; В. П. Левашова. Сельское хозяйство. ТГИМ, вып. 32, стр. 26-37; А. В. Кирьянов. История земледелия Новгородской земли X-XV вв.
(По археологическим материалам). МИА, №65, стр. 315-316, 344-351; В. В. Седов. Сельские поселения центральных районов Смоленской
земли (VIII-XV вв.). МИА, № 92, стр. 70, 73-74; Искусство Руси эпохи Рублева (XIV-начала XVI вв.). Каталог. М., Изд. ГИМа, 1960, стр. 12; А.
Л. Монгайт. Рязанская земля. М., Изд-во АН СССР, 1961, стр. 259; В. И. Довженок. Зомлеробство.., стор. 37-38, 48-52, 55, 83-90; А. Д.
Горский. Древнерусская соха по миниатюрам Лицевого летописного свода XVI в. "Историко-археологический сборник". Изд-во МГУ, 1962,
стр. 339 (примечание 3); М. Г. Рабинович. О древней Москве. М., "Наука", 1964, стр. 270; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство на Руси в период
образования Русского централизованного государства. Конец XIII - начало XVI в. М.-Л., "Наука", 1965, стр. 41-77; Ф. Д. Гуревич. Сельское
хозяйство и промыслы древнерусского Новогрудка. КСИА, вып. 104. М.. 1965, стр. 77-79.
Как ни малочисленны находки рабочих частей почвообрабатывающих орудий, однако очень заметен постепенный, но довольно
определенный рост размеров наконечников этих орудий. Если в VII-X вв. длина наконечника не превышает, даже не достигает 20 см (№ 1-7
в таблице 2), то в X-XIII вв., а особенно с XII в. она часто не только достигает 20 см, но и подчас существенно превосходит эту величину,
доходя до 30 см (см. № 8-12, 14-18, 20- 21). В более позднее время, в XIII и особенно в XIV-XVI вв., наконечники еще более увеличились:
длина некоторых из них достигает не только 30, но и 40 см (№ 22-27) (196 Рост размеров сошников в более позднее время, по сравнению с более ранним
периодом, отмечен уже в литературе (см. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 347; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 66, 70, 71), но нам хотелось подчеркнуть и
попытаться несколько конкретизировать этот рост.).

Сошники (1, 2) XII-XIII вв. (Коллекция НАЭ. Б. А. Колчин. Железообрабатывающее ремесло Новгорода Великого. (Продукция, технология).
МИА, № 65. М., 1959, стр. 69, рис. 56, 1 и 5); полица (3) и сошники (4, 5) двузубой сохи XIII-XV вв. (ГИМ).

Сошники двузубой сохи XIV-XV вв.: 1 - передняя сторона, 2 - тыльная сторона. Москва, Зарядье. (Музей истории и реконструкции Москвы).

Сошник (левый - вид спереди и сзади) двузубой сохи XV-XVI вв. (Музей истории и реконструкции Москвы; правый сошник хранится в
Государственном Эрмитаже). Находка А. Г. Векслера.
Как можно видеть, грани отмеченных "периодов" не очень определенны (из-за слишком широких датировок многих находок) и в каждом из
"периодов" есть отклонения от типичных размеров. Например, резко выделяются своей большой длиной в первом (VII-X вв.) "периоде"
староладожский сошник (№ 5 в таблице 2), и некоторые наконечники (№ 8, 16, 17, 21) - во втором "периоде" (X-XIII вв.). Это естественно
потому, что в данном случае приходится оперировать материалами, относящимися к самым различным по географическим и иным
условиям местностям (Новгородская и Псковская земли, Брестская, Брянская, Владимирская, Вологодская, Гродненская, Костромская,
Московская, Рязанская, Смоленская, Ярославская области). Но тем показательнее и сама отмечаемая тенденция роста размеров
наконечников. Общая тенденция к увеличению размеров наконечников налицо. Достаточно сравнить их типичные размеры: в VII-Х вв. примерно 15-20 см, в X-XIII вв. (может быть точнее XI-XIII вв., так как для наконечников из Большой Бремболы и Городни на Волге датировка
"XI в. " вовсе не исключена) - 20-25 см, в XIII-XVI вв. - 28- 40 см. Особенно очевидно возрастание величины сошников, если сравнить длину
хронологически "крайних" наконечников: в VII в. - 13-16см (Старая Ладога, № 1 и 2) и, скажем, 31,5 см - в XVI в. (Новгородская земля, № 27)
или 39-40 см в XIV-XVI вв. (Москва, № 24, 26). Значительное увеличение длины сошников (хотя, конечно, более постепенное, плавное)
наблюдается и при сравнении периодов XI-XIII и XIV-XV вв.: в первом периоде длина наконечников - 20-25 см, во втором - 30-40 см.
Если возрастание величины "типичных" размеров (из-за малого количества материалов нет возможности оперировать даже средними
цифрами) наконечников от периода к периоду выразить не в сравнительной длине, а в их объеме или весе, то результаты будут еще более
разительными: например, окажется, что на "московские" сошники XIV-XVI вв., примерно в два раза превосходящие по длине сошники из
Большой Бремболы или из Городни на Волге, нужно было металла в несколько раз больше, чем на наконечники X-XII вв.
Исходя из этих сопоставлений можно предположить, что увеличение размеров сошников было связано с возросшими потребностями не
только восстановившегося, но и развивавшегося в последующем периоде земледелия. Не случайно особенно разительное увеличение
размеров рабочих частей пахотных орудий, по приведенным материалам, приходится именно на XIV, XV, XVI вв., го есть на то время, когда
наблюдается значительный подъем русского ремесла (Ср. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 695-696.), оправившегося от последствий монголотатарского нашествия и, очевидно, обеспечивавшего столь сильно возросший со стороны деревни спрос на металл и изделия из него,
особенно на металлические части земледельческих орудий.
Характерно, что 9 из И сошников, найденных при послевоенных раскопках в Новгороде, и обе пары московских сошников из Зарядья совершенно новые, не бывшие в употреблении изделия, предназначавшиеся, видимо, для продажи крестьянам или для отправки в деревню
(См А В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 344; М. Г. Рабинович. Великий посад Москвы (по раскопкам 1951 года). КСИИМК, вып. LVII, стр. 82.). Кроме того, почти
абсолютное совпадение размеров и формы обеих пар сошников, найденных в разное время в Москве, в Зарядье (ср. № 24 и 26 в таблице
2), довольно близких по датировке (См сводку мнений о различных датировках пары сошников, наиденных в Зарядье в 1950 г., в нашей работе ("Очерки
экономического положения крестьян... ", стр. 41, примечание 4). Находка А. Г. Векслером в, 1961 г. в Зарядье аналогичной пары сошников (№ 26 в таблице 2), которую он
датирует (по сопровождающей находку керамике) XV-XVI вв., на наш взгляд, подтверждает датировку и первой пары сошников. Из пары сошников, найденных А. Г.
Векслером, один (левый) хранится в Музее истории и реконструкции Москвы, а другой - в Эрмитаже (Ленинград).), создает впечатление существования некоего

"стандарта" в изготовлении подобных сошников у ремесленников Зарядья.
Рост размеров сошников в изучаемый период был связан с развитием, изменениями и совершенствованием их конструкции, что, в свою
очередь, находилось в связи с распространением паровой системы земледелия, в частности в форме трехполья (См. А. В. Кирьянов. УК. соч.,
МИА, № 65, стр. 347, 362.). Этот процесс (в основном на новгородском материале) прослежен А. В. Кирьяновым по эволюции как многозубых,
так и двузубых сох.
Важен вывод этого автора о том, что на рубеже XIV-XV вв. в Новгородской земле уже была создана в результате длительной эволюции
почвообрабатывающих орудий двурогая (двузубая) соха с перекладной полицей (См. А. В. Кирьянов. УК. соч., МИА, № 65, стр. 350, 362.).
В. П. Левашова, опираясь на археологические материалы (в том числе находки асимметричных сошников в Гродно, Мордовии и на
Болгарском городище) и некоторые данные письменных источников и древнерусских миниатюр, приходит к таким же выводам относительно
других районов Руси. Так, она полагает, что существование на Руси асимметричных сошников и полиц уже в XIII в. "можно считать
установленным", а к XVI в. относится "вытеснение трехзубых сох двузубыми" (В. П. Левашова. УК. соч., стр. 27, 37.). В целом это вполне вероятный

вывод, который можно подкрепить дополнительными материалами, а также несколько уточнить.
Необходимо прежде всего подчеркнуть, что двузубые сохи в древней Руси были известны еще задолго до XIII в. Об этом свидетельствуют
находки асимметричных сошников IX-X вв. в Пскове и Старой Ладоге (№ 4 и 5 в таблице 2) (См. С. Н. Орлов. Остатки сельскохозяйственного
инвентаря VII-X вв из Старой Ладоги. СА, вып. XXI. М. -Л., 1954, стр. 349; А. В. Кирьянов УК. соч. МИА, № 65, стр. 320, 324, 349.). Поэтому, очевидно, надо говорить
о периоде, когда двузубые сохи стали распространяться все шире, и о причинах этого распространения и последующего превращения
двузубой сохи в основной тип пахотного орудия на Руси.
Нам представляется, что "ранние" ("псковская" и "староладожская") двузубые сохи отличались от современных им многозубых (или
однозубых) сох по существу только числом зубьев, не имея иных, принципиальных конструктивных отличий. "Псковский" сошник (№ 4 в
таблице 2) очень миниатюрен и этим напоминает сошник ранних многозубых сох. Сошник IX-X вв. из Старой Ладоги/хоть и имеет
значительную длину, но очень узок (5,5 см - наибольшая ширина). Это сближает его по функциональным возможностям с наконечниками
многозубых (или однозубых) сох (Это отмечено В. И. Довженком (ук. соч., стр. 85).). Поэтому приписывать этим ранним асимметричным сошникам и
сохам, снабженным такими сошниками, какие-то особые свойства в отличие от многозубых сох вряд ли справедливо.
Другое дело - более поздняя двузубая соха, снабженная более крупными и, следовательно, более широкими (Большую величину сошников
двузубых сох по сравнению с наконечниками многозубых сох отмечают В. П. Левашова (ук. соч., стр. 28, 35) и А. В. Кирьянов (ук. соч. МИА, № 65, стр. 350).)
асимметричными сошниками.
Такого рода сохи представлены, например, коломенскими сошниками (№ 23 в таблице 2), отличающимися от ранних (IX-X вв.)
наконечников двузубых сох явно выраженной асимметричностью, заостренным носом, относительно большей шириной и утолщенной
"трубицей". "Очевидно, такой двузубой сохой пахали несколько иначе, чем коловыми сохами, изображенными в миниатюрах. Понять этот
способ вспашки помогает этнографический пример русской сохи с перекладной полицей... имевшей и коловые (для каменистых и песчаных
почв), и перовые (для суглинистых почв) сошники. У такой сохи рассоха поставлена не так круто... сошники насаживаются близко друг к
другу и не в одной плоскости, а несколько под утлом, так, что вспашка давала желобчатую борозду... Если же дать сохе некоторый наклон в
сторону, то один из сошников будет срезать пласт земли горизонтально, и другой подрезать его сбоку. Это облегчит отрез пласта, несколько
сузит борозду. Полица... укрепляется верхним концом в подвое, а нижний свободно кладется на один из сошников, - если на левый, то земля
отгребается в правую сторону, и наоборот. К сохам такой конструкции и относились комплексы коломенской находки. Появление сохи с
перекладной полицей, которую агрономы определяют как переходное орудие от рыхлящих к пашущим орудиям плужного типа, имело очень
большое значение в развитии земледельческой техники лесной полосы" (В. П. Левашова. Ук. соч., стр. 36.).
Примерно к такому же типу орудия (но без полицы) относятся и новгородский сошник XV в. (№ 25) и обе пары сошников из Зарядья (№ 24
и 26). К ним приближаются по размерам и форме две пары сошников из раскопок в Костромской и Вологодской областях (№ 16, 17). К
сожалению, они слишком широко датируются - XI-XIII вв. От этого хронологические грани "ранних" (IX-X вв.) и "поздних" (XI-XVI вв.)
асимметричных сошников, а следовательно, и двузубых сох, как бы смыкаются. Поэтому для определения того времени, когда двузубая
соха начала играть большую роль в земледелии, чем другие виды сох, целесообразно использовать данные исторической лингвистики.
Как известно, общеславянское слово "соха" означает некий раздвоенный предмет. Об этом говорят и производные от "сохи" слова:
"сохатый" - лось с двумя ветвями рогов, "сошки" - двуногая подставка и т. д. (См. П. Я. Черных. Очерк русской исторической лексикологии. Древнерусский
период. Изд-во МГУ, 1956, стр. 57-59 (см. там же соответствующие ссылки на работы В. И. Даля, И. И. Срезневского и другие примеры).).
Термин "соха" в значении, позволяющем связать его с названием земледельческого орудия (в смысле окладной единицы или меры
земли) и в прямом значении названия земледельческого орудия, начинает встречаться со второй половины XIII - начала XIV вв.
(новгородские берестяные грамоты № 68 и 142, свидетельство В. Н. Татищева в его "Истории Российской" под 1275 г. (В пользу достоверности
этого свидетельства высказывался Б. Д. Греков (см. Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1950, стр. 222). У В. Н.
Татищева это известие имеет, так сказать, "северорусское" происхождение: в его "Истории Российской" речь идет о дани, собираемой с "сох" великим князем
владимирским Василием Ярос-лавичем, который был костромским князем.)). Во всех этих случаях, как показывает сама этимология слова, речь идет,

очевидно, о двузубом орудии.
Таким образом, и археологические материалы и известия письменных источников ведут к довольно определенному времени - ко второй
половине XIII - началу XIV вв. Очевидно, примерно с этого времени появилась необходимость специальным названием выделить из других
типов почвообрабатывающих орудий именно двузубую соху (Ср. П. Я. Черных. УК. соч., стр. 21.). Естественно, что для ее обозначения был
использован общеславянский термин "соха", подчеркивающий характерную для этого орудия конструктивную особенность - двузубость (ср.
более поздний термин "косуля" для обозначения действительно "косого", явно несимметричного по конструкции пахотного орудия).
О том, что новгородские берестяные грамоты, содержащие упоминания о сохе как об орудии, имели в виду именно двузубую соху,
свидетельствует указание берестяной грамоты № 96 на два сошника ("омеши двои").
О большей типичности, распространенности во второй половине XIII-XV вв. в Северо-Западной и Северо-Восточной Руси двузубой сохи
по сравнению с другими видами почвообрабатывающих орудий говорит и использование термина "соха" для обозначения земельной меры и
окладной единицы.
Косвенным образом о том же свидетельствуют данные более поздних, но все же сравнительно близких по времени к изучаемому периоду
источников: письменных и изобразительных.
Так, в одной правой грамоте 1543 г. в числе пограбленного у монастырских крестьян имущества упоминаются: у одного крестьянина "две
сохи с полицами", у другого - "соха с полицею" (Н. П. Лихачев. Сборник актов, собранных в архивах и библиотеках, вып. П. Грамоты правые. СПб., 1895, стр.
196-197.). Ясно, что эти сохи - двузубые, так как полица при трехзубой сохе не имеет смысла. Нет сомнения и в том, что в 40-х гг. XVI в.
двузубые сохи с полицами - не нововведение. Интересно указание этой грамоты и на существование полиц.

Аллегорическое изображение весны: пахота двузубой сохой с полицей, сев, боронование, вскапывание огорода, сгребание сена. Миниатюра
конца XVI - начала XVII в. (ГБЛ, ф. 173, № 103, л. 130).

Пахота двузубой сохой, сев и боронование. Миниатюра XVI в. (ГИМ, Музейское собрание, № 358, л. 99 об.).
Изображение двузубой сохи с полицей имеется на миниатюре в одной русской рукописи конца XVI - начала XVII в. (См. А. Д. Горский.
Почвообрабатывающие орудия по данным древнерусских миниатюр XVI-XVII вв. "Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР", сб. 6. М., "Наука",
1965, стр. 28-30.).
Значение двузубой сохи как основного типа орудия на Руси изучаемого времени (особенно к концу его) подтверждают также
древнерусские миниатюры XVI в. Так, в Лицевом летописном своде XVI в. имеется девять изображений сцен пахоты (См. подробнее А. Д. Горский.
Древнерусская соха по миниатюрам Лицевого летописного свода XVI в. "Историко-археологический сборник". Изд-во МГУ, 1962, стр. 339-351; его же. Еще одно
изображение сохи XVI в. ВМУ, си, 1963, № 3, стр. 17-22. Сцены пахоты любили изображать на Руси и до XVI в. Об этом свидетельствует древнерусский памятник
"Наказание отца к сыну", где говорится: "... иж хощет ратая имети не на стене написана, нъ на ниве ороуща" (см. В. А К Учкин. "Наказание отца к сыну" по списку
середины XV века. В кн.: "Исследования источников по истории русского языка и письменности". М., "Наука", 1966, стр. 290).). Во всех случаях (на девяти рисунках

соха изображена 11 раз) представлена пахота двузубой сохой, причем на некоторых рисунках изображены и сошники. Отвальных
приспособлений нет. Эта "коловые сохи" (Ср. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 36. Не следует думать, что коло-вые сохи - это обязательно какие-то примитивные
орудия по сравнению с обычными сохами, имеющими широкие сошники с острыми треугольными выступами ("перьями") в сторону поля. Применение коловых сох,
очевидно, связано с почвенными условиями. Не случайно "коловые" сохи в северной России дожили до XIX в. (см. там же, стр. 37).).

Для всех сох, изображенных в Лицевом своде, характерен большой угол наклона рассохи по отношению к плоскости оглобель. Рассоха

прикреплена к оглоблям почти под прямым углом. В более поздние времена (например, в XVIII-XIX вв.) у двузубых сох этот угол был обычно
значительно меньше, так что сошники шли в земле почти горизонтально. При более вертикальном положении рассохи (и, следовательно,
сошников) у древнерусской двузубой "коловой" сохи ею можно было работать не только на старопахотных землях, но и на лесной,
изобилующей корнями почве (например, во время поднятия нови на расчищенном от леса месте или при восстановлении пахоты на
"пустошах").
Пахарю легче было маневрировать такой сохой, например приподнимать или даже вытаскивать из земли соху, чтобы миновать
встретившийся корень (См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 29.).
На древнерусских миниатюрах встречается изображение пахоты и трехзубой сохой - в лицевом "житии" Сергия Радонежского (конца XVI начала XVII в.) (См. цветное воспроизведение этой миниатюры в альбоме "Древнерусская миниатюра". М. - Л., "Academia", 1933, № 65.). Однако есть основания
сомневаться, что здесь нарисована реальная трехзубая соха (См. подробнее А. Д. Горский. Очерки экономического положения крестьян.., стр. 42-43.
Фантастичным считает это изображение сохи и Г. Е. Кочин ("Сельское хозяйство... ", стр. 56-59).), хотя изображенный способ упряжки этого орудия имеет
этнографические аналогии (Ср. А. К. Супинский. К истории земледелия на русском севере. СЭ, 1949, № 2, стр. 139-140.). М. Г. Рабинович снова повторил
предположение, что эта миниатюра скопирована с рисунков более раннего памятника (См. М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 270.). Возможно,
что это и так, но изображение самого орудия не имеет этнографических аналогий и не соответствует известным реконструкциям трехзубой и
вообще многозубой сох (Ср. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 346; А. К. Супинский. УК. соч., стр. 140 (рис. 1 и 2). Об изображении сохи в "житии" Сергия
Радонежского см. еще А. Д. Горский. УК. соч. "Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР", сб. 6, стр. 21-22.).

Пахота трехзубой сохой. Миниатюра конца XVI - начала XVII в. (ГБЛ, ф. 304, № 866, л. 153 об.).
На основании анализа данных разнообразных источников весьма вероятным представляется вывод, что основной формой сохи на Руси с
рубежа XIII-XIV вв. (а в Новгородской земле, не испытавшей непосредственного удара орд Батыя, не позднее, как с середины XIII в.)
постепенно становится двузубая соха, с полицей или без нее, разумеется, с определенными местными вариантами (К аналогичному выводу о XIII
в. (или конце XIII в.) как о времени конструктивного усовершенствования двузубой сохи пришел и Г. Е. Кочин ("Сельское хозяйство...", стр. 75, 77, 93, 152).).
Кроме указанных достоинств двузубой сохи надо отметить, что она по сравнению с трехзубой (и вообще многозубой) сохой дает
возможность при той же затрате сил производить более глубокую вспашку. Распространение более удобного, универсального и
производительного (чем многозубая соха) орудия говорит о значительном прогрессе в земледелии изучаемого времени (См. П. Н. Третьяков.
Сельское хозяйство и промыслы. В кн.: " История культуры древней Руси", т. I, стр. 58; Г. Е. Кочин. Развитие земледелия.., стр. 271.).
Однако в Северо-Восточной Руси существовали не только двузубые сохи; речь идет лишь о виде сохи, наиболее типичном для
изучаемого времени. Помимо двузубых сох, возможно, продолжали существовать и однозубые и многозубые орудия.
Применение различных видов двузубой сохи и других сох зависело, очевидно, от местных условий, и прежде всего от характера тточв.
Возможно, также, что в одном и том же хозяйстве (скорее всего, конечно, в хозяйстве феодалов) могли одновременно применять для
разных видов земледельческих работ разные типы сох (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 350-351.). Наряду с сохами на Руси второй
половины XIII-XV в. применяли и плуг. Судя по изображению на миниатюре в Кенигсбергской летописи, он был деревянным, имел лемех
плужного типа, железную оковку деревянной основы, полоз, отвал и передок с колесами; видимо, имелся и резец (См. А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 25; Радзивиловская или Кенигсбергская летопись, т. I. СПб., 1902, л. 9.). В древнерусских письменных
источниках первое упоминание плуга относится, как известно, к 981 г. (ПВЛ, ч. 1, стр. 58.). Плуг упоминается и в Пространной редакции
"Русской Правды".
В послемонгольский период наиболее раннее указание на плуг в русских источниках находится в "дополнительных статьях" к "Русской

Правде", относящихся, по-видимому, к концу XIII - началу XIV в. Одна из этих статей ("О ржи") начинается словами: "А в селе сеяной ржи на
два плуга 16 кадей ржи ростовьскых... " (ПРП, вып. 1, стр. 209.). Слово "плуг" встречается и в переводных рукописях послемонгольского
периода: в Новгородской кормчей 1280 г. и более поздних русских рукописях (например, XIV в. - "плугарь") (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т.
II, стб. 971.).
"Поплужное" (татарский побор) и "поплужницы" (сборщики этого побора) упоминаются в ярлыке 1267 г. Менгу-Темира русскому
духовенству (ПРП, вып. 3, стр. 367-368.). В формуле "куда плуг... коса... ходила" указания на плуг встречаются с 80-х гг. XIV в. (АСЭИ, т. II, № 340
(около 1380-1382 гг., Московский уезд). Ближайшие по времени упоминания: 1392-1427 гг. (АСЭИ, т. I, № ГО, Переяславский уезд) и 1399 г. (АФЗХ, ч. I, № 246; АСЭК, т. III, №
295 - Курмышский уезд).).

Кроме этой формулы в актах имеются и другие свидетельства о применении плуга на Руси в XIV-XV вв. О Тебенкове "плужище" и
пахавшем плугом эту землю "человеке" Марии Петелиной - Тебенке говорится в духовной грамоте (около 1440 г., Переяславский уезд) этой
вотчинницы (АСЭИ, т. I, № 228.). "Двои топек плужный" упомянуты в одной данной грамоте (около 1444-1445 гг., Нижегородский уезд) (АСЭИ, т.
III, № 490.). О "плужной" (а также "сошной" и "пахотной") земле говорится в судном списке конца XV в. (Ярославский уезд) (АСЭИ, т. III, № 209.). В
начале XVI в. в Звенигородском уезде существовало селище "Плужаниново" (ДДГ, № 95, стр. 380.). В двух жалованных грамотах (1455-1462 гг.,
Галичский и Радонежский уезды) Василия II Троице-Сергиеву монастырю и в новгородской грамоте на "черный бор" с Новоторжских
волостей (середина XV в.) о "плуге" говорится как о единице обложения ("с дву плуг", "плуг за две сохи") (ГВНиП, № 21; АСЭИ, т. I, № 260, 261.),
что, может быть, указывает на распространенность плуга в этих районах. Плуг упоминают "жития" Сергия Радонежского и Стефана
Пермского (Житие Сергия Радонежского, стр. 94; Житие Стефана Пермского, стр. 90.).
На изучаемой территории Руси известны и археологические находки частей плуга, правда, возможно, относящиеся к несколько более
раннему периоду.
Так, чересло XII-XIII вв. найдено при раскопках в Суздальском кремле (См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 32, № 14.). Эта находка интересна тем,
что она хронологически и территориально "увязывается" с некоторыми другими материалами. Как было сказано, плуг упомянут в одной из
"дополнительных" статей "Русской Правды" (конец XIII - начало XIV в.) рядом с указанием на "кади ростовские"; по-видимому, эти статьи и
возникли где-то в районе Ростова Великого, то есть на территории бывшего Ростово-Суздальского княжества. Таким образом, чересло из
Суздаля "территориально увязывается" с упоминанием плуга в ростовском документе. Единственное изображение плуга на миниатюрах
встречается в Радзивиловской летописи. Между тем не исключено ее "владимирское" происхождение (мнение Н. П. Кондакова) (Не вхожу,
разумеется, сейчас в полемику о месте возникновения Радзивиловской летописи.). Но это тоже район бывшего Ростово-Суздальского (или позднее
Владимиро-Суздальского) княжества. Время этих трех свидетельств о существовании здесь плуга довольно близкое. XII-XIII вв. - дата
"суздальского" чересла. XIII в. - вероятное время создания иллюстрированного оригинала Радзивиловской летописи. Концом XIII - началом
XIV в. датируются "дополнительные" статьи "Русской Правды". Возможно, что географическая и хронологическая близость указанных
известий свидетельствует об устойчивости в этом районе применения орудий плужного типа.

Чересло плуга XII-XIII вв. Суздаль.(1/5 натуральной величины). (В. П. Левашова. Сельское хозяйство. В кн.: 'Очерки по истории русской
деревни X-XIII вв.'. М., 1956, [ТГИМ, вып. 32], стр. 30, рис. 6, 3).
При археологических раскопках в Рязанской земле были обнаружены два плужных лемеха "архаического" типа. Один найден на
Вышгородском селище (Почему-то вопреки разъяснениям А. Л. Монгайта ("Рязанская земля", стр. 258) Г. Е. Кочин снова считает этот лемех найденным на
городище Пальное ("Сельское хозяйство... ", стр. 51).). Другой происходит, по-видимому, из Пронска. Это - крупные орудия. Размеры лемеха из
Вышгорода: длина - 29,5 см, наибольшая ширина - 28 см; размеры лемеха из Пронска соответственно 30,5 и 23,5 см (См. А. Л. Монгайт.
Рязанская земля, стр. 258-259, рис. 108 и 109, 5. Размеры "пронского" лемеха даем по масштабному фото (там же, стр. 261, рис. 109, 5).). В новейшей литературе
эти лемехи упоминаются как "недатированные" (См. А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 258-259, рис. 108 и 109, 5. Размеры "пронского" лемеха даем по
масштабному фото (там же, стр. 259). Правда, на той же странице (в примечании 10) А. Л. Монгайт пишет, что на Вышгородском I селище, датированном славянской
керамикой XII-XIII вв., "действительно найдены были сошник и чересло". Принимаем к сведению указание на находку чересла, однако остается неясным, был ли найден
"действительно" "лемех" или иной предмет - "сошник".). Однако даже в таком случае находки интересны как подтверждение применения плугов в
этом районе. На Вышгородском селище в слоях XII-XIII вв. найдено чересло (См. А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 258-259.).

Пахота плугом. Миниатюра XV в. (Радзивиловская или Кенигсбергская летопись, т. 1. Фотомеханическое воспроизведение рукописи. СПб.,
1902, л. 7).
Обломок стального лезвия лемеха XI-XIII вв. найден в Ярославской области (См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 34 (примечание 3).).
В. П. Левашова считает, что плуг, по-видимому, употреблялся в "оазисах" "серых оподзоленных почв с пятнами пойменного чернозема",
которыми были, в частности, Рязанское и Суздальское ополья (См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 34 (примечание 3).). На основании приведенных
данных можно, на наш взгляд, говорить о применении плуга также в Галичском, Курмышском, Новоторжском, Нижегородском,
Переяславском, Рязанском, Ярославском уездах и в районе Радонежа (Чересло VIII-IX вв. длиной примерно в 40 см найдено при раскопках в Хотомеле
(Брестская область). См. В. И. Довженок. УК. соч., стр. 73, рис. 33.).
Возможно, что в некоторых местностях могли применяться как сохи, так и плуги: в одном акте, относящемся к Ярославскому уезду,
говорится и о "сошной" и о "плужной" земле (АСЭИ, т. III, № 209.). Таким образом, плуг в Северо-Восточной Руси XIII-XV вв. применялся, но,
очевидно, был менее распространен, чем соха.
Еще менее сведений о применении плуга в Новгородской земле. Всего один раз упомянут плуг в новгородских актах. Правда, упоминание
это важное - в качестве единицы обложения. Оно имеется в грамоте 1448-1461 гг. Великого Новгорода о предоставлении на год "черного
бора" с Новоторжских волостей Василию II: "с сохи по гривне... плут за две сохи" (ГВНиП, №21.). Однако в этой грамоте речь идет о "боре" с
новоторжских волостей, а не с основной территории Новгородской земли (хотя Торжок временами и входил в состав Новгородской
республики). Прямые указания на применение плуга на территории собственно Новгородской земли (то есть на территории новгородских
пятин) отсутствуют. Нет таких указаний ни в актах, ни в "новгородских" известиях летописей, ни в новгородских писцовых книгах конца XV начала XVI в. (Представляется сомнительным предположение П. Я. Черных о том, что термин "плуг" характерен для древненовгородского диалекта (ук. соч., стр.
58). Не меняет положения для интересующего нас периода и упоминание "плуга" в Новгородской кормчей 1280 г. (здесь этот термин встречается в более раннем
памятнике - "Русской Правде") или в переводном "Написании Афанасия мниха к Панкови" (И. И. Срезневский. Материалы.., т. II, стб. 971).). Нет пока таких сведений

и в новгородских берестяных грамотах. Не найдена пока остатков плугов и при раскопках в Новгороде, давших колоссальный и весьма
важный материал и для характеристики сельского хозяйства, а также самое значительное (как нигде - в лесной полосе Руси) число находок
остатков пахотных орудий.
И это отсутствие сведений о применении плуга в Новгородской земле вряд ли случайно.
Вряд ли случайно отсутствие упоминаний о плуге в новгородских актах до присоединения Новгорода к Московскому великому княжеству,
так как даже в лишенной реального содержания формуле обозначения земельных границ ("куда соха... коса... ходила") термин "плуг" в этих
актах не встречается. Характерно, что даже после ликвидации самостоятельности Новгорода слово "плуг" в указанной формуле хотя и
появляется (очевидно, под влиянием "московского", вообще "низовского" формуляра грамот), но лишь в двинских актах (ЛЗАК, вып. 35, стр. 159,
№ 57 ("куда мои топор ходил и плух и коса", 1495-1496 гг.).).
Отсутствие упоминаний термина "плуг" и в новгородских писцовых книгах нельзя объяснить влиянием "московских" порядков, то есть
распоряжением "писать" Новгород после присоединения "по-московски в сохи", как это было сделано, например, в 1492 г. по отношению к
ряду присоединенных земель (Ср., напр., ПСРЛ, т. XXVII, стр. 362.). Как известно, в, 1478 г., после присоединения Новгорода, сами новгородские
бояре объясняли великокняжеским представителям, чему соответствует "их" новгородская окладная единица - "соха" (ПСРЛ, т. XXV, стр.
319-320.).
Правда, в писцовой книге Водской пятины (1500 г.) имеются упоминания "лемешей". Эти упоминания очень локальны: в книге говорится,
что в составе "нового дохода", идущего с двух сел одной волостки, были "лемеши железа" (НПК, т. III, стб. 923 (4 и 3 "лемеши"), 928 ("7 лемехов
железа").). Не свидетельство ли это о применении здесь плугов, наконечниками которых были эти "лемеши" (в одном из сел было четыре
кузнеца)?
Действительно, в древнерусской письменности термины "лемех", "лемеш" известны для обозначения земледельческого орудия, но только
в церковных или переводных текстах. В этом смысле употреблен термин "лемешь" в переводе библии 1499 г. (См. И. И. Срезневский. Материалы..,
т. II, стб. 17; т. III, стб. 884.), а также в "Земледельческом уставе" - переводном памятнике XIV в. (См. А. Павлов. "Книги законные", содержащие в себе в
древнерусском переводе византийские законы земледельческие, уголовные, брачные и судебные. СПб., 1885, стр. 56.).

Плужный лемех XII-XIII вв. Вышгородское селище, Рязанская область. (Коллекция Рязанского областного музея. А. Л. Монгайт. Рязанская
земля. М., Изд-во АН СССР, 1961, стр. 259, рис. 108).

Плужный лемех из Пронска? (Коллекция Рязанского областного музея. А. Л. Монгайт. УК. соч., стр. 261, рис. 109,5).
Но в писцовой книге Водской пятины вряд ли речь идет о лемехе-наконечнике плуга. Во-первых, термин "лемех" для новгородского
говора нетипичен (В. И. Даль, например, считает термин "лемех" типичным для костромского говора (В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, изд. 2е, испр., т. П. СПб. - М., 1881, стр. 247).), во всяком случае для рассматриваемого времени. Во-вторых, описание новгородских пятин
производилось московскими писцами и в уже "московское" (то есть после присоединения Новгорода) время. Поэтому термин "лемешь" мог
применяться ими, московскими писцами. Примечательно, далее, что о "лемешах" говорится в перечне "нового", а не "старого" дохода. И при
итоговых подсчетах доходов со всей волостки в писцовой книге отмечено, что эти 7 лемешей "переимались", то есть брались сверх того
оброка, который платили ранее и в состав которого лемеши не входили (НПК, т. III, стб. 928.). Наконец, есть основание сомневаться, что
"лемеш" писцовой книги вообще означал часть какого-либо орудия. В той же самой местности Водской пятины (и только здесь) отмечен
оброк "сошниками": с одного села, где жили 6 кузнецов, брали "нового доходу... 28 сошьников". Эти сошники тоже "переимались" (НПК, т. III,
стб. 919, 921.) - брались теперь (в 1500 г.) впервые. Но если писцовая книга упоминает просто "сошьники", то о лемехах последовательно
говорится "лемеши железа", совершенно аналогично тому, как сказано в том же месте писцовой книги о крицах: "5 криць железа", "10 криць
железа" (НПК, т. III, стб. 923-927.) и т. д.
Не подразумевались ли (в данном случае, по крайней мере) под "лемешами железа" какие-то куски железа, своеобразные прокованные
"начерно" "болванки" металла, которые не были еще готовыми изделиями - "сошьниками", но не были уже и непрокованными, "сырыми"
крицами? В обоснование этого предположения можно привести текст из опубликованной в 1965 г. Я. Н. Щаповым "Туровской уставной
записи о десятине", относящейся к XIV в. В записи говорится, что "у гостей" в качестве мыта могут браться: "от железа 30-я соха, от
жеребиев 30-и жеребей, от кос 30-я коса, от прутов 30-и прут, от серпов 30-и серп" (Я. Н. Щапов. Туровские уставы XIV века о десятинах.
"Археографический ежегодник за 1964 г. ". М., 1965, стр. 273.). Здесь, очевидно, речь идет о "сохах" "железа", подобных "лемешам железа" писцовой
книги Водской пятины, ибо, когда десятина берется косой или серпом, то она исчисляется от общего числа этих орудий, привезенных на
продажу, сохи же являются отчислением не от какого-то количества "сох", а от "железа" (Конечно, нельзя исключить толкование термина "железо" как
железных наконечников. Я. Н. Щапов переводит "железа" как "рала" (там же, стр. 259).).
Все сказанное заставляет думать, что в Новгородской земле (по крайней мере, в пятинах) плуг если и применялся, то весьма редко (Ср. Л.
В. Данилова. УК. соч., стр. 32-33.).

В изучаемый период встречается также термин "рало" (и производные от него слова), обычно, в церковных и переводных или
заимствованных текстах (АИ, т. I, № 26; ДАИ, т. I, № 180; РИБ, т. VI, № 57, 112; И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 65; А. Павлов. УК. соч., стр. 47, 56.).
Правда, в нескольких актах, относящихся к Двинской земле, упоминаются платежи, происходящие от корня "рало": "поралье",

"подоральное", "поральное" (ГВНиП, № 89, 95, 101, 191, 234; АСЭИ, т. II, № 256.).
В духовной Климента (вторая половина XIII в.) упоминается "поральское серебро" (ГВНиП, № 105.). Возможно, что завещатель имел дело со
сбором этого налога с Двинской земли. Л. В. Данилова полагает, что речь может идти об откупе Климентом права на сбор этого налога "в
северных волостях" (Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 49 (примечание 3).). Термин "поральский" (для обозначения должностного лица) имеется в
новгородских писцовых книгах. О рале как о земледельческом орудии говорится в одном псковском акте XIV-XV вв. (См. Л. М. Марасинова. УК.
соч., стр. 54 (акт № 11).); это позволяет предполагать применение рала в данных районах.
Главным орудием подсечного земледелия оставался топор, много раз упоминаемый актами в формуле для обозначения границ
земельных владений (См. подробный разбор эволюции и типов топоров в ук. соч. В. П. Левашовой (стр. 39-48).). Иногда употреблялось и иное название
топора - "секира" (ГВНиП, № 282; АСЭИ, т. II, № 33.).
Таким образом, на Руси во второй половине XIII-XV вв. употребляли различные пахотные орудия: сохи разных типов, плуг и, возможно,
рало. С течением времени, по-видимому, все большее значение приобретает двузубая соха (с полицей и без нее). Как уже указывалось, в
одном и том же хозяйстве для разных видов работ могли применяться различные почвообрабатывающие орудия.
Основным рабочим скотом на Руси второй половины XIII- XV в. были лошади и лишь отчасти волы. Наряду с общими упоминаниями
"коней", "лошадей" имеются указания на собственно рабочих лошадей - "страдных" (Архив Строева, № 90; АФЗХ, ч. I, № 33; АСЭИ, т. I, № 71.) (от
древнерусского "страдать" - заниматься земледельческим трудом) (Ср. М. Н. Тихомиров. Средневековая Москва в XIV-XV веках. Изд-во МГУ, 1957, стр. 145.
См. также "Житие Сергия Радонежского... ", стр. 96 ("страдоу земноую работающоу").).
Обычной была пахота на одной лошади. Так, в том месте летописи, где говорится о раскладке дани с Новгородских волостей (после
присоединения Новгорода к Москве), сказано: "Один человек на одной лошади ореть". Однако, возможно, бывали случаи, когда и в соху
(трехзубую) запрягали трех лошадей, что нашло отражение в упомянутой выше миниатюре "жития" Сергия Радонежского, изображающей
сцену пахоты (если считать, что на этом рисунке представлена все-таки соха). Говоря о раскладке дани в новгородских волостях, летопись
отмечает и подобный случай: "хто на 3-х лошадях и сам третей ореть". Есть такое же указание и в грамоте о "черном боре" с Новоторжских
волостей: "А в соху два коня, а третье припряжь" (ПСРЛ, т. VIII, стр. 195; т. XII, стр. 184; т. XXV, стр. 320; ГВНиП, № 21.).
Вряд ли такие случаи были типичными. Запряжка в соху трех лошадей была, очевидно, по силам лишь крупной вотчине. Кроме того,
следует учитывать контекст приведенных мест из летописи и из грамоты на "черный бор". В этих текстах речь идет о раскладке
повинностей, а отнюдь не об описании приемов пахоты. Авторам этих текстов нужно было наметить единицу обложения и приравнять к ней
хозяйства, различные по количеству рабочего скота, или разнородные по источникам дохода ("тшан Кожевнической" за соху; невод - за соху
и т. п.), или по земледельческим орудиям ("плуг за две сохи"). Кроме того, в летописи сначала упоминается "обжа" как первичная, неделимая
далее, реальная податная единица ("три обжи соха, а обжа один человек на одной лошади ореть") (ПСРЛ, т. VIII, стр. 195-196; т. XII, стр. 184; т.
XXV, стр. 320.). Таким образом, "соха" в этих текстах выступает не как реальное орудие, а как условная единица обложения, равная трем
обжам (реальным трем пахарям, из которых каждый пашет на одной лошади) (Ср. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 74.).
Что касается изображения пахоты в "житии" Сергия Радонежского, сомнительно, что там представлена пахота именно сохой, а не плугом,
в который, как мы видели, запрягали именно трех лошадей, ибо плуг был более тяжелым для лошади орудием (большее количество
железа, наличие полоза), чем соха.
На всех миниатюрах Лицевого свода, представляющих пахоту на лошади (а также иногда и на волах), изображено по одному тягловому
животному, влекущему соху (См. А. Д. Горский. УК. соч. "Историко-археологический сборник". Изд-во МГУ, 1962, стр. 342-349, рис. 1-8; его же. УК. соч. ВМУ, си, 1963,
№ 3, стр. 18.).
Пахота на одной лошади известна и в более древние времена (начало XII в.) (История культуры древней Руси, т. I, стр. 69; ПВЛ, ч. 1, стр. 183.).
Волов упоминают акты, относящиеся к Бежецкому, Владимирскому, Дмитровскому, Кашинскому, Московскому, Нижегородскому,
Новоторжскому, Переяславскому, Рузскому, Суздальскому уездам и Псковской земле (АСЭИ, т. I, № 8, 10, И, 32, 71, 108, 258, 259, 430, 455; т. II, № 346;
т. III, № 8, 100, 132, 468, 490; Н. М. Карийский. Исследование языка Псковского Шестоднева 1374 года. ЖМНП, 1916, но, № 2, отд. 2, стр. 203.), а также "житие"
Пафнутия Боровского, где говорится именно о "работных" волах (ГБЛ, ф. Румянцева, № 160, л. 91.). Характерно, что новгородские
документальные источники: акты, писцовые книги конца XV - начала XVI в. и берестяные грамоты "не знают" волов (См. Г. Е. Кочин. Сельское
хозяйство.., стр. 256.).
В актах имеются сведения о тщательной и разнообразной обработке земли под посевы, особенно парового поля (См. Г. Е. Кочин. Развитие
земледелия на Руси.., стр. 275-277; его же. Сельское хозяйство.., стр. 133.). О том же, возможно, свидетельствует и новгородская берестяная грамота №
17 (1409-1422 гг.), автор которой (по-видимому, приказчик) (См. А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из рзскопок 1952 г.), стр. 17.) пишет
своему "осподину Тимофию": "Земля готова надобе семяна... а мы не смием имать ржи без твоего слова". Слова "земля готова" говорят,
конечно, не о том, что настало время сева (сошел снег и т. д.): это "осподин" мог узнать и без специального сообщения приказчика. Речь
идет о том, что уже проведена подготовка земли к посеву. В источниках встречаются и образные выражения, говорящие о необходимости
"умягчения" нив для посева (ПСРЛ, т. XX, стр. 270; т. XXVI стр. 215.) и о различных работах по подготовке участков земли под пашню и к посеву
(См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 134-135.).
Очевидно, специально готовили и посевной материал. Источники конца XIV и XV в. особо говорят о зерне, предназначенном для посева,
и различают семена не только по видам злаков (ржаные, овсяные и "всякие" семена, "семенные" рожь, жито и т. д.) (ПЛ, вып. II, стр. 66-67;
ГВНиП, № 140, 141, 153, 162, 164, 168, 172, 173, 198, 202, 203, 206, 213, 227, 229, 241, 246, 247, 257, 267, 269, 276; АСЭИ, т. II, № 11, 12, 29.), но и по другим признакам.
Встречаются, например, указания на "сухие" семена (АСЭИ, т. II, № 11.)). Возможно, здесь говорится о специально подготовленных для сева
семенах. Об особой молотьбе ржи "на семя" упоминается в грамоте Киприана 1391 г. (АФЗХ, ч. I, № 201.).
О самом процессе посева дают представление древнерусские миниатюры: посев семян производится или из лукошка (видимо,
берестяного), или из рядна, повешенного через плечо (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 86, 186;
Древнерусская миниатюра, № 62, 66; А. Д. Горский. УК. соч. "Историко-археологический сборник". Изд-во МГУ, 1962, стр. 342-349, рис. 1-8; ГБЛ, ф. 98, № 80, л. 314 об.).
Высеянные семена забороновывались. В XV в. крестьяне, например, говорили на суде, что они "пахали, орали и бороновали" землю
(АСЭИ, т. I, № 607, 607а.). На древнерусских миниатюрах встречаются изображения боронования как бороной-"смыком", так и
бороной-"плетушкой" (См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 27; А. Д. Горский. УК. соч. "Историко-археологический сборник". Изд-во МГУ, 1962, стр. 344, рис. 3; Г. Е. Кочин.
Сельское хозяйство.., стр. 76-77. Ср. В. И. Довженок. УК. соч., стр. 221, рис. 42-43; А. Д. Горский. УК. соч. "Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства
СССР", сб. 6, стр. 29, рис. 4.).

Посевы тщательно охраняли от потрав; об этом свидетельствует множество упоминаний в источниках "об изгородах", "перегородах" или
"огородах", ограждавших поля (См., напр., ГВНиП, № 262; ДДГ, № 95; АФЗХ, ч. I, № 44а, 46б, 72, 117, 254, 268; ч. II, № 30; АСЭИ, т. I, № 257, 265, 328, 340, 408, 431,
432, 471, 643, 654; т. III, № 48, 209, 210 и мн. др.). В Судебнике 1497 г. специальная статья 61 регламентирует порядок установления этих "огород" и
ответственность за потравы. Изгороди между участками различных владельцев "городились" "по половинам" (см. ту же статью Судебника) и

представляли собой прясла или плетни (АФЗХ, ч. I, № 177 ("сожгли... сто прясел огороды"); А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический
источник, стр. 88.). Часто эти "изгороди" служили и обозначением границ между земельными участками разных владельцев; нарушения таких
границ совершались путем перенесения или сожжения изгородей. Наличие индивидуальных изгородей вокруг пахотных полей - еще одно
свидетельство земельного простора в то время: посевы нередко были окружены не пашнями, а невозделанной землей, на которой пасся
скот.

Берестяная грамота (№ 366) с текстом о потравленной пшенице из раскопок 1959 г. в Новгороде.

Жнец. Миниатюра XV в. (ГБЛ, ф. 304, № 177, л. 267).
Имеющееся в литературе мнение, что в древней Руси применяли кошение хлебов (История культуры древней Руси, т. I, стр. 64; Очерки истории
СССР. Период феодализма XIV-XV вв., ч. 2. М., Изд-во АН СССР, 1953, стр. 30.), необоснованно: источники упоминают только о жатве (ПСРЛ, т. III, стр. 237; т.
V, стр. 209; т. VI, стр. 146; т. VII, стр. 190; т. VIII, стр. 90; т. XI, стр. 232, 236; т. XII, стр. 22; Рогожский летописец, стб. 93, 95; т. XXV, стр. 167, 244; НПЛ, стр. 418; ПЛ,
вып. II, стр. 67; УЛС, стр. 93, 95; АФЗХ, ч. I, № 117, 201; ч. II, № 33; АСЭИ, т. I, № 574; т. II, № 418.); причем жали не только рожь и пшеницу, но и овес (АФЗХ, ч.
I, № 117; ч. II, № 33. См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 60.). О жатве как основном способе уборки хлебов говорит и повсеместное распространение на
Руси орудий жатвы - серпов. Упоминания о серпах в письменных источниках сравнительно немногочисленны (ПСРЛ, т. VI, стр. 7; т. XI, стр. 232;
АСЭИ, т. I, № 272; т. II, № 210, 214; т. III, № 332, 365; Житие Стефана Пермского, стр. 88, 90; РИБ, т. VI, № 132.), но археологические находки бесспорно
подтверждают повсеместную распространенность разнообразных серпов на Руси (См. А. В. Арциховский. К методике изучения серпов. ТСА РАНИОН, т.
IV. М., 1928; В. П. Левашова. УК. соч., стр. 60-73. Сводку находок серпов см. А. Д. Горский. Очерки.., стр. 52 (примечание 4). См. также В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр.
101, 104, 107; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 259-260. О технологии изготовления серпов см. также Б. А. Колчин. Железообрабатывающее ремесло Новгорода

Великого. (Продукция, технология). МИА, № 65, стр. 70-71. Г. Е. Кочин почему-то пишет, что в изучаемое время "установился единый тип железного серпа с зубьями"
("Сельское хозяйство... ", стр. 227), хотя археологические находки и древнерусские миниатюры свидетельствуют о разнообразии типов серпов в ту эпоху.).

Подтверждением того, что хлеб жали, а не косили, служат также древнерусские миниатюры, на которых изображена уборка хлеба серпами
(См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 88; А. Д. Горский. Древнерусская соха по миниатюрам Лицевого летописного свода
XVI в. "Историко-археологический сборник". Изд-во МГУ, 1962, стр. 343, 345, рис. 2 и 4. Пользуюсь случаем исправить свою ошибку: в упомянутой статье (на стр. 345) я
писал, что на этих миниатюрах нарисовано всего три серпа; на самом деле изображено четыре серпа.).

Аллегорическое изображение лета: жатва хлебов, сенокос, пастьба скота, ловля рыбы. Миниатюра конца XVI - начала XVII в. (ГБЛ, ф. 173,
№ 103, л. 132 об.).
В источниках, в формуле "куда коса... топор"... "ходили" встречается указание еще на какое-то орудие: "ужнику" (именительный падеж "ужника") (АСЭИ, т. I, № 274, 275; т. II, № 340, 381.). В одном акте упомянут "жен" (в формуле: "куда соха ходила и топор, и соха и жен") (АСЭИ, т. II,
№ 451.). Видимо, "жен" - синоним серпа. Судя по форме этого слова (ср. жать, жнея), - это тоже какое-то орудие жатвы.
Сжатый хлеб (иногда называемый "ужинкою") связывали в снопы, о которых упоминают письменные источники (ПСРЛ, т. V, стр. 209; т. VII,
стр. 190; т. XI, стр. 17.). Изображения снопов встречаются и на древнерусских миниатюрах (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как
исторический источник, стр. 86, 88; ГИМ, Музейское собрание, № 358, лл. 108, 531, 705 об.). Сжатый хлеб хранили в снопах, сложенных на поле в скирды, в
стога, в копны (Сб. Муханова, № 29; Архив Строева, № 90; ГВНиП, № 111; АФЗХ, ч. II, № 30, 33 ("скирд овса"); АСЭИ, т. I, № 53, 90 ("стог ржи"), 599 ("скирт ржи"), 641; т.
II, № 361; т. III, № 94 ("пять стогов, а в них по сту копен сотниц"); новгородская берестяная грамота № 297 ("стог ржаной"); ПРП, вып. 1, стр. 209-210.) (такой хлеб
назывался "стоячим") (ПСРЛ, т. XI, стр. 204; ДДГ, № 57, 68, 8; АФЗХ, ч. I, № 33, 54, 141; АСЭИ, т. I, № 71, 412, 612; т. III, № 268. Ср. "ржи стоит три копны" (АСЭИ, т.
I, № 641).) или в специальных постройках. В источниках XIV-XV вв. упоминаются "гумно", "клетной хлеб" (ГВНиП, № 160, 165, 176, 210, 213-215; АСЭИ,
т. I, № 394, 584, 591; т. II, № 60, 474; Н. М. Карийский. УК. соч. ЖМНП, стр. 203; новгородская берестяная грамота № 358.) (сложенный в клети). На Руси
применяли и искусственную сушку убранного хлеба. В источниках, в том числе в новгородских берестяных грамотах, упоминаются "овины",
"овинные ямы" (ГВНиП, № 158, 175, 176, 262; АФЗХ, т. I, № 258; АСЭИ, т. I, № 523, 543, 641; т. II, № 206, 249, 290, л. 9; т. III, № 56, 247, 490; новгородские берестяные
грамоты № 23 и 297 (здесь "овины" - мера исчисления снопов).). "Овинные печища", то есть остатки овинных печей, известны по правой грамоте 1509 г.
(Акты, относящиеся до гражданской расправы древней России. Изд. А. Федотов-Чеховский, т. I. Киев, 1860, № 22.). В "житии" Стефана Пермского говорится о
"сушиле" для снопов (Житие Стефана Пермского, стр. 90.).
Молотьбу хлеба в XIV-XV вв. производили цепами. О "цепах" "млатящих" говорится в "житии" Стефана Пермского (Житие Стефана
Изображения цепов (Древнерусская миниатюра, № 67; ГИМ, Музейское собрание, № 358, л. 531.) имеются на миниатюрах XVI в.
Грамота Киприана указывает на обязанность "пешеходцев" "рожь молотить" (АФЗХ, ч. I, № 201. См. еще АСЭИ, т. I, № 641.). Молотьбу производили
на гумне, содержавшемся в чистоте (См. новгородскую берестяную грамоту № 358 ("а на гумне стои, коли молотят"). Ср. также в "житии" Дмитрия Донского:
"гумно чистоте" (ПСРЛ, т. VI, стр. 106; т. XI, стр. 112).). В письменных памятниках упоминается и "ток" (И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 973.).
Пермского, стр. 90.).

После молотьбы зерно провеивали на ветру (В новгородской берестяной грамоте № 22 говорится: "виял 5 кадец пшеницы". См. А. В. Арциховский.
Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.), стр. 23. См. также в ПСРЛ, т. VI, стр. 106; т. XI, стр. 112 ("ветр плевелы развевая"). Рожь "невенича" (невеянная)
упомянута в одном новгородском акте (ГВНиП, № 198).), очевидно, как и позднее - деревянными лопатами, известными по древнерусским
миниатюрам (Древнерусская миниатюра, № 67.). Видимо, провеянное зерно перед помолом просеивали (ПСРЛ, т. XI, стр. 138; А. В. Кирьянов. К вопросу о
земледелии в Новгородской земле в XI-XII вв. КСИИМК, вып. XLVII. М., 1952, стр. 152. Изображения просеивания зерна см. "Житие Сергия Радонежского"
(литографированное издание, 1053, л. 119).). Решета и сита известны по источникам XIV-XV вв. (ГВНиП, № 21; Житие Сергия Радонежского, стр. 85; И. И.
Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 906 (под словом "Сеяние").). "Решетники" и "ситники" упоминаются в новгородских писцовых книгах (Б. А. Рыбаков.
УК. соч., стр. 558.).

Аллегорическое изображение осени: молотьба, забой скота. Миниатюра конца XVI - начала XVII в. (ГБЛ, ф. 173, № 103, л. 133 об.).
Обмолоченный хлеб хранился в "житницах", клетях, амбарах (ПСРЛ, т. XXIV, стр. 239; АЮ, № 415; ГВНиП, № 175, 234, 344; ДДГ. № 80, 86; АФЗХ, ч. I, №
Хлеба скапливалось подчас немало. Например, в житнице села Меденского (Новоторжский уезд)
вотчинника И. М. Крюкова Фоминского хранилось (около 1430 г.) разного зерна более 20 тысяч пудов (около 3000 коробей) (АСЭИ, т. I, №71.).
Очевидно, еще большие запасы хлеба хранились в княжеских житницах, иногда именуемых житничьими дворами (ПСРЛ, т. XI, стр. 220; т. XII,
стр. 152, 237; т. XXV, стр. 300; ДДГ, № 57; АСЭИ, т. I, № 250.). Житницы имелись не только у феодалов, были и городские житницы (ПСРЛ, т. XXV, стр.
300; НПЛ, стр. 40, 91; ГВНиП, № 115; АФЗХ, ч. II, № 26; АСЭИ, т. I, № 71, 250; т. III, № 268; новгородская берестяная грамота № 358.). Хлеб хранили также и в
хлебных ямах (ПРП, вып. 3, стр. 286.).

141; ч. II, № 26; АСЭИ, т. I, № 71, 250.).

Процесс производства злаков от вспашки до хранения зерна изображен в художественной форме Епифанием Премудрым в "Плаче
пермьских людей": "яко плугом, проповедию взорал еси, яко семенемь учением словес книжных насеял еси в браздах сердечных, отнюду же
възрастають класы добродетели, их же, яко серпом веры, сынове пермьстии жноут радостныя рукояти, вяжоуще снопы душеполезныя, и яко
соушилом воздержания соушаще, и яко цепы терпения млатяще, и яко в житницах душевных соблюдающе пшеницу, тии тако ядять пищу
неоскудноую" (Житие Стефана Пермского, стр. 90.).
Для натурального хозяйства типично соединение земледелия, с первичной обработкой сельскохозяйственного сырья и подготовкой
продукции непосредственно для потребления. Это видно на примере обработки зерна.
Помол зерна производили на ручных жерновах или на мельницах. В грамоте митрополита Киприана 1391 г. упоминается обязанность
монастырских крестьян "солод молоть" (АФЗХ, ч. I, № 201.). В "житии" Сергия Радонежского говорится, что Сергий "жито в жръновех меляше" и
"пшеницу меляше" (ПСРЛ, т. XI, стр. 135; Житие Сергия Радонежского, стр. 64, 79.). В новгородских писцовых книгах упоминаются жерновикимастера, изготовлявшие жернова. Процесс помола с помощью ручных жерновов (их конструкция описана Б. А. Рыбаковым) (Б. А. Рыбаков. УК.
соч., стр. 421-423.) изображали на древнерусских миниатюрах (например, в "лицевом" житии Сергия Радонежского и в Лицевом летописном
своде) (Житие... Сергия Радонежского (см. литографированное издание), 1853, лл. 92, 119; ГИМ, Музейское собрание, № 358, лл. 319, 368; А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 90, 188.). Жернова, вполне соответствующие изображенным на миниатюрах, а также другие
детали мельниц (например, деревянные и железные "порхлицы") нередко находят при археологических раскопках (Археологические исследования
в РСФСР 1934-1936 гг., стр. 75; А. А. Мансуров. Древнерусские жилища. ИЗ, т. 12. М., 1941, стр. 81-82; Н. П. Милонов. УК. соч. СА, вып. IV, стр. 156, 161; П. Н. Третьяков.
Калужская экспедиция ГАИМК 1936 г. СА, вып. IV, стр. 330; А. А. Потапов. Древний погреб близ Крымской площади. Сб. "По трассе первой очереди Московского
метрополитена". Архивно-исторические и археологические работы Академии в 1934 г. Л., ОГИЗ, 1936, стр. 149; А. В. Арциховский. Новгородская экспедиция. КСИИМК,
вып. XXVII, стр. 122; А. Ф. Дубынин. УК. соч. КСИИМК. вып. LVII, стр. 73-77; его же. УК. соч. КСИИМК, вып. LXXVII, стр. 100; М. Г. Рабинович. Из истории быта городского
населения Руси в XI-XVII вв. СЭ, 1955, № 4, стр. 35-37; Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 569-570; В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр. 101, 107-108; Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, №
65, стр. 105, рис. 88; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 272-274.). Водяные мельницы и специалисты мельники сравнительно часто упоминаются
источниками (ГВНиП, № 122; АФЗХ, ч. I, № 28, 258, 259; АСЭИ, т. I, № 6, 312, 389, 562, 572, 575, 649, 654; т. II, № 153а, 238, 247, 290 лл. 4 об., 5, б об., 372, 478; т. III, №
92а, 176, 201; НПК, т. III, стб. 22, 960; т. IV, стб. 104; новгородская берестяная грамота № 16 (XIV в.); С. Герберштейн. УК. соч., стр. 100, 102, 263; Л. М. Марасинова. УК.
соч., стр. 58, 73.); имеются и топонимические данные о мельницах (ГВНиП, № 122; АФЗХ, ч. I, № 12, 39; АСЭИ, т. I, № 325, 326, 649.). Наличие водяных
мельниц подтверждается и археологическими раскопками (Археологические исследования в РСФСР 1934-1936 гг., стр. 75.). О существовании ветряных

мельниц в лесной полосе Руси во второй половине XIII-XV в. сведений нет.

Толчение зерна в ступе, перемалывание зерна на ручных жерновах, просеивание муки и печение хлеба. Миниатюра конца XVI - начала XVII
в. (ГБЛ, ф. 304, № 8663, л. 122).
Известны мельницы, которые принадлежали великим и удельным князьям, светским и духовным феодалам (ДДГ, № 12, 19, 21, 22, 28, 80, 84, 89;
АФЗХ, ч. I, № 28, 29, 190, 259; АСЭИ, т. I, № 6, 312, 389, 572, 575, 576, 649, 654.). Герберштейн сообщает о мельницах в Москве, предназначенных "для
общего пользования граждан" (С. Герберштейн. УК. соч., стр. 100.). По-видимому, в сельской местности существовали и мельницы,
принадлежащие крестьянским (черным) общинам. Так, в конце XV в. староста Н. Еремин "искал" на Кирилло-Белозерском монастыре
волостных "деревень и мельницы", стоявшей на р. Уломе (АСЭИ, т. II, № 290, л. 4. См. еще Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 238.).
Мельниками могли быть и крестьяне (точнее, выходцы из крестьян) (ДФЗХ, ч. I, № 119 (мельник упоминается среди крестьян митрополичьего села).) и
холопы (ДДГ, № 86; АФЗХ, ч. II, № 15; АСЭИ, т. I, № 562; Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства.., стр. 301.).
Мельничное дело в XIII-XV вв. в качестве специального занятия только зарождалось (Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 566. Ср. Л. В. Черепнин.
Образование Русского централизованного государства.., стр. 301-302.).

Ассортимент изделий и блюд, приготовляемых из зерновых и бобовых растений, был весьма велик, даже судя по сохранившимся
источникам: мука (в том числе пшеничная, ржаная), крупа (гречневая, овсяная), "хлебы" (в том числе "хлеб овеян"), ковриги, пироги, калачи,
блины, просфиры, лапша, солод (различается солод ячный, ржаной, овсяный), кутья, толокно, квас, пиво и т. д. (ПСРЛ, т. XI, стр. 129, 138, 221; т.
XII, стр. 46, 221; т. XV, стб. 441; ПЛ, вып. I, стр. 85; вып. II, стр. 38, 60, 195, 196, 214; УЛС, стр. 88; АЮ, № 415; ДАИ, т. I, № 212; Сб. Муханова, № 29; ДДГ, № 92; ГВНиП, №
21, 70, 77, 78, 80, 89, 115, 122 ("пивной котел"), 152, 336; АФЗХ, ч. I, № 124, 146-148, 201, 286, 292; АСЭИ, т. I, № 256, 260, 261, 294; т. II, № 127, 346; т. III, № 49; РИБ, т. VI,
№ 6, 9, 117, 134; ПДС, стр. 48, 49, 112, ИЗ; Сб. РИО, т. 35, № 19, 21, 76, 66, 84; т. 41, № 86, 95; НПК, т. III, № 194, 762, 767; т. V, стб. 163; Троицкий обиходник, стр. 16-22;
Житие Сергия Радонежского, стр. 25, 36, 41, 64, 79; А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 68, 188; новгородские берестяные
грамоты № 1, 3, 19, 136, 363, 404.). Этот список можно расширить с учетом имен и прозвищ людей (Оладья, Коровай, Колоб, Кисель, Кулич,
Кулебяка) и географических названий (селище Дрожжаниково, деревня Каравай, починок Каравай) (ДДГ, № 86, 95; АФЗХ, ч. I, № 169, 192, 213-215,
259, 299; ч. II, № 19; АСЭИ, т. I, № 118, 395, 649; т. II, № 165.). При раскопках в Новгороде найдены деревянные пряничные формы (См. Б. А. Колчин. К
итогам работ Новгородской археологической экспедиции (1951-1962 гг.). КСИА, вып. 99. М., 1964, стр. 8.).

Процесс изготовления различных изделий из зерна отражен, например, в тексте и на миниатюрах "жития" Сергия Радонежского. В тексте
говорится, что Сергий "тлъкоуши жито в жръновех меляше; и хлебы печаше и вариво варяше; и прочее брашно", "просфиры же сам печаше:
преж бо пшеницоу толчаше и меляше, и моуку сеяше и тесто месяше и квасяше... и коутию сам варяше... " (ПСРЛ, т. XI, стр. 135, 138; Житие
Сергия Радонежского, стр. 64, 79.). На миниатюрах изображено и толчение зерен в ступе, их размол на ручных жерновах, просеивание муки и
размешивание теста, хлебы на деревянной лопате в печи; "варево" - в миске на костре; пиво - в котле над костром (ГИМ, Музейское собрание, №
358, л. 319; Житие Сергия Радонежского, литографированное издание, 1853, лл. 92, 119, 120.).
Как известно, деловые документы и летописи бедны материалом о производственных процессах, поэтому полезны были бы наблюдения
над лексикой XIII-XV вв., в частности над собственными (личными и географическими) именами и прозвищами. При этом выявляются
термины производственно-бытовой лексики, возможно, связанной с обработкой земледельческой продукции, неизвестные как имена
нарицательные письменным источникам того времени, например "сусло", "жмых", "мякина", "мукосей", "квашня" (См., напр., ДДГ, № 86; АСЭИ, т. I,
№ 287, 328, 421; т. II, № 56, 62а, 402; т. III, № 409, 426, 433; Н. М. Тупиков. Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903, стр. 151, 176, 260.).
Подытоживая все данные о полевом земледелии, можно сказать, что благодаря неустанному труду основной массы непосредственных
производителей - русских крестьян - в этой отрасли народного хозяйства в течение рассматриваемого периода были достигнуты известные
успехи, выражавшиеся в первую очередь в широком распространении паровой зерновой системы земледелия с господством на
старопахотных землях трехпольного севооборота (особенно к концу изучаемого периода). Эти успехи были достигнуты прежде всего за счет
дальнейшего усовершенствования основных земледельческих орудий, главным образом сох, которое, хотя и на ограниченном материале,
все же можно констатировать. В результате не только происходило восстановление этой важной отрасли народного хозяйства, но
осуществлялось ее дальнейшее развитие. Весьма важным подтверждением этого служат данные источников об увеличении культурной
площади в стране. Актовый материал свидетельствует о несомненно интенсивном по тем временам освоении под земледелие новых,
целинных земель. В актах конца XIV - начала XVI в. часты упоминания о "нови", "новочистях", "новинах", "чистях", "росчистях", "сечах",
"роспашах", "притеребах", "приорах", "дорах", "кулигах", "лядинах", о становлении деревень "на лесе", а также огромно число упоминаний
"починков" (РИБ, т. XXV, № V, VI; ЛЗАК, вып. 35, № 64; ГВНиП, № 33, 134, 140, 149, 151, 153, 155, 160, 162, 163, 165, 170, 173, 176, 177, 180-183, 187, 188, 190, 195, 200,
202, 213, 214, 220, 225, 227, 240, 241, 247, 249, 254, 260, 266, 267, 269, 270, 272, 273, 275, 316, 333; АФЗХ, ч. I, № 10, 12, 22, 33, 39, 166, 169, 178, 181, 182, 193, 210, 212, 254,
258, 260, 306; ч. II, № 19, 27; АСЭИ, т. I, № 2, 14, 18, 21, 67, 68, 87, 101, 165, 205, 230, 242, 257, 286, 302, 333, 408, 435, 470, 444, 457, 510, 537, 538, 562, 564, 571, 581, 591, 595,
597, 620, 624, 626, 628, 639, 644, 645, €49, 651, 657; т. II, № 2, 8, 9, 33, 36, 46, 48, 65, 117, 128, 208, 223, 241, 259, 263, 273, 275, 284, 286, 289, 290, лл. 1, 4 об., 6, 9 об., 10, 12
об., 15 об., 16, 26, 28, 28 об., 281, 293, 308, 310, 332, 338, 340, 346, 347, 352, 355, 361, 381, 388, 388а, 399, 405, 411, 466, 483; т. III, № 44, 201, 209, 213, 222, 254, 275, 280, 285,
288, 290, 390; Л. М. Марасинова. УК. соч., стр. 53, 72.). Эти данные относятся к Бежецкому, Белозерскому, Верейскому, Владимирскому, Вологодскому,

Волоцкому, Галичскому, Дмитровскому, Звенигородскому, Кашинскому, Клинскому, Коломенскому, Костромскому, Можайскому, Московскому,
Нижегородскому, Переяславскому, Пошехонскому, Ростовскому, Рузскому, Рязанскому, Старицкому, Суздальскому, Угличскому, Юрьевскому,
Ярославскому уездам, Новгородской и Псковской землям; они свидетельствуют о повсеместности указанного процесса.
Наряду с данными о хозяйственном освоении новых целинных (Термин "целина" известен в XIV-XV вв. (И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 1448).)
земель имеются сведения и о поднятии заброшенных, запустевших земель, в частности об основании деревень на "пустошах" (АФЗХ, ч. I, №
36; АСЭИ, т. I, № 538, 541, 563, 564, 595; т. II, № 170, 259, 290, л. 16, 406.). По актам можно выявить много случаев, когда пустоши превращались в
починки, деревни и даже села (АСЭИ, т. I, № 424 и 549; 392 и 539; 186 и 599; 234 и 435; 28 и 581; 286 и 649; 152 и 649; 137, 138 и 218, 237; 224 и 457; 424 и 649; 231 и

276; 145 и 649; 288 и 455; 186 и 599.).

Г. Е. Кочин считает одним из показателей прогресса земледелия в изучаемый период изменения в облике сельского поселения,
распространение с конца XIV в. "деревни" как основного типа поселения, имеющего комплекс разработанных (в результате большого
целеустремленного напряженного труда крестьян) земледельческих (и иных) угодий. Распространение этого нового, по сравнению с
предшествующим временем, типа поселения в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси свидетельствует, по мнению Г. Е. Кочина, "об
окончательной победе полевого земледелия над огневым подсечным" (Г. Е. Кочин. Развитие земледелия на Руси.., стр. 270, 363-374; его же. Сельское
хозяйство.., стр. 100, 102-128.).
К выводу о значительном расширении площади пашенного земледелия в XIV-XV вв. пришел и Л. В. Черепнин также на основании
анализа актового материала о различных типах поселений. Рассматривая "старые" села и деревни как устойчивые очаги парового
земледелия с трехпольным севооборотом, констатируя процесс заселения пустошей и расчистку лесных участков под пашню (См. Л. В.
Черепнин. Образование Русского централизованного государства.., стр. 160-178.), Л. В. Черепнин считает, что подъем производительных сил в сельском
хозяйстве был достигнут "не столько путем каких-либо существенных изменений его техники (о подобных изменениях никаких данных в
нашем распоряжении нет), сколько в результате систематического и упорного многолетнего освоения трудовыми народными массами
площади, занятой земледельческими культурами" (См. Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства.., стр. 163.). В этом
справедливом, в общем, выводе спорным представляется утверждение об отсутствии каких-либо изменений в; технике земледелия. Как мы
старались показать, известные изменения в этом смысле произошли по сравнению с домонгольским временем (Г. Е. Кочин, между прочим,
считает, что "сохи с палицами и сохи-односторонки, характерные для парового земледелия, относятся к XIII-XVI вв. " ("Развитие земледелия на Руси... ", стр. 259,
примечание 6, а также стр. 271 и 277).).

Можно даже попытаться наметить некоторые этапы в развитии земледелия на Руси в течение второй половины XIII до начала XVI в.,
опираясь на приведенные выше данные о системах земледелия, о почвообрабатывающих орудиях и отчасти о составе возделывавшихся
культур.
Важно отметить ведущую роль в посевах зерновых ржи (причем озимой) как культуры, составляющей базу для паровой системы
земледелия. Подчеркнем, что если для Новгорода эта роль озимой ржи прослеживается по археологическим материалам непрерывно,
начиная с XI-XII вв. и в течение всего рассматриваемого периода (А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 324, 329-330, 335-337 340, 343, 362.), то для
Северо-Восточной Руси, также, по-видимому, знавшей озимую рожь, в первое время после монгольского нашествия наблюдается известная
пауза в данных источников об озимых посевах. Как говорилось выше, первое упоминание в письменных источниках, относящихся к СевероВосточной Руси, о "яри" (а следовательно, и об озими) относится ко второй половине XIV в. (1370 г.). Напомним, что для Новгородской земли
такое упоминание ("ярая жита") датируется концом XIII - началом XIV в. (берестяная грамота № 195, 1299-1313 гг.).
Первое упоминание о паре в новгородских источниках относится, как говорилось, возможно, к 1369-1382 гг., а в источниках по СевероВосточной Руси - к 1462 г.
Имеющиеся сведения о существовании трехпольного севооборота (См. А. Д. Горский. УК. соч. "Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1961
в Северо-Восточной Руси вряд ли будет натяжкой отнести: к первой половине XV в., а возможно, и ко второй половине (или
концу) XIV в. В Новгородской земле, как показано А. В. Кирьяновым, трехполье, возникшее примерно в XI в., развивалось довольно плавно
и непрерывно, заняв вскоре ведущее место среди тогдашних систем земледелия и господствуя в этом районе Руси в изучаемый период (См.
А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 333-334, 337-338, 341.).
г. ", стр. 68, 73-75.)

Аналогичную картину в хронологическом отношении дают наблюдения над эволюцией пахотных орудий. Они тоже позволяют выделить
(разумеется, ориентировочно) домонгольский период (см. находки № 1-20, по таблице 2), в течение которого, судя по имеющимся данным,
происходит рост размеров наконечников орудий от 13-15 до 25-30 см и их конструктивное совершенствование (Этот процесс прослежен В. П.
Левашовой, А. В. Кирьяновым, В. И. Довженком и Г. Е. Кочиным.). (Внутри этого периода можно приблизительно отметить грань где-то около X в., но
сейчас мы берем домонгольский период в целом).
В послемонгольский период (см. № 21-27) сначала наблюдается как бы остановка в росте величины сошников (№ 21-23),. а потом, судя
по московским находкам, происходит заметный "скачок" в размерах сошников, приходящийся примерно на XIV-XV вв. (может быть, конец
XIV-XV вв.). Характерно, что и эволюция пахотных орудий протекает в Новгородской земле более плавно, непрерывнее, чем в СевероВосточной Руси (конечно, эту непрерывность нельзя абсолютизировать: впечатление о ней может создаться из-за сравнительно большого
числа находок сошников в Новгороде и их равномерного распределения по слоям).
Разумеется, нельзя строить выводы только на основании времени упоминания письменных источников о тех или иных явлениях и
фактах, абсолютизировать немногочисленные археологические материалы, которыми мы располагаем, так как здесь могут сказаться
неравномерное распределение источников (и по времени и по территории) и различия в их характере. Однако было бы неверно и
отказываться от анализа всех этих различных данных и их сопоставления для получения хотя бы предположительных выводов.
Из наблюдений над материалом о системах земледелия и эволюции пахотных орудий вытекает как будто заключение о некоторых
хронологических рубежах в развитии земледелия во второй половине XIII-XV вв., прежде всего - в Северо-Восточной Руси.
Первый крупный этап может быть, на наш взгляд, датирован второй половиной XIII - первой половиной XIV в. В это время еще остро
чувствуются последствия нашествия монголо-татар и их набегов, особенно частых в конце XIII в. Отсутствуют сведения о существовавшей,
очевидно, в предшествующий, домонгольский период паровой системе земледелия, тем более - с трехпольным севооборотом. Основные
пашенные орудия ничем не отличаются от орудий домонгольского времени. Развитие земледелия прервано, подорвано нашествием,
происходит длительный процесс его восстановления.
Единица обложения - "соха". О ней известно из сообщения В. Н. Татищева, которое относится к 1275 г., а также из свидетельства
берестяной грамоты № 68 (1268-1281 гг.). Можно думать, что название этой окладной единицы происходит от двузубой сохи, становившейся
основным пахотным орудием (и, следовательно, основанием для наименования окладной единицы), вероятно, еще в предшествующий,
домонгольский период. Кочевники монголо-татары, конечно, не могли "изобрести" земледельческую окладную единицу. Заимствование ими
местной единицы обложения, причем произведенное не сразу после завоевания Руси, видно из следующих фактов. В 1259 г. при взимании
"числа" (дани) с Новгорода монголо-татарские чиновники производили описание и обложение по "домам" ("пишюче домы християньскыя")
(НПЛ, стр. 83.). Из ярлыка Менгу-Темира (1267 г.) известен уже термин "поплужное" (ПРП, вып. 3, стр. 467.). Ясно, что к этому времени монголотатары не могли успеть перейти к оседлости и "изобрести" для Руси новую окладную единицу, но местную, бесспорно существовавшую
земледельческую единицу (ср. "рало" и "плуг" в "Повести временных лет" под 964 и 981 гг.) уже попытались учесть и использовать.
Наименование этой единицы от "плуга" (а не от "сохи") в ярлыке, видимо, связано со стилистическим характером перевода ярлыка,
сделанного, по-видимому, русскими церковниками (может быть, в митрополичьих кругах) (Ср. М. Д. Приселков. Ханские ярлыки русским митрополитам.
Пг., 1916, стр. 63-64; Л. В. Черепнин. Русские феодальные архивы XIV-XV веков, ч. 2. М., Изд-во АН СССР, 1951, стр. 53-57.); ведь об освобождении именно
духовенства от ряда татарских повинностей идет речь в этом документе. Термин "соха" ни разу, насколько мне известно, не встречается в
церковных текстах рассматриваемого времени, зато термины "плуг" и "рало" в них обычны.

В Новгородской земле, не испытавшей прямого вторжения монголо-татарских захватчиков, продолжается процесс развития трехполья и
пахотных орудий, среди которых все более выделяется по конструктивным и функциональным особенностям двузубая соха, легшая
(терминологически) в основу обложения (см. берестяную грамоту № 68, 1268-1281 гг.).
Второй этап датируется второй половиной XIV - первой половиной XV в. В Северо-Восточной Руси заканчивается восстановление
земледелия, на основных землях возрождается паровая зерновая система земледелия (вторая половина XIV столетия), возникает и
распространяется (восстанавливается?) трехпольный севооборот. Двузубая соха все более становится основным типом пахотного орудия в
лесной полосе (Г. Е. Кочин пишет о "существенных изменениях" в конструкции сохи в XIV в. ("Развитие земледелия на Руси... ", стр. 277).) (ср. многочисленные
упоминания "сохи" как орудия - в формулах обозначения границ земельных участков - с конца XIV в., а также упоминания "сохи" как
окладной единицы под 1408 г. и как меры земли - с 1439- 1440 гг. (АСЭИ, т. I, № 140 (Владимирский уезд).) и снова - под 1445 г. как окладной
единицы в виде упоминания "посошной службы" (АСЭИ, т. I, № 176 (Суздальский уезд).).
Возможно, в этот период расширяется состав возделываемых культур (за счет, например, внедрения посевов гречи).
В Новгородской земле продолжается развитие трехполья как господствующей системы; на рубеже XIV-XV вв. в результате эволюции
земледельческой техники основным типом пахотного орудия становится двузубая соха. Ко второй половине XIV - началу XV в.
относятся два упоминания "сохи" в качестве окладной единицы или меры земли в берестяных грамотах № 2 и 142.
Современники также отмечали определенный подъем Руси во второй половине XIV - начале XV в. Так, в повести о "житии" Дмитрия
Донского, составленной вскоре после его смерти, говорится: "въскипе земля Руськая в лета княжения его" (ПСРЛ, т. VI, стр. 104.). В
Никоновской летописи под 1410 г. сказано: "после татар и после частых многых моров начаша множитися людие в Русской земле" (ПСРЛ, т.
XI, стр. 213.).
Третий этап - вторая половина XV - начало XVI в. Господствующей системой земледелия в основных, давно освоенных под земледелие
районах как Северо-Западной, так и Северо-Восточной Руси становится трехполье (по-видимому, в сочетании с элементами перелога и
подсеки). Двузубая соха окончательно утверждается как основной вид пахотного орудия в этих районах. В некоторых местностях появляется
и распространяется принципиально усовершенствованный тип сохи - соха с полицей.
В основу обложения все более прочно кладется "соха". Для Северо-Восточной Руси указания на соху в этом смысле имеются с середины
XV в. (для Новгородской земли - не позднее чем с 70-х гг., а для Псковской земли - с 80-х гг. XV в.).
Таким образом, и развитие и закрепление посошного обложения в качестве административно-податной системы происходит в известной
степени синхронно с постепенным упрочением двузубой сохи как основного пахотного орудия (Конечно, нельзя объяснять распространение
посошного обложения только эволюцией земледельческих орудий. Оно было связано, разумеется, и с другими обстоятельствами, например, с объединением земель вокруг
Москвы во второй половине XV в. (ср. описание ряда земель "по-московски в сохи". ПСРЛ, т. XXVII, стр. 362 и т. п.).) (при наличии и других видов пашенных

орудий в зависимости от местных условий).
Очевидно, предложенная периодизация далека от совершенства (Г. Е. Кочин придерживается следующей периодизации земледелия на Руси. X-XI вв. в
Северо-Восточной и Северо-Западной Руси - время наступления на подсеку и развитие пашенного земледелия. К началу XIII в. достигнута "полоса расцвета" земледелия
в основных районах в форме паровой системы. Нашествие монголо-татар принудило многое восстанавливать в земледелии. С XIV в., особенно со второй его половины,
- период окончательной победы полевого пашенного парового земледелия над огневым подсечным. "Со второй четверти XV в. наблюдается широкое распространение
паровой трехпольной системы земледелия и господство его в большинстве земель и княжеств Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Ко второй половине XV в.
успехи в земледелии - повсеместное распространение и господство паровой трехпольной системы - означали высокий подъем сельского хозяйства" (Г. Е. Кочин. Развитие
земледелия на Руси.., стр. 258-261, 263, 273-274, 305; его же. Сельское хозяйство.., стр. 78, 91, 105, 128). Как можно видеть, предложенная нами периодизация в основных
чертах близка к периодизации, намеченной Г. Е. Кочиным.), но, давая ее, мы пытались учесть основные явления в развитии земледелия на Руси в XIIIXV вв. Интересно, что эта периодизация соответствует периодизации развития русского ремесла, установленной Б. А. Рыбаковым: 1 период застоя после нашествия Батыя - до XIV в.; 2 - расцвет ремесла - в течение второй половины XIV в.; 3 - продолжение развития
ремесла и новый "перелом" в этом развитии - во второй половине XV в. (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 695-696.).
Б. А. Рыбаков также отмечает более равномерное, чем в среднерусских землях, развитие ремесла в Новгороде (где монголо-татарский
удар был менее чувствителен); в XV в. новгородское ремесло опередило по развитию на несколько десятилетий ремесло других городов
(См. там же, стр. 699. Совпадение важнейших этапов в периодизация сельского хозяйства и ремесла отмечено и Г. Е. Кочиным ("Сельское хозяйство... ", стр. 22).).
В нашей периодизации также отражается факт временного отставания Северо-Восточной Руси от Новгородской земли в развитии
агротехники, что явилось следствием нашествия Батыя и монголо-татарских набегов, которые до Новгородской земли непосредственно не
докатывались. Как можно видеть, к середине (если не к началу) XV в. это отставание Северо-Восточной Руси от Новгородской земли было
преодолено.
Развитие земледелия происходило в условиях господства мелкокрестьянской культуры. Агротехническую базу земледелия по-прежнему
составляло мелкое крестьянское хозяйство. У нас малоданных о размерах крестьянских наделов (особенно в Северо-Восточной Руси), но
все же некоторое представление о них можно получить. По расчетам А. М. Гневушева, средние размеры пашни на двор в Новгородской
земле колебались довольно значительно - примерно от 3 до 12 десятин в трех полях (См. А. М. Гневушев. Очерки экономической и социальной жизни
сельского населения Новгородской области после присоединения Новгорода к Москве, т. I. Сельское население Новгородской области по писцовым книгам 1495-1505 гг.,
ч. 1. Киев, 1915, стр. 227-228. Ср. также Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 189-190.). В различных погостах эти величины снижались в зависимости от
разных условий: имелись хозяйства с пашней менее 1 десятины в трех полях (См. И. Л. Перельман. Новгородская деревня в XV-XVI вв. ИЗ, т. 26, М., 1948,
стр. 152-154; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 190.).

По-видимому, в Северо-Восточной Руси, где природные условия более благоприятны для земледелия, наделы были больше. По данным
конца XV в., здесь, очевидно, средним наделом можно считать 15 десятин на один двор в трех полях; но были и более мелкие наделы
(например, 10, 5 и 21 десятина в трех полях) (См. А. Д. Горский. Очерки экономического положения.., стр. 146-150. Ср. Ю. Г. Алексеев. Волость в Переяславском
уезде XV в. "Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII-XVII веков", стр. 233-234.).
С земледелием связан основной круг феодальных повинностей: крестьян. Так, в уставной грамоте митрополита Киприана 1391 г.
говорится, что крестьяне Константино-Еленинского монастыря должны "игумнов жеребей весь рольи орать взгоном, и сеяти, и пожати, и
свести... рожь молоти, и хлебы печи, солод молоть, пива варить, на семя рожь молотить, а лен дасть игумен в села, и они прядут..., а в
которое село приедет игумен в братщину, и сыпци дают по зобне овса конем игуменовым" (АФЗХ, ч. I, № 201.). Примерно то же видим в рядной
грамоте крестьян Робичинской волости с новгородским Юрьевым монастырем (около 1460 г.). Крестьяне были обязаны "давати" монастырю
"успы в житницю 30 коробей ржи, 30 овса... А возити им самим (крестьянам. - А. Г.) тои хлеб в монастырь... А коли архимандрит приеде на
подъезд, стояти ему на стану две ночи, а пива положити христьяном доволно, а хлеба и вологи, рыбное и мясное доволно, а конем овса и
сена доволно. А дару... столнику полъкоробьи ржи, чашнику полкоробьи ржи, попу с чернцом коробья ржи, дьякону четверетка ржи, повару с
конюхом коробья ржи, молодцам коробья ржи, козначию с повозником четверетка ржи, приставом новгороцким полкоробьи ржи" (ГВНиП, №
115.). В других актах того времени также довольно часты упоминания о земледельческих повинностях крестьян как отработочных, так и
продуктовых, об обязанностях крестьян "делать дело" (или сельское дело) на вотчинника или на князя, "пахать" или "делать" землю "на

монастырь", "на митрополита" и на князя, уплачивать и доставлять феодалам и в княжескую "житницу" оброк зерном. Большой материал
относительно крестьянских натуральных оброков (долевых и фиксированных) продуктами земледелия содержится в новгородских писцовых
книгах. Эти оброки брали различными видами зерна, солодом (овсяным, ржаным и ячным), мукой, крупой, готовыми хлебами (и пирогами),
пивом, волокном и семенем льна и конопли, пряжей, различными ткаными изделиями из волокна льна и конопли, хмелем и т. д. В
новгородских писцовых книгах есть сведения и об отработочных повинностях крестьян (См. подробнее о земледельческих повинностях крестьян в
работах Л. В. Даниловой, Г. Е. Кочина и в нашей работе ("Очерки экономического положения... ", стр. 176-177 и др.).).
Кроме полевого земледелия на Руси было распространено и огородничество. В письменных источниках встречаются упоминания
(разумеется, случайные) "огородов" в Бежецком, Белозерском, Галичском, Кашинском, Костромском, Московском, Переяславском,
Ростовском уездах, в Новгородской и Псковской землях (ПСРЛ, т. V, стр. 35; т. XVI, стб. 72, 195; НПЛ, стр. 351; ПЛ, вып. I, стр. 51, 65, 80; вып. II, стр. 56, 258,
290, 291; ГВНиП, № 105, 117, 136, 144, 156, 160, 161, 166, 170, 174, 175, 179, 185, 271, 274, 344; АСЭИ, т. I, № 6, 18-20, 33, 65, 83, 106, 116, 258, 606, 629, 634, 635; т. И, № 6,
10-12, 28, 52, 94, 238, 332, 361; т. III, № 28, 176; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 212-213; Л. М. Марасинова. УК. соч., стр. 69.).

Известия источников (в том числе лингвистические, точнее топонимические) о наличии различных огородных культур и угодий позволяют
дополнить этот список Владимирским, Вологодским, Дмитровским, Звенигородским, Малоярославецким, Микулинским и Рузским уездами
(АФЗХ, ч. I, № 47, 49; АСЭИ, т. I, № 108, 213, 258, 312, 476, 503, 504, 523, 583, 629, 649; т. III, № 53а, 67, 233.). "Житие" Прокопия Устюжского упоминает "овощи
земные" в Устюге ("Житие преподобного Прокопия Устюжского". СПб., 1893, стр. 62.). Археологическими исследованиями наличие огородов
засвидетельствовано в Москве, Рязани и Новгороде (См. М. Г. Рабинович. СЭ, 1955, № 4, стр. 35; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 354-358; А. Л.
Монгайт. Рязанская земля, стр. 265; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 288-289.). Огороды упоминаются в ханских ярлыках, выдававшихся русскому
духовенству (ПРП, вып. 3, стр. 466-469.). Изображение огорода (грядки с зелеными кустиками) имеется на миниатюре в Лицевом летописном
своде (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 90.).

Огород. Миниатюра XVI в. (ГПБ, т. IV. 232, л. 174).
Основными огородными культурами были репа и капуста (См. Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 140, 154, 160. См. также ПЛ, вып. II, стр. 56 ("наручье"
капусты); ГВНиП, № 174 (огород - капустник), 231 (гряды капусты).). Для их выращивания нередко отводились специальные участки земли с
соответствующими названиями: "репища" (ГВНиП, № 134, 153-155, 157, 160, 167, 170, 176, 225, 231, 241, 273; АФЗХ, ч. I, № 47; АСЭИ, т. I, № 6, 258, 659; т. II, №
298, 425, 489; т. III, № 467.) и "капустники" (ГВНиП, № 174; АСЭИ, т. I, № 6. См. также Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 213-214.). Не случайно именно репу,
упоминаемую в летописи, как, очевидно, наиболее типичный на рынке овощ, изобразил миниатюрист XVI в. (См. А. В. Арциховский. Древнерусские
миниатюры как исторический источник, стр. 94.).
О репе и капусте, а также об огородах, кочанах и копнах капусты упоминают новгородские писцовые книги. Термин "капуста" встречается
в составе топонимов и собственных имен и в Северо-Восточной Руси (ДДГ, № 95; АСЭИ, т. I, № 619, 627.). Деревни с названиями "Репищо",
"Репкино" известны в Дмитровском, Звенигородском, Московском уездах (ДДГ, № 95; АСЭИ, т. I, № 392, 649; т. III, № 53а, 67. См. еще Г. Е. Кочин. Сельское
хозяйство.., стр. 88, 223.).
В Троицком обиходнике в качестве "еды обычной" названы "капустники" (Троицкий обиходник, стр. 17.), там же неоднократно упоминаются
"шти" (Троицкий обиходник, стр. 17, 20.). Прозвище "Шти" встречено и в актах (АФЗХ, ч. I, № 47.). Ведра "капусты соленые" входили в число
продуктов, предоставлявшихся послам (Сб. РИО, т. 35, № 84.).
В источниках имеются упоминания о луке и чесноке (АСЭИ, т. III, № 23; Сб. РИО, т. 35, № 84, стр. 491; НПК, т. I, стб. 47; С. Герберштейн. УК. соч., стр.
Гильбер де Ланнуа, посетивший в 1413 г. Новгород, в составе явств, присылавшихся ему, называет "пырей" - видимо, какое-то
луковичное растение (Памятники истории Великого Новгорода и Пскова. М. -Л., Соцэкгиз, 1935, стр. 60.). При раскопках в Новгороде (в слое XIII в.), а
также в Москве были обнаружены семена огурцов (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 355-356; М. Г. Рабинович. Из истории быта городского
населения Руси в XI-XVII вв. СЭ, 1955, № 4, стр. 35.). В отводной записной книге (около 1492 г., Белоозеро) упоминается деревня "Ондреиковская
Огурцова" (АСЭИ, т. II, № 290, л. 1.). Венецианский посол А. Контарини, бывший в России в 1474 г., также упоминает об огурцах (БИПР, т. I, стр.
109. Ср. также С. Герберштейн. УК. соч., стр. 206).
79.).

Очевидно, известна была на Руси и тыква. В Новгороде в слое XIV в. найдено семечко обыкновенной тыквы (См, А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА,
Семена тыквы обнаружены и при археологических раскопках в Москве (См. М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 35.). В XV
в. был известен и сам термин "тыква" (См. И. И. Срезневский. Материалы... т. III, стб. 958.).
№ 65, стр. 356-357.).

О выращивании редьки имеются лишь топонимические данные (ДДГ, № 95; АСЭИ, т. I, № 476; т. III, № 347, 355, 371, 381.). В XVI в. слово "редька"
как название овоща уже известно (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 216.). Очевидно, широко была распространена на Руси свекла (См.
В. Т. Красочкин. Из истории возделывания свеклы. "Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР", сб. 4. М., Изд-во АН СССР, 1960, стр. 465-467.).
О наличии моркови среди огородных культур свидетельствуют упоминания ее Троицким обиходником; в XV в. в Кашинском уезде
известен починок "Морковцыно" (АСЭИ, т. III, № 155; Троицкий обиходник, стр. 12.).

Возможно, что кое-где (видимо, в своеобразных парниках) на Руси выращивали и дыни (См. Герберштейн. УК. соч., стр. 98. Ср. там же, стр. 266.).
В XV в. в Дмитровском уезде была деревня "Дынинская" (АСЭИ, т. I, № 108.). Термин "дыня" как название этой бахчевой культуры был известен
в русском языке XV в. (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. I, стб. 765; т. II, стб. 594.).
При раскопках в Новгороде в слое XIV в. найдены семена огородных бобов (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 357.).
Г. Е. Кочин к огородным культурам относит также коноплю и хмель (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 214-215.).
Вероятно, огородничество было развито довольно широко. С. Герберштейн, например, сообщает об изобилии овощей на Руси (См. С.
Огороды, по-видимому, удобрялись навозом (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 151, 215-216).

Герберштейн. УК. соч., стр. 98.).

У нас имеются сведения о садоводстве на Руси второй половины XIII-XV вв. Сады упоминаются под именем "виноградов" в ханских
ярлыках русскому духовенству (ПРИ, вып. 3, стр. 466-470.). О садах (в том числе княжеских, боярских, митрополичьих, монастырских) говорится
в летописях, актах, новгородских писцовых книгах и других письменных источниках (ПСРЛ, т. III, стр. 147, 239, 439; т. VI, стр. 39; т. VIII, стр. 230; т. XII,
стр. 240; т. XVI, стб. 174 ("ограды садовныя", "древеса плодовитаа"); т. XVIII, стр. 254; ПЛ, вып. I, стр. 258; вып. II, стр. 96, 193; ДДГ № 17 28, 29, 57, 61, 68, 89; АФЗХ, ч. I,
№ 24, 201; АСЭИ, т. III, № 28; РИБ, т. VI, № 35, стб. 299, 301; С. Герберштейн. УК. соч., стр. 98-99, 263; Г. Е. Kочин. Сельское хозяйство.., стр. 216, 217.). Наличие
садов на Руси того времени подтверждается и археологическими находками (в Москве, Рязани, Новгороде) (См. М. Г. Рабинович. УК. соч. КСИИМК,
вып. XLIV, стр. 117; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 358-361; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 265; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 288.).

Из садовых культур чаще всего упоминается яблоня. В Псковской летописи, например, говорится о яблоневом саде, "садовом яблоке"
(ПЛ, вып. I, стр. 80; вып. II, стр. 193, 223, 291.). Среди подношений Ивану III от встречавших его новгородцев летопись отмечает "полторасто яблок и
блюдо ягод винных" (ПСРЛ, т. XII, стр. 101; т. XX, стр. 315 ("полтретьяста яблок").). Если ягоды были, по-видимому, привозные из-за границы, то
яблоки, конечно, местные, садовые: новгородские писцовые книги неоднократно упоминают о яблонях и яблоневых садах, иногда довольно
крупных размеров - с несколькими сотнями яблонь (НПК, т. II, стб. 451, 455, 458; т. III, стб. 279; т. IV, стб. 28, 34, 93, 125, 195, 197, 200, 204; т. V, стб. 154-156,
223, 241, 271, 289, 291, 296, 302, 316, 325, 414; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 359; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 217.). Новгород и Псков,
разумеется, не составляли исключения: яблоневые сады имелись и в остальной Северо-Восточной Руси. Известна, например, торговля на
Белоозере яблоками, привозимыми белозерцами из пригородов и волостей (АСЭИ, т. III, № 23.). С. Герберштейн пишет oо садах в Москве (См.
С. Герберштейн. УК. соч., стр. 98-99 (ср. там же, стр. 263).). Под 1477 г. летописец, имея в виду Русь вообще, сообщает, что мороз, приключившийся
31 мая, "овощь поби огородной и садове и все обилье" (ПСРЛ, т. VIII, стр. 184; т. XII, стр. 170; т. XXV, стр. 310.). Эти данные показывают, что сады
(и огороды) были обычными в Северо-Восточной Руси. Вряд ли можно сомневаться, что основной культурой в этих садах были яблони. В
Новгороде археологами найдены остатки мелких яблок (в том числе - в слоях XIII и XV вв.); косточки яблок обнаружены и в Рязанской земле
(См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 359-360; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 265.).
При археологических раскопках в районе Москвы и Рузском уезде найдены косточки сливы (См. А. В. Арциховский. Курганы вятичей. М., РАНИОН,
1930, стр. 178 (погребение № 89); М. Г. Рабинович. УК. соч. МИА, № 12; его же. : Ук. соч. КСИИМК, вып. XLIV, стр. 117; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 360-361; М. Г.
Рабинович. О древней Москве, стр. 288.). Как показывают археологические исследования, в Новгороде издавна имелись вишневые насаждения;
письменные новгородские источники также упоминают о вишневых деревьях в садах (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 358-359; Г. Е. Кочин.
Сельское хозяйство.., стр. 217.). В Северо-Восточной Руси тоже выращивали вишню. Вишневые косточки обнаружены при раскопках в Москве и
Рязани (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 358; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 265; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 288.), в XV в. имелись
деревня "Вишенки" в Ростовском и деревня "Вишенкино" - в Московском уездах (АСЭИ, т. I, № 444-446, 649.); упоминается в XV в. и черешня
("чрешня") (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 1544.).
Из ягодных кустарников известна в Новгороде малина: находки ее семян обычны при археологических раскопках (См. А. В. Кирьянов. УК. соч.
В одном двинском акте XV в. упомянут "ягодник" (ГВНиП, № 216.). А. В. Кирьянов считает, что в Новгородской земле
культивировали черную смородину (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 361. Ср. ГВНиП, № 172 ("смородинный куст").).
МИА, № 65, стр. 361.).

Об огородных работах подробных сведений нет. В "житии" Сергия Радонежского говорится, что однажды Сергию "прилучися... в ограде
копати землю, на оустроение некоего оградного ради зелия" (Житие Сергия Радонежского, стр. 94.); это и изображено на соответствующих
миниатюрах (Житие... Сергия Радонежского, литографированное издание, лл. 151, 152.). Огороды вскапывали лопатами целиком железными или
деревянными с железной оковкой (их изображения имеются на миниатюрах (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический
источник, стр. 23, 83, 188.)); такие лопаты найдены и археологами. Очевидно, применялись и мотыги, встречающиеся при археологических
раскопках (См. А. А. Мансуров. УК. соч., стр. 83; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 260; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 273, рис. 119, 7; В. В. Седов. УК. соч.
МИА, № 92, стр. 101; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 217.). Термин "мотыга" тоже известен в изучаемое время (См. Н. М. Тупиков. УК. соч., стр. 652
("Мотыгин").). Для приготовления ямок при посадке капусты применяли "бойки" - особые палки с утолщением на конце, найденные при
раскопках в Москве и Новгороде (См. М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 35; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 357.).
Возможно, что участки под репу распахивали: в новгородских актах несколько раз упомянуто "репище орамица" (ГВНиП, № 157, 159.). По
мнению А. В. Кирьянова, репа издавна "вышла за пределы огородного участка", ее возделывали на расчистках, подсеках, залежах и
перелогах, бывших "лучшими местами для ее культуры" (А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 357.). Рассказывая о выращивании на Руси дынь,
Герберштейн отмечал, что землю для них удобряли (См. С. Герберштейн. УК. соч., стр. 98-99.).
В хозяйствах крупных феодалов, особенно великих князей, были специально занимавшиеся огородами и садами люди; в княжеских
духовных и договорных грамотах упоминаются "огородники" и "садовники"; в Псковской судной грамоте и новгородских писцовых книгах (ДДГ,
№ 2, 17, 84, 86; ПРП, вып. 2, стр. 292; Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 214.) указаны огородники. Некоторые из этих "специалистов" были холопами (ДДГ, №
86.). В одном акте середины XV в. говорится, что "огородникам" и "садовникам" великого князя, великой княгини и митрополита мог быть
предъявлен иск, то есть эти "огородники" и "садовники" - не холопы (АСЭИ, т. III, № 12.). Конечно, не были холопами и "огородники",
упоминаемые Псковской судной грамотой наряду с изорниками и кочетниками.
В массе, конечно, выращиванием овощей и фруктов занимались крестьяне. Грамота Киприана 1391 г. указывает на повинность крестьян
"оплетати" монастырские сады (АФЗХ, ч. I, № 201.).

Скотоводство и птицеводство
Следующей по важности за земледелием отраслью сельского хозяйства на Руси второй половины
XIII-XV в. было скотоводство. В источниках этого времени имеется множество упоминаний о "скоте"
вообще (или "скотине", "животине") и различных видах скота. В некоторых случаях источники
употребляют термины: "скот рогатой", "скот мелкий", "животина мелкая" (ПСРЛ, т. XXV, стр. 134, 155, 159,
191; НПЛ, стр. 354; АСЭИ, т. I, № 71, 394; т. III, № 67а.).
Наиболее часто в источниках говорится о лошадях, коровах и овцах, баранах. Особенно
разнообразна "номенклатура" лошадей: кроме бесчисленных "коней" и "лошадей" упоминаются
жеребцы, кобылы, жеребята, мерины, иноходцы, аргамаки и т. д.
Сравнительно редки упоминания о козах, больше упоминаний о свиньях (в том числе о боровах,
поросятах).
Таким образом, на Руси второй половины XIII-XV в. были известны все основные, типичные для ее
географических условий виды домашнего скота, что подтверждается и археологическими данными
(См. В. И. Цалкин. Основные задачи изучения костей животных из раскопок памятников материальной культуры. КСИИМК,
вып. LVIII. М., 1955, стр. 4; его же. Материалы для истории скотоводства и охоты в древней Руси. МИА, № 51. М., 1956.).
Вместе с тем надо отметить, что тогда на Руси встречались некоторые виды домашних животных,
которых в более позднее время в хозяйстве лесной полосы Восточной Европы, как правило, не
использовали как рабочий скот (например, волов).
Кроме того, источники второй половины XIII-XV в. упоминают "лошаков" (или "лошачков"). И. И.
Срезневский отождествляет это животное с мулом (mulus) (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. II, стб. 48. П.
Я. Черных также ошибается, называя лошака мулом (ук. соч., стр. 44). Полное научное наименование мула - Equus mulus.
Русское название мула по В. И. Далю - осляк ("Толковый словарь живого великорусского языка", т. II, стр. 270).). Это

определение термина "лошак" неточно: мул - помесь осла с кобылой; лошак (Asinus vulgaris Hinnus) помесь жеребца с ослицей.
Лошак - менее крупное, чем мул (и лошадь) животное, но крупнее осла. По внешнему виду мул
более напоминает осла, лошак более похож на лошадь (длинная и тонкая голова, широкий круп,
волнистый хвост) (Настольный энциклопедический словарь, изд. 5-е, т. VI. М., "Гранат", 1901, стр. 2829 (ст. "Лошак");
Новый энциклопедический словарь Брокгауза - Ефрона, т. 27. Пг., б. г., стб. 481-482 (ст. "Мул").). Мулы распространены
в Испании, Франции, Италии (преимущественно в южных и горных районах), Греции, Турции, Южной
Америке; лошаки встречаются в Испании и Эфиопии.
Эти общие сведения о мулах и лошаках как животных, типичных для сравнительно южных районов,
а о лошаках еще и как о сравнительно редких животных, заставляют несколько настороженно
отнестись к известиям о "лошаках" в наших источниках.
Впервые о лошаках говорится в известной духовной Климента-новгородца, датируемой до 1270 г.
("Хотя подо мною что останеться, или лошак или оружье, то все даю святому Гергью") (ГВНиП, № 105.).
Следующее по времени упоминание лошака встречается в новгородской берестяной грамоте № 69,
относящейся к 1281-1299 гг. ("От Тереньтея к Михалю. Пришлить лошакъ с Яковьцемъ"). Упоминание
"лошака" есть в одном из списков "Слова Даниила Заточника" ("Слово Даниила Заточника" по редакциям XII и
XIII вв. и их переделкам. Приготовил к печати Н. Н. Зарубин. Л., Изд-во АН СССР, 1932, стр. 73. (ПДК, вып. 3).). Для XV в.
(между 1400-1491 гг.) имеется довольно много упоминаний о лошаках в актах Северо-Восточной Руси
(ДДГ, № 17; АФЗХ, ч. I, № 307; АСЭИ, т. I, № 15, 16, 18-20 25 71 283, 379, 448, 562; т. II, № 52, 184, 377; т. III, № 100, 484; НДС,
стр. 25-26; Сб. РИО, т. 35, № 7.). О лошаках - в числе подарков новгородцев Ивану III - говорится в
летописях (ПСРЛ, т. XXV, стр. 307.).
А. В. Арциховский отмечает, что изображения лошаков на миниатюрах Лицевого летописного свода
XVI в. по виду не отличаются от лошади (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический
источник, стр. 96.). Это естественно: как указывалось, лошак похож на лошадь.
Само число упоминаний "лошаков" в разных источниках показывает, что нет оснований подозревать
описку: "лошак" вместо "лошадь".
В пользу того, что наши источники подразумевают под лошаком животное, отличное от лошади,

свидетельствуют упоминания лошаков наряду с лошадьми ("мое стадо седелное, кони, и лошаки, и
жеребцы, и кобылье стадо... ", "а живота лошаков болших и кобыл болших дватца двое, а страдных
лошадей дватцать", "да явил ему... жеребец иноход, да лошак, на чем ему самому ехати") (ДДГ, № 17;
АСЭИ, т. I, № 71; ПДС, стр. 25-26. В начале XX в. лошаков как упряжных животных применяли в России, например в районе
Славянска (Донбасс).). Также и в "Слове Даниила Заточника": "Ино ти есть лодия, а ин ти есть корабль, а
иное конь, а иное лошак" (См. ук. изд., стр. 73.). Необходимо указать и на значительную

распространенность лошаков на Руси XIII-XV вв.; известия о лошаках в актах относятся к самым
различным уездам (Белозерский, Дмитровский, Коломенский, Костромской, Московский,
Нижегородский, Новоторжский, Переяславский, Серпуховской) Северо-Восточной Руси и к
Новгородской земле. Судя по тем же актам, лошаки имелись не только в княжеских хозяйствах (где
были целые стада лошаков), но и в хозяйствах монастырей и различных светских феодалов.
"Южное" происхождение лошаков, по-видимому, понятие относительное. Во всяком случае,
существование этих животных в указанных районах Руси - реальный факт. В этой связи вряд ли
правильно предположение, что упоминаемые в источниках лошаки - это "молодые кони, может быть,
еще только обучаемые для ходьбы под седлом" (Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 251.) (есть такое же
толкование и у В. И. Даля). В одном из документов говорится о предоставлении лошака для езды
иностранному послу (ПДС, стр. 25-26.). Конечно, послу не дали бы необъезженного молодого коня.
Очевидно, лошаки были довольно ценным видом домашних животных, так как в двух актах указана
их сравнительно высокая цена: в одном случае 3 рубля, в другом - 100 алтын (АСЭИ, т. I, № 562; т. III, №
484.). Обыкновенная рабочая лошадь стоила дешевле: по Белозерской таможенной грамоте 1497 г. "рубль или менши рубля" (АСЭИ, т. III, № 23.). А, судя по "Русской Правде", цена необъезженных коней
была меньше, чем взрослых, объезженных (ПРП, вып. 1, стр. 113.). Напомним также, что лошаки входили
даже в число "даров" новгородцев Ивану III как определенная ценность.
Лошаки были, очевидно, привозные с юга, так как в источниках нет никаких известий о разведении
на Руси ослов. Применяли лошаков, по-видимому, главным образом для верховой езды (ДДГ, № 17 и
ПДС, стр. 25-26.).
В источниках имеются сведения об использовании различных видов скота. Так упоминаются,
например, "кони ездовые", "конь в седле", "стадо седельное" (ДДГ, № 3, 17; АСЭИ, т. I, № 501.), а также
рабочий скот ("животина страдная", "лошади страдные").
Из продуктов скотоводства источникам известны мясо, солонина, говядина, яловчина, баранина,
свинина, окороки, ветчина, коровье масло, сыр, сметана, молоко (ПСРЛ, т. VIII. стр. ПО (уха мясная), 152; т.
XII, стр. 38 (уха мясная), 118, 226; т. XXV, стр. 201, 279; УЛС, стр. 88; Сб. Муханова, № 29; ГВНиП, № 21, 32, 41, 178; АСЭИ, т.
I, № 260, 261; т. II, № 123, 339; т. III, № 23, 60, 114, 259; ПРП, вып. 1, стр. 209; ПДС, стр. 112, 113, 124; Сб. РИО, т. 35, № 13,
19, 21, 76, 84; Сб. РИО, т. 41, № 33; РИБ, т. VI, № 13, 32, 74; БИПР, т. I, стр. 58, ПО; Троицкий обиходник, стр. 19; Хожение за
три моря Афанасия Никитина 1466-1472 гг., изд. 2-е, доп. и перераб. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1958, стр. 18, 19, 40; А. В.
Арциховский. УК. соч. ВИ, 1951, № 12, стр. 80; новгородская берестяная грамота № 363; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство..,
стр. 261-262.). При раскопках в Москве и Новгороде обнаружены мутовки для сбивания масла (См. М. Г.
Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 37; Б. А. Колчин. УК. соч. КСИА, вып. 99, стр. 6, 13.).

Кожу домашних животных использовали как сырье для кожевенного производства, и, в частности,
для изготовления обуви (См. М. Г. Рабинович. Археологические раскопки в Москве в Китай-городе. КСИИМК, вып.
XXXVIII. М. - Л., 1951, стр. 54; его же. УК. соч. КСИИМК, вып. LVII, стр. 80; Г. П. Латышева. УК. соч., стр. 52; М. Г. Рабинович.
УК. соч. СЭ, 1955, № 4 стр. 37.). Из овчин в основном шили зимнюю одежду - шубы, "кожухи" и т. д. (УЛС, стр.
88; ГВНиП, № 257, 264; АСЭИ, т. III, № 292; Сб. РИО, т. 35, № 11; РИБ, т. VI, № 24; новгородские берестяные грамоты №
129, 141.).

Из овечьей шерсти изготовляли шерстяные ткани и другие изделия. В письменных источниках
встречаются указания на "сермяги" (ГВНиП, № 317.). Летопись, упоминая о людях в "овчих шерьстех",
разъясняет, что они одеты в сермяги (ПСРЛ, т. VIII, стр. 93; т. XII, стр. 2; т. XXV, стр. 246.). При
археологических раскопках нередко обнаруживают остатки шерстяных изделий, тканей, поясов.
При раскопках в Новгороде и Рязани найдены ножницы для стрижки овец (См. А. В. Арциховский. Курганы
вятичей, стр. 102; Г. П. Латышева. УК. соч., стр. 46; М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 41 - 42; А. А. Мансуров. УК.
соч., стр. 82; А. В. Арциховский. УК. соч. КСИИМК, вып. XXVII, стр. 122; Л. А. Голубева. Белоозерская экспедиция. КСИА, вып.
81. М., 1960, стр. 82; Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 59-60.). О шерсти в составе натурального оброка
говорится в новгородских писцовых книгах (См. Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 397.).
Трудно судить о качестве скота и уровне скотоводства на Руси XIII-XV вв., но, конечно, не следует

переоценивать породистости, рабочих и продуктивных качеств тогдашнего скота. В. И. Цалкин,
изучавший кости домашних животных, найденные при археологических раскопках, установил, что
лошади и рогатый скот того времени в большинстве принадлежали к мелким породам (См. В. И. Цалкин.
Палеофауна Старой Рязани. КСИИМК, вып. XXI, стр. 131; его же. УК. соч. МИА, № 51, стр. 45, 48, 50-51, 97-98, 103-104, 107,
114, 140, 148-150; М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 37; А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 346; Г. Е. Кочин.
Сельское хозяйство.., стр. 258-260.).

Однако, несмотря на малорослость, лошади и рогатый скот, очевидно, соответствовали условиям
сельского хозяйства этого времени. Характерно, что Герберштейн, обычно не склонный
приукрашивать русскую действительность, описывая русских лошадей, хотя и отмечает их
низкорослость, вместе с тем воздает должное их выносливости (См. С. Герберштейн. УК. соч., стр. 88.).
Малорослый скот обладал тонкой шкурой, весьма ценной для кожевенного производства (См. М. Г.
Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр 37.). Кроме того, малорослую скотину крестьянам (и горожанам) легче
было обеспечивать кормами.
Источники перечисляют крупный, рослый скот в хозяйстве у феодалов: "больших" лошаков,
меринов, кобыл, коров (Архив Строева, № 90; АСЭИ, т. I, № 11, 71.). Кроме того, у феодалов имелись и
весьма ценные виды скота. Это прежде всего, верховые боевые кони: аргамаки, иноходцы, обычно
получаемые из других стран (Архив Строева, № 90; ДДГ, № 88; АСЭИ, т. I, №. 501, 612 ("татарский" конь); Сб. РИО, т.
35, № 21; т. 41, № 100.).
На Руси второй половины XIII-XV в. существовала довольно подробная возрастная классификация
домашних животных, корнями своими уходящая в более ранние времена. Кроме терминов "жеребя",
"теля", "телица", "яловица", "порося" и описательных определений, вроде жеребец "старой", конь
"старой", бык "старой", вепрь "старой", "кобылица млада" (ПСРЛ, т. XV, стб. 416; Рогожский летописец, стб. 43;
Архив Строева, № 90; АСЭИ, т. I, № 89; ПРП, вып. 2, стр. 301; вып. 3, стр. 426.), источникам известны: "лонщина",
"третьяк", "третьячина", "назимые свиньи" (АСЭИ, т. I, № И, 547; ПРП, вып. 1, стр. 208-209; вып. 3, стр. 426.).
Значительную часть года скот содержался в стадах. В источниках говорится как о стадах вообще
(АФЗХ, ч. I, № 100; АСЭИ, т. II, № 154; Житие Стефана Пермского, стр. 91; Житие Сергия Радонежского, стр. 141; 161;
новгородская берестяная грамота № 142; стада упоминаются и в новгородских писцовых книгах.), так и отдельно о
"коневых" (или "конских"), "седельных", "кобыльих", "скотьих" (видимо, стадах рогатого скота),
"коровьих" стадах (ДДГ, № 4, 17, 21, 22; АСЭИ, т. I, № 604.). При стадах имелись пастухи (ПСРЛ, т. XI, стр. 227;
АСЭИ, т. I, № 604; Воинские повести древней Руси. [Серия "Литературные памятники"]. М. - Л., Изд-во АН СССР, 1949.
("Задонщина", стр. 38).). Пастбища в некоторых документах называются "выгон", "паства", "поскотина",
пастбища для телят - "телятник" (ГВНиП, № 111, 121, 170, 182, 183; АСЭИ, т. III, № 211; РИБ, т. XXV, № V, стб. 6; Г. Е.
Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 272.).

Известны некоторые приспособления, связанные с пастьбой скота. Так, при раскопках в Новгороде
найдены колокольчики-ботала (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 75-76 (находки относятся к XII-XIV вв. ).),
которые привешивали животным на шею, чтобы легче было разыскать скот в лесу. Их изготовляли из
железа, а с наружной и внутренней стороны покрывали медью. Интересно, что в новгородских
письменных источниках XV в. термин "ботало" известен в качестве прозвища (См. В. И. Корецкий.
Новгородские грамоты XV века из архива Палеостровского монастыря. "Археографический ежегодник за 1957 год". М., Издво АН СССР, 1958, стр. 447.). Для выгона из леса пасущегося там скота, по-видимому, применяли
специальные деревянные трещотки-верещаги (Хозяйство и быт, стр. 41.); в актах встречается прозвище
"Верещага" (АСЭИ, т. II, № 296; т. III, № 214, 250.). При археологических раскопках найдены скребницы для
чистки лошадей (См. А. Ф. Медведев. Оружие Новгорода Великого. МИА, № 65, стр. 187; М. Г. Рабинович. О древней
Москве, стр. 312.). В одной из новгородских писцовых книг (Водской пятины) упомянут "лекарь коневой"
(НПК, т. III, стб. 517; Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 558.).

Ботало XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 76, рис. 63).
Источники указывают помещения, где содержался скот: конюшни, хлевы, дворы, "ячной загон"
(ПСРЛ, т. VIII, стр. 227; т. X, стр. 186; т. XXV, стр. 166; Мейчик, № VI/I; ЛЗАК, вып. 35, стр. 147; АФЗХ, ч. I, № 181; ч. II, №
26.). Из оборудования этих помещений упоминаются лишь "ясли" (ПСРЛ, т. XI, стр. 106.). Остатки этих
помещений открыты при археологических раскопках русских городов и селищ (Археологические
исследования в РСФСР 1934-1936 гг., стр. 74; Н. П. Милонов. УК. соч. "Историко-археологический сборник". М., 1948, стр. 67;
М. Г. Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып. XXI, стр. 157; В. И. Цалкин. УК. соч. МИА, № 51, сто. 152-153.).
Большое место в сельском хозяйстве второй половины XIII-XV в. занимала заготовка кормов скоту,
главным образом сена. Упоминаний о сене, "пожнях", "покосах" и других сенокосных угодьях, об
орудии сенокошения - косе, о кошении сена - масса. Находки кос часты при археологических
раскопках (См. А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 260-262; С. А. Тараканова. Археологические работы в Городне на
Волге в 1944 г. КСИИМК, вып. XIV. М. -Л., 1947, стр. 113; ее же. Раскопки поселения "Городня на Волге" в 1945 г. КСИИМК,
вып. XIX. М. -Л., 1948, стр. 50; Н. П. Милонов. УК. соч. СА, вып. IV, стр. 158, 159; М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр.
35; А. В. Арциховский. Раскопки 1954 года в Новгороде. ВИ, 1955, № 2, стр. 67; Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 71-75,
353-354; В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр. 101, 107.). Обычно археологи находят косы-горбуши. Однако на
древнерусских миниатюрах XVI в. встречаются изображения и кос-литовок (См. А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 76, 77, 188.). Видимо, в XV-XVI вв. косу-горбушу стала
вытеснять (там, где позволяли местные условия) коса-литовка (См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 91.).

Процесс уборки сена включал косьбу травы, сушение сена в валках, укладку в копны и хранение в
особом помещении-сеннике или в стогах (ПСРЛ, т. XI, стр. 64, 159 ("сенные валы"), 216; ПЛ, вып. I, стр. 78-85; вып.
II, стр. 58; Мейчик, № VI/I; ГВНиП, № 129, 166, 234, 333; ч. II, № 33; АСЭИ, т. I, № 62, 604, 624, 651; т. II, № 179, 458; ПРП, вып.
1, стр. 260; вып. 2, стр. 286.). "Сенные стоги" упоминаются в "Задонщине"; слово "сенник" встречается в

берестяной грамоте № 283 (вторая половина XIV в.).
Во избежание "луговых потрав" (Ср. АСЭИ, т. I, № 493, 604, 607.) сенные покосы, как и посевы,
огораживали (АСЭИ, т. II, № 154.); для прохода скота устраивали специальные "прогоны животинные"
(АСЭИ, т. I, № 431, 432.). Кроме косы орудиями сеноуборки были вилы и грабли. Вилы упоминаются в
нескольких актах в качестве "знамен" на деревьях (АФЗХ, ч. I, № 213-215.). Зубья деревянных грабель
обнаружены при раскопках в Москве и Новгороде (См. А. В. Кирьянов. УК. соч. МИА, № 65, стр. 353-354; М. Г.
Рабинович. О древней Москве, стр. 272-273, рис. 119, 9.).

Косы конца XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 72, рис. 58,1-3).

Коса со складной рукояткой XV в. Новгород. (Коллекция НАЭ. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 75,
рис. 61,1).
Древние новгородские грабли имели длинные (общая длина примерно 16 см), широко
расставленные, редкие зубья - по 5-6 на колодке. А. В. Кирьянов справедливо объясняет такое
устройство грабель особенностями типичного новгородского рельефа. Судя по миниатюрам XVI в.,
были и другие виды грабель с более частыми (до 12 штук на колодке) и, видимо, более короткими
зубьями (БАН, 17. 17. 9, л. 1348 об.). Зуб грабель, найденный в Москве, в Зарядье, короче новгородских,
примерно до 10 см. Этот второй вид грабель, видимо, был типичен для местностей с более ровным
рельефом.
С сенокошением были связаны многие повинности крестьян (См.

подробнее: А. Д. Горский. Очерки

экономического положения крестьян.., стр. 72, 177-179.).

О повинностях крестьян по сенокошению часто

говорится в новгородских писцовых книгах.

Грабли. Реконструкция А. В. Кирьянова. (Коллекция НАЭ. А. В. Кирьянов. История земледелия
Новгородской земли X-XV вв. (По археологическим данным). МИА, № 65, стр. 353, рис. 10).

Сгребание и носка сена. Миниатюра XVI в. (БАН, 17.17.9, л. 1348 об.).
В литературе встречаются утверждения, что в древней Руси лошадей овсом не кормили. Это
опровергается показаниями источников (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 254-255.).
Все существенные части сбруи и упряжки рабочих и верховых лошадей (седло, стремена, хомут,
дуга, оглобли, шлея, чересседельник, гужи, удила, уздечки, вожжи; применялся также кнут, при
верховой езде - шпоры, плетки (ДДГ, № 3, 17; АСЭИ, т. I, № 501; новгородские берестяные грамоты № 135, 404; М. Г.
Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып. LVII, стр. 91; Б. А. Колчин. УК. соч. КСИА, вып. 99, стр. 16; А. Ф. Медведев. УК. соч. МИА, №
65, стр. 182-191; А. В. Арциховский. УК. соч. ВИ, 1955, № 2, стр. 67; Радзивиловская или Кенигсбергская летопись, лл. 7, 21,
24, 34, 34 об.; Житие... Сергия Радонежского (литографированное издание), лл. 50, 51 об., 137, 220 об., 270, 313 об., 338 об.,
339; ГИМ, Музейское собрание, № 358, лл. 51 об., 68, 59 об., 123, 141, 590, 1011; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 309,
312.)) в XIII-XV вв. были те же, что и позднее.

Данные лингвистики (в частности - топонимики и ономастики) подтверждают наличие в изучаемый
период таких терминов, как "оглобли" (Ср. ДДГ, № 20; АСЭИ, т. I, № 123, 213, 216, 321, 525, 587 (ср. так же АСЭИ, т.
I, №257).), "тебенек" (лопасть у седла) (Ср. АСЭИ, т. I, № 228.). В Лаврентьевской летописи под 1283 г.
упомянут "торок" - ремень у седла для привязывания поклажи. В той же летописи (под 1295 г.)
встречается термин "ючный" (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 982, 1630.).), то есть "вьючный" (См.
Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. УК. соч., стр. 472, 482. О терминах "вьюк", "юк" в русских источниках того времени см. еще Г. Е.
Кочин Материалы.., стр. 62.). В новгородской берестяной грамоте № 65 упомянута "попонь" (попона).

Представляется ошибочным утверждение Герберштейна, что лошадей на Руси не подковывали (См.
С. Герберштейн. УК. соч., стр. 87.). О подковывании лошадей сообщают письменные источники; при
археологических раскопках часты находки подков второй половины XIII-XV в. и более раннего и
позднего времени (обнаружены и подковы для волов) (Сб. РИО, т. 35, № 77 ("подковати большими подковы"); Н.
П. Милонов. УК. соч. "Историко-археологический сборник". М., 1948, стр. 87; М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1952, № 3, стр. 61;
С. А. Тараканова. УК. соч. КСИИМК, вып. XIX, стр. 157; Л. А. Голубева. УК. соч. КСИА, вып. 81, стр. 77; см. ук. соч. Б. А. Колчина
и А. Ф. Медведева. МИА, № 65, стр. 115 и 186, 189-190; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 254.).

Таким образом, содержание скота и уход за ним во второй половине XIII-XV в. были в целом такими
же, как и в более позднее время.

Подковы XIII (1) и XVI (2) вв. Новгород. (Коллекция НАЭ. А. Ф. Медведев. УК. соч. МИА, № 65, стр. 189,
рис. 23, 9, 10).
На Руси разводились также все основные виды домашней птицы: куры (в источниках они
упоминаются особенно часто), утки, гуси, а также голуби, лебеди и журавли (ПСРЛ, т. XXIII, стр. 155; ПЛ,
вып. II, стр. 62; Сб. Муханова, № 29; ГВНиП, № 21, 135, 154, 158, 159, 161, 174, 201, 207, 208, 238; АФЗХ, ч. I, № 33; АСЭИ, т. I,
№ 72, 125, 363, 496; т. II, № 64, 173, 426; т. III, № 8, 23; ПРП, вып. 2, стр. 300; ПДС, стр. 48, 112; Сб. РИО, т. 35, № 19; БИПР,
т. I, стр. 58.).

Куры, гуси часто упоминаются новгородскими писцовыми книгами (в составе "мелкого дохода").
Возможно, что лебеди и журавли были не вполне домашними (См. В. П. Левашова. УК. соч., стр. 92-93.).
Археологические находки костей домашней птицы довольно редки, так как эти кости плохо
сохраняются в земле (См. А. А. Мансуров. УК. соч., стр. 90.).
В XIV-XV вв. тоже можно отметить довольно развитую терминологию, связанную с птицеводством; в
это время существовали такие термины, как "кур", "кочет" (петух), "кокощь" (курица-наседка), "гусак",
"гусыня", "селезень", "утица" (ПРП, вып. 3, стр. 426.).
Среди продуктов питания, кроме мяса домашней птицы, упоминаются яйца, яичница (ПЛ, вып. II, стр.
38; АИ, т. I, № 112; АСЭИ, т. III, № 60; Сб. РИО, т. 35, № 21, 84; т. 41, № 33; Троицкий обиходник, стр. 16, 17, 21; РИБ, т. VI,
№ 134.). В новгородских писцовых книгах яйца постоянно перечисляются в составе натуральных
оброков.
Данные источников о существовании в княжеских хозяйствах особого "конюшего пути" и
специального "конюшенного дворца", а также особых должностей "конюших" и "конюхов",
"коровников", "утятников" (ПСРЛ, т. XXV, стр. 256; ГВНиП, № 115; ДДГ, № 57, 80, 95; АФЗХ, ч. I, № 24, 44а, 116; АСЭИ, т.
I, № 133, 246, 254, 562, 604, 612, 642; т. II, № 229, 310, 418, 419, 426; т. III, № 13, 323, 367; НПК, т. III, стб. 9, 19, 28, 30; т. IV,
стб. 14, 17, 19; т. V, стб. 300; т. VI, стб. 27 и др.) и даже "лебедника" (АСЭИ, т. I, № 635.) в крупных вотчинах

свидетельствуют о большом внимании феодалов к скотоводству и птицеводству. Несмотря на то, что в
крупных феодальных хозяйствах довольно широко применялся труд холопов (ДДГ, № 86 (холопы - конюх и
утятник); АСЭИ, т. I, № 562, 612 (холопы-конюхи).), а значительная часть скота и домашней птицы в стране
находилась у горожан (ПСРЛ, т. VIII, стр. 85; т. IX, стр. 216 ("стадо градское").), главную рабочую силу в
скотоводстве и птицеводстве составляли, конечно, крестьяне.
В источниках почти нет данных о количестве скота и домашней птицы в крестьянских хозяйствах
того времени, но судя по единичным сведениям, в крестьянском дворе обычно имелись: одна рабочая
лошадь, одна-две коровы, несколько голов мелкого рогатого скота, одна-две свиньи, немного
домашней птицы (См. А. Д. Горский. Очерки экономического положения крестьян.., стр. 69-70; Г. Е. Кочин. "Сельское
хозяйство... ", стр. 277-283.).

В вотчинах крупных феодалов скотоводство и птицеводство велось, видимо, в довольно больших
размерах; об этом свидетельствуют как существование специальных должностей и особых "путей" в
этих отраслях хозяйства, так и упоминания о "стадах" различных видов скота (ДДГ, № 1, 3, 4, 8, 17, 21, 22;
АСЭИ, т. I, № 604; т. II, № 154.).

Рыболовство
Большое место в хозяйстве Руси второй половины XIII-XV в. занимало рыболовство.
Многочисленные "рыбные ловли" были как на крупных реках: Волге, Оке, Шексне, Мологе, Сухоне,
Двине, Неве, Онеге, Свири, Волхове, - так и на менее крупных (например, на Великой, Ижоре, Москве,
Клязьме, Наре, Нерли, Лухе, Суре, Костроме, Шерне, Вишере, Веренде, Сюзме, Выге, Кеми и т. д.).
Рыбную ловлю производили как в крупных озерах, вроде Онежского, Ладожского, Ильмень и Великого,
Белоозера, Селигера, Переяславского, Ростовского, так и в многочисленных мелких озерах; известна и
морская рыбная ловля.
По данным письменных и вещественных источников удается установить, что в водах Руси водились
лосось, осетр (в том числе "шехонский"), белуга, севрюга, сиги ("невские"), стерлядь, судак, лещ,
семга, сельдь, щука, линь, налим, костоголов, сопа, сом, таймень, курва, репукса, окунь, карась, ерш,
плотва (плотица), острец, мойва, вандыш (снеток) и другие рыбы. (ПСРЛ, т. VI, стр. 135; ГВНиП, № 1-3, 6, 7, 9,
10, 14, 15, 19, 22, 26, 93, 203; АФЗХ, ч. I, № 238, 239, 242, 243, 287; АСЭИ, т. II, № 96, 113, 172, 235, 272, 339, 365, 417; т. III, №
23; Троицкий обиходник, стр. 16, 18, 20; С. Герберштейн. УК. соч., стр. 107; новгородские берестяные грамоты № 51, 92,
144, 169, 186, 258-260, 280; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 292; А. А. Мансуров. УК. соч., стр. 63, 90; Н. Н. Чернягин.
УК. соч. СА, вып. IV, стр. 327; A. В. Арциховский. Раскопки 1955 года в Новгороде. ВИ, 1956, № 3, стр. 69; B. А. Мальм.
Промыслы древнерусской деревни. В кн.: "Очерки по истории русской деревни X-XIII вв. ", 1956, стр. 116-117; В. Н. Вакуров. Из
истории терминологии рыболовного промысла в русском языке (на материале деловых памятников XIV-XVI вв.). Сб.
"Вопросы истории русского языка". Изд-во МГУ, 1959, стр. 13-20; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 267-268; М. Г.
Рабинович. О древней Москве, стр. 289.).

Рыбу ловили самыми разнообразными способами. В источниках часто встречаются указания на
ловлю рыбы различными видами сетей: неводами (в том числе "поплавными"), мережей, "юндами",
которые достигали до "60 сажен", "гарвами", "кереводами" (ГВНиП, № 21, 116, 143, 198, 221, 255, 265, 290, 316,
322, 333; ДДГ, № 84; АФЗХ, ч. I, № 201, 307, 309; ч. II, № 25; АСЭИ, т. I, № 92, 98, 102, 103, 107; т. II, № 42, 77, 149, 171, 236,
269, 460; т. III, № 25, 35, 55, 209, 273, 299; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 291.). Изображения мережи ("мрежи")

имеются на миниатюрах евангелия 1524 г., причем нарисована мережа везде довольно точно: виден и
кошель ее, и крылья, и колья для укрепления мережи, и поплавки (ГБЛ, ф. 98, № 80, лл. 187 об., 188 об., 295
об.). Очевидно, к ловле рыбы какой-то особой сетью относится "торобная ловля" (ГВНиП, № 198.) (торба мешок). Рыбу ловили также "саком" (сачком), "переметом" (АСЭИ, т. III, № 35 ("саки в реке сачат"), 329
("переметище"), НПК, т. V, стб. 414. Переметом ловили рыбу в XV в. и в Пскове ("Сборник Московского архива
министерства юстиции", т. V. М., 1913, стр. 94).), "вершею", "бреднем", "курицею", удочкой ("уда") (АСЭИ, т. I, №
376 ("з бредники и з курицами по реке... бродить"); т. III, № 25, 55 ("верщищо"); И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб.
1148 ("удить").). Весьма распространенной была ловля с помощью "еза" (АЮ № 414; ГВНиП, № 174, 215, 220,
221, 274; ДДГ, № 12, 17, 57, 61, 89; АФЗХ ч. I, № 2, 201, 234, 235, 287, 298-302, 304, 357; АСЭИ, т. I, № 102, 104, 141, 146, 148,
193, 294, 333, 362, 371, 434, 624; т. II, № 66, 67, 81, ИЗ, 119, 131; 132, 149, 168, 241, 417, 469; т. III, № 5, 97, 109, 199, 257, 354,
492, 500; Сб. РИО, т. 35, № 80.) (ез - частокол, забиваемый поперек реки) и подобных ему устройств
("котцы", "сежи", "забор", "кол") (ГВНиП, № 110, 122 ("котцища"), 201, 202, 265; АФЗХ, ч. I, № 201; АСЭИ, т. II, № 384; т.
III, № 41; ПРП, вып. 2, стр. 292; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 290.); применяли также ловлю "с лучом", то

есть ночное битье острогой рыбы, которую привлекали светом разложенного на носу лодки огня
(ГВНиП, № 90; АСЭИ, т. I, № 98. См. о терминах для обозначения рыболовных сооружений и снастей: В. Н. Вакуров. УК. соч.
Сб. "Вопросы истории русского языка", стр. 5-13.).
При археологических раскопках находят поплавки из дерева и коры для сетей и удочек, глиняные и
каменные грузила, остроги, блесны, различные рыболовные крючки (См., напр., С. А. Тараканова. УК. соч.
КСИИМК, вып. XIV, стр. 113; Э. А. Рикман. Результаты археологических наблюдений в Зарядье (по раскопкам 1949-1951 гг. ).
КСИИМК, вып. LVII, стр. 87, 89; А. Ф. Дубынин. УК. соч. КСИИМК, вып. LXXXVII, стр. 94; Л. А. Голубева. Белоозерская
экспедиция 1957 года. КСИИМК, вып. LXXIX. М., 1960, стр. 36; ее же. Белоозерская экспедиция. КСИА, вып. 81, стр. 84; Б. А.
Колчин. УК. соч. КСИА, вып. 99, стр. 6; Н. П. Ми л онов. УК. соч. СА, вып. IV, стр. 154, 160, 164; М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ,
1955, № 4, стр. 39; А. В. Арциховский. Раскопки 1952 года в Новгороде. ВИ, 1953, № 1, стр. 119; Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, №
65, стр. 77-78; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 267-268; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 276-277.). В одном
из актов XIV в. встречается прозвище "Острога" (ГВНиП, № 84.).

Ловля рыбы. Миниатюра первой половины XVI в. (ГБЛ, ф. 98, № 80, л. 188 об.).

Блесна XIII в. (1) и острога XIV в (2). Новгород. (Коллекция НАЭ. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр.
77, рис. 64, 7, 8).
Лов рыбы не прекращали и зимой; в источниках говорится о "тонях зимних", о "зимнем езе", о ловле
неводом "зиме и лете", о ловле неводом "на поледном", "по ледной" ловле (РИБ, т. II, № 26; ГВНиП, № 180.
182, 183, 189; ДДГ, № 77; АФЗХ, ч. I, № 201; АСЭИ, т. II, № 122, 149; т. III, № 25, 109, 299.). При зимней ловле рыбы,
возможно, употребляли находимые археологами железные шипы для хождения по льду и пешни для
пробивания прорубей (См. М. Г. Рабинович. Археологические исследования московского посада. ВИ, 1951, № 5, стр. 70;

С. А. Тараканова. УК. соч. КСИИМК, вып. XIV, стр. 113; Э. А. Рикман. УК. соч., стр. 87-88. См. еще о способах рыбной ловли в
древней Руси. В. А. Мальм. УК. соч., стр. 117-129.).

Имеются некоторые данные об обработке рыбы: свежевании, вялении, сушке, засоле, извлечении
икры. В источниках упоминается не только свежая, живая рыба (АСЭИ, т. II, № 172; т. III, № 209; Сб. РИО, т.
35, № 79; стр. 464; Троицкий обиходник, стр. 19-20.), но и вяленая, соленая (в бочках: "щучина", "лещовина",
"стерляжина", сельдь, сопа, рыба "добрая" и "мелкая"), "сухие рыбы летошние"; неоднократно
упоминается "сушь" (по-видимому, тоже сушеная рыба) и икра (АФЗХ, ч. I, № 238, 239, 242, 243, 287 (осетры
"вялые"); АСЭИ, т. I, № 435; т. II, № 77, 164, 172, 318, 457; т. III, № 23; Троицкий обиходник, стр. 17-22; Сб. РИО, т. 35, № 79;
новгородские берестяные грамоты № 258, 280.). Археологические материалы указывают на то, что
производилось копчение рыбы (См. Б. А. Колчин. УК. соч. КСИА, вып. 99, стр. 9.).

Кроме крестьян (О занятиях крестьян рыболовством см. подробнее А. Д. Горский. Очерки экономического положения
крестьян.., стр. 85-87, 182-183.) и горожан. (АСЭИ, т. II, № 236, 478.), рыбной ловлей занимались специалисты "рыболовы", "рыбники", "рыбные ловцы", "тонники" (от слова "тоня" - рыболовный участок), "ловчане",
"езовщики", "неводщики", "поледчики" (среди рыболовов были и холопы (ДДГ, № 86.)). Эти сведения
источников указывают на известную специализацию этого промысла в феодальных хозяйствах (НПЛ,
стр. 409; ПЛ, вып. I, стб. 55; вып. II, стр. 50, 144; ГВНиП, № 290, 347; ДДГ, № 84; АФЗХ, ч. I, № 274, 276, 278; ч. И, № 23, 25;
АСЭИ, т. I, № 40, 42, 92, 94, 96, 97, 103, 105, 107, 132, 215, 362, 416; т. II, № 42, 43, ИЗ, 129, 131, 147, 172, 235, 236, 253, 269,
318, 411, 460; т. III, № 5, 13, 21, 38, 77, 273, 278, 325, 326, 492.).

Феодалы включали продукты рыболовства, а также различные работы по рыболовству в число
повинностей. Источники упоминают такие отработочные повинности, как обязанность "езы бить",
ловить "ночь княжу", "давать невод и людей" на великокняжескую рыбную ловлю, "на невод ходити",
"сежи и дели неводные" (отдельные полотнища сетей) "наряжать", ловить рыбу (АФЗХ, ч. I, № 201, 234, 304;
АСЭИ, т. I, № 102, 103; т. II, № 164, 253, 317, 318, 460; т. III, № 109. См. еще Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 357.). В
ряде актов отмечена уплата "рыбного" (ГВНиП, № 115; АСЭИ, т. II, № 164, 171, 248, 253, 318; т. III, № 269.); по
новгородским писцовым книгам, существовала уплата "десятой", "пятой", "третьей" рыбы в качестве
натурального оброка (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 292-295.), в Псковской судной грамоте
говорится об уплате кочетниками "рыбной части" "господину" (ПРП, вып. 3, стр. 292.). Великокняжеские
"поледщики" и "рыболовы", кроме того, собирали пошлины с населения в свою пользу (АСЭИ, т. I, № 97,
105.), то есть фактически население их содержало. Есть сведения о поставках рыбы в числе провианта
для войска (ПЛ, вып. II, стр. 214.).
Рыболовство было важной отраслью хозяйства крупной феодальной вотчины. В источниках
упоминаются разнообразные лица феодальной администрации, связанные с этой отраслью хозяйства.
Ими могли быть и рыбники, рыболовы, ловцы, поледчики, езовщики, неводщики. Кроме того, есть
данные о деятельности в этой сфере "сытников", "стольников", "ловчих" (АСЭИ, т. I, № 215; т. II, № 468; т.
III, № 38, 480, 484.). Возможно, поэтому рыболовство и находилось в ведении "ловчего" или "стольнича"
пути (АСЭИ, т. I, №, 92; т. III, № 25.). Часто рыбную ловлю проводили целыми коллективами-ватагами.
Известны, например большие рыболовные монастырские ватаги (АФЗХ, ч. I, № 232; АСЭИ, т. I, № 5, 41; т. II,
№ 389, 439, 482; т. III, № 492.).
На масштабы, которых достигала рыбная ловля, указывает наличие только у одного КириллоБелозерского монастыря по меньшей мере пяти неводов на Белом озере. Между тем известно, что на
том же озере имели неводы и другие монастыри, а также горожане (АСЭИ, т. II, № 236, 269.). Кроме того, о
значительных масштабах, а также известной специализации рыболовного промысла свидетельствует
наличие у крупнейших феодалов, например у великих князей, целых "рыболовных" деревень и слобод
(ДДГ, № 57, 89. См. также Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 35-36, 115-118; Л. В. Черепнин. Образование Русского
централизованного государства.., стр. 299-301.).

Охота
Одним из важных промыслов была охота. Источники свидетельствуют о наличии на Руси зубров,
туров, лосей, оленей, косуль, кабанов (вепрей), диких коз, медведей, рысей, волков, лисиц (черных,
пепельных и белых), песцов, диких кошек, зайцев, разных видов белок, бобров, соболей (в том числе
черных), куниц, горностаев, росомах, барсуков, сурков, хомяков, норок, выдр (ПСРЛ, т. III, стр. 142-143; т.
XI. стр. 57, 96, 133, 138, 222; т. XII, стр. 162, 165, 166; т. XXV, стр. 149, 305, 307; УЛС, стр. 73; АИ, т. I, № 117; Сб. Муханова,
№ 29; ГВНиП, № 1, 6, 7, 9, 10, 14, 15, 38, 62, 69, 88, 123, 128, 146, 148, 152, 188, 201, 206-209, 257, 316, 336; ДДГ, № 1, 17, 21, 22,
61, 80, 87-89; АФЗХ, ч. I, № 1, 2, 200, 201, 229, 236, 249, 251; ч. II, № 2, 14, 18, 25; АСЭИ, т. I, № 40, 132, 163, 215, 253, 254, 279,
323, 393, 487, 489, 492, 501; т. II, № 10, 163, 356, 411-412, 417, 466; т. III, № 5, 23, 27, 42, 117, 119, 190, 291а, 294, 309, 312, 314316, 318-319, 322, 324, 325, 328, 333, 345-346, 354-356, 359-361, 369-370, 388, 389, 494; ПДС, стр. 34-36, 54, 83, 86-88, 169; Сб.
РИО, т. 35, № 7, 11, 21, 37, -38, 77; т. 41, № 14, 15, 23, 34, 35, 37, 43, 46, 49, 53, 58, 68, 70, 81, 83, 85; РИБ, т. VI, № 134;
указания в новгородских писцовых книгах на промысловых животных см. в "Материалах для терминологического словаря
древней России" Г. Е. Кочина (под соответствующими словами); Джованни дель Плано Карпини. УК. соч., стр. 55, 88; Книга
Марко Поло. М., Географгиз, 1956, стр. 226; БИПР, т. I, стр. 111; С. Герберштейн. УК. соч., стр. 71, 95, 96, 99, 107, 115, 126,
134, 209, 263, 267; Житие Сергия Радонежского, стр. 53, 55, 79; Житие Стефана Пермского, стр. 35, 47; Русские повести
XV-XVI веков, стр. 110; A. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 91, 92; новгородские
берестяные грамоты № 2, 7, 31, 65, 136, 354; Н. Н. Воронин. Раскопки в Переяславле Залесском. МИА, № 11. М. -Л., 1949,
стр. 199; Н. П. Милонов. УК. соч. СА, вып. IV, стр. 159; его же. УК. соч. "Историко-археологический сборник". М., 1948, стр. 72;
его же. УК. соч. МИА, № 13, стр. 156-157; В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр. 77-78; М. Г. Рабинович. УК. соч. ВИ, 1951, № 12,
стр. 81; А. В. Арциховский. УК. соч. ВИ, 1955, № 2, стр. 66; М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 37; B. И. Цалкин. УК.
соч. МИА, № 51, стр. 133-139, 177-183; А. Л. Хорошкевич. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в
XIV-XV веках. М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 45-121, 156-157; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 267; В. Н. Вакуров. УК.
соч. ВМУ, и-фс, 1959, № 4.).

Вопрос о распространении различных видов промысловых зверей на территории Руси в XIII-XV вв.
представляет значительные трудности из-за неполноты и фрагментарности наших источников. Однако
материалы письменных и вещественных источников во всяком случае позволяют говорить о наличии
лосей в Бежецком, Дмитровском, Московском, Переяславском, Рязанском, Тверском, Ярославском
уездах (очевидно, лоси водились и в Нижегородском уезде, поскольку лось был изображен на
нижегородском гербе (См. А. В. Арциховский. Древнерусские областные гербы. УЗ МГУ, вып. 93. История, кн. I. M., 1946,
стр. 55-58.); деревня Лосево имелась в Галичском уезде (АСЭИ, т. I, № 120, 591, 621.)); косуль в
Переяславском, Рязанском уездах; оленей в Бежецком, Рязанском, Тверском уездах; кабанов в
Дмитровском, Московском, Тверском, Рязанском и Ярославском уездах, в Новгородской и Псковской
землях (деревни Кабановская, Кабаново известны в XV в. в Переяславском и Владимирском уездах
(АСЭИ, т. I, № 206; т. III, № 475.)); медведей в Бежецком, Дмитровском, Кашинском, Можайском,
Московском, Нижегородском, Рязанском, Тверском уездах, на Двине, в районе Холмогор и Пермском
крае; волков в Московском, Рязанском уездах; рысей в Пермском крае; лисиц в Вологодском,
Московском, Рязанском, Тверском уездах, в районе Устюга, Новгородской земле, Пермском крае
(деревни Лисицино и Лисино известны в XV - начале XVI в. в Костромском уезде (АФЗХ, ч. I, № 254; АСЭИ,
т. I, № 257, 502.)); зайцев в Волоцком, Московском, Муромском, Тверском уездах и Новгородской земле;
белок в Вологодском, Дмитровском, Нижегородском (и вообще в центральных уездах СевероВосточной Руси), в Новгородской и Псковской землях ("векша"), в Пермском крае, в районах Вятки и
Устюга (источники специально упоминают "устюжских белок", должно быть, особенно ценных для
экспорта); соболей в районе Устюга, Новгородской земле, на Двине, Печоре, в Пермском крае и на
Оби; куниц в Нижегородском и Рязанском уездах, Новгородской земле и Пермском крае; горностаев в
Вологодском, Нижегородском уездах, Двинской земле, Пермском крае и в районе Вятки и Устюга. С.
Герберштейн отмечает, что на Двине и в районе Холмогор водились белые медведи (См. С. Герберштейн.
УК. соч., стр. 126. Ср. также Плано К а рпини. УК. соч., стр. 35.).
Одним из наиболее распространенных видов охоты на Руси XIII-XV вв. была ловля бобров. Данные
письменных источников (упоминания бобров и бобровых ловель, ловищ, гонов, перекопей и рек,
"бобровников", повинности "бобровое") и археологические материалы позволяют установить, что
бобры водились и были объектом охоты в Бежецком, Белозерском, Владимирском, Волоцком,
Дмитровском, Кашинском, Коломенском, Малоярославецком, Московском, Нижегородском,
Переяславском, Ржевском, Ростовском, Рузском, Рязанском, Суздальском, Тверском, Угличском и
Ярославском уездах, в Новгородской земле и Пермском крае.

Митрополит Пимен со спутниками во время путешествия в Царьград в 1389 г. видит диких зверей и
птиц. Миниатюра XVI в. (БАН, 31.7.30.11, л. 257).
Крайне мало данных об охоте в XIII-XV вв. на морского зверя. Однако, По-видимому, существовала
и такая охота (О битье морского зверя см. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 109, 118, 199-200.). В источниках
(летописях и актах) встречаются упоминания "рыбьих зубов" (моржовых клыков). Они высоко ценились
в древней Руси и поэтому их дарили обычно высокопоставленным лицам (ПСРЛ, т. III, стр. 142; т. XXV,
стр. 305, 307; Сб. РИО, т. 41, № 15, 22, 43, 49, 53, 54, 58, 81, 83, 86.). Источники также упоминают "моржа" (правда,

в собственных именах: Моржова гора, Морж-остров, "Морж" как прозвище) (НПЛ, стр. 407; АСЭИ, т. II, №
411; т. III, № 16. Ср. П. Я. Черных. УК. соч., стр. 42.). При раскопках в Новгороде обнаружены кожаные ножны с
изображением
тюленя и моржовая кость с надписью (См. А. В. Арциховский. УК. соч. ВИ, 1951, № 12, стр. 85; его же. ВИ, 1956, №
В Новгороде находят также гарпуны (См. А. В. Арциховский. УК. соч. ВИ, 1955, № 2, стр. 67.).

3, стр. 72.).

1. Сокольник. Изображение на московской монете середины XV в. 2. Конный охотник с копьем и
собакой. Изображение на можайской монете середины XV в. 3. Охота (на медведя?) с рогатиной и
собакой. Изображение на тверской монете первой половины XV в. 4. Охота с луком на птицу.
Изображение на тверской монете первой четверти XV в. Увеличены в 4,8 раза. (ГИМ, отдел
нумизматики. Подбор нумизматического материала к главе 'Сельское хозяйство и промыслы'
осуществлен А. С. Мельниковой).
Мало сведений в источниках о птицах - объектах охоты, если не считать довольно многочисленных
упоминаний о соколах, кречетах (в частности - белых, красных), ястребах (белых), которые прежде,
чем стать ловчими птицами, должны были быть пойманы (ПСРЛ, т. XI, стр. 222; ПЛ, вып. I, стр. 58; УЛС, стр.
48; Сб. Муханова, № 29; ГВНиП, № 13, 279; АСЭИ, т. I, № 363; т. III, № 26, 291а; ПДС, стр. 35, 83, 84, 117, 122, 123, 131, 347;
Сб. РИО, т. 35, № 77, 79; т. 41, № 22, 43, 48, 49, 54, 58, 61, 83, 86; Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 333; С. Герберштейн. УК.
соч., стр. 115, 211; Книга Марко Поло, стр. 227; А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник,
стр. 91; новгородские берестяные грамоты, № 54 и 248.). 90 кречетов, посланных Иваном III ширваншаху,

упоминаются в "Хожении за три моря" (См. ук. изд., стр. 11, 34, 54.). Менгли-Гирей неоднократно просил
Ивана III прислать "высоких" соколов, кречетов, которые лебедей ловят, а также специалистовсокольников для обучения ханских сокольников (Сб. РИО, т. 41, № 31, 48, 58.).
В источниках кроме глухих свидетельств об охоте на птиц встречаются известия об охоте на
тетеревов и "другую птицу съестную" (ПСРЛ, т. XI, стр. 30; РИБ, т. VI, № 134.). В летописи, где под 1389 г.
рассказывается о "хожении Пимена в Царьград", говорится, что на Дону, Мече и других реках было
"зверей множество: козы, лоси, волци, лисицы, выдры, медведи, бобры", а также "птицы орлы, гуси,
лебеди, жерави и прочая" (ПСРЛ, т. XI, стр. 96.). Перечень наименований птиц можно несколько
расширить за счет известных по источникам собственных имен, производных от "тетерев", "тетеря",
"кулик", "рябчик", "гагара" (АФЗХ, ч. I, № 12, 166; АСЭИ, т. I, № 373, 509, 649, 658; т. II, № 444, 492, 493; т. III, № 68, 475;
ДДГ, № 29, 95; Н. М. Тупиков. УК. соч., стр. 101 и т. д.); о лебедях есть также известия и в новгородских
писцовых книгах (См. Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 169.).
В летописи под 1260 г. упоминаются "гоголиные ловцы" на Волхове ("гоголь" - вид утки); под 1283 г.
указаны ловища лебединые (ПСРЛ, т. XXV, стр. 149, 164, 155.). Герберштейн также пишет об охоте на
лебедей и журавлей; он упоминает и о перепелах (См. С. Герберщтейн. УК. соч., стр. 104, 211.). Термин
"перепел" был известен в русском языке того времени (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. II, стб. 894, 977.).
В источниках встречаются характерные наименования угодий, где водились или гнездились
промысловые птицы: "гоголев наволок", "ловища лебединые", "сокольи гнезда", "садбища кречатьи"
"тетеревиный мох" (ГВНиП, № 279, 287, 288; АСЭИ, т. I, № 562; т. III, № 291а.).
Подробных сведений о способах охоты немного. Обычно в источниках говорится о "ловах", "утехе"
(ПСРЛ, т. XI, стр. 222; т. XVIII, стр. 196; ДДГ, № 17.), битье "зверя" вообще или какого-либо конкретного зверя
(например, бобров), о гоньбе (например, зайцев) и т. д. Встречается также термин "полесовать" (ГВНиП,
№ 96, 322; ЛЗАК, вып. 35, № 48, стр. 154.), который применяется к процессу промысловой охоты. В одном
более позднем источнике этот термин раскрыт так: "полесовал, лоси бил" (См. И. И. Смирнов. Восстание
Болотникова 1606-1607. М., Госполитиздат, 1951, стр. 70.).
Все же некоторые сведения о различных способах охоты на Руси во второй половине XIII-XV в. в
источниках имеются. Известна, например, охота с ловчей птицей (соколами, ястребами, кречетами) на
лебедей, гусей, уток, журавлей, зайцев, фазанов и тетеревов (ПСРЛ, т. XI, стр. 222; т. XXV, стр. 154, 155; УЛС,
стр. 48; Сб. РИО, т. 41, № 43, 48, 58; С. Герберштейн. УК. соч., стр. 115, 211, 272.). О битье лебедей и гусей
соколами и кречетами говорится (в виде метафоры) в "Задонщине". Источники сохранили известия о
некоторых аксессуарах соколиной охоты: "колодицах" (от которых "рвутся" соколы), "колокольцах"
(которыми они гремят), "бубнах". Сцены соколиной охоты имеются на древнерусских миниатюрах;
изображения конных сокольников с соколами есть на монетах (ПСРЛ, т. XXVI, стр. 132; ПЛ, вып. 1, стр. 90; Сб.
РИО, т. 35, № И; И. И. Срезневский. Материалы.., т. I, стб. 1247; Повести о Куликовской битве, стр. 282; А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 91; Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 681.).

Была распространена и охота с собаками. Упоминания об охотничьих собаках (в том числе и о
"выжлях") встречаются в источниках неоднократно; собак использовали, например, для травли зайцев,
при охоте на белок и медведей (ПСРЛ, т. XI, стр. 222; АФЗХ, ч. II, № 21; ГВНиП, № 345; АСЭИ, т. II, № 206, 426; РИБ,
т. VI, № 134; С. Герберштейн. УК. соч., стр. 210. См. так же А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический
источник, стр. 91; его же. УК. соч. ВИ, 1955, № 2, стр. 66; А. Л. Xорошкевич. УК, соч., хтр. 55.).

Название охотничьей собаки ("выжля") имеется в берестяной грамоте № 135; к 1500 г. относится
прозвище (?) "Выжлятник" (См. Н. М. Тупиков. УК. соч., стр. 99.). В несколько более позднем (1521 г.)
документе упомянуты "пес борзой" и "собака подсоколья" (Сб. РИО, т. 35, № 79.). Великокняжеская
"псарня" упомянута в духовной Ивана III (ДДГ, № 89.).

Охота с соколами и собаками. Миниатюра XVI в. (БАН, 30.7.30.11, стр. 1620).

Охота на медведя. Миниатюра XVI в. (БАН, 30.7.30.1, стр. 160).
В качестве орудий охоты на медведя на древнерусских миниатюрах и монетах изображаются
рогатины и дубины (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 90-91; Б. А.
Рыбаков. УК. соч., стр. 681; ГБЛ, ф. 98, № 202, л. 186 (охота на оленя?).). Сцена охоты с рогатиной выгравирована
на известной рогатине Бориса Александровича Тверского (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 636-637.). В
Ипатьевской летописи под 1255 г. говорится, что Даниил Галицкий рогатиной убил трех "вепрев".

Широко применялся для охоты лук со стрелами. В районах, где в хозяйстве преобладала охота
(Север, Пермь), термин "лук" употребляли для обозначения единицы обложения (ГВНиП, № 307; АСЭИ, т.
III, № 291а. См. так же Л. В. Данилова, УК. соч., стр. 141, 154, 296; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 195, 275, 286-287,
345.). Охотничьи стрелы с костяными и железными наконечниками, а также целиком деревянные

стрелы обнаружены при археологических раскопках (например, в Дмитрове, Кимрах, Рязани,
Новгороде) (См. А. А. Мансуров. УК. соч., стр. 86; Н. П. Милонов. УК. соч. СА, вып. IV, стр. 160; его же. МИА, № 13, стр. 156;
А. Ф. Медведев. УК. соч. МИА, № 65, стр. 148-150, 152, 171. Описание древнерусских луков и стрел см. там же, стр. 138-172.).
Изображения лучников, стреляющих в птиц и зверей, имеются на древнерусских миниатюрах,
монетах, а также на некоторых предметах: рогатине Бориса Александровича Тверского, грузиле из
Новгорода (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 636-637, 681; А. Ф. Медведев. УК. соч., стр. 139; ГБЛ, ф. 98, № 202, л. 152 об.,
186; ф. 173, № 100, л. 20.).
Для охоты на дичь применяли (большей частью крестьяне) (См. В. А. Мальм. УК. соч., стр. 111.) сети,
силки, "прибои", "пругла"; зайцев, например, ловили при помощи "слопцов" (ПСРЛ, т. XI, стр. 30; РИБ, т. VI,
№ 12, 25, 43, 134.) ("слопец" - род "ловушки на мелких зверей, убойная плаха с поедью, наживой и
насторожкою") (В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, т. IV, стр. 223.), птиц - с помощью
"кляпцов" (См. В. А. Мальм. УК. соч., стр. 111, 112. Ср. РИБ, т. VI, № 5, стр. 421.).
Весьма распространенной была ловля водоплавающей птицы "перевесами", представляющими,
судя по этнографическим данным, весьма сложное сооружение в виде огромных сетей, вертикально
подвешиваемых в местах пролета птиц (История культуры древней Руси, т. I, стр. 73; Н. Аристов. УК. соч., стр. 8.
Рисунок перевеса для ловли птиц см. "История культуры древней Руси", стр. 74; описание перевесов см. у Н. Аристова (ук.
соч., стр. 8), а также в работах В. А. Мальм (ук. соч., стр. 112, ИЗ) и С. Руденко (Перевес. "Материалы по этнографии", т. IV,
вып. 2. Л., 1929, стр. 1-13).). Упоминания о перевесах встречаются в источниках, относящихся к Бежецкому,

Белозерскому,
Владимирскому,
Дмитровскому,
Костромскому,
Московскому,
Муромскому,
Переяславскому, Пошехонскому, Рязанскому, Суздальскому, Угличскому уездам, Новгородской и
Двинской землям и району Холмогор (ГВНиП, № 121, 122, 170, 179, 180, 182, 183, 198, 199, 201-204, 213-216, 240, 249,
257, 264, 266, 267, 273, 275, 285; ДДГ, № 68, 94; АФЗХ, ч. I, № 207, 217, 307, 309; АСЭИ, т. I, № 146, 148, 163, 228, 229, 270, 367,
371, 456, 477, 536, 624; т. II, № 208, 238, 244а, 340, 347, 355, 371, 418, 419, 477, 486; т. III, № 23, 46, 285, 315, 322, 344, 341,
341а, 352, 354; Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 232.). Много раз говорится о перевесах и в новгородских
писцовых книгах. В актах встречается термин "плохи" - просеки в лесу, где сооружали перевесы (АСЭИ,
т. III, № 199, 208, 284, 285.).

В одной грамоте есть выражение "ток ловити" (то есть ловить птицу во время тока) (АСЭИ,

т. III, №

280.).

Большую сложность, очевидно, представляла ловля бобров, так как она была связана не только с
устройством особых ловушек, но и с такими работами, как, например, перекапывание берегов водных
протоков ("боброва перекопь") (АСЭИ, т. II, № 290, л. 14. Подробнее о способах ловли бобров см. В. А. Мальм. УК. соч.,
стр. 111-112; В. Н. Скалой. Речные бобры Северной Азии. Изд-во МОИП, 1951, стр. 100-101, 114. (Материалы к познанию
фауны и флоры СССР.., не, отдел зоологии, вып. 25).).

В источниках встречаются указания на "путики" (ГВНиП, № 108, 134, 135, 141, 156, 163, 167, 183-185, 188, 194,
199, 201-204, 206, 208, 209, 273-275; АСЭИ, т. II, № 1, 208, 238, 255а, 289, 303; т. III, № 206, 280. Подробнее о "путиках" см. В.
А. Мальм. УК. соч., стр. 113-114.) - приспособления для лова зверей; применялись также и ловчие ямы (См. В.
А. Мальм. УК. соч., стр. 114; А. Л. Монгайт. Рязанская земля, стр. 267.).
Из продуктов охоты, кроме меха животных, упоминаемого много раз и в виде шкур и в виде меха на
одежде и головных уборах, источники называют мясо, сало, кожу, пух (Ипатьевская летопись под 1255 г.;
ГВНиП, № 96; РИБ, т. VI, № 24.).
Охотой князей и крупных феодалов ведали разные слуги: ловцы, ловчие, охотники, бобровники,
псари, сокольничие, сокольники, кречетники, "ястребные" (специалисты по охоте с ястребами),
"помытчики" (ПСРЛ, т. X, стр. 163; т. XI, стр. 222; ГВНиП, № 84; ДДГ, № 17, 21, 22, 29, 61, 71, 84, 86, 95, 96; АФЗХ, ч. I, №
95, 248, 251; ч. II, № 3, 14, 17, 18, 21, 25 33, 35; АСЭИ, т. II, № 95, 206, 318, 403, 426, 466; т. III, № 2, 26, 118, 324, 333, 353, 407;
ПДС, стр. 35, 122; Сб. РИО, т. 41, № 34, 58, 68, 83; ПРП, вып. 3, стр. 467; НПК, т. IV, стб. 6; т. V, стб. 53.). О размерах

феодальной охоты можно судить по тому, что имелись специальные княжеские охотничьи ватаги,
совершавшие подчас дальние экспедиции за пушниной и ценной птицей (ГВНиП, № 83-85.), специальные
"сокольни", "сокольничий" и "ловчий" пути у великих князей (ДДГ, № 2, 12, 86.). В источниках встречаются
также термины "лисичник", "лисиднциник" и "белочник". Трудно определить значение этих слов;
"белочник", видимо, - купец, торгующий шкурками белок (НПК, т. V, стб. 29; новгородская берестяная грамота
№ 355; Сб. РИО, т. 41, № 81.).

Некоторые отрасли охоты вообще находились в монопольном владении феодального государства.
В одном из документов сообщалось, что все пойманные кречеты идут великому князю (Сб. РИО, т. 35, №
20, стр. 87.).
Однако несмотря на наличие людей, специально занимавшихся охотничьим промыслом (среди них
были и холопы) (ДДГ, № 86; АСЭИ, т. 1, № 499, 612.), феодалы и в этой отрасли хозяйства широко
эксплуатировали труд крестьян. Крестьяне участвовали (по-видимому, в качестве загонщиков) в охоте
феодалов на медведей, лосей (АИ, т. I, № 117; АСЭИ, т. I, № 492; т. III, № 119.). В актах упоминается
"бобровое" в числе поборов с крестьян (АСЭИ, т. III, № 117, 190. В рязанских актах, возможно, этот побор с
крестьян выражен в формуле: "ни бобровник... в околицу... не въезжает" (АСЭИ т. III, № 324, 325, 328, 333, 354-356, 359, 361,
370).); встречаются указания на ловлю бобров как на одну из отработочных крестьянских повинностей.

Крестьяне обязаны были, например, ходить "на бобры... в осенине", участвовать в ловле бобров,
проводимой бобровниками великого князя и великой княгини (АФЗХ, ч. I, № 201; АСЭИ, т. I, № 132; т. II, №
466.). Часто в обязанности крестьян входило предоставление постоев, "кормов", "подвод",
"проводников" и "сторожов" ловчим, бобровникам, сокольникам, псарям и другим участникам
феодальной охоты, а также обеспечение корма охотничьим собакам и ловчей птице (АФЗХ, ч. I, № 251; ч.
II, № 3, 14, 15, 17, 21; АСЭИ, т. I, № 132, 215, 254, 323, 363, 393, 652; т. II, № 206, 426, 466; т. III, № 42, 61, 324, 328, 354-356,
359-361, 370.). По новгородским писцовым: книгам видно, что в состав натуральных оброков могли

входить зайцы, соколы, тетерева; там же говорится об обязанности населения ловить соколов и
имеется упоминание о крестьянах-сокольниках (См, Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 141; Г. Е. Кочин. Материалы..,
стр. 125, 333, 360.). Известны повинности, очевидно, также связанные с охотой: "соколыцина" и
"подгнездное" (Сб. Муханова, № 29; НПК, т. V, стб. 53.). Иван III в письме к дочери: Елене упоминает
"смердов", ловивших для него черных соболей (Сб. РИО, т. 35, № 77.). Если для феодалов охота (с
собаками или соколиная) была своего рода боевой тренировкой или "утехой", развлечением (Об охоте
как "утехе" феодалов и об отличии ее от промысловой охоты см. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 285, 460, а также
ДДГ, № 17, стр. 48.), не имевшими существенного экономического значения, то промысловая охота,
особенно пушная, была заметным фактором в экономике Руси и в ее экспорте (О вывозе пушнины см. А. Л.
Хорошкевич. УК. соч., стр. 45-121, 156-157.). Для широких слоев населения страны (за исключением

некоторых северных районов Новгородской земли) охотничий промысел, хотя и был повсеместно
распространен, оставался подсобным занятием (Об относительном значении охоты и скотоводства в древней
Руси см. В. И. Цалкин. УК. соч. МИА, № 51, стр. 125-139.).

Ловля птиц сетью. Миниатюра XVI в. (БАН, 30.7.30.1, стр. 1444).

Бортничество
Важной отраслью хозяйства Руси в XIII-XV вв., как и в более древние времена, оставалось
бортничество. В самых различных письменных источниках встречаются термины, связанные с этим
промыслом: "борть", "земля бортная", "бортные ухожаи", "леса бортные", "пни дубовые бортные",
"борти дубовые", "бортища", вотчина "бортная", "стан бортной", деревня и села "бортные", "бортники", "старосты бортные", глагол "бортничать"; упоминаются мед, пчелы, "медовары" (ПСРЛ, т. III,
стр. 143; т. VI, стр. 100; т. VII, стр. 207; т. VIII, стр. 198; т. XI, стр. 129; т. XII, стр. 188; т. XXV, стр. 173, 323; ПЛ, вып. I,
стр. 84; вып. II, стр. 124, 132, 164, 187, 189, 191, 195, 196, 198-200, 208, 214; Сб. Муханова, № 11; ГВНиП, № 2-3, 6, 9, 10, 14-15,
19, 22, 26, 37, 63, 70, 77, 80, 105, 122, 336, 345; ДДГ, № 1-4, 12, 17, 20-22, 29, 61, 71, 84-85, 89; АФЗХ, т. I, № 1, 76, 124 146-148,
163, 200, 213-215, 235-236, 238; АСЭИ, т. I, № 11, 95, 106, 155, 193, 195, 246, 333, 340, 560, 597, 609, 610, 615; т. II, № 340,
342-343, 346-347, 352, 854-355, 387, 395, 399, 417, 451, 460, 466, 474, 477, 486, 496; т. III, № 13, 21, 23, Е8-29, 34, 38, 48а-50,
53а, 89, 105, 116-117, 208-209, 230, 294-295, 302, 311, 814-315, 318-319, 322, 323а-325, 328-329, 334, 345-346, 352, 354-355, 364,
366-367, 469, 485, 487-490, 494-495, 500, 502; ПДС, стр. 25, 112, 113; Сб. РИО, т. 35. № 21, 75, 84; ПРП, вып. 2, стр. 299, 301;
см. эти термины в новгородских писцовых книгах - Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 32, 186-187, 290; Троицкий обиходник, стр.
16-20; А. В. Арциховский. УК. соч. ВИ, 1955, № 2, стр. 66; БИПР, т. I, стр. 31, 58, 109; новгородские берестяные грамоты №
61, 129, 136, 184, 254, 390; Л. М. Марасинова. УК. соч., стр. 51, 53, 54, 72.). Все эти и другие подобные свидетельства

существования бортничества указывают на большую распространенность этого промысла во второй
половине XIII-XV в. на Руси (включая Новгородскую и Псковскую земли). Разумеется, речь идет о тех
районах, где природные условия позволяли заниматься бортничеством. Например, нами не
обнаружено никаких известий о занятиях бортничеством в Белозерском и Вологодском уездах.
Правда, в Белозерской таможенной грамоте мед упомянут, но лишь в числе товаров, которые "купит",
а не "привезет" на торг, "белозерець городской человек" (АСЭИ, т. III, № 23.).
Бортничество давало мед, который заменял в те времена сахар. В "Троицком обиходнике" мед
упоминается в качестве сладкой приправы к блинам и каше (УК. изд., стр. 19, 20.). Впрочем, в то время
сахар был уже известен на Руси (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 264.).
Из меда приготовляли напитки. Источники упоминают "мед" различных видов: "белый", "обарный",
"пресный", "сыченый", а также "сыту" (ПЛ, вып. II, стр. 189, 191, 195, 214; Сб. Муханова, № 11 (мед пресный); ГВНиП,
№ 336; АФЗХ, ч. I, № 213-215; РИБ, т. 35, № 21 (погребной), 75, 84; Троицкий обиходник, стр. 19.).
Другой продукт бортничества - воск (ГВНиП, № 41, 336; Сб. РИО, т. 35, № 7, И; Житие Сергия Радонежского, стр.
4; БИПР, т. I, стр. 31; новгородские берестяные грамоты № 129, 184, 254.) употребляли главным образом для
изготовления свечей, которые неоднократно упоминаются в источниках (См., напр., ПСРЛ, т. XXV, стр. 145,
166, 180, 190, 196, 230, 254.). Древнерусская толстая и длинная свеча с витым узором впервые найдена при
раскопках в Новгороде (См. А. В. Арциховский. УК. соч. ВИ, 1953, № 1, стр. 119.). Воск, по-видимому, так же, как и
в более позднее время, использовали для вощения ниток, приготовления пластырей и мазей; воск со
смолой служил в качестве замазки для посуды и лодок и т. д. (См. А. Сержпутовский. Бортничество в
Белоруссии. "Материалы по этнографии России", т. II. СПб., 1914, стр. 31-32.). Воск в виде желтых кругов
изображен на миниатюрах (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 27.),
"круги воску" упоминаются в письменных источниках (ГВНиП, № 336.). "Катание" свечей из воска
изображено на одной из миниатюр "жития" Сергия Радонежского (Житие... Сергия Радонежского,
литографированное издание, л. 120; А. В. Арциховский, Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр.
189-190.), иллюстрирующей текст о том, что Сергий кутью "варяше и свечи скаше" (Житие Сергия
Радонежского, стр. 84, 79; ПСРЛ, т. XI, стр. 138.). Об обработке воска на, Руси того времени в источниках
мало данных. Этот вопрос рассмотрен А. Л. Хорошкевич (См. А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 136-141.).

О значительном месте бортничества в хозяйстве Руси свидетельствует развитая терминология,
связанная с этим промыслом. Кроме названных терминов, в источниках встречаются: пчелиная
"матка" ("яко пчелы к матце") (ПСРЛ, изд. 2-е, т. II, стб. 777.), "рой" ("аки рою пчелину", "рои с медом") (ПСРЛ,
т. XVI, стб. 199; ПРП, вып. 1, стр. 209.), "вощина" - восковая ячейка в улье (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. I,
стб. 309.), "соты" (ПСРЛ, т. IV, вып. 2, стр. 361, 363.) ("пчелы... сот сплетая", "обидоша мя, яко пчелы сот").
Известен был и термин "трутень" ("троут"). В одном памятнике XIV в. говорится: "... яко же троут троуд
бъчелин яст". Термин "трутень" употреблялся и в более ранние времена (См. И. И. Срезневский.
Материалы.., т. III, стб. 1013 - под словами "трутъ" и "трутьнь".). В одном акте конца XV в. встречено прозвище
"Трутень" (АФЗХ, ч. I, № 259.). Время сбора меда обозначалось словом "медолаз" (НПК, т. III, стб. 5. См. В. А.
Мальм. УК. соч., стр. 132.). Трудолюбивая пчела издавна была одним из любимых и традиционных
художественных образов древнерусских книжников (ПСРЛ, т. IV, вып. 2, стр. 361, 363; "Слово Даниила
Заточника".., стр. 32, 33, 59, 83, 90, 101, 104.).
Общеизвестно то большое значение, которое имели мед и особенно воск в торговле Руси с

Западом, главным образом через Новгород и Псков (Сб. Муханова, № 27, 30; ГВНиП, № 41, 336; Сб. РИО, т. 35; №
7, 11; БИПР, т. I, стр. 31. Обстоятельное освещение вопроса об экспорте воска из Руси на Запад см. у А. Л. Хорошкевич (ук.
соч., стр. 121-124).). Есть сведения о торговле медом и на внутреннем рынке (ПЛ, вып. II, стр. 164, 200; АСЭИ,
т. III, № 231; ПРП, вып. 2, стр. 301. О ввозе меда (напитка) из-за рубежа см. А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 323-329.).

'Катание' свечей из воска. Миниатюра конца XVI - начала XVII в. (ГБЛ, ф. 304, № 8663, л. 123).
Объектом эксплуатации при бортном промысле были бортные деревья: дуб, сосна, липа (См.

А.

Сержпутовский. УК. соч., стр. 20.).

Обычно в источниках упоминаются дубовые борти, но в одном акте
(около 1503-1504 гг. ) говорится о бортных соснах (АСЭИ, т. III, № 469.). Бортные сосны упоминаются и в
более поздних источниках (См. Н. П. Лихачев. УК. соч., вып. II, № VII (1529 г.)). Для устройства искусственных
бортей могли также употребляться вязы, тополи, ветлы (См. А. Сержпутовский. УК. соч., стр. 20; В. А. Мальм. УК.
соч., стр. 131.).
Бортничество XIII-XV вв. (а, возможно и более раннего времени) неправильно представлять как
простое собирательство меда, без каких-либо особых орудий и приспособлений. Как показывают
этнографические материалы конца XIX в., относящиеся к территории Белоруссии, например, для того,
чтобы добраться до борти, находящейся высоко на толстом и гладком дереве, требовалось применять
специальное устройство в виде "люльки", подвешенной с помощью длинной веревки к дереву. Сам
процесс извлечения меда был достаточно сложным: для его выемки необходимо сделать отверстие
при помощи бурава, тонкой пилы и долота. Поскольку готовые дупла редко удобны для пчел, издавна,
как полагает А. Сержпутовский, делали искусственные борти и в виде искусственных дупел на
стоящих деревьях, и в виде колод, которые поднимались на деревья специальными воротами и
лебедками. Колоды-борти поднимали высоко на дерево, потому что пчелы не любят жить низко, а
также чтобы уберечь мед от медведей. Поднятые на дерево борти устанавливали на сучьях или на
специальных полатях, покрывали берестой и лубом от дождя и снега. Для защиты от медведей
привешивали на веревках чурбаны с острыми сучьями, а внизу у дерева набивали колья. В ствол
дерева вбивали острые ножи, полати усаживали длинными гвоздями. Для отпугивания медведей, а
также птиц применяли пугала, трещетки, колокольчики и т. д. (См. А. Сержпутовский. УК. соч., стр. 19-21.).
В источниках очень мало сведений, чтобы с достаточной полнотой осветить уровень и технику
бортного промысла на Руси во второй половине XIII-XV в. Но кое-какие данные все же есть. В
древнерусской "Повести" о введении в Муроме христианства упоминаются "ременная плетения
древолазная", применявшиеся, очевидно, при бортном промысле (История культуры древней Руси, т. I, стр.
76-77; В. А. Мальм. УК. соч., стр. 135.). О том, что борти могли находиться высоко и за медом приходилось
"лести на древо в высоту", говорится в "Повести о Петре и Февронии". "Аще ли кто урвется, сеи живота
гонзнет", - подчеркивает эта повесть опасность бортного промысла (Русские повести XV-XVI веков, стр. 110.).
Случаи, когда кто-нибудь "з древа убьется" предусматриваются в ряде документов того времени (ААЭ,
т. I, № 144; АФЗХ, ч. II, № 25; АСЭИ, т. II, № 109; т. III, № 23.). По-видимому, в них речь идет также и о падении с
бортного дерева.

Торговля хлебом и медом в Новгороде. Миниатюра XVI в. (ГПБ, F. IV. 233, л. 285 об.).
Основным орудием бортного промысла были, очевидно, топор, специальный нож для вырезывания
меда ("медорезка"), древолазные шипы. И медорезки и древолазные шипы известны по
археологическим находкам (См. В. А. Мальм. УК. соч., стр. 133, 135; М. Г. Рабинович. УК. соч. КСИИМК, вып. XXXVIII,
стр. 51; В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр. 138, 141.). В конце XIX в. в Белоруссии, кроме того, применяли
бурав, долото, скобель, молоток (типа киянки), пешню и т. д. (См. А. Сержпутовский. УК. соч., стр. 20 (рис. 7).).
В двух псковских актах (первой половины XIV и XV в. (ГВНиП, № 345; Л. М. Марасинова. УК. соч., стр. 51.))
встречается слово "пешня". Поскольку в обоих текстах "пешня" упомянута вместе с "бортью",

возможно предположить, что речь идет об орудии бортного промысла.
В XIV-XV вв. производилась и какая-то особая обработка естественных бортей и даже
изготовлялись искусственные борти.
Так, в одной псковской купчей грамоте первой половины XIV в. упоминается "борть стародетъ и
новодетъ" (Л. М. Марасинова. УК. соч., стр. 51. Ср. "Борть детая значит дерево выдолбленное; борть недетая - дерево, к
которому прикреплен улей" (по Н. Горбачевскому. Цит. по статье В. Н. Вакурова "Из истории русской промысловой лексики...
". ВМУ, и-фс, 1959, № 4, стр. 187).). Жалованная грамота звенигородского князя Юрия Дмитриевича,

выданная им в 1404 г. Савво-Сторожевскому монастырю, сообщает о бортнике А. Телицыне, который
"борти манастырскии делаеть" (АСЭИ, т. III, № 53а.). О какой-то обработке деревьев в Суздальском уезде
говорится и в правой грамоте 1453-1462 гг.: "... бортники старые боръти ходят, а новые боръти делают"
(АСЭИ, т. II, № 496.). О том же сказано в записи 1462-1505 гг. относительно бортного леса ТроицеСергиева монастыря: "... а дерев выделано бортей и старых и новых полторы тысячи" (АСЭИ, т. I, № 333.
О "делании" бортей см. еще НПК, т. 71, стб. 642 и 647: т. III, стб. 6.). В писцовой книге Шелонской пятины
говорится также: "39 бортей со пчелами, а дели 351 древо" (НПК, т. V, стб. 409, 426.). Может быть, и здесь
речь идет о деревьях, приготовляемых под бортный промысел.
В духовной грамоте 1392-1427 гг. П. Строева вместо "бортей" или бортных деревьев упомянуты
"трое пчел" (три улья пчел?) (АСЭИ, т. I, № 11.). "Да в том же ухожае борти ему собе и иные делать и
кузовы ставити", - читаем в писцовой книге Водской пятины (НПК, т. III, стб. 6.). По определению В. И.
Даля, "кузов" - это "плетеный либо гнутый, лубочный улей, вешаемый вместо борта на деревья" (В.
Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, т. II, стр. 213.). Впрочем, новгородские писцовые книги
конца XV в. знают и термин "улей" (пчелы "улейные", мед "улейный" (НПК, т. I, стб. 798; т. II, стб. 302, 304,
312, 744, 755, 757, 762-764, 766, 782, 785.)). "Множество... пчел во улии" упоминается в "житии" Андрея
Юродивого (См. И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 1195.) (это "житие" известно в списках XV и XVI вв.).
По-видимому, техника бортного промысла на Руси зависела от местных условий (например, от
наличия достаточного числа естественных бортей). Не исключено, что кое-где уже существовало
пасечное пчеловодство. А. Кампензе в начале XVI в. писал, что в "Московии" "поселяне... держат
домашних пчел близ своих жилищ и передают в виде наследства из рода в род" (БИПР, т. I, стр. 31. Об
изготовлении искусственных бортей и существовании улейного пчеловодства см. еще В. А. Мальм. УК. соч., стр. 131 -132;
А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 128-129.).

О пасеках неоднократно (с 1400 г.) говорится в актах, относящихся к южной и западной России
(АЮЗР, т. I, № 6, 10, 15, 19, 20, 24, 25 (1400-1446 гг.).). В этих актах упоминаются "колоды меду" (АЮЗР, т. I, № 29.),
поэтому возможно, что указания на "колоды", "колодья" в других источниках также следует
рассматривать как связанные с бортным делом. Так же, вероятно, надо трактовать и специальные
упоминания в этих актах "пней" (ПЛ, вып. II, стр. 208; ГВНиП, № 105.) и "дубья" (ср.: "што на тех землях...
дубье, и чашник мой и староста бортной в то ся дубье.. не вступают") (АСЭИ, т. I, № 133. Ср. также АСЭИ, т.
II, № 395.).
На значительные масштабы бортного дела в отдельных феодальных вотчинах указывает запись
1462-1505 гг. о наличии в одном из владений Троице-Сергиева монастыря 1500 бортных деревьев
(АСЭИ т 1 № 333.). Об этом же свидетельствует существование в феодальных хозяйствах особых
"бортников" (специалистов или организаторов этого промысла), целых "бортных" деревень, сел и
"вотчин", даже "станов", а также должностей "сытников", "медоваров", "подвозников медовых",
"подлазников" (от "подлазить" - вырезывать мед из борти, улья), "чашника" и особого "чашничего пути"
(у великих князей) (Сб. Муханова, № 29; ГВНиП, № 2-3, 6, 9-10, 14-15, 19, 22, 26, 115, 174, 281, 292, 293; ДДГ, № 2, 8, 12, 17,
21, 29, 55, 61, 64, 65, 67, 84; АФЗХ. ч. I, № 213-215; ч. II, № 2, 35; АСЭИ, т. I, № 133, 246, 448, 612, 615, 647; т. II, № 109, 361,
381, 395, 417, 466, 496; т. III, № 53а, 84, 89, 118, 158, 319, 322, 324, 325, 328, 334, 352-354; см. также НПК, т. I, стб. 642; т. III,
стб. 2; т. V, стб. 302.).

По данным наших источников, бортники по социальной принадлежности могли быть и вольными
слугами, и холопами, и крестьянами (ДДГ, № 1, 4, 17; АФЗХ, ч. I, № 213-215; АСЭИ, т. I, № 612; т. II, N° 466, 496; т. III,
№ 328.).
Эти данные позволяют также предположить, что бортничество выделялось в специальную отрасль
хозяйств (См. Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства... стр. 297-299.). Но процесс этот
остался незавершенным, так как и население не "бортных" поселений феодалы достаточно широко
привлекали к несению повинностей, связанных с бортничеством.

По источникам известно об "оброке медовом", "меде оброчном", издольном оброке медом, о
"медоварах" (очевидно, сборщиках оброка медом), каких-то платежах - "медовом" и "поддубном", о
привлечении княжескими бортниками крестьян к бортному "делу", об обязанности населения давать
бортникам "кормы" и "подводы" (ГВНиП, № 2, 6, 9, 14-15, 19, 22, 26; ДДГ, № 1 и 4; АФЗХ, ч. I, № 213-215; АСЭИ, т. II, №
395, 466; т. III, № 116 и 117, 302; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 296-297.).

Солеварение
Сложным и трудоемким промыслом была добыча соли. Она производилась на побережье Белого
моря, в районах Старой Руссы, Северной Двины, Вологды, Галича (Мерьского), Соли Галицкой,
Вычегды, Торжка, Городца на Волге, Переяславля-Залесского, Ростова, Юрьева Польского и Суздаля
(ГВНиП, № 21, 77, 88, 89, 96, 105, 127, 130, 196, 197, 204, 221, 250, 309; ДДГ, № 17, 21, 22, 29, 61, 70, 80, 85, 89; АФЗХ, ч. I, №
169, 263-268; АСЭИ, т. I, № 3, 31, 47, 48, 64-69, 72, 91, 101, 109, 118, 120, 130, 144, 149, 151, 194, 199, 202 214, 225 237 239, 245,
248, 287, 295, 318, 320, 361, 454, 458, 460, 461, 491, 491а, 502, 515, 640; т. II, № 207, 290 (л. 14), 339, 344, 351, 455; т. III, № 5, 7,
13, 14, 21-23, 195, 207, 236, 237, 481, 498; Сб. РИО, т. 35, № 19, 77, 84; т. 41, № 75, . 86, 92, 95; ЛЗАК, т. 35, стр. 154. Указания
на сведения о солеварении в новгородских писцовых книгах см. Г. Е. Кочин. Материалы... (под словами "соль", "варница",
"црен" и т. д.); новгородские берестяные грамоты № 22, 184, 282, 349, 350, 354; С. Герберштейн. УК. соч., стр. 120, 122,
124-126. См. также Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 570-571; А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 217-218, 220, 222, 228.), а также,
возможно, в районе Соли Камской (См. А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 227.). В Коми-Вымской летописи под
1506 г. упоминаются "варницы" и "црены" Камского усолья (См. Б. Н. Флоря. Коми-Вымская летопись. Сб. "Новое
о прошлом нашей страны". М., "Наука", 1967, стр. 222.). Один акт говорит о "вотчине" "Солцы" в Стародубском
уезде (АСЭИ, т. I, № 514.).

Были известны два способа добычи соли: выварка морской воды (применялась на побережье
Белого моря, в особенности Соловецким монастырем) и выварка рассола подземных вод (См. Б. А.
Рыбаков. УК. соч., стр. 571.).
Из-за фрагментарности сведений о технике солеварения в источниках XIII-XV вв. для освещения
этого вопроса приходится пользоваться более поздними данными (от XVI до XIX в.) (Речь идет о выварке
соли из рассола подземных вод. Техника выварки соли из соляных водоемов в основном та же. Лишь вместо подъема рассола
на поверхность земли нужна доставка соленой воды на варницу. Краткое описание техники солеварения дается на
основании работ Б. А. Рыбакова (ук. соч., стр. 570-575), Н. В. Устюгова ("Солеваренная промышленность Соли Камской в
XVII веке". М., Изд-во АН СССР, 1957, стр. 34-40), А. А. Введенского ("Дом Строгановых в XVI-XVII веках". М., Соцэкгиз, 1962,
стр. 156-176).).

Специальное уменье и большой опыт нужны были для поисков "рассольных мест". Мастер
руководствовался при этом сведениями, полученными у местного населения, наблюдением над
характером растительности и отложением солей на берегах водоемов, поведением домашнего скота
(находившего места для лакомства соленой почвой) или за следами в "соленых" местах диких зверей.
На избранном для бурения месте возводили бревенчатые леса - своеобразную буровую вышку
("сохи") высотой 12-18 м. Между ее устоев выкапывали яму-колодец до почвенной воды. При
появлении воды в яму опускали деревянный сруб. На дне сруба устраивали скважину, куда опускали
на канатах при помощи блоков и воротов деревянную трубу - "матицу". Обычный диаметр матицы примерно 40 см, длина - до 20 и более метров. Матицу делали из пробуравленного или выжженного
ствола (или нескольких стволов) дерева. Через нее производили дальнейшее бурение скважины. Для
этого употреблялся набор сменных (в зависимости от грунта) буровых инструментов, которые
насаживали на длинные шесты и приводили в движение особым воротом.
Когда матица целиком уходила в землю, через нее в предварительно пробуренную скважину
опускали следующую более тонкую "обсадную" трубу, которая верхней частью плотно скреплялась с
нижней частью матицы. Обсадная труба состояла из нескольких полых проконопаченных и
просмоленных стволов деревьев; ее длина колебалась от 14 до 50 м. О масштабе и сложности работ,
связанных с установкой трубы для откачки рассола, можно судить по тому, что, например, в XVII в.
трубы "поспевали" (устанавливались) в мягкой почве "месяца в три и в четыре и в полгода, а иные и
больши", в каменистой земле - за 3-4 года; глубина буровых скважин доходила до 160 м (по данным
XVI в.), а в XVII в. - еще более.
Рассол из трубы добывали особой узкой и длинной (примерно . 2 м) бадьей, вместимостью более 3
ведер, с помощью журавля, подобного колодезному, или ворота. От рассольной трубы по деревянному
желобу рассол подавался в особый большой проконопаченный и просмоленный деревянный ларь.
Ларь имел кран, соединенный желобом с цреном - большим (до 16 квадратных сажен площадью и до
10 вершков глубиной) железным ящиком-сковородой, находившейся в варнице - деревянном
помещении, где и производили выварку соли. В варнице устраивали яму (обычно ее oобкладывали
камнями и обмазывали глиной) - варничную печь, над которой и подвешивали црен. Рассол
выпаривался, и в црене оставалась соль. В црен за одну "варю" напускали от 1200 до 1500 ведер
рассола.

Процесс варки соли был достаточно сложным и требовал тонкого искусства и большого мастерства.
Мастер-соловар ("повар") с помощью подручных должен был тщательно готовить црен к варке,
следить за состоянием кипящего рассола, уловить момент, когда начнет "родиться соль"; при этом
надо было учитывать особенности данного рассола, наличие в нем различных примесей, принимать
меры для удаления их, а также мусора и накипи. Для этого црен. наполняли рассолом в несколько
приемов; полученную-после первой "вари" соль переваривали вместе со второй "варей", снимали
всплывающий мусор и т. д. Нужно было постоянно регулировать силу огня в печи, обеспечивать
равномерность обогрева црена и перемешивания рассола. Для ускорения кристаллизации соли от
каждой предыдущей "вари" в црене оставляли некоторое количество соли. Полученную после "вари"
соль выгребали и насыпали на специальные полати для просушки. После этого соль в рогожных
мешках складывали в амбар. Каждая "варя" длилась по 24- 30 часов. После 20-25 "варь" производили
починку и чистку црена, ларя и печи.
Наиболее благоприятным для солеварения было летнее время. В остальное время года
производились подготовительные к самой варке соли работы: ремонт и очистка скважин и
водоподъемных механизмов, возведение или починка строений, кузнечные работы (сборка и починка
цренов и приспособлений для их подвески) и так далее, а также транспортировка уже вываренной
соли и, конечно, заготовка дров для беспрестанной топки подцыренных печей.
Для солеварения требовалось огромное количество дров, поэтому возле варниц устраивали
особые дровяные склады - "плотбища" или "кладища", а заготовкой дров занимались специальные
работники - "дровосеки" и "дрововозы" (Изображения приспособлений для солеварения см. А. А. Введенский. УК. соч.,
стр. 163, 166, 167, 170, 171. См. там же (стр. 169, примечание 1) указания на другие изображения процесса солеварения XVII
в. Работы по солеварению представлены также на миниатюре в "житии" Зосимы и Савватия Соловецких (ГИМ, собрание И.
А. Вахрамеева, № 71, л. 38 об.).).

В известной мере сказанное о процессе солеварения можно отнести и к изучаемому периоду. В
источниках XIV-XV вв. встречаются упоминания о "соляных ключах", "соляных колодцах", местах
"соленых", "соловарных" и "варничных", "варницах", "дворах варничных", "рассоле", "цренах", "варях",
"амбарах соляных" (ПЛ, вып. II, стр. 27, 103; ААЭ, т. I, № 164, 385 (1524 г. ); АИ, т. I, № 49, 93; ГВНиП, № 21, 77, 96, 186,
196, 197, 250; ДДГ, № 17, 21, 22, 29, 61, 70; АФЗХ, ч. I, № 169, 264, 265; АСЭИ, т. I, № 3, 31, 47, 48, 64-69, 72, 91, 101, 109, 113,
120, 130, 144, 149, 151, 194, 199, 202, 214, 225, 237, 239, 245, 248, 287, 320, 361, 454, 458, 460, 491, 491а, 502, 515, 640; т. II, №
290, л. 14, 339, 344, 351, 455; т. III, № 13, 21, 195, 207, 236, 237, 481; НПК, т. V, стб. 35; Б. Н. Флоря. УК. соч., стр. 222.).

Имеются сведения и о самом процессе добычи и варения соли. Так, в одном акте сообщается о чистке
соляных ключей, в других актах говорится о том, что "поставили варницу", "соляные колодцы копают".
Во многих актах имеются сведения непосредственно о самом процессе варения соли: "соль варят",
причем "варят лето и зиме", "без стоялниц" (то есть без перерывов), "наряжают черены" ("црены") (ПЛ,
вып. II, стр. 27, 103; ААЭ, т. I, № 335; ГВНиП, № 96; АСЭИ, т. I, № 48, 109, 239; т. III, № 13, 21, 236, 237.), чинят их. В
одном акте говорится о "наварке" - железе для починки цренов (АСЭИ, т. I, № 202; см. там же, стр. 750 - слово
"наварок".).

Солеварение. Миниатюра XVI в. (ГИМ, собрание И. А. Вахрамеева, № 71, л. 38 об.).
В новгородской берестяной грамоте № 354, датируемой 1340- 1369 гг., упоминается "корякуля" ("Да
пошли 2 кози корякулю"). А. В. Арциховский, комментируя это слово, обоснованно отверг понимание
его как сорта овечьей шкуры (ср. современный "каракуль"). По мнению А. В. Арциховского, нельзя
отождествить "корякулю" берестяной грамоты и с так называемым "чесноком" (железными колючками
с четырьмя торчащими в разные стороны: остриями, которые разбрасывали на пути ожидаемого
нападения, для поражения ног коней противника), известным по источникам XVI-XVII вв. так же под
названием "каракуль" (См. А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1958-1961 гг.), стр.
45-46.). Впрочем, "чеснок" известен по археологическим находкам, относящимся к более раннему
времени (до XIV в.) (См. А. Ф. Дубынин. Археологические раскопки в Зарядье (Москва) в 1956 году. КСИИМК, вып. LXXIX,
стр. 79.). Возможно, что "корякуля" берестяной грамоты - это какой-то инструмент для солеварения. В
описи 1627 г. имущества М. М. Строганова упоминаются "2 каракули варнишные".
В источниках первой половины - середины XVI в. встречаются прямые указания на "трубы" для
соляных скважин и на "жеравци" (колодцы-подъемники) (ААЭ, т. I, № 200; АИ, т. I, № 144; С. Шумаков. Обзор

грамот коллегии экономии, вып. 4. М., 1917, № 170.).

Некоторые акты содержат и более подробные сведения о процессе солеварения. "А цто есть на
бору колодязь солоной, - говорится в одном новгородском документе середины XV в., - а тъи колодязь
Федору и Лаврентею и Обросиму истьцистити, да и церен наставити, да пытати варить по досугу. А
будет в росоли прок, а имет быти, даст бог, соль, ино... " (ГВНиП, № 197.) и т. д.
В жалованной грамоте великой книгини Марии Ярославны Чухломскому Покровскому монастырю
1450 г. читаем: "А волостели мои... у игуменовых у Александровых варниц дров не емлют. А. коли у
игумена... бывает его сущенье (очевидно, сушка полученной соли - А. Г.) и тиуны и доводщики тогда в
варницу не влазят, а к коробу не приступаюца" (АСЭИ, т. III, № 236.).
Нашло отражение в наших источниках и то обстоятельство, что при выварке соли требовалось
большое количество дров. Имеются указания на сплав дров "тонниками" из Руссы ("дрова по рекам
плавить на себя"), занимавшимися солеварением (АСЭИ, т. III, № 13, 21.). Нередко упоминания о
варницах сопровождаются указаниями на наличие или отсутствие дров для них, на покупку этих дров,
на специальные дровяные дворы и "кладища" (ГВНиП, № 250; АСЭИ, т. I, № 91, 194, 245, 361, 454, 461, 640; т. II,.
№ 339; т. III, № 236.). В одном документе говорится о 720 саженях дров "оу варниц" Троице-Сергиева
монастыря в Погосте у Соли Галицкой (АСЭИ, т. I, № 454.), в другом указана величина площади
"кладища" дров у варниц - около 25 квадратных саженей (АСЭИ, т. I, № 640.). В источниках XV в.
упоминаются и специальные люди, занимающиеся заготовкой дров для варниц - "дровосеки" и
"дрововозы" (АСЭИ, т. I, № 237, 502.). Важно подчеркнуть, что источники последовательно различают
именно людей, секущих дрова, и людей, возящих дрова. Это - несомненное свидетельство
относительно далеко зашедшего разделения труда, даже на подсобных работах по солеварению
(правда, здесь речь идет о варницах такого крупнейшего монастыря, как Троице-Сергиев); очевидно,
невозможно было совмещать две такие операции.
Для разнообразных операций с употреблением большого количества "рассола" (или "воды") нужны
были специальные работники - "водоливы" (ААЭ, т. I, № 385; АФЗХ, ч. I, № 264; АСЭИ, т. I, № 101, 237, 248, 320,.
502.).
Естественно, что особая "квалификация" требовалась при работах непосредственно по сооружению
рассолоподъемных приспособлений. Очевидно, такой специалист упоминается в одной данной:
грамоте (1485 г.): в ней среди "послухов" указан "Захар колодязник". О том, что Захар специалист
именно по соляным колодцам, свидетельствует само содержание грамоты, оформлявшей вклад в
монастырь половины варницы ("пол-варницы") (АСЭИ, т. I, № 515.). Специалистами по самой выварке
соли, очевидно, следует считать и "поваров" (ср. "поваренная" соль). Так, в 1467-1474 гг. троицкий
соловар - "старец" Александр, жалуясь на разгром монастырских варниц, указывал, "что поваров их в
варнице перебили" (АСЭИ, т. I, № 361. См. еще АФЗХ, ч. I, № 264; АСЭИ. т. I, № 248.). Возможно, что повара даже
жили в варнице, так как из текста этого документа следует, что варницы не работали из-за того, что не
было дров.
Руководство и надзор за солеварением осуществляли соловары - представители вотчинной и
великокняжеской администрации. (См., напр., АФЗХ, ч. I, № 264, 265; АСЭИ, т. I, № 3, 202, 225, 237, 245, 243, 320, 361,
461, 502; т. III, № 195, 207.). Оброк со старорусских тонников, варивших соль, собирал великокняжеский
ловчий (АСЭИ, т. III, № 13, 21.). Руководители солеваренного дела - соловары имели, судя по некоторым
документам, право суда над работниками на варницах, а иногда и над жителями прилегающих
селений (См., напр., АФЗХ, ч. I, № 264.).
Повара и водоливы были в большинстве феодально-зависимыми - источники включают их в число
"монастырских людей" (АСЭИ, т. I, № 243, 502. Иногда и соловары включались грамотами в-число "монастырских
людей" (см. АСЭИ, т. I, № 320). Очевидно, термин "соловар" мог употребляться и как синоним слова "повар".). Более того,
грамота великой княгини Марии Ярославны митрополиту Геронтию называет поваров и водоливов
наряду с зависимыми от феодала "окупленными людьми домовными". Суд над всеми этими людьми
отдается соловару. В грамоте говорится: "А прав ли будет виноват ли митрополич христианин и он в
правде и в вине митрополичю соловару или его приказчику... " (АФЗХ, ч. I, № 264.); то есть, судя по этому
источнику, "повара" и "водоливы" были крестьянами.
Видимо, феодально-зависимыми людьми были и дровосеки и дрововозы: в некоторых актах они
упоминаются наряду с водоливами; источники говорят о них как о "монастырских людях", подсудных
монастырскому приказчику (АСЭИ, т. I, № 237, 502.). Для солеварения использовалась и наемная рабочая

сила: так, например, известно, что монастырский соловар нанимал людей возить дрова к варницам
(АСЭИ, т. I, № 361.).
Из-за сложности этого промысла работы по солеварению вели артелями (например, на
Беломорском побережье) (Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV в. - начало XVII в., ч. 2. М., Изд-во АН
СССР, стр. 68-69; Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 272-273.) или с помощью значительного числа феодальнозависимых или наемных людей. Так как для устройства варниц требовались большие материальные
вложения, значительное распространение даже среди феодалов получило совместное ("сябреное")
владение соляными колодезями и варницами, которые разделяли на половины, четверти, осьмины
(АСЭИ, т. I, № 64-68, 72, 118, 120, 151.).
Производство соли, этого необходимейшего продукта, феодалы, естественно, стремились
захватить в свои руки: известны колодязи и варницы великого князя, великих княгинь, удельных
князей, митрополичьи, монастырские варницы (Троице-Сергиева, Симонова, Кирилло-Белозерского,
Суздальского Спасо-Ефимиева, Спасо-Ярославского, Чухломского, Покровского, СпасскогоНередицкого, Спасского-Старорусского монастырей). Однако варницы имелись не только у феодалов,
но и у посадских людей Старой Руссы, а на Севере, возможно, и у крестьян-складников. Великие
князья, а также великие княгини стремились если не полностью, то хотя бы отчасти монополизировать
добычу соли и торговлю ею (О торговле солью на Руси см. ПЛ, вып. I, стр. 83; вып. II, стр. 34-35, 116, 117, 159, 164,
200, 252, 292; АЮ, № 415; ГВНиП, № 88; ДДГ, № 80; АСЭИ, т. I, № 202, 225, 245, 248; т. III, № 7, 23, 498; А. Л. Хорошкевич. УК.
соч., стр. 228-229; Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV в. - начало XVII в., стр. 79.). Это стремление

проявлялось в запрещениях частным владельцам производить беспрерывную выварку соли, покупать
дрова у великокняжеских людей, продавать соль, когда ее продает соловар великого князя, во
взимании "оброков" и пошлин с производства соли и торговли ею ("противни", "ошитки", "плошки",
"бекарь соли", "соль оброчная" и "сотная"). Феодалы (монастыри, например) старались получить
льготы: освобождение от соляных пошлин, разрешение варить "без стоялниц", продавать соль
одновременно с соловаром великого князя, нанимать людей великого князя для работ по
солеварению, добивались запрета копать колодцы посторонним вблизи монастырских варниц и т. д.
(ГВНиП, № 21, 88, 96; АФЗХ, ч. I, № 264, 267, 268; АСЭИ, т. I, № 48, 101, 109, 202, 205, 237, 245, 248, 491, 491а, 502; т. III, №
195, 207, 237, 481, 498.).
В источниках нет прямых данных о продуктивности русского солеварения XIII-XV вв. А. Л.
Хорошкевич полагает, что соли на Руси в это время добывалось недостаточно (См. А. Л. Xорошкевич. УК.
соч., стр. 216, 222, 262.). Правда, в других местах она говорит о недостатке соли только в Новгородской
земле (См. А. Л. Xорошкевич. УК. соч., стр. 215, 218, 229.). А. Л. Хорошкевич основывается при этом: 1 - на
более поздних сведениях о значительно меньшей крепости подземных рассолов некоторых (например,
в Старой Руссе) усолий на территории Восточной Европы (по сравнению с некоторыми, притом
богатейшими западноевропейскими усольями); 2- на малом количестве в Новгородской и Псковской
землях топонимов с корнем "соль"; 3 - на единичных сведениях источников о неудачах при пробных
бурениях скважин для соледобычи; 4 - на большой ценности соляных колодцев, 5 - на сведениях о
небольшом количестве соли, получаемой новгородским домом святой Софии со своих земель, точнее,
как отмечает сама исследовательница - "с части своих владений" на севере Новгородской земли; 6 на известиях о значительном импорте соли из Западной Европы в Новгород и Прибалтику; 7 - на
мнении С. Б. Веселовского о малом количестве и скудности месторождений соли в то время на Руси; 8
- на том, что тогда на Руси еще не разрабатывались запасы каменной соли на востоке и самосадочной
- на юго-востоке Руси (См. А. Л. Xорошкевич. УК. соч., стр. 215-222, 238.).
Однако нам кажется, что все эти аргументы не дают оснований для вывода о недостаточной добыче
соли на всей тогдашней территории Руси.
О крепости рассолов всех известных по источникам русских усолий нет сведений, а она могла быть
различной в разных местах Руси. Так, если содержание соли в старорусских источниках в XIX в. было
1,363%, то в других усольях крепость рассолов достигала 8%, а в Соли Камской она составляла даже
12-15% (См. А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 220, 222; Н. В. Устюгов. УК. соч., стр. 84.). Это, конечно, меньше, чем
крепость люнебургских соляных источников, в которых содержание соли доходило в XIX в. до 25%
(24,67%), но как отмечает сама А. Л. Хорошкевич, соляные источники района Люнебурга "одни из
самых богатых... в Европе" (А. Л. Xорошкевич. УК. соч., стр. 238.).
Крепость рассолов могла колебаться и в пределах одного и того же района. Например, в одном,
правда, несколько более позднем акте (1555 г.), относящемся к району Тотьмы, говорится о "добром",
"середнем" и "худом" "расоле" в тамошних "трубах". На "добрый" рассол есть указание и в другом

источнике середины XVI в. (История Российской иерархии, собранная Амвросием.., ч. VI. М., 1812, стр. 420; см. Б. А.
Рыбаков. УК. соч., стр. 575.). А. Л. Хорошкевич, указывая на то, что в одном из трех социалистичесуих
соляных колодцев был, "по-видимому, самфй крепкий раствор", тоже допускает различную крепость
рассолов в одном и том же усолье (См. А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 224. Для XVII в. об этом же см. Н. В. Устюгов.
УК. соч., стр. 41, 100, 290.). Но даже если допустить, что содержание соли в рассолах всех тогдашних
русских усолий было очень низким, то все же возможно, что недостаточная концентрированность
рассолов компенсировалась большой массой перерабатываемых рассолов, большим числом
солеваренных "предприятий" (надо иметь в виду, что до нас дошли сведения не о всех соляных
промыслах того времени). Что же касается солеварения конкретно в Старой Руссе, то большой по тем
временам размах его - факт достаточно известный (См. А. Л. Xорошкевич. УК. соч., стр. 220.). Может быть,
необычно большое число варниц в Старой Руссе объясняется именно сравнительно малой крепостью
тамошних рассолов.
Ряд других аргументов А. Л. Хорошкевич: малое число топонимов с корнем "соль" в Новгородской и
Псковской землях, случаи неудач при пробном бурении соляных скважин, получение отдельными
вотчинниками (пусть даже крупными) малых количеств соли со своих владений (а тем более - с части
их), отсутствие соляных угодий в тех или иных вотчинах, - все это факты, которые сами по себе ничего
еще не говорят ни в пользу, ни против ее мнения. То же следует сказать и в отношении того, что в XIIIXV вв. на Руси не разрабатывали каменную и самосадочную соль. Большая ценность соляных
колодцев, на которую указывает А. Л. Хорошкевич, может свидетельствовать лишь о дороговизне
солеваренного дела, сложного с технической стороны. Вряд ли можно основываться также и на
мнении С. Б. Веселовского, которое не подкреплено никакими конкретными данными. Более того,
указание С. Б. Веселовского на то, что "одно из первых мест среди промыслов занимали соляные
варницы" (оно, кстати, предшествует утверждению о бедности Руси "времени уделов"
месторождениями соли) (См. С. Б. Веселовский. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси, т. I, чч. 1-2. М. Л., Изд-во АН СССР, 1947, стр. 152.), не дает права на вывод о слабом развитии соледобычи на Руси.
По нашему мнению, среди аргументов А. Л. Хорошкевич имеет известное значение лишь указание
(и большой интересный материал об этом, рассматриваемый ею) на значительный импорт соли в
Новгород. Однако этот аргумент с большей или меньшей степенью вероятности может быть
использован для оценки состояния солеварения лишь в Новгородской земле. Правда, М. Н.
Тихомиров считает, что и "сам Новгород непосредственно не нуждался в привозной соли" (М. Н.
Тихомиров. Средневековая Россия на международных путях (XIV-XV вв.). М., "Наука", 1966, стр. 95.).
Как ни скудны и бедны сведениями о соледобыче наши источники, они все же содержат известия,
позволяющие предполагать, что этот промысел достиг значительного развития. Об этом
свидетельствует достаточно широкое территориальное распространение (отмечаемое и А. Л.
Хорошкевич) (См. А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 219-220 (о Старой Руссе), 222 и сл. (о "всей Руси").) солеварения
(особенно в XV в.), осуществление интенсивной выварки соли не только летом, но и зимой, без
перерывов ("и лете и зиме", "без стоялниц через весь год") (АСЭИ, т. I, № 48; т. III, № 236. 237.). На это же,
возможно, указывают значительные подчас размеры перевозок соли. Например, Троице-Сергиев
монастырь провозил только из трех своих варниц в Нерехте 100 возов соли зимой ("в зиме двожды на
пятидесяти возех") и два повозка летом ("летом двожды павозком") (АСЭИ, т. I, № 202 (1447-1455 гг. ); А. Л.
Хорошкевич. УК. соч., стр. 226.).
Кажется, самое раннее прямое известие о производительности соляных варниц содержится в
жалованной грамоте 1555 г. Ивана IV Тотемскому Преображенскому монастырю, в которой сказано: "а
соли, де, из трубы добраго расолу на варницу сварят по пяти тысечь на год пудов соли, а среднего по
четыре тысячи пуд, а худаго по три тысячи пуд соли на год" (История Российской иерархии, собранная
Амвросием.., ч. VI, стр. 420.).
В XVII в., вернее, в конце этого столетия, производительность варницы в районе Соли Камской и
Перми была значительно выше - примерно от 20 до 35 тысяч пудов соли в год (711 См. Н. В. Устюгов. УК.
соч., стр. 103, 290-292; А. А. Введенский. УК. соч., стр. 173-174.). Такой рост производства соли, разумеется,
можно объяснить не только тем, что эти сведения отделены от "тотемекой" грамоты Ивана IV почти
полуторавековым периодом исторического развития, но, очевидно, и тем, что приведенные данные о
производительности варниц в XVII в. относятся к районам с более богатыми, чем тотемские, соляными
источниками. Следовательно, нет оснований считать для середины XVI в. "мощность" варницы в 3-5
тысяч пудов в год особенно низкой. По-видимому, примерно такое количество соли с варницы
получали и в XV в. Так, А. Л. Хорошкевич полагает, что одни лишь отчисления солью в пользу великого

князя с четырех варниц Троице-Сергиева монастыря у Соли Переяславской достигали 2 тысяч пудов
(См. А. Л. Xорошкевич. УК. соч., стр. 226.).
Оценивая масштабы, которых достигала соледобыча в XV в., можно указать также на крупные
запасы дров при варницах (в одном документе говорится о 720 саженях дров, заготовленных для двух
или трех варниц Троице-Сергиева монастыря у Соли Переяславской) (АСЭИ, т. I, № 454.), на
необходимость закупок дров к варницам даже Троице-Сергиевым монастырем, имевшим более
лесных угодий, чем большинство других феодалов, и найма (например, тем же монастырем)
работников "на дрова" (АСЭИ, т. I, № 245, 361, 454.).
О большом размахе солеварения в некоторых феодальных хозяйствах XV в., по-видимому,
свидетельствуют и необычно разветвленное для того времени разделение труда на соледобывающих
промыслах (наличие особых соловаров, поваров, водоливов, дровосеков и дрововозов), и оживленная
с середины XV в. торговля солью на внутреннем рынке центральной Руси (См. А. Л. Xорошкевич. УК. соч.,
стр. 228.).
Все сказанное позволяет считать, что выварка соли из подземных вод, являвшаяся главным видом
соледобычи в рассматриваемый период, развивалась в целом успешно, а в XV в. (Ср. Б. А. Рыбаков. УК.
соч., стр. 575.) достигла, в общем, достаточно высокого по тому времени технического уровня.
Эффективность соледобычи в разных частях Руси была, разумеется, не одинаковой; она зависела от
ряда причин, в том числе и от природных условий.

Лесные промыслы
Большое место в хозяйстве Руси XIII-XV вв. занимали лесные промыслы (Под этим термином в данном
разделе объединены сведения о промыслах, связанных с использованием растительных богатств лесов. О таких "лесных"
промыслах, как охота и бортничество, речь шла выше.). Лес давал строительный материал для жилищ,
разнообразных хозяйственных и производственных построек, всякого рода изгородей. Из дерева
делали и большинство орудий и средств труда. Дерево служило материалом для изготовления
транспортных средств (повозок, судов), а также для строительства мостов, гатей и других
транспортных сооружений. Из мочала и лыка делали веревки, дешевую сбрую; лыком скрепляли
детали почвообрабатывающих орудий и т. д. Деготь и смолу употребляли для смазки трущихся частей
повозок и различных механизмов, для противогнилостной обмазки деревянных построек, особенно
связанных с водным хозяйством (мосты, плотины, водяные мельницы), и судов.

Аллегорическое изображение зимы: заготовка дров, катанье с гор на санях и на лыжах. Миниатюра
конца XVI - начала XVII в. (ГБЛ, ф. 177, № 103, л. 134 об.).
Главным, если не единственным, видом топлива были дрова, шедшие не только на отопление
жилищ, но и на производственные нужды (доменное и кузнечное дело, солеварение). Лучина служила
основным средством освещения. Дерево использовали для изготовления мебели, деревянной и
берестяной посуды; из лыка плели лапти (718 См. В. П. Левашова. Изделия из дерева, луба и бересты. В кн.:
"Очерки по истории русской деревни X-XIII вв. ". М.,. "Советская Россия", 1959, стр. 61-92. (ТГИМ, вып. 33); Г. Е. Кочин.
Сельское хозяйство.., стр. 302-303.).

Из лесу население получало и некоторые пищевые продукты (орехи, ягоды, грибы), кроме
продуктов бортничества и охоты.
Источники указывают на рубку, возку и сплав дров, на торговлю ими (ПСРЛ, т. XI, стр. 135, 137; ГВНиП, №
78, 262; АСЭИ, т. I, № 245, 352, 454, 533, 607, 607а; т. II, № 137; т. III, № 13, 21; Г. Е. Кочин. Материалы.., стр. 104; Житие
Сергия Радонежского, стр. 65, 75; БИПР, т. I, стр. 110.). "Пятина дров" даже упоминается новгородскими
писцовыми книгами в составе натуральных оброков (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 191, 302.).
Есть сведения о дранье лыка и плетении лаптей (кочедыки и сами лапти находят при
археологических раскопках), изготовлении корзин, летних шляп (из ивовых прутьев); рогож, сит и
решет (АЮ, № 415; ГВНиП, № 90; Житие Сергия Радонежского, стр. 85; Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 558; М. Г. Рабинович.
УК. соч. МИА, № 12, стр. 34; его же. УК. соч. КСИИМК, вып. XXI, стр. 157; его же. УК. соч. СЭ, 1952, № 3, стр. 61; его же. УК.
соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 43; Э. А. Рикман. УК. соч. КСИИМК, вып. LVII, стр. 89; А. В. Арциховский. УК. соч. ВИ, 1956, № 3, стр.
72; В. П. Левашова. Изделия.., стр. 90-92; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 286-287.).

В одном псковском акте содержится интересное сообщение об использовании луба для записей
(ГВНиП, № 340.). Берестяные грамоты, обнаруженные в Новгороде, Смоленске, Пскове, Витебске и
Старой Руссе, свидетельствуют еще об одном применении бересты.
В "житии" Сергия Радонежского говорится об освещении лучиной (Житие Сергия Радонежского, стр. 84.).
Любопытно, что лучина могла входить в состав натуральных оброков (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство..,
стр. 302.).
Источники упоминают также о мочале, рогожах и мешках из них (ПСРЛ, т. XXV, стр. 265; т. XXVI, стр. 201;
АСЭИ, т. III, № 23; И. И. Срезневский. Материалы.., т. III, стб. 129-130; Н. А, Казакова и Я. С. Лурье. УК. соч., стр. 472, 482; В.
П. Левашова. Изделия,, стр. 92-93.).
Большое значение (в частности, для солеварения и мельничного дела) имели такие лесные
промыслы, как смолокурение и дегтярное дело. К сожалению, сведения источников об этих промыслах
особенно скудны.
Деготь, например, упоминается среди товаров на торгу в Белоозере (АСЭИ, т. III, № 23.). В двух актах
говорится о том, что крестьяне "береста драли на деготь" (АСЭИ, т. I, № 607, 607а.). В новгородских
писцовых книгах и актах Северо-Восточной Руси встречаются указания на существование
специалистов-дегтярей ("дехтяри") (АСЭИ, т. I, № 612, 649; Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 558, 579.). Топонимы
"Дегтярное", "Дехтерево" и собственные имена и прозвища "Дехтерев", "Дегтев" нередки в
рассматриваемое время (ПСРЛ, т. X, стр. 43; ДДГ, № 96; АФЗХ, ч. I, № 162, 178; АСЭИ, т. II, № 464; Н. М. Тупиков. УК.
соч., стр. 126.). В одном акте начала XVI в. упоминается "дехтярная яма" (АФЗХ, ч. I, № 194.). При раскопках
в Москве в слое XV в. найден боченок из-под дегтя (См. М. Г. Рабинович. УК. соч. СЭ, 1955, № 4, стр. 44; его же. О
древней Москве, стр. 292.).
Еще меньше сведений в источниках о смолокурении; впрочем, сама смола упоминается не так уж
редко (См., напр., Ипатьевская летопись под 1259 г.; ПСРЛ, т. XXVI, стр. 108; ПЛ, вып. II, стр. 60; ГВНиП, № 41. См. еще Г.
Е. Кочин. Материалы.., стр. 331.). Для рассматриваемого времени известно немало производных от корня
"смола" топонимов и собственных имен (ДДГ, № 12, 29 и др.; АСЭИ, т. I, № 110, 159, 238; т. II, № 290, л. 10 об.). А.
Кампензе указывает на вывоз из Руси в Европу (через Ливонию) твердой и жидкой смолы (БИПР, т. I,
стр. 30-31.).
На Белозерском торгу конца XV в. в числе товаров встречалась и зола (АСЭИ, т. III, № 23.) - один из
необходимых материалов для ряда производств (например, для кожевенного дела (См. В. П. Левашова.
Обработка кожи, меха и других видов животного сырья. В кн.: "Очерки по истории русской деревни X-XIII вв. ", 1959, стр.
45.)). "Зольная яма старая" (очевидно, яма, которую ранее уже использовали для приготовления в ней
золы) упоминается в одной грамоте конца XV в. (ДДГ, № 85. Ср. "дехтярная яма" для производства смолы и дегтя
(Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 302).).

Из лесу получали и плоды лесных плодовых деревьев, а также орехи, ягоды, грибы. В актах
встречаются упоминания о лесных яблоках и грушах (АФЗХ, ч. I, № 44а, 466, 80; АСЭИ, т. I, № 485, 571, 601; т. II,
№ 409, 411, 412, 414, 429; т. III, № 218.), "ягодных веретейцах", "ягодниках", о ягодах "на поле и в лесе", о
сборе диких ягод (ГВНиП, № 90, 216, 316; АФЗХ, ч. I, № 217.). Есть конкретные известия (правда, большей
частью топонимические) о таких видах ягод, как смородина ("смородинной куст") (ГВНиП, № 172; АФЗХ, ч. I,
№ 12; АСЭИ, т. II, № 46, 290, л. 6.), малина (АСЭИ, т. I, № 144, 185, 402.), рябина (АСЭИ, т. I, № 571.), клюква

("клюковное болото") (АФЗХ, ч. I, № 217.).
В одной из новгородских писцовых книг говорится о полубочках "брусницы" в составе оброка (НИК, т.
текст: "узуежевица"
котором, возможно,
упомянута ягода ежевика. В источниках есть некоторые данные о сборе лесных орехов (БИПР, т.. I, стр.
III, стб. 666-668.). В новгородской берестяной грамоте № 51 (1299-1313 гг.) имеется
(См. А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.), стр. 54-55.), в

58; С. Герберштейн. УК. соч., стр. 98; Н. П. Милонов. УК. соч. "Историко-археологический сборник". М., 1948, стр. 91; А. В.
Арциховский. УК. соч. КСИИМК, вып. XXVII, стр. 120; М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 289.). Ими торговали,
например, в Белоозере (АСЭИ, т. III, № 23.). По данным первой половины XVI в., известно, что орехи
входили в состав натурального оброка (См., напр., АФЗХ, ч. II, № 178.).

Несомненно, что в XIII-XV вв. был распространен и сбор грибов (ГВНиП, № 90, 316; АСЭИ, т. III, № 104.). В
некоторых документах грибы называются "губами", но было известно и название "грибы"; на это
указывают топонимы и собственные имена того времени (АСЭИ, т. I, № 390; т. II, № 258, 307, 392; т. III, № 46,
473.).
Даже эти немногие сведения о лесных промыслах, которые удается извлечь из источников,
достаточно полно характеризуют многообразие этих промыслов. Весьма колоритное выражение
встречается в одном акте, разрешающем монастырским крестьянам ездить в княжеский лес "по дрова
и по берна и что им будет иное надобет в лесе" (АСЭИ, т. I, № 533.) (курсив мой. - А. Г.).
Ценность лесов хорошо сознавали и феодалы. Они стремились оградить принадлежащие им
лесные угодья от посторонних посягательств, запрещая пользоваться вотчинными лесами без
разрешения владельца, устанавливая высокие штрафы ("заповеди") с нарушителей этих запретов
(ГВНиП, № 90, 316; АФЗХ, ч. I, № 97; АСЭИ, т. I, № 226, 533, 548; т. III, № 61.).
Изучение материала источников о сельском хозяйстве и промыслах на Руси второй половины XIIIXV в. показывает, что эти отрасли народного хозяйства, несмотря на исключительно тяжелые
последствия монголо-татарского нашествия, были ко второй половине XIV в. в основном
восстановлены и затем получили дальнейшее развитие.
Главной отраслью хозяйства, как и в домонгольский период, почти на всей территории СевероЗападной и Северо-Восточной Руси по-прежнему было земледелие. Только в районах Крайнего
Севера преобладали рыболовный и охотничий промыслы, зачастую сочетавшиеся с земледелием (См.
подробнее Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 213, 225-226, 296; Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 109, 185, 194, 199-200,
235-237, 286-287 и др.).

В земледелии наблюдается увеличение площади обрабатываемых земель, распространение и
упрочение паровой зерновой системы с трехпольным севооборотом, постепенное распространение
унаваживания почвы, возможно, расширение ассортимента возделываемых культур, дальнейшее
усовершенствование почвообрабатывающих орудий и дифференцированное применение их, развитие
мельничного дела. В целом в земледелии XIII-XV вв. можно констатировать наличие сложившихся
основных черт земледельческого производства, свойственных и более поздним периодам
феодализма.
В скотоводстве надо отметить разнообразный состав стада - даже более широкий, чем на этой же
территории (Северо-Западная и Северо-Восточная Русь) в более поздние времена (применение волов
и лошаков).
Развитие бортного промысла, очевидно, шло по линии постепенного распространения разведения
пчел в искусственных бортях и ульях. Возможно появление в это время и собственно пасечного
пчеловодства.
В области соледобычи следует отметить развитие (если не возникновение) глубокого бурения
скважин (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 578.) для получения рассола и последующей выварки из него соли.
В некоторых промыслах для выполнения тех или иных производственных операций требовалось,
по-видимому, сосредоточение более или менее значительного числа работников. Так, в рыболовном и
охотничьем промысле наблюдается (как и в домонгольское время) спорадическая организация своего
рода артелей - "ватаг".
В рыболовстве такие артели собирали для ловли рыбы сетями (например, неводами), для

устройства "езов" (на ез шли сотни бревен, не считая жердей, кольев), а также крупных перевозок
рыбы.
В охотничьем промысле "ватаги" организовывались (нам известно лишь о княжеских "ватагах")
иногда для дальних экспедиций за зверем и птицей (на Север). Сосредоточение усилий многих людей
нужно было и для устройства "перевесов" - огромных сетей, достигавших по площади нескольких
сотен квадратных метров. Большое число людей принуждалось к участию в качестве загонщиков в
феодальной и особенно княжеской охоте.
Значительное число работников нужно было для ряда операций (например, для заготовки дров) и в
солеваренном деле.
Временами требовались совместные усилия какого-то коллектива людей для выполнения
некоторых работ в развивающемся бортничестве (подъем специальными воротами высоко на деревья
искусственных бортей - "кузовов" и "колод", устройство на деревьях защитных сооружений против
медведей).
В некоторых крупнейших феодальных вотчинах наблюдается: тенденция к выделению отдельных
промыслов: солеварения, бортничества, отчасти рыболовства и некоторых видов (соколиная и псовая
охота) охотничьего промысла (вернее - феодальной "утехи") в специальную отрасль хозяйства;
известную тенденцию к выделению в особое производство можно отметить и в мельничном деле (См.
Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства.., стр. 297-304; А. Л. Хорошкевич. УК. соч., стр. 128.).
Определенное разделение труда имелось и внутри отдельных промыслов. Особенно яркий пример
в этом отношении - солеварение; кроме "руководителей" промыслов ("соловаров"), были и мастера по
выварке соли ("повары"), и специалисты по буровым работам ("колодязники"), и работники для
различных операций с рассолом ("водоливы"), заготовки ("дровосеки") и возки дров ("дрововозы").
В других видах хозяйства (скотоводство, рыболовство, охота, бортничество, лесное дело) такого
разделения труда не обнаруживается. Там разделение функций обычно носит более примитивный
характер, сводясь к противопоставлению лиц феодальной администрации, которым поручен данный
промысел (например, "стольник") и людей, непосредственно занятых в производстве ("рыболовы",
"ловцы").
Конечно, не приходится переоценивать успехи и уровень развития рассматриваемых отраслей
хозяйства. Рутинность техники, типичная для феодализма вообще, налицо и в это время.
Усовершенствование
орудий
труда,
развитие
производственных
навыков,
накопление
производственного опыта совершались весьма медленно, в течение многих десятилетий.
Нельзя также переоценивать ни размеры производства и концентрации рабочей силы, ни степень
специализации, ни масштабы и глубину разделения труда в указанных отраслях хозяйства.
Эти явления, во-первых, наблюдались лишь в крупнейших вотчинных хозяйствах (княжеском,
митрополичьем, в вотчинах некоторых монастырей). Во-вторых, концентрация труда в отдельных
отраслях и известное их обособление вызывались прежде всего спецификой, характером, так сказать,
"технологией" тех или иных видов производства. Например, загонная охота, сооружение перевесов,
"езов", неводная ловля, операции с огромным количеством воды в солеварении, непрерывная и в
больших масштабах ведущаяся заготовка дров для варниц - все эти работы требовали значительной
массы труда (часто одновременного и единовременного) (Коллективный труд требовался и при обработке
подсек (см. Л. В. Данилова. УК. соч., стр. 272).), которую могли в тех условиях поставить или крупные
феодальные вотчины или черные волости (Коллективный труд требовался и при обработке подсек (см. Л. В.
Данилова. УК. соч., стр. 218, 272).).
Спорадически (как и в более раннее время) крупнейшие феодалы могли применять в наем
работников (например, для заготовки дров на соляных промыслах).
Однако было бы неверно, исходя из всех этих явлений, делать вывод об изменении во второй
половине XIII-XV в. общего характера хозяйства Руси: оно в основе своей продолжало оставаться
натуральным.
Об этом свидетельствует и связь многих работников даже выделявшихся специальностей с

сельским хозяйством, в частности - с земледелием. Видимо, еще значительной была связь с
земледелием у мельников. В актах говорится, например, что мельники занимались хлебопашеством
(АСЭИ, т. I, № 575, 576.). Даже в начале XVI в. крестьяне, казалось бы, вполне "специализированных"
"бобровых деревень" уплачивали различные поборы княжеским должностным лицам
сельскохозяйственными продуктами (хлебом, овсом, мясом, баранами, сыром). Характерно, что "те
кормы ловчего и тиунов и доводчиков побор" они платят "по дани и по пашне" в зависимости от
размеров в данной деревне "пашни и угодья" (примечательно, что на первом месте стоит именно
"пашня") (АСЭИ, т. III, № 27.). Из некоторых актов видно, что и бортники (даже великокняжеские)
занимались земледелием, "сидели" "на селищах" (АСЭИ, т. I, № 615.) (а не просто владели ими) (О
значении термина "сидеть" см. Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства.., стр. 212-216.);
говорится в актах и о пожнях, которые великокняжеский бортник "покосил" (АСЭИ, т. II, № 477; ср. еще АФЗХ,
ч. I, № 248.). Если даже речь идет не о личном труде бортника по сенокошению, все равно характерно
натуральное обеспечение его сельскохозяйственными продуктами.
Среди "рыболовов", "бортников", работников в солеварении было много крестьян. По-видимому, и
"лесные" промыслы были преимущественно сезонными занятиями тех же крестьян-земледельцев (См.
Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 579.).
В мельничном деле и промыслах в крупных вотчинах было занято немало холопов.
О натуральности хозяйства свидетельствуют занятия горожан земледелием и скотоводством (ср.
"поле градское", "стадо градское") (ПСРЛ, т. XI, стр. 73, 216; т. XII, стр. 227.), а также и недостаточное
отделение ряда ремесленных отраслей от сельского хозяйства (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 560-562, 566,
579.). Торговля продуктами сельского хозяйства и промыслов, а также спорадический найм работников
(например, в солеварении), разумеется, не могли изменить общего характера хозяйства страны.
О натуральном характере хозяйства свидетельствует структура самих хозяйственных комплексов
того времени. Яркое представление об этой структуре дает известная грамота митрополита Киприана
Константино-Еленинскому монастырю (Владимирский уезд). Из этой грамоты видно, что в феодальной
вотчине имелись разнообразные виды хозяйства, причем все работы в земледелии, скотоводстве,
рыболовстве, охоте, по строительству и ремонту хозяйственных и иных построек, обработке
сельскохозяйственных продуктов выполняли одни и те же монастырские крестьяне (АФЗХ, ч. I, № 201.).
На данные этой грамоты ссылался В. И. Ленин, анализируя первую форму "соединения промысла и
земледелия", когда "патриархальное (натуральное) земледелие соединяется с домашними
промыслами (т. е. с обработкой сырья для своего потребления) и с барщинной работой на
землевладельца.
Этот вид соединения крестьянских "промыслов" с земледелием наиболее типичен для
средневекового хозяйственного режима, будучи необходимой составной частью этого режима" (В. И.
Ленин. Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности. Полн. собр.
соч., т. 3, стр. 378.).

Такой же в основном характер хозяйства обнаруживается и в других, различных по размерам
хозяйственных комплексах того времени (См. напр., Мейчик, № VI/I; ГВНиП, № 90, 105, 111, 250; ДДГ, № 17, 57, 86;
АФЗХ, ч. II, № 33; АСЭИ, т. I, № И, 71, 130, 146, 193, 612; т. III, № 67, 292, 322, 334, 494.). На натуральный характер
хозяйственных комплексов в Новгородской земле указывает и состав оброка, который, судя по данным
новгородских писцовых книг, обычно включал продукты земледелия, скотоводства и разных
промыслов.
При изучении сельского хозяйства и промыслов Руси XIII-XV вв. особенно ясно видна та
значительная роль, которую играл в различных промыслах труд крестьян; она еще более
подчеркивает натуральный характер хозяйства Руси в целом.
Основой феодального производства в деревне продолжало оставаться мелкое крестьянское
хозяйство. Тяжелые повинности в пользу феодалов и феодального государства, ограничивавшие
возможности расширения производства, свойственная мелкому крестьянскому хозяйству, как и
всякому мелкому производству, экономическая неустойчивость по отношению к внешним влияниям
(например, стихийные бедствия) приводили к перебоям в производстве и тяжелым страданиям
трудящихся масс в неурожайные годы. Однако общая линия прогрессивного развития многих отраслей
хозяйства прослеживается довольно отчетливо. Успехи, которые наблюдаются в этих отраслях
хозяйства, были достигнуты главным образом в результате упорного созидательного труда крестьян и

отчасти посадских людей. В тяжелых условиях феодального гнета, иноземного ига и феодальных
усобиц трудом крестьян и ремесленников постепенно были ликвидированы последствия монголотатарского нашествия и созданы материальные предпосылки для слияния разрозненных,
раздробленных русских земель в единое мощное централизованное государство.
Л. Д. Горский

Ремесло

Ремесло - основа городской жизни древней Руси в конце XIII, XIV и XV столетий - переживало
процесс восстановления и дальнейшего развития. Технический строй добывающей и
обрабатывающей промышленности древней Руси, созданной русским; народом в IX-XII вв. на базе
местной многовековой технической культуры, был основой русского ремесла до середины XVII в.,
когда в нашей промышленности стали зарождаться элементы новой машинной техники. Монгольское
нашествие, разгромившее русские города и промышленность, временно приостановило дальнейшее
развитие отечественной культуры; потребовался довольно продолжительный период, чтобы народное
хозяйство страны достигло уровня 30-х гг. XIII в. Технический строй ремесла, культуру труда монголы
разрушить не могли, все эти навыки оставались в народе, продолжали жить и передаваться из
поколения в поколение. Еще полнее технические традиции в ремесле сохранились в областях, где
монголы не были, - в Новгородских землях, некоторых западных районах Руси и в больших городах Новгороде, Пскове, Смоленске и других. Там технический строй оставался на прежнем высоком
уровне развития. Оборудование мастерских, многочисленный инструментарий и приспособления,
технологические операции и приемы и даже конструкция основных видов изделий оставались такими
же, как и в начале XIII в.
Мы опишем технику основных отраслей ремесла XIV-XV вв., которое в этот период достигло нового
технического подъема и широкой специализации производства.

Железо и сталь
Ведущими отраслями промышленной деятельности в древней Руси была добыча и обработка
железа. Железо и сталь в промышленности, хозяйстве и быте древнерусских людей имели широкое
распространение и многообразное применение. Основные орудия труда земледельца и строителя
сделаны из железа и стали. Весь инструментарий многочисленных специализированных
ремесленников был из стали и железа, как и все оружие русских воинов. Железо широко вошло и в
домашний быт. Только среди археологических материалов в настоящее время можно насчитать более
150 видов изделий из железа и стали (См. Б. А. Колчин. Черная металлургия и металлообработка в древней Руси.
(Домонгольский период). МИА, № 32. М., 1953, стр. 18.).
Технической основой производства черного металла являлась технология прямого восстановления
железной руды в металлическое железо. Этот сыродутный процесс производства железа в течение
почти трех тысяч лет до появления чугуна был единственным способом получения железа; а чугун в
России стали производить лишь в начале XVII в.
При сыродутном процессе производства железа мелко раздробленную железную руду,
представляющую естественную смесь окиси железа с породой, загружали в печь домницы
вперемешку с большим количеством древесного угля. В результате интенсивного горения угля в
нижней части печи образующаяся и нагретая до высокой температуры окись углерода поднимается
вверх, нагревает руду и уголь и вступает с ними в химическую реакцию. В начале этой реакции окись
железа руды восстанавливается до закиси железа. Часть закиси железа продолжает
восстанавливаться, переходит в металлическое железо, а другая часть вступает в реакцию с породой
руды, шлакирует ее и отделяет от металла. Образующийся жидкий шлак стекает на дно печи, оттуда
его периодически выпускают наружу, а восстановленные мелкие зерна в твердом состоянии
опускаются по мере выгорания угля в низ печи, свариваются и образуют ком железа - крицу. Губчатая
масса крицы железа, вынутая из печи, остается еще пропитанной некоторым количеством
расплавленного шлака (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 32, стр. 42.).
Интересно отметить, что в древней Руси восстановительный процесс производства железа
назывался "варкой железа". Даниил Заточник, автор "Слова к князю Ярославу Владимировичу",
восклицает: "Лучше бы ми железо варити, нежели со злою женою быти" ("Слово Даниила Заточника" по
редакциям XII и XIII вв. и их переделкам.. Подготов. к печати Н. Н. Зарубин. Л., Изд-во АН СССР, 1932, стр. 16.).
Домница, в которой "варили" железо, - стационарное сооружение, воздвигавшееся на довольно
продолжительное время. Термин "домница" впервые упоминается в писцовых книгах только в конце
XV в., но так назывались, вероятно, подобные сооружения и в XIII и XIV вв. (См. Б. А. Рыбаков. Ремесло
древней Руси. М., Изд-во АН СССР, 1948, стр. 130.).
Древнерусская домница имела шахтообразную печь, круглую или немного овальную в плане с
внутренним диаметром около 50-60 см, сложенную из камня, обмазанного глиной, или сбитую целиком
из глины. Толщина ее стенок достигала 20 см и более. Печь ставилась на массивное основание,
сложенное из булыжных камней или глины. Высота шахты печи колебалась от 0,8 до 1,2 м. Шахта печи
напоминала форму высокого усеченного конуса. В верхней части ее внутренний диаметр делали
меньше на 15-25 см. В передней стенке печи на уровне дна шахты было горновое отверстие, через
которое зажигали загруженный в печь уголь; через это отверстие вставляли воздуходувные сопла
мехов и вынимали готовую крицу. С наружной стороны печь укрепляли земляной подсыпкой или
заключали в деревянный срубный кожух, засыпанный землей (См. А. А. Гайдук. Производство сыродутного
железа в Якутском округе. ЖРМО, СПб., 1911, № 3, стр. 293.).
В домонгольский период и, вероятно, в XIII и XIV вв. домницы делали с одной печью (См. Б. А. Колчин.
но с развитием металлургического производства, возможно, со второй
половины XIV в. домницы начинают сооружать уже с двумя печами. Новгородские писцовые книги,
составленные в самом конце XV в., ссылаясь на "старое письмо", довольно часто упоминают
"домница у них одна, а печи две", и тут же мы читаем о соседской домнице: "домница у них одна, а
печь одна ж" (НПК, т. III, стр. 609.). В последующие века домницы делали с еще большим числом печей.
Например, в Соловецком монастыре в XVII в. имелась "домница, в ней четыре печи, где кричное
железо из руды варят" (АН. Попов. Горные промыслы Соловецкого монастыря в XVII в. (К истории горного дела на
Севере). БС-ВОБК, Архангельск, 1926, № 2, стр. 32.).
УК. соч. МИА, № 32, стр. 26.),

Домница с двумя печами - это сооружение, состоящее из спаренных обычных шахтообразных
печей, заключенных в один общий деревянный сруб с земляной засыпкой. Они были более
производительными, так как варку железа вели в двух печах. Кроме того, во время ремонта одной печи
могла работать другая.

Домница XIV в. Действующая модель (диаметр домницы 105 см, высота 80 см). Новгород. (Коллекция
НАЭ).
Важнейшим агрегатом в домнице, кроме печи, было еще воздуходувное устройство. При
производстве железа в печи домницы необходимо поддерживать довольно высокую температуру и
интенсивную тягу газов, способную пробить столб руды и угля высотой около 1 м. Сам процесс
восстановления окиси железа в металлическое железо протекает при довольно низкой температуре:
от 400 до 900°. Кроме восстановительного процесса в печи нужно отделить металл от породы руды, то
есть превратить ее в шлак: для этого необходима более высокая температура. Ошлакование породы
руды закисью железа начинается при температуре около 1200°. А так как ошлакование породы, или ее
расплавление, производится только закисью железа, необходимо, чтобы столь высокая температура
была во всем объеме шахты печи. Если же в печи температура будет ниже, то закись железа,
образовавшаяся из окиси железа, перейдет в металлическое железо, зерна которого останутся внутри
нерасплавленной твердой породы руды. В нижней части печи, где скапливаются отдельные зерна
железа, чтобы довести их до сварочного состояния, температура должна быть еще выше (около
1300-1400°).
Чтобы получить такую высокую температуру, древнерусские металлурги применяли мощное
искусственное дутье. Это была наиболее трудоемкая работа при варке железа. Тот же Даниил

Заточник писал: "Не огнь творит ражежение железу, но надымание мешное" ("Слово Даниила Заточника" по
редакциям XII и XIII вв. и их переделкам, стр. 19.).
Дутьевое устройство состояло из двух воздуходувных мехов, нагнетающих воздух, с рычажными
приспособлениями для приведения их в движение и огнеупорных сопел, которые подводили
воздушную струю в печь. Для характеристики устойчивых традиций металлургической техники
интересно отметить, что конструкция и размеры дутьевого канала у всех древнерусских сопел X-XV
вв. были совершенно одинаковы. Диаметр канала у них колебался от 22 до 25 мм (См. Б. А. Колчин. УК.
соч. МИА, № 32, стр. 33.).
Железные руды, пригодные для производства железа в домницах, на территории Руси были
распространены почти повсюду (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 124.). По химическому составу в
подавляющей массе это были бурые железняки (лимонит). В зависимости от происхождения руда
встречается в трех основных видах: собственно бурый железняк, болотная, или луговая, руда и
озерная руда. Наиболее широко металлурги применяли болотную, или луговую, руду.
Для сыродутного процесса, дающего высокожелезистый шлак, нужна очень богатая железом руда,
так как большой переход железа в шлак обусловливается самим процессом производства железа, при
котором ошлакование породы руды производилось закисью железа. Для получения высокого
концентрата железные руды, идущие в "варку", древнерусские металлурги обогащали, то есть удаляли
из них пустую породу.
Эта операция - очень важное техническое условие производства железа в сыродутных печах. Для
обогащения руды применяли, следующие приемы: просушку (выветривание), обжиг, раз-мельчание и
проветривание.
Высокую температуру и обилие окиси углерода при горении в сыродутной печи может давать только
высококалорийное топливо. При этом топливо должно быть и легко добываемым. Таким топливом в
древней Руси был древесный уголь. Обилие лесов и простота углежжения обеспечивали русскую
металлургию дешевым и качественным топливом. Пережог дров на уголь совершался в лесах в
угольных ямах.
Железоделательным производством в древней Руси всегда занимались сельские и деревенские
жители. Наиболее благоприятные условия для развития металлургического производства, вполне
естественно, были там, где имелись богатые и легко доступные залежи болотных, или луговых, руд,
леса, пригодные для пережога на уголь. В таких местах образовывались крупные центры
металлургического производства, которые поставляли железо на широкий рынок городским кузнецам.
В XV в. имелось несколько крупных железоделательных районов. Время их возникновения неизвестно.
Металлургические центры образовались в Водской пятине на побережье Финского залива, в районе
Устюжны-Железнопольской, Белозерском крае, Заонежье и в районах между Тихвином и Олонцом.
Новгородские писцовые книги по Водской пятине 1500 и 1504-1505 гг., дошедшие до нас далеко не в
полном виде, упоминают в небольшом районе, идущем от восточного берега Лужской губы узкой
полосой в 30-40 км, более 204 домниц, принадлежавших крестьянам местных деревень и сел.
Владельцы домниц, - очень часто одной домницей владели несколько семей, - хотя и не порвали с
земледелием (писцовые книги очень редко называют какие-либо дворы непашенными) в основном
фактически занимались производством железа. Об этом говорит большой удельный вес железа в их
оброке. Домники, как называют писцовые книги крестьян-металлургов, руду копали на своей земле, то
есть принадлежащей общине, или ездили на княжеские или другие земли. В последнем случае они
платили владельцам земли "брязги" - арендную плату за право разработки руды. Оброк с домников
шел железом и частично продуктами.
Чтобы представить примерный объем годовой продукции железа в этом районе, достаточно
упомянуть, что по "старому доходу", то есть оброку до переписи 1500 г., кроме пищевых продуктов,
металлурги с каждой домницы платили и железом - от нескольких криц до 110 криц в год (НПК, т. III, стр.
501, 908, 916 и др.). Если условно принять, что каждая домница в год могла выработать до 300 криц (это
вполне реально даже при загрузке печи лишь в течение 3-4 зимних месяцев), то и тогда общая
производительность домниц только на Лужской губе составит около 60000 криц, или в переводе на вес
(крицу в это время изготовляли около 3 кг) более 11 000 пудов железа.
Железоделательное производство в этом районе было развито и в более раннее время. Об этом

свидетельствуют археологические материалы. Например, вблизи села Заозерье, упоминаемого в
писцовых книгах 1500 г., жители которого имели более 5 домниц, во время археологических разведок в
1948 г. вскрыто несколько объектов, связанных с металлургическим производством. Среди них была
полностью раскопана сыродутная печь, датируемая XII - началом XIII в. (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 32,
стр. 28.).
Огромная масса черного металла, изготовляемого металлургами Водской пятины в XIV-XV вв., как и
в более раннее время, поступала в Новгород и Псков, где специализированные кузнецы ковали для
деревни и города стальные и железные орудия труда, оружие и хозяйственный инвентарь. Часть
железа шла к укладникам на передел в сталь.
Крица железа, вынутая из домницы после окончания варки, имела рыхлую губчатую структуру и
была пропитана жидким шлаком. Эту крицу сразу же, пока она еще была нагрета до сварочного жара,
проковывали, чтобы освободить от шлака и окончательно сварить железо в монолитный кусок. Вес
древнерусских криц колебался от 2 до 6 кг. Найденные в Новгороде в слоях второй половины XIII в. и
начала XIV в. крицы железа весили 2,76; 2,65 и 2,92 кг (См. Б. А. Колчин. Железообрабатывающее ремесло
Новгорода Великого. (Продукция, технология). МИА, № 65. М, 1959, стр. 12.). Товарным крицам металлурги
придавали округлую, лепешкообразную форму. Обжатая и сваренная крица шла дальше в раздел на
полуфабрикаты.

Крицы железа (серые и темные пятна - пустоты и шлак). Новгород. (Коллекция НАЭ).
Специальный инструментарий домника был довольно малочисленным и простого устройства. Из
металла изготовляли только клещи - большие, с длинными рукоятками и характерными: крупными

закругленными губами для обхвата крицы. Длина кричных клещей достигала 84 см. Круглые губы для
обхвата больших криц имели зев в 16,5 см. Молот, которым проковывали крицу, делали целиком
деревянным или с каменным бойком. Наковальней служил камень или деревянный чурбан (См. Б. А.
Колчин. УК. соч. МИА, № 32, стр. 43.).
Наряду с железом в древней Руси очень широко применяли углеродистую сталь. Рабочие элементы
режущих и рубящих орудий труда, оружия и многочисленных инструментов изготовляли из стали
(сплав железа с углеродом). По сравнению с железом сталь обладает повышенными физикомеханическими свойствами. Увеличение содержания углерода в стали повышает ее твердость и
прочность, но особенно значительно улучшается ее качество путем термической обработки. Закалка и
закалка с отпуском повышают твердость и улучшают другие механические свойства стали.

Инструменты для обработки черных и цветных металлов: 1 - кузнечный молот, 2 - кузнечный
молоток, 3 - кузнечные клещи большие, 4 - клещи малые, 5 - гвоздильня, 6 - кузнечная наковальня, 7 фигурная наковальня, 8 - подсека, 9 - бородки, 10 - напильники, 11 - клещи-плоскогубцы, 12 - ювелирные
тисочки, 13 - ювелирный пинцет, 14 - кузнечный пробойник, 15 - паяльник, 16 - кусачки, 17 - ювелирная
наковальня, 18 - ножницы по металлу, 19 - зубила, 20 - молоток для чеканки, 21 - ювелирный молоток.

Микроструктура стальных изделий: 1 - сталь томленка, среднеуглеродистая (С = 0,4%), 2 сварочный шов (слева - железо, справа - сталь), 3 - сталь термически обработанная,
мелкоигольчатый мартенсит, 4 - сталь термически обработанная, крупноигольчатый мартенсит.
Новгород. (Коллекция НАЭ).
Массовый структурный анализ стальных изделий древней Руси обнаружил два вида стали, которые
применяли русские кузцы. Первый вид - это цементованная (томленая) сталь с однородным
строением и равномерно распределенным по всей массе металла углеродом. Второй вид - сталь
сварочная неоднородного строения с ферритными (чисто железными) полями и разными
концентрациями углерода.
Два вида структуры стали - это два способа производства, две разные технологии ее получения.

Первый способ производства цементованной стали был хорошо известен в древней Руси. В
огнеупорный сосуд (муфель-горшок), сделанный из глины, после предварительной подготовки
насыпали карбюризатор - обычно мелко истолченный древесный уголь с какими-либо добавками
(поташ, соль); затем в сосуд клали железо в виде небольших брусков, полос или иных полуфабрикатов
и засыпали доверху тем же карбюризатором. Сосуд закрывали и ставили в кузнечный горн или
специально сделанную для этого печь и довольно длительное время поддерживали огонь. При
температуре немного выше 910°, когда муфель, уголь и железо накаливались, углерод из угля
диффундировал в железо, превращая его в железоуглеродистый сплав - сталь. При втором способе
производства сварочной стали в обычный кузнечный горн клали железную крицу, засыпали ее
древесным углем и производили нагрев. При температуре немногим выше 900° углерод
диффундировал в железо. По прошествии определенного времени мастер вынимал из горна крицу и
охлаждал ее в воде или снегу. Сталистая поверхность крицы при быстром охлаждении получала
закалку и хрупкость. После этого ударами молота или другими инструментами от крицы отделяли
хрупкую стальную корку. Подобную операцию проделывали до тех пор, пока вся крица не
превращалась в стальные пластины, затем эти пластины укладывали в бруски и обычным способом
сваривали (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 32, стр. 51.).
Производством стали в XIV-XV вв. занимались специализированные мастера-укладники. Название
этой профессии произошло от термина "уклад" (так назывались в это время некоторые сорта стали).
Нам известны и мастерские укладников. В Новгороде в слоях XI, XII и XV вв. вскрыты разрушенные
производственные мастерские укладников, в которых кроме обычных находок производственного
характера (шлак, уголь, куски металла и другое) найдены и огнеупорные муфели. Они имели форму,
близкую к обычным кухонным горшкам того времени (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 13.).
Древнерусская сталь, в том числе и сталь в XIV-XV вв., в подавляющей массе была
доэвтектоидной, то есть по содержанию углерода не превышала 0,9%. Наиболее распространенной
была среднеуглеродистая сталь с содержанием углерода 0,5-0,7%.
Огромную массу черного металла перековывали в изделия в основном городские
специализированные кузнецы. На долю деревенских кузнецов, которых в селах и деревнях Руси было
довольно много, приходилось "всякое черное кузнечное дело" (терминология XVI-XVII вв.) изготовление, ремонт и переделка всевозможного железного сельскохозяйственного и бытового
инвентаря.
Описание техники железообрабатывающего ремесла мы начнем с обзора кузнечного оборудования
и инструментария.
Основное оборудование кузницы состояло из кузнечного горна и воздуходувных мехов. Источники
середины XV! в. упоминают: "ставили кузницу и горн делали" (Н. К. Никольский. Кирилло-Белозерский
монастырь и его устройство до второй четверти XVII в. (1397-1625), вып. 2. СПб., 1910, стр. 97.). Горн представлял
жаровню, расположенную на глинобитном или каменном возвышении со стенкой у одного из краев.
Около стенки в горне имелось небольшое углубление для углей и нагреваемых поковок. В это
углубление, проходя через стенку, выходило глиняное сопло, через которое к углям подводили воздух.
Сопла довольно быстро перегорали и их часто меняли. В источниках XVI в. говорится: "куплено
соплей в кузницу десяток, дано 3 алтына 2 денги" (РИБ, т. XXXVII, стр. 119.).
Инструментарий кузнеца состоял из наковальни, молота, молотка, клещей, зубил, бородков. Кроме
того, кузнецы имели гвоздильни, подсеки, обжимки, подкладки, штампы, напильники, тиски и круговые
точила.
Наковальня - твердая опора, на которой происходит ковка изделий. Кузнечная наковальня имела
вполне современный вид - массивный брусок вытянутой формы с плоским верхом и отходящим
удлиненным рогом. В нижней части наковальни клиновидный отросток вбивался в деревянный чурбан.
Вес наковальни достигал 15 кг (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 32, стр. 59.). Слесари, а также и ювелиры
работали на наковальнях меньшего размера и веса.
Молот - инструмент для нанесения ударов при ковке. Молоты различали по весу на молоты-ручники
до 1 кг и молоты-кувалды более 1 кг.
Кузнечные клещи, которыми кузнец держал в руках раскаленное железо, по форме и размерам

можно подразделить на группу больших (для крупных поковок) и группу малых одноручных клещей с
хорошо подогнанными губами для средних и малых изделий. Средняя длина больших клещей
колебалась от 40 до 55 см. Средний размер малых клещей - около 20 см.
Все клещи, а также молоты и наковальни изготовляли из обычного кричного железа.
Зубило - режущий инструмент в форме клина. При работе зубилом по нему наносят молотком ряд
ударов; существовали два типа зубил: зубило для горячей рубки металла и зубило для холодной
рубки. Рубящее лезвие зубил делали стальным.
Бородки - инструменты для пробивания отверстий в поковках, имели форму удлиненного стержня с
заостренным концом, который делали из стали и термически обрабатывали.
Из специализированных инструментов кузнецов мы опишем гвоздильню и напильник. Гвоздильню
применяли кузнецы-гвоздочники для изготовления головок гвоздей и заклепок. Это толстые пластиныпланки с одним или несколькими отверстиями круглой и квадратной формы, на которых осаживали и
расклепывали головки гвоздей. Гвоздильня хорошей сохранности найдена в Новгороде в слоях самого
конца XIV в. в доме кузнеца-гвоздочника. Это толстая пластина длиной 215 мм, шириной 34 мм и
толщиной 19 мм. Она имела 4 отверстия разных размеров.
Наиболее сложным специализированным инструментом ремесленников по обработке металлов
был напильник. Он служил для опиловки металла в холодном состоянии и имел широкое применение
в слесарном деле. Это - инструмент в виде длинного бруска различного сечения с насеченными на его
поверхности зубьями и черенком для рукоятки. Длина полотна напильника колебалась от 68 до 135
мм. Насечка зубьев на всех известных нам напильниках ручная, однорядная - как прямая, так и косая
и перекрестная. В настоящее время известно более 40 древнерусских oнапильников. Напильники
делали стальными и подвергали термической обработке - закалке. Например, напильник, найденный в
Новгороде в культурном слое второй половины XIV в., изготовлен из трех стальных полос - наружных
из высокоуглеродистой стали (содержание углерода около 0, 8%) и внутренней из малоуглеродистой
стали. Структурное состояние металла - мартенсит с трооститом, то есть напильник закалили, а затем
дали небольшой отпуск (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 18.).
Одним из видов механической обработки металла было точение на наждачных камнях. У
большинства качественных изделий после кузнечной ковки поверхность обрабатывали на камне, а у
некоторых изделий даже конструктивные элементы формы вытачивали простым или фигурным
камнем. Это был единственный вид технологической операции холодной обработки черного металла,
не считая обработки напильником. Поэтому очень важным приспособлением в кузнечной мастерской
стал точильный круг с ручным или ножным приводом. Среди археологического материала известно
несколько находок массивных круглых точильных камней. Например, один из камней, найденных в
Новгороде в слоях XIV в., имел диаметр 270 мм и толщину 60 мм. Размер прямоугольного отверстия
для оси - 50×60 мм (ИИМК АН СССР. Лаборатория. Коллекция НАЭ, № 57-7625.).
Единственным источником изучения технологии железообрабатывающего ремесла являются
археологические находки - продукция самого ремесла в виде разнообразных изделий из железа и
стали.
Внешнее, морфологическое изучение предмета, как правило, позволяет только установить его
форму, но не раскрывает технику производства. Для изучения технологии обработки железа и стали
лучшим методом исследования оказался комплексный металловедческий анализ, позволивший
разрешить большинство вопросов технологии производства орудий труда и оружия.
Более 730 предметов из числа изделий древнерусских кузнецов X-XV вв. были подвергнуты
микроструктурному анализу. Из числа этих предметов ко второй половине XIII, XIV и XV вв. относится
225 образцов (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 9.).
В итоге комплексного исследования большого количества орудий труда, оружия, ремесленного
инструмента, утвари и прочих металлических изделий стало возможным обобщить отдельные
технические характеристики и выявить разнообразные технологические приемы обработки металла в
древней Руси. Основным видом обработки в XIV и XV вв., как и в предшествующие века, была
обработка металла давлением (в горячем состоянии путем ковки и штамповки). Кроме того,
существовали операции обработки металла резанием (опиловка напильником, обточка на точильном

кругу, рубка зубилом и т. п.).
Основу разнообразной и сложной технологии обработки черного металла составляли: 1 всевозможные приемы свободной кузнечной ковки; 2 - сварка железа и стали; 3 - цементация железа и
стали; 4 - термическая обработка стали; 5 - резание металла на точильных кругах и напильником; 6 пайка железа и стали; 7 - покрытие и инкрустация железа и стали цветными и благородными
металлами; 8 - полирование железа и стали; 9 - художественная кузнечная ковка.
Мы опишем лишь некоторые технологические операции - сварку, термическую обработку, пайку и
художественную ковку - наиболее технически сложные или интересные с художественной стороны.
Кузнечная сварка, то есть процесс получения неразъемного соединения двух кусков металла,
особенно сварка железа и стали, была широко распространенным технологическим приемом в
древней Руси. Основой древнерусской технологии изготовления режущего лезвия, которое было
главной рабочей частью у большинства орудий труда и оружия, являлось сочетание двух материалов железа и стали - путем соединения сваркой. Чтобы привести металл в пластическое состояние, при
котором могла бы произойти сварка, как известно, необходим нагрев до высокой температуры. Для
железа и стали с разным содержанием углерода температура нагрева разная. Для чистого железа эта
температура колеблется около 1425-1475°; для сталей в соответствии с содержанием углерода
температура понижается. При недостаточности нагрева или сильном перегреве металла сварки не
произойдет, поэтому нагрев металла - наиболее важная операция при сварке; малейшее упущение,
недосмотр при нагреве сказываются на ее качестве.
Как показывает микроструктура сварочных швов, подавляющая их масса на древнерусских
изделиях имеет очень чистое и тонкое строение, а следовательно, и прочное соединение. Швы при
сварке железа и высокоуглеродистой стали отличаются прочностью и чистотой; большинство швов
почти не имеет шлаковых включений. Это говорит о том, что древнерусские кузнецы умели очень
точно определять степень нагрева металла: в условиях древней Руси это было возможно только по
цветам каления, а для железа и каждого сорта стали этот цвет разный. Нужно было очень хорошо
знать свойства и состав свариваемых металлов (железо или сталь и какая именно сталь), чтобы
определять необходимый для них цвет каления.
В сварочной технике древней Руси поражает умение кузнецов работать с очень малыми объемами
металла. Например, огромную трудность представляла сварка железа и стали в замочных пружинах.
Пружины, толщиной от 0,8 до 2 мм сваривали из двух полос - железа и стали: следовательно, каждая
половина имела толщину от 0,4 до 1 мм. Если считать, что кузнец сваривал болванки пружин более
толстого сечения и потом их вытягивал, то все железные и стальные заготовки не могли превышать в
толщине 2-5 мм. Нагреть одновременно полоски железа и стали толщиной 2-5 мм до сварочного жара
и не сжечь металл (а он быстро начинает искрить, то есть гореть) представляет большую техническую
трудность. Сварочная техника древнерусских кузнецов стояла на высоком уровне. Хорошо освоенная
и тонко разработанная технология сварки железа и стали дала возможность древнерусским
ремесленникам изготовлять высококачественные орудия труда, оружие и инструмент.
Эмпирически осмыслив многие свойства стали и влияние на эти свойства разных режимов нагрева
и охлаждения, ремесленники создали практическую, тонко разработанную технологию термической
обработки стали. Из 600 с лишним исследованных стальных или со стальными лезвиями
древнерусских изделий более 90% сохранили термическую обработку. На этих изделиях были
обнаружены структуры мартенсита, мартенсита и троостита, троостита и сорбита (См. Б. А. Колчин. УК. соч.
МИА, № 32, стр. 171.).
Микроструктура подавляющей массы термически обработанных изделий из стали показывает, что
их подвергали нагреву в интервале 800-950°. Лишь в некоторых экземплярах наблюдается
крупноигольчатый мартенсит, говорящий о том, что температура закалки была выше указанной; также
единичны структуры неполной закалки, которые получаются, когда закалку производят при
недостаточно высокой температуре.
Структура мартенсита свидетельствует о применении быстрого охладителя, каким может быть вода
при нормальной температуре. Структура троостита и сорбита указывает на использование закалочных
сред, дающих более медленное охлаждение, чем вода. Такими средами могли быть подогретая вода и
разные смеси растительных и животных масел. Кузнецы применяли и разные приемы охлаждения
предмета. Многие изделия закаливали целиком, то есть совсем опускали в воду или жидкость. Другие

изделия закаливали частично - только рабочую часть.
Структура троостита и сорбита отпуска свидетельствует о двухступенчатой термической обработке.
Например, структура троостита отпуска показывает что изделие сначала закалили, то есть нагрели до
800-950° и охладили в воде, а потом дополнительно нагрели до 500-600°. Подобная обработка
придавала металлу изделия дополнительную вязкость. При режиме закалки с отпуском важен
контроль за температурой нагрева. При 800-950°, как и при закалке, нагрев улавливается по цвету
каления.
Для температуры вторичного, более низкого нагрева контролем служили цвета побежалости.
Очень важным элементом технологии термической обработки, говорящим о высокой технической
культуре древнерусского кузнеца, является дифференцированный подход к выбору режима закалки и
отпуска в зависимости от назначения изделия. К изделиям, подвергающимся ударным нагрузкам, как
например топоры, применяли высокий отпуск. Серпы, косы и ножницы подвергали среднему отпуску.
Ножи в подавляющей массе закаливали на мартенсит отпуска. Напильники только закаливали на
мартенсит или мартенсит и троостит без последующего отпуска. Соответственно отпуску
дифференцировалась на изделиях и мягкая закалка. Все указанные выше режимы полностью
удовлетворяли условиям эксплуатации изделий.
В древней Руси технология пайки железа и стали стояла на высоком техническом уровне. Пайкой
называется процесс соединения двух или нескольких металлических предметов путем ввода между
ними более легкоплавкого металла или сплава припоя), чем соединяемые металлы. Пайкой как
основным приемом соединения деталей пользовались в первую очередь замочники.
При исследовании паяных швов (спектральный анализ) на замках и ключах установлено, что
замочник применял для спаивания железа и стали твердый припой на медной основе. В некоторых
случаях это была чистая медь, лишь со следами олова и свинца, а в других случаях - сплав меди с
оловом и свинцом.
Структурное исследование швов замков показало, что замочник производил нагревание места
пайки до температуры расплавления припоя в специальном горне. Это позволяло одновременно
спаивать на изделии паяных швов. Горновая пайка - крупное техническое достижение древнерусской
техники - позволяла замочнику получать прочные и стойкие соединения деталей из железа и стали.
При горновом паянии детали, подогнанные несколько швов. На некоторых замках XIII-XIV вв.
имелось до 50 и очищенные в местах пайки, обмазывали по шву порошком припоя или прокладывали
между ними тонкую пластинку из припоя. Вместе с припоем в шов клали и флюс для удаления
окислов, которые возникали при нагреве. Спаиваемые детали временно скрепляли между собой
(вставляли в глиняные матрицы или зажимали железными скрепками) и ставили в горн. При
соответствующей температуре в горне припой расплавлялся и диффундировал в нагретое железо или
сталь. После остывания деталей получался неразъемный шов (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 32, стр. 180.).
Замочники, а также и ювелиры иногда производили паяние с помощью паяльников или паяльных
трубок.
Операция художественной ковки в отличие от других технологических операций была комплексной мастер применял и кузнечную ковку, и сварку, и резание металла зубилом и напильником, и
инкрустацию цветными металлами; кроме того, он должен был обладать творческой
изобретательностью и художественным вкусом. Эта операция носила прежде всего характер
орнаментальный. Ее применяли чаще всего при изготовлении бытовых вещей или оружия и конской
сбруи. Художественную отделку имели кресала, светцы, всевозможные замки, ключи и личины,
всевозможные оковки мебели, поясные пряжки, разные булавки.
Широко применяли художественную ковку для украшения удил, стремян, шпор, различных блях и т.
п.
Структурный анализ большого числа изделий из черного металла показал, что в основе конструкции
и технологии изготовления качественных изделий (к ним относятся инструменты и большая часть
орудий труда и оружия) лежал принцип сочетания стальной рабочей части с железной основой.
Подавляющая масса этих изделий - режущие или рубящие орудия и оружие. Лезвия у них всегда были

стальными.
Для изготовления стального лезвия применяли четыре технологических приема. Первый прием изготовление многослойного лезвия из железа и стали. На режущую грань всегда выводили стальную
полосу. Подобные лезвия сваривали из двух, трех и пяти полос. Второй прием - изготовление
наварного лезвия. Третий - изготовление цементованного лезвия, то есть науглероживание лезвия на
готовом изделии; четвертый прием - изготовление цельностального лезвия.
Самым распространенным технологическим приемом было изготовление наварного лезвия.
Обзор продукции железообрабатывающего ремесла мы сделаем по отдельным отраслям
кузнечного производства, а также рассмотрим технологию производства некоторых видов изделий.
Основной продукцией специализированных кузнецов-ножевников были ножи и ножницы. Эти самые
универсальные орудия труда в древней Руси имели чрезвычайно широкое распространение. Ножи
применяли в быту и хозяйстве, в ремесле и на промыслах. Специальные ножи делали для воинов и
лекарей. В XIV-XV вв. изготовляли ножи разных типов: кухонные, столовые, бондарные, костерезные,
сапожные, хирургические, боевые ножи "засапожники" и складные типа "перочинных", бритвы. Каждый
тип имел определенные конструктивные особенности. Все они изготовлялись со стальными лезвиями,
которые после закалки приобретали очень высокую твердость, а следовательно, и остроту.
Технология изготовления ножей в связи с общим развитием русского ремесла и экономики
менялась несколько раз. Наиболее сложной она была в X и XI вв. В это время лезвия ножей делали
многослойными. В середине ножа шла стальная полоса, по бокам - железные полосы. В начале XII в. с
развитием русской экономики и расширением сбыта продукции ородского емесла ножевники,
обеспечивая массовый выпуск своей продукции, "рационализируют" конструкцию ножа и упрощают его
технологию. Ножи начинают делать с наварным стальным лезвием. Качество ножа ухудшается, но
торцовая сварка все же обеспечивает надежность его работы.
В первой половине XIV в. в связи с новым подъемом городского ремесла и усилением рыночных
связей технология производства ножей снова упрощается. Теперь наварное лезвие ножа делают уже
не приемом торцовой сварки, а приемом косого шва, при котором уменьшались количество стали и
трудоемкость производства. Качество ножа при этом опять ухудшалось. С такой технологией ножи
изготовляли в XV, XVI и последующих веках,
В связи с ножами необходимо упомянуть и о бритвах. В древнем Новгороде они были широко
распространены в XIII в. По конструкции бритвы второй половины XIII в. близки современным опасным
бритвам. Различие заключается лишь в форме лезвия. У современных бритв лезвие прямолинейное,
а у бритвы XIII в. оно - дугообразное. Ручку бритвы, как и сейчас, изготовляли из дерева или кости.
Тонкая режущая часть бритвы длиной около 100 мм имела наварное стальное лезвие; оно было
закалено.
Ножницы, распространенные так же широко, как и ножи в быту, хозяйстве и ремесле, делали двух
типов: пружинные (тип современных "овечьих") и шарнирные ("два кольца, два конца, посредине
гвоздик"). Наиболее распространенными в быту и ремесле были ножницы пружинные. Лезвия ножниц
всегда делали со стальным наварным острием, термически обрабатываемым. Ручки ножниц у обоих
типов очень часто украшались всевозможными орнаментальными деталями.
Для характеристики техники производства игольников достаточно привести технологию
изготовления швейных игл, которые по конструкции совершенно сходны с современными ручными
швейными иглами. Древнерусские иглы, как и сейчас, имели 40-70 мм длины и диаметр от 0,7 до 1,1
мм. Важная конструктивная особенность этих швейных иголок - наличие на ушке кроме отверстия еще
желобка для нити. Такие желобки делали всегда и на иглах XIV-XV вв. Желобок с двух сторон ушка и
отверстие для нити изготовляли на иголке диаметром в 1 мм и менее. Все иглы делали стальными и
калеными. Таким образом, техника изготовления иголок была довольно сложной и очень трудоемкой.
Овладеть такой техникой мог только специализированный кузнец, у которого должны были быть
специальные микрорезцы, бородки и другие инструменты.
Из продукции гвоздочников, изготовлявших различные виды гвоздей, заклепок, скоб и разных
крепежных деталей, мы рассмотрим только гвозди. В XIV-XV вв., как, впрочем, и в более раннюю
эпоху, гвозди известны нескольких типов и размеров. В археологических коллекциях есть костыли

строительные, гвозди тесовые, гвозди обойные, сапожные и подковные. Гвозди всех типов всегда
делали из обычного кричного железа. Некоторые типы гвоздей отличает конструктивное
совершенство. Например, сапожные и подковные гвозди как в XI-XIII вв., так и в XIV-XV вв. по
конструкции и размеру одинаковы с современными сапожными и подковными гвоздями. Конструкция
стержня и головки, а также размеры гвоздей современных и гвоздей XIV в. совпадают до мелочей. Так,
длина сапожного гвоздя современного и древнерусского равнялась 16 мм, квадратное сечение
стержня головки - 2,5×2,5 мм. Сапожные гвозди для кожаной обуви и гвозди для крепления подковы к
копыту коня уже в древней Руси получили наиболее рациональную форму и просуществовали до
наших дней. Для работы специализированных гвоздочников кроме универсального инструмента
требовались гвоздильни специальных форм (для каждого вида и размера гвоздя нужны были
гвоздильни определенной формы) и подсеки. В летописном рассказе о взятии новгородцами города
Юрьева в 1262 г. среди убитых новгородцев упоминается гвоздочник Яков - "Якова храбраго
гвоздочника убиша" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. X, стр. 143.).

Ножницы конца XIII в. Новгород. (Коллекция НАЭ).

Макроснимки: 1 - швейная игла, вторая половина XIII в., 2 - современная швейная игла, 3, 4 - сапожные
гвозди XIV в., 5 - современный сапожный гвоздь. Новгород. (Коллекция НАЭ).

Типы висячих замков и ключей XIV в.

Ключи нутряных замков XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ).
Изделия замочников интересны не только со стороны технологии производства, но и со стороны их
конструкции. Замки и ключи в древней Руси были массовой ремесленной продукцией, широко
вошедшей в быт жителей городов и деревень; они представляли довольно сложные позиционные
механизмы. Основным элементом конструкции являлась система расходящихся пружин, которая
фиксировала разные положения рабочего элемента замка (дужки и засовы). Замки с подобной
конструктивной схемой в России бытовали более семи веков. Они появились в IX в. и были вытеснены
замками с иной конструктивной схемой в XVII в. В XIII, XIV и частично в XV вв. пружинные замки имели
наибольшее число конструктивных типов и вариантов.
В зависимости от назначения замки можно подразделить на неподвижные (нутряные и накладные)
и съемные (висячие). Среди съемных замков в XIII-XV вв. изготовлялось более 8 конструктивных
вариантов. Развитие конструкции шло по линии усложнения запирающего пружинного механизма, а
следовательно, и ключа, и усиления надежности корпуса замка.
Основной конструктивный вариант висячего замка имел сложное устройство: замок состоял из
корпуса и дужки с пружинным механизмом. Корпус состоял из двух жестко соединенных между собой
цилиндров. У большого цилиндра было два донышка - верхнее с вырезами, соответствующими
пружинам на дужке, и нижнее с отверстием для ввода ключа. Дужка на одном утолщенном конце
имела специальные стержни (один или несколько), на которые прикреплялись пружины с
расходящимися кверху концами. Другой конец дужки был гладким и немного заостренным. Для
запирания замка дужку вставляли в цилиндры корпуса. Один гладкий конец дужки свободно входил в

малый цилиндр, а другой с пружинами - в верхнее донце большого цилиндра. Когда пружины дужки
входили в корпус замка, они сжимались (их сжимали стенки отверстий в верхнем донце). После того
как дужка была совсем вставлена в корпус, пружины разжимались и, упираясь своими концами в
верхнее донце, запирали замок. Чтобы открыть замок, нужно было специальным ключом опять сжать
пружины и вынуть дужку.
Конструкция неподвижных замков имела ту же схему расходящихся пружин. Известны два типа
неподвижных замков: один больших размеров для запирания дверей и другой значительно меньшего
размера для сундуков.
Дверной замок делали комбинированным из металла и дерева. Массивный запорный засов был из
дерева, а механизм - из железа. Деревянный засов, который запирал дверь, имел стальную пружину. В
положение закрытого состояния засов переводился движением руки. В это время пружина на засове
была сжата. Когда засов доходил до крайнего положения, пружина расправлялась, заскакивала за
упорную планку механизма и замок запирался. Чтобы отпереть замок, нужно было специальным
ключом сжать пружину и рукой отвести засов обратно.
Маленькие накладные замки для сундуков имели совершенно такую же конструкцию, но были
сделаны целиком из железа.
Более сложной была технология изготовления висячих замков. Некоторые типы зтих замков имели
более 40 отдельных деталей, так как замки изготовляли разных размеров - от больших "амбарных" до
маленьких диаметром в 10 мм и высотой 30 мм. Отдельные детали замков спаивали медным припоем.
Паяние производили в специальном горне. Довольно часто корпус замка и скобу дужки обмедняли или
лудили, то есть покрывали оловянным сплавом. Все детали замка, кроме пружин, изготовляли из
полосового или прутового железа. Очень тонкие замочные пружины (толщиной от 0,8 до 2 мм) делали
сварными из стали и железа. Замочники хорошо знали, что цельностальные пружины в данной
конструкции замков могли легко ломаться, поэтому в пружине они соединяли упругую сталь с вязким
железом и получали надежную в работе деталь.
Одной из древнейших профессий кузнечного дела была профессия бронников. На их долю
приходилось изготовление обширного оборонительного доспеха: всевозможных броней, шлемов,
личин и тому подобное. Поселки бронников издревле существовали под Новгородом и Москвой. Село
Бронницы на Мете под Новгородом впервые упоминается в 1269 г. (НПЛ, стр. 88.).
В изучаемую эпоху кроме кольчуг, сделанных из круглых и плоских колец разных размеров, широкое
применение имели брони пластинчатые. Они стали известны после новгородских раскопок. В
зависимости от формы пластин, составляющих нагрудные и написанные наборы, и способов их
скрепления, брони можно подразделить на несколько типов. Широкое распространение имели
чешуйчатые брони - небольшие пластины, которые нашивали на кожу. Известны два типа броней из
пластин прямоугольной или квадратной формы (7×6 и 6×6 см) и из пластин, вытянутой
трапециевидной формы (длина 7 см, ширина 1 см).
Технология производства броней, особенно пластинчатых, была очень сложной и требовала от
мастера высокого искусства и профессионального опыта. Пластины чешуйчатых броней делали из
стали (их толщина от 0,5 до 1,0 мм). Микроструктурным анализом 6 пластин из Новгорода, найденных
в слоях XIV-XV вв., на всех шлифах обнаружена перлитная (стальная) структура. Кроме плоских
пластин для броней необходимы были десятки фигурных пластин со сложным профилем для ворота,
наплечий, нарукавников и т. п. Их величина каждый раз менялась в зависимости от размера брони, а
броню всегда нужно было делать надежной, крепкой, удобной и достаточно легкой, из очень тонких
пластин.
Довольно сложной и трудоемкой была технология изготовления кольчуг; их делали из маленьких
плоских железных колец диаметром от 13 до 22 мм. Иногда поверхность колец орнаментировали.
Кольчуга на средний рост в зависимости от размера колец состояла из 10-17 тысяч колец.
Соединительные кольца, а их было ровно 1/2 от общего числа, склепывали заклепками диаметром
0,75-1,0 мм.
Рассмотрение кузнечной технологии мы закончим описанием пушечного дела.
Первые пушки, появившиеся на Руси в последней четверти XIV в., были железными. Из железа

пушки делали почти в течение ста лет. Лишь в 70-х гг. XV в. появляется новая техника - литье пушек из
бронзы. Из железа продолжали ковать только ручные пищали.
Технология производства железных пушек XV в. подробно изучена по коллекции Брандеибурга 1852
г. (30 железокованых пищалей из Устюжны). Кроме макроструктурного изучения две пищали были
подвергнуты микроструктурному анализу (См. Н. Е. Бранденбург. Исторический каталог С. Петербургского
Артиллерийского музея, ч. I (XV-XVII ст.). СПб., 1877, стр. 130; И. А. Ревис. Некоторые вопросы истории развития
отечественной технологии. "Сборник трудов общетехнической кафедры Ленинградского технологического института
холодильной промышленности", т. VIII. Л., 1965, стр. 80.). Микрошлифы делали на поперечном и продольном

разрезе ствола в центральной и казенной части.
Железные пищали в XV в. изготовляли разных калибров от 24 до 110 мм и соответственно от 60 до
170 кг.
Ствол пищали сваривали из отдельных секций - труб. Например, пищаль калибра 50 мм и длиной
1590 мм была сварена из 7 секций. Каждую секцию в отдельности делали многослойной.
Микрошлифы на обеих пищалях показали по два сварочных шва, то есть труба секции была сварена
из трех полос.
Пищаль ковали в такой последовательности: из крицы железа расковывали полосы толщиной в 7-10
мм, для пищали среднего калибра из крицы в 3-4 кг выковывали одну полосу. Заготовив необходимое
количество полос, кузнец начинал изготовлять отдельные секции. Из первой полосы на специальной
железной оправке делали трубу со сварным швом внахлест, затем. на эту трубу наваривали вторую
полосу, края которой тоже соединяли внахлест. Продольный сварочный шов второй полосы
располагали с противоположной стороны шва первой трубы, то есть вторая полоса перекрывала шов
первой. На вторую трубу наваривали еще полосу. Ее концы тоже сваривали внахлест. Длину трубы
делали в зависимости от размера железных полос и технических возможностей сварки. Она
колебалась от 200 до 230 мм. Концы труб расковывали на "ус", то есть делали с коническими срезами,
на одной стороне - внутренним срезом, а на другой - наружным. Изготовив соответствующее число
труб (в нашем случае 7), их начинали сваривать. Сварку косым швом производили внахлест также на
оправке. Сварив прямолинейный ствол, его окончательно отделывали с наружной стороны гладилками
и обжимками, а с внутренней стороны пришлифовывали калибр. К концу ствола с казенной части
приваривали донце, представляющее коническую шайбу толщиной в 30-40 мм. Для запального
отверстия сначала вырубали зубилом небольшое гнездо на глубину до половины толщины стенки, а
затем пробойником пробивали отверстие диаметром в 4-6 мм. После этого на ствол ставили мушку и
прикрепляли прицельную планку - железный ствол пищали был готов, оставалось прикрепить его к
деревянному ложу.
Микроструктура сварочного шва железокованых пищалей показала, что швы очень тонкие и чистые.
Это говорит о высоком мастерстве кузнецов. Чтобы сварить такие большие поверхности железа,
нужно было виртуозно владеть температурным режимом сварки и умело пользоваться флюсами. У
русских кузнецов имелись большой опыт и традиции в технологии кузнечной сварки железа и стали.

Деревообработка
Основным поделочным материалом в древней Руси было дерево. Жилища и городские укрепления, мастерские и другие
хозяйственные постройки, корабли и сани, мостовые и водопроводы, машины и станки, многие орудия труда и некоторые инструменты,
посуда и мебель, домашняя утварь и детские игрушки - все делалось из древесины. Особенно широкого распространения и высокого
мастерства деревообрабатывающие ремесла достигли в центральных и северных районах Руси, богатых хвойными и лиственными
лесами.
До последних лет эта отрасль древнерусской промышленности оставалась неизученной, так как среди археологических материалов
деревянные находки, как правило, отсутствовали. В культурном слое органические остатки, в том числе и древесина, в большинстве
случаев не сохраняются, но в русских городах - Новгороде, Москве, Смоленске, Пскове, Белоозере, Вологде, Ладоге - древесина с разной
степенью сохранности доходит вместе с иными находками. Наилучшую сохранность древесина имеет в земле Новгорода. Раскопки
последних лет в Новгороде дали огромную коллекцию деревянных находок, исчисляемую десятками тысяч экземпляров.
Прежде всего мы должны дать характеристику древесины, имевшей в древней Руси промышленное применение. Для определения
видов древесины около 1000 находок из Новгородской коллекции подвергли диагностическому анализу (См. В. Е. Вихров и Б. А. Колчин.
Древесина в хозяйстве и быте древнего Новгорода. ТИЛ и Д, т. 21. М, 1962, стр. 142.). Оказалось, что новгородцы для изготовления всевозможных
предметов и возведения построек и сооружений применяли древесину 27 пород: 19 пород - местные, из лесов центральных и северных
районов Руси (сосна, ель, можжевельник, дуб, ясень, клен, береза, липа, ольха, ива, осина, вяз, ильм, лещина, рябина, яблоня, груша,
черемуха, бересклет), 8 пород (лиственница, пихта, кедр, самшит, тисс, каштан, бук и грецкий орех) привезены с юга, востока и запада.
Самыми распространенными видами поделочной древесины были сосна и ель. Из этой породы древесины строили жилища, городские
укрепления, мостовые, водопроводы, корабли, станки, разные ремесленные приспособления и орудия труда. Выбор сосны и ели, исходя
из качества древесины, для указанных изделий был самым рациональным. Хорошо зная свойства всех видов древесины, ремесленникиспециалисты по обработке дерева для определенных категорий изделий выбирали наилучшие породы. Например, токари для точеной
посуды применяли только клен и ясень, точеные коробочки делали из ольхи, ложки и ковши - из клена, бондарную посуду, кроме бочек,
изготовляли из сосны и ели, а бочки - чаще всего из дуба. Полозья саней всегда делали дубовыми. Для мебели и других изделий,
украшавшихся резьбой, применяли липу; даже гребни делали в основном из самшита (из 85 исследованных гребней - 82 самшитовые). В
Новгород самшит привозили из лесов Талыша или северных склонов Кавказского хребта.
Об организации и технике лесной промышленности древней Руси письменные источники дают очень скудные отрывочные сведения;
известно лишь, что рубка леса часто была феодальной повинностью крестьян и лес рубили зимой. В весенние разливы и летом по малым
и большим рекам большие партии леса сплавляли плотами до места назначения (Памятники социально-экономической Истории Московского
государства XIV-XVII вв., т. I. Под ред. С. Б. Веселовского и А. И. Яковлева. М., изд. Центрархива РСФСР, 1929, стр. 102.).
Деревообрабатывающий инструментарий в XIV-XV вв., как впрочем и в X-XIII вв., был представлен всеми видами режущего и рубящего
инструмента. Специализированные кузнецы изготовляли для плотников, столяров, токарей и других ремесленников по дереву
высококачественные стальные инструменты. Наиболее полная коллекция деревообрабатывающего инструмента - новгородская; там есть
топоры, тесла, пилы, скобели, долота, сверла, наструги (инструмент типа рубанка), стамески, бондарные скобельки, уторные пилки, резцы
токарные, резцы ручные, резцы для художественной резьбы, ножи, гвоздодеры и другие орудия. Кроме того, в инструментарии были
деревянные клинки, чекмари и ряд деревянных приспособлений.

Деревообрабатывающие инструменты: 1 - пила, 2 - токарный резец, 3 - молоток-гвоздодер, 4 - топор, 5 - тесло плотничье, 6 -

токарный резец, 7 - тесло малое, 8 - стамеска, 9 - бондарная скобелька, 10 - скобели, 11 - сверла, 12 - долота, 13 - резец для резьбы по
дереву. Новгород. (Коллекция НАЭ).
Топоры XIV в. с легким симметричным лезвием, наварным стальным острием и круглым обухом в XV в. сменились новым, более
утяжеленным типом с немного асимметричным лезвием и плоским массивным обухом. Острие топора также делали стальным наварным.
Деревянные рукоятки топоров в отличие от современных были прямыми и довольно удлиненными. Топоры с прямыми рукоятками имели
очень большой коэффициент полезного действия (0,8-0,973) (См. В. А. Желиговский. Эволюция топора и находки на метрострое. Сб. "По трассе первой
очереди Московского метрополитена". Архивно-исторические и археологические работы Академии в 1934 г. Л., ОГИЗ, 1936, стр. 147.).
Тесла делали двух типов: большие проушные для плотницких, корабельных и подобных работ и малые втульчатые с коленчатой
рукояткой, их применяли ремесленники для изготовления ложек, резной и долбленой посуды и подобных предметов.
Пилы по дереву в древней Руси широко применяли плотники и столяры. Пилы археологически известны уже в X в. В XIV и XV вв. было
два типа пил: ножовки для поперечного пиления и пилы лучковые для продольного пиления. Полотна пил-ножовок достигали до 450 мм
длины. Деревянную рукоятку насаживали на черенок, являвшийся прямым продолжением полотна (как у ножа). Зубья имели треугольную
форму и всегда разводились. Заточку зубьев производили так же, как и в настоящее время. Иногда зубья были двухвершинными.
Например, на целой пиле XIII в., найденной в Новгороде, 44 зуба имели по две вершины. У каждого крупного зуба треугольный выпил,
образующий на зубе две вершинки (всего 88 зубьев). Шаг зуба равнялся 10 мм. Пилы делали из стали и обрабатывали термически закаляли с последующим высоким отпуском.

Конструкция лезвий деревообрабатывающих инструментов. Темное поле - наварная сталь, светлое поле - железная основа: 1 - топор, 2
- долото, 3 - токарный резец, 4 - перовидное сверло, 5 - скобель.
Лучковые пилы для продольного пиления имели также длинные полотна (500-600 мм). Профиль полотна и строение зуба лучковых пил
были иными, чем у пил-ножовок. Зубья по форме похожи на зубья современных продольных пил, то есть односторонние и плоские. В
Новгороде в слоях начала XIV в. найдено полотно лучковой пилы. Ширина полотна равна 22 мм, зубья односторонние, высотой 2,2 мм и
шагом в 8,5 мм. Пила была цельностальная.
Долота делали цельнометаллическими со стальными наварными лезвиями. Ширина лезвий колебалась от 6 до 22 мм. Долота были
массивными и имели наиболее целесообразную конструкцию лезвия и обуха.
Сверла по дереву изготовляли перовидными и спиральными разных размеров. Их диаметр колебался от 4 до 20 мм. Режущие грани
всегда делали стальными.
В XIV-XV вв. известно несколько типов скобелей: большие и малые, а также с прямым и дугообразным лезвиями. Тонкие стальные
лезвия имели очень маленький угол резания (15-18°), который обеспечивал им при надлежащей заточке большую остроту.

Полотно пилы. Макроснимок. Новгород. (Коллекция НАЭ).
Наструги - это те же маленькие скобели с прямым лезвием, но вставленные в деревянную колодку. Таким инструментом легче строгать
и, главное, всегда можно брать стружку заданной толщины (регулируя железку).
Резцы токарные археологически известны двух типов: с крючковидными лезвиями для внутренних выемок в вытачиваемых предметах
(например, посуда) и с прямолинейным лезвием для наружной обточки. Оба типа резцов делали со стальными лезвиями.
Технический анализ многочисленных находок из дерева, а также деревянных построек и сооружений позволил выявить множество
технологических операций и приемов обработки древесины в древней Руси. В XIV-XV вв., как и в более раннее время, в основе
разнообразной и сложной технологии обработки древесины лежало несколько операций: рубка, теска, раскалывание, долбление,
сверление, пиление (распиливание), строгание, точение (на токарном станке) и художественная резьба.
Для соединения отдельных деталей в сооружениях, постройках и изделиях существовало несколько конструктивных приемов. Первый
прием - соединение деталей замками; второй прием - соединение деталей деревянными или механическими связями (гвозди, скобы,
тяги).
При соединении деревянных деталей замками в длину или по ширине ремесленники пользовались приемами сращивания,
наращивания и сплачивания.
Сращивание применяли при горизонтальном продольном соединении бревен, брусьев, тесин и других деталей с помощью прямого
накладного замка, откосного накладного замка и накладного замка с прямым зубом.
Наращивание применяли при соединении в вертикальном положении; использовали торцовый замок с центральным шипом, торцовый
замок со сплошным шипом, замок в полдерева, скрепленный связями, и разные варианты шипового замка при соединении с
горизонтальной деталью.

Узлы и замки крепления деревянных деталей в XIV-XV вв. Сплачивание: 1 - плоской притеской, 2 - полукруглой натеской, 3 - натеской
углом, 4 - наискось, 5 - сплошным шпунтом, 6 - внакрой, 7 - вставными шипами, 8 - зубьями, 9 - шпонкой, 10 - в наконечник шпунтом, 11 усиление детали шпонкой или нагелем. Замки: 12 - Шиповой, 13-14 - внакладку, 15 - торцовый замок с центральным шипом, 16 - шиповой
замок, 17 - замок в полдерева с нагелем, 18 - накладной замок, 19 - откосной замок с креплением нагелем, 20 - накладной замок с зубом, 21
- шиповой замок
При сплачивании, то есть соединении бревен, досок, брусков, для увеличения по ширине изготовляемого предмета мастера применяли:
сплачивание притеской, полукруглой натеской, вставными шипами, зубовым швом, сплачивание досок наискось, внакрой, сплошным
шпунтом, в наконечник-наградку, лапчатыми шпонками, сплачивание на шпонках и усиление однотесной (цельной) детали шпонкой или
деревянным гвоздем (нагелем).
При соединении замками под углом применяли угловой замок внакладку, замки с шиповой прорезью, рубкой в лапу (для бревен), в обло
(для бревен) и вязку на "ус".
Сделать хотя бы очень краткий обзор продукции и технологии производства деревообрабатывающего ремесла не позволяет объем этой
главы, мы ограничимся только некоторыми примерами из истории бондарного, санного и токарного ремесел.
Бондарные изделия, то есть сосуды из отдельных планок-клепок, скрепленные обручами с вставным одним или двумя днищами, массовая археологическая находка (конечно, на тех археологических памятниках, где сохраняется древесина). Например, в быту
новгородцев бондарная посуда имела широкое распространение. Во всех слоях, а также и в слоях XIV-XV вв., фрагменты бондарной
посуды в виде отдельных клепок, днищ или обручей встречаются в каждом жилище и на территории каждого двора по нескольку
экземпляров.
Среди видов бондарных изделий бытовали: бочки, бочонки, кадки, ведра, жбанчики, ушаты и лохани. Эти сосуды всегда изготовлялись
традиционных типов и емкости. Размер ведер колебался от 10 до 12 л. Емкость жбанчиков составляла от 0,5 до 3 л, ушатов - от 2 до 10 л.
Несколько шире колебалась емкость лоханок - от 6 до 25 л. Особенно широко колебалась емкость бочек и кадок; наиболее крупные
размеры имели бочки. В новгородских слоях XIV в. найдена водовозная бочка емкостью около 500 л (примерно 40 ведер).
Бондарю для изготовления бочки или кадки были необходимы: топор, пила, скобель, сверло, бондарный нож, вогнутый нож, скобелька,
уторник, натяг, циркуль, чекмарь и скамья-станок. Все эти инструменты, кроме натяга и скамьи-станка, представлены в археологическом
материале Новгорода (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 65, стр. 45.).
Реконструируя технологию изготовления бочки, кадки или других обручных сосудов XIV-XV вв., мы обнаруживаем полное сходство этой
сложной технологии с техникой бондарных кустарных промыслов XIX - начала XX в.; сходство имеется и в изготовлении заготовок для
клепок - еловый или сосновый кряж, разделанный на осьмины, раскалывали на планки по годичным кольцам. Абсолютно одинаковы
конструкция клепки и техника ее изготовления. Совершенно одинаковы конструкции деревянного обруча и обручного замка, техника
обработки скобелем и скобелькой швов сплачивания клепок, а также техника нарезки уторов, их конструкция и форма фаски у днища.
Из средств сухопутного транспорта наиболее распространенными на Руси были сани. Новгородские раскопки и в этой области дали
такое большое количество археологического материала, что мы свободно можем представить и конструкцию саней, и технику их
изготовления.
В Новгороде встречены в большом количестве как отдельные детали саней (полозья, копылы, грядки, вязки, отводы, задки, оглобли),
так и некоторые части в собранном виде, например полоз со вставленными копылами, одетой грядкой и отходящими в сторону вязами.
Технический анализ всего комплекса находок позволил выделить шесть типов саней, бытовавших в Новгороде в XIV-XV вв.: сани грузовые
обычные (дровни), грузовые тяжеловозные, легковые пассажирские, легковые с высокой грядкой (беговые), сани-возки с кузовом и ручные
салазки.
Мы опишем конструкцию обычных грузовых саней. Их основу составляли два полоза - прямолинейные дубовые брусы
трапециевидного, прямоугольного или полукруглого сечения с плавно загнутой высокой передней головкой. Полозья обычных саней имели
2,5 м длины. В полоз вставляли 4-6 копылов. Копыл - это вертикально стоящий брусок высотой около 15 см с отходящим от него вязом
для соединения с копылом другого полоза. Вязом служил естественный сучок, отходящий от копыла. Копыл с полозом соединялся
шиповым замком вполутемок, то есть шип был потайной и имел дополнительное опорное плечико. На копыл, в верхней части которого
тоже имелся шип, по всей длине полоза надевался брус, называемый грядкой. Грядка служила основой платформы саней. Копылы и
грядки делали из сосны или ели.
Собранные таким образом два полоза соединялись вязами. Ход саней, то есть расстояние между полозьями, колебался от 60 до 80 см.
Вязы копылов скреплялись специальной оплетной лозой, соединялись также и верхние части головок полозьев. Оглобли прикреплялись
непосредственно к первому копылу. На платформу саней в зависимости от назначения устанавливали тот или иной рабочий кузов и сани
были готовы к употреблению. Технологический анализ деталей саней показал, что большинство из них сделаны с высоким
профессиональным мастерством.

Бондарные изделия XIV-XV вв.: 1 - кадка, 2-3 - питьевые чаши, 4 - пивной жбанчик, 5 - лоханка, 6 - стакан, 7 - ведро - маслобойка, 9 бочонок, 10 - ушат, 11 - лоханка, 12 - лоханка на ножках, 13 - подойник.
Одной из древнейших отраслей древнерусской промышленности было токарное дело. Деревянная точеная посуда имела широкое
распространение в быту уже в X в. На токарных станках изготовляли несколько видов посуды, в основном столовой. Кроме посуды на
станке делали коробочки, балясины, шахматы, шашки, веретена и другие детали. В XIV-XV вв. в быту рядовых горожан применялись 8
видов точеной посуды: чаши, мисы, чашки, блюда, кубки, сосуды на стоянах, чаши фигурные и чарки (См. Б. А. Колчин. Новгородские древности.
Деревянные изделия. М., "Наука", 1968, стр. 31.).
Техника токарного ремесла характеризуется высоким уровнем; сложную технологию этого производства мы рассмотрим на примере
изготовления деревянной посуды.
При изготовлении точеной посуды новгородские токари применяли два способа использования ствола дерева - в поперечном и
продольном (тангентально-радиальном) направлениях.
Основной способ пластинчатый: углубление в сосуде делали с боковой стороны ствола (на радиальном или тангентальном разрезе
дерева), поэтому направление волокон древесины всегда было перпендикулярно плоскости стенок сосуда. Это придавало изделию

повышенную прочность и красивую текстуру поверхности. Таким способом изготовлено около 95% всей точеной посуды, собранной на
раскопках в Новгороде.
Второй способ - стоечный: углубление в сосуде делали с торцовой части ствола дерева таким образом, что направление древесных
волокон более или менее совпадало с боковыми стенками сосуда.
Для технологического процесса изготовления точеных сосудов как пластинчатых, так и стоечных были необходимы: токарный станок с
принадлежностями, топор, тесло, ножи, пила, набор токарных резцов, клинья, чекмари, клинки.
Довольно сложная технология была у сосудов, изготовляемых пластинчатым способом.
Для реконструкции этого технологического процесса мы располагаем вполне достаточными техническими данными, полученными из
анализа самих изделий - сосудов разнообразных форм, и археологических находок, собранных на территории раскопанных токарных
мастерских в виде отходов производства и разных приспособлений.
Макроструктурное исследование поверхности большого числа сосудов показало, что резцом на токарном станке выточены только
стенки сосуда и частично его днище и поддон или нижний рельеф. Центральная часть дна сосуда и его нижняя поверхность в области
поддона сделаны вручную. Это говорит о том, что сосуд был закончен точением и снят с токарного станка, когда у него центральная часть
дна и нижнее донце еще не были обработаны и имели конусовидные выпуклые "приливы". Эти "приливы" на сосуде в дальнейшем
снимали вручную.
Конусовидные "приливы" являются остатками центровых цилиндров, на которых держался сосуд в бабках токарного станка. Они
свидетельствуют, что сосуд на станке был выточен за одну установку, без каких-либо перемещений на трезубце шпинделя и на задней
бабке.
Для реконструкции технологии очень важны находки донных и внутренних бобышек - остатков центровых цилиндров, на которых
закрепляли сосуд в токарном станке. Эти отходы токарного производства в Новгороде и Москве встречены в разных хронологических
слоях. Бобышки представлены двумя типами. Один тип имеет форму конуса с плавными стенками, на которых сохранились следы
черновой обработки круглым токарным резцом. На плоском основании конуса всегда остаются также следы от металлического трезубца,
на который насаживали баклушу изготовляемого сосуда.

Токарные сосуды: 1-3 - чаши на стоянах, 4-7 - чаши, 8-9 - блюда низкие (тарелки), 10-12 - мисы, 13 - солоница, 14 - чаша-пузатка, 15 братина, 16-18 - коробочки.
Второй тип бобышек имел форму удлиненного цилиндра, оканчивающегося с одной стороны плоским дном, а с другой -конусом. На
стенках цилиндра и конуса сохраняются следы круглого токарного резца. На плоском донце цилиндра всегда расположен конусовидный
выем диаметром от 10 до 15 мм. В этот выем входил центр задней бабки при закреплении заготовки сосуда на токарном станке.
Заготовка пластинчатого сосуда - баклуша, изготовленная из кряжа ствола дерева; кряж рубили или распиливали на части высотой,
равной диаметру будущего изделия с небольшим припуском на обработку. Эти кряжи раскалывали на половины, которые потом отесывали
топором с выпуклой стороны до форм сплюснутого или вытянутого полушара в зависимости от вида и размеров сосуда. После этого
баклушу устанавливали на токарный станок. Выпуклой сферической или конусообразной стороной ее крепили неподвижно на трезубец
шпинделя станка, а к противоположной плоской части баклуши к центру ее вращения подводили опорный конус задней бабки. Для этого в
указанном месте у баклуши делали конусовидный выем.
Точение сосуда начинали с наружной стороны баклуши. После черновой зачистки поверхности, то есть удаления следов обработки
топором, вытачивали наружную стенку сосуда. Оставив с наружной стороны цилиндр крепления, начинали вытачивать внутреннюю
полость сосуда; здесь точение доводили также только до-внутреннего цилиндра крепления. После чистовой обработки наружной и
внутренней поверхностей сосуда подрезали цилиндры крепления и сосуд снимали. Оставшиеся "приливы" срезали вручную резцом или
ножом. Выточенные части оставляли чаще всего без каких-либо покрытий, так как естественная текстура ясеня и клена была достаточно
красива и прочна. Иногда точеные сосуды с наружной и внутренней стороны покрывали краской желтого или красного цвета.

Изготовление точеного сосуда. 1 - заготовка баклуши, 2 - готовая чаша.

Миса из берёзового капа XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ).

Прядение и ткачества
Прядение и ткачество - одна из важнейших отраслей древнерусской промышленности. Отделение
ткачества от прядения в русских городах произошло еще в домонгольский период. Ткач в городе стал
ремесленником, а прядение оставалось еще несколько столетий в сфере домашней деятельности
женщин в городе и деревне. Этот процесс разделения труда в текстильной промышленности, очень
напоминающий разделение труда в металлургической промышленности, где работали деревенские
металлурги и городские специализированные кузнецы, был непосредственно связан с техникой
производства ткани.
Самый трудоемкий процесс при изготовлении ткани - производство нити. Оно состояло из
получения исходных материалов - шерсти, льна и конопли - и длительной их подготовки к прядению и
самого прядения.
Дальнейшие операции текстильного производства: само тканье, а также аппретура ткани,
составляют не более 25% общих затрат труда, но они требовали довольно высоких
профессиональных навыков и специального оборудования (См. Н. И. Лебедева. Прядение и ткачество у
восточных славян в жонце XIX и начале XX в. "Восточнославянский этнографический сборник". М.. Мзд-во АН СССР, 1956,
стр. 462. (ТИЭ, не, т. 31).).

Домашнее (не ремесленное) ткачество, сохранившееся в русской деревне вплоть до XX в.,
качественно резко отличалось от городского ремесленного, особенно в производстве шерстяных
тканей. Это различие прослеживается и в древней Руси.
Очень наглядную и убедительную картину отделения ткачества от прядения дает новгородский
археологический материал. На огромном Неревском раскопе, где вскрыто более 400 жилых домов,
найдено более 2000 пряслиц (шиферных и глиняных) и более 800 деревянных веретен, а также
множество трепал, чесал, гребней, прялок, ножниц и других принадлежностей прядильного дела.
Число и размещение находок показывают, что в Новгороде пряли почти в каждом доме. Совершенно
иная картина получается при обзоре находок, связанных с ткачеством. Юрки, детали мотовил,
сновалок, а также многие детали ткацкого станка (челноки) исчисляются лишь десятками, они
обнаружены, как правило, группами в местах, где жил ткач.
На Руси изготовлялись шерстяные и льняные ткани. Шерстяные ткани делали из шерсти овцы, а
льняные - из волокна льна. Кроме того, употребляли ткани шелковые и хлопчатобумажные, но их
привозили с юга и из Средней Азии.
Технику прядения и ткачества в XIV-XV вв., как и в более раннее время, можно представить на
основе массового новгородского археологического материала.
Мы ограничимся лишь упоминанием основных операций и кратким описанием инструментов и
приспособлений.
После уборки и просушки льна и конопли их необходимо обмолотить. Для этого новгородцы
применяли лапу и вальки. Возможно, они применяли и цепы, которые хорошо известны среди
археологического материала. Лен и коноплю мочили и после просушивания мяли, трепали и чесали.
От мялок несколько раз найдены била. Это длинные бруски (0,8-1,0 м) клиновидного сечения с ручкой
на одном конце и шарниром или отверстием для оси на другом. Для окончательного освобождения
волокон от кострики переходили к трепанию. Ручные трепала имели ножевидную и мечевидную форму
(50-60 см длины), удобную ручку. Для придания наибольшей мягкости и гибкости волокну его иногда
толкли в ступе. В археологическом материале представлены несколько десятков пестов, а также и
ступы. Длина песта колебалась от 0,8 до 1,1 м, а диаметр рабочего стержня 7-8 см. Последней
операцией приготовления волокна было прочесывание чесалом (специальным гребнем) или на
большом деревянном гребне при помощи другого, значительно меньшего деревянного или костяного
гребня. Большие гребни имели стойку для крепления в донце. Ширина лопасти большого гребня
равнялась 11-13 см., высота зуба около 70 мм.
Подготовка шерсти к прядению была менее трудоемкой, чем подготовка льна. После стрижки овец
ножницами шерсть промывали, разбирали руками и чесали гребнем. Большой и малый гребни для
чесания шерсти имели такую же форму, как и для чесания льна.

Орудиями для производства нити являлись веретено и прялка. В Новгороде встречено большое
количество веретен. Новгородские веретена в течение семи веков (X-XVI вв.) изготовляли одной и той
же довольно строгой формы и размера: гладкие сигарообразные, суженные к концам, деревянные
палочки длиной около 260 мм и диаметром в средней части, равным 10-12 мм. Их очень часто
украшали. Наиболее излюбленный мотив - выжженные или вырезанные тонкие концентрические
полоски. На нижний утолщенный конец веретена всегда надевали пряслице. До начала XIII в.
пряслица делали из шифера, в XIII в. и позднее пряслица делали из глины, кости и металла (оловяносвинцового сплава).
Прялка представляла лопаткообразную стойку, вставлявшуюся в горизонтальную опору - донце.
Лопасти прялок XIII-XV вв. имели простые строгие формы в виде прямоугольной или листовидной
лопатки с несколькими дырками. Кудель пряжи прикрепляли к лопатке железными спицами или
привязывали веревкой.
Для истории текстильного производства есть довольно разносторонние источники. Это - сами ткани
и, кроме того, различные технические приспособления и части ткацких станков.
Для перематывания ниток в мотки этнографически известно несколько устройств. В Новгороде
встречены тальки и мотовила. Талька - круглый стержень длиной около 80 см, имеющий с обоих
концов навершия в виде поперечного стержня или естественное развилье. Мотовило представляет
крестовину до 70 см длины с развильями на концах, посаженных на круглые шипы. В центре
крестовины имеется горизонтальная ось, которая покоится в двух стойках. На конце оси есть рукоятка
для привода мотовила в круговое вращение.
Для снования (подготовительного процесса тканья на горизонтальном стане), которое производится
на "колышках" на стене или раме, необходимо приспособление, называемое юрок. В Новгороде в
слоях XIII-XVI вв. найдено более 100 юрков. Это - цилиндрические палочки длиной около 10-12 см; у
их концов, отступая на 5-10 мм, сделаны поперечные вырезы до половины диаметра юрка, а также на
противоположных сторонах по отношению один к другому. С обеих торцов юрка есть отверстия,
доходящие до вырезов. Нитка пропускается через отверстия, потом выходит на поверхность юрка, по
винтовой линии делает полоборота и выходит в другое отверстие. Юрки применялись для того, чтобы
нити при сновании не скрещивались, плавно ложились на раму и имели соответствующий натяг.

Принадлежности прядения и ткачества XIV в.: 1 - ручное веретено, 2 - юрок для снования основы
ткани, 3 - челнок от горизонтального ткацкого станка. Новгород. (Коллекция НАЭ).

Ткацкий горизонтальный станок XIV в. Реконструкция Б. А. Колчина.
Из деталей ткацких станков среди новгородских материалов встречены: а - челноки с цевкой и
прутком, б - детали ремизного узла - подножки, разлучницы, ниченки, собачки, в - детали батанаснизки, это планки для держания бердо и другие детали.
Деревянные новгородские челноки по конструкции и форме абсолютно сходны с челноками
современных кустарных деревянных ткацких станков. Корпус челнока ладьевидной обтекаемой
формы, около 200 мм длины. В середине имелся сквозной (полый) выем длиной около 100 мм и
шириной 30 мм. В противоположных торцовых стенках выема есть гнезда для прутка - тонкой оси
цевки, на которую наматывается нить утка. Цевку длиной около 90 мм и наружным диаметром 5-6 мм
делали из тростника.
Подножки-педали изготовляли из тонкой тесины шириной в 100 мм и длиной в 550 мм. На одном
конце подножки есть отверстие для крепления к полу или нижнему брусу стана, а ее другой конец
имеет стреловидную форму с перехватом, за который привязывали веревочную тягу ремизного
аппарата.
Разлучница - планка длиной около 280 мм с отверстиями на концах для разъединения веревочных
тяг в станке.

Ремизные собачки - это деревянные стержни длиной в 12-15 см и диаметром в 12 мм. По краям и в
центре у них вырезаны гнезда, за которые привязывали тяги ремизного устройства. Одна, средняя
тяга, шла вверх, а две другие вниз - к ремизам.
В Новгороде во всех слоях собрано несколько тысяч находок фрагментов тканей.
Технологическое изучение тканей XIV-XV вв., как и тканей X-XIII вв., показало, что новгородские
ткачи применяли несколько систем ткацких переплетений. Среди них можно выделить три группы с
разными вариантами: полотняное, саржевое и сложное (См. А. Нахлик. Ткани Новгорода. Опыт
технологического анализа. МИА, № 123. М, 1963, стр. 228.).

Макроструктуры переплетений шерстяных тканей XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ).
В первой группе наиболее простого переплетения - полотняного - нити основы и утка располагаются
в шахматном порядке, есть перекрывают друг друга поочередно (рапорт ткани равен 2 нитям).
Лицевая и изнаночная стороны имеют одинаковый вид. Ткани этой группы составляют 26% от числа
изученных.
Во второй группе более сложного переплетения - саржевого - нити располагаются не в шахматном
порядке, а со сдвигом так, что образуется рисунок из диагональных полос (рапорт ткани равен 3, 4, 5
нитям). Кроме того, встречено саржевое переплетение - простое (с одинаково повторяющимися
диагоналями) и сложное, когда диагонали неодинаковы и образуют ритмический рисунок. Ткани этой
группы составляют 46%.
Третья группа - ткани сложных комбинированных переплетений, с рисунком, напоминающим
репсовое переплетение (с продольными и поперечными рубчиками). Ткани этой группы составляют
28%.
Микроскопическое изучение шерстяных тканей на качество шерсти показало, что новгородские

ткачи изготовляли три сорта тканей: тонкошерстные, полугрубошерстные и грубошерстные. К
тонкошерстным тканям относятся разные виды сукон.
Очень интересны наблюдения за цветом тканей. Подавляющая масса тканей красного цвета, потом
идут черный, зеленый, желтый, синий и белый цвета (36 См. Н. Б. Черных. Новгородские ткани из Неревского
раскопа. ВМУ, и-фс, 1958, № 4, стр. 102.).
Крашение шерстяных и льняных тканей производили специализированные мастера ремесленники-красильники. Эти довольно многочисленные ремесленники в древнерусских городах
заселяли целые улицы. Например, Новгородские летописи под 1385 г. упоминают "Красильницкую
улку".
Технический анализ различных деталей ткацкого станка и переплетений новгородских тканей
позволяет определить конструкцию ткацкого станка XIV-XV вв. В Новгороде ткацкие станки имели
горизонтальную конструкцию с батаном и сложной многоремизной системой. Число ремизов, то есть
приспособлений для механического разделения нитей основы (образование зева для челнока), всегда
численно равно рапорту ткани. Для изготовления тканей саржевого переплетения, рапорт которых
равнялся 3, 4, 5 нитям, в станке соответственно требовались 3, 4, 5 ремизов.
Для передвижения ремизов необходимы механические приспособления, которые приводятся в
движение ножным приводом - подножками. В этих станках бывало до четырех подножек.
Кроме того, наличие тканей третьей группы со сложным переплетением говорит о применении при
тканье двух утков, это браная техника.
Новгородские ткачи, как и ткачи других русских городов, в XIV-XV вв. работали на сложных
горизонтальных ткацких станках и изготовляли десятки видов добротных тканей разных рисунков.
Широкое распространение в древней Руси имело производство войлочных изделий и веревок.
В Новгороде во всех слоях собраны тысячи фрагментов войлока. В подавляющей массе войлок
грубошерстный, иногда полугрубошерстный. Войлок имел очень широкое применение. Из него
изготовляли обувь, головные уборы, стельки, подхомутники, потники и другие изделия.
Довольно многочисленны находки веревок и разнообразных шнуров. Веревки, имевшие очень
широкое распространение в хозяйстве, ремесле и корабельном деле, изготовляли из пеньки и лыка.
Размер археологически известных веревок по диаметру колебался от 5 до 30 мм. Всевозможные
шнуры, применявшиеся в основном в одежде, делали чаще всего из шерсти.

Ткацкие переплетения: 1,1'- саржевое переплетение 2/2, 2,2' - крестообразное переплетение 2/2, 3,3' саржевое переплетение 2/1, 4,4' - саржевое переплетение 1/2. Новгород. (Коллекция НАЭ).

Обработка кожи
Производство по выделке кож и пошиву кожаных изделий имело большой удельный вес в народном
хозяйстве древней Руси. Спрос на кожаные изделия был велик, из кожи делали обувь. Горожане
древней Руси ходили в кожаной обуви. Много кожи потребляли шорники и седельники, из нее делали
колчаны, щиты, рубашки пластинчатых броней, конскую сбрую, а также многочисленные поделки
хозяйственного и бытового назначения. Много кожи шло на изготовление сыромятных ремней.
Кожевники и сапожники разделились на две самостоятельные профессии еще в XII в. (См. С. А. Изюмова.
К истории кожевенного и сапожного ремесел Новгорода Великого. МИА, № 65, стр. 192.). В XIV-XV вв. выделяется
еще несколько профессий: шорники, сумочники, скорняки.
Раскопки в Новгороде дали богатейшие материалы по истории; кожевенного и сапожного дела.
Дальнейшее изложение мы будем строить главным образом на основе этого материала.
Для сырья русские кожевники использовали шкуры коней, крупного и мелкого рогатого скота.
Основные технологические приемы выделки кожи с XV в. сохранились почти без изменения до XIX в.
Обработку шкур начинали с вымачивания. Размоченную шкуру очищали от подкожной клетчатки и
мездры. Для их снятия кожевники применяли специальные стальные струги. После очистки от мездры
шкуры подвергали золке для удаления волоса. Золку производили в специальных деревянных
сосудах-зольниках; их засыпали золой и известью. После золки волос со шкуры легко соскабливали;
кожу промывали и подвергали размягчению с помощью кислых хлебных растворов - "квасом
уснияным"; затем кожу подвергали дублению растительными дубильными веществами - корой дуба,
ольхи, ивы. После этого кожу выравнивали, вытягивали, жировали и разминали, окрашивали. Чаще
кожи красили в черный и темно-коричневый цвета, но некоторые лучшие сорта красили также в
желтый, зеленый, красный и другие цвета.
Кроме дубленой кожи для разных надобностей изготовляли сыромятную кожу. Она была крепче и
эластичнее дубленой, поэтому ее чаще применяли в технике и хозяйстве. При изготовлении
сыромятной кожи обработанную шкуру размягчали и жировали.
Очень много мастерских кожевников XIII, XIV и XV вв. было вскрыто в Новгороде на Неревском
раскопе. Такие мастерские всегда сопровождались большими завалами зольно-известковой массы,
перемешанной с волосом, изредка в них находились и целые куски шкур: встречались и сами зольники
в виде рубленных из плах колод или больших кадок из толстых клепок. Этот район Новгорода
назывался Кожевники. Такое название, связанное с профессией людей, живших в данной местности,
встречается и в других городах, например в Москве.
Основная масса кожи шла на изготовление обуви. В XIV-XV вв. носили кожаную обувь нескольких
фасонов - поршни, мягкие туфли, полусапожки и сапоги. Основными типами обуви в это время были
поршни и сапоги, которые делали на мягкой и жесткой подошве с твердым каблуком. Туфли и
полусапожки, господствовавшие в X-XIII вв., в течение XIV в. вышли из употребления.
Раскопанные сапожные мастерские, сапожный инструмент, огромное количество самой кожаной
обуви позволили нам очень подробно изучить технологию сапожного ремесла.
Инструментарий сапожника состоял из ножей раскроечных, ножей сапожных, прямых и кривых
шильев, специальных игл, набора деревянных колодок-правил, сапожных гвоздей, штампов для
тиснения кожи, пробойников, сапожных досок, ниток, щетины и т. п.
Ножи для кроя кожи известны двух типов: широкое дугообразное лезвие у одного типа с ручкой в
виде выпуклой подушки, на которую нажимали ладонью, а у другого типа - с коленчатой черенковой
рукояткой. Наварное лезвие ножа - стальное. Этими ножами было очень удобно раскраивать кожу,
резать движением от себя.
По форме сапожные ножи сходны с обычными хозяйственными ножами, но более короткие с
широким полотном и кривым лезвием. Острие имело стальную наварку.
Сапожные шилья по сечению стержня делали круглыми и ромбовидными. Второй тип был
основным. Стержни изготовляли как прямые, так и кривые. Рукоятки были деревянные и костяные.

Сапожные колодки известны двух видов: простые из одного куска дерева и составные со
снимаемым верхом-подъемом, который соединялся с основой колодки шипом. Среди колодок
встречены колодки для взрослых, подростков и даже детей. Колодки делали из березы или липы.
Простые колодки использовали как правила. Верх и низ мягкой обуви скреплялись выворотным
швом. После пошива и пришивания подошвы такую обувь необходимо было расправить и околотить
на колодке.
Правила были высокие и низкие. Большинство правил делали асимметричными, то есть для правой
и левой ноги, но встречаются иногда и симметричные правила.
Составные колодки служили моделью при пошиве обуви, как и в настоящее время. На этих
колодках затягивали верха и прикрепляли подошвы. Их всегда делали на правую и левую ногу.

Типы сапожных швов: 1 - наружный, или сандальный шов, 2 - выворотный шов, 3 - потайный тачный
шов, 4 - потайный шов с припуском.
Отдельные заготовки верха обуви, а также верха и подошвы соединяли ниточными швами. Швы
были нескольких типов: наружные, выворотные и потайные.
Техника выполнения наружного и выворотного швов одинакова. Различие заключалось в
расположении лицевых сторон кожи. Если кожу сложили обратными сторонами и прошили по краю,
получался шов наружный, а если кожу сложили лицевыми сторонами, получался шов выворотный.
Более сложные и прочные швы потайные были двух видов: тачные и с припуском на строчку.
Тачные швы - это скрепление кусков кожи впритык, не прокалывая ее насквозь, а у шва с припуском
впотай прошивали только одну деталь.
Для крепления подошвы к верху обуви кроме ниточного шва использовали швы на гвоздях. Их
широко применяли при шитье сапог для крепления подошвы и каблука.
Для характеристики технологии пошива обуви в XIV-XV вв. мы коротко опишем конструкцию сапога,

изготовление которого было наиболее сложным делом (См. С. А. Изюмова. УК. соч., стр. 207.).
Сапог состоял из нескольких деталей - голенища, головки, задника, подошвы и каблука. На эти
детали шли разные сорта кожи. Кроме того, к голенищам и головкам пришивали поднаряд (подкладку)
из еще более тонких сортов кожи. Голенища составляли из двух частей, сшиваемых по бокам тачным
швом. Одношовные голенища делали очень редко. Головки сапог в зависимости от фасона делали
тупоносыми и остроносыми. Их крепили к голенищам тачным или выворотным швом. К подошве в
зависимости от ее толщины головки крепили двумя способами. Толстые подошвы пришивали простым
наружным швом, тонкие подошвы - внутренним выворотным. Задники всегда были двойные. Иногда их
делали в виде кармана, в который для жесткости вставляли прокладки из лыка, бересты или толстой
кожи. Задник к подошве крепился так же, как и головка. В зависимости от формы головки подошвы
делали остроносыми или тупоносыми. При тонкой коже подошвы делали составными, их пришивали
наружным или выворотным швом. Чтобы предотвратить снашивание на подошве нити, шов
помещался в специальном подрезе на внешней стороне подошвы. Иногда подошву для прочности
подбивали гвоздями. Подошву у сапог жесткой конструкции довольно часто крепили гвоздями. Каблук,
состоящий из нескольких слоев толстой кожи, прибивали гвоздями. Иногда к каблуку прикрепляли
железную подковку.
Кроме обуви массовой кожаной продукцией были всевозможные футляры и ножны, кошельки и
сумки, рукавицы и мячи для игр, всевозможные ремни и конская сбруя, седла, хомуты и т. п. Эти
изделия всегда делали с профессиональным мастерством и обильно украшали. Для украшения
применяли тиснение, аппликации, ажурные вырезы и вырезы точками или штрихами. В XIV-XV вв. эти
изделия делали специализированные ремесленники - сумочники, ременники, седельники, мячники и
другие.
Технология сапожного ремесла была достаточно сложна и конструктивно и по технике
производства. От сапожника требовались большие профессиональные знания и владение
специальными навыками и инструментом. Технология сапожного, шорного и других ремесел по
обработке кожи отличалась большим совершенством. Их основные технологические приемы
сохранились в России почти без изменений вплоть до XX в.

Ювелирное дело
Ювелирное дело - синтез технического и художественного народного творчества - представлено
значительным числом изделий, сохранившихся в ризницах и сокровищницах, а также массовым
археологическим материалом, собранным в Новгороде, Москве, Пскове и ряде курганных групп
Северной России. Мы рассмотрим только вопросы технического характера ювелирного дела.
Технология ювелирного дела XIV-XV вв. мало чем отличалась от его технологии в домонгольское
время (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 627.). Правда, в XIV-XV вв. не применяли некоторые технические
приемы - например, зернь, перегородчатую эмаль, но едва ли это можно объяснить потерей секрета
производства или снижения технической квалификации ювелира. Скорее всего эти приемы не
употребляли по составу изделий в зависимости от художественного и технологического замысла их
изготовления.
Инструментарий ювелира оставался прежним. В его состав входили: наковальни простые и
фигурные, молотки простые и фигурные, костяные киянки для выколоток, чеканы, клещи, кусачки,
пинцеты, зубила, сверла, зажимы, бородки, ножницы по металлу, штампы, паяльники, резцы,
напильники, волочильные доски.
При изготовлении как малых, так и больших вещей, представлявших сочетание множества
технологических приемов и материалов, ювелиры применяли различные технологические операции:
ковку, чеканку, прокатку, гравировку, штамповку, волочение, скань, чернение, эмаль, наведение
золотом, инкрустацию, фигурное литье.
Ковка и чеканка были основными механическими операциями при изготовлении любой нелитой
вещи. Путем ковки и чеканки из благородных и цветных металлов ювелиры делали изящные тонкие
предметы с плоской или выпуклой поверхностью. Образцом высокохудожественной рельефной
чеканки можно считать стоян новгородского панагиара 1435 г. мастера Ивана. Фигуры четырех ангелов
и львов, которые их держат, сделаны из толстого серебряного листа. На вычеканенных рельефах
фигур с наружной стороны дополнительно прочеканены детали лиц и одежды ангелов (См. Б. А. Рыбаков.
УК. соч., стр. 632.).
В XIV-XV вв. продолжала бытовать техника тиснения тонких листов металла на специальных
металлических или деревянных матрицах - басменное тиснение. Наибольшее развитие эта техника
приобрела в XVI-XVII вв. Особенно широко ее применяли при изготовлении окладов икон, переплетов
книг и подобных изделий. Тонкий лист металла, чаще всего серебра, накладывали на матрицу и
посредством ударов через свинцовую подушку получали на листе отпечаток рисунка матрицы.
При изготовлении тонких полос металла или подобных изделий, например пластинчатых браслетов,
ювелиры применяли операцию прокатки металла. Это технологический процесс плавного обжатия
изделия в длину и ширину на заданный размер, чаще всего в длину, между вращающимися валками
или валком и твердой гладкой поверхностью. Микроструктура пластинчатого браслета из Новгорода,
датируемого, концом XIII в., обнаружила полосчатую структуру на фоне обычных деформированных
зерен. Такая структура характерна только для металла, подвергшегося прокатке (См. Н. В. Рындина.
Технология производства новгородских ювелиров X-XV вв. МИА, № 117. М., 1963, стр. 259.).
Очень важная технологическая операция при ковке, штамповке, чеканке, прокатке и волочении
металла - отжиг изделия. Во время этих операций образуется наклеп, который делает металл более
твердым и хрупким, поэтому время от времени и обязательно в конце работы изделие нагревали до
определенной температуры. Во время такого нагрева происходит рекристаллизация металла
пропадает наклеп. Новгородские ювелиры в XIV-XV вв. в. совершенстве владели операциями отжига
цветных металлов (См. Н. В. Рындина. УК. соч., стр. 263.).
Гравировку плоских поверхностей делали и на дорогих вещах индивидуального изготовления и на
массовых изделиях, уходящих на широкий рынок. Примером композиционной художественной
гравировки может быть рогатина князя Бориса Александровича Тверского. На восьмигранную
железную втулку рогатины набиты тонкие серебряные полосы, на которых затем выгравировали
разнообразные фигуры и надпись. Фон покрыт косыми штрихами или рядами зигзагообразных линий.
На рогатине выгравированы восемь сценок, представлявших, вероятно, иллюстрацию к какой-то не
известной нам повести (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 635-637.).

Из гравировки на массовых изделиях городских ювелиров можно упомянуть небольшую бронзовую
пластинку из Новгорода, датируемую второй половиной XIII в., которая, возможно, была напаяна к
металлической шкатулке. На пластинке изображен парящий в воздухе дракон с распростертыми
крыльями. Рисунок сделан твердыми уверенными линиями с высоким профессиональным
мастерством.
Скань была широко распространенным техническим приемом в ювелирном деле. Разнообразные
узоры из тончайших скрученных проволочек накладывали на плоские пластинки и припаивали. Иногда
узоры из проволоки образовывали каркас вещи - это скань ажурная. Чаще всего скань из золота и
серебра делали на дорогих придворных и монастырских вещах. На рядовых массовых вещах в
послемонгольский период скань не применяли. Иногда появлялись лишь ложносканные мотивы на
литых предметах, например на булавках, привесках и подобных изделиях.
Среди шедевров русского прикладного искусства сканным узором из золотой проволоки украшены
оклад евангелия боярина Федора Кошки 1392 г., оклад евангелия 1422 г., потир 1449 г., сделанный
мастером Иваном Фоминым, панагия-складень 1456 г., сделанная Амвросием, и ряд других изделий.
Техническим новшеством изучаемой эпохи являются приемы украшения плоскостных изделий
накладными литыми фигурками, которые составляли иногда целые композиции. Фигурки крепили на
расклепываемых штифтах. Отливали фигурки, как правило, из золота и серебра. Такие накладные
фигурки впервые появляются на окладе боярина Федора Кошки 1392 г. На этом окладе сделано 29
литых фигур, изображенных в профиль и фронтально. Они вписаны в килевидные киотцы и розетки.
Размер фигурок невелик: их высота от 2 до 3 см.
Подобные золотые накладные фигурки имеются на окладе 1422 г., панагиаре 1435 г. и других
изделиях. Кроме накладных фигурок отливали и другие орнаментальные детали - пояски, венчики,
зубчики и т. п. (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 628.).
Инкрустацию благородными и цветными металлами, особенна железа и стали, широко применяли в
домонгольской Руси, а так же и в последующие XIV-XV вв. Высоким мастерством инкрустации железа
бронзой отличаются конские стремена XIV в. из новгородской коллекции. Стремя с плоской дужкой и
прямым донцем инкрустировано бронзой с одной лицевой стороны дужки (См. А. Ф. Медведев. Оружие
Новгорода Великого. МИА, № 65, стр. 186.). Тонкие полоски бронзы шириной в 2 мм образуют ритмичный
растительный узор, который окаймлен такими же полосками по всей длине дужки.

Оклад евангелия боярина Фёдора Кошки 1392 г. Деталь (ГБЛ, ф. 304).

Технология набивной ленточной филиграни сложна и трудоемка. На железной основе сначала
размечали рисунок филиграни, затем узким зубильцем шириной в 2-3 мм нарубали в железе
поперечные заусенцы по всей линии рисунка. После этого брали бронзовую полоску и, укладывая ее
на заусенца по рисунку, легкими ударами вбивали в металл. После вторичной чистовой зачеканки и
небольшой шлифовки предмет был готов. Эта работа требовала от мастера не только умения, но и
большого терпения.

Литейное дело
Литейное дело, бывшее в домонгольской Руси лишь технологическим приемом в ювелирном деле и
ограничивавшееся только изготовлением женских украшений и церковной утвари, в XIV-XV вв.
развивается в крупную отрасль металлообрабатывающей промышленности.
Собственных цветных металлов - меди, олова, свинца и других - древняя Русь не имела до конца
XV в. Эти металлы в Россию привозили с Запада, Востока и из Средней Азии, а также из районов
Приуралья. Широко использовали вторичные металлы: все старые, негодные, поломанные изделия
шли в переплавку.
Древнейший вид крупного литья - литье колоколов, но колокола X-XIII вв. были небольшими, для их
изготовления не требовалось специальных плавильных печей и литейных агрегатов. В середине XIV в.
появляется летописное упоминание о литье больших колоколов и именно в это время в русской
архитектуре появляются колокольни, которых раньше не было. От начала XV в. до нас дошли и
колокола. Колокол Троице-Сергиевского монастыря, отлитый в 1420 г., весит 20 пудов (См. Е. Голубинский.
Преподобный Сергий Радонежский. М., 1909, стр. 202.).
Литье колоколов требовало от литейщика сложного оборудования, множества технических навыков
и знания разнообразных секретов. Особенно технология литья усложнялась с увеличением размеров
изделия.
О технике литейного производства XIV-XV вв. ценные сведения дают древнерусские миниатюры.
Они показывают общую схему сложной технологии литья (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как
исторический источник. Изд-во МГУ, 1944, стр. 79.), но остается невыясненным технически важный вопрос об
изготовлении литейных форм.
Литейная мастерская - сложное сооружение. В центре его делали большую яму, в которой
изготовляли и располагали литейную форму. По бокам от ямы в зависимости от размеров
изготовляемого колокола располагали плавильные печи. По принципу действия это были
отражательные пламенные печи. Печь состояла из большой ванны, иногда вмещавшей более тысячи
пудов металла, и, находящейся рядом с ванной топки. Пламя и горячие газы, отражаясь от потолка
печи, проходили над ванной и расплавляли металл. В одном из наклонных мест ванны делали
отверстие, из которого во время выпуска металл по желобу поступал в форму. Вокруг ямы
устанавливали несколько плавильных печей. На миниатюре, изображавшей литье колокола в Твери в
1403 г., видны две печи. Источники XVII в. говорят о пяти печах.
Литейное дело на Руси известно и по двум письменным источникам X-XI и XVII вв., в которых
описан способ изготовления колокольной формы. В сочинении Теофила "Трактат о различных
художествах" производству колоколов отведена целая глава. На глиняный болван, имеющий форму
внутренней поверхности, наносили слой из сала, смешанного с древесным углем. Из этой массы
изготовляли модель колокола, затем на приготовленную модель вновь наносили слоями глину,
которую оплетали для жесткости железными обручами. После сушки формы вытапливали сало и в
образующуюся пустоту заливали расплавленный металл. После остывания литейную форму
разламывали и извлекали колокол, который затем отшлифовывали на вращающемся станке (См. W.
Theobald. Technik des Kunsthandwerks im zehnten Jahrhundert. Berlin, 1933, S. 54.). Главный недостаток этого способа неразъемной формы - заключался в том, что внутренность формы во время выплавления сала всегда
несколько портилась, и металл заполнял искаженную форму.
Второй источник о литейном деле на Руси - сочинение Павла Алеппского. В начале XVII в. в Москве
колокола разной величины, иногда огромных размеров весом в 8000 пудов, лили в разъемных
формах. На глиняную болванку, соответственно укрепленную и имевшую форму, как и по описанию
Теофила, внутренней поверхности колокола, наносили второй слой глины, из которой формовали
модель колокола. После изготовления модели на нее наносили третий слой глины, который составлял
верхний кожух формы. После соответствующего устройства, укрепления и сушки верхнего кожуха его
поднимали; затем глиняную модель на болване разбирали, болван и верхнюю форму чинили и
очищали, а на внутренней поверхности верхнего кожуха наносили необходимые изображения и
надписи. Смазав поверхность формы жиром, верхний кожух опускали и дополнительно укрепляли,
обкладывая землей и камнем; после этого можно было лить металл (См. Павел Алеппский. Путешествие
Антиохийского патриарха Макария в Москву в XVII веке, вып. 2. СПб., 1898.).

Мы склонны считать, учитывая огромные размеры колоколов XIV-XV вв., а также их сложную
внешнюю форму, что литейщики в XV в., а возможно, и в XIV в., применяли формы разъемные.
Высокое профессиональное мастерство колокольных литейщиков позволило в XV в. быстро
освоить новую технику производства пушек. Во второй половине XV в. на Западе и на Руси перешли к
изготовлению пушек из медных сплавов. Древнейшая из дошедших до нас русских литых бронзовых
пушек сделана в 1485 г. мастером Яковом (ДАИ, т. V. СПб., 1853, № 51, стр. 304.). Литые пушки изготовляли
в неразъемных глиняных формах.
Материалом для литья пушек служил сплав меди и олова. Содержание олова в сплаве доходило до
7-10,9% (См. И. А. Ревис. УК. соч., стр. 89.).
Вместе с литьем колоколов и пушек в XIV-XV вв. развивалось и художественное литье.
Значительное место в продукции литейщиков занимала церковная утварь - кресты, иконки,
подсвечники, паникадила и т. п. Ювелиры отливали много женских украшений и иных мелких
художественных поделок; перстней, браслетов, колтов, височных колец, медальонов, поясных
наборов, всевозможных художественных накладок, колокольчиков, бубенчиков.
Технически художественное литье не представляло каких-либо трудностей, и основная
технологическая сложность заключалась в изготовлении высокохудожественной литейной формы;
здесь от литейщика требовалась творческая изобретательность.

Технология литья колокола: 1 - изготовление основы болвана с топкой внутри для сушки, 2 изготовление лица болвана шаблоном, 3 - изготовление тела колокола, 4 - изготовление кожуха
(верхней опоки), 5 - удаление тела колокола с болвана, 6 - сборка формы перед литьем.
Основным технологическим приемом было литье в жесткие, чаще всего каменные, формы
(односторонние, двусторонние и разнообъемные составные из трех, четырех частей); продолжало
бытовать литье по восковой модели с потерей и сохранением формы. Очень редко применяли,
например при литье ложновитых браслетов, глиняные формы, полученные с помощью отпечатка
готового металлического изделия (См. Н. В. Рындина. УК. соч., стр. 201.). При литье перстней с печатками
или со вставками использовали разъемные жесткие формы со вставным стержнем.

Очень интересным техническим приемом изготовления художественно сложных вещей было литье
в имитационные формы. Этот технологический прием появился в русском ремесле в XII в., он
применялся и в XIII и XIV вв. Каменные имитационные формы полностью передавали рисунок
сложных изделий со сканью, зернью, гравировкой. Чаще всего применяли формы двусторонние. В
таких формах изготовляли разнообразные колты, бусы, трехбусинные височные кольца и другие
подобные вещи.
Очень оригинальной была сама техника литья. Чтобы получить легкие, изящные и пустотелые
вещи, литейщики применяли технологию литья "навыплеск". В собранную литейную форму
(большинство форм двусторонние), имеющую один широкий или несколько более узких литников
(один нижний для выпуска металла), наливали расплавленный металл и тут же его выливали. Часть
металла при соприкосновении с каменными стенками формы застывала тонким слоем, а остальной
металл выпускали - выплескивали, оставляя внутри формы пустоту. Процесс литья нужно было
производить очень быстро, иначе металл, заполнивший форму, сразу, начиная остывать, мог
образовать толстые стенки или даже целиком массивную вещь (См. Н. В. Рындина. УК. соч., стр. 260.).
Техникой литья "навыплеск" изготовлен шестиконечный звездчатый колт из Новгорода, датируемый
самым началом XIV в. Он отлит из свинцово-оловянистого сплава в форме шестиконечной звезды с
овальным приливом и скобой для подвешивания. Размер колта 40 мм, длина каждой звездочки 14 мм.
Колт пустотелый, толщина стенок не превышала 0,5 мм. Звездочки украшены мелкой зернью.
Довольно сложными изделиями с конструктивной и художественной стороны были церковные
паникадила (подвесные подсвечники). Найденное близ Острова Псковской области на дне озера в
1911 г. (См. Н. В. Покровский. Заметки о памятниках Псковской церковной старины. М., изд. журнала "Светильник", 1914,
стр. 3.) паникадило относится к XV в. (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр. 622.); это бронзовый цилиндр
диаметром в 0,47 м с дном, в середине которого имеется шлемообразная опущенная часть. От
верхних краев цилиндра отходит 12 кронштейнов с остриями для свеч. Паникадило было подвешено
на трех фигурных цепях. Оно состояло из 65 деталей (5 квадратных прорезных пластин, 1 цилиндр с
херувимами, 6 прорезных пластин с орнаментом, 12 гладких пластин с накладными фигурами, 6
пластин для днища трапециевидной формы, 6 пласта" треугольной формы с кентаврами, 1 нижняя
розетка, 12 кронштейнов в виде веток, 9 звеньев цепей простых, 6 звеньев цепей с кентаврами и 1
верхняя розетка, которые соединялись паяными швами, заклепками и шарнирами). Для отлива этих
деталей требовалась 21 литейная форма (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч., стр, 620.).
Для характеристики узкой специализации литейщиков в XIV-XV вв. мы опишем мастерскую,
открытую в Новгороде на Неревском раскопе. В слоях 7-6-го ярусов, датируемых 1382-1409 гг., была
вскрыта мастерская литейщика. В небольшом помещении (5,3×4,0 м), расположенном на Великой
улице, в обычном развале жилого комплекса найдены остатки литейного производства в виде развала
горна, слитков металла, литейных тиглей, небольших кусков оплавившегося металла и 15 бронзовых
перстней - полуфабрикатов. Щитковые перстни были вынуты только из литейной формы и еще не
подверглись дальнейшей обработке. Они не согнуты, то есть имели форму полоски со щитком в
середине, с "приливами" металла по краям. Эти перстни требовалось очистить от "приливов" и согнуть
по кругу. Этого литейщик сделать не успел. Перстни были отлиты в трех разных односторонних
формах. Состав готовой продукции говорит о том, что здесь жил и работал колечник.

Обработка кости
Номенклатура костяных изделий XIV-XV вв. была довольно обширной. Для хозяйственных надобностей из кости делали
пряслица и иглы, ложки, вешалки и пеналы, ручки ножей и разных инструментов, спицы для прялок и цевки челноков,
художественные накладки и резные навершия. Из предметов туалета и костюма известны гребни, копоушки, булавки, пуговицы,
поясные пряжки. Много делали игральных "костей", шашек, шахмат, всевозможных печатей и даже технических деталей, вроде
подшипников, вертлюгов, валиков, обкладок луков и т. п.
Массовым материалом косторезного производства были кости крупных домашних животных, а также рога лосей и оленей;
иногда использовали рога быков, туров и даже моржовую кость.
Чтобы превратить кость домашнего животного (для производства шли берцовые, пястные и плюсневые кости) в поделочный
полуфабрикат, ее необходимо было обезжирить, а затем костные цилиндры расправить в пластины. После длительного процесса
вываривания кости в щелоке, ее под сильными прессами (клиновые зажимы) расправляли в пластины.
Инструментарий костореза состоял из набора ножей, пил, плоских и гравировальных резцов, циркульных резцов, сверл-дрелей,
обычных перовидных сверл, напильников и разных других приспособлений.
Полуфабрикаты разделывали на заготовки изделий большими лучковыми пилами с толщиной. зуба 1,5-1,8 мм. Для пропилов
зубьев гребней и других подобных работ применяли лучковые пилы с очень тонким лезвием, достигающим 0, 3 мм толщины.
Широкие плоскости после обработки ножами и плоскими (строгающими) резцами зачищали напильником. Косторезы использовали
два типа напильников. Для тонкой чистовой обработки применяли односторонние напильники с дугообразным рабочим лезвием и
обычной однорядной насечкой с односторонним зубом (нарезка на внешней выгнутой стороне полотна). Этими напильниками
производили и всевозможные фигурные выемы на изготовляемых предметах. Рабочее полотно подобного напильника, найденного
в Новгороде в слое XIV в., - 106 мм длины. Прямоугольное сечение выгнутого полотна равно 8×5 мм. У крупного одностороннего
зуба шаг - 4,5 мм. Для черновой обработки и обработки значительных по размеру поверхностей применяли массивные напильники
с особым зубом типа "рашпиль". Эти напильники, оставляя более грубую поверхность, чем напильники первого типа, были более
производительными, так как снимали сразу значительный слой кости.
Интересную конструкцию имели маленькие сверла-дрели с лучковым приводом. Тарсие сверла применяли для изготовления
отверстий диаметром в 1-4 мм. На железный тонкий стержень длиной 100 мм, имеющий в середине плоский щиток, надевали
приводную катушку. Внизу у стержня было стальное перовидное лезвие, а вверху - черенок для круглой рукоятки. Приводная
катушка соединялась со струной маленького лука. При движении вправо или влево катушка вращалась вместе со сверлом. Для
развертки больших отверстий (диаметром до 15 мм) применяли обычные перовидные сверла (См. Б. А. Колчин. Ук. соч. МИА, № 65, стр.
38. ).
Большое количество костяных поделок изготовляли на токарном станке. Форма изделий по сложности токарной работы была
разнообразной - от простых плоских шайб-шашек до сложных круглых точеных колец. Вытачивание круглого кольца на токарном
станке и в настоящее время считается довольно сложной операцией.
Для изготовления круглого кольца сначала вытачивали пустотелый цилиндр с небольшим припуском на дальнейшую обработку,
затем из этого цилиндра на одном конце начинали вытачивать кольцо, другим концом он был закреплен в шпинделе токарного,
станка. После этого приступали к наружной обточке, делая наружный валик кольца. Когда большая часть кольца была готова, его
срезали с цилиндра.
Токарные станки косторезов менее мощны, чем у токарей по дереву: возможно, их приводили в движение даже ручным
лучковым приводом. В станке имелся шпиндель для крепления изделия. Круглое кольцо из трубчатой кости могло быть выточено
только при наличии жесткого вращающегося шпинделя.
Вещи хозяйственного и домашнего обихода в XIV-XV вв. по сравнению с вещами XII-XIII вв. более стандартны и однотипны, их
форма более строга и максимально "рационализирована"; так же максимально упрощена и технология, хотя отдельные технологические операции, составляющие процесс производства в целом, остаются на высоком техническом уровне, не уступающем
уровню домонгольского периода. Это явление было связано в основном с развитием русского города, городского быта и
узкоспециализированного ремесла. Огромный спрос на такие изделия городского и сельского населения и массовость продукции
вызывали упрощение конструкции и технологии вещей.

Костяные гребни ремесленного производства XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ).
Ярким примером подобного упрощения могут служить костяные гребни. В течение XII-XIII вв. сменилось 10 типов гребней;
одновременно существовало до 6 типов. Это были цельные или наборные двусторонние гребни разных конфигураций,
украшенные циркульным, линейным или иными орнаментами. В самом конце XIII в. их сменяет единый тип плоского цельного
прямоугольного гладкого двустороннего гребня. В течение XIV в. продолжал еще бытовать один тип гребня XII-XIII вв. трапециевидной формы, но в конце XIV в. пропадает и он. В XV в. известен только один тип гребней, сделанных из кости.
Технологически этот гребень характеризуется высоким профессиональным уровнем. Кость гребня гладко отстрогана,
прямоугольная форма строга и правильна, зубья сделаны пропилом тонкой пилой. В это время такой же формы изготовляли и
гребни деревянные.
Среди костяных изделий значительную массу составляли художественные поделки: навершия посохов, накладные пластинки на
шкатулки и кожаные сумки, всевозможные привески. Навершия изготовляли в виде головок птиц и зверей, выполненных очень
часто довольно натуралистично и в виде разнообразных геометрических фигур. На плоских накладных пластинках изображали
фантастических зверей, солнечные знаки, геометрический, растительный, циркульный орнаменты, всевозможные плетенки и
другие мотивы.
Несколько мастерских ремесленников по обработке кости раскопано в Новгороде. Интересен комплекс находок, вскрытых в 4-м
ярусе, датируемом 20-ми гг. XV в. Внутри сруба мастерской (4,8×4,2 м), сохранившегося на два венца, имелся хороший тесовый
пол. Мастерская сгорела. Внутри сруба и вокруг него собрано много костяных поделок, полуфабрикатов и огромное количество
отходов косторезного производства - обрезков и сколов костей (только одних отпиленных эпифизов около 150). Из готовой
продукции найдено несколько костяных рукояток ножей; некоторые из них обработаны не полностью; инструментарий представлен
только косторезными ножами (См. Б. А. Колчин. Топография, стратиграфия и хронология Неревского раскопа. МИА, № 55. М., 1956, стр. 54.).

Стеклоделие
Русское стеклоделие, зародившееся в XI в., в XII в. достигло значительного развития. В конце XI в.
появилась масса стеклянных бус разных типов собственного русского производства, которые в XII в.
совершенно вытеснили бусы привозные. В середине XI в. появляется столовая стеклянная посуда и
разнообразные туалетные и иные флаконы. В XII в. столовая посуда распространяется очень широко,
даже в быту рядовых горожан. В начале XII в. появляются стеклянные браслеты отечественного
производства, которые к началу XIII в., вероятно, носила каждая русская горожанка. После
монгольского нашествия, когда в русских городах восстанавливалось ремесло, некоторые отрасли
стеклоделия не были восстановлены: прекратилось изготовление стеклянной столовой посуды,
перестали делать оконное стекло, в производстве остались только некоторые предметы украшений бусы, перстни, браслеты (до середины XIV в.).
Рецептура и технология стеклоделия остались прежними. Древнерусские стеклянные изделия в
зависимости от назначения делали из стекол разного состава. На изготовление стеклянной посуды и
оконного стекла шло калиево-кальциевое кремнеземное стекло слабо окрашенное или цветное, но
очень редко.
Для производства браслетов, бус, перстней и подобных изделий использовали калиево-свинцовокремнеземное стекло; широко применяли и окраску стеклянных вещей в разные цвета минеральными
красителями (См. М. А. Безбородое. Стеклоделие в древней Руси. Минск, Изд-во АН БССР, 1956, стр. 157.).
Массовый спектральный анализ браслетов, бус и перстней второй половины XIII и XIV вв. показал,
что для их изготовления, как и раньше, применяли калиево-свинцово-кремнеземное стекло (См. Ю. Л.
Щапова. Стеклянные изделия древнего Новгорода. МИА, № 117, стр. 104.).
В состав шихты калиево-свинцово-кремнеземного стекла входили песок, окись свинца (сурик) и
поташ. Судя по анализам стекла, щелочи в него вводили не золой, а поташом. Металлический свинец
перед составлением шихты предварительно превращали в окись путем обжига.
Для варки калиево-свинцового стекла брали две части песка, одну часть окиси свинца (сурика) и
одну часть поташа.
О технологии варки стекла в древней Руси каких-либо документальных данных мы не имеем, но,
вероятнее всего, эта технология была двухступенчатая. Сначала спекали смесь сырьевых
материалов, нагревая ее в печи, затем эту массу - "фритту" варили в специальном горне при высокой
температуре, превращая ее в прозрачный вязкий расплав, из которого в дальнейшем изготовляли
стеклянные поделки (См. М. А. Безбородов. УК. соч., стр. 264.).
Археологические наблюдения над раскопанными мастерскими стеклоделов, и в частности находки
больших слитков стекла без каких-либо следов производства по варке стекла, позволяют
предположить, что мастерские были двух типов. В крупных и технически высоко оснащенных
мастерских варили стекло и в то же время изготовляли и разнообразную продукцию. Другие
мастерские были шире распространены и имели более простое оборудование; в них занимались лишь
переработкой полуфабрикатов, то есть слитков стекла в браслеты, бусы и перстни, а также
переработкой и стеклянного боя. Такие мастерские XIV в. встречены в Новгороде: например, в слое
начала XIV в., во дворе усадьбы, стоявшей на углу Великой и Холопьей улиц, обнаружен развал
производственной постройки. В этом развале среди разных находок обнаружено несколько крупных
слитков цветного стекла голубого и зеленого оттенков. Здесь, вероятно, работал ремесленник по
изготовлению стеклянных перстней, бус и браслетов.

Гончарное дело
В гончарном деле XIV-XV вв. продолжались технические традиции предшествующего времени.
Основной продукцией гончаров была многообразная посуда и детские игрушки. Кирпич (довольно
плохого качества) изготовляли лишь в Новгороде. Широкое внедрение кирпича в русском
строительном деле начинается со второй половины XV в. Сосуды изготовляли на гончарном ручном
кругу и обжигали в гончарных горнах. Мощный и производительный ножной гончарный круг появился
во второй половине XV в.
Основным видом гончарных сосудов была кухонная печная посуда (горшки, миски, плошки). Кроме
этого, изготовляли кувшины, рукомойники, светильники.
До последнего времени гончарная посуда XIV-XV вв. была очень плохо известна, в новгородских
раскопках она представлена десятками тысяч образцов (См. Г. П. Смирнова. Опыт классификации керамики
древнего Новгорода. (По материалам раскопок 1951-1954 гг.). МИА, № 55, стр. 228.). Общий состав видов
керамических сосудов в послемонгольское время несколько уменьшился: например, исчезли амфоры
и ряд других форм; но среди кухонной посуды XIV-XV вв. многообразие не только сохранилось, но и
еще более увеличилось.
Основным типом кухонного сосуда был горшок с высокой шейкой, округлыми плечиками и
оттянутым венчиком. Емкость горшка в среднем от 3 до 5 л. Горшки украшали орнаментами. Кроме
наиболее распространенного волнисто-линейного орнамента, применяли орнаменты, нанесенные
треугольным или ромбическим штампом, или в виде насечки.
Рукомойники имели многообразные, довольно затейливые формы; часто носик рукомойника делали
в виде головы поросенка, овцы и т. п.
Среди глиняных игрушек XIV-XV вв. излюбленными были свистульки. Их изготовляли в виде уток,
баранов и других животных. Иногда детские игрушки покрывали желтой поливой.

Печные глиняные горшки XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ).

Химические промыслы
В письменных источниках химические промыслы, бывшие в основном деятельностью сельских
ремесленников, отражены очень скупо, немногим полнее и археологический материал. Продукты этих
промыслов в общей массе промышленной продукции древней Руси составляли значительный объем.
Они имели широкий спрос и в ремесле, и в домашнем быту. Среди них наиболее важными были
смола, деготь, уголь, краски, зола, поташ, свечи, мыло, сера, железный купорос, селитра и другие.
Новгородские писцовые книги указывают из ремесленников, связанных с химическими промыслами,
только мыльников и дегтярей (НПК, т. III, стр. 695; НПК, т. IV, стр. 91; НПК, т. V, стр. 305, 409.). Писцовые книги
XVI в. упоминают еще смольников и угольников (См. Н. Д. Чечулин. Города Московского государства в XVI в. ЗИФФСПУ, 1889, т. 22, стр. 167.). Источники Западной Руси первой половины XVI в. дают более полный
перечень специальностей, занятых в лесохимической промышленности, - дегтярей, угольников,
поташников и попеляров (пепельников), то есть изготовителей золы (См. Ф. И. Леонтович. Сельские
ремесленники в Литовско-Русском государстве. ВУИ, 1898, т. II, стр. 121.).
Область применения красок была очень обширной. Кроме живописи (иконопись, фрески,
миниатюры) краски использовали для крашения тканей, кожи, окрашивания мебели, утвари, посуды,
кораблей, приготовления косметических мазей и т. п.
В древней Руси как в домонгольский период, так и в XIV-XV вв. краски были минеральные,
растительные, животные и металлические.
Наиболее широкое распространение имели краски минеральные. Их применяли в живописи, а
также для окраски дерева, кожи, стекла. Наиболее распространенными минеральными красками были
красного цвета киноварь, желтого цвета охра, коричневого цвета умбра, а также краски других цветов и
оттенков.
Киноварь - это минерал, сернистая ртуть (применяли как природную киноварь, так и
искусственную). Месторождения природной киновари имелись в Никитовском месторождении в
Донбассе, Средней Азии и других местах. В XIV-XV вв. изготовляли и искусственную киноварь. В
рецептурном сборнике середины XV в. "указ как творити киноварь" описано получение киновари
нагреванием и возгонкой смеси ртути и серы (См. В. А. Щавинский. Очерки по истории техники живописи и
технологии красок древней Руси. М. -Л., ОГИЗ, 1935, стр. 93. (ИГАИМК, вып. 115).). Подобный рецепт приводит и
Теофил (См. W. Theobald. Op cit.).
Краска желтого цвета охра (гидрат окиси железа с примесью глины) встречается в виде болотной
руды, широко распространенной на территории Руси. Краску изготовляли путем сухого или мокрого
дробления руды, размола, дальнейшего отмучивания и сушки.
Краска коричневого цвета умбра, минерал, состоящий из глинистого вещества с большим
содержанием марганцевых окислов, имеет очень широкое распространение. После изготовления дробления, размола, отмучивания и сушки, умбру для термической стойкости прокаливали, получая
умбру жженую.
Спектральный анализ некоторых красок на иконах XIV-XV вв. подтвердил применение в живописи
минеральных красок. Например, на иконе XIV в. из Пскова "Параскева Пятница" анализ показал, что
красная краска была киноварью, красновато-коричневая - умброй, желто-светлая - охрой (См. П. М.
Лукьянов. История химических промыслов и химической промышленности в России до конца XIX века, т. IV. М., Изд-во АН
СССР, 1955, стр. 54.).

Широкое использование спектрального анализа для изучения древнерусских красок обнаружило
применение в древней Руси свинцовых белил. Они были известны уже в XII в. Сравнение техники
производства свинцовых белил в XII в. и в античности (эта техника совпадает) позволяют нам
представить технологию изготовления свинцовых белил в XIV-XV вв. Тонкий листовой свинец
свертывали в незамкнутую трубку, ее ставили в горшок и заливали древесным уксусом. Если уксуса не
было, раствор делали из дрожжей с добавлением меда. Выдержав в течение 15 суток, горшок
открывали, и массу свинцовых белил протирали. На основе свинцовых белил, добавляя разные
красители, делали другие цвета (См. П. М. Лукьянов. УК. соч., стр. 51, 86.).
Для нанесения минеральных и металлических красок на предмет их разводили на яичном желтке,

клее, меду, просто на воде и в других растворителях.
Для крашения тканей использовали почти исключительно растительные красители и очень редко
животные.
Для получения красителя красного цвета применяли корни привозной марены или местного
подмаренника, вайду, зверобой и другие, но наиболее распространенным сырьем для красителей
красного цвета были насекомые - кошениль. Местный вид этого насекомого кошениль польский
встречается в Белоруссии, на Украине, в Крыму. Из этих насекомых делали краску "червец".
Для получения красителей синей окраски применяли вайду, сон-траву, василек, чернику и другие.
Желтые красители делали из растений семейства крушиновых, дрока, листьев березы, коры, диких
яблонь и ольхи. Коричневые оттенки получали из коры дуба, груши, шелухи лука; иные цвета и оттенки
делали смешением красителей.
В качестве протрав при крашении могли служить поташ и зола (См. П. М. Лукьянов. УК. соч., стр. 86.).
Смола, деготь и угли имели очень широкое применение в промышленности и хозяйстве древней
Руси. Большое количество смолы и дегтя поставляли на внешние рынки (См. А. И. Никитский. История
экономического быта Великого Новгорода. М., 1893, стр. 65.).
Смолу применяли в кораблестроении, канатном производстве, строительном деле, при обработке
кожи, в военном деле.
В течение многих веков технология углежжения и смолокурения была традиционной. Самый
древний и простой способ изготовления смолы - ямный. На сухом месте выкапывали яму глубиной 2-3
аршина и шириной 5-6 аршин и обкладывали ее досками или обмазывали глиной. На дне ямы
выкапывали еще подъямник, в который вставляли деревянный ларь с крышкой с отверстием, куда
собиралась смола. В яму загружали древесину сосны и ели (смолье), затем клали хворост и
поджигали. Когда древесина достаточно разгоралась, яму покрывали дерном и засыпали землей для
прекращения доступа воздуха, оставив лишь несколько маленьких отверстий на поверхности. Курение
смолы продолжалось 5-7 дней. По окончании процесса в ларе скапливалась смола.
Производительность ямного способа была довольно различной, но в среднем из 1 м3 смолья
получалось 2 пуда смолы.
Когда вместо смолья, то есть древесины сосны и ели, загружали древесину березы или березовую
кору, получался деготь. Технология получения дегтя была та же.
Поташ (углекислый калий) широко употребляли в стеклоделии, мыловарении, при производстве
красок, белении льняных холстов, дублении дорогих сортов кожи. Поташ был одним из важнейших
предметов русского вывоза (См. И. М. Кулишер. История русской торговли. Пг., Изд-во "Антей", 1923, стр. 139.).
Поташное производство, требовавшее очень много золы и дров, было развито в лесных
местностях. Поташ делали в "будных станах". В кострах и ямах лес пережигали на золу, в
специальных корытах ее выщелачивали и полученный "щелок" переливали в специальные сборникиприкорытки. На специально сделанной глинобитной площадке с бортиками разводили костер, и
горящие дрова поливали щелоком, стараясь не тушить огня. При этой операции щелок выпаривался и
на глиняной площадке костра плотным слоем оседал поташ, потом этот слой поташа выламывали.
Поташное дело было очень трудоемким и продолжительным. Лес на золу жгли в основном зимой, а
заготовленную золу выпаривали и прокаливали на кострах в летние месяцы. Расход леса был очень
большой, из 1 м3 леса получалось в зависимости от породы древесины от 0,5 до 0,75 кг поташа;
поэтому производство поташа правительство иногда регламентировало, а в XVII-XVIII вв. даже его
монополизировало.
Свечи на Руси были известны еще в X в. В Новгороде в слоях X-XV вв. найдено много разных
свечей (диаметр от тонких в 8-10 мм до толстых в 25 мм). Кроме того, многочисленны находки
подсвечников и медных паникадил.
На Руси свечи делали исключительно из воска. Очень интересная техника их изготовления хорошо
прослеживается на многих находках из Новгорода. Свечи из воска не отливали, а скручивали. Фитиль

плотно обматывали по спирали размягченной полоской воска. После скручивания свечи
определенного размера ее окунали в жидкий воск, который заполнял стыки полосы и неровности
поверхности.
Свечники, изготовлявшие в городах свечи, были довольно многочисленной ремесленной
профессией. Например, в Новгороде в XVI в. имелось более 85 свечников (См. А. В. Арцихоский.
Новгородские ремесла. "Новгородский: исторический сборник", вып. 6. Новгород, 1939, стр. 12.).
Железный купорос получали при добывании серы из пирита в качестве побочного продукта. Пирит серный колчедан, был широко распространен в северных и северо-восточных районах Европейской
России. Eго выходы имелись, как правило, на берегах рек. Для добычи серы пирит в специальных
ямах и кучах обкладывали углем и дровами и подвергали обжигу. Освобожденная сера возгонялась и
ее собирали в специально устроенных сборниках. Из остатков обжига пирита выщелачивали
железный купорос (См. П. М. Лукьянов. УК. соч.).
Производство селитры было связано с появлением огнестрельного оружия, с изготовлением
пороха. Эта отрасль промышленности, снабжавшая "зелейных мастеров" основным сырьем (в состав
пороха входило до 70% селитры), получила в XV в. большое развитие.

Восковые свечи. Новгород. (Коллекция НАЭ).
Селитру (азотнокислые соли натрия и калия) получали из "селитренных земель", то есть из обычной
почвы, богатой азотистыми перегноями. Ее добывали из старых мусорных ям, из земли, взятой в
хлевах и конюшнях, на постоялых и скотных дворах и т. п.
Селитренные варницы имелись во многих русских городах, в том числе и в Москве. Производство
селитры - весьма сложный химический процесс; он состоял из нескольких операций. В объемистую

кадку с двойным дном (верхнее с отверстиями), устланную фильтром из соломы, загружали
селитренную землю, добавляли известь и золу и заливали водой. Через 1-2 дня настой воды
выпускали через отверстие в нижней части стенки бочки в другой сосуд, затем в специальном
железном или медном котле этот настой варили, давая выкипеть 1/2-2/3 его объема. Оставшийся
раствор, процедив, еще раз бурно кипятили. Готовую селитренную массу потом необходимо было
выпарить на железных сковородах.
Технология изготовления селитры состояла из операций отстаивания, фильтрации, выщелачивания
и выпаривания (История естествознания в России, т. I, ч. I. M., Изд-во АН СССР, 1957, стр. 95.).

Машины и механизмы
Машины, механизмы и сложные орудия труда древней Руси до последнего времени оставались
малоизученными и почти неизвестными. О них нет сведений в письменных источниках, а
археологические находки давали мало материала. Послевоенные раскопки в Новгороде открыли для
науки массу новых деревянных вещей и в области изучения машин и механизмов.
Среди механических приспособлений, машин и механизмов, известных еще в домонгольской Руси,
встречаются воздуходувные меха, клещи, ножницы, подъемные рычажные механизмы, дрели
(лучковые сверла) и вороты, круговые точила и ручные мельницы, веретена и мотовила, колесные
повозки и гончарный круг, толчеи и жомы, замки и ткацкие станки, камнеметы, тараны и самострелы.
Позже, в XIV-XV вв., получают развитие водяные мельницы и часы, артиллерия и разные рычажные
механизмы, приводимые в "движение водяным колесом (толчеи, молоты), ножной гончарный круг.
Связь машин с сохранностью дерева хорошо характеризует определение машин, данное
Витрувием: "Машина есть система связанных между собой частей из дерева" (Марк Витрувий Поллион. Об
архитектуре. Л., Соцэкгиз, 1936, стр. 286.). Это определение машин в отношении поделочного материала
оставалось верным не только в античности и средние века, но и в новое время, вплоть до середины
XIX в.
Начнем с описания универсальных деталей машин, сделанных из дерева. Круг применения
некоторых из них в настоящее время еще не совсем ясен, но из других можно составить пары, узлы и
даже целые агрегаты известных нам, а часто еще и неизвестных машин и приспособлений.
Среди деталей машин встречаются: блоки, ролики, подшипники радиальные, подшипники упорные
(подпятники), оси, валы, цапфы, вертлюги, клинья, валики, тяги, балансиры.
В новгородской коллекции имеется 21 блочное колесо с направляющим желобком для гибкой тяги
(веревка, ремень). Диаметры блоков колеблются от 60 до 200 мм, ширина наибольшего блока равна
60 мм. Диаметры отверстий для оси составляют 22-40 мм. Блочные колеса делали, как правило, из
древесных корневищ или капа.
Радиальные подшипники как отдельная деталь (подобно современным подшипникам) неизвестны,
но в отдельных тесинах и брусах имеется много круглых отверстий со следами вращения, иногда
очень быстрого. На некоторых подшипниках сохранились следы смазки, а на других - следы
обгорелости, возникшей при быстром вращении без соответствующей смазки. Диаметры подшипников
колеблются от 30 до 110 мм.
Подшипники упорные (подпятники) представлены более чем 300 экземплярами. На очень многих
подпятниках гнезда опоры оси имеют обгорелость от быстрого вращения. Размер гнезда довольно
однообразен: диаметр равняется 30-40 мм, глубина - от 20 до 40 мм. С максимальной
рациональностью использован материал подшипника - древесина. Большинство подшипников
сделано из ствола дерева в том месте, где отходил сучок. Рабочее гнездо делали в корне сучка; это
придавало детали наивысшую твердость и наименьшую изнашиваемость. Очень много подшипников
(порхлиц) найдено от ручных мельниц.
Цапфы осей и валов в основном были цилиндрическими и коническими, встречены также и
коленчатые цапфы. Диаметры цилиндрических цапф колебались от 20 до 90 мм, диаметры конических
цапф равны 22-75 мм. На многих цапфах сохранились следы обгорелости.
Очень частая находка - вертлюги (более 50). Вертлюги - деталь, состоящая из планки и валика.
Планка - прямолинейная или немного выгнутая в центре с отверстием, в которое входит валик с
головкой. Головка задерживает валик от сквозного прохода в отверстие. По краям планки имеется по
одному отверстию для креплений гибкой тяги. Это поворотный механизм в цепи гибких тяг, состоящей
из двух звеньев. Вертлюги делали из дерева, кости и железа, чаще всего из дерева. Размеры
вертлюгов разные: от очень маленьких с длиной планки 30 мм и валика 25 мм до огромных с длиной
планки 180 мм и валика 130 Мм. Диаметр валика у таких вертлюгов равнялся 25 мм.
Из древнерусских машин и механизмов мы опишем токарный станок, подъемный механизм, ручную
мельницу, весы, а также водяную мельницу и часы.

Кроме посуды на токарных станках вытачивали разнообразные изделия из дерева и кости.
Описаний и изображений русских токарных станков X-XVI вв. не сохранилось, конструкцию и
устройство токарного станка можно представить лишь на основе археологического материала.
Прежде чем перейти к анализу конструкции токарного станка, мы напомним его кинематическую
схему - основное условие, чтобы обтачиваемый предмет вращался вокруг оси точения, не менял
положения и был прочно закреплен. Наиболее универсальное решение этого условия - закрепление
изделия в прямых неподвижных центрах, проходящих по оси вращения предмета. Круговое движение
передавалось непосредственно на предмет, как: правило, гибким приводом. Нажимая стальным
резцом на поверхность предмета, с вращающегося изделия снимали стружку.
Практическое выполнение этой схемы довольно просто, если обтачиваемый предмет является
удлиненным цилиндром того или иного размера и обрабатывают только его поверхность.
Технологическое выполнение этой схемы значительно усложняется, если обрабатываемый предмет
не удлиненный цилиндр, - тогда необходимо вводить промежуточные приспособления, которые
получили бы движение и передавали его на обрабатываемое изделие.
У чаши, изготовляемой пластинчатым способом, ось вращения не совпадала с направлением
волокон древесины, то есть длина болвана заготовки шла не вдоль, а поперек ствола дерева.
Следовательно, радиальный или тангентальный скол от ствола дерева нужно было как-то
дополнительно крепить на токарном станке.
Без специального устройства - шпинделя для крепления обтачиваемого предмета - пластинчатые
точеные чаши, достигавшие диаметра 500 мм, не могли бы быть изготовлены на токарном станке.
Круговое вращение шпиндель получал через лучковую передачу. Веревка, обвитая двумя-тремя
петлями кругом стержня шпинделя, одним концом прикреплялась к ножной педали, которая ей давала
рабочий ход, а другим концом - к пружинящему приспособлению, возвращающему веревку в
первоначальное положение. Этот универсальный преобразователь возвратно-поступательного
движения в возвратно-круговое, изобретенный еще в глубокой древности, обладал исключительной
жизнеспособностью. Он дожил до нашего времени, а до XVIII в. был единственным.
Уже Теофил описывает подобные устройства, приводящие в движение болванки давильных станков
(См. W. Theobald. Op. cit., p. 114.). В западноевропейских гравюрах и миниатюрах XIV-XVI вв., изображающих
токарные станки, везде представлены только лучковые передачи (A History of Technology. Ed. by Ch. Singer, E.
Holyard, A. Hall and T. Williams, vol. II. Oxford, 1956, p. 251.). В русской кустарной промышленности лучковый
привод широко применяли вплоть до XX в.
Кроме шпинделя в станке еще необходима задняя бабка - второй опорный центр. Обязательным
узлом станка является опора (поддержка) для резца. Известно несколько систем таких опор - от
простых стоек, подставляемых к станку, до подручников, укрепляемых на раме станка. Станина, на
которой укрепляются все узлы и детали станка, должна быть прочной и массивной.
Последнее условие, которое необходимо учесть при анализе работы токарного станка, - чистота
поверхности точеной посуды. Наружная и внутренняя поверхности посуды всегда были чистыми и
гладкими. Этого можно было достигнуть только при условии достаточных скоростей резания. При
слишком замедленном резании поверхности получаются рваными с махрами и задоринами. Итак,
конструкция древнерусского токарного станка удовлетворяла следующим техническим условиям: а наличие шпинделя, б - надежность крепления изделия на шпинделе, в - достаточная мощность
привода, г - большой ход приводной веревки, д - оптимальные скорости резания.

Токарный станок. Реконструкция Б. А. Колчина.
Исходя из этих технических условий и учитывая конструкции археологически известных деталей и
узлов механизмов, мы реконструируем токарный станок, применявшийся в древней Руси в XIII-XV вв.
При реконструкции для решения того или иного условия берутся самые упрощенные варианты.
Основа станка мощная станина состояла из двух массивных стоек, сделанных из широких и
толстых тесин. На высоте около 70 см между этими стойками проходили два поперечных бруса,
образуя стол станка. Между поперечными брусками был промежуточный паз, в котором закреплялась
передняя стойка шпинделя и задняя бабка. Стойка шпинделя и задняя бабка закреплялись на столе
шиповым хвостом с клиновым запором. Шпиндель представлял круглый стержень диаметром в 50 мм.
Один конец шпинделя имел конический срез, а на другом была головка, в которую неподвижно
вставлялись железные острия, образующие трезубец головки шпинделя. Проходя через подшипник
передней стойки, шпиндель упирался своим коническим концом в упорный подшипник станины. В
задней бабке на уровне шпинделя имелось квадратное отверстие, в которое вставляли брус заднего
центра. В неподвижном состоянии брус закреплялся клиновым запором. Конец бруса имел острие,
которым закреплялся обтачиваемый предмет.
Трансмиссией шпинделя была лучковая передача. Приводная веревка шла от пружинящего
потолочного приспособления к ножной педали. Резец поддерживала специальная стойка или брус,
лежащий на передней и задней бабке.

Механизмы, применявшиеся на строительстве для подъема материалов и конструкций и на
транспорте для грузов, имели довольно элементарное устройство, были просты в обращении и
надежны в работе. Они позволяли поднимать значительные тяжести.
Софийская II летопись рассказывает о строительстве Успенского собора в Московском Кремле, где
приехавший в Россию итальянский инженер Фиораванти установил подъемный механизм ("... колесо
сотвори, и вверх камение не ношаше, но ужищем цепляше и возвлекаше, и верху цепляше малые
колесца, еже плотники векшею зовут") (ПСРЛ, т. VI, стр. 206-207.).
В этом летописном известии для нас важно не то, что Фиораванти на строительстве установил по
последним образцам европейской техники подъемник с большим приводным колесом - "колесо
сотвори", позволившим значительно увеличить грузоподъемность механизма и надежность его
работы. Для нас важно упоминание векши - "еже плотники векшей зовут" - блочного подъемного
механизма, широко применявшегося русскими плотниками на строительных работах еще в
домонгольский период. Подобные блочные механизмы называли векшами даже еще в XIX в. (См. В. И.
Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, т. I. М., ГИС, 1956, стр. 175.).
Этот механизм состоял из деревянных блоков, посаженных где-то наверху, и нижнего ручного
ворота для наматывания подъемного каната. Подобная установка изображена на миниатюре в
лицевом сборнике Четьи-Минеи 1552 г. Там изображено строительство Вавилонской башни и очень
реалистично показаны верхняя укосина с двумя блоками и нижний ворот, на который наматывается
канат (ГИМ, Син. № 997, л. 1200 об.). Подобные строительные сценки изображены и на других миниатюрах,
но там они слишком схематичны, поэтому конструктивные детали понять трудно.
Среди новгородских материалов есть и деревянные блоки. Один такой большой блок XIV в. сделан
из капа (диаметр 130 мм, ширина 50 мм, диаметр отверстия для оси 38 мм); он выточен на токарном
станке. Радиус направляющего желобка, рассчитанный на веревку диаметром в 35-40 мм, позволяет
поднимать очень большие грузы.
Ручные мельницы были широко распространены в древней Руси наряду с водяными мельницами и
дожили в России до XX в. Восстановить полностью конструкцию ручной мельницы XIV-XV вв.
позволяют находки новгородской экспедиции. В ее коллекциях имеются все детали этого устройства,
их остается только собрать (См. Б. А. Колчин. Деревянные изделия Новгорода, стр. 74.).

Ручная мельница. Реконструкция Б. А. Колчина.

Конструкция ручного жернова состояла из массивного стола, наверху которого крепили нижний
камень-постав диаметром в 45 см. В крышке стола и нижнем камне имелось небольшое отверстие
диаметром в 30 см, через которое проходила ось для верхнего камня-бегунка. Ось чаще всего была
деревянной. Оси-веретена и порхлицы из железа делали очень редко. В верхнем камне в центре
имелось круглое отверстие для зерна диаметром 90 мм, а в центре в нижней части камня устраивали
выем для порхлицы. Порхлица - деревянный упорный подшипник. Этим подшипником верхний камень
опирался на ось. Для приведения в движение верхнего камня имелось особое устройство. Камень
плотно обхватывал тонкий деревянный обруч, к которому крепилась деревянная скоба специальной
конструкции - боковой подшипник. В эту скобу входил нижний конец длинного махового стержня (220
см). Верхним концом он свободно крепился в отверстие, которое было расположено точно над
центром жернова. Верхнее отверстие делали или в брусе специальной рамы, крепящейся к столу, или
в брусе, прикрепленном к потолку помещения, где стоит ручная мельница. Вокруг жернова
устанавливали небольшой короб с лотком, в котором собиралась мука. Для изменения тонкости
помола муки вертикальная ось верхнего камня имела регулирующее устройство.
Абсолютно такая же ручная мельница изображена на миниатюрах в "житии" Сергия (См.

А. В.

Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 189.).

Ручные мельницы подобной конструкции с регулируемой вертикальной осью и маховым стержнем
применялись в Польше, Чехии и у других народов средневековой Европы (См. Lubor Niederle. Rukovet
slovanskych starozitnostf. Praha 1953 str. 340.). Описанная конструкция ручной мельницы дожила почти без
изменения до современности.
Одним из механических измерительных приборов древней Руси были весы двух типов:
равноплечные коромысловые с двумя закрепленными чашами и неравноплечные с одной чашейкрючком и передвижной гирей (безмен). Оба конструктивных варианта весов, существовавших в XIVXV вв., известны на Руси еще в IX-Х вв.
Равноплечные коромысловые весы в зависимости от назначения изготовляли разных размеров: от
миниатюрных бронзовых складных весов для взвешивания монет и драгоценностей с длиной
коромысла в 74 мм до огромных торговых железных весов с коромыслом длиной в 1,5 ж и
массивными чашами на цепях (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр.
95.).
Весы имели, как и современные технические весы третьего класса, в середине рычага
прикрепленную на шарнире скобу, в верхней части которой было ушко или кольцо для подвешивания
весов. К рычагу неподвижно крепилась стрелка равновесия. Чаши (скалы) делали круглыми,
квадратными и треугольными.
Небольшие весы для взвешивания монет, ювелирные, аптекарские для удобства переноса и
хранения были складными. Каждая сторона коромысла у этих весов складывалась на две части,
укорачивая длину коромысла в. 2 раза. Такие весы хранились в кожаных футлярах.
Безмен - неравноплечные весы с одним крючком-чашей и передвижной гирей, делали из железа и
дерева. Железные безмены изготовлялись стандартной формы и размера. Археологически известны
железные безмены XI-XIV вв. Общая длина рычага этих весов достигала 400 мм. Круглый стержень
большого рычага (диаметром 10 мм) имел деления, кратные малому рычагу. Длина плеч безмена
допускала кратность взвешивания до 40. К передвижному кольцу большого рычага во время
взвешивания подвешивали соответствующую гирю. Безмены допускали взвешивание тяжестей до 1
пуда и больше.
Техническая революция, начавшаяся в Италии в XIII в. и охватившая всю Европу в XIV-XV вв.,
вызвала в XVIII в. промышленный переворот - значительное расширение энергетической базы техники
и ее качественное изменение в целом. В техническом преобразовании Европы XIV-XV вв. участвовала
и Россия.
В XIV в. на Руси широко распространились водяные мельницы, которые появились, вероятно, еще в
домонгольское время (См. Б. А. Рыбаков. Ук. соч., стр. 569.). Первое упоминание о мельницах относится к
1267 г. В ярлыке хана Менгу-Темира, освобождающем церковные владения от поборов, среди ряда

объектов следует перечисление:; "... ни вод, ни огородов, ни мельниць" (Львовская летопись) (ПСРЛ, т.
XX, стр. 183.).
Водяные мельницы устраивали прежде всего в крупных феодальных хозяйствах. Они упоминаются
главным образом в княжеских и монастырских грамотах. Мельницами владели и крупные новгородские
бояре. Новгородский посадник Юрий Онцифорович имел мельницу в деревне Злостьицы, на которой
работал наемный мельник. В берестяной грамоте № 167 мельник пишет: "Челобитье от мельника из
Злостьици к Юрью к Оныщфоровичу, чоби господине, попецелилеся горюнами, а и нь поели свои
человек". В этом письме он просит владельца мельницы Юрия Онцифоровича не присылать нового
мельника, а пожалеть старого и оставить его на службе (См. А. В. Арциховский. Раскопки 1955 года в Новгороде.
ВИ, 1956, № 3, стр. 70.).
Каких-либо данных о конструкции русских водяных мельниц XIV-XV вв. не имеется, но есть очень
много материалов о западноевропейских водяных мельницах этого времени. Полная аналогия
гидросиловых установок XVI-XVII вв. в России и на Западе позволяет представить в общих чертах на
основе западноевропейских конструкций и русские водяные мельницы XIV-XV вв.
Мельницы строили с наливным верхнебойным колесом (диаметр колес 6 м). Вода поднималась
плотиной, которую делали из дерева и земли. Передаточный механизм от горизонтального вала к
вертикальному состоял из зубчатой (цевочной) передачи с деревянными колесами различного
диаметра. Массивный верхний жернов насаживался на вертикальный вал. Регулирующего механизма,
позволяющего мельнику изменять тонкость помола зерна, в то время еще не было (См. Н. А. Пономарев. О
времени, месте появления и устройстве первых водяных мельниц. ТИИЕ и Т, т. 13. М., 1956, стр. 122.).
В XIV-XV вв., вероятно, появляются и водяные мельницы, с горизонтально расположенным колесом
на вертикальном валу ("мутовчатые"). Они были более портативны и проще по устройству. В
письменных источниках эти мельницы упоминаются лишь с 1532 г. Небольшие изогнутые лопасти,
насаженные на вертикальный вал, напоминали настоящую мутовку. Вода к лопаткам подавалась по
желобу и на колесо лилась сверху. На верхний конец вертикального вала прикрепляли мельничное
устройство.
К этому времени относятся попытки использования водяного мельничного колеса и для других
механических работ. Вращательное движение вала преобразуют в прерывно-поступательное. Такую
конструкцию имели мельницы-колотовки и устройство для толчения каких-либо материалов, например
бумажной массы, Такая толчея состояла из рычага с закрепленной точкой вращения, который
периодически поднимался, зацепляемый кулачками, сидящими на горизонтальном валу водяного
колеса, и затем падал, производя рабочую операцию. На другом конце рычага располагался рабочий
пест. Скорость такой колотовки достигала более 100 ударов в минуту. По такому же принципу в России
позже стали делать механические кузнечные молоты.
В первой половине XIV в. в Западной Европе появились механические часы с гиревым и
колебательным регулятором. Это были башенные часы с шпиндельным ходом. Они имели все
основные узлы современных настенных часов, кроме маятника. Широкое распространение часы
приобретают в конце XIV в. В это время башенные часы устанавливали во многих больших городах
Европы. В самом начале XV в. часы появляются и на Руси.
Первое упоминание о часах относится к 1404 г. В этом году в Московском Кремле были
установлены башенные часы. "В лето 6912, индикта 12, князь великий замысли часник и постави е на
своем дворе за церковью за Св. Благовещением. Сий же часник наречется часомерье; на всякий же
час ударяет молотом в колокол, размеряя и разсчитая часы нощныя и дневныя; не бо человек
ударяше, но человековидно, самозвонно и самодвижно, страннолепно некако створено есть
человеческою хитростью, преизмечтано и преухищрено. Мастер же и художник сему беяше некоторый
Чернец... родом Сербин, именем Лазарь; цена же сему беяше вящыне полувтораста рублев"
(Симеоновская летопись) (ПСРЛ, т. XVIII, стр. 281.).
Этот рассказ летописца в Лицевом своде иллюстрирован миниатюрой (См. А. В. Арциховский.
Часы, изображенные на миниатюре, имеют три
гири - среднюю большую ходовую и две маленькие для боя. Тут же изображен часовой колокол и
молоточек, отбивающий часы. Циферблат разделен на двенадцать часов. Стрелок часы не имели, так
как вращался весь "циферный круг" (циферблат).

Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 85.).

Через 30 лет часы были установлены и в Новгороде. В 1436 г. новгородский архиепископ Евфимий
построил часозвоню и "часы над полатою наряди звонящий" (92 НПЛ, стр. 418.).

Часы на княжеском дворе в Москве. Миниатюра XIV в. (А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры
как исторический источник. Изд-во МГУ, 1944, стр. 85).
Б. А. Колчин

Поселения

Для русского народа XIII- XV вв. были периодом огромной созидательной работы. После монголо-татарского нашествия,
прошедшего по Руси как разрушительный смерч, вновь оживали опустошенные районы, вновь вставали из пожарищ русские
города и села. Поселения распространялись на новые земли, раньше незаселенные.
В древнерусских письменных памятниках употребляются для обозначения поселений различные названия - город, село,
деревня, починок, погост, слобода, рядок. Все это были разные типы поселений, исторически сложившиеся в зависимости от
особенностей хозяйства.
Основным типом поселения русских крестьян-земледельцев была деревня - небольшой поселок, состоявший обычно лишь из
нескольких дворов. Само название "деревня" появляется в письменных источниках сравнительно поздно - не ранее 30-х гг. XIV в.
Единственное упоминание слова "деревня" до указанного нами времени (1096 г.), по-видимому, описка позднейшего переписчика.
Недавно высказано мнение, что в лесной полосе деревни стали возникать примерно с середины XIII в. (См. Г. Е. Кочин. Материалы для
терминологического словаря древней России. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1937; его же. Сельское хозяйство на Руси в период образования Русского
централизованного государства. Конец XIII - начало XVI в. М. -Л., "Наука", 1965, стр. 105; И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка по
письменным памятникам т. I M ГИС, 1958, стр. 653-654.). Происхождение слова "деревня" исследователи связывают с глаголом "драть" в
значении "пахать целину" (В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка т. I. M., ГИЗ, 1935, стр. 504.). Первоначально деревня, по

всей вероятности, представляла собой просто двор крестьянина с жилыми и хозяйственными постройками, расположенный среди
обрабатываемых этим крестьянином участков земли "с пашнею, лугами, пожнями и со всякими угодьями и со всем тем, что к той
деревне исстари потягло, куда соха, коса и топор ходили", - как писалось обычно в документах того времени. Сама эта земля
также входила в понятие "деревня". Впоследствии, по мере того как дети в семье становились взрослыми и обзаводились своими
домами, деревня росла. В течение почти всего рассматриваемого нами периода в одной деревне обычно было один-три (См. С. Б.
Веселовский. Село и деревня в северо-восточной Руси в. XIV-XVI вв. М. -Л., Соцэкгиз, 1936, стр. 12. (ИГАИМК, вып. 139).), но никак не больше пяти
дворов. Деревни в 10-15 и более дворов известны по писцовым книгам лишь с конца XV в.; и тогда деревня в 10 дворов была
большой редкостью. Такие деревни стали преобладать уже в XVI-XVII вв. Разумеется, далеко не все деревни заселялись
представителями одной большой крестьянской семьи. Феодал мог поселить крестьянина в любую из своих деревень, как он
зачастую и делал; но и до недавнего времени даже в больших русских деревнях эпохи капитализма нередко большая часть
жителей носила одну фамилию и находилась между собой в различных степенях родства. Небольшие размеры деревень вполне
соответствовали тогдашнему способу ведения сельского хозяйства, при котором каждый производитель был самостоятелен в
обработке своего участка. Укрупнение их к концу XV в. исследователи связывают с повсеместным распространением трехполья,
появлением общего севооборота, угодий и т. п. (См. С. Б. Веселовский. УК. соч., стр. 32.).
На территории Северо-Западной Руси в современной Белоруссии и Новгородской земле деревня называлась "весь" (См. Е. Э.
Бломквист. Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов. В кн.: "Восточнославянский этнографический сборник". М., Изд-во АН СССР, 1956, стр.
34. (ТИЭ, не, т. 31). См. также И. И. Срезневский. УК. соч., стр. 473. В Белоруссии до сих пор деревню называют иногда "веска". Г. Е. Кочин ("Сельское
хозяйство... ", стр. 107) считает, что весями чаще называли поселки нерусского населения - ятвягов, карел, мордвы.).
К тому же типу сельских поселений следует отнести и починок. Это название (в котором так ясно слышится знакомый корень
"почин" - "начало") давали в лесной зоне поселению, которое только еще образовалось и не создало для себя прочной постоянной
пашни (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 116; Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства в XIV-XV веках. М., Соцэкгиз,
1960, стр. 73-175.). Починки зачастую "выставлялись" из деревень или сел, например, в результате выделения из родительского
двора самостоятельного хозяйства сына (один крестьянин показывал на суде, что он "сам остался на старой деревне, а сына
пустил в починок жить") или расселения бобылей, не имеющих самостоятельной пашни. С течением времени они обычно
превращались в деревни. Во всяком случае, деревни впервые попадают на страницы письменных источников в середине XIV в.
уже с починками. Связь деревень, починков и сел ясно видна по духовным грамотам московских князей середины XIV в.; в них не
раз упомянуты села и слободы с деревнями и починками. Например, Дмитрий Донской завещал своей вдове "Скирменовскую
слободку с Шепковым, Смоляные с Митяевским починком... А которые деревни отоимал был князь Володимер от Лыткиньского
села княгини моее к Берендееве слободе, а те деревни потянут к Лыткиньскому селу моее княгини" (ДДГ, № 12, стр. 35.).
Село отличалось от деревни по своему происхождению и характеру. Древнейшие русские письменные источники упоминают
села - владения феодалов, нередко находившиеся вблизи городов. В XIII-XV вв. села оставались владельческими поселениями,
где был двор феодала и дворы зависимых от него людей. Нередко сам землевладелец, собственник многих сел, не жил в своем
дворе, но тогда в селе был управитель-тиун, ключник, или, как его называли позже, приказчик. Уже поэтому село должно было
быть больше деревни и иметь несколько иную планировку, так как его организующим центром, естественно, являлся господский
двор. Впоследствии многие землевладельцы устраивали возле своих дворов небольшие церкви, которые становились
религиозными центрами для окружающих деревень. Вместе с церковью, конечно, появлялись дворы попа, дьякона и т. п. В XVIIIXIX вв. именно наличие церкви (в настоящем или в прошлом) стало признаком, отличающим село от деревни; но в XIII-XV вв. не
все села имели церкви.

Если первоначально в селах жили по большей части непосредственно зависимые от землевладельцев люди - слуги и холопы,
то в XIV-XV вв., по мере того как крестьяне попадали в кабалу к феодалам, в селах появляется все больше крестьянских дворов.
Так, по данным источников конца XV и XVI вв., в девяти селах Переяславского, Стародубского и Московского уездов - Степурине,
Лыкове, Александрове, Соколове, Бакине, Бунакове, Иевле, К. озодавлеве и Алексине - было 165 дворов: 114 крестьянских и
только 51 двор холопов и слуг (См. С. Б. Веселовский. УК. соч., стр. 23.). Село первоначально было немногим больше деревни (из
приведенных подсчетов видно, что на каждое из упомянутых сел приходится в среднем по 18-19 дворов. Больше всего дворов в
Александрове - 30 в 1519г.). Большие села - в десятки и даже сотни дворов - характерны для периода капитализма.
Село являлось центром феодального владения "боярщины" пли "монастырщины" (как называли эти владения писцы в
зависимости от того, принадлежали ли они светским или духовным сеньорам). К нему "тянули" деревни - иногда по нескольку
десятков. Так, в Водской пятине Новгородской земли в 1500 г., то есть через 20 с лишним лет после присоединения Новгорода к
Москве, находилось среди многих других владение князя Ивана Михайловича Гагарина "село Хабалина гора над озером над
Хвойном; а в нем церковь Покров Пречистые, да двор большой с садом, а в нем сам князь Иван, дв. человек его Парфенко, дв. поп
Степан... А деревень к селу... Д. Замостье: дв. Давыдко Михалев, сын его Василь, дв. Ондрейко Михалев, сын его Ивашко, дв.
Юрка Олексейков... Д. Илово: дв. Савка Микифоров, сын его Потапко... Д. Крюковичи на Аредежи: дв. Ивашко Гридин, двор Пашко
Гридин.., Д. Точища: двор Тимошка да Савка Семеновы... Деревня Закражье на Оредеже: дв. Оксенко да Еремка да Михаил
Остахнов, двор Ондрейко Яковль, сын его Ивашко... Деревня Хвойно над озером над Хвойном: дв. Олфер Исаков, двор Оксенхо
Федков... ", а всего... "деревень и с селцом 11, опричь 7 деревень вопчих (которыми Гагарин владел сообща с другими
феодальными владельцами. - М. Р. ), а дворов в них и с теми, что вопчих и с большим двором 44, а людей в них и с Гагариным
человеком 60 человек, опричь самого Ивана Гагарина" (НПК, т. II, стр. 306-311. (Д. и дв. означают - Деревня и двор).).
Боярщина - сеньория, "волость", как ее также называли (Это употребление слова "волость" в значении "владение" (ср. древнерусское
"володеть", "владеть") не следует смешивать с названием административно-территориальной единицы.), была важнейшей хозяйственной и
административной единицей, oсвоего рода государством в государстве, хотя деревни одного феодального владельца - "господаря"
и находились зачастую не в едином комплексе, а во многих местах (Б. Д. Греков. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в. М. -Л., Изд-во
АН СССР, 1946, стр. 488-489.). Владельческие поселения и в XV в. не везде назывались селами, хотя имели все признаки села. Так, в
Новгородской земле писцы иногда не делали различия между селом и деревней. Например, владение новгородского архиепископа
("владыки") Марково над Волховом названо деревней, хотя в нем был "большой владычен двор", в котором жил "владычен
человек Михаил". В другом дворе жил "владычен конюх Митя Гридин". В Маркове было 13 крестьянских дворов, "а людей в них и
со владычними людми дватцать и один человек" (НПК, т. III, стр. 9.).
В северных и северо-западных русских землях для обозначения поселка в сельской местности употреблялось также название
"погост". Исследователи думают, что погосты представляли некогда центры сельских общин: само слово это нередко обозначало и
определенную территориальную единицу. Описывая одну из Двинских войн в 1342 г., Новгородская I летопись сообщает: "... взя
землю Заволочкую по Двине, все погосты на щит" (НПЛ, стр. 355; ПСРЛ, т. III, стр. 81.). Вероятно, от наличия на таких погостах церкви и
кладбища при ней впоследствии слово "погост" приобрело и значение "кладбище". В XIII-XV вв. население погостов было
преимущественно неземледельческим (См. Г. Е. Кочин. Сельское хозяйство.., стр. 107.), что можно связать именно с наличием церкви и
дворов церковного причта.

Сельские поселения кучевого (1) и рядового (2) плана. (В. В. Седов. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли
(VIII-XV вв.). МИА, № 92. М., 1960, стр. 18, рис. 6, 1, 3).
В эту эпоху получают значительное развитие также слободы, или "свободы", как их нередко называют источники.
Отличительным признаком слободы было то, что ее жители пользовались льготами по уплате налогов и несению других
феодальных повинностей (отсюда и название "свобода"). Эти льготы, зачастую временные, давали феодальные сеньоры,
заинтересованные в заселении своих владений. Слободы были не только земледельческими, но и ремесленными; слободы
ремесленные представляли собой обычно не сельские поселения, а отдельные кварталы в городах. Размеры слобод были
различны - от одного до нескольких сот дворов.
В конце XV в. появляется еще один тип поселения - "рядок". Это поселок переходного типа, соединяющий некоторые черты
деревни и города. Он не имеет укреплений. Жители его в значительной мере еще остаются земледельцами, но занимаются и
различными промыслами, которые постепенно начинают играть в их жизни ведущую роль. Рядки возникали обычно на торговых
путях, в местах, удобных для развития промыслов (солеварения, добывания железа из руды). Они известны преимущественно в
Новгородской земле. По некоторым данным, в XV-XVI вв. это были небольшие поселки в 10-20 дворов (См. И. И. Срезневский. УК. соч., т.
III. М., ГИС, 1958, стр. 235.).

Все описанные виды поселений земледельцев составляли подавляющее большинство населенных пунктов Руси, но изучены
они как поселения довольно слабо, так как письменные источники отражают лишь экономику этих пунктов (число дворов и
жителей, подлежащих обложению, размеры запашки, угодий и налогов), а археологическое исследование наталкивается на ряд
серьезных затруднений.
Остатки неукрепленных поселений эпохи феодализма археологи называют условно "селищами", то есть местами древних сел
(хотя это могут быть и места деревень, починков, слобод и рядков). Если остатки древних городов - или как их называют
"городища" - можно легко обнаружить по сохранившимся земляным валам и рвам, защищавшим некогда город, то селища не
имеют этих внешних признаков; обнаружить их поэтому гораздо труднее. Из-за сравнительно малых размеров селища оставляют
тонкий культурный слой, в котором, как правило, плохо сохраняется дерево и другие органические остатки. Находясь по большей
части на обрабатываемых в настоящее время землях, селища постепенно стираются с лица земли.
Расположение деревенских поселков обычно устанавливается по местонахождению древних деревенских кладбищ - групп
небольших курганов, датируемых обычно XI-XIV вв. и встречающихся в большом количестве в центральных русских областях по
берегам рек и ручьев.
Судя по числу курганов в одной группе (от нескольких до полутора-двух десятков и лишь изредка до 50-60), эти маленькие
кладбища принадлежали небольшим поселениям. Каждая группа курганов служила обычно кладбищем в течение одного двух
столетий.
Курганные группы довольно редко находятся в непосредственном соседстве с селищем. Можно думать, что покойников
хоронили обычно на некотором расстоянии от деревни и в те времена, когда похороны в "освященной" церковной земле были не
обязательны.
Селища обнаруживаются обычно либо по пятнам культурного слоя на свежей пашне, либо по его обнажениям в разрезе берега
реки или оврага. До настоящего времени раскопки селищ не вели еще в таком масштабе, чтобы можно было по их материалам
составить полное представление о планировке поселений. Ни одно селище не раскопано полностью. Однако проведенные
обследования и частичные раскопки позволяют установить, что села XIII-XV вв. располагались по берегам рек или ручьев, так что
воду можно было брать прямо из реки, не устраивая колодцев. Реки в те времена еще сохраняли значение основных путей
сообщения. Села ставились чаще неподалеку от впадения в реку какого-либо ручья или оврага. Они занимали обычно
удлиненный участок, вытянутый вдоль берега. В Смоленщине, например, эти участки были длиной в среднем 100-200 м, шириной
40-80 м. Наибольшее по размерам селище (См. В. В. Седов. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII-XV вв.). МИА, № 92. М.,
1960, стр. 9, 14, 23.) имело площадь всего 20 000 ж2. Если учесть, что границы селищ определяют по распространению находок
керамики, которая при распахивании почвы могла быть растащена на более обширную площадь, то средняя площадь,
занимавшаяся непосредственно постройками, окажется еще меньше. При указанных размерах общей площади на ней могли
поместиться лишь несколько крестьянских усадеб с их жилыми и хозяйственными постройками, что вполне соответствует и
данным писцовых книг. Обычная конфигурация селищ - полоса, вытянутая параллельно берегу реки, позволяет предположить, что
селения более крупного размера могли уже тогда иметь рядовую планировку, столь характерную для русской деревни
позднейшего периода. Исследования дофеодальных славянских поселений показали, что и в те отдаленные времена
существовали поселки, где дома выстраивались один рядом с другим подобно тому, как теперь они стоят вдоль берега реки или
дороги - улицы (См. П. Н. Третьяков. Восточнославянские племена. М., Изд-во АН СССР, 1953, стр. 283-284.). Из рассмотренных нами типов
поселков определеннее всего можно говорить о такой планировке рядков, на которую указывает само их название. В деревнях и
селах крестьянские усадьбы могли располагаться как в ряд, так и беспорядочно, кучей. И рядовая и кучевая планировки поселений
существовали в России еще в XVIII-XIX вв. (См. Е. Э. Бломквист. УК. соч., стр. 41.), но более древней обычно считают кучевую
планировку (См. А. Я. Ефименко. Дворищное землевладение в южной Руси. РМ, 1892, № 4, стр. 157. Е. Э. Бломквист (см. ук. соч.) придерживается того же
мнения.).
В XIII-XV вв. укреплялись и развивались русские города. Их рост и развитие были связаны с углублением разделения труда,
расширением обмена. "Основой всякого разделения труда, осуществляющегося путем обмена товаров, - писал К. Маркс, является отделение города от деревни. Можно сказать, что вся экономическая история общества резюмируется в движении этой
противоположности" (К. Маркс. Капитал, т. I. M, 1952, стр. 360.).
Рост и развитие городов на Руси не могло пресечь даже монголо-татарское разорение. Как известно, войска Батыя с особым
ожесточением громили русские города не только потому, что они были центрами сопротивления русских, но главным образом для
того, чтобы на долгие годы лишить Русь возможности восстановить свое могущество. На Руси, как и в других завоеванных ими
землях, монголы неизменно дотла разрушали города и варварски уничтожали все население, за исключением ремесленников,
которых уводили в районы своих кочевий (См. Джиованни дель Плано Карпини. История монгалов. Гильом де Рубрук. Путешествие в восточные
страны. М., Географгиз, 1957, стр. 54.). Но как ни ужасен был этот разгром, подавляющее большинство разрушенных русских городов
быстро восстанавливалось и заселялось вновь.

Схема развития центра Москвы в. XI-XIV вв. Кремль и Великий посад (по материалам раскопок): 1 - поселение XI-XII вв., 2 поселение XII-XIII вв., 3 - поселение ХIII-XIV вв., 4 - древнейшие укрепления, 5 - укрепления XII-XIII вв., 6 - пристань, 7 - укрепления
XV в., 8 - церкви и монастыри: а - Богоявленский монастырь, 6- церковь Пятницы, в - церковь Николы Мокрого, г - церковь
Никиты за Яузой, 9 - улицы современного города. (М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 65, рис. 25).
Археологические исследования последних лет доказали, что большинство русских городов стало восстанавливаться вскоре
после разрушения монголо-татарами. Однако повторяющиеся набеги монголо-татар привели к тому, что некоторые крупные города
не смогли существовать и в дальнейшем потеряли свое значение. Так, раскопки на городище Старая Рязань и в древнем
Переяславле-Рязанском (современная Рязань) показали, что город Рязань восстанавливался на прежнем месте (правда, сильно
изменив свой облик) и существовал еще в условиях монголо-татарского ига около полутораста лет. К концу XIV в. он был заброшен
и столица княжества перенесена в Переяславль-Рязанский, на который перешло и название Рязань. Какое-то поселение
существовало на месте старого города, по-видимому, до XVI-XVII вв. (См. А. Л. Монгайт. Старая Рязань. МИА, № 49. М., 1955, стр. 29-32.). Во
Владимире, Суздале, Москве, Переяславле-Залесском и других городах Северо-Восточной Руси археологическими раскопками
установлено, что перерыва в заселении, запустения города после монгольского разгрома на длительный срок не было (См. Н. Н.
Воронин. Раскопки в Переславле Залесском. МИА, № 11. М., 1949: его же. Оборонительные сооружения Владимира. МИА, № 11; А. Ф. Дубынин. Археологические
раскопки г. Суздаля (1936-1940 гг.). КСИИМК, вып. XI. М., 1945; М. Г. Рабинович. Материалы по истории Великого посада Москвы. В кн.: "Археологические
памятники Москвы и Подмосковья". М., Госкультпросветиздат, 1954, стр. 79.). Экономический потенциал Руси начал восстанавливаться,

следовательно, в первые же десятилетия после монгольского нашествия.
Наряду с восстановлением разоренных городов поднимаются новые, становящиеся вскоре стольными городами
самостоятельных княжеств, крупными ремесленными и торговыми центрами. К числу таких городов относится Тверь, основанная в
XIII в. и ставшая к началу XIV в. одним из самых могущественных русских городов. Москва, представлявшая собой к середине XIII
в. довольно значительный городок с торговым и ремесленным посадом, сожженная дотла в 1237 г., тоже быстро восстановилась
на прежнем месте и за последующие 100 лет выдвинулась на первое место среди русских городов. Некоторые русские города
(среди них такие значительные, как Новгород и Псков) вообще не подвергались монголо-татарскому разорению.
Благодаря героическим усилиям народных масс сразу же после страшного монголо-татарского разгрома идет восстановление
разоренной страны, начинается рост городов. Он показывает, какие огромные силы сохранила складывающаяся великорусская
народность, и выявляет ту ведущую роль, которую сыграли в процессе образования централизованного Русского государства
города и особенно низы городского населения - "черные люди". "Городские бюргеры, - писал Ф. Энгельс о средневековой Европе, стали классом, который олицетворял собой дальнейшее развитие производства и торговых сношений, образования, социальных и
политических учреждений" (Ф. Энгельс. О разложении феодализма и возникновении национальных государств. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр.
407.). Эта ведущая роль горожан, и прежде всего городских ремесленников, видна на Руси, несмотря на губительные последствия
монголо-татарского разорения, столь же ясно, как и в Западной Европе. Разумеется, когда мы говорим о роли городов, мы не
отождествляем этого понятия с уровнем развития городов и городского строя.

Тверской кремль в XV в. по изображению на иконе Михаила и Ксении. (Н. Н. Воронин. Зодчество Северо-Восточной Руси XII-XV вв.,
т. П. М., Изд-во АН СССР, 1962, стр. 392, рис. 193).
Монголо-татарское нашествие не только задержало развитие русских городов, но и в ряде случаев отбросило их назад.
Общеизвестно, например, что на десятилетия, а то и на века прекратились многие важные городские производства. Пока русские
города восстанавливались, западноевропейские города значительно обгоняли их в своем развитии. Горожане создали свои
сильные организации и добились в борьбе с феодальными сеньорами серьезных успехов. В русских городах - даже таких, как
Новгород и Псков - феодалы играли большую роль, сохранив по существу в своих руках городское управление. В экономике
городов наряду с городскими ремесленниками большое значение имело и вотчинное ремесло.
Все эти обстоятельства наложили отпечаток и на планировку городов. Большинство русских городов органически включало в
себя феодальный центр (кремль-детинец), тогда как в Западной Европе центром города стала главная торговая площадь ("рынок")
с зданием ратуши посредине. От произвола сеньоров (их замки стояли обычно вне города) горожан защищала и собственная
линия укреплений (См. М. Г. Рабинович. Некоторые проблемы этнографического изучения русского феодального города. М., "Наука", 1964, стр. 6.).
Судить о количественном росте русских городов в описываемый нами период затруднительно. Число городов изменялось не
только в связи с возникновением одних и упадком других городов. В те времена границы русских земель не были устойчивыми и
многие города, возникшие еще в древнерусском государстве (Киев, Чернигов, Смоленск), оказались за их пределами, во
владениях Литвы, Польши, Венгрии.
Составленный в конце XIV в. (вернее, между 1387 и 1392 гг.) (См. М. Н. Тихомиров. Список русских городов дальних и ближних, ИЗ, т. 40. М.,
"Список русских городов" включает 358 городов, но собственно в русских землях к тому времени их было всего 139, а
еще через несколько лет, когда Литва захватила Смоленск и прилегающие к нему земли, это число уменьшилось еще на 10
городов. Исследователи справедливо отмечают (См. А. М. Сахаров. Города Северо-Восточной Руси XIV-XV веков. Изд-во МГУ, 1959, стр. 17-18.), что
и это число будет преувеличенным, поскольку под словом "град" тогда понимали всякое укрепление. Нужно учесть и известную
неполноту списка (в нем нет, например, Углича, Рославля, Перемышля на Моче). Все же общая тенденция роста городов и роли
городского населения в развитии страны несомненна. Те сдвиги, которые так ярко проявились в XV-XVI вв., были подготовлены
развитием городов в XIII-XV вв.
1952, стр. 218.)

Наряду с городами, игравшими большую роль до монголо-татарского нашествия, вырастают другие города, бывшие ранее не
столь значительными центрами, или даже недавно возникшие. В течение XIII-XV вв. новые города в ряде случаев отодвигают
старые на задний план, и лишь немногие из старых городов, как Великий Новгород, сохраняют ведущую роль в экономической
жизни страны до конца XV в. В северо-восточных и восточных областях Руси переживают бурный рост Москва, Тверь, Нижний
Новгород, Переяславль-Рязанский.
Отличительной чертой города как поселения в ту пору были укрепления, поэтому в категорию городов нередко относили и такие
укрепленные поселения, которые с нашей современной точки зрения городами не были - укрепленные замки феодалов и
пограничные крепости-форты (См. В. В. Косточкин. Военно-оборонительные сооружения. В данной книге, стр. 417, 425.). Мы будем называть
городами лишь такие поселения, которые имели не только крепость, но и располагавшийся у ее стен торгово-ремесленный
поселок - "посад". Разумеется, наряду с крупными городами, значительными центрами ремесла и торговли, было множество
маленьких городков, которые обслуживали лишь небольшую прилегающую к ним округу. Они являлись и административными
центрами волостей, которые упоминаются в актах XIV в. (например, Можайск, Белотаеро, Галич, Старица, Холм). Некоторые из
них (Звенигород) в эпоху феодальных войн переживали своеобразный расцвет. Звенигород в эту пору был эфемерной "столицей",
опорным пунктом князей, претендовавших на московский престол. Однако по экономическому значению эти города не могли
сравниться с крупными. Ремесла и торговля были развиты значительно слабее, а некоторая часть жителей маленьких городов
занималась даже земледелием. Однако и большие и малые русские города обязательно членились на кремль, или "город", и
посад.

Макет квартала в Новгороде в XIV в. Реконструкция Г. Борисевича, В. Тюрина, Т. Чистякова, П. Засурцева. (Коллекция НАЭ. П. И.
Засурцев. Усадьбы и постройки древнего Новгорода. МИА, № 123. М., 1963, стр. 164, рис. 56).
Археологические раскопки больших и малых русских городов ведутся уже давно и дали весьма значительные результаты, но ни
один крупный русский город не раскопан целиком. Однако о планировке городов в целом можно судить по описаниям
современников, по планам-рисункам XVI-XVII вв., а также по геодезическим планам XVIII в. Раскопки показали, что направление
улиц было очень устойчиво и там, где обозначена улица XVIII в., нередко открываются древние мостовые этой улицы вплоть до X
в. (См. Б. А. Колчин. Топография, стратиграфия и хронология Неревского раскопа. МИА, № 55. М., 1956, стр. 47-48.).
Планировка различных русских городов имела много общих черт, обусловленных экономической и социальной сущностью
города, как поселения. Так как феодальный город был экономическим центром большого или малого местного рынка, центром
развития ремесла и вместе с тем административным и политическим центром, владением, а часто и резиденцией какого-то
крупного феодала и его двора, это определяло наличие во всяком городе центральной укрепленной части - детинца,
примыкавшего к нему, зачастую не имевшего своих укреплений посада и торговой площади - торга. Особенности экономики и
политического строя города и его области обычно отражались в планировке городов. Так, крупные феодальные центры имели
более мощные укрепления, развитая торговля требовала нескольких торговых площадей. Строительство белокаменного Кремля в
Москве в 1367 г. было тесно связано с ростом политического значения города как столицы складывавшегося централизованного
государства. А например, в Новгороде Великом грозные валы и каменная стена, защищавшие посад, а также положение
княжеской резиденции вне города были обусловлены особенностями политического строя новгородской феодальной республики,
существовавшей с 1136 до 1478 г.
Большой русский город XIII-XV вв. был чрезвычайно живописен. Он располагался обычно на большой или малой реке, часто
при слиянии двух рек, и это во многом определяло планировку города. Наиболее возвышенную и выгодную в стратегическом
отношении часть его занимал кремль - "детинец", или "город", как его тогда называли. Само слово "город" обозначало в то время
собственно крепость и в еще более узком смысле - крепостную стену. Детинец не охватывал всей территории города. Он ограждал
лишь его административный центр, где была резиденция правителя (князя, наместника, архиепископа) с его приближенными и
находились некоторые городские учреждения. Крепостная стена защищала не только от нападений внешних врагов, но и на
случай восстания городских низов - "черных людей", которые в то время случались нередко. Стены кремлей обычно омывали реки,
а там, где река не подходила достаточно близко, стены опоясывались специально вырытым рвом, для сооружения которого не
только привлекали всех горожан, но нередко сгоняли и окрестное сельское население. В 1373 г. "князь великий Михайло около
града Твери вал копал, и ров копал от Волгы до Тмакы Тверскыми волостми и Новоторжскыми губами" (Тверская летопись) (ПСРЛ,
т. XV, стб. 433.). Через окружающие детинец водные преграды строили подъемные мосты, соединявшие его с остальной частью
города. Их убирали при необходимости.
За этими укреплениями в кремле располагались городской собор, патрональная церковь, которая была обычно не только
городской святыней, но иногда (как, например, Софийский собор в Новгороде Великом) и хранилищем городской казны (См. М. Г.
Рабинович. Софийская казна и оборона Новгородской земли. В кн.: "Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран". М., ИВЛ, 1963,
стр. 138-140). В Москве такой церковью со времени Ивана Калиты был Успенский собор, а в Твери - собор Спаса. Неподалеку от

собора обычно стоял княжеский дворец, имевший, однако, и свою домовую церковь; здесь же располагались дворы церковного
главы (митрополита или архиепископа) и приближенных князя. Иногда в центре кремля на возвышенном месте строили высокую
башню, с которой можно было обозревать окрестности. Нередко на ней ставили какие-нибудь диковинные часы по тогдашней
моде. В Новгороде в 1443г.; "постави архиепископ Великого Новгорода владыко Еуфимий... сторожку каменну в своем дворе...
столп камен зело высок... имущ и часы верху велми предивны иже весь мир оглашают" (Пам. СРЛ, вып. IV. СПб., 1862, стр. 20.).
Возможно, что такая башня была и в Твери.
В Москве часы были впервые поставлены в Кремле на великокняжеском дворе в 1404 г. Летописец, явно увлеченный этим
новшеством, описал его весьма подробно, не забыв упомянуть, что "часомерье", или "часник", отмеряло часы дневные и ночные (в
то время так вели счет часов) и что молот ударял в колокол "самодвижно и самозвонно" не рукой человека, но "человековидно"
(ПСРЛ, т. XVIII, стр. 281.). Иллюстрирующая это известие летописная миниатюра изображает часы с тремя гирями и циферблатом, на
котором деления обозначены буквами, как это и делалось на Руси до XVIII в.
Соборные церкви обычно были каменными, княжеские палаты - не всегда. Так, на изображении Тверского кремля на иконе XV в.
нарисован рядом с собором каменный княжеский терем (См. Н. Н. Воронин. Тверской Кремль в XV веке. КСИИМК, вып. XXIV. М., 1949, стр. 85.), в
Москве же каменный дворец князей был построен лишь в конце XV - начале XVI в. (См. С. П. Бартенев. Московский кремль в старину и
теперь, кн. II. М.. 1916, стр. 76-79.); упоминаемый в "Задонщине" "златоверхий терем" Дмитрия Донского был, по всей вероятности,
деревянным.
За пределами кремля обычно вблизи реки и пристани речных судов располагался городской торг - экономический центр города.
Здесь царило постоянное оживление: происходили погрузка и выгрузка товаров, шла оживленная торговля, зачастую слышалась
речь на разных языках, так как большие города притягивали не только русское население. Зимой, когда реки замерзали, торг
устраивался и прямо на льду реки. Проезжавший в 1476 г. через Москву венецианец Амвросий Контарини писал: "В конце октября
река, протекающая посреди Москвы, покрывается крепким льдом, на котором купцы ставят лавки свои с разными товарами;

устроив таким образом целый рынок, прекращают почти совсем торговлю свою в городе. Они полагают, что это место, будучи с
обеих сторон защищено строениями, менее подвержено влиянию стужи и ветра... На реке бывают также конские ристания и
другие увеселения. В Москву во время зимы съезжается много купцов из Германии и Польши для закупки различных мехов соболей, волков, белок и отчасти рысей" (БИПР, т. I. СПб., 1836, стр. 110-111.).
На торговой площади, вероятно, как и в наше время строили временные сооружения - ряды, лавки, - но были и более солидные
здания - постоянные торговые дворы купцов, регулярно приезжавших из других городов, а также церкви (чаще других - церковь
Пятницы - патрональная церковь купцов). В Новгороде хорошо известны торговые дворы иноземных купцов - Готский и Немецкий,
представлявшие небольшие замкнутые торговые поселки (См. М. Г. Рабинович. Немецкий двор в Новгороде. В кн.: "Средневековье в эпизодах и
лицах". Изд-во МГУ, 1941, стр. 133-142.). Подобные дворы были во всех крупных городах Европы. На торговой или соборной площадях
происходили зачастую и разного рода собрания горожан. Детинец и торг образовывали центр города, к которому со всех сторон
сходились узкие оживленные улицы. Только в этом смысле можно говорить о какой-либо системе в планировке средневековых
городов вообще. Город как в Европе, так и в Азии представлял в ту пору сложнейший лабиринт улиц и улочек с переулками и
тупиками, прокладывавшихся стихийно по мере надобности и считавшимися при этом только с условиями местности и с уже
существовавшими строениями. Общую направленность главных улиц - магистралей от торга и кремля или от берега реки к
окраинам города, где они выходили на важнейшие сухопутные дороги, - можно проследить почти во всех средневековых городах.
Территория города вне стен кремля носила обычно общее название посада, но по мере роста города выделялись отдельные
районы посада, имевшие особые названия. Так, в некоторых городах (Новгород, Смоленск, Псков, Ладога, Киев, Ростов) уже в
домонгольскую эпоху и позднейшие времена существовали крупные районы - "концы", иногда пользовавшиеся значительной
самостоятельностью в управлении. В некоторых городах эти районы представляли древние поселки, впоследствии слившиеся в
один город (См. А. В. Арциховский. Городские концы в древней Руси. ИЗ, кн. 16. М., 1945, стр. 3-13.). В Москве уже в XIV в. известны большие
районы: Большой, или Великий посад (современный Китай-город), Занеглименье, Заяузье и Заречье (позднее - Замоскворечье)
(См. М. Н. Тихомиров. Древняя Москва (XII-XV вв.). М., Изд-во МГУ, 1947, стр. 147-184.). На посаде и жила основная масса населения города купцы и "черные люди". Обычно люди одной профессии и одинакового социального положения селились поблизости, в одной
части города. Так, складывались аристократические и демократические районы города. С древнейших времен известно о
городских кварталах, заселенных ремесленниками определенных профессий. В Новгороде одним из аристократических районов
города была Прусская улица, где селились знатнейшие бояре. В Москве таким районом к концу XV в. стал Великий посад (См. М. Г.
Рабинович. О древней Москве. Очерки материальной культуры и быта горожан в XI-XVI вв. М., "Наука", 1964, стр. 144.). Вообще в средневековых
феодальных городах основная масса ремесленников селилась по окраинам, а центральные части города были заняты домами
городской знати, хотя есть и примеры другого расселения. Так, в Рязани в после-монгольский период ремесленные кварталы
недолго занимали один из центральных районов города; обычно по мере роста города знать вытесняла ремесленников на его
окраины. Части города, разделенные реками, соединяли мосты, в ту пору обычно деревянные. Это были сложные конструкции,
опиравшиеся на столбы и имевшие иногда значительную длину (например, новгородский мост через Волхов); существовали и
наплавные мосты на поплавках, разводившиеся для пропуска речных судов. В больших городах посады обычно защищались
второй линией укреплений - "внешним", или "окольным", городом.
Въезд и выезд из города был возможен только через ворота в городском валу, которых было немного. Обычно проездные
воротные башни ставились только на выходе из города важнейших магистралей, а к этим воротам по мере застройки города
сходились и другие улицы. Так образовывались узлы кривых переулков, доныне сохранившиеся во многих старых городах, где
крепостные стены давно уже снесены (например, Арбатская площадь, Никитские ворота и площадь Восстания в Москве).
Внешние валы во Владимире, Новгороде, Твери были незаурядными крепостями, о стены которых неоднократно разбивались
атаки противника. В Москве сплошная линия внешних укреплений, в том виде как она известна в позднейшее время, сложилась
уже в XVI-XVII вв. Однако отдельные участки города были укреплены земляными валами и рвами уже в XIV-XV вв. Так, известно,
что вокруг Великого посада были ров и вал еще задолго до сооружения каменной стены Китай-города; и в Занеглименье, по
западной части современного бульварного кольца, шел некогда земляной вал, защищенный дополнительно водами речки
Черторыя (См. П. В: Сытин. История планировки и застройки Москвы, т. I. M., I960, стр. 30-41. (ТМИиРМ, вып. 1).).

Москва и ее окрестности в XIV-XV вв. (по М. Н. Тихомирову. Музей истории и реконструкции Москвы, экспозиция).
Рост укреплений обычно немного отставал от роста города, и посады далеко выходили за линию городских укреплений даже в
больших городах. Эти незащищенные кварталы представляли для города большую опасность в случае осады, поэтому при
приближении неприятеля все население города укрывалось за городскими стенами, а остальную часть посада зачастую сжигали.
За линией городских укреплений обычно находился целый ряд монастырей, каждый из которых был укреплен и представлял
небольшую крепость - передовой форт города. По мере роста города эти монастыри оказывались уже в его черте, как в Москве
монастыри Георгиевский, Никитский, Страстной, Петровский и Рождественский, а впоследствии также Андроньев, Крутицкий,
Симонов и другие (См. М. Н. Тихомиров. Древняя Москва (XII-XV вв.), приложение (карта).).
Быстро распространяясь в ширину, средневековый город не отличался равномерностью застройки. "Бойкие" места, удобные
для жизни, были застроены чрезвычайно тесно, тогда как пространства между главными магистралями иногда долгое время
совсем не застраивались, образуя большие пустыри. На рост города особенно влияли топографические особенности местности.
Сырые низменные заболоченные участки заселяли только при большой земельной тесноте и они долго стояли незастроенными.
Так, в Новгороде Великом оставался незаселенным обширный район у самого кремля, с юга (См. И. Красов. О местоположении древнего
Новгорода. Новгород, 1851, стр. 46.). Кроме того, широкие незастроенные полосы нередко создавались нарочно вокруг крепостных стен
(снаружи и внутри), чтобы обеспечить удобство их обороны и предохранить от частых в то время пожаров. Неравномерность
застройки создавалась и тем, что целые районы города находились в руках частных владельцев.
Крупные бояре и князья владели иногда десятками больших участков в различных районах города. Князь Иван Юрьевич
Патрикеев в конце XV в. в завещании перечисляет несколько десятков своих бывших и настоящих больших и малых владений в
Москве, среди которых встречаются целые слободы: "А што оснодарь мои, князь велики, взял у меня мои места загородцкие за
Неглимною, где стояла церковь Иван Святы Кушник и вокруг Ивана святого отца моего благословленье, и мои купли, конец
Боровитцкого мосту, по обе стороны Болшые улицы, да моя же купля Кобеловское место за Семеном святым, да у Бориса-Глеба
Губинское место, да на Большой ж улице за Ваганковым место, идучи к сполью направо, да место у Воскресенья по конец Нового
мосту, да место на Востром конце за Николою за Мокрым, а дал ми осподарь мои князь велики, в тех моих мест места, где Семен
святы стоял на Большой улице над площадью, за соколнею противу Иванова двора Чеботова, да на той ж улице на Большой
место на вымле у Рождества пречистые, да мои же места, купля на тои же Большой улице по обе стороны, да мои ж места
Заяузьская слободка с монастырем с Кузмодемьяном, да мои ж места за рекою за лугом у Воскресенья... и теми моими месты
жена моя Овдотья да дети мои, Василеи да Иван, поделятся" (Духовная грамота И. Ю. Патрикеева. ДДГ, № 86, стр. 347-348.). Здесь
приведены не все владения, которые перечисляет в завещании опальный князь, но уже из этой краткой выдержки видно, как много

занимало в городе владение одного Патрикеева.
Более поздние переписные книги Новгорода упоминают в черте города большие пустыри, поля и огороды. Сам феодальный
характер города обусловливал такую неравномерную застройку, так как каждое владение было относительно замкнутым
хозяйством.
По внешнему виду большинство крупных северорусских и среднерусских городов представляли море деревянных строений с
зелеными островками садов и огородов. Среди общей массы деревянных зданий красиво выделялись каменные церкви и
отдельные каменные дома знати. В Новгороде в XIV в. одних церквей насчитывалось более 85.
Площадь, занятая средневековыми русскими городами с их одноэтажными деревянными постройками, садами, огородами,
пустырями, была довольно значительной.
Посетивший Москву в начале XVI в. посол австрийского императора С. Герберштейн писал о городе: "Самый город
деревянный... сады и дворы при каждом доме, еще более увеличивается он от растянувшихся длинным рядом домов кузнецов и
других ремесленников, работающих с огнем. Между этими домами находятся луга и поля... Недалеко от города находится
несколько монастырей, каждый из которых представляется чем-то вроде отдельного города, если смотреть издали" (С. Герберштейн.
Записки о московитских делах. СПб., 1908, стр. 99.).
Крупнейшие русские города к концу XV в. по размерам намного превосходили современные им города Западной Европы.
Посетивший Новгород фландрский дворянин Гильбер де Ланнуа был поражен его величиной (См. G. de Lannоу. Voyages et ambassades.
Mons, MDCCCXL [1840]. p. 20.). С. Герберштейн отмечает большие размеры Твери. Рост городов вызвал и быстрое развитие городского
хозяйства. С глубокой древности русские города имели множество улиц, замощенных бревенчатыми мостовыми. Еще "Русская
Правда" знала специалистов-"мостников". Особый устав "о мостах" регулировал работы по замощению Великого Новгорода. Не
только один Новгород отличался большим по тому времени благоустройством улиц и площадей. Деревянные мостовые открыты в
Москве, Смоленске и других городах. Конструкция их была, в общем, однотипна - на продольные бревна-"лаги" поперек улицы
укладывали плотно друг к другу плоско затесанные сверху плахи. Иногда концы их дополнительно закрепляли тонкими
продольными бревнами или жердями.
Важнейшую роль в жизни средневековых русских городов (в особенности северных и северо-восточных, где целые районы
находились в сырых, заболоченных местах) играло осушение улиц и отдельных зданий. В Новгороде с XI-XII вв., в Пскове и
Москве с XIV_XV вв. имелись целые системы водоотводных сооружений (См. А. Ф. Медведев. Водоотводные сооружения и их значение в
благоустройстве Новгорода Великого. МИА, № 55, стр. 227 и сл.; М. 0Рабинович. Археологические исследования Московского посада. ВИ, 1951, № 5, стр. 68,).
Вдоль улиц шли канавы вроде современных дорожных кюветов. Целая система канав, крепленных жердями или плетнем, а также
разветвленная система соединенных концами деревянных труб со специальными поглощающими колодцами и бочкамиотстойниками отводили воду от улиц и отдельных зданий в реки или близлежащие овраги. Благодаря этим дренажным системам
целые районы становились пригодными для жилья и количество заболоченных пустырей в черте города уменьшалось. Все эти
сооружения постоянно ремонтировали и возобновляли. Так, мостовые, быстро покрывающиеся толстым слоем грязи, заново
настилали сверху, поэтому при раскопках в Новгороде, Москве, Смоленске и других городах обычно находят по нескольку слоев
мостовых (в Новгороде - свыше 25 слоев мостовых; их целиком меняли через каждые 25-30 лет).

Схема участка дренажных сооружений в Москве у Великой улицы во второй половине XV в. (по материалам раскопок): 1открытая грунтовая канава, 2 - открытая канава, укрепленная плетнем, 3 - канава, закрытая жердями, 4 - деревянные трубы в
канавах, 5 - бочки-отстойники, 6 - жилые дома, 7 - хозяйственные постройки, 8 - мастерская сапожника, 9 - баня, 10 - колодцы, 11
- переулок, 12 - церковь Николы Мокрого. Пунктиром показаны сооружения, не сохранившиеся и восстановленные по аналогиям.
(чертеж М. Н. Кислова).
Водоснабжение городов осуществлялось в основном при помощи колодцев, которые обслуживали иногда несколько усадеб.
Большинство колодцев закрепляли деревянными срубами, как это делается и теперь. Неглубокие колодцы иногда крепили более
простым способом - путем забивки вертикально в грунт горбылей.
Воду из колодцев доставали глиняными кувшинами, которые опускали на длинных веревках. Эти кувшины неоднократно
находили на дне засыпанных колодцев, как будто наглядное подтверждение известной пословицы: "повадился кувшин по воду
ходить - тут ему и голову сложить"; находят там также деревянные клепаные бадейки и обычные бочки (См. М. Г. Рабинович. О древней
Москве, стр. 291, рис. 125. О водоснабжении оборонительных сооружений см. также В. В. Косточкин. УК. соч.).

Частоколы заборов и колодец между ними на Великой улице в Москве XV в. Зарядье, раскопки М. Г. Рабиновича 1950 г.

Маленький городок в XIV в. Перемышль на Моче. Реконструкция. (Рис. Ю. Р. Берковского. Музей истории и реконструкции
Москвы).
Наряду с колодезной ближайшие к реке районы города продолжали, по-видимому, пользоваться речной водой. На это
указывают находки в культурном слое городов пешней, массивными железными наконечниками, которых откалывали лед для
проруби.
Как уже говорилось, многие города XIII-XV вв. не являлись крупными экономическими центрами. Это были либо небольшие
городки - центры волостей, либо городки-крепости, оборонявшие границы княжеств (зачастую волостной центр был и крепостью).
Их значение менялось в зависимости от военной и политической ситуации. С изменением границ феодальных владений, а в
особенности по мере роста централизованного Русского государства утратили свое значение многие городки, прежде бывшие
крепостями на границах Новгородской, Тверской и Рязанской земель с Московским великим княжеством. Некоторые из этих
городков запустели, но московские князья строили в присоединенных землях новые города-крепости. Так, вскоре после
присоединения Новгорода к Москве, на новой западной границе Московского государства был выстроен Иван-город с каменной
крепостью и небольшим посадом. В 1498 г. здесь было "всех дворов на Иван-городе внутри города и за городом на посаде 165, а
людей в них 200 человек без дву". В крепости ("городе") стояли церковь святого Николы, наместничий двор, двор попа и три двора
купцов (двое из этих купцов были москвичами). На посаде было 160 дворов. На горе, ближе в крепости, жили служилые люди воротники, а ниже на подоле - "торговые люди и казаки", среди которых названы мясники, калачники, швецы, плотники, кузнецы и
т. п. (НПК, т. IV, стр. 227-230.). Старая новгородская крепость Копорье в XV в. пришла в запустение. В ней было, не считая двора
наместника и двора, принадлежавшего самому великому князю, всего 5 дворов, да на посаде еще 15 дворов, да двор тиуна.
Население этого "города" достигало всего 18 человек, среди них - колпачник, седельник, скоморох; купцов не значится. За
последние годы перед переписью 1500 г. из Копорья выбыло 6 человек, то есть более 30% населения (НПК, т. III, стр. 494.).

Интересна судьба другого городка - Тушкова в верховьях Москвы-реки. В XI-XIII вв. это был незначительный городок. В конце
XIV в. он упомянут как центр одной из Можайских волостей, принадлежавших Московскому княжескому дому. В этот период
граница Литовского княжества после захвата Смоленска угрожающе приблизилась к Москве. В Тушкове выстроили новые мощные
укрепления. У стен городка вырос небольшой ремесленный посад. В нем были две церкви, но в начале XVI в., когда в состав
Московского государства вернулись западные земли со Смоленском, Тушков пришел в запустение. В XVII в. там уже были только
церковь и кладбище при ней, а в настоящее время это - небольшая деревня, сохранившая только название Тушков городок (См. М.
Г. Рабинович. Крепость и город Тушков. СА, вып. XXIX-XXX. М., 1959, стр. 263-286.).

Воищинское городище. Реконструкция жилищ и оборонительных сооружений верхнего горизонта: 1 - ямы верхнего горизонта
древнерусского слоя, 2 - ямы стояков оборонительной стены, 3 - пустоты ям, 4 - остатки печей, 5 - контуры пятен жилищ, 6 насыпь вала, 7 - реконструируемые границы жилищ (цифрами на плане обозначены номера жилых построек) и оборонительных
сооружений, 8 - башня, 9 - сгоревшие остатки бревенчатой стены. (В. В. Седов. УК. соч. МИА, № 92, стр. 60).
Небольшими укрепленными поселениями были также "городки", которые строили феодалы в своих владениях. Так, в
Новгородской земле в районе озера Селигер известно владение Исаковых-Борецких Березовец. Летопись знает также "владычен
городок" Молвотицы, принадлежавший архиепископу. Археологические исследования показали, что это были большие
феодальные замки с довольно мощными деревянно-земляными укреплениями (См. С. А. Тараканова. Об археологическом изучении сельских
феодальных поселений в пятинах Великого Новгорода. ТГИМ, вып. XI. М., 1940, стр. 159-177.), окруженные дворами зависимых крестьян.
"Городками" они назывались в древности, поскольку имели крепостные стены. Аналогичные замки существовали и в других
русских землях. На Смоленщине, например, они, как показали исследования Воищины и Бородинского городища, были типичны
для более раннего периода и в XIII-XIV вв. уже доживали свой век; в Московском княжестве, в старой Владимирской земле такой
замок - Хабаров городок, владение московских бояр Образцовых, - был построен, по всей вероятности, в конце XV - начале XVI в.
Более полное исследование таких "городков"-замков - дело будущего, но все же нравы, видимо, те, кто считает, что в XIII-XV вв.
замки крупных феодалов постепенно уступают место открытым селам, каким было, например, село Курба, центр вотчины Курбских
(См. В. В. Седов. УК. соч., стр. 122-125; П. А. Раппопорт. Хабаров Городок. СА, 1958, № 3, стр. 225-228.).
М. Г. Рабинович

Жилища

Основной единицей застройки в XIII-XV вв. как в городе, так и в деревне была усадьба с жилым
домом и хозяйственными постройками. Мы очень мало знаем о деревенском жилище того времени,
так как современных изображений почти не сохранилось, если не считать миниатюр Радзивиловской
летописи, которые, как известно, трудно использовать для реконструкции жилища из-за условной
манеры изображения зданий. Археологические раскопки также не дают достаточно ясной картины
деревенской усадьбы и жилища. Селища пока еще недостаточно исследованы, сохранность жилищ
плохая, поэтому описание общей планировки усадьбы и отдельных построек дано преимущественно
по материалам раскопок городов.
В деревне крестьянская и господская усадьбы, очевидно, резко отличались прежде всего по
величине. Писцовые книги всегда называют господский двор "большим" в отличие от крестьянских
дворов. По-видимому, эта усадьба включала в себя, кроме жилых помещении (барского дома и
"людских" изб), погребов, конюшен, амбаров, поварни и бани (они характерны и для городской
усадьбы), - также постройки, необходимые для обработки урожая - овин, где сушился хлеб, гумно, где
производилась молотьба, и т. п. Эти названия встречаются в письменных источниках неоднократно
(См. Г. Е. Кочин. Материалы для терминологического словаря древней России. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1937; АСЭИ, т. II, №
474 и др.). Источники XIII-XV вв. не знают еще термина "рига", что лишний раз подтверждает
предположения исследователей о позднем появлении этого вида снопосушилен (См. Е. Э. Бломквист.
Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов. В кн.: "Восточнославянский этнографический сборник". М., Изд-во
АН СССР, 1956, стр. 300. (ТИЭ, не, т. 31).).

Усадьбу феодала окружал крепкий частокол, а у наиболее крупных землевладельцев сохранились
еще настоящие укрепления - земляные валы и рвы. Однако по некоторым данным, новых замков в
XIV-XV вв. уже почти не создавали (См. В. В. Седов. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли
(VIII-XV вв.). МИА, № 92. М., I960, стр. 7.).
Усадьба обязательно имела огород, а нередко и фруктовый сад. Писцовые книги Новгородской
земли, например, упоминают сады, в которых было по нескольку десятков плодовых деревьев большей частью яблонь и вишен. Судя по тому, что о садах иногда говорится в источниках, когда речь
идет о деревнях, где господские дворы не упоминаются, фруктовые сады могли быть и в крестьянских
усадьбах (НПК, т. III, стр. 306; т. V, стр. 574 и др.).
Усадьбу феодала зачастую дополняла собственная церковь, при которой, конечно, стоял поповский
двор. Деревенские церкви были деревянными. Об их характере позволяют судить сохранившиеся до
наших дней церкви северных русских погостов.
Крестьянская усадьба состояла из жилой избы, надворных хозяйственных построек и огорода.
Грамоты конца XIV - начала XV в. знают название "дворище" для покинутой крестьянской усадьбы и
упоминают в составе "двора" избу, клеть и огород: "... на старом дворище.. двор поставити избу да

клеть да огородец капустник" (АСЭИ, т. I, № 6, стр. 29.). Выражение "изба да клеть" для характеристики
крестьянской усадьбы встречается в документах и в конце XV - начала XVI в. В поповской усадьбе
имелись: "двор в тыне, изба, мовница" (баня. - М. Р.), еще какие-то "хоромы, да овин" (Там же, № 571, стр.
449, № 522, стр. 461-462; т. III, № 247, стр. 266.). Невозможно представить двор крестьянина и без других
хозяйственных построек, связанных, например, с обработкой урожая. Исследователи называют в
составе двора земледельца овин, гумно, мякинницу, ямы для хранения овощей (См. Г. Е. Кочин. Сельское
хозяйство на Руси в период образования Русского централизованного государства. Конец XIII - начало XVI в. М. - Л., "Наука",
1965, стр. 99.).

Мы в точности не знаем обычного плана усадьбы, но в ряде случаев ее постройки располагались по
периферии двора, центром которого была жилая изба. Деревенский двор, учитывая специфику
сельских поселений того времени, должен был быть замкнутым, окруженным забором, особенно, когда
он стоял одиноко.

Дом с глаголеобразным двором в Белоозере XII в. (Л. А. Голубева. 1 - бревна, 2 - доски, 3 - столбы.
Белоозерская экспедиция. КСИА, вып. 81. М., 1960, стр. 80).
Можно предполагать, что распространившийся впоследствии в северных и. восточных русских
областях комплекс жилых и хозяйственных построек, объединенный однорядной, двухрядной или
трехрядной связью, с крытым хозяйственным двором, также восходит к древнему периоду. Если в
центральных и южных землях крестьянскую усадьбу следует представлять похожей на сохранившуюся

до наших дней в южновеликорусских и североукраинских селениях застройку с жилым домом,
стоящим несколько поодаль от улицы (за забором), с хозяйственными постройками,
рассредоточенными по усадьбе и не связанными непосредственно с домом, то на севере Руси, в
Старой Ладоге и Белоозере, дома с примыкавшими к ним, по всей вероятности, крытыми
хозяйственными дворами существовали в домонгольское время. В Белоозере такая постройка с
глаголеобразным двором была возведена не ранее XII в.; стало быть, она могла существовать и в XIIIXV вв. (См. Л. А. Голубева. Белоозерская экспедиция. КСИА, вып. 81. М., 1960, стр. 81.). В Новгороде встречены сенихлев столбовой конструкции, соединявшиеся с домом; в Москве в одной усадьбе XV в. к избе
непосредственно примыкал столбовой покрытый соломой скотный двор (См. П. И. 3асурцев. Усадьбы и
постройки древнего Новгорода. МИА, № 123. М., 1963, стр. 52; М. Г. Рабинович. О древней Москве. Очерки материальной
культуры и быта горожан в XI-XVI вв. М., "Наука", 1964, стр. 212.). Однако у большинства московских усадеб
хозяйственные постройки с домом не были связаны (Того же мнения придерживается Г. Г. Громов,
анализировавший данные писцовых книг Тверского уезда XV-XVII вв. См. Г. Г. Громов. Русское крестьянское жилище XV-XVII
веков по письменным источникам. ВМУ, си, 1965, № 6, стр. 48.).

Археологические исследования древнерусских городов, ведущиеся в больших масштабах в течение
ряда лет, дали богатый материал для изучения городских построек. Однако только в послевоенные
годы в Новгороде, Смоленске и Москве вскрыли полностью или в значительной части целые усадьбы,
принадлежавшие представителям различных классов населения города. Недавно появились и первые
обобщающие исследования, посвященные отдельным городам (См. П. И. 3асурцев. УК. соч.; М. Г. Рабинович.
УК. соч.; Л. П. Гуссаковский. Древнерусское жилище VIII-XIII вв. Автореф. канд. дисс. М., 1956; Г. Г. Громов. История
крестьянского жилища Владимирского края IX-XIX веков. (К вопросу о формировании типов русского крестьянского жилища).
Автореф. канд. дисс. М., 1954. Частично к этому периоду относятся работы: А. Л. Монгайт. Старая Рязань. МИА, № 49. М.,
1955; его же. Рязанская земля. М., Изд-во АН СССР, 1961.), но пока еще нет работ, характеризующих русские

жилища XIII-XV вв. в целом (более ранние и более поздние постройки изучены несколько лучше).
Поэтому многие высказанные нами положения будут нуждаться в дальнейшем уточнении.
В городах значительные участки земли принадлежали крупным феодалам и монастырям. Конечно,
владельцы больших участков не занимали их целиком под свой собственный двор. Они устраивали
здесь слободы, заселяя свои земли ремесленным и торговым людом. Усадьба самого боярина
занимала все же большую площадь. Ее окружал крепкий и высокий частокол-тын, за которым можно
было выдержать даже непродолжительную осаду. Массивные ворота (шириной, по-видимому,
несколько больше 2 м) вели во двор - обычно широкий, замощенный плахами и дранью. Боярская
усадьба имела по большей части несколько жилых домов, в одном из которых жил сам хозяин, а в
остальных - зависимые от него люди или арендаторы, которым владелец сдавал часть помещений.
Иначе трудно объяснить, почему в крупных усадьбах, несомненно принадлежавших феодалам,
оказываются дома и мастерские ремесленников. Писцовые книги зачастую прямо указывают, что
боярин в усадьбе не живет, а во дворе проживают его люди или ремесленники.

Погреб с дренажным устройством. Московский Кремль, XV в. (Рис. Ю. Гроши-кова. Музей истории и
реконструкции Москвы. М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 205, -рис. 91).

Макет усадьбы московского сапожника XV в. Реконструкция. (ГИМ, экспозиция. М. Г. Рабинович. О
древней Москве. Очерки материальной культуры и быта горожан в XI-XVI вв. М., 'Наука', 1964, стр.
231, рис. 101, 1).
Крупная усадьба середины XIII в., открытая при раскопках в Новгороде, включала (См. Б. А. Колчик.
Русский феодальный город Великий Новгород. 1957, № 3, стр. 281.) строений, среди которых было 3 жилища, 2
мастерские и 7 служебных построек12. Феодальный сеньор хотел жить в городе так же, как он жил у
себя в деревне. Его сопровождала челядь - мужчины и женщины, которых нужна было разместить. Он
должен был явиться по зову князя "конным, людным и оружным", поэтому на своем городском дворе
держал много скота - лошадей для службы и выезда, коров, свиней, овец и коз для хозяйственных
надобностей. Конюшни, хлевы, следовательно, были в усадьбе необходимы. Пропитание боярина и
его дворни должно было обеспечиваться продуктами, которые в большинстве привозили как
натуральный оброк из многочисленных деревень. Для хранения всей этой снеди нужны были погреба.
О хорошо оборудованных погребах в усадьбах московской знати, в которых хранились "меды
господьскые", говорит летопись под 1382 г. (ПСРЛ, т. XXV, стр. 207.). Погреба могли быть устроены под
домом, но были и отдельно стоящие погреба. При раскопках в Москве открыт такой хорошо
оборудованный погреб-ледник с каменным полом и особым дренажным устройством. Деревянная
труба отводила образовавшуюся от таяния льда воду в поглощающий колодец. Этот погреб
датируется первой половиной XVI в., но, по всей вероятности, подобные ледники у московской знати
были и ранее. Еще в 70-х гг. XIV в. упоминаются каменные погреба в трапезной Чудова монастыря
(ПСРЛ, т. XXV, стр. 195.), а в конце XV - начале XVI в. строится московский великокняжеский дворец с
"погребы и ледники" (ПСРЛ, т. XII, стр. 249.).
В усадьбе были и добротные амбары для хранения разного рода запасов, а также бани. Крупные
феодалы имели иногда и свою домашнюю церковь. В городской усадьбе, как и в деревенской,
разводили огород и фруктовый сад.
Археологическими раскопками пока не вскрыто ни одной усадьбы, которую можно было бы
бесспорно определить как усадьбу купца. Возможно, что богатые купеческие усадьбы по характеру
своему приближались к усадьбам феодалов, имели множество жилых и хозяйственных построек.
Большинство участков в городах были заняты ремесленниками. Почти каждый городской дом являлся
одновременно и мастерской. Усадьбы ремесленников имели гораздо меньшие размеры, меньшее
число построек и обязательно - производственные сооружения. Как правило, они включали также
жилой дом (который нередко служил и мастерской). На дворе были и другие производственные
помещения и хозяйственные постройки - хлев, конюшня, баня. Запасы и готовую продукцию хранили в
погребе и сарае.
Характерна усадьба ремесленника, открытая в Москве, в Зарядье, в слоях конца XIV - начала XV в.
На улицу выходил большой жилой дом, к которому примыкал с двух сторон частокол. Во дворе позади
дома находились небольшая плавильная печь-домница, хозяйственная постройка (по-видимому, хлев)
и колодец (См. М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 200-202.). Ремесленник занимался добыванием железа из руды
и литьем бронзовых украшений. Работал он на дворе возле горна и в доме.
Другая усадьба, относящаяся к середине XV в., принадлежала сапожнику. Она тоже была окружена
частоколом; здесь открыты остатки жилого дома, погреба и рядом с погребом остатки углубленного в

землю рабочего помещения под навесом.
Внутренняя планировка усадеб зависела от многих обстоятельств. Усадьба феодала по самой
планировке отличалась от усадьбы купца, приказного человека или ремесленника. В ней господский
дом находился в глубине двора, а на улицу выходили глухие стены хозяйственных построек, тын
ограды и ворота, Такая планировка подсказывалась замкнутым характером хозяйства феодала; она
обнаружена как в археологически изученных усадьбах XVI в., так и в сохранившихся планах усадеб
XVII в. В ней можно видеть корни традиционного плана застройки дворянских владений XVIII в. с
почетным "чистым" двором перед домом, хозяйственным двором и садом позади него.

Усадьба, примыкавшая к перекрестку Великой и Холопьей улиц в Новгороде. (Коллекция НАЭ. П. И.
Засурцев. УК. соч. МИА, № 123).
Для усадеб ремесленников, купцов и приказных по мере развития рыночных отношений
становилось все более типичным положение жилого дома в ближайшем к улице ряду построек.
Раскопки последних лет в Новгороде показали, что от этого, в общем, верного положения имеются
отклонения. Жилые дома на перекрестке Великой и Холопьей улиц располагались в XI-XVII вв. и
вдоль улиц и в глубине участка.
Среди исследованных раскопками усадеб обнаружено владение бояр Жабиных, многие из которых
были знаменитыми новгородскими посадниками. Единственный на этой территории каменный
боярский дом как раз выходил на улицу (См. Б. А. Колчин. Топография, стратиграфия и хронология Неревского
раскопа. МИА, № 55. М., 1956, стр. 57 и сл.). Раскопки не охватили большой территории в глубь усадеб, но
имеющиеся сейчас данные позволяют предположить, что середина усадьбы обычно представляла
собой мощеный двор. Раскопки в Москве в Зарядье в районе улицы, которая также носила название
Великой, показали, что на усадьбе кожевника XII-XIII вв. жилой дом стоял в глубине двора, на усадьбе
литейщика-ювелира XIV-XV вв. он выходил на улицу; на усадьбах сапожника XV в. и феодала XVI в. стоял во дворе, а на усадьбах приказного и князей Сулешовых в XVII в. жилой дом также выходил на
улицу (См. М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 226-228.).
При выборе положения жилого дома имели значение и многие случайные обстоятельства, о
которых мы сейчас можем лишь догадываться. Так, в мастерской литейщика естественно было
домницу поместить во дворе, в мастерской сапожника нахождение дома в глубине двора не мешало
мастеру принимать заказчиков, так как его рабочее помещение (по крайней мере, летом) было у

самых ворот под навесом. Князья Сулешовы выдвинули свои каменные палаты на передний план,
чтобы показать всем москвичам свое богатство.
Говоря о планировке усадеб, нужно отметить еще одну деталь: колодцы зачастую располагались
внутри усадьбы. Но иногда они, как видно, обслуживали несколько владений. Так, между двумя
московскими усадьбами, сгоревшими при пожаре 1468 г., был оставлен узкий (менее 2 ж шириной)
проход, в котором находился колодец. С обеих сторон в этот проход выходили сплошные частоколы
заборов.
Очевидно, и ремесленники имели небольшие огороды, как об этом сообщают некоторые источники.
Приведенные нами материалы показывают, что как деревенские, так и городские усадьбы XIII-XV
вв. представляли замкнутые хозяйственные единицы, содержавшие в себе все необходимое для
жизни и производства. Однако усадьбы ремесленников были более связаны и с соседними усадьбами
и с городским рынком по всему укладу жизни своих владельцев. По-видимому, не случайно, что
именно в Новгороде с его чрезвычайно развитыми торговыми отношениями боярский дом еще в XV в.
мог выходить на улицу, а погреба встречались сравнительно редко (См. П. И. 3асурцев. УК. соч., стр. 163.).
Наверное, замкнутость хозяйства здесь была меньшей, к рынку обращались чаще.
В русском жилище XIII-XV вв. получили дальнейшее развитие те черты, которые наметились еще в
глубокой древности, а позднее определили так называемые северорусский и южнорусский типы
жилища. На севере и северо-востоке в лесной полосе Руси жилой дом "рубился" из добротных
(обычно еловых) бревен, которые в изобилии доставляли окрестные леса. Суровый климат вынуждал
поднимать жилые помещения над землей. Так образовался "подклет", или нижний этаж дома (высотой
часто в несколько венцов, но не более 1,5 м), служивший также для хранения продуктов и имущества.
На подклете располагалась жилая комната с печью. В эту комнату поднимались обычно по лестнице
на несколько ступеней. Не все северные русские дома имели подклет. Иногда пол избы располагался
ниже, почти на самой земле и отделялся от нее лишь одним - двумя венцами сруба. В этих случаях
избу утепляли, приваливая к стенам снаружи землю, которая удерживалась досками (современная
"завалинка").
Высокие крыши домов крыли тесом или, как показали раскопки в Новгороде и Москве, дубовой
дранью ("лемехом"). В Новгороде преобладали, по-видимому, дома на подклете; в Москве были и
такие дома и избы с завалинкой; в Переяславле открыты дома без подклета с деревянным полом. В
Белоозере дом без подклета ставили на подсыпке из глины. Срубы в XIII-XV вв. рубили большей
частью "в обло". Рубка "в лапу" распространилась в XVI в. Иногда постройки опирались на
своеобразный фундамент из горизонтально положенных обрезков бревен. Их углы изредка ставились
на вертикально врытых в землю столбах - "стульях" или камнях.
На юге и юго-востоке, в лесостепной полосе, где климат был мягче, а лес дорог, сложился иной тип
жилища - углубленная в землю на несколько десятков сантиметров изба "полуземлянка", а то и более
углубленная и присыпанная сверху землей "землянка". Стены такого жилища могли иметь срубную
или столбовую конструкцию или представляли каркас из тонких стволов дерева, иногда оплетенных
плетнем и всегда обмазанных внутри и снаружи глиной. Пол нередко был земляной и находился ниже
поверхности земли на несколько ступенек, крыша - соломенная, а иногда тоже земляная или
дерновая. Такие строения хорошо известны по раскопкам в древнем Киеве, Суздале, Рязани. При
раскопках на Смоленщине найдены жилища как бы переходного типа - наземные, срубные, (См. В. В.
Седов. УК. соч., стр. 64-65.) но, по-видимому, с земляным полом и соломенной крышей.

Фрагмент крыши из дранки. Москва, Кремль. (Раскопки Н. Н. Воронина и М. Г. Рабиновича 1950 г.
Музей истории и реконструкции Москвы. М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 203, рис. 90).
Таким образом, археологические материалы позволяют думать, что характерные для позднейшего
русского жилища областные различия - преобладание в северных областях домов на подклете,
наличие более низких домов с деревянным полом в центральных и западных областях (Смоленской,
Витебской, Тамбовской, Тульской, Пензенской, Воронежской и южных районах Рязанской) и домов с
земляным полом в южных и западных областях (Смоленской, Витебской, южных частях Псковской и
Новгородской), а также во Владимирском ополье - существовали и в XIII-XV вв., хотя и не были так
ярко выражены.
Граница преобладания срубного жилища в X-XIII вв. примерно совпадает с границей ландшафтных
зон леса и лесостепи. В районе Суздаля она входит в зону смешанных лесов, но и в этой области,
получившей название "ополья", было мало хорошего строевого леса (См. М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 237;
И. В. Маковецкий. Архитектура русского народного жилища. Север и верхнее Поволжье. М., Изд-во АН СССР, 1962, стр. 29.).
В подзоне широколиственных лесов в Московской и Рязанской землях открыты и срубные избы и
полуземлянки (См. М. Г. Рабинович. Древний ландшафт и жилище. СЭ, 1969, № 2.).
В XIII-XV вв. ни один из указанных типов жилища не господствовал безраздельно. Так, в Перыни
под Новгородом было открыто несколько полуземлянок. Подобные факты можно объяснить и
переселением в ту или иную область жителей, привыкших у себя на родине к определенной манере
постройки дома. Вообще в XIII-XV вв. расширилась территория со срубными жилищами. Они прочно
укрепились, например, в Смоленщине и Суздальщине, где в древности преобладали землянки и
полуземлянки. Да и на юге в землянках и полуземлянках жили лишь бедные люди, а дома знати
строили так же, как на севере.
Основой дома являлась рубленная из бревен примерно квадратная клеть, образовывавшая
нередко единственную жилую комнату от 3,5×3,5 до 6×6 м. Как показывают археологические раскопки,
в древности подавляющее большинство жилищ рядового населения были однокамерными, то есть
состояли всего из одной комнаты.
Дальнейшее развитие жилого дома шло по линии увеличения числа помещений. К избе
пристраивали сени, иногда имевшие даже не срубную, а более легкую столбовую конструкцию; при
необходимости пристраивали и другой сруб, соединявшийся с избой дверями. Большую давность
имеют и цельнорубленные двухкамерные срубы, в которых капитальная бревенчатая пятая стена
отделяла сени от избы. В Новгороде они преобладали уже в XI- XII вв. В XIII-XV вв. наряду с
однокамерными и двухкамерными жилищами распространяются и трехкамерные постройки, обычно
из двух срубов, соединенных сенями, но даже в Новгороде Великом они не составляют большинства
построек (отдельные трехкамерные постройки в Новгороде были и в XII в.).
В других поселениях трехкамерные постройки редки (См. Б. А. Колчин. УК. соч. МИА, № 55; Л. П. Гуссаковский.

УК. соч., стр. 14.).

Видимо, жилища, состоящие из двух комнат (или жилой комнаты и кладовой - "клети"),
соединенных сенями, распространились широко в русских городах и деревнях только в XVI-XVII вв. На
это указывают позднейшие переписные книги и записки некоторых современников. Открытая при
раскопках в Москве изба ремесленника-литейщика конца XIV - начала XV в. представляла, повидимому, пятистенный жилой дом из двух примерно одинаковых комнат, разделенных капитальной
стеной. Ее сравнительно плохая сохранность не позволила восстановить конструкцию сеней, но, судя
по расположению производственных сооружений, сени могли примыкать к той из комнат, в которой
была печь. Это, по-видимому, пятистенок, распространившийся в деревне гораздо позже, в XVIII-XIX
вв. (См. М. Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 201-202.).
В северорусских домах в жилых комнатах и сенях пол настилали из толстых, тесанных топором
деревянных досок, причем направление их обычно было от входа к противоположной стене
помещения. В южнорусских жилищах нередко был плотно" утрамбованный земляной пол. Потолок
также делали из брусьев или плах, опиравшихся на стену и центральную балку-"матицу". По
некоторым данным, над потолком засыпали землю для сохранения тепла. Позднее, в XVI в., для
молодоженов устраивали на первую ночь специальное помещение, чтобы они не оказались "под
землей".

Осветительные приборы: 1, 2 - плошки, 3 - светец, 4-7 - подсвечники. (Музей истории и
реконструкции Москвы. М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 244, рис. 105).
Окна в домах с курной печью делали маленькие "волоковые"; их прорубали в двух соседних
бревнах и закрывали деревянным задвижным ставнем или затягивали пузырем. Таких окошечек по
фасаду избы, судя по позднейшим рисункам, обычно было три, среднее прорубали несколько выше
двух крайних, оно служило также для выхода дыма. В комнатах, где печь была с трубой или где жили
только летом, можно было делать и окна "косящатные" современного типа. Массивные рамы этих окон
закрывали пузырем, прозрачной светлой слюдой, которая в Европе получила даже название
"московской" (мусковит), изредка стеклом, во дворцах - даже цветным. Раньше чем в других городах
оконные стекла появились в Новгороде и Москве - с XIV в. (См. Б. А. Колчин. УК. соч. СА, 1957, № 3, стр. 280; П.

И. 3асурцев. УК. соч., стр. 43.),

но и там это была роскошь, доступная только очень богатым людям. Даже
стекла того времени, не говоря уже о слюде или пузыре, пропускали только свет и не позволяли
ничего видеть на улице.
Даже и в богатых домах, где печь была с трубой, а в окнах слюда (а то и стекло), большую часть
суток нужно было пользоваться искусственным светом. Для освещения служила чаще всего лучина,
пучки которой вставляли в специально откованные фигурные светцы. Такие светцы, приспособленные
для вбивания в стену, часто находят при раскопках. Иногда употребляли масляные светильники небольшие плошки с загнутыми внутрь краями и кольцеобразной ручкой. В эти плошки, очевидно,
опускали фитиль. Люди побогаче могли позволить себе такую роскошь как сальные, а то и восковые
свечи. Сохранившиеся металлические и глиняные подсвечники позволяют установить, что толщина
свечей сильно колебалась (от 1 до 5 см в диаметре).

Остатки сгоревшего московского дома XV в. Видны доски пола и столбы опечка. Москва, Зарядье.

Опечек из четырех столбов. Реконструкция. (П. И. Засурцев. УК. соч. МИА, № 123, стр. 31, рис. 16Б).
Печь, служившая рядовому населению как для отопления, так и для приготовления пищи,
помещалась обычно в одном из углов. Судя по материалам раскопок, в XIII-XV вв. положение печи в
избе еще не было строго зафиксировано в данной области, как это наблюдается позднее. Однако в
северных областях печь чаще ставили справа или слева от входа, а в южных - по диагонали от входа.
Подавляющее большинство печей были глинобитными, сводчатыми, с плоским подом; в начале
рассматриваемого периода встречаются изредка каменки, а в конце его - кирпичные печи. Печь

ставилась на "опечке", который чаще всего представлял четыре (реже - два) вертикально врытых в
землю столба, и не была конструктивно связана со срубом избы. В избах крестьян и ремесленников
печь не имела трубы, и дым выходил прямо в комнату, а оттуда через волоковое окошко на улицу.
Могли быть, конечно, и дымники, известные по поздним этнографическим материалам (См. Е. Э.
Бломквист. УК. соч., стр. 120, 256.). Для XIII-XV вв. вполне применимо более древнее изречение "горечи
дымныя не претерпев, тепла не видати". Дымовое отверстие можно было закрывать заслонкой. Под
печью пола не делали, а иногда устраивали небольшую яму-погреб.
Вход в жилище был через порог: дверной проем прорубали не до низу - так что нижний венец
предохранял от поддувания холодного ветра. Дверь делали из толстых пластин дерева, соединенных
деревянными брусьями или фигурной железной планкой - "жиковиной"; ее вставляли в обойму
дверного проема на деревянных или железных шпеньках, а иногда и навешивали на железных петлях.
Положение входной двери и печи определяло всю внутреннюю планировку избы. У устья печи была
"середа", или "бабий кут" (угол) избы; здесь приготовляли пищу. Между печью и боковой стеной
устраивали обычно "примост", или полати, на которых спали; а напротив полатей, наискось от устья
печи, находился "красный кут", где стояли стол и лавки, вешали иконы. Это было самое почетное
место в избе - здесь во время еды сидел хозяин, сюда сажали и гостей. Не даром старая пословица
говорила: "Есть в калите, так и кума на куте" (то есть в гостях. - М. Р.) (В. Даль. Пословицы русского народа. М.,
Гослитиздат, 1957, стр. 83. Сами названия "середа", "бабий кут" в источниках XIII-XV вв. не встречаются, они более
поздние.).

Надворные постройки так же, как и жилые, были рубленными из бревен клетями. На них (особенно
в зоне лиственных лесов) чаще, чем на жилье, шли дубовые бревна. Это объясняется тем, что дуб
крепче сосны и ели, но не имеет такого прямого и ровного ствола и в срубе образует большие щели,
что не так важно для хозяйственных построек. Смолистые хвойные деревья обеспечивали, кроме того,
и большую сухость помещений. Пол в хозяйственных постройках или вовсе отсутствовал или его
делали из неоструганных (а иногда и неошкуренных) тонких бревен и жердей. В погребах из таких
бревен нередко устраивали накат поверх подземной части погреба, которая имела обычно земляной
пол. Иногда самый сруб погреба делали не из цельных бревен, а из расколотых на несколько частей.
Выброшенную при рытье ямы, землю присыпали снаружи к стенкам и на крышу погреба; встречаются
и погреба, устроенные из одной врытой в землю бочки, выдолбленной целиком из большого пня (См. М.
Г. Рабинович. О древней Москве, стр. 250.). В качестве погребов употребляли и крупные глиняные сосуды.
Один такой сосуд - корчага, прикрытая сверху жерновом, был найден в Москве на территории
древнего села Семчинского (См. А. А. Потапов. Древний погреб близ Крымской площади. Сб.. "По трассе первой
очереди Московского метрополитена". Архивно-исторические и археологические работы Академии в 1934 г. Л., ОГИЗ, 1936,
стр. 149.). Беднота, у которой не было больших запасов, могла обходиться и такими "погребами". В

зажиточных усадьбах погреб, если он стоял отдельно от дома, имел нередко еще "надпогребицу",
служившую для хранения различного имущества.

Дверь новгородской постройки XIV в. (П. И. Засурцев. УК. соч. МИА, № 123; стр. 41, рис. 25, 1).

Дверь московской постройки XV-XVI вв. (Москва, Зарядье. Раскопки М. Г. Рабиновича. М. Г. Рабинович.
УК. соч., стр. 217, рис. 96, В).
Бани были почти в каждой северорусской усадьбе. Их строили также из бревен, но иногда на
постройку бань шли отходы от других строений. Так, в Москве, в Зарядье, была открыта баня,
сгоревшая при большом пожаре 1468 г. Ее венцы срублены из бревен неравной толщины, уже бывших
ранее в какой-то другой постройке; пол устроен из тонких неотесанных жердей, неплотно прилегавших
друг к другу для лучшего стока воды, как в современных деревенских банях. Такими жердями была
выстлана земля перед срубом; это можно объяснить известным обычаем выходить во время паренья
из бани на свежий воздух. Баня была невелика (3,60×3,80 м). Большую часть ее занимала
глинобитная печь. Найденный возле бани обгорелый деревянный желоб позволяет предположить
наличие каких-то водоотводных приспособлений, соединявшихся с каким-либо из более крупных
водостоков. В бане были, по всей вероятности, как и в более поздние времена, жбаны с водой,
деревянные ушаты и ковши.
Наружный забор, окружавший усадьбу, представлял частокол из бревен диаметром 15-20 см; но
были и менее мощные заборы, отделявшие друг от друга отдельные участки усадьбы. Так, часто
появлялась необходимость отделить "чистый" передний двор от хозяйственного двора, защитить
огород и сад от домашней птицы и т. п. При раскопках открыты и такие внутренние заборы различных
конструкций. Это были маленькие частоколы из вертикально вбитых тонких жердей, плетни обычного
типа, заборы из горизонтальных слег, опирающихся на стойки, какие встречаются и в современной
деревне. В заборах имелись калитки и ворота. Часть дощатой калитки встречена при раскопках в
Новгороде. От ворот обычно сохраняются только остатки "верей" - вертикальных столбов, на которые
навешивали ворота. Самих полотнищ ворот пока не найдено, но находки толстых гвоздей с большими
орнаментированными шляпками позволяют предположить, что ворота украшали такими гвоздями,

вбитыми узором. Над воротами обязательно делали легкую кровлю (См. П. И. 3асурцев. УК. соч., стр. 46.).
Дома феодальной знати и других богатых людей не различались так существенно в северных и
южных областях Руси, как жилища крестьян и городской бедноты. И на севере, и на юге это были
большие рубленные из дерева постройки, всегда из нескольких срубов, а по высоте - в несколько
этажей. Богатые хоромы обычно строили в три этажа: нижний - нежилой подклет, второй, где
собственно и располагались основные помещения как жилые, так и парадные, и третий, куда
выходили лишь светлицы и терема с своеобразными площадками-"гульбищами" вокруг них (См. И. Е.
Забелин. Домашний быт русских царей, изд. 4-е, т. I, ч. 1. М., 1918, стр. 25-28.). Указания письменных источников
позволяют заключить, что дворцы знати в XIII-XV вв. были примерно такими же, как и в более ранние
периоды. Они включали ряд комнат, находившихся в разных этажах и служивших как для личного
обихода, так и для парадных приемов, пиров и увеселений. В личном пользовании феодала
находилось обычно всего несколько комнат, из которых главной была по-прежнему теплая "истобка",
"изба". Летописи XV в. указывают среди княжеских слуг истопника ("истобничишко") (ПСРЛ, т. XXV, стр.
269.).

Погреб XIV в. Москва. Зарядье. Раскопки М. Г. Рабиновича 1949 г.

Баня XV в. (М. Г. Рабинович. УК. соч., стр. 207).
Из парадных помещений известна "горница". Таких горниц и повалуш в княжеском дворце, по-

видимому, было несколько, так как упомянутая в 1479 г. княжеская горница названа "среднеи" (ПСРЛ, т.
XXV, стр. 325.). Неоднократно встречавшиеся в источниках "повалуши" представляли, по-видимому, как
и позже, высокие башнеобразные постройки в несколько этажей. В повалушах могли помещаться и
парадные, украшенные росписью горницы.
В XIV в. слово "сени" обозначало еще, как и раньше, крытую галерею верхнего этажа, а не
прихожую (в этом значении оно встречается позднее). Летописец, повествуя о восстании в Твери
против татарского баскака Чолхана в 1327 г., сообщает, что побежденный в сражении тверичами
Чолхан "побеже на сени. Князь же Александр зажьже сени отца своего и двор весь, и згоре Щолкан и
со прочими татары... " (ПСРЛ, т. XXV, стр. 168.).
По-прежнему дворец увенчивался богато украшенным теремом. Когда в 1380 г. из Московского
Кремля выступила рать на борьбу с монголо-татарами, жена князя Дмитрия Ивановича долго
провожала ее глазами, сидя "в златоверхом тереме своем" на рундуке возле "стекольчатого окна",
выходившего на юг (Повести о Куликовской битве. Издание подготовили М. Н. Тихомиров, В. Ф. Ржига, Л. А. Дмитриев.
М., Изд-во АН СССР, 1959, стр. 55.) (возможно, что в тереме были и другие окна, выходившие на другие
страны света). Терем этот, наверное, был довольно обширным, так как княгиня поместилась в нем со
всей своей свитой, а незадолго до этого сам великий князь Дмитрий Иванович пировал здесь с
двоюродным братом Владимиром Андреевичем, князем Серпуховским и Боровским.
Иногда в источниках упоминаются "светлицы", как видно из самого названия - специальные светлые
помещения, предназначенные для женских тонких работ - вышивания, художественного тканья и иных
рукоделий. И. Е. Забелин полагает, что светлица в отличие от других помещений, имевших окна только
на одной стене, располагалась так, чтобы окна были в трех, а то и в четырех стенах (См. И. Е. 3абелин. УК.
соч., стр. 30.).
Нижний этаж богатых хором - "подклет" - служил, как и в домах простонародья, для разных
хозяйственных нужд. Вероятно, там не было помещений для приготовления пищи, которые вообще
ставили отдельно от барских хором, чтобы уменьшить опасность пожара, хотя и это плохо помогало
при тогдашней тесной застройке. Летопись под 1480 г. сообщает о пожаре в Москве, который возник
потому, что "под стеною градною", то есть вне дворца, помещались поварни (ПСРЛ, т. XXV, стр. 326.). В
Новгороде, должно быть из тех же соображений, архиепископ Евфимий построил себе в 1442 г.
каменные поварни (НПЛ, стр. 423.).

Фундамент дома новгородского посадника Юрия Онцифоровича.(Вид раскопок). (П. И. Засурцев. УК.
соч. МИА, № 123, стр. 69, рис. 35).
Дворцовые помещения воздвигали по мере надобности в разные времена, поэтому дворцы русской
знати, как и повсюду в то время - в Европе и на Востоке - не были построены по какому-то единому,
заранее продуманному плану. Каждую новую "палату" пристраивали к другим там, где это находили
нужным, и либо соединяли с ними переходом или дверью, либо делали отдельный вход с наружной
или внутренней лестницей.
В XV в. крупные феодальные сеньоры стали строить себе каменные палаты, которые поначалу
включали в общий комплекс с остальными деревянными помещениями дворца. Пожалуй, больше

всего таких зданий известно в Великом Новгороде. При строительных работах там обнаружены
остатки нескольких каменных домов XV-XVI вв. (См. П. И. 3асурцев. УК. соч., стр. 68-69.), по-видимому,
принадлежащих крупным боярским фамилиям. Один из них, кажется, без достаточных оснований,
связывали с родом Исаковых, из представителей которого хорошо известна знаменитая МарфаПосадница. Один каменный дом, открытый раскопками А. В. Арциховского, несомненно, принадлежал
новгородскому посаднику Юрию Онцифоровичу Жабину. Он был построен в начале XV в. и
просуществовал почти 100 лет - до конца XV - начала XVI в. От дома сохранился лишь мощный
фундамент, заложенный на глубину почти 4 м. По остаткам здания о нем можно судить лишь в общих
чертах. Каменная палата имела большую по тем временам площадь (более 60 м2 - 9,5×7,7 м). Она
стояла на высоком, нежилом каменном подклете, разгороженном каменной перегородкой на две
части. В нем, вероятно, хранилось какое-то ценное имущество (См. П. И. 3асурцев. УК. соч., стр. 70.).
К дому примыкало крыльцо, покоившееся на толстых деревянных столбах. Через него можно было
попасть и в подклет и в жилой второй этаж, вдоль которого шли деревянные сени, шириной около 3 м,
также опиравшиеся на столбы. Возможно, что дом имел еще и третий этаж.

Княжеский дворец XV в. в Угличе (В. Н. Иванов. Ростов Великий. Углич. М., 'Искусство', 1964, стр. 175).
Каменные палаты в середине XV в. стали строить и духовные иерархи. Так, в 1442 г. новгородский
архиепископ Евфимий построил "комнату каменну в своем дворе" (НПЛ, стр. 423.). В Москве лишь через
8 лет, в 1450 г., "митрополит Иона заложил на своем дворе полату камену" (ПСРЛ, т. XXV, стр. 271.).
Представление о характере каменных комнат в деревянных дворцах дают сохранившиеся до наших
дней каменные части дворцов конца XV в. (Угличский дворец и Грановитая палата Московского
дворца).

Позднее упоминаются каменные палаты купца Тарокана у Фроловских ворот Московского Кремля.
Их строили также на подклетях (но каменных) и основные помещения находились, таким образом, на
уровне остальных дворцовых построек, с которыми соединялись площадками или переходами.
Нижние этажи-подклеты этих каменных зданий также использовали для хозяйственных целей, а сами
палаты, по всей вероятности, были залами для парадных приемов, как это достоверно известно о
Грановитой палате. Для жилья долгое время предпочитали более здоровые деревянные помещения.

Грановитая палата княжеского дворца XV в. в Москве (В. Н. Иванов, П. Н. Максимов, С. А. Торопов.
Сокровища русской архитектуры. М., Гос. изд-во архитектуры и градостроительства, 1950, № 37).
Внешние украшения домов знати в XIII-XV вв. сосредоточивались, очевидно, в верхней части
зданий, которая лучше всего видна (особенно в тех случаях, когда дом стоял в глубине двора). Они
выражались как в сложных фигурных формах кровли и даже позолоте теремов, так и в орнаментации
карнизов, фризов и наличников окон, резьбой по дереву и камню, а возможно, и в устройстве резных
колонн на сенях и крыльцах, подобных более ранним великолепным колоннам, найденным в
Новгороде. На крыше были и дымовые трубы с фигурными резными дымарями (См. И. Е. Забелин. УК. соч.,
стр. 25.). Резьбой украшали также ворота.
Внутренние помещения, в особенности парадные, богато убирали. Об этом говорят нередко
встречающиеся в летописях упоминания "разного узорочья", взятого врагами при разгроме княжеских
дворцов. Как именно выглядело это убранство, в точности пока неизвестно. Однако следует
предположить, что уже в то время в богатых домах печи имели трубы, и окна были в основном
кссящатые. До конца XVII в. оконницы закрывали главным образом слюдой. Даже во дворце царя
Алексея в Коломенском, который современники называли по роскоши убранства "восьмым чудом
света", в окнах блестела "драгая слюдва" (Симеон Полоцкий. Избранные сочинения [серия "Литературные
памятники"]. Подгот. текста, ст. и ком. И. П. Еремина. М. -Л., Изд-во АН СССР, 1953, стр. 104.).
В XIV в. в особенно роскошных дворцах были уже и застекленные окна - например, терем Дмитрия
Донского с его "стекольчатым" окном. Поскольку речь идет о "златоверхом" богато украшенном тереме,
можно предположить, что и стекла были цветные, создававшие игру цветов внутри терема.
Внутренние помещения дворцов знати были достаточно освещены и естественным и искусственным

светом, чтобы возникла потребность в их специальном украшении. Источники XIII-XV вв. не содержат
сведений о росписи стен во дворцах, но такой обычай существовал и в более ранний период, а о
росписи внутренних помещений княжеских и царских дворцов в XVI-XVII вв. имеется множество
упоминаний, поэтому есть все основания думать, что и в XIII-XV вв. стены и потолки богатых комнат
украшали росписью, стены могли также завешивать дорогими материями - "узорочьем".
Кирпичная печь с трубой тоже очень рано должна была стать не только источником тепла, но и
важным элементом украшения интерьера. Народный обычай белить печи и расписывать их
различными узорами и рисунками на разные сюжеты, по-видимому, весьма древний. Позднейшие
изразцовые печи, получившие широкое распространение, уже в XVI-XVII вв., по всей вероятности,
сменили печи расписные.
"Красный" угол комнаты украшало множество икон, выложенных золотом, серебром и
драгоценными камнями. Среди них были древние иконы и произведения, принадлежавшие кисти
лучших художников. Убранство внутренних покоев дополняла массивная резная мебель - столы,
лавки, коники. "Сказание о Мамаевом побоище" упоминает также стоявшие в княжеском тереме
"рундуки" (длинные лавки-лари, а по другим мнениям - стулья), украшавшиеся резьбой. При раскопках
в Новгороде найдены резные спинки кресел. Некоторые находки интерпретируются как резные дверцы
шкафов, хотя шкафы, если судить по материалам западноевропейских городов, появляются несколько
позже. В парадных приемных залах стояли также специальные поставцы с драгоценной посудой (См. С.
Герберштейн. Записки о московитских делах. СПб., 1908, стр. 204.). Посол австрийского императора Сигизмунд
Герберштейн, побывавший в России во второй четверти XVI в., так описывал обычаи, связанные с
посещением чужого дома, и замкнутый образ жизни высших слоев населения Москвы: "В каждом доме
и жилище на более почетном месте у них имеются образы святых, нарисованные или литые; и когда
один приходит к другому, то, войдя в жилище, он тотчас обнажает голову и оглядывается кругом, ища,
где образ... ни одному лицу более низкого происхождения нельзя въезжать в ворота дома какогонибудь более знатного лица. Для людей более бедных и незнакомых, труден доступ даже к
обыкновенным дворянам. Эти последние ... показываются в народ очень редко..." (С. Герберштейн. УК.
соч., стр. 86-87.). Несомненно, и раньше замкнутость господского жилища была еще большей. Приемы,
устраиваемые крупными феодалами, для которых во дворцах имелись роскошные помещения, были
не так уж часты, и большую часть времени богатые люди проводили, по выражению Герберштейна,
сидя "в четырех стенах", а парадные комнаты пустовали. Различия в устройстве жилищ богатых и
бедных классов населения все углублялись по мере развития товарно-денежных отношений.
М. Г. Рабинович

Одежда

Русская крестьянская одежда в XIII-XV вв. сохраняла, очевидно, прежний облик, судя по курганным
находкам. Курганный обряд погребения в некоторых землях у крестьян сохранился до XIV в. От
мужских одежд до нас доходят пояса, от женских - украшения. Основной одеждой мужчин оставалась
короткая рубаха, главная форма которой, косоворотка, выработана еще в предыдущую эпоху.
Подпоясывалась она высоко, значительно выше уровня таза. Пряжки по-прежнему были лировидные.
Короткая рубаха простонародья резко отличалась от долгополых одежд знати. Это противоположение
можно проследить на сотнях примеров по летописным миниатюрам. В Кенигсбергской летописи
(рисунки XV в., оригиналы их частично восходят к XIII в.) - длинные платья у князей и бояр, купцов,
дружинников (в мирной обстановке), зрителей исторических событий; короткие рубахи (выше колен) у крестьян, ремесленников, землекопов, гребцов, плотников, каменщиков (См. А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник. Изд-во МГУ, 1944, стр. 28.). Та же закономерность
наблюдается в Никоновской летописи (рисунки XVI в., оригиналы их частично восходят к XIV-XV вв.)
(См. А. В. Арциховский. УК. соч., стр. 100.).
Женские наряды в деревне известны по-прежнему только по курганным украшениям. До XIV в.
включительно сохранялся племенной наряд вятичей, для которого характерны семилопастные
височные кольца - большие пластины по семь лопастей каждая. Ряд таких пластин окаймлял лицо
сверху, а снизу шли бусы, вперемежку красные длинные (сердоликовые бипирамидальные) и белые
круглые (хрустальные шарообразные). Надо полагать, и в самой одежде чередовались красный и
белый цвета. Вероятны красные вышивки и красные оторочки при белом фоне холста. К XIV в.
металлические украшения этого наряда благодаря обильной прорези приобрели кружевной облик;
появились височные кольца со сложными вариантами ажурного узора (См. А. В. Арциховский. Курганы
вятичей. М., РАНИОН, 1930, стр. 46-55 и рис. 36-47.), а прорезь перстней, привесок к ожерельям и привесокзверьков достигла неслыханного разнообразия. Геометрический орнамент давал для этой прорези
бесконечные комбинации зигзагов, дисков, лучей, сеток и т. д. (См. А. В. Арциховский. Курганы вятичей. М.,
РАНИОН, 1930, стр. 73-79 и рис. 57-73.). Несомненно, еще сложнее были недошедшие до нас узоры вышивок
этого женского крестьянского наряда, составлявшие единое художественное целое с уцелевшими
каменными и металлическими украшениями. В других землях этого времени даже украшения
неизвестны или плохо известны.

Височные кольца из Белевского клада XIII-XIV вв. (ГИМ).

Височное кольцо из Белевского клада с лицевой и оборотной стороны. (ГИМ).
Обувь в мужских и женских погребениях одинаково встречается (иногда кожаная), но не приходится
сомневаться, что и в XIII-XV вв. основной деревенской обувью были лыковые лапти. Одежды
крестьяне ткали обычно из грубой шерсти. Это подтверждают куски тканей, которые находят иногда в
курганных погребениях; то же самое сообщают и письменные источники. "Житие" Сергия так
характеризует простую одежду: "...от сукна проста, иже от сермягы, от влас и от влны овчаа спрядено
и исткано" (Житие Сергия. ПДПИ, вып. 58. СПб., 1885, стр. 93.).
В 1425 г. князь Юрий Дмитриевич, встречая в Галиче митрополита Фотия, "чернь свою събрав из
городов своих и волостей, из сел и деревень, и бысть их многое множество, и постави их на горе от
града с приезда митрополича, кажа ему многых людий своих. Митрополит же ...възрев на онь народ,
иже по горе стоящь, и рече князю Юрью: "сыну, не видах столко народа в овчих шерстех", вси бо бяху
в сермягах; князь бо хотя явитися яко много люди име, а святитель в глум си вменив себе"
(Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 93.).
Для шерстяной верхней одежды наряду с названием "сермяга" применялось название "волота", или
"вотола", кое-где сохранившееся в деревне до последнего времени. Митрополит Киприан в конце XIV
в. пишет псковскому духовенству: "А мужи бы к святому причастью в волотах не приходили, но снимаа
волоты: а на ком пригодится опашень или шуба, а они бы припоясывали" (РИБ, т. VI, стр. 242.). А. В.
Поппэ доказывает, что вотола - "безрукавный плащ-накидка". Другое значение слова "вотола" - "грубая
толстая ткань из льняных и посконных охлопьев" (А. Поппэ. История древнерусской ткани и одежды. Вотола.
"Acta balticoslavica", t. 2. Bialostok, 1965, str. 151-152.).
Об одеждах древнерусских горожан (ремесленников, мелких торговцев) до последних лет нельзя
было сказать почти ничего. Но большие новгородские раскопки дали довольно обильные материалы,
хотя и отрывочные. Целых одежд не найдено, но много тканей; обильны находки обуви; есть шляпа,
большое число женских украшений; некоторые упоминания в берестяных грамотах тоже имеют
значение для этой темы.
В грамоте № 141 (XIII в.) перечислены одежды, которые Гришка и Коста заложили у ростовщика
Сидора (См. А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1955 г.). М., Изд-во АН
СССР, 1958, стр. 17-19.). Это была ломбардная операция. Гришка заложил кожух, свиту, сороцицу, шапку и
сапоги, а Коста - свиту, сороцицу, сапоги и тоболы (чемодан). Так мы узнаем номенклатуру
новгородских одежд. Все эти термины были и раньше известны (кроме термина "тоболы", не

имеющего отношения к данной теме). Кожух - шуба, свита -основная одежда, сороцица - нижняя
рубашка. До этой находки известия о кожухах относились лишь к феодальной знати. Известия о
свитах встречались в переводной церковной литературе или относились к духовенству. Название
основной одежды светского человека было до находки этой грамоты неизвестно.
Слово "сороцица" есть еще в берестяной грамоте № 43 (рубеж XIV-XV вв.). Борис, уехавший
ненадолго из Новгорода, пишет жене Настасье: "да пришли сороцицю, сороцице забыле" (А. В.
Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.). М., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 45.). Он забыл
дома белье и просит прислать смену белья. В обеих грамотах "сороцица" пишется через "ц": это
новгородское цоканье. В других источниках (в том числе и предыдущей эпохи) известен термин
"сорочица", "срачица", "сорочка".
Бельем для мужчин и для женщин одинаково служила сорочка, вероятно, льняная. Летопись
говорит о разорении Торжка тверскими войсками в 1373 г.: "...а жен и девиц одираху и до последние
наготы, рекше и до срачицы, иже и погании не творять" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 20.).
В 1378 г. митрополит Киприан жалуется Сергию Радонежскому, что великокняжеские слуги
митрополичьих слуг "из города вывели ограбленых и до сорочки, и до ножов, и до ногавиц, и сапогов и
киверов не оставили на них" (РИБ, т. VI, стр. 175.).
В Новгороде при раскопках найдено много остатков тканей. Они подвергнуты лабораторным
исследованиям (См. А. Нахлик. Ткани Новгорода. Опыт технологического анализа. МИА, № 123. М., 1963.). За редкими
исключениями, это шерстяные ткани. Анализ сырья дает основания различать в новгородском
материале следующие типы шерсти: шерсть местных овец, шерсть испанских мериносов, шерсть
английских тонкорунных и английских толсторунных овец (См. А. Нахлик. УК. соч., стр. 274; см. еще стр. 270,
272.). Испания снабжала с XIII в. сырьем ткачей Фландрии, а те снабжали лучшими шерстяными
тканями всю Европу. С ними соперничали ткачи Англии и отчасти Голландии. Анализ новгородских
находок доказал, что импортные шерстяные ткани до XIII в. все сделаны из шерсти английских овец,
они и вытканы в Англии; в XIII в. появляются и широко распространяются фландрские ткани из
испанского сырья (См. А. Нахлик. УК. соч., стр. 274; см. еще стр. 286-292.). Известия о ввозе в Новгород
фландрских сукон обильны (См. А. Л. Хорошкевич. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в
XIV-XV веках. М., Изд-во АН СССР, 1963.). В русских источниках они называются ипскими сукнами (от имени
фландрского города Ипра).
Местные шерстяные ткани в новгородских археологических материалах преобладают; с XIII в. они
становятся довольно однородными по структуре, что позволяет предположить регламентацию
городского ремесла (См. А. Нахлик. УК. соч., стр. 292-296.). Оригинальны и самобытны русские ажурные
шерстяные ткани XIII-XV вв., говорящие о своеобразном высоком мастерстве (См. А. Нахлик. УК. соч., стр.
250-253.).
В берестяной грамоте № 125 (рубеж XIV-XV вв.) Марина пишет своему сыну Григорию: "купи ми
зендянцю добру" (А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1953-1954 гг.).
М., Изд-во АН СССР, 1958, стр. 59-60.).
Ткань, называемая "зендень", часто упоминается в русских документах XVI-XVII вв. Она известна
всех цветов. Исследование музейных материалов позволило установить, что этим словом
обозначалась хлопчатобумажная ткань (Сборник Оружейной палаты. М., 1925, стр. 68.). Наршахи в "Истории
Бухары" (X в.) говорит о бухарских хлопчатобумажных тканях, называемых "занданичи" по имени
селения Зандана (или Зендене) под Бухарой (См. Мухаммад Наршахи. История Бухары. Ташкент, 1897, стр. 23.).
Берестяная грамота сообщила, что еще в Великом Новгороде продавались эти ткани.
С Востока происходят и шелковые ткани, они в новгородских раскопках представлены немногими
кусками (См. А. Нахлик. УК. соч., стр. 230.).
Свои новгородские льняные ткани тоже при раскопках попадаются довольно редко: лен
сравнительно плохо сохраняется в земле, но его было много.
Обильные упоминания новгородских писцовых книг конца XV в. о возделывании льна не позволяют
сомневаться в обильном применении льняных тканей, шедших, конечно, на сорочки и, вероятно, также
на летние одежды. Упоминается лен и в берестяных грамотах ("№ 136, 250). В берестяной грамоте №
21 (XV в.) сказано, что адресатка (неизвестная по имени женщина) "озцинку выткала". Термин "усчина"
в писцовых книгах означает холст (в грамоте опять новгородское цоканье). Автор письма добавляет: "и

ты у себя избели" (А. В. Арциховский.
Новгороде полагалось белить.

Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.), стр. 22.).

Холст в

Как уже сказано, почти все найденные ткани шерстяные. Теперь они буры или черны. Но
микроскопированием установлено, что они, как правило, были окрашены (См. Н. Б. Черных. Новгородские
ткани из Неревского раскопа. ВМУ, и-фс, 1958, № 4, стр. 109.). Иногда цвет определялся при внимательном
рассмотрении и на глаз, но в большинстве случаев микроскоп был необходим. Резко преобладал
красный цвет, в древней Руси вообще любимый. Красных тканей оказалось 262 (202 - киноварного
оттенка, 60 - карминного), черных - 40, желтых - 20, зеленых - 13, синяя одна, белая одна.
В новгородской берестяной грамоте № 262 упомянуто "портище зелени", зеленая одежда (См. А. В.
Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963,
стр. 89.), в грамоте № 263 - "портище голубине", голубая одежда (См. А. В. Арциховский и В. И. Борковский.
Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 90.). Обе эти грамоты
относятся к XIV в.
Тем же веком датирована грамота № 288, где названы "хаму 3 локтя", то есть холст, и затем
"золотник зеленого шолку, другии церленого, третий зеленого жолтого, золотно белил на белку" (См. А.
В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963,
стр. 117.). Грамота оборвана, и общий смысл ее не ясен, но речь идет, по-видимому, о белении холста и

о шелке для разноцветных вышивок по холсту. Названы три цвета: зеленый, червленый (красный) или
алый и зелено-желтый, то есть зеленовато-желтый.
Конечно, сермяги и волоты, о которых выше шла речь, носили не только крестьяне, но и горожане.
Облик новгородских городских одежд помогают установить некоторые изображения, давно
известные.
Новгородский мастер Аврам, чинивший в XIV в. (См. А. С. Орлов. Библиография русских надписей XI-XV вв. М.Магдебургские врата новгородского Софийского собора, приделал к ним
свою автопортретную статуэтку. Волосы мастера стрижены в кружок, борода небольшая и круглая, в
левой руке клещи, в правой руке
Л., Изд-во АН СССР, 1952, стр. 111.)

молот, у пояса тигель. Одет он в рубаху, доходящую только до колен и расшитую ромбическими
узорами. Ворот прямой, его окаймляет тесьма. Пояс тканый, охватывает талию в три оборота,
посредине свешиваются две широкие кисти. Сапоги высокие (См. А. И. Анисимов. Автопортрет русского
скульптора Авраама. ИАН СССР, с. VII, 1928, № 3, стр. 173-184.).
Заглавные буквы новгородских рукописей XIV в. имеют зачастую вид человечков. Обыкновенно эти
фигурки нарочито смешны и условны, они перерастают иногда в чудовища, но некоторые фигуры
являются довольно реальными зарисовками новгородских горожан. Реальность эта подчеркивается
тем, что художник приписывает к рисунку текст.

Новгородская берестяная грамота № 262. Прорись. (А. В. Арциховский и В. И Борковский.
Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 89).
В псалтыре начала XV в. буква М представлена в виде двух рыбаков, тянущих сеть (левая мачта
буквы - один рыбак, средняя часть - сеть с рыбами, правая мачта - другой рыбак). Художник настолько
увлекся своим рисунком, что тут же приписал перебранку. Левый рыбак говорит: "потяни, корвин сын",
правый отвечает "сам еси таков". Все это написано на странице псалтыря теми же уставными буквами,
что и текст книги, только буквы поменьше, чем в псалмах. Рисунок реален, одежды новгородских
рыболовов переданы, вероятно, так же точно, как и их лексика. Оба собеседника одеты в рубахи до

колен и в высокие сапоги. У левого рубаха синяя с желтым, пояс желтый, у правого рубаха зеленая с
синим, пояс синий (См. В. Стасов. Славянский и восточный орнамент по рукописям древнего и нового времени. СПб.,
1887, табл. LXXI, рис. 5.).
В 1355 г, писано евангелие по словам записи "повелением архиепископа новгородского Моисея,
рукою многогрешного Леонида и Георгия". "Многогрешный Леонид" тоже грешил подобными
рисунками. Буква Р представлена в виде человека с поднятой банной шайкой в руке (человек
составляет мачту буквы, а шайка - ее округлость). Приписка во избежание сомнений поясняет:
"обливается водою". Впрочем, нагого человека художник изобразить не решился. Одежда та же самая:
подпоясанная рубаха доходит до колен. Рубаха белая, штаны синие (См. В. Стасов. Славянский и восточный
орнамент по рукописям древнего и нового времени. СПб., 1887, табл. LXV, рис. 29.).
В 1358 г. писано евангелие при архиепископе новгородском Алексее Лукьяном и Федором. Их тоже
соблазнила буква Р. Она представлена в виде гусляра, играющего и пляшущего. Приписка гласит:
"гуди гораздо".. Темно-синяя рубаха опять доходит до колен, она частично закрыта огромными гуслями
(См. В. Стасов. УК. соч., табл. LXVII, рис. 2.).
В требнике того же XIV в. буква В изображена в виде длиннобородого человека, присевшего на
корточки и протянувшего руки к небольшому ярко-красному костру. Приписка гласит: "мороз рукы
грееть", - получается типичная для русского города сценка, костер горит в морозный день, чтобы
прохожие могли отогреваться. Одежда на этом рисунке больше всего напоминает бараний тулуп (См. А.
И. Некрасов. Очерки из истории славянского орнамента. ПДПИ, вып. 183, СПб., 1913, стр. 13 и табл. VI, рис. 8.).
Расцветки нет, изображение просто нанесено красным контуром.
Недавно в Новгороде найдена большая летняя шляпа; это первый древнерусский головной убор,
дошедший до нас. Облик ее совершенно неожиданный. Она сплетена из сосновых корней. У нее
плоский широкий верх и плоские широкие поля. В общем она похожа на соломенные шляпы-канотье,
распространенные на рубеже XIX-XX вв., но материал не тот, а археологическая дата здесь бесспорна
- XIV в. В разные эпохи сходные формы возникали при попытках создать удобную и красивую летнюю
шляпу.

Мастер Аврам. Врата Софийского собора в Новгороде. (А. И. Анисимов. Автопортрет русского
скульптора Авраама. ИАН СССР, 1928, VII с., отделение гуманитарных наук, № 3, стр. 184, табл. 2).

Об обычных шапках еще будет речь (см. ниже о головных уборах новгородских и суздальских
послов на иконах).
Лучше всего в новгородских раскопках представлена обувь. Обрывки кожаной обуви исчисляются
сотнями тысяч. Для сравнения можно сказать, что лапоть найден только один раз, хотя лыко в
новгородской почве сохраняется прекрасно. Очевидно, новгородцев никак нельзя было назвать
лапотниками. А лапотниками русская летопись с древнейших времен называет бедняков (ПВЛ, ч. 1, стр.
59.).
Более или менее сохранившихся экземпляров обуви в Новгороде найдено несколько тысяч. Они
подробно изучены (См. С. А. Изюмова. К истории кожевенного и сапожного ремесел Новгорода Великого. МИА, № 65. М.,
1959.). Можно изложить вкратце некоторые результаты этого исследования.

Рыбаки. Буква М из псалтыря. (В. П. Стасов. Славянский и восточный орнамент. СПб., 1887, табл.
LXXI, рис. 5).
Во все века здесь применялись поршни, сделанные из мягкой кожи, изогнутой по форме ноги.
Наряду с ними бытовали мягкие туфли с пришитыми подошвами; они более типичны для ранней эпохи
и число их к XIII в. уменьшается (См. С. А. Изюмова. УК. соч., стр. 200-205, 211-214.); уменьшается тогда и число
полусапожек, которые в XIV в. вообще исчезают. Полусапожки, восходящие еще к скифским образцам,
являются прототипами сапог. От них они отличаются невысокими голенищами, около 15 см, и более
простым покроем (См. С. А. Изюмова. УК. соч., стр. 205-207, 211.).
В X-XI вв. сапоги в Новгороде встречаются еще очень редко, в XII в. - тоже редко, в XIII в. они
становятся обычны, в XIV и XV вв. - обильны. Различаются остроносые и тупоносые формы (См. С. А.
Изюмова. УК. соч., стр. 207.). Они, по-видимому, уже в средние века сменяли друг друга: смены мужских
мод вообще однообразны. Высота голенищ сапог обычно до 22 см, иногда до 27 см.
Раиние сапоги не имеют каблуков. Лишь в XIV в. появляются, судя по раскопкам, высокие каблуки.
В XV в. они продолжают применяться (См. С. А. Изюмова. УК. соч., стр. 211, 214.).
Только в слоях XIV-XV вв. остатки сапог составляют большинство среди остатков новгородской
обуви (См. С. А. Изюмова. УК. соч., рис. 4, 7.). К этому времени новгородцы окончательно перешли от мягкой
обуви к жесткой.

Шляпа из сосновых корней. XIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ).

Основные типы обуви: 1 - сапог, 2 - ажурная туфля, 3, 4 - вид той же туфли сзади и сверху, 5 детская простая туфелька, 6 - поршень, 7 - полусапожок. Новгород. (Коллекция НАЭ. С. А. Изюмова. К
истории кожевенного и сапожного ремесел Новгорода Великого. МИА, № 65, стр. 212, рис. 8).
Несколько слов надо сказать об узорах на коже. В XIII в., когда мягкой обуви еще было много, узоры
переживали расцвет. Мягкие туфли и поршни украшались вышитыми или ажурными орнаментами.

Среди них можно видеть лилии, ветчатые узоры, пояски волнистых линий, плетенки в виде восьмерок
и т. д. В XIV- XV вв., когда преобладали сапоги, узоры стали реже, но поверхность сапожных головок
неоднократно покрывалась орнаментом из тисненых полос (См. С. А. Изюмова. УК. соч., рис. 4, 7.).
Специфически городским женским украшением XI-XIII вв. был стеклянный браслет. Обломки
стеклянных браслетов (синих, зеленых, желтых, фиолетовых) изобилуют в русских городских слоях XIIXIII вв. В деревнях их нет. В Новгороде они исчисляются многими тысячами. В начале XIV в. они в
Новгороде еще встречаются, но затем выходят из употребления (См. Б. А. Колчин. Топография, стратиграфия
и хронология Неревского раскопа. МИА, № 55. М., 1956, стр. 123.). Русские городские слои XIV-XV вв. лучше всего
отличаются от более древних слоев именно по отсутствию этих украшений.
Металлические браслеты в новгородских городских слоях довольно часты до XIV в. включительно.
Многие из них ничем не отличаются от курганных деревенских.
Вообще металлических женских украшений в Новгороде найдено много, и они теперь исследованы
(См. М. В. Седова. Ювелирные изделия древнего Новгорода. МИА, №65.).
В слоях XIV-XV вв. уже не встречаются многие предметы, обычные в ранних новгородских слоях, височные кольца курганных типов, лунницы, амулеты с изображениями (См. М. В. Седова. УК. соч., стр.
223-227.).
Из вещей курганных типов до XV в. включительно применяются привески в виде коньков, а также
бубенчики (См. М. В. Седова. УК. соч., стр. 231, 327.).
На рубеже XIII-XIV вв. в Новгороде появляются серьги из проволочного стержня, изогнутого в виде
вопросительного знака, на конец которого надета бусина. В слоях XIV и XV вв. они встречены
неоднократно (См. М. В. Седова. УК. соч., стр. 226.). Подобные серьги носили и позже, в Московской Руси.
Булавки для застежки плащей и фибулы в слоях до XIII в. обычны; в XIII-XIV вв. они исчезают (См. М.
Это связано, конечно, с изменением одежды. По-видимому, плащи,
застегнутые сверху, были обычной русской одеждой X-XII вв., а потом вышли из употребления.
В. Седова. УК. соч., стр. 228-245.).

Браслеты курганных типов, витые и пластинчатые, доходят в Новгороде, как и в курганах, до XIV в.,
а дальше не идут (См. М. В.Седова. УК. соч., стр. 247-254.). То же можно сказать о перстнях курганных типов.
В городе особое значение имели перстни печатные, в курганах они редки. Перстни снабжены
щитками, печатями; эти печати часто имеют изображения. В Новгороде печатные перстни,
сравнительно редкие в слоях X-XII вв., довольно обычны в слоях XIII-XV вв. Изображения печатей птицы, звери, цветы, треугольники, руки. Эти знаки могли оттискиваться на воске, удостоверяя подпись
владельца (См. там же, стр. 255 и рис. 10.).
Княжеские и боярские одежды в XIII-XV вв., несомненно, изменились. Вышел совершенно из
употребления плащ-корзно, столь распространенный в предыдущую эпоху, судя по княжеским
портретам.
Отсутствие надежных рисунков не позволяет решить, когда он исчез и чем был заменен. Верхняя
нарядная теплая зимняя одежда в духовной Ивана Калиты называется "кожух": "А ис порт из моих
сыну моему Семену кожух черленныи женчюжныи, шапка золотая. А Ивану сыну моему кожух желтая
обирь с женчюгом и коць великий з бармами. Андрею сыну моему бугай соболий с наплечки с великим
женчюгом с каменьем, скарлатное портище сажено с бармами. А что есмь нынеча нарядил два кожуха
с аламы с женчюгом, а то есмь дал меншим дет ем своим, Марьи же Федосьи, ожерельем" (ДДГ, стр. 8.).
Все это позволяет только в общих чертах представить пышность этих одежд. Мы знаем, например, что
бармы представляли собой цепь золотых медальонов, но покрой одежд по такому перечню установить
нельзя.
Иван II завещает сыну своему Дмитрию "опашень скорлатен сажен", то есть легкую летнюю одежду,
алую, унизанную жемчугом (ДДГ, стр. 16.). Это древнейшее упоминание слова "опашень", довольно
распространенного в Московской Руси.
Княжеские портреты XIII-XV вв. до нас не дошли, хотя это может показаться странным, если
вспомнить, что от XI-XII вв. их дошел целый ряд. Правда, на саккосе митрополита Фотия вытканы в
начале XV в. шелком и золотом портреты Василия Дмитриевича Московского и его жены Софьи

Витовтовны. Но этот саккос привезен из Византии (См. А. С. Орлов. УК. соч., стр. 129.). На нем имеется и
другая пара портретов: греческий царевич, впоследствии император Иоанн VI Палеолог и жена его,
дочь московского великого князя, Анна Васильевна. Одежды всех этих фигур, по-видимому,
византийские (См. С. П. Бартенев. Московский Кремль в старину и теперь, кн. II. М., 1916, рис. 108, 109.), никаких
элементов, напоминающих более древние или более поздние русские зарисовки, здесь нет.
Споры возникли вокруг рукописи Амартола конца XIII в. В одной из ее миниатюр видели портретное
изображение тверского князя Михаила Ярославича и его матери Ксении. Появились возражения, в
которых важным аргументом был специфически болгарский характер одежд. Теперь признано, что
русский миниатюрист точно скопировал болгарский оригинал. Ни портрета, ни русских одежд там нет
(История русского искусства, т. III. M., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 29.).
Для одежд в XIV-XV вв. по-прежнему употреблялось общее название "порты". В духовной Дмитрия
Донского между золотыми саблями и золотыми сосудами упоминаются "порты саженые" (ДДГ, стр. 25.).
Новгородец Иван Михайлович и жена его Федотья (XIV или XV в.) дают своей дочери Евдокии и зятю
Никите Федоровичу "двое порт шюбу да чюпрюн" (ГВНиП, стр. 264.). Здесь впервые упоминается
"чупрун", то есть женский кафтан.
Очевидно, слово "порты" еще не приобрело значения "штаны". Это явствует и из летописного
рассказа о небрежных воинах в походе 1378 г.: "...а ездять порты своя с плечь спустя, а петли
разстегав, аки распрели, бяше бо им варно, бе бо в то время знойно" (Новгородская IV летопись)
(ПСРЛ, т. IV, стр. 73.).
Поздняя летопись в том же рассказе употребляет термины, бытование которых в эту эпоху
сомнительно: ,"И начяша ходити и ездити во охабнех и в сарафанех" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т.
XI, стр. 27.). Охабень - широко известная позднее в Московской Руси одежда с длинными висячими
рукавами, куда вовсе не продевались руки. Время ее появления неизвестно. Сарафан в этом первом
его упоминании является мужской одеждой.
В той же летописи под 1412 г. упоминается терлик - узкий кафтан. Князь Василий Михайлович
Кашинский "преже всех погна на кони в одном терлике и без киверя" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т.
XI, стр. 218.). Это известие более надежно как по общему контексту, так и потому, что терлик в конце XV
в. упоминается часто. Название "кивер" для какой-то разновидности шапок впервые встречается еще в
XIVв. в послании Киприана Сергию (см. выше).
Ценнейшее изображение одежд времен удельной Руси дошло до нас на известной иконе 1467 г.
"Молящиеся новгородцы", хранящейся в Новгородском музее. Это коллективный портрет нескольких
знатных новгородцев, вероятно, бояр (См. А. И. АНисимов. Этюды о новгородской иконописи. 1. Задачи этюдов.
"София", 1914, № 3.). Вообще иконы с их византийскими шаблонами одежд почти ничего не дают для
истории русского быта, но здесь сюжет обусловливал бытовую точность. Верхние одежды совершенно
непохожи на былые корзна. Ворот застегивается не на плече, а посередине и покрыт широким
отложным воротником. Каждая одежда имеет около двадцати пар тонких длинных горизонтальных
декоративных петель, вроде позднейших петель ментиков. Все эти петли не застегнуты. Под этой
одеждой видна рубаха, она короче и доходит до колен или ниже. Рубаха охвачена широким поясом и
застегнута на мелкие петельки, которых тоже около двадцати. Ниже видны штаны и высокие сапоги.
Под рубахой носили сорочку, уголок ее белого ворота виден над отложным воротником. Цвета одежд:
красный, желтый, зеленый, голубой и фиолетовый, но пестроты нет, каждая верхняя одежда
одноцветна, каждая рубаха тоже; сочетания цветов тщательно подобраны художником. Общий облик
очень своеобразен. Зарисовки одежд других русских земель конца XV и начала XVI в. дают иные
формы, хотя хронологическое различие ничтожно. Сходства с западноевропейскими костюмами XV в.
совсем нет. Новгородские одежды были, очевидно, самобытны.

Молящиеся новгородцы. Икона в Новгородском музее. (В. Н. Лазарев. Искусство Новгорода. М. - Л.,
'Искусство', 1947, табл. 110).

Молящиеся новгородцы. Деталь. (В. Н. Лазарев. УК. соч., табл. 111).
Впрочем, иногда новгородцы ходили в немецком платье. Речь идет не о применении немецких
материй. Сукна были у нас главным ганзейским товаром, подобно тому как шелка были у нас главным
крымским товаром. Привозные ткани русские портные кроили по-своему. Однако в виде исключения
новгородцы приобретали готовое платье западноевропейского покроя. В 1331 г., когда Немецкому
двору в Новгороде угрожали большие неприятности из-за уличной драки, немцы предложили
присланному к ним для переговоров некоему Борису Сильвестровичу за посредничество фиолетовую
одежду. Тот подарка не взял, но ночью явился к немцам представитель посадника и сказал, что сам
посадник уладит дело за 20 гривен серебра и две алые одежды. Он назвал еще двух лиц, которым
надо было подарить по фиолетовой одежде (См. М. Бережков. О торговле Руси с Ганзой до конца XV века. СПб.,
1879, стр. 250.). Из этого явствует, что особых предубеждений против немецкого платья в Новгороде не
было, и новгородцев не всегда можно было отличать по костюму от их западных соседей.
Основная одежда была своего покроя. Она хорошо видна еще на известных иконах,
представляющих битвы новгородцев с суздальцами 1169 г. Одна икона хранится в Третьяковской
галерее (См. В. И. Антонова, Н. Е. Мнева. Каталог древнерусской живописи XI - начала XVI вв., т. I. M., "Искусство", 1963,
табл. 87.), вторая - в Новгородском музее (См. А. И. Анисимов. Этюды о новгородской иконописи, II. "София", 1914, №
5.), третья - в Русском музее. Во всех трех иконах множество фигур в три яруса, преобладают воины в
обычных русских шлемах и кольчугах, но довольно много людей в гражданском платье. Верхние
одежды некоторых фигур напоминают одежды описанного выше коллективного портрета: такие же
отложные воротники и многочисленные петли. Здесь эти костюмы отличаются вислыми свободными
рукавами и, следовательно, могут быть названы охабнями; это самое раннее изображение данной
одежды. Особого внимания заслуживают шапки новгородских и суздальских послов, встреча которых
изображена в центре. Другие лица все или без шапок, как это принято на иконах, или в шлемах. На
головах у послов матерчатые головные уборы со светлыми косыми отворотами.
Эта форма впоследствии несколько десятков тысяч раз изображена в миниатюрах Никоновской
летописи XVI в., многие из которых восходят к оригиналам XIV-XV вв. (См. А. В. Арниховский. Древнерусские
миниатюры как исторический источник, стр. 101, рис. 12-44.). Для русских там шапка с косым отворотом почти
обязательна, другие народы отмечены обычно другими головными уборами. Можно утверждать, что
подлинные древнерусские шапки XIV-XVI вв. были именно таковы.
Впрочем, из миниатюр нельзя извлечь много данных об одежде, она там вообще очень условна и
подчиняется шаблону, установившемуся в иконописи. Для головных уборов такого шаблона не было, а
вообще он мог нарушаться даже в иконах, но только при исключительных сюжетах, вроде описанных
выше. Некоторые шапки представляли значительную ценность. В новгородской берестяной грамоте №
138 (вторая половина XIII в.) среди имуществ, заложенных у ростовщика, названа шапка, оцененная в
13 гривен (См. А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1955 г.), стр. 13-14.).
Это очень дорого (фунт серебра стоил тогда 30 гривен, или немногим больше двух рублей). В
берестяной грамоте № 155 девка (невеста, выкупленная свободным женихом из рабства на волю)
оценена в 12 гривен. Шапка была, вероятно, сделана из дорогого меха и снабжена дорогими
украшениями. Владельцем ее был некий Слинько, богатый горожанин.
Обязательным признаком князей в миниатюрах, икоиах и фресках в XIII-XV вв. была русская
княжеская шапка, так же как в XI-XII вв. Она по-прежнему мягкая сферическая с меховым околышем;
изображается она очень последовательно и появляется в рисунке всюду, где в тексте или в подписи
встречается слово "князь". Никому, кроме князей, эта шапка не присваивается. Эта строгая
последовательность существует до XVI в. включительно (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как
исторический источник, стр. 28-29, 112-115, 175, 193-194.).
Золотые и серебряные украшения княжеских и боярских одежд XIII-XV вв. известны по документам,
но в подлинниках до нас почти вовсе не дошли. Ювелирная техника предыдущей эпохи широко
изучена по киевским и владимирским кладам, а в эту эпоху мы ее знаем мало (преимущественно по
церковным вещам).
В Оружейной палате сохранилась известная шапка Мономаха. А. А. Спицын доказал, что по
характеру сканного орнамента, а особенно по форме центрального на каждой пластине так
называемого арабского цветка, встречаемого лишь в мусульманском искусстве, шапку надо считать
произведением мусульманского Востока (См. А. Спицын. К вопросу о Мономаховой Шапке. ЗОРСА, т. VIII, вып. 1.

СПб., 1906.).

Она восьмигранна. Составляющие ее восемь золотых пластин покрыты тончайшей золотой
сканью, представляющей цветы, звезды и ветки; внизу соболья опушка. Это наследственное
сокровище московских великих князей упоминается в завещаниях Ивана Калиты, Ивана II, Дмитрия
Донского, Василия I и Василия П. Она называется там просто "шапка золотая". К княжескому венчанию
ее приспособили только в конце XV в., а к Мономаху приурочили в начале XVI в.
Для князей и новгородских бояр важным украшением и даже, по-видимому, знаком феодального
достоинства был золотой пояс. Этот предмет сыграл роковую роль, когда потребовался повод к
известной усобице середины XV в. На свадьбе Василия Васильевича в 1433 г. присутствовал его
двоюродный брат Василий Юрьевич. "И тогда позна Петр Костянтиновичь на князе Василие пояс
золот, на чепех, с камением, что был приданой князя великого Дмитриа Ивановича от ккязя Дмитриа
Костянтиновича Суздалского; се же пишем того ради, понеже много зла с того почалося". Дальше
летописец подробно рассказывает, как пояс переходил из рук в руки за 67 лет, прошедшие от свадьбы
Дмитрия Донского до свадьбы его внука, куда в этом поясе явился Василий Юрьевич. "Княгиня же
великаа Софья снять с него тогды, и с того князь Василей и князь Дмитрей раззлобившеся побегоша с
Москвы к отцу в Галич, и пограбиша Ярославль" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 97.). Так
началась усобица, длившаяся 20 лет. Конечно, не будь этого повода, нашелся бы другой, но
любопытно значение, приданное обеими сторонами золотому поясу.
Такие украшения известны и по великокняжеским духовным. Иван Калита пишет: "А при своем
животе дал есмь сыну своему Семену 4 чепи золоты, 3 поясы золоты... А из золота дал есмь сыну
своему Ивану 4 чепи золотые, пояс болшии с женчюгом, с каменьем, пояс золот с капторгами
(коробочками. - А. А.), пояс сердоличен золотом окован... А из золота дал есмь сыну своему Андрею 4
чепи золоты, пояс золот фрязьский с женчюгом с каменьем, пояс золот с крюком на червчате шолку,
пояс золот царевьский... А что моих поясов серебряных, а то раздадят по попьям" (ДДГ, стр. 7-8.). Все
три сына получили, таким образом, по 4 золотых цепи и по 3 золотых пояса. Иван II пишет: "А се даю
сыну своему князю Дмитрию... пояс великий золот с каменьем с женчюги, что мя благословил отець
мой князь великий, пояс золот с крюком... а се дал есмь сыну своему князю Ивану... пояс золот с
каменьем с женчюги, что ми дал брат мой князь великий Семен, пояс золот сточный" (ДДГ, стр. 16.).
Дмитрий Донской пишет: "сыну моему старишему, князю Василью... пояс золот велики с каменьем
без ремени, пояс золот с ременем Макарова дела... а сыну моему князю Юрью, пояс золот новый с
каменьем с жомчюгом без ремени, пояс золот Шышкина дела... а сыну моему, князю Оньдрею... пояс
золот старый новгородский, а сыну моему, князю Петру, пояс золот с каменьем пегий, пояс золот с
калитою да с тузлуки... а сыну моему, князю Ивану, пояс золот татаур" (ДДГ, стр. 36.).
Василий I завещал сыну своему Василию "пояс золот с каменьем, что ми дал отец мой, да другий
пояс мои на чепех с каменьем, а третий пояс ему же на синем ремени" (ДДГ, стр. 61.).
В Новгороде золотой пояс имел не меньшее, а может быть, и большее значение, чем в Москве. В
донесении Немецкого двора в Новгороде рижскому магистрату 1331 г. об уличной драке между
русскими и немцами и о возникших вследствие этого переговорах сообщается: "В тот же вечер пришел
некто по имени Борис Сильвестрович и сказал: его прислали триста золотых поясов" (Русско-ливонские
акты. СПб., 1868, стр. 58.).
Немцы в своем ответе "просили, чтобы он сказал это тремстам золотым поясам, которые его
прислали" (Русско-ливонские акты. СПб., 1868, стр. 59.). А. И. Никитский по этому поводу говорит: "Дальше в
грамоте на месте золотых поясов появляются просто господа, откуда и видно их тождество". Отсюда
этот автор делает правильный вывод, что знаком достоинства члена Новгородского совета господ был
золотой пояс (См. А. И. Никитский. Очерки из жизни Великого Новгорода Правительственный Совет. ЖМНП, 1869, ч. 145,
№ 10, стр. 300.).
Большая металлическая нашивка, носившаяся на одежде, называлась "алам" (слово арабское) (См.
П. И. Савваитов. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия, ратных доспехов и конского прибора в азбучном
порядке расположенное. СПб.. 1896. стр. 2-4.). Иван II завещает сыну Ивану "алам женчюжный, наплечки
золотые с круги с каменьем с женчюги, алам малый с женчюги, что ми дала княгини Мария" (ДДГ, стр.
16.).
Из мужских украшений надо отметить еще серьгу. В X в. у Святослава, по словам Льва Диакона,
была в одном ухе золотая серьга. У русских крестьян еще в XIX в. этот обычай был широко
распространен: мужчины носили серьгу в одном ухе, а женщины в обоих ушах. Поэтому понятны

слова завещания Ивана II: "А се даю сыну своему князю Дмитрью... и серга золота с женчюгом... сыну
своему князю Ивану... и сергу с женчюгом" (ДДГ, стр. 18.).
О княжеских женских украшениях упоминает в своей духовной Иван Калита: "А что золото княгини
моее Оленине, то есмь дал дчери своей Фетиньи 14 обручи и ожерелье, матери ее монисто новое, что
есмь сковал. А чело и гривну те есмь дал при себе" (ДДГ, стр. 10.). Обручи здесь, очевидно, браслеты.
Золотая гривна, шейный обруч, судя по этим словам, еще в XIV в. была женским украшением у знати.
В крестьянских курганах того же века встречаются иногда серебряные и медные гривны.
Но они применялись и позже. В двадцати трех миниатюрах Никоновской летописи изображены
гривны основного курганного типа, жгутовые, притом неизменно в сценах свадеб (См. А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 102 и рис. 31.). Их носили женихи и невесты.
Встречаются в этих миниатюрах и гривны других типов, но реже, тоже у женихов и невест. Большая
часть этих изображений иллюстрирует события XIV в. и восходит к ранним оригиналам. Впрочем, в
этой летописи и в поздних миниатюрах, всецело относящихся к XVI в., гривны иногда встречаются и
по-прежнему преимущественно жгутовые.
Новгородские боярские золотые украшения также известны по древней грамоте, прргтом среди них
тоже различаются мужские и женские. Новгородец Федор Остафьевич в XV в. завещал: "а что
перстень и колтки золотые, а то Офимьино; а вы дети мои в то не вступаитеся, кам хочет там дежет; а
цепецку золоту колцату, а то дал сыну своему Степану, а другую цепецку золоту враную, а то дал есми
сыну своему Василью" ( ГВНиП, стр. 171.).
В берестяной грамоте № 138 (вторая половина XIII в.) названы среди имуществ, заложенных у
ростовщика, две цепи, оцененные в два рубля. По тому времени это равнялось двум фунтам серебра.
Цепи, очевидно, были золотые; владел ими некий Семен (См. А. В. Арциховский и В. И. Борковский.
Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1955 г.), стр. 13-14.).
В заключение надо сказать несколько слов о прическах. Мужчины на изображениях обычно
острижены в кружок (женские прически не изображены ни разу). В Новгороде XV в. была своеобразная
мода. Фландрский рыцарь Гильбер де Ланнуа, посетивший этот город в 1413 г., писал: "...женщины
носят волоса, заплетенные в две косы, висящие сзади на спине, а мужчины - одну косу" (G. de Lаnnоу.
Voyages et ambassades. Mons, MDCCCXL [1840], p. 20.). Надежность этого источника подтверждается иконой
"Молящиеся новгородцы" (А. И. Анисимов. УК. соч. "София", 1914, № 3.). Там у всех мужчин спускается на
плечи именно по одной заплетенной косе.
Эта странная мода существовала, по-видимому, только в Новгороде (и только в XV в.). Тот же
Ланнуа говорил о Пскове: "Русские этого города имеют длинные волосы, распущенные по плечам, а
женщины имеют диадему на макушке, как у святых" (G. de Lannоу. Op. tit, p. 22.).
А. В. Арциховский

Пища и утварь

Хлеб еще в домонгольское время стал основной пищей и приобрел современный вид. В XIII-XV вв.
все те же четыре хлебных злака: рожь, пшеница, ячмень, просо - по-прежнему упоминаются
летописцами и определяются среди раскопочных зерен ботаниками. Летописные сведения о
продажной цене хлеба обычно относятся ко ржи: хлеб преимущественно был ржаной (О продуктах
земледельческого и промыслового хозяйства см. также в главе А. Д. Горского "Сельское хозяйство и промыслы".).
В материалах новгородских раскопок зерна этих четырех злаков обильно представлены (См.

А. В.
Кирьянов. История земледелия Новгородской земли X-XV вв. (По археологическим материалам). МИА, № 65. М., 1959.).

Рожь решительно преобладает. Те же четыре злака упоминаются и в берестяных грамотах, чаще всего
рожь!)
Сергий Радонежский, по словам его "жития", "просфиры сам печаше: преж бо пшеницу толчаше и
меляше и муку сеяше и тесто месяше и квасяше" (Житие Сергия. ПДПИ, вып. 58. СПб., 1885, стр. 79.). Здесь
перечислены все основные стадии производства хлеба. Можно упомянуть в связи с этим миниатюру
Никоновской летописи (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник. Изд-во МГУ, 1944,
стр. 89-90 и рис. 28.), в которую входит сокращенная переделка названного жития. Хотя миниатюра
относится к XVI в., она, вероятно, как и другие рисунки Остермановских томов летописи, восходит к
более древним образцам. Текст гласит: "...толчаше, и меляше, и хлебы печаше". Изображено сначала
толчение зерен в ступе, которое должно предшествовать размолу на ручных жерновах, затем самый
размол (жернова такие же, как в археологических находках). Хлебопечение производится в большой
русской печи, туда укладываются большие круглые хлебы. Подобная миниатюра имеется и в
известном лицевом "житии" Сергия. Печеные хлебы изображены в миниатюрах Никоновской летописи,
их форма всегда круглая, цвет желтый или коричневый, приподнятость квашеного теста показана.
Форма и размер хлеба были до некоторой степени постоянными величинами. Это видно из того, что
в числе платежей документы неоднократно называют хлеб счетом, а не весом. Например, в
новгородской вечевой грамоте сиротам Терпилова погоста (около 1411 г.) говорится: "...давати им
поралье посадницы и тысяцкого по старым гражртам, по сороку бел, да по четыре сева муки, по
десяти хлебов" (ГВНиП, стр. 146.).
В уставной грамоте церкви Ивана на Опоках (грамота восходит в основном к XII в., но дошедший ее
текст датируется XIII-XV вв.) сказано: "...а игумену Онтоновского монастыря взяти дару полтину, а
пошлины от него идеть 40 колачей, 40 хлебов" (ДАИ, т. I. СПб., 1846, стр. 5.). Это первое упоминание
слова "калач"; в последующую эпоху так назывался лучший сорт хлеба. Слово это общеславянское.
Хлеб исчислялся еще ковригами, например в летописи под 1422 г. сказано: "...и толми бысть тамо
дорог хлеб, яко на едином ковризе, дати полтына" (Псковская II летопись) (ПСРЛ, т. V, стр. 24.).
В новгородской берестяной грамоте № 363 (рубеж XIV-XV вв.) свекор поручает невестке испечь

колобью, то есть колобок. Для этого надо взять "солод ржаный" и "муке колко надобь" (А. В. Арциховский.
Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1958-1961 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 58-59.). Словарь В. И.
Даля дает для слова "колоб" значения: "круглый хлебец, толстая лепешка". Невестка должна испечь
колоб и не жалеть на него муки. Солод - бродильный продукт из начавших прорастать, а затем
высушенных зерен хлебных злаков. Наиболее обычен ячменный солод, применяемый в пивоварении,
но наряду с ним доныне бытует ржаной солод, о котором идет речь в грамоте. Именно он применяется
в хлебопечении, что соответствует тексту грамоты. Его примешивают к ржаной муке для придания
хлебу особого привкуса.
В Новгороде при раскопках неоднократно встречены деревянные пряничные формы, покрытые
различными узорами. Пряники, несомненно, пекли на меду.
Конечно, из ячменя делали ячневую крупу и из проса - пшенную крупу. В новгородской грамоте
середины XV в. в корм сборщиков дани "черноборцев" включено "сито заспы" (ГВНиП, стр. 39.). Это
слово в северных диалектах, по словарю В. И. Даля, означает крупу.
Вероятно, была и гречневая крупа: гречу знают новгородские писцовые книги конца XV в. Они,
собственно говоря, относятся к последующей эпохе, но все упоминаемые там поля гречихи едва ли
появились только при Иване III. Впрочем, надо иметь в виду, что гречиха вообще культура
сравнительно недавняя и, по словам В. Л. Комарова, "в Европу проникла чуть ли не в XV в." (В. Л.
Комаров. Происхождение культурных растений. Изд. 2-е, доп., М.-Л., Сельхозгиз, 1938, стр. 205.). Это как будто
подтверждено и новгородскими раскопками: в слоях X-XIV вв. зерен гречихи нет вовсе, а в слое XV в.
они имеются (См. А. В. Кирьянов. УК. соч., стр. 341.).
Точная дата распространения этой культуры остается спорной.
Зерна гороха в новгородском слое XIV в. не отличаются по размерам от современных сортов (См. А.
В. Кирьянов. УК. соч., стр. 338.). В новгородской берестяной грамоте № 220 (XIII в.) упомянута "гороху
цетвертина" (А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.). М., Издво АН СССР, 1963, стр. 42.).
Об овощах и фруктах письменные источники рассматриваемой эпохи не говорят почти ничего. В
пошлину Антонова монастыря входила капуста (ДАИ, т. I, стр. 5.). Тем не менее сомневаться в широком
распространении огородничества и садоводства едва ли возможно.
Писцовые книги конца XV в. упоминают яблоневые сады, существовавшие в 70-х гг. при усадьбах
новгородских бояр. У посадника Ивана Овинова в таком саду росло 200 яблонь, у боярина Григория
Тучина - 117, у Матвея Телятева - 90 (См. С. А. Тараканова-Белкина. Боярское и монастырское землевладение в
Новгородских пятинах в домосковское время. М., изд. ГИМ, 1939, стр. 56.).
Основные материалы по овощам и фруктам древней Руси дали теперь новгородские раскопки. Мы
узнали по находкам семян, что огурцы были известны в Новгороде с X в., укроп не позже XI в., яблоки,
вишни и сливы - с X в. (См. А. В. Кирьянов. УК. соч., стр. 358-360.). Все эти культуры существовали с тех пор
непрерывно.
Яблоневые сады украшали не только усадьбы бояр, но и город. Один такой маленький сад,
примыкавший к небольшому жилому дому, открыт в Новгороде при раскопках в слое XII в. Были такие
сады, конечно, и позже.
Находки зерен малины обычны при новгородских раскопках в слоях всех веков (См. А. В. Кирьянов. УК.
соч., стр. 361.).

Среди южных товаров на Русь проникали грецкие орехи. В слоях X-XII вв. в Новгороде они обычны,
но в слоях XIII-XV вв. встречаются редко. Так же располагаются и находки миндаля (но их вообще
мало). В XIII в. южные торговые пути были перерезаны монголами, и грецкие орехи говорят об этом
красноречиво (См. А. В. Арциховский. Археологическое изучение Новгорода. МИА, № 55. М., 1956, стр. 27.).
Скорлупа обыкновенных лесных орехов постоянно встречается при раскопках в Новгороде в
больших количествах. Гильбер де Ланнуа. фландрский рыцарь, гостивший в 1413 г. в Новгороде,
перечисляя съестные припасы, которые посылал к нему каждый день новгородский архиепископ,
называет вслед за хлебом, мясом и рыбой fain (G. de Lannoу. Voyages et ambassades. Mons, MDCCCXL [1840], p.

20.).

Это переводят как "буковые орехи", но бук у нас не растет. Наверное, Ланнуа получал плоды
обыкновенного орешника.
При отсутствии сахара его всюду заменял мед, это относится и к древней Руси. Впрочем, источники
обычно говорят о меде в качестве напитка. Натуральный сотовый мед, вероятно, назывался "сот".
Инок Фома в своем "Слове похвальном о благоверном великом князе Борисе Александровиче"
употребил такой изысканный оборот: "...и аз мню тако есть уста великого князя Бориса
Александровича слаще меду и сота всем человеком" (H. П. Лихачев. Инока Фомы слово похвальное о
благоверном великом князе Борисе Александровиче. ПДПИ, вып. 168. СПб., 1908, стр. 3.).

Общеизвестно значение, которое имели в пище средневековой Европы пряности; их огромная
ценность в конце концов явилась побудительной причиной великих географических открытий. У нас
они тоже считались сокровищем, по крайней мере перец, от древнего названия которого "пьпьрь"
происходит русское слово "пряность". Среднерусские купцы в Новгороде платили пошлины серебром
и перцем. В уставной грамоте церкви Ивана на Опоках говорится: "А у гостя имати: у низовского от дву
берковеск вощаных полгривнъ сребра да гривенка перцу" (ДАИ, т. I, стр. 4.).
Соль была важнейшей приправой пищи. В этом убеждает огромный размах древнерусского
солеварения, ставшего важнейшим из промыслов. Развитие этого промысла было одной из главных
причин колонизации нашего Северо-Востока. Документы времен удельной Руси говорят о
солеварении много раз. Это дела вызывало особый интерес и требовало особого правительственного
регулирования. Применение в пищу соли едва ли отличалось от современного.
Молочные продукты часто упоминаются в новгородских писцовых книгах конца XV в. Несомненно их
большое пищевое значение и в рассматриваемую эпоху. В новгородской берестяной грамоте № 220
(XIII в.) упомянуты "два горшка масла" (А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из
раскопок 1956-1957 гг.), стр. 42.). Наличие сыроварения можно доказать известиями документов о сырах,
принимаемых по счету, следовательно, твердых. В середине XV в. княгиня Елена Васильевна
Верейская предписывает своему вогнемскому (на Белом озере) посельскому: "...чтобы еси довал, на
всякый год, к Пречистой в Кирилов манастырь, на Кирилову память да на Успленье Пречистой, по
тридцать сыров да по два пуда масла" (ДАИ, т. I, стр. 348.). В упомянутом новгородском документе XV в.
в корм черноборцев включены "два сыра" (ГВНиП, стр. 39.). Позднее в новгородских писцовых книгах
постоянно подсчитываются сыры, вносимые в счет оброка.
Мясная пища лучше всего может быть изучена археологически. Кости животных в русских слоях
XIII-XV вв., например в Новгороде и в Москве, так же изобилуют, как и в слоях X-XIII вв.; зоологические
определения дают те же результаты. Преобладание всегда принадлежит корове, на втором месте свинья, на третьем - овца (См. В. И. Цалкин. Материалы для истории скотоводства и охоты в древней Руси. МИА, №
51. М., 1956, стр. 175, 177.). Это позволяет подробно не останавливаться на письменных известиях о
говядине, свинине и баранине. Слово "мясо" издревле означало прежде всего говядину. В корм
черноборцев входит "баран, а любо полоть мяса" (ГВНиП, стр. 39.). Позднее такое же противоположение
постоянно встречается в новгородских писцовых книгах.
Мы очень мало знаем о древнерусском птицеводстве, но в новгородских писцовых книгах конца XV
в. куры и яйца упоминаются в составе оброка так. часто, что нельзя сомневаться в большом
продовольственном значении этих продуктов, притом задолго до XV в.
Из диких животных в костных материалах из раскопок Новгорода и Москвы хорошо представлен
только лось; кости других животных единичны (См. В. И. Цалкин. УК. соч., стр. 175, 177.). Лосей было много и
они давали много мяса, но вообще продовольственное значение охоты было, судя по статистике
костей, совсем невелико.
Церковь настойчиво регулировала пищу, ограничивая сроки потребления мяса. Разработаны были
все возможные календарные комбинации, например правило митрополита Максима (конец XIII в.)
гласит: "...аще и причтется праздник святых апостол в среду или в пятницу, не достоит христианам мяс
ясти, но празновати святый день и ясти рыбу" (РИБ, т. VI, ч. 1, стр. 140.).
Обязательным условием употребления в пищу охотничьей добычи считалось закалывание. Против
нарушителей этого правила направлены были почему-то самые строгие увещания. Так, в одном
церковном поучении начала XV в. "князем и боярам и детем боярским и гостем и всем людем
городцкым и селскым" говорится: "Изымав зайца, и ты поколи в горло, да выточи кровь, а тетерев или

иную птицю съестную изымав, и ты зарежи живу, а котораа птица увязла в силце, да удавилася, и вы
бы тое не ели; а заец потому же удавился который в слопцы, и в которое ни буди ловушке умреть не
заколот, и вы бы того не ели. А у собаки отняв заеца, да заколи, а будеть не жив отымешь, и вымечите
собакам. А кто съест таковое удавленое, или звероядину, через нашю заповедь, - и написано в
правилех святых отец: тот грех с душегубством равен" (РИБ, т. VI, стр. 140.). Возможно, что этот запрет
преследовал гигиенические цели (забота о свежести и чистоте пищи), но во всяком случае для
церковной идеологии заключительная фраза очень типична: одинаковым грехом считалось съесть
удавленного зайца и убить человека.
Ланнуа пишет: "Зимою не продают на рынке Великого Новгорода ничего живого: ни рыбы, ни мяса
поросят, ни бараньего мяса, ни птицы никакой: это убито и заморожено" (G. de Lannоу. Op. cit., p. 21.). Такая
продажа была, очевидно, типична тогда не только для Новгорода. В Москве (уже в 70-х гг. XV в.) ее
наблюдали венецианцы Барбаро и Контарини (БИПР, т. I. СПб., 1836, стр. 58.).
Рыболовство по своему продовольственному значению превосходило охоту и уступало
скотоводству. В Новгороде при раскопках найдено много рыбьих костей и чешуи, эти находки
ихтиологически изучены (См. Е. К. Сычевская. Рыбы древнего Новгорода. СА, 1965, № 1.). На первом месте по
числу найденных костей стоит судак - эта рыба теперь довольно ценная, тогда, очевидно, стоила
дешево, ее было слишком много. Средневековые новгородские судаки много крупнее современных.
На втором месте по числу костей идет лещ, "дальше по порядку следуют: щука, окунь, сом, осетр, сиг,
густера, синец. Редко встречаются плотва (на нее явно не обращали внимания), голавль, язь, жерех,
сырть, чехонь, еще реже уклея, карась, ерш. Средние размеры большинства видов превышают
современные. В максимальных размерах существенных различий нет. Отсутствует лосось, хотя он
неоднократно упоминается в берестяных новгородских грамотах. Неоднократно назван там и сиг,
который в костных материалах представлен. Волховский сиг славился до XX в. В новгородской
берестяной грамоте № 259 (рубеж XIV-XV вв.) сказано: "...послал есьм к тобе ведероко осетрине" (А. В.
Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.), стр. 85.). Осетры всегда
высоко ценились.
Основным напитком по-прежнему был мед. Церковное поучение в Кормчей XIII в., устанавливая
распределение мясной, рыбной и растительной пищи по постным и скоромным дням, из напитков
упоминает только один. Для скоромных дней установлена норма: "...а меду по 3 чаши в неделю", для
постных дней расчет иной: "...а меду не пий во все говение, токмо егда рыбице яси, по чаши испивай"
(РИБ, т. VI, ч. 1, стр. 122.). Очевидно, рыбу приготовляли так, что приходилось ее запивать медом.
Вообще мед был необходимой принадлежностью всякого древнерусского пира, а другие напитки
обыкновенно даже не упоминаются, например, когда речь идет о корчмах. Псковская судная грамота
устанавливает: "А княжим людем по дворам корчмы не держать ни во Пскове, ни на пригороде, ни в
ведро, ни в корец, ни бочкою меду не продавати" (Псковская судная грамота. М., Учпедгиз, 1952, стр. 115.).
Летописец, объясняя поражение Василия II в усобице 1433 г., говорит: "...а от москвич не бысть никоея
помощи, мнози бо от них пиани бяху, а инии с собою мед везяху что пити еще" (Воскресенская
летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 97.). При помощи меда был взят в плен в 1445 г. татарский князь Бегич: "...а
муромьские наместници к Бигичю выслаша меду много, он же напився и усну, а сии посланнии,
пришедше, и поимаше его и отведоша его во град, а после утопиша его" (Ермолинская летопись)
(ПСРЛ, т. XXIII, стр. 152.). Летописец, враждебно описывая народное движение 1328 г. в Москве,
упоминает разгром погребов и пьянство: "...износяще из погребов меды господския" (Новгородская IV
летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 85.).
Мед различался по сортам, его номенклатура более известна в следующую эпоху, но мы знаем, что
уже в Новгороде Великом были мед на подсыту и мед на подсласту. Различие между ними примерно
должно соответствовать современному различию между столовыми и десертными винами. Уставная
грамота Ивана на Опоках говорит: "...а князя великого наместником дару по сукну Ипскому, а дати им
20 пуд меду на подсыту чистаго пошлины: а дворецкому сукно Ипское, а 10 пуд меду на подсласту
чистого пошлины, по" старине, а тиуну дару сукно Тумаское, а дати ему 5 пуд меду на подсыту чистаго
по старине" (ДАИ, т. I, стр. 5.). В конце XV в. не однократно упоминается мед пресный (первое
упоминание его под 1463 г.) (См А. А. Шахматов. Грамота псковского князя Ивана Александровича. ИОРЯС, т. XVII, кн.
3. СПб., 1912.). Это, очевидно, мед еще не подвергнутый алькогольному брожению. Мед вообще часто
мерили пудами, в новгородской берестяной грамоте № 61 (XIII в.) упомянуты "10 пудов мьду" (А. В.
Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.). М., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 63.).
Мед мог составлять основную часть феодальной повинности, Например, Владимир Ольгердович в

конце XIV в. в Смоленске жалует церкви "жеребей земли". "А идет с того жеребья полколоды меду, а
полведра, а полбобра, а полтора воска" (РИБ, т. II, стр. 6.). Медом вообще производили платежи. Так, на
новгородском севере в начале XV в. Семен Рознежский пишет в закладной: "А дати ми Епифанию,
Боголюбскому старцу, кадь меду" (АЮБ, т. II. СПб., 1864, стр. 5.). В новгородской берестяной грамоте №
136 (XIV в.) среди феодальных повинностей упомянут "пуд меду" (А. В. Арциховский и В. И. Борковский.
Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1953-1954 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1958, стр. 76.).
Если где-нибудь источники называют два напитка, то это всегда мед и пиво. Очевидно, пиво по
значению было на втором месте. Летопись под 1378 г. говорит о войске за рекою Пьяною: "...а где
наехаша в зажитии мед и пиво, испиваху допьяна без меры, и ездять пьяни, по истине за Пьяною
пьяни" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 73.). Ланнуа в 1413 г. ежедневно получал мед и пиво
от новгородского архиепископа (G. de Lannоу. Op. cit., p. 20.). Летописец, желая отметить аскетизм княгини
Василисы, сообщает, что она, ставши монахиней, "пива и меду не пиаше" (Рогожский летописец) (ПСРЛ,
изд. 2-е, т. XV, стб. 133.). Сергий Радонежский, по словам его "жития", уже в юности "пива и меду никогда
вкушающи, ни к устом приносящи или объюхающи" (Житие Сергия ... ПДПИ, вып. 58, стр. 36).
При изготовлении пива применялся солод, следовательно, этот напиток имел приблизительно
современный характер. Уставная грамота митрополита Киприана в 1391 г. заставляет крестьян "солод
молоть, пиво варить" (ААЭ, т. I. СПб., 1836, стр. 7.). Солод упомянут среди феодальных повинностей в
новгородских берестяных грамотах № 136 (XIV в.) и № 1 (XV в.).
В Двинской земле в 1448 г. некий Власий Степанович заложил Чюхченемскому монастырю землю
при условии своеобразных поминок по его отцу: "А игумену и черенцам по Степани паметь творити
пивом по сили" (ГВНиП, стр. 200.).
Исчерпывающий перечень тогдашних напитков дает летописец, когда он объясняет могущество
Ольгерда его трезвостью: "Въ всей же братии своей Олгерд превзыде властию и саном, понеже пива и
меду, ни вина, ни кваса не пьяше" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV. стр. 72.).
Вино в XIII-XIV вв. упоминается еще реже, чем в X-XIII вв. Этот термин по-прежнему применялся
только для привозного виноградного вина. О венгерском городе Варадине наша летопись говорит:
"...около же его мало простых древес бе, но вся древеса винограднаа, изобилием точящь всякого
овощиа и всякого вина" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. X, стр. 135.). Вино на пиру упоминается в
летописи только у князей и бояр: "Сами же князи и бояре в единой вежи пиаху вино" (Воскресенская
летопись) (ПСРЛ, т. VII, стр. 196.). Но виноградное вино считалось, как известно, необходимым в церкви
для литургии. "Житие" Сергия приводит такой признак крайней бедности монастыря в первые его
годы: "...овогда же недостало вина, им же обедня служити" (Житие Сергия ... ПДПИ, вып. 58, стр. 84.).
Основной путь проникновения к нам вина был северо-западный. На ганзейских кораблях в Новгород
ввозилось фландрское вино, об этом сообщают немецкие документы. Например, документ 1436 г.
упоминает "одну бочку красного вина и другую белого вина" (А. И. Никитский. История экономического быта
Великого Новгорода. М., 1893, стр. 163 (примечание 3).). Южный подвоз этого товара при татарах прекратился,
среди крымских товаров вино не упоминается (См. В. Е. Сыроечковский. Гости-сурожане. М.-Л., Соцэкгиз, 1935.).
Особо надо отметить полное отсутствие сведений о напитках вроде современной водки. Молчание
это закономерно. Подобные напитки распространились на Руси лишь в XVI в., что
засвидетельствовано письменными источниками.
Русская посуда в XIII-XV вв. мало изменилась по сравнению с посудой X-XIII вв. В большинстве
своем она по-прежнему состояла из глиняных горшков. Развитие типов посуды прослежено на
материалах новгородских раскопок (См. Г. П. Смирнова. Опыт классификации керамики древнего Новгорода. (По
материалам раскопок 1951-1954 гг.). МИА, № 55.). В XIII-XIV вв. формы стали разнообразнее, появились
сосуды с очень низкими и очень высокими плечиками. Горлышки стали вообще выше. По-прежнему
был характерен резко отогнутый венчик, но очертания его стали сложнее (с обратным отгибом, с
желобком, с острым ребром и т. д.). По-прежнему преобладали линейный и волнистый орнаменты, но
в XV в. они покрывают обычно лишь верхнюю часть сосуда. Наряду с горшками во всех слоях (но
сравнительно редко) встречаются кувшины, блюдца, миски.
Древнерусская деревянная посуда стала в изобилии известной по новгородским раскопкам. Иногда
она художественно украшена. Во всех слоях она изготовлена уже на токарном станке, как глиняная на гончарном кругу. Теперь понятно, почему среди глиняной посуды так много горшков. Остальное

делали обычно из дерева. В частности, столовая посуда на Руси была деревянная. Много деревянных
кубков, блюд, мисок, чаш и т. д.
Сосуды несимметричные делали без токарного станка. Часто встречаются деревянные ковши
традиционной русской ладьевидной формы. Обычны деревянные ложки.
Третьим дешевым материалом для посуды была береста. Берестяные цилиндрические сосуды
(туесы) встречаются постоянно.
Драгоценная посуда московских великих князей перечисляется в их завещаниях. Ковш, который
позднее в Московской Руси был любимейшим ювелирным изделием, упоминается уже в XIV в. Иван II
завещал "ковш великий золот гладкий" (ДДГ, стр. 16.), Дмитрий Донской - "два ковша золота по две
гривенки" (ДДГ, стр. 36.), Василий I - "ковш золот с лалом да с женчюги", "ковш золот княж Семеновский"
(ДДГ, стр. 57, 59.). Кубок, известный у нас вообще с XII в. и преимущественно в качестве металлического
сосуда, в эту эпоху упомянут только раз, привозной и стеклянный. Василий I завещал "кубок
хрусталнои, што ми король прислал" (ДДГ, стр. 59.). Чара тоже известна с XII в. Иван Калита завещал
"две чары золоты" (ДДГ, стр. 8.). Чаша известна с X в. Иван Калита завещал также "две чаши золоты с
женчюги" и "две чашки круглый золоты" (ДДГ, стр. 7.). Слово "стакан" в форме "достокан" уже в XIV в.
было известно. Иван II завещал "дастокан царьгородский золотом кован" (ДДГ, стр. 16.). Тогда же
упоминается бадья. Этот термин применялся, конечно, в основном к деревянной посуде, но были, как
и теперь, бадьи из серебра. В духовной Ивана II названа "бадья серебрена с наливкою серебреною"
(ДДГ, стр. 16.). Наконец, блюдо (термин известен у нас с XII в.) много раз названо в завещании Ивана
Калиты: "блюдце золото с женчюгом с каменьем... Три блюда серьбрьна... блюдо серебрьно
езднинское, два блюдци меншии... блюдо серебрьно, а два малая... блюдо великое серебрьное о
четыре колця" (ДДГ, стр. 7-8.). Таким образом, основная современная номенклатура посуды восходит к
древнерусскому времени.
Новгородские владыки и посадники тоже имели подобную драгоценную утварь. Впоследствии она в
составе новгородской добычи попала в Москву и известна нам по упоминаниям в княжеском
завещании начала XVI в. Художественные украшения одного из этих сосудов подробно описаны:
"...ковш большой, а венец писан золочон, имя Еуфимья владыки новгородцково, а в венце четыре
круги, а в них писаны царства, а на полке образина золочена, а вокруг ее венец напроем золочон, а
внутри кружок золочон, а в нем три рыбки, а весу в нем шестьнадцать гривенек без трех золотников".
Ниже перечислены еще 9 ковшей, 4 мисы и 2 блюда с именем того же Евфимия. В том же документе
упоминается и посуда посадников: "...миса а у нее по краем в трех местах имя Ивана Офаносово",
"два блюда, а на краех у них у одного писано имя великого князя Ивана, а у другово писано имя
посадника Луки Федоровича" (ДДГ, стр. 411-414.).
Известная по этим упоминаниям серебряная и золотая посуда князей и бояр до нас не дошла:
подобные вещи вообще в большинстве своем недолговечны и часто подвергаются переливке. Даже в
Оружейной палате древнейшая посуда относится ко времени Ивана III, если не считать двух
серебряных ковшей с монограммами "Ефим" и "Иона", возможно, принадлежавших новгородским
архиепископам XV в. Евфимию и Ионе (См. М. М. Постникова-Лосева. Русские серебряные и золотые ковши. М.,
Госкультпросветиздат, 1953, стр. 11. (ТГИМ. Памятники культуры, вып. X).). В Загорском музее хранится
серебряный ковш из ризницы Троице-Сергиева монастыря с надписью "а се ковш посадника
новгороцкого Григорья Кюриловича" (А. С. Орлов. Библиография русских надписей XI-XV вв. М.-Л., Изд-во АН СССР,
1952, стр. 130.). Григорий Кириллович упоминается в летописях в качестве посадника в 1428-1437 гг.
Ковш имеет плавные ладьевидные очертания, характерные для этой посуды и впоследствии;
выработаны они в дереве. Этот серебряный новгородский ковш похож на новгородские деревянные
ковши, постоянно встречаемые при раскопках.
А. В. Арциховский

Средства передвижения

Система средств сообщения, созданная в X-XII вв., сохранилась почти без всяких перемен в XIII -XV
вв. Голубая сеть рек по-прежнему являлась основной сетью путей; по рекам плавали такие же насады,
набойные ладьи, учаны, струги и челны; водные пути соединялись по сухим местам такими же
волоками; сухопутные пути по-прежнему были в зачатке, по мокрым местам их дополняли те же гати,
ездили посуху главным образом на санях.
Основным боевым кораблем русских речных флотилий в эту эпоху был насад. До нас дошел ряд
его зарисовок в рукописи XIV в. "Сказания о Борисе и Глебе" (См. Д. В. Айналов. Миниатюры "Сказания" о
святых Борисе и Глебе Сильвестровского сборника. СПб., 1911.). Слово "насад" неоднократно повторено в тексте
и даже в подписях к рисункам, что увеличивает их документальность. Изображены корабли одного и
того же типа с чрезвычайно высоко поднятыми носами и кормами. Общий контур позволяет принять
гипотезу И. А. Шубина, что "насады были первым опытом судов, так сказать, комбинированного типа,
среднего между ладьей и стругом, венцом какового типа явились впоследствии расшивы" (И. А. Шубин.
Волга и волжское судоходство. М., Транспечать, 1927, стр. 46.). Комбинацию такую найти было необходимо.
Наши реки при всей своей ширине и глубине изобилуют перекатами, поэтому ребристое дно ладьи так
называемого норманского типа при значительных размерах могло зацепиться за эти перекаты, а
широкий плоскодонный струг с его низкими бортами слишком мало подымал груза и людей. "Конечно,
- продолжает И. А. Шубин, - первый опыт был, несомненно, очень скромным и, по всей вероятности,
сводился лишь к некоторой развалистости бортов, как это мы будем видеть позднее в судах типа
белян. Правильность такого предположения подтверждается тем, что в некоторых глухих местах
Поволжья, особенно в камском бассейне, беляны еще в середине XIX в. назывались насадами".
Конечно, переход названия говорил только о подмеченном издревле сходстве очертаний. Дожившие
до XX в. беляны, сплавные суда, разбирающиеся на бревна после каждого рейса и получившие имя от
белизны и чистоты своего неизменно свежего леса, похожи на насады только своей общей
развалистостью и наклонными наружу бортами. Возможно некоторое сходство и в размерах, а на
беляну шло по нескольку сот больших бревен (См. И. А. Шубин. УК. соч., стр. 210.). Во всяком случае наклон
бортов был у насадов закономерно связан с характерным для них наличием палубы. В просторном
насаде в просторных каютах под палубой могли удобно разместиться много людей.
Насад был больше боевой ладьи и в перечне боевых кораблей упоминается первым. Так, в 1459 г.
"князь псковской Александр Васильевич с посадники псковскими и со псковичи ехавше в насадех и в
лодьях на Озолицу, и шедше в немецкую землю такоже много людей, мужей и жен пожгоша, и месть
мстиша за тыя головы неповинныя" (Псковская I летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 218.). Грузоподъемность
насада определяется тем, что в нем помещалось несколько пушек и еще "весь запас ратный". В 1460 г.
немцы "насаду псковскую у ловцов с пушками и со всем запасом ратным отняли" (Псковская II
летопись) (ПСРЛ, т. V, стр. 32.). В насадах совершали дальние путешествия князья. Например,
Александр Михайлович Тверской в 1339 г., направляясь по Волге из Твери в Сарай, "вниде в насад с
сущими с ним" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. X, стр. 209.). Две огромные речные флотилии
упомянуты под 1409 г.: "Ходи Анфал на Болгары Камою и Волгою, сто насадов Камою, а Волгою
полтораста насадов" (Софийская II летопись) (ПСРЛ, т. VI, стр. 139.). Доходили новгородские боевые
насады и до татарских центров в низовьях Волги. Так, в 1375 г. "и сами поидоша в насадех на Волзе на

Низ к Сараю, гости крестьяньския грабяще, а Бесермены бьюще" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т.
IV, стр. 72.). Два насада составляли уже небольшую военную экспедицию, в 1427 г. "немцы на Псковской
земли сено косиша, и псковичи ехавше в дву насаду сено пожгоша" (Псковская I летопись) (ПСРЛ, т. IV,
стр. 205.).
Слово "палуба" в древней форме "полуба" впервые упоминается в Псковской судной грамоте: "...ож
клеть покрадут за зомком... или лодью под полубы" (Псковская судная грамота. М., Учпедгиз, 1952, ст. 1.).
Кража из-под палубы приравнивалась к краже со взломом.
Набойная ладья иначе называлась "ладья с досками". Набои или доски - это дощатые борта,
возвышающиеся над однодеревной основой. Ладье в документах противополагается струг. Это
плоскодонное и низкобортное (См. И. А. Шубин. УК. соч., стр. 41.) судно во времена "Русской Правды"
ценилось вдвое дешевле набойной ладьи (Правда Русская. Тексты. М-Л., Изд-во АН СССР, 1940, стр. 113 и др.).
Прошли века, изменились денежные системы, но это соотношение осталось. В конце XIV в. в
договорной грамоте Василия Дмитриевича Московского с Михаилом Александровичем Тверским
говорится: "А с лодии пошлин з доски по два алтына всех пошлин, а боле того пошлины нет, а с струга
алтын всех пошлин" (ДДГ, стр. 42.). В середине XV в. в договорной грамоте Василия Васильевича
Московского с Борисом Александровичем Тверским эта формула повторена (ДДГ, стр. 188.), затем
вскоре ее повторяют Иван Васильевич и Михаил Борисович (ДДГ, стр. 203 и 298.). Однако эту древнюю
пропорцию Москва соблюдала только в договорах с Тверью, а в договорах с Рязанью в том же XV в.
пропорция была иная. Очевидно, доходность и грузоподъемность ладей и стругов на Волге
исчислялись не так, как на Оке.
В 1402 г. в договорной грамоте Василия Дмитриевича Московского с Федором Ольговичем
Рязанским говорится: "...а с ладьи с доски по алтыну, а с струга с набои два алтына, а без набои
деньга, а с князей великих лодьи пошлин нет" (ДДГ, стр. 55.). Таким образом, на Оке набойная ладья
расценивается не вдвое как на Волге, а в полтора раза дороже простого струга (См. В. К. Трутовский.
Алтык, его происхождение, история, эволюция. ТСА РАНИОН, вып. 2. М., 1928.), и появляется набойный струг,
который втрое дороже набойной ладьи. Отсюда нельзя заключать, что простой струг был
однодеревкой; это конструктивно невероятно (См. И. А. Шубин. УК. соч., стр. 41.). В эту эпоху набоями могли
называться массивные высокие борта даже и на дощатой основе. Цитированная формула московскорязанского договора тоже стала традиционной. В 1433 г. ее повторили Юрий Дмитриевич Московский
и Иван Федорович Рязанский (ДДГ, стр. 86.), в 1447 г. - Василий Васильевич и Иван Федорович (ДДГ, стр.
145.), в 1483 г. - два Ивана Васильевича: Московский и Рязанский (ДДГ, стр. 286.). Ладья с набоями в
начале 60-х гг. XV в. особо упоминается в грамоте Михаила Борисовича Тверского Троице-Сергиеву
монастырю: "Што коли посылают своих людей сквозе мою отчину великое княженье по Волзе на
Шоксну по рыбу в лодке с набои" (Памятники социально-экономической истории Московского государства XIV-XVII
вв., т. I. Под ред. С. Б. Веселовского и А. И. Яковлева. М., изд. Центрархива РСФСР, 1929, стр. 81.).
Для понимания слова "учан" интересен рисунок Никоновской летописи XVI в., поскольку в этом веке
учаны еще были широко распространены. Там, где в тексте встречено это слово, на рисунке
изображены большие дощатые суда с высокими каютами на носах и кормах, под парусами; видны
двери кают. Изображения таких судов в названной летописи вообще часты (См. А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник. Изд-во МГУ, 1944, стр. 93.). И. А. Шубин тоже считает учан
крупным дощатым судном (См. И. А. Шубин. УК. соч., стр. 51.). Летописные упоминания позволяют считать
учаны, равно как и струги, торговыми судами в отличие от военных насадов. В рассматриваемую эпоху
учаны упоминаются сравнительно редко, но, судя по двум рассказам о новгородских пожарах, Волхов
в Новгороде был уставлен учанами, и сюда на воду спасались люди от огня. Не всегда это помогало. В
1340 г. "а кто что вынесл, или на поле, или на огороды, или в греблю (то есть в ров. - А. А.), или в
лодьи, или в учаны, то все поломянем взялося" (Новгородская I летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 80.). При
новом пожаре в 1342 г. "людие же боящеся не смеаху в городе жити, но по полю инии по рли (то есть
по рву. - А. А.) живяху, а инии по берегу в учанех" (Новгородская I летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 81.).
Малая лодка называлась челном. В нем плыл рыболов, случайно оказавшийся под Великим
волховским новгородским мостом, когда народ сбрасывал оттуда боярина Даниила Божина внука
(1418 г.). "Некто же людин Личко, хотяще ему добра, восхити его в челн, и народ возъярившеся на того
рыболова и дом его разграбиша" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, изд. 2-е, т. IV, вып. 2, стр. 421.).
Все упомянутые суда появились еще в X-XII вв., в XIV в. к ним присоединились новые категории.
Среди военных кораблей наряду с насадами стали упоминаться ушкуи, среди торговых судов наряду с
учанами и стругами - паузки.

Термин "ушкуй" (иначе "ушкуль", "оскуй", "скуй") происходит, надо полагать, от внешнего
оформления этих судов. И. А. Шубин обратил внимание "на идентичность нашего судового термина с
поморским названием царя полярных стран - белого медведя - ошкуй или оскуй" (И. А. Шубин. УК. соч., стр.
56.). Это заставляет вспомнить, что носы нарядных кораблей у всех народов делались в виде звериных
или птичьих голов. Такие примеры очень многочисленны. Иногда отсюда назывались самые типы
кораблей. Так, норманские драконы имели на носу драконью голову. У нас на Руси корабли с
туриными, орлиными головами неоднократно упоминаются в былинах, а в миниатюрах Кенигсбергской
летописи XV в. встречаются ладьи, носы которых представляют огромные птичьи головы. Нет ничего
удивительного, что и нос ушкуя делался в виде медвежьей морды. Конструктивное различие между
этим судном и насадом мы не знаем.
Емкость ушкуя можно вычислить по летописному рассказу (1375 г.): "Новогородцкиа разбойницы в
седмидесят ушкуех, а воевода бе у них Прокофей, а другый Смолянин, бе же их всех две тысящи, и
поидоша на реку на Волгу" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 23-24.). Следовательно, ушкуй
вмещал до 30 человек с оружием и припасами (очевидно, люди жили в каютах под палубой). Он был
больше боевой ладьи, судя по описанию псковского флота 1463 г., "а всех было людей с посадником
Дорофеем 20 скуев да 80 лодей, а все то с людми" (Псковская I летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 224-225.).
Ушкуи ходили и по морю, например, в них новгородцы переплыли через Баренцево море и напали на
Норвегию в 1320 г.: "...а Лука ходи на Мурманы, а немци избиша ушкуи Игната Молыгина"
(Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 49.). Чаще всего ушкуи спускались на Волгу; рассказов об
этом много. Вот пример большого флота: в 1366 г. "приидоша из Новгорода Великаго новогородци
разбойницы, и бысть их двесте ушкуев, и поидоша вниз Волгою рекою" (Никоновская летопись) (ПСРЛ,
т. XI, стр. 6.). Доходили подобные походы до Каспийского моря. Ушкуи строились не только в Новгороде
и Пскове, но и в третьей северной республике - Вятке. В 1374 г. "идоша на низ Вяткою ушкунцы
разбойници, 90 ушкуев" (ПСРЛ, т. VIII, стр. 21.). Термин "ушкунцы", или "ушкуйники", например:
"...вятчане... избиша разбойников ушкуйников" (Воскресенская летопись, 1379 г.) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 34.) не раз встречается в летописях. Новгородские ушкуйники завоевали себе грозную известность.
Паузок, небольшое судно, упоминается в XIV-XV вв. чаще, чем другие торговые суда. И. А. Шубин
ставит этот термин в связь с глаголом "паузиться", то есть перегружаться на перекатах. "В позднейшее
время, - пишет он, - волжские паузки были с совершенно плоскими днищами и низкими бортами,
наклонными к наружи, имели мачту от 6 до 10 саж. вышины, длинный руль и один якорь" (И. А. Шубин. УК.
соч., стр. 57.). Паузками исчисляли товары. В 1445 г. Борис Александрович Тверской, взяв Торжок,
"животов и товара Московьского и Новгородского и Новоторьского сорок павосков свезе в Тферь, а
иныя павоскы потопиша в реце с товаром" (Новгородская I летопись) (Новгородская летопись по
Синодальному списку. СПб., 1888, стр. 427.). Тот же Борис Александрович "пожаловал есми игумена
Христофора Кирилова монастыря и всю братью или кто ины по нем игумен будет: и кого игумен
пошлет лете в павозкех, а зиме в возех" и т. д. (ДАИ, т. I, СПб., 1846, стр. 346.). Емкость паузка можно
установить, по крайней мере, в сравнении с тогдашними возами. Василий Васильевич Московский
освобождает в известных пределах от пошлин на соль Троице-Сергиев монастырь: "Что их варницы в
Нерехте, и кто от тех варниц поедет содовар соли продавати или пошлет с солью с монастырскою
продавати... летом двожды павозком вниз и вверх по реце по Волзе или на Варок по црены купити, а в
зиме двожды на пятидесять возех" (Памятники социально-экономической истории Московского государства XIV-XVII
вв., стр. 57.) - значит паузок вмещал груз пятидесяти возов. Подобный расчет дает грамота Михаила
Борисовича Тверского 1465 г. тому же монастырю: "...что шлют своих купчин сквозе мою отчину
великое княжение, к Новгороду или от Новгороды, лете на павозок с подвозком, а зиме и а сте возех"
(ААЭ, т. I. СПб., 1836, стр. 57.). Паузок с подвозком вмещали груз ста возов. Подвозок, несомненно,
буксирная барка. Это явствует и из другого упоминания в той же грамоте: "...коли с их солью ходит
павозок с под-возками сквозе мою отчину великое княжение по Волзе". Впервые упоминаются паузки в
московско-тверском договоре 1375 г. (ДДГ, стр. 26.).
При раскопках в Новгороде найдено бесчисленное количество остатков лодок. Особенно обильны
лодочные шпангоуты, то есть поперечные изогнутые брусья, составлявшие в совокупности основу
лодки. По-русски они назывались кокорами. Немало найдено шпангоутов, принадлежавших, вероятно,
небольшим кораблям. Много лодочных уключин, есть лодочные 'скамейки. Встречаются деревянные
черпаки для черпания из лодок воды; много весел всех размеров. Одно из них имеет 310 см длины,
отличается массивностью и принадлежало, вероятно, большому кораблю. Обычными находками
являются железные лодочные заклепки, болты. Доски деревянной наружной обшивки иногда
находятся скрепленными, что позволяет реконструировать кусок лодки или корабля. Но в целом эти

обильные находки все же пока недостаточны для выяснения внешнего облика кораблей.
Плоты, вероятно, уже употреблялись в эту эпоху для сплава леса. В летописях о них есть только
случайные упоминания. В 1446 г. татары после похода на Устюг "по Ветлузе плыли на плотех, да в
плотех тонули; А было их 700 человек, а все царев двор, а в Казань вышло сорок человек, а иные
истонули на Ветлузе реце" (УЛС, стр. 80.). В 1408 г. "той же весны поводь велика, о Юриеве дни, поня
вода в Тфери до церкви, черници на плотех издиша к святому Феодору" (Тверская летопись) (ПСРЛ, т.
XV, стб. 474.).
Иностранные корабли, западные и восточные, противопоставляются в летописях русским. У немцев
и шведов многократно упоминаются шнеки и бусы. Впоследствии обе эти разновидности кораблей
проникли кое-где на Русь, но в удельное время этого еще не было. На Волге, у татар, летопись знает
различные суда, "из которых, - по словам Н. П. Загоскина, - некоторые исчезли вслед за падением
мусульманского господства на Волге, другие же пережили это падение, не только сохранившись на
Волге, но сделавшись достоянием и других речных бассейнов" (Н. П. Загоскин. Русские водные пути и судовое
дело в допетровской России. Казань, 1909, стр. 411. (Издание Управления внутренних водных путей и шоссейных дорог, вып.
XVI).). К первым относятся мишани и бафты, ко вторым - каюки и кербати, очевидно, карбасы. На юге у

турок летопись знает каторги, у греков - те же большие гребные каторги, маленькие гребные сандалии
и, наконец, барки.
Перевозы и перевозники на русских реках известны по летописям и грамотам. В 1388 г. в Новгороде
распря между Торговой и Софийской сторонами привела к полному разрыву сношений: "...и начаша
людьи грабити, а перевозников бити от берега, а суды сечи" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, изд. 2-е,
т. IV, вып. 2, стр. 350.). В большом городе перевозов было, конечно, много и они были частными
предприятиями, но вообще в это время перевоз являлся обычно выгодной монополией феодала,
баналитетом. Василий Васильевич Московский дарует деревням Троице-Сергиева монастыря льготы
по этому баналитету: "да что перевоз под Углечем и перевозники Углецкие в Прилуцких деревнях
побора не емлют, а поселекой Прилуцкой дает перевоз-ником Углецким с монастырских крестьян
оброком по двенадцати алтын на лето" (ААЭ, т. I, стр. 33 и 41.). В начале XV в. Кирилл Белозерский в
послании князю Андрею Дмитриевичу Можайскому осуждает таможенные поборы, но мирится с
перевозными: "Тако же, господине, и мы-тов бы у тебя не было, понеже, господине, куны неправедныя,
а где, господине, перевоз, туто, господине, пригоже дати, труда ради" (АИ, т. I. СПб., 1841, стр. 25.). Слово
"паром" впервые упоминается под 1374 г. Вятские ушкуйники, поднявшись по Волге к устьям Ветлуги и
Суры, "лодьи, поромы и насады, павузкы и стругы, и прочая вся суды иссекоша" (Симеоновская
летопись) (ПСРЛ, т. XVIII, стр. 114.).
О русских морских кораблях этого времени сведения совсем скудны, но о"и были, и в Новгороде
для какой-то их разновидности сложилось даже особое название "юмы". В XIV в. новгородский
архиепископ Василий, доказывая в послании к тверскому епископу Федору реальность рая, пишет: "А
то место святаго рая находил Моислав Новогородец и сын его Яков, и всех было их три юмы, и одина
от них погибла много блудив, а две их потом долга носило море ветром, и принесло их к высоким
горам" (ПСРЛ, т. VI, стр. 88.).
На древнерусском речном корабле грамоты знают двух начальников: кормника, то есть кормчего, и
оснача, по словарю В. И. Даля, оснастчика. Старшим был, видимо, кормчий, поскольку он
упоминается вначале. В 1448-1454 гг. в жалованной грамоте Новгорода Великого Троице-Сергиеву
монастырю говорится: "Ахто сю грамоту новогородьскую переступить, чим изобидит купчину Сергеева
монастыря, или его кормников, или осначев, и он дасть посаднику и тысяцкому и всему господину
Великому Новугороду пятьдесят рублев в стену" (ГВНиП, стр. 151.). Василий Васильевич Московский
пишет: "И вы бы мои наместници великого князя Вологодские и воеводы, монастырьскую лодью
Кирилова монастыря с их товаром или с рожью и их людей монастырьских или кого себе наймитов
наймут, кормника или осначов, отпустили бы есте их добровольно с Вологды на Устюг" (ДАИ, т. I, стр.
347.). Кормники и осначи монастырской ладьи были или монастырскими людьми, или наемными
специалистами. На рубеже XIV и XV вв. Кирилл Белозерский в послании великому князю Василию
Дмитриевичу Московскому, призывая его мириться с суздальскими князьями, употребляет такое
сравнение: "...якоже бо о кораблех есть, егда убо наемник, еже есть гребец, соблазнится, мал вред
творит плавающим с ним; егдъ же кормчий, тогда всему кораблю сатворяет пагубу: такоже, господине
и о князех" (АИ, т. I, стр. 21.). Древнерусский большой корабль был, вероятно, произведением искусства.
С. С. Голоушев (Глаголь) говорит, что в конце XIX в. "на Волге еще можно было видеть караваны
разноцветных судов, расшив с украшенными дивною резьбою бортами, мокшан, тихвинок и т. п. На
белянах виднелся целый лес мачт, украшенных хитро выпиленными колесами и звездами, красные

флажки красиво реяли по ветру над ними, и при виде всего этого невольно грезилось о том, какой
красотою сияли когда-то суда каких-нибудь новгородских торговых людей" (С. Глаголь. Очерк истории
искусства в России М., 1914 стр. 3-4.).
О сухопутных средствах сообщения сведения гораздо беднее, чем о водных. Наиболее удобным
считался зимний путь, когда замерзали обильные северные болота и ровным снегом покрывались
грязные проселки. Иногда путешествие откладывалось до снежного первопутка. В 1436 г. князь
Василий Юрьевич "жил на Костроме до пути до зимняго, а на пути поиде к Галичю" (Никоновская
летопись) (ПСРЛ, т. XII, стр. 21.). Слово "воз" означало "сани". Князь Юрий Васильевич Дмитровский в
начале 60-х гг. XV в. пишет Троице-Сергиеву монастырю: "...пойдут от Новгорода к Москве сквозь мою
вотчину Дмитров с товаром зиме на триста возех, а лете на триста телегах" (Памятники социальноэкономической истории Московского государства XIV-XVII вв., стр. 80.). Сани упоминаются неоднократно,
например в летописном рассказе о пленении Василия II (ПСРЛ, т. VI, стр. 173-174.). Противопоставление
телег и саней имеется в летописи в рассказе о смерти Михаила Тверского: "Бе же цело и невредимо
тело его, из далних земель везено на телезе и на санях..." (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, изд. 2-е, т.
IV, вып. 2, стр. 477.). Его везли в Тверь зимой, так как убит он был в ноябре. Это произошло на Тереке, где
санного пути не бывает; там тело положили на телегу, а потом пришлось переложить на сани. Русские
телеги упоминаются только летом, например в августе 1378 г. в походе на реку Пьяну (ПСРЛ, изд. 2-е, т.
IV, вып. 2, стр. 307.). Отмечая необычно позднюю весну 1390 г., летопись говорит: "...а и по Радуницах
люди и дрова возили из леса на конех, аки зимныи возы" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, изд. 2-е, т. IV,
вып. 2, стр. 369.). Лес, очевидно, возили только по санному пути.
Внешний облик русских телег и саней мы видим в миниатюрах Никоновской летописи XVI в.,
которые частично восходят к оригиналам XIV-XV вв. Впрочем, и в XVI в. этот облик, судя по ряду
рукописей, не менялся. Полозья саней высоко подняты. Телеги четырехколесные, колеса то
сплошные, то со спицами. Возницы вместо того чтобы сидеть в телегах или санях, сидят обычно
верхом на упряжных лошадях. В телегах и в санях перевозят женщин, детей и грузы. Мужчины
передвигаются верхом, даже духовенство. Женщины тоже часто ездят верхом. Все это может быть
подтверждено многими сотнями примеров.
В одной из миниатюр Никоновской летописи изображены сани, наполненные репой, а в тексте
говорится о цене на воз репы (См. А. В. Арциховский. УК. соч., стр. 94.). Так подтверждается уже отмеченное
первоначальное тожество слов "сани" и "воз".
Основными дорогами были зимние. Например, летопись говорит под 1366 г.: "...князь великий
Дмитрей с братом князем Володимером Андреевичем замыслиша ставити город Москву каменъ, и еже
умыслиша то и створиша, тоа бо зимы и камень повезоша ко граду" (Воскресенская летопись). Под
1367 г. там же сказано: "Toe же весны заложиша град Москву камень" (ПСРЛ, т. VIII, стр. 14.). Везти
тяжелый груз можно было только по санному пути.
При раскопках в Новгороде найдено много санных полозьев, целых и в обломках. Длина некоторых
из них превышает 3 м. Они изогнуты и высоко подняты, вообще вполне соответствуют очертаниям
саней, изображенных на миниатюрах. Остатки колес найдены в Новгороде только один раз. Их
редкость закономерна: саней было в этом городе гораздо больше, чем колесных повозок. Впрочем,
сомневаться в бытовании там таких повозок нельзя.
В заключение надо коснуться вопроса о лыжах. Специальное oподробное рассмотрение этого
вопроса (См. А. В. Арциховский. Лыжи на Руси. ТИЭ, не, т. 1. М. - Л., 1947.) приводит к выводу, что лыжи
современного скоростного типа появились раньше всего именно на Руси. Их родиной многие считают
Скандинавию, где скользящие лыжи известны (главным образом в Швеции) вообще с неолита. Они
бытовали с неолита и у нас, судя по северным наскальным изображениям. Нигде, кроме Скандинавии
и России, скользящих лыж в Европе до XIX в. не было. Шведский дипломат начала XVIII в. Пальм
описывает в качестве русского изобретения скоростные лыжи современного типа - длинные и узкие,
гладкие снизу. Он говорит о поразительной быстроте лыжников и о военном значении этого
изобретения. На его родине, в Швеции, скользящие лыжи двух архаических типов, не позволявшие
быстро бегать (короткие, широкие, подбитые мехом, а также непарные: одна длинная, другая
короткая) бытовали издревле. Следовательно, в начале XVII в. скоростные лыжи были там еще
неизвестны. Изобретение их могло быть связано с военными целями.
Имеется ряд русских и западноевропейских известий о московских лыжных войсках XV, XVI и XVII
вв. Первое такое известие относится к 1444 г. Там употреблен термин "рта", старый русский синоним

термина "лыжа". Надо сказать, что само слово "лыжа" известно в одном церковном тексте, относимом
к XII в. (дата эта, впрочем, не вполне доказана), а также в летописном тексте конца XV в. и более
позднего времени. Слово "рта" держалось тоже долго.
Под 1444 г. летопись говорит, что против напавших на Рязань татар русские воеводы послали
"мордву на ртах, понеже зима бе люта и снежна... И приидоша на них мордва на ртах с сулицами и с
рогатинами и с саблями; а казаки рязаньскиа такоже на ртах с сулицами и с рогатинами и с саблями з
другиа стороны" (ПСРЛ, т. XII, стр. 61-62.). Все это изображено и в летописной миниатюре. Лыжи там
видны ясно, носы их высоко подняты; обозначены даже ремни, куда продеты ноги лыжников (См. А. В.
Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, рис. 21.). Несколько более раннее
изображение лыж (довольно схематичное) имеется в миниатюре лицевого "жития" Бориса и Глеба XV
в. (См. Н. П. Лихачев. Лицевое житие святых благоверных князей Бориса и Глеба. По рукописи конца XV столетия. СПб.,
1907, миниатюра 15.).
В Новгороде в слое XIII в. найден древнейший экземпляр скоростной лыжи современного типа.
Длина ее 192 см, кривизна всех линий строго продумана, средняя ширина 8 см, передний конец
приподнят, изогнут и заострен, толщина лыжи в большей ее части всего 1 см, зато место для
установки ноги значительно массивнее, толщина здесь 3 см; для ремня устроено сквозное
горизонтальное отверстие, подобное современным; диаметр отверстия около 0,5 см.
Более архаическая лыжа, сравнительно тихоходная, короткая и широкая, найдена в более раннем
слое Новгорода. Но описанная здесь находка позволяет утверждать, что изобретение скоростных лыж
современного типа произошло не позже XIII в.
А. В. Арциховский

Деньги и денежные системы

История денег теснейшим образом связана с развитием основных процессов экономической и
политической жизни общества. Денежное обращение в своих постоянных изменениях отражает
важнейшие явления в развитии товарного обращения; его особенности находятся в прямой
зависимости от состояния производительных сил, внешней и внутренней торговли, политической
организации общества и изменения политической карты.
На протяжении XIII-XV вв. Русь прошла длительный путь от сильнейшей феодальной
раздробленности к созданию национального государства, от разрушительного монголо-татарского
нашествия к полной победе над монголо-татарами, от беспримерного разрушения производительных
сил к их возрождению на новом, более высоком уровне. Сложность процессов внутреннего развития
усугублялась сложностью внешнеполитической обстановки. Торговые связи распадались и возникали
вновь.
На политической карте Руси появлялись границы, разъединявшие области с издревле сложившейся
экономической близостью и объединявшие разнородные в экономическом отношении районы. На этом
менявшемся фоне денежное обращение проделывало свой сложный путь развития через пестроту
многочисленных областных денежных систем к единой русской национальной системе. Связанное с
этим процессом метрологическое творчество составляет в истории русской культуры одну из ярких,
хотя и не до конца еще прочитанных страниц.
Основной особенностью русского денежного хозяйства в XIII и первой половине XIV в. было полное
отсутствие на рынке металлической монеты не только собственного чекана, но и иноземной, к которой
Русь привыкла в IX-XI вв. Очень часто это явление истолковывали как признак сильнейшей
экономической отсталости русского хозяйства вплоть до конца XIV в. Широкое и массовое
использование иноземных монет в предшествующий период некоторые исследователи склонны были
объяснять лишь развитыми внешними связями домонгольской Руси, следствием этих связей,
результатом удовлетворения потребности в накоплении сокровищ, которые не были и не могли быть
реализованы на рынке. Между тем метрологическое изучение древнерусских монетных кладов
показывает, что многочисленные серебряные монеты, восточные и западноевропейские, на Руси IX-XI
вв. не были только средством накопления. Они дали начало развитой денежной системе, известной
под наименованием кунной или гривенной, приобрели особые русские названия, под которыми
обращались как чисто русские монеты; при несоответствии их веса русским нормам иноземные
монеты часто подгонялись под русский вес, а в период, когда ввоз иноземных монет, сократившись,
перестал удовлетворять потребности обращения, была сделана попытка чеканить собственную
монету. Это произошло в конце X - начале XI в., во времена Владимира Святославича и Святополка
(См. В. Л. Янин. Денежно-весовые системы русского средневековья. Домонгольский период. Изд-во МГУ, 1956.).
Вопрос о причинах, вызвавших отсутствие монеты в русском обращении XII-XIV вв., не может быть
решен простым признанием ее ненужности на восточноевропейских рынках. Такое признание исходит
из неверной оценки характера русской внешней торговли домонгольского времени. Исследователи

скрупулезно перечисляют такие статьи импорта, как ткани и вина, красители и благовония, но
постоянно забывают, что основным товаром, ввозимым в Русь, были металлы и прежде всего серебро,
одинаково необходимое как для ремесла, так и для денежного обращения. Славяне Восточной
Европы не имели собственных серебряных рудников и ввозили монетный металл извне. Сначала
таким источником была восточная торговля, питавшая русское денежное обращение на протяжении
двух веков, вплоть до начала XI в. Действие этого источника было прекращено сильнейшим
серебряным кризисом, который парализовал обращение самих стран Востока на два-три столетия.
Запасы восточного серебра были полностью истощены главным образом в результате активного его
вывоза в Европу в IX-X вв. Не Русь отказалась от принятия восточного дирхема, а Восток уже ничего
не мог дать Руси. Потребность русского обращения в монете продолжала существовать, и именно она
привела к резкому изменению направления внешних торговых связей Руси в XI в., когда восточный
серебряный кризис стал очевидным. С начала XI в. главные внешнеторговые связи Руси обращаются
на запад и основным ввозимым товаром снова становится серебряная монета. Спустя столетие
монетное обращение Западной Европы также было поражено кризисом, правда, иного характера,
нежели на Востоке. Основным средством внешнего обмена на Западе становятся слитки серебра, а во
внутренней торговле на место монеты все больше и больше приходит меновая торговля (См. В. М.
Потин. Причины прекращения притока западноевропейских монет на Русь в XII в. Сб. "Международные связи России до XVII
в.". М., "Наука", 1961.).

Таким образом, отказ от иноземной серебряной монеты не был вызван особенностями русского
товарного обращения. Он не был сознательным, но был вынужденным. Следовательно, отсутствие
монеты в русском денежном обращении XII-XIV вв. не может ни указывать на какой-либо регресс
денежного обращения, ни свидетельствовать о случайности массового бытования на Руси серебряной
монеты в предшествующий период.
Вынужденное прекращение ввоза серебра в монетной форме тем не менее не объясняет
полностью причин отсутствия на Руси монетного обращения. Запасы серебра, скопившегося на Руси в
результате активной международной торговли IX-XI вв., были достаточно велики, чтобы, используя их,
наладить производство собственной монеты. Ведь на протяжении всего безмонетного периода в
русском денежном обращении участвовали громадные количества серебра в форме денежных
слитков, и эти запасы, несомненно, пополнялись новыми поступлениями слитков из Западной Европы.
Когда в XIII в. монголы наложили на русские земли тяжелую дань, даже части русского серебра,
вывезенной в качестве "ордынского выхода", хватило для организации массовой чеканки Джучидов и
насыщения рынков Поволжья и Приазовья серебряной монетой. Может быть, русское обращение XIIXIV вв. действительно не нуждалось в средствах розничного обмена? Но если бы это было так, мы не
встречали бы в летописях постоянного упоминания мелких денежных единиц, не наблюдали бы, как
именно эти мелкие единицы находились в непрерывном развитии и совершенствовании.
Причина отсутствия собственной русской чеканки на протяжении продолжительного времени, когда
рынок ощущал потребность в мелких средствах обмена, и практически существовала сырьевая база
для производства монеты, заключается в экономической и политической организации денежного
хозяйства. Чтобы начать массовую чеканку, необходима мощная база в виде единого крупного запаса
денежного сырья или же сильнейшая экономическая обособленность района, вводящего у себя свою
монету. Ни того, ни другого условия не существовало в период феодальной раздробленности Руси.
Громадные фонды серебра были распылены по мелким сокровищницам многочисленных князей, бояр
и купцов и в то же время они не были достаточно изолированы друг от друга. Нетрудно представить,
чем закончилась бы попытка любого русского князя начать собственную монетную чеканку. Любая
эмиссия, которая не могла быть достаточно обильной, моментально распылилась бы по всей
обширной территории Восточной Европы, сделавшись в конечном счете достоянием ремесленниковювелиров, которые испытывали постоянный сырьевой голод из-за отсутствия в обращении мелких
серебряных единиц. Впрочем, мы знакомы с такой попыткой собственной чеканки на рубеже X-XI вв.,
когда Владимир, а за ним Святополк начали было выпускать собственную монету, но не смогли
наладить ее постоянное производство. Их реформа потерпела крах после четырех-пяти эмиссий, так и
не оказав никакого влияния на судьбы русского денежного обращения.
Для успешного возобновления собственной монетной чеканки необходимо было, чтобы такая
чеканка началась одновременно во многих русских княжествах. Это условие в эпоху постоянных
усобиц было совершенно исключено. Для этого обязательным было коренное изменение тех
политических институтов, которые оказывали непосредственное влияние на развитие денежного
хозяйства. Нужно было объединение многочисленных мелких фондов денежного сырья,

возникновение единых крупных фондов; нужна была такая организация, которая обеспечила бы
единый контроль над всеми фондами и их систематическое пополнение.
Такая организация стала возможной лишь с возникновением великих княжеств и великих республик
в процессе борьбы с монголо-татарами, когда за счет ослабления многочисленных удельных княжеств
на историческую арену вышли немногие, но крепкие в экономическом отношении государства. Повидимому, сильное орудие возвышения великих княжеств в виде необходимой организации было в
известной степени подготовлено самими врагами Руси - монголо-татарами, создавшими систему
"выхода". Ордынская дань собиралась на Руси в единых сокровищницах, прежде чем перейти в руки
золотоордынских ханов. Победа над монголо-татарами передала великим князьям не только полноту
власти, но и развитую налоговую систему, пользуясь которой великие князья стали контролерами и
распорядителями громадных доходов, поступавших в их сокровищницы.
Только создание такой организации позволило приступить к самостоятельной русской чеканке, и не
случайно то обстоятельство, что первые русские монеты, открывшие собой период непрерывной
чеканки, несут на себе имя Дмитрия Донского.
По существу причины безмонетного периода на Руси, который характеризуется оживлением
меновой торговли, дополненной обращением денежных слитков, родственны причинам сходных
явлений в Западной Европе. Только там монетная чеканка, опирающаяся на длительную традицию, не
заглохла совершенно, хотя западноевропейские монеты XII-XIII вв. и перестали быть пригодными за
пределами выпускавшего их феода. На Руси, где таких традиций не сложилось, а обращение в
предшествующий период использовало уже готовую иноземную монету, исчезновение последней
повлекло за собой поиски иных форм мелкого обращения.

Русские денежные слитки: 1 - киевский шестиугольник, 2 - новгородский длинный ('гривна серебра'), 3 новгородский короткий ('рубль'), 4 - клейменная полтина. Техника чеканки русских монет: 5-7 - следы
чеканки на проволоке, 8 - серия тверских монет XV в. с изображением денежного мастера. (ГИМ,
отдел нумизматики).

Московские монеты XIV-XV вв.: 1-6 - Москва. Дмитрий Донской (до 1389 г.), 7-9 - Москва. Висилий
Дмитриевич (1389-1425 гг.), 10-15 - Москва. Василий Темный (1425-1462 гг.), 16 - 19 - Москва. Иван III
(1462-1505 гг.), 20 - 22 - Галич. Юрий Дмитриевич (1389-1434 гг.), 23 - 26 - Москва и Галич. Юрий
Дмитриевич (1433- 1434 гг.), 27-29 - Галич. Дмитрий Шемяка (1434-1453 гг.), 30 - Серпухов. Владимир
Андреевич (до 1410 г.). (ГИМ, отдел нумизматики).

Монеты русских княжеств XIV-XV вв.: 1-2 - Ростов. Князья Александр и Михаил (рубеж XIV-XV вв.), 3-4 Суздальско-Нижегородское княжество. Дмитрий Константинович (до 1383 г.), 5-6 - Рязань (конец XIV начало XV в.), 7 - Рязань. Иван Федорович (около 1427-1456 гг.), 8-9 - Тверь. Иван Михайлович
(1399-1425 гг.), 10-11 - Тверь. Борис Александрович (1425-1461 гг.), 12 - Кашинский пул (XV в.), 13 Микулинский пул (XV в.), 14-17 - Великий Новгород (1420-1478 гг.). 18-21 - Псков (1425-1510 гг.). (ГИМ,
отдел нумизматики).
В археологических и нумизматических работах часто можно прочесть, что монеты в безмонетный
период заменялись денежными слитками. Это правильно лишь отчасти. Действительно, безмонетный
период был временем широкого обращения серебряных слитков, остававшихся единственной формой

серебряного обращения вообще. Однако слитки вовсе не заменяли монет на рынке. Слитки были
представителями крупного обращения. По самому своему характеру они приспособлены лишь для
крупных расчетов и платежей. В слитковом исчислении накладывались контрибуции и делались
денежные вклады в монастыри, слитки использовались при покупке больших земельных участков и
других крупных имуществ. Но они не способны были участвовать в мелкой розничной торговле, и на
городском торгу слиток мог быть только редчайшим гостем. Между монетой и слитком существует
четкое разграничение обязанностей. Они обращаются в сферах соприкасающихся, но не
совпадающих друг с другом.
Чем же была заменена монета? Этот вопрос на протяжении полутораста лет является одним из
основных вопросов русской нумизматики и, по-видимому, никогда не будет разрешен во всех его
деталях. Тем не менее общее, принципиальное решение его возможно. Нет никакого сомнения в том,
что роль мелких и мельчайших средств обращения в безмонетный период выполнялась
товароденьгами, то есть такими товарами, которые на пути от производителя к потребителю могли
принимать на себя временные функции денег. Археология не знает ни одной категории находок этого
времени, за которой можно было бы признать исключительную роль денег, однако она знает целый
ряд распространенных в древней Руси предметов, которые встречаются постоянно и в количествах,
намного превышающих обычные потребности в них.
К числу таких предметов относятся, в первую очередь, различные виды женских украшений и
шиферные пряслица. На Руси пряслица производились только в одном районе, изобилующем
залежами розового шифера, - в районе Овруча на Волыни, и оттуда в громадном количестве
расходились по всей славянской Восточной Европе. Пряслица были необходимым орудием
прядильного производства, поэтому постоянное их присутствие в любом древнерусском
археологическом комплексе усадьбы или жилища закономерно. Однако их количество действительно
необычно. Так, в Новгороде при раскопках 1951-1962 гг. в слоях XI - первой половины XIII в. было
зафиксировано свыше 2000 шиферных пряслиц (См. Б. А. Колчин. К итогам работ Новгородской археологической
экспедиции (1951-1962 гг.). КСИА, вып. 99. М., 1964, стр. 6.), тогда как в позднейших слоях второй половины XIIIXV вв. глиняных, каменных и свинцовых пряслиц обнаружено лишь около 300. Приняв во внимание,
что никакого регресса прядильное и ткацкое производства в XIII в. не обнаруживают, мы должны
будем усматривать для шиферных пряслиц какие-то дополнительные функции.
Подобные наблюдения могут быть проделаны и над стеклянными браслетами, и над некоторыми
видами бус, которые в XI в. не раз встречаются в кладах вместе с монетами (См. В. Л. Янин. УК. соч., стр.
187 и сл.).

Человек с гривнами в руке. Миниатюра конца XIII - начала XIV в. Деталь. (И. Г. Спасский. Русская
монетная система. Историко-нумизматический сборник, изд. 3-е доп. Л., Изд-во Гос. Эрмитажа, 1962,
стр. 52).

Берестяная грамота XIII в. из раскопок 1952 г. в Новгороде. Прорись.
Отыскивая во всех этих предметах то общее, что позволило использовать их в качестве временных
денег, мы обнаружим, что все они отличаются, во-первых, безусловной стандартностью, неизменной
стоимостью, которая должна была оставаться постоянной на значительных территориях и на
протяжении длительного времени; во-вторых, своей сохраняемостью, которая ставит их цену вне
зависимости от продолжительности обращения; в-третьих, их значительной дешевизной,
позволяющей использовать эти предметы в роли мельчайших средств обращения.
Из этого, однако, не следует, что названные предметы были всеобщими деньгами на территории
всей Восточной Европы в безмонетный период. Широкой популярностью в литературе пользуется так
называемая "меховая теория", согласно которой деньгами безмонетного периода была пушнина,
обращение которой засвидетельствовано сообщениями иноземцев, а также миниатюрами и
некоторыми памятниками станковой живописи (См. В. К. Трутовский. Русские меховые ценности и техника чеканки
монет на миниатюрах XVI века. "Нумизматический сборник", т. I. M., 1911; его же. Новые первоисточники для истории
ценностей допетровской России - художественные. ТОА РАНИОН, вып. 1. М., 1926.). Пушнина, несомненно, могла

выполнять функции денег в промысловых районах и на крупных международных рынках, вроде
Новгорода и Смоленска, где ей был обеспечен постоянный спрос со стороны иноземцев. Письменные
источники фиксируют бытование меховых денег, построенных в своеобразную систему, даже в XV в.
(например, в двинских грамотах), а пережитки такого же обращения могут быть отмечены в
этнографически засвидетельствованных системах денежного счета коми и удмуртов (См. Г. Старцев.
Древний зырянский денежный счет. "Этнограф-исследователь", № 1. Л., 1927; Д. А. Тимушев. О старом денежном счете
коми и истории денежного термина "ур". "Труды Коми ФАН СССР", № 2. Сыктывкар, 1954.).

Более сложен вопрос о возможности возникновения в безмонетный период денежных систем
кредитного характера. Этот вопрос постоянно решался в положительном смысле сторонниками так
называемой "теории кожаных денег". Согласно этой теории, роль монеты в XII-XIV вв. выполнялась
чисто условными знаками, не имеющими какой-либо потребительной стоимости, кожаными
"жеребьями". Сторонники упомянутой теории стремились объявить "кожаные ассигнации"
единственными и всеобщими деньгами безмонетного периода, но они основывались на весьма
недостоверных сообщениях иноземцев и на подлинных кожаных жеребьях, относившихся, однако,
лишь к Петровскому времени (См. И. Г. Спасский. Из истории древнерусского товароведения. КСИИМК, вып. LXII. М.,
1956.). Несколько лет назад в научный оборот был введен новый важнейший источник "Путешествие
Абу-Хамида в землю Саклаб", относящийся к XII в., в котором обращение "кожаных денег" описано с
интереснейшими подробностями, подтверждаемыми археологически. Абу-Хамид сообщает
следующее: "Между собой они производят операции на старые шкуры белок, на которых нет шерсти, в
которых нет никакой (другой) пользы и которые ни на что решительно не годятся. И когда это шкуры
головы белки и ее двух лап, то (эти шкуры) правильны. И каждые 18 шкурок в счете их идут за один
дирхем. Они их укрепляют в пачку и называют джукн (?). За каждую шкурку из этих шкур дают краюху

отличного хлеба, которая достаточна для сильного человека. На них же покупается все, как то:
рабыни, отроки, золото, серебро, бобры (кундиз, куницы?) и другие товары. А если бы эти шкуры были
в какой (другой) стране, то за тысячу их вьюков не купить бы одного зерна и не были бы они годны
решительно ни на что. А когда (шкурки) испортятся в их домах, они везут их в полувьюках, в
разрезанном виде, направляясь к некоему известному рынку, где есть люди, а перед ними
ремесленники. Они передают им шкурки, и ремесленники приводят их в порядок на крепких веревках,
каждые 18 шкурок в одну пачку. Сбоку веревки приделывается кусок черного свинца с изображением
царя (царства, государства?). За каждую печать берут по шкурке из этих шкурок пока не припечатают
всех. И никто не может отвергнуть их. На них продают и покупают" (Отрывок приведен в непубликовавшемся
переводе В. Ф. Минорского. Пользуюсь возможностью сердечно поблагодарить В. Ф. Минорского за предоставление этого
перевода. Ср. с переводом Ю. А. Анциса: А. Л. Монгайт. Абу Хамид ал-Гарнати и его путешествие в Русские земли 1150-1153
гг. ИСССР 1959, № 1, стр. 176-177.).

Это свидетельство подтверждает существование на Руси кредитных денег, бытовавших в области
мельчайших расчетов. Оно содержит исключительно детальные подробности, хорошо
подтверждаемые. Прежде всего, благодаря приведенному сообщению удается окончательно
разрешить вопрос о загадочном назначении так называемых пломб дрогичинского типа - маленьких
свинцовых печатей неправильной формы с изображением княжеских знаков и других тамг. В
настоящее время известно много тысяч экземпляров таких пломб; они происходят из Дрогичина
Надбужского, где найдено подавляющее большинство этих предметов, а также из Новгорода,
Смоленска, Полоцка, Киева, Рязани, Княжей Горы. Возможно, что в дальнейшем их ареал несколько
сузится, так как в число пломб дрогичинского типа иногда неосновательно относят некоторые актовые
печати XII в., однако в общем приведенные сведения о местонахождении пломб правильны. За
дрогичинскими пломбами чаще всего признавали памятник древней торговли, но видели в них обычно
таможенный знак. Оказывается, что они имели непосредственное отношение к денежному
обращению. Достоверность сведений Абу-Хамида подтверждается и метрологическими
подробностями его сообщения. Называя белку, он мог иметь в виду лишь веверицу или векшу, которая
в XII в. исчислялась в серебре как 0,16 г (См. В. Л. Янин. УК. соч., стр. 160.) (веверица составляет шестую
часть куны, а куна с XI в. приравнялась пятидесятой части гривны в 49,05 г, то есть сама весила 0,98
г). 18 вевериц составляют 2,84 г, а 17 (если учесть плату "ремесленникам") - 2,78 г. И та, и другая
величина достаточно близки норме дирхема последнего периода его обращения в Восточной Европе.
Тем не менее сообщение Абу-Хамида ни в коей мере не позволяет признать за описанным им
обычаем всеобщее значение для всей территории Руси безмонетного периода. Дрогичинские пломбы
известны лишь в некоторых пунктах древней Руси. Кредит в рассматриваемый период также мог иметь
лишь очень ограниченный как территориально, так и во времени характер; поэтому обращение
условных кожаных денег следует рассматривать как одну из форм безмонетного обращения Руси
наряду с такими формами, как обращение ремесленных товаро-денег и денег-мехов.
Само многообразие форм денежного обращения в древней Руси XII-XIV вв. весьма значительно и
позволяет уяснить характер постоянных изменений денежных систем, развивающихся и дробящихся.
В связи с этим нужно остановиться на одном чрезвычайно важном явлении, без которого невозможно
понять механизм развития русских денежных систем.
В безмонетный период серебряное обращение сохранялось лишь в форме обращения денежных
слитков. Отказ от монеты в начале XII в. застает бытование на Руси только двух видов слитков,
хождение которых замкнуто в территориальные рамки. Так называемый северный слиток, имеющий
форму палочки и известный в письменных источниках под наименованием "гривна серебра",
обслуживал денежное обращение Новгородской земли, междуречья Оки и Волги, Курской земли и в
какой-то степени собственно Черниговщины. Этот слиток имеет постоянный (вплоть до конца XIII в.)
вес, теоретически равный 206 г серебра, а практически - в результате неизбежного угара серебра при
плавке - весит в среднем 196,2 г.
Другой вид слитка, так называемая "русская литра" шестиугольной формы, весит около 162 г, но его
теоретический вес с учетом угара серебра 170,1 г. Мысль о необходимости учитывать угар при
исчислении веса шестиугольного слитка была впервые высказана Э. И. Кучеренко (См. Э. И. Кучеренко. К
вопросу о русской метрологии. "Итоговая научная конференция Казанского гос. университета им. В. И. Ульянова-Ленина за
1963 г. (краткое содержание докладов). Секции: исторических наук, русского языка и литературы, татарского языка и
литературы". Изд-во КГУ, Казань, 1964, стр. 4.). Этот слиток обслуживал денежное обращение южных и

западных русских земель, включая Киевщину, Черниговщину, Волынь и Смоленщину. Такое областное
разделение было полностью уничтожено монгольским нашествием. Последние по времени зарытая

находки южных шестиугольных слитков зафиксированы в кладах, схоронение которых было вызвано
нашествием монголо-татар. В дальнейшем следов сохранения особой южной системы не
прослеживается ни в письменных, ни в вещественных памятниках. Существование на Руси двух
денежно-весовых систем в момент монгольского нашествия нашло продолжение в истории
джучидских монетных систем. Чеканка в Болгаре началась в XIII в. на основе "гривны серебра", а в
Крыму - на основе "русской литры" (Г. А. Федоров-Давыдов. Основные закономерности развития денежно-весовых
норм в Золотой Орде. "Археографический ежегодник за 1957 г.". М., Изд-во АН СССР, 1958, стр. 9.). Напротив, во второй
половине XIII в. на все южные области распространяется слиток северного веса, и когда Ипатьевская
летопись рассказывает, что князь Владимир Василькович Волынский в 1288 г. "блюда великаа
сребрянаа и кубькы золотые и серебряные сам перед своима очима поби и полья в гривны" (ПСРЛ, изд.
2-е, т. II, стб. 914.), она имеет в виду именно "гривны серебра".
Таким образом, во второй половине XIII в. Русь не знает других видов слитка, кроме слитка
северного веса, "гривны серебра" полуфунтовой нормы, который оказывается общим для всей Руси и
служит обобщением денежных систем и в Москве, и в Рязани, и в Новгороде, и в Пскове, и в Твери, и
на Киевщине, и в Смоленске.
Однако существование на всей территории Руси единого по весу и форме слитка не привело к
созданию повсеместно однообразной денежной системы. Когда во второй половине XIV в. русские
княжества приступили к чеканке собственной монеты, исходные нормы чеканки были в них непохожи;
они возникали каждая на своей, личной областной основе. Это значит, что пестрота областных систем
безмонетного периода возникла и развивалась за счет особенностей систем денежного счета, то есть
благодаря серьезным отличиям в наборе и характере мелких денежных знаков в каждой области. Если
повсеместно были сходны высшие единицы систем, роль которых выполняла "гривна серебра", то
составлявшие ее куны, ногаты, веверицы были в каждой области свои, и их величина определялась
особенностями того набора товаро-денег, который был свойствен каждой области.
Это наблюдение позволяет сделать два важных вывода. Во-первых, древней Руси действительно
было присуще многообразие форм денежного обращения. Во-вторых, все русские областные системы,
несмотря на их отличия, имели общий родственный элемент в виде единообразного для всех областей
денежного слитка северного веса.
Говоря о развивающемся процессе дробления областных денежных систем в эпоху феодальной
раздробленности, мы должны также помнить и об их родстве, о том, что они растут из одного корня,
благодаря которому они не могли утратить на протяжении всего безмонетного периода своей
взаимосвязи.
История областных денежных систем безмонетного периода может быть реконструирована путем
сравнения исходной для позднейших областных монетных систем гривенной системы "Русской
Правды" XII в. с самими этими системами. Такое сравнение способно обнаружить основные тенденции
развития денежных единиц в каждом отдельно взятом случае. Однако, разумеется, оно было бы
попросту невозможным, если бы мы не располагали хотя бы отрывочными сведениями относительно
некоторых единиц и структурных соотношений безмонетного периода. В последние годы ценнейшие
материалы были доставлены открытием берестяных грамот, которые и для нумизматики оказались
таким же благодарным источником, каким они признаны для других разделов истории русского
средневековья.
Историков русского денежного обращения привлекают обстоятельства развития двух денежных
систем - московской (низовской) и новгородской. И этот интерес оправдан, потому что именно
московская и новгородская денежные системы своим слиянием во второй половине XV в. положили
начало существованию той национальной русской денежной системы, которой мы пользуемся до
сегодняшнего дня.
Несмотря на то, что низовская денежная система на протяжении безмонетного периода почти не
находила отражения в письменных источниках, ее реконструкция сравнительно проста, поскольку в
момент введения московской чеканки она еще сохраняет большую близость с системой "Русской
Правды". Денежная система по "Русской Правде" выглядела следующим образом:
гривна серебра = 4 гривнам кун = 80 ногатам = 200 кунам = 196,2 г,
гривна кун = 20 ногатам = 50 кунам = 49,05 г,

ногата = 2,5 кунам = 2,45 г,
куна = 0,98 г.
Древнейшие московские денги, помеченные именем Дмитрия Донского, имеют вес около 1 г и,
таким образом, находят полное метрологическое соответствие древней куне. Однако в XIII-XIV вв.
термин "куна" не употреблялся уже для обозначения той единицы системы, которая с началом чеканки
нашла воплощение в серебряной денге. Указанный термин был вытеснен другим - морткой. В этом
убеждает сравнение параллельных мест двух разновременных договоров, написанных по одному
формуляру:
Договор 1396 г.
А на старых ти мытех имати с воза по мортке обеушнои, а костки с человека мортка...
А с лодии пошлин с доски по два алтына всех пошлин, а боле того пошлины нет, а з струга алтын
всех пошлин. А тамгы и осминичего от рубля алтын... (ДДГ, стр. 42, № 15.).
Договор 1484 - 1485 гг.
А на старых мытех имати пошлина с воза денга, а косток с человека денга ж...
А с лодьи пошлина с доски по два алтына, а болши того пошлин нет. А с струга алтын всех пошлин.
А тамги и восминичего от рубля алтын... (ДДГ, стр.298, 300, № 79.).
Сравнение показывает, что при неизменных ставках пошлин денга становится на место мортки.
Древнейшее упоминание мортки отмечено в новгородской берестяной грамоте № 108, которая
стратиграфически датируется 1197-1224 гг.: "...у суме две гривене корстыкохо мородоко" (А. В.
Арциховскиий В.И.Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1953-1954 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1958, стр.
37-38.), по этому преобразование куны в мортку нужно относить еще к домонгольскому периоду,

датируя его не позднее начала XIII в.
Другим важнейшим элементом сходства старой системы "Русской Правды" и первоначальной
монетной системы Москвы должно быть признано сохранение неизменной основной единицы. Всем
историкам хорошо известно неменявшееся с течением столетий соответствие 200 московских денег
рублю. Однако 200 московских денег первых эмиссий Дмитрия Донского составляют сумму серебра
весом в 196,2 г, что абсолютно точно соответствует древней "гривне серебра".
Существенное изменение в низовской системе на протяжении безмонетного периода претерпела
гривна кун. Во времена "Русской Правды" она составляла четверть "гривны серебра", тогда как для
московского рубля традиционным является его соответствие 10 гривнам, практически сохранившееся
до наших дней. Известное основание для вывода о том, что изменение первоначального
взаимоотношения "гривны серебра" с "гривной кун" или "с гривной мордок" произошло уже в XIII в.,
дает еще одна новгородская берестяная грамота, дошедшая до нас в нескольких обрывках (№
215-218). В ней несколько раз названы "гривны по 10 резан" (А. В. Арциховскиий В. И. Борковский. Новгородские
грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 36-39. Грамота стратиграфически
датируется 1268-1281 гг.). Ниже мы постараемся показать, что отмеченное здесь соотношение 1:10 чуждо

новгородской системе; это и заставляет заподозрить в загадочной "гривне из 10 резан" низовскую
единицу. Сведение вместе всех показаний источников дает возможность реконструировать низовскую
систему XIII-XIV вв. следующим образом:
гривна серебра (рубль) = 10 гривнам = 100 резанам = 200 морткам = 196,2 г ,
гривна = 10 резанам = 20 морткам = 19, 26 г,
резана = 2 морткам = 1, 96 г,
мортка = 0,98 г.
Одной из наиболее существенных особенностей взаимосвязи позднейшей московской монетной
системы и древней денежной системы "Русской Правды" можно назвать сохранение счета на 5.

Значение этого обстоятельства мы особенно оценим, перейдя к истории новгородской денежной
системы в XIII-XIV вв.
Если восхождение московской монетной системы к системе "Русской Правды" заметно при
простейшем сопоставлении их структур, то новгородская монетная система XV в., на первый взгляд,
кажется абсолютно не имеющей ничего общего с денежными единицами XII в. Новгородский рубль XV
в. состоит из 216 денег; в новгородской гривне 14 денег; в рубле не укладывается целое число гривен,
сверх 15 гривен остается излишек в 6 денег. Рассматривая структуру новгородской гривны, мы
заметим, что в ее основе лежит счет на 7, не находящий аналогий в других русских системах. Умножая
вес новгородской денги XV в. (0,79 г) на 216, чтобы установить величину рубля, мы и здесь получим
единицу в 170,1 г, не совпадающую с величиной старой "гривны серебра", но поразительно
напоминающую "русскую литру". Вместе с тем не подлежит никакому сомнению тот факт, что
новгородское денежное обращение было воспитано на употреблении "гривны серебра" весом в 196,2
г. Два вопроса необходимо решить, прежде чем пытаться улавливать связи между этой последней и
единицами новгородской системы XV в.: время появления в Новгороде рубля в 170,1 г и время
перестройки новгородской системы на основе 7-ричного счета.
Ответить на первый вопрос было бы, по меньшей мере, затруднительно, если бы не одно
замечательное открытие последних лет. Изучая денежные слитки северного веса, М. П. Сотникова
обнаружила, что при изготовлении большинства из них был применен своеобразный прием двойного
литья. Серебро дважды заливалось в форму. Сначала ее заполняли основной массой расплавленного
металла, а затем дополняли небольшой дозой доливки. Внешним признаком этого приема является
шов, иногда заметный хорошо, а иногда почти не различимый. Смысл такого двойного литья
заключался в том, что литье в первом и во втором случаях производилось серебром разного качества.
Основная масса слитка отливалась из низкопробного серебра, и только доливка была
высококачественной. При пересчете на обычное в денежном деле высокопробное серебро
выясняется, что такой слиток, сохраняя в целом свой неизменный вес в 196 г, в действительности
соответствовал приблизительно 170 г хорошего серебра (17 См. М. П. Сотникова. Из истории обращения
русских серебряных платежных слитков в XIV-XV вв. (дело Федора Жеребца, 1447 г.). СА, 1957, №3.). Нет сомнения в
том, что слиток двойного литья и был новгородским рублем: летопись сообщает, что рубли в
Новгороде отливались до 1448 г., то есть когда рядом с ними чеканилась монета, однако источники
этого времени, говоря о рубле, не отличают рубль-слиток от монетного рубля.
Клады денежных слитков, как правило, бывает трудно датировать: они редко содержат в своем
составе сопровождающий материал. Однако о времени возникновения двойного литья возможно
высказать достаточно обоснованное предположение. Как уже отмечено, характерный для этих слитков
шов не всегда различим на их поверхности, значит, они опознавались иначе. В нумизматической
литературе давно уже установилась хронологическая классификация слитков северного веса. Они
разделяются только на две группы. Длинные (14-20 см) бруски встречаются в кладах XII-XIII вв.
Короткие (10-14 см) слитки с горбатой спинкой датируются XIV - первой половиной XV в. Все
многочисленные случаи обнаружения слитков двойного литья были только в группе коротких слитков с
горбатой спинкой, причем наиболее ранние достоверно датированные находки отлитых в два приема
слитков относятся уже к середине XIV в.
Думается, что в действительности все короткие слитки были отлиты в два приема, иначе останется
непонятным резкое изменение формы северного слитка на рубеже XIII-XIV вв. Допустив, что двойное
литье появилось не в начале, а скажем, в середине XIV в., мы остановимся перед недоуменным
вопросом, каким же образом в группе коротких слитков отличали хорошие ранние от низкопробных
поздних, если форма у них оставалась неизменной. Предположительный вывод о том, что
новгородский рубль в 170,1 г появляется на рубеже XIII-XIV вв., подтверждается столь же резким, как
смена формы слитка, изменением денежной терминологии. На протяжении всего XIII в. самая крупная
единица новгородской денежной системы по-старому называется "гривной серебра". В последний раз
это словоупотребление отмечено в документе 1316 г. Однако уже в конце XIII в. впервые появляется
новый термин "рубль" и его постоянный спутник полтина; с этого времени рубль безраздельно
возглавляет новгородскую систему. Древнейший случай употребления термина "рубль" отмечен в
берестяной грамоте № 65, стратиграфически датируемой 1281-1299 гг. (См. А. В. Арциховский. Новгородские
грамоты на бересте (из раскопок 1952 г.). М., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 65-66.).
Таким образом, "рубль" - это с самого начала обозначение новой, отличной от "гривны серебра",
величины слитка, только по весу совпадающего с "гривной серебра".

Исследование возникновения в новгородской денежной системе счета на 7 также облегчено
интересным открытием последних лет. Недавно А. Л. Хорошкевич обратила внимание на изданную
еще в прошлом веке, но не замеченную нумизматами и с тех пор прочно забытую запись 1399 г. в
торговых книгах Тевтонского ордена. Эта запись исключительно важна для понимания самых
существенных особенностей в структуре новгородской денежной системы безмонетного периода, так
как она эту систему подробно излагает: "Также в Великом Новгороде 13 маркштейнов составляют 1
штюкке, и 28 мартхоупте составляют 1 маркштейн. Также вес штюкке больше в Новгороде, чем в
Ливонии во всех городах" (А. Л. Хорошкевич. Иностранное свидетельство 1399 г. о новгородской денежной системе.
"Историко-археологический сборник". Изд-во МГУ, 1962, стр. 303.).
А. Л. Хорошкевич справедливо признает искажением бессмысленное написание "маркштейн" и
восстанавливает первоначально правильное "марк шин" - так постоянно переводили на немецкий язык
русский денежный термин "гривна кун". "Штюкке" также хорошо известный термин; им обозначали
денежный слиток, в данном случае - рубль. "Мартхоупте" - дословный перевод понятия "кунья
головка", "куна". Таким образом, по записи 1399 г. новгородская денежная система предстает в
следующем виде:
рубль = 13 гривнам кун;
гривна кун = 28 кунам.
Не останавливаясь на всесторонней оценке сообщенных в записи фактов, отметим один, наиболее
важный для нас: в конце XIV в. структурные соотношения внутри новгородской гривны построены уже
на основе счета на 7.
Новое и самое решительное углубление этой счетной основы в древность дают берестяные
грамоты. В 1962 г. в слое, датируемом 1281-1313 гг., была найдена еще неизданная грамота № 410 со
следующим текстом: "...у Митрощь 2 гривнь намо. У Домитра 2 гривнь намо. У ...Омана у смьрда
полуторе гривнь по 7 ногато намь. У Го... шьоси 10 бьло и 2 гривнь куно. У Козьла 5 бело и пологривнь
намо. У Колокы 5 куно и гривна намо".
Документ фиксирует существование на рубеже XIII-XIV вв. неизвестной другим источникам "гривны
по 7 ногат", то есть также построенной на 7-ричной счетной основе. Других столь же прямых указаний
на "гривну по 7 ногат" нет, однако грамота № 410 дает толкование ряду загадочных прежде
упоминаний так называемой "гривны из ногат" или "гривны рюгатами".
"Гривна из ногат" названа в грамоте № 392, датируемой стратиграфически 1299-1313 гг. (См. А. В.
Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1958-1961 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 95-96.).
"Гривны ногатами" названы в берестяной грамоте № 227, происходящей из слоев 1197-1224 гг. (См. А. В.
Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956-1957 гг.), стр. 49-51.). Как бы
перекликаясь с этим очень ранним свидетельством, marca nogatorum упомянута в хронике Генриха
Латышского под 1209 г. (См. И. И. Толстой. Русская допетровская нумизматика, вып. 2. Монеты Псковские. СПб., 1886,
стр. 4.).
На устойчивое существование 7-ричной основы денежного счета в Новгороде XIII в. указывают
также берестяные грамоты, в которых названа никогда раньше не встречавшаяся денежная единица "семница", этимологически связанная с корнем "семь". Этот термин обнаружен в грамотах № 218, 349,
355. Первые две грамоты найдены в слоях, датируемых 1268-1281 гг., третья не имеет
стратиграфической даты (См. А. В. Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок
1956-1957 гг.), стр. 38-39; А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1958-1961 гг.) стр. 38 47-49.).
Все эти наблюдения позволяют говорить об очень раннем преобразовании структуры новгородской
системы. Счет на 7 утверждается в ней задолго до появления рубля, не позднее рубежа XII-XIII вв.
Отметим еще одно важное обстоятельство. Термин "ногата" встречается в новгородских документах
только до начала XIV в. Однако, зная о том, что ногата в XIII в. составляла седьмую часть гривны,
можно установить, какой термин приходит ей на смену. Документы XIV-XV вв. неоднократно
упоминают денежную единицу "белу", приравнивая ее 2 денгам (ЗРГО, кн. VIII.). Поскольку в
новгородской гривне было 14 денег, бела и оказывается соответствующей седьмой части гривны, что
позволяет поставить знак равенства между нею и старой "ногатой". Действительно, обращение к

новгородским пергаменным и берестяным грамотам обнаруживает, что этот новый термин,
появившийся впервые во второй половине XIII в. (См. А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из
раскопок 1952 г.), стр. 55-56, № 52; его же. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1958-1961 гг.), стр. 39-40, № 351.
Стратиграфическая дата этих двух грамот - 1268-1281 гг.), широко бытует в конце безмонетного периода.

По данным сообщения 1399 г. можно реконструировать новгородскую денежную систему XIV в.,
возглавленную рублем:
рубль - 13 гривнам = 91 беле = 364 кунам = 170,1 г серебра,
гривна = 7 белам = 28 кунам = 13,08 г серебра,
бела = 4 кунам = 1,87 г серебра,
куна = 0,467 г серебра.
Очевидно, эта реконструированная система не могла сложиться ранее конца XIII в. Именно тогда
впервые появляются в источниках такие ее важные терминологические компоненты, как рубль и бела.
Однако, отталкиваясь от приведенной реконструкции, можно составить вполне четкое представление
о том, как выглядела более ранняя новгородская денежная система XIII в. Руководящее значение
здесь имеют установленное выше равенство белы ногате (Правильность расчета величины ногаты и
подтверждение ее равенства беле могут быть обоснованы показаниями Ливонской хроники Германа Вартберга. Под 1362 г.
в ней излагается жалоба рижских купцов на дерптского епископа, что в Дерпте им засчитывают ногату за 6 пфеннигов,
покупая у них товар, а продавая им товар, ту же ногату считают за 7 пфеннигов. Епископ обещал устроить так, чтобы
любский пфенниг и в Дерпте считался за одну шестую ногаты, "как повсюду в Ливонии". Предпринятое И. И. Толстым
изучение норм любских пфеннигов обнаружило, что 7 пфеннигов в нормах 1346-1353 гг. содержали чистого серебра около
1,9 г, тогда как близкое количество серебра содержали 6 пфеннигов предшествующих десятилетий. См. И. И. Толстой. УК.
соч.,), соответствие гривны семи ногатам и существование во главе системы длинного денежного

слитка - высокопробной "гривны серебра" весом 196,2 г.
Сравнение "малой" новгородской гривны в 13,08 г с "гривной серебра" обнаруживает, что в
последней содержалось ровно 15 "малых" гривен (13,08 г×15 = 196,2 г). Такое соподчинение двух
основных единиц системы не известно источникам, однако оно может быть подтверждено
существованием местных вариантов этого соотношения. В известной статье "А се бещестие",
дополнительной к "Русской Правде", зафиксировано хронологически неприуроченное равенство
"гривны серебра" 7,5 гривнам кун: "а за гривну сребра полъ осме гривне" (НПЛ, стр. 498.). Псковская
полтина в 1407 г. равнялась 15 гривнам кун (ПЛ, вып. II, стр. 34, 116.).
Реконструкция новгородской денежной системы XIII в. на основе изложенных данных приводит к
следующим результатам:
гривна серебра = 15 гривнам = 105 ногатам = 420 кунам = 196,2 г,
гривна = 7 ногатам = 28 кунам = 13,08 г,
ногата = 4 кунам = 1,87 г,
куна = 0,467 г.
Мы проследили несомненное существование этой системы, по крайней мере, с начала XIII в., когда
в источниках начинает упоминаться "гривна из ногат". В то же время появление в источниках "мордки",
отмеченное впервые в тексте начала XIII в., говорит о существовании особой низовской системы уже в
этот ранний период. Здесь уместно поставить вопрос о метрологических основах разделения
новгородской и низовской систем. В самом деле, почему при абсолютном равенстве возглавляющих
эти системы единиц (196,2 г) одна из систем сохраняет кратность "гривны серебра" 100 мелким
единицам, а другая кладет в основу организации системы кратность "гривны серебра" 105 единицам?
Нам представляется, что это разделение возникло в результате перенесения в область денежного
обращения тех расчетов, которые возникали в производственной сфере при литье денежных слитков.
В самом деле, если сравнить теоретический вес "гривны серебра" (206 г) с реальным весом слитка,
сохраняющего это название (196,2 г) (Любопытное подтверждение правильности определения практического веса
"гривны серебра" в 196,2 г может быть извлечено из записей в счетоводных книгах Тевтонского ордена 1402-1404 гг.:
"...четыре шиффунта воска в городе Великом Новгороде составляют в стране (то есть на территории Пруссии. - В. Я.)
пять шиффунтов плюс шесть Марковых фунтов ... в Великом Новгороде 24 лисфунта составляют один шиффунт, а 20

Марковых фунтов составляют там один лисфунт" (С. Sa1t1r. Handelsrechnungen des Deutschen Ordens. Leipzig, 1887, S. 173
f). Таким образом, пяти прусским шиффунтам и шести прусским маркам в Новгороде равнялись 1920 "Марковых фунтов".
Между тем при равенстве прусского шиффунта 400 прусским маркам (Я. К. 3емзарис. Метрология Латвии в период
феодальной раздробленности и развитого феодализма (XIII-XIV вв.). "Проблемы источниковедения", вып. 4. М., 1955, стр.
213) 1920 новгородских "Марковых фунтов" приравниваются 2006 прусским фунтам. Понимая под новгородским "Марковым
фунтом" величину в 196.2 г, можно рассчитать и величину прусского фунта, которая окажется равной 187,8 г. Именно
такую или во всяком случае чрезвычайно близкую ей величину (187,5 г) установил для прусской марки М. П. Лесников,
основываясь на ее сравнении с тройской маркой (М. П. Лесников. Торговые сношения Великого Новгорода с Тевтонским
орденом в конце XIV и начале XV вв. ИЗ, т. 39. М., 1952, стр. 262-263). Останавливаемся на этом вопросе потому, что
величина "гривны серебра" до сих пор определялась только суммарно в 196-198 г.), можно легко установить, что

названные величины относятся друг к другу, как 105 к 100. Каким же образом возникла разница между
теоретическим и реальным весом "гривны серебра"?
Для ее отливки брали 100 частей измельченного серебра (монет или серебряного лома) общим
весом в 206 г. Такова была величина "гривны серебра" в XI в., когда слитков еще не отливали. Однако
в ходе плавки происходят неизбежные потери металла, так называемый угар, дающие двоякий
результат. Во-первых, серебро очищается от неценных примесей (меди или свинца), сгорающих более
интенсивно, чем само серебро; его качество, следовательно, несколько улучшается. Во-вторых, при
плавке сгорает и некоторое количество собственно серебра, и, следовательно, его количество в
готовом слитке оказывается меньшим, нежели в исходном сырье. На начальном этапе литья слитков в
качестве сырья использовались высокопробные денарии, качество которых практически не уступает
качеству отлитых из них слитков; значит, в этот период литью слитков сопутствовали неизбежные и
вполне заметные потери серебра. Уменьшение веса денежной единицы практически не
компенсировалось улучшением качества металла. Отсюда проистекает бросающийся в глаза
парадокс: два в действительности неравных количества ценного металла признаются равными. 100
частей серебра, которые в совокупности показывают вес в 206 г, оказываются одноценными со
слитком весом около 196 г, хотя качество металла там и здесь практически одинаково. Отсюда должно
возникать неизбежное стремление: при сравнении веса слитка с исходным теоретическим весом
считать в последнем большее количество единиц, чем в готовом слитке.
В таком случае можно предположить, что деление гривны серебра в одном случае на 100, а в
другом - на 105 единиц отражает эту разницу в подходе к решению встававшей перед
метрологической теорией средневековья проблемы угара. Возникшую в XI в. на сырьевой базе
денария "гривну серебра" в 206 г приравнивали в одних случаях к 100 единицам, из которых она
собственно и была составлена; в других случаях ее приравнивали к 105 единицам, учитывая потери
при угаре. Это различие в подходе сохранилось в безмонетный период, когда равенство 100 или 105
единицам стало прилагаться к слитку в 196,2 г, и в конечном счете легло в основу разделения
денежной системы на новгородскую и низовскую.
Так мы представляем конкретную историю развития в безмонетный период двух главных русских
областных денежных систем; существовали и другие областные системы, но для их реконструкции
почти нет исходных данных. Источники XIII в. знают, например, особую "смоленскую ногату"; хорошо
известна несомненная структурная разница между новгородской и псковской системами. Своими,
отличными путями развивались денежные системы Твери, Рязани и Нижнего Новгорода. Однако
исследователи пока знают лишь конечные результаты развития этих систем, запечатленные в
специфических нормах чеканки монет на этих территориях.
Постепенное восстановление товарного производства в процессе борьбы с монголо-татарами,
возвышение великих княжеств и городов создали во второй половине XIV в. условия для
возобновления русской монетной чеканки. Связь чеканки с указанными историческими процессами
определила и место этого важнейшего события. Русская чеканка началась в Москве. Первые
московские монеты были анонимными, и поэтому точное определение их даты затруднительно. Повидимому, они относятся к 70-м гг. XIV в. Почти одновременно с Москвой денежная чеканка
начинается в Рязани и Нижнем Новгороде. Тверь, Новгород и Псков начали производство своих монет
значительно позднее - в первой четверти XV в., и это обстоятельство кажется весьма интересным.
Монетная чеканка одновременно началась на тех территориях, денежное обращение которых было
связано с употреблением низовского рубля, и только на этих территориях. Есть все основания думать,
что товарное обращение на этих территориях отличалось наиболее тесными связями, если начало
чеканки в Москве повлекло возобновление производства монет в двух других областях. Обращение в
северо-западных областях было более изолировано от московского; там, по-видимому, существовали
особые условия, в силу которых перепродажа слитков в Низовские области,- а Новгород был

основным центром производства слитков, - казалась более выгодной, нежели превращение их в
собственную монету.
Чеканка московских монет начинается с использования старой и привычной нормы мортки в 0,98 г.
Монетная система сохраняег полную преемственность от московской системы безмонетного периода;
сохраняют свою величину рубль и гривна, остается ненарушенной структура системы. Тем не менее
введение собственной монеты сопровождается возникновением новой терминологии. Москвичи
называют свою монету не морткой, а денгой. Три денги образуют алтын.
В связи с этими терминологическими новшествами в литературе долгое время пользовалась
популярностью теория о зависимости московского чекана от джучидских монетных норм. Считалось,
что московская денга повторяет вес джучидского дирхема или же является производной от него. Новая
терминология признавалась пришедшей из Золотой Орды вместе с монетной нормой. Мы уже видели,
что ничего золотоордынского в московской денге нет. Ее корни целиком уходят в глубь собственно
русской истории денежных единиц. Более того, золотоордынская практика денежного обращения не
знала термина "алтын", а термин "таньга" в его золотоордынском метрологическом значении отнюдь
не соответствует московской денге.
Тем не менее оба термина этимологически чужды русскому языку и какая-то связь их с денежным
обращением Золотой Орды несомненна. Эти термины могли возникнуть не в Москве, на территории
которой никогда не обращались джучидские монеты, а в Рязани, обращение в которой перед началом
собственной чеканки широко использовало серебряную монету Золотой Орды. Как это доказано Г. А.
Федоровым-Давыдовым, массовое проникновение золотоордынского дирхема в Рязанское княжество
начинается в 60-х гг. XIV в. и его поток образован смесью чеканенных в Поволжье дирхемов весом в
1,59 г и дирхемов Азака весом в 1,36 г (См. Г. А. Федоров-Давыдов. УК. соч., стр. 7-16; его же. Клады джучидских
монет. Н и Э, вып. 1. М., 1960, стр. 107-109.). Сравнение составляющих алтын трех морток (2,94 г) со средним
весом двух обычных для того времени джучидских монет позволяет догадываться, что термин "алтын"
был первоначально применен в Рязани для обозначения единицы, соответствующей двум татарским
дирхемам. Заслуживает внимания то обстоятельство, что термин "алтын" переводится на русский язык
как "шесть белок" (См. В. К. Трутовский. Алтын, его происхождение, история, эволюция ТСА РАНИОН, вып. 2. М., 1928,
стр. 131-137.). Если этот перевод правилен, то возникновение термина связано со случайно возникшим
совпадением веса двух джучидских дирхемов с шестью веверицами рязанской системы безмонетного
периода. Допустимо предположить, что термин "денга" возник: здесь же как обозначение чеканенной
монеты вообще и в этом значении распространился по всей территории Руси.
Чеканка монеты в Низовских землях началась вопреки воле золотоордынских ханов. В этом
убеждает знакомство с ранними типами русских монет всех трех великих княжеств. Московские
монеты начального этапа чеканки анонимны. На них помещен титул великого князя, но отсутствует его
имя, оборот денги подражает джучидской монете. Имя Дмитрия Донского появляется на: московских
монетах только после победы на Куликовом поле. Подобен этому при всем его своеобразии и процесс
постепенного создания типа рязанской денги. Рязанский чекан начинается в. 80-х гг. XIV в., в эпоху
сильнейшей зависимости князя Олега от хана Тохтамыша, и сводится к тому, что на подлинных
джучидских монетах, имевших после реформы 1380 г. вес 1,42 г, а затем на подражаниях монгольским
монетам денежные мастера надчеканивают свой инициал. Только после окончательного разрыва
Олега с Тохтамышем и заключения союза Рязани с Москвой в конце 80-х гг. XIV в. буквенная
надчеканка сменяется княжеским гербом, тамгой (См. В. Л. Янин и С. А. Янина. Начальный период рязанской
монетной чеканки. "Нумизматический сборник", ч. 1. М., Госкультпросветиздат, 1955. (ТГИМ, вып. 25).). Нижегородская
чеканка также начинается с изготовления анонимных подражаний монгольским монетам; имя князя
появляется на них лишь в конце XIV в. (См. С. И. Чижов. Дроздовский клад русских денег времени вел. кн. Василия
Дмитриевича Московского. Пг., 1922; Н. Д. Мец. Некоторые вопросы систематизации монет Суздальско-Нижегородского
княжества. "Историко-археологкческий сборник". Изд-во МГУ, 1962, стр. 308-318.).

Вскоре после начала монетной чеканки Дмитрий Донской проводит в Москве реформу, несколько
понизившую вес московской денги. Взвешивание именных денег Дмитрия, несущих на обороте имя
хана Тохтамыша, то есть чеканенных уже в 80-х гг. XIV в., показывает, что их нормой становится вес,
близкий 0,90-0,93 г. Такими же остаются и денги преемника Дмитрия его сына Василия I (1389-1425 гг.)
на протяжении всей первой половины его княжения (Имп. Российский исторический музей. Описание памятников,
вып. 1. Русские монеты до 1547 года. [Сост. А. Орешников]. М., 1896, стр. 88-96. И. И. Толстой. Деньги великого князя
Дмитрия Ивановича Донского. СПб.. 1910.).

Смысл реформы Дмитрия Донского, как нам кажется, меньше всего заключается в извлечении тех

прибылей, которые давала эксплуатация монетной регалии. Цели этой реформы можно оценить по ее
результатам. В начале 80-х гг. XIV в. московская денга весом в 0,98 г оказалась в очень сложном и
неудобном для расчетов взаимоотношении с денежными единицами соседних русских территорий.
Новгородская бела, как установлено выше, приравнивалась 1,87 г серебра. В Рязани с начала 80-х гг.
XIV в. широко распространились пореформенные дирхемы Тохтамыша, которые весили около 1,4 г.
Пореформенная денга Дмитрия Донского весом в 0,93 г вступает в совершенно иные
взаимоотношения с этими единицами. Она составляет ровно половину новгородской белы. Двум
дирхемам Тохтамыша точно соответствуют три пореформенные московские денги. Иными словами,
алтын, равный трем московским денгам, продолжает оставаться равным двум рязанским единицам.
По-видимому, в этих равенствах и заключается существо дела. Предпринятая Дмитрием Донским
реформа была призвана привести московскую единицу в соответствие с денежными единицами
других русских центров и облегчить тем самым торговый обмен между ними.
Норма, введенная Дмитрием, сохраняется неизменной вплоть до начала XV в. В этот период число
центров монетной чеканки в Низовских землях увеличивается. Производство монет начинается в
Ростове, где пользуются московской нормой, в удельных княжествах на московской территории: в
Серпухове, Галиче, Можайске и Дмитрове, где также копируется вес московской денги. Весьма
вероятно, что чеканка монет началась в Ярославле. В пределах Рязанского великого княжества
монету кроме великих князей чеканили также удельные князья Пронские и, по-видимому, Спасские. В
Нижегородском княжестве чеканка осуществлялась не только в Нижнем Новгороде, но и в Суздале.
Около 1409 г. преемник Дмитрия великий князь Василий Дмитриевич проводит в Москве новую
денежную реформу. С этого времени московская денга стала весить 0,789 г, а рубль соответственно 157,8 г. Реформа Василия I вызвала в русских денежных системах ряд важнейших изменений, сама
согласованность которых является ярким свидетельством исключительно тесной взаимосвязи русских
областных денежных систем.
Она, прежде всего, привела к падению веса счетной единицы - алтына, который, оставаясь равным
трем московским денгам, приравнялся теперь 2,37 г серебра. Соответственно упал вес рязанской
денги, которая стала равной 1,18 г серебра. Известно летописное сообщение о падении веса денги в
Нижнем Новгороде. Никоновская летопись рассказывает под 1412 г.: "Того же лета меженина бысть в
Новегороде в Нижнем, купили меру ржи по сороку алтын и по четыре алтыны старыми денгами" (ПСРЛ,
т. XI, стр. 218.). Нижегородские денги с этого времени весят 0,53-0,63 г (См. Н. Д. Meц. Монеты великого
княжества Московского середины XV века. Василий II (1425-1462 гг.). Автореф. канд. дисс. М., 1955.), что соответствует
половине рязанской денги. Монеты удельных княжеств повторили изменение нормы денег своих
великих княжеств.
Однако эти последствия реформы Василия Дмитриевича не идут ни в какое сравнение с
явлениями, вызванными ею в Новгороде и Пскове. Если денежные системы Рязани и Нижнего
Новгорода были связаны только с русским денежным обращением, то для новгородцев и псковичей не
менее важными были связи с Прибалтикой. До сих пор денежные системы западных соседей
Новгорода и Пскова изучены крайне недостаточно, однако они, несомненно, имели какие-то точки
соприкосновения с новгородской и псковской денежными системами безмонетного периода, во всяком
случае, пересчет их единиц не был сложным. Только тесными связями систем возможно объяснять
характер и направление предпринятых в Новгороде и Пскове реформ, как бы противопоставленных
реформе Василия Дмитриевича.
В 1409 г., по сообщению Псковской летописи, "в Пскове отложиша кунами торговати и начаша
пенязми торговати" (ПЛ, вып. II, стр. 35.). Летописец разъясняет термин "пенязи" как "артуги" (ПЛ, вып. II,
стр. 39 (под 1424 г.).). Под таким названием хорошо известна распространенная в Прибалтике
серебряная монета. Аналогичные события происходят в 1410 г. и в Новгороде: "начаша новгородци
торговати промежи собе лопьци и гроши литовьскыми и артуги немечкыми, а куны отложиша, при
посадничьстве Григорья Богдановича и при тысячком Васильи Есифовиче" (НПЛ, стр. 402.). На место
прежних товаро-денег в 1409-1410 гг. новгородцы и псковичи впервые вводят монету, но не свою, а
западноевропейскую.
Впрочем, изоляция новгородской и псковской денежных систем от московской продолжалась очень
недолго и в Новгороде закончилась в 1420 г., когда "начаша новгородци торговати денги серебряными,
а артуги попродаша немцом, а торговали имы 9 лет" (НПЛ, стр. 412.). Эта исключительная
кратковременность обращения в Новгороде иноземной монеты, по-видимому, и является причиной

отсутствия до сих пор кладов с подобными монетами. Прибалтийские монеты иногда находят в
Новгороде при раскопках, как это было в Перыни, где рижские артуги начала XV в. обнаружили в
заполнении древних землянок.
Введение собственной новгородской монеты сопровождалось принятием московской нормы денги
Василия Дмитриевича в 0,789 г. Этот вес имеют все новгородские денги периода независимости
вплоть до 1478 г. Принятием московской нормы и объясняется всегда казавшаяся загадочной
структура монетной системы Новгорода XV в. Взяв в Москве весовую норму денги, новгородцы
сохранили неизменным свой рубль в 170,1 г и принципиальную структуру гривны. Напомним, что
источники XV в. приравнивают белу двум денгам, а в гривне XIII в. было 7 бел; отсюда образовалось
общеизвестное равенство новгородской монетной гривны 14 денгам. В рубле уложилось 216 денег
московской нормы и нецелое количество гривен:
рубль = 15 гривнам + 6 денгам = 216 денгам = 170,1 г серебра,
гривна = 14 денгам = 11,04 г серебра,
денга = 0,79 г серебра.
В Пскове аналогичная реформа была проведена в 1424 г.: "Того же лета псковичи отложиша
пенязми, артугы торговати, и приставиша мастеров денги ковати в чистом сребре" (ПЛ, вып. II, стр. 39.). К
сожалению, не существует прямых указаний источников на то, как была организована псковская
монетная система, а косвенные свидетельства, которые можно было бы почерпнуть из сравнения цен,
противоречивы (См. А. С. Мельникова. Псковские монеты XV в. Н и Э. вып. 4. М., 1963, стр. 327 и сл.). Сами монеты
Пскова на всем протяжении самостоятельной чеканки вплоть до 1510 г., когда Псков был присоединен
к Москве, отличаются значительной выверенностью веса, который оказывается очень близким норме
новгородских монет, колеблясь от 0,74 до 0,79 г. Не исключено, что монетная система Пскова не
отличалась от новгородской или же была ее вариантом.
В первой четверти XV в, началась чеканка монет еще в одном значительном русском центре - в
Твери. Самые ранние тверские монеты несут на себе имя великого князя Ивана Михайловича
(1399-1425 гг.), но их так мало по сравнению с монетами следующих тверских князей, что можно не
сомневаться в том, что введение собственной тверской монеты датируется второй половиной
княжения Ивана Михайловича. Вес этих монет близок 0,62 г. И это единственный факт, которым мы
располагаем для самых предварительных наблюдений над структурой тверской областной денежной
системы. Однако этого факта оказывается достаточно, чтобы сделать одно очень важное наблюдение.
Мы уже видели, что после 1409 г. денежные единицы Москвы и Новгорода вступили в резкое
противоречие друг с другом, ликвидированное только в 1420 г. принятием в Новгороде московской
нормы для чеканки своих монет. Если тверская чеканка началась до 1420 г., то небезынтересно, к
каким областям тяготела норма, принятая в Твери. Оказывается, что эта норма находится в
иррациональном отношении с нормой московской денги, но очень удобна для пересчета на
новгородские белы. В беле до 1420 г. считали 1,87 г серебра, и эта величина равна трем тверским
денгам Ивана Михайловича.
Из этого наблюдения можно сделать два вывода. Во-первых, тверская чеканка началась до 1420 г.,
поскольку в указанном году величина новгородской белы изменилась с выпуском в Новгороде монет
московской нормы. Во-вторых, после 1420 г. тверская монетная система неизбежно оказалась в
изоляции от двух соседних областных денежных систем. С принятием в Новгороде московской нормы
денги тверская денга вступила в иррациональное отношение и с московской, и с новгородской денгой.
Такое положение не могло сохраняться сколько-нибудь долгое время. И действительно,
метрологическое изучение тверских монет обнаруживает, что уже к моменту вокняжения великого
князя Бориса Александровича в Твери была предпринята реформа, понизившая вес денги. Все
тверские денги Бориса Александровича (1425-1461 гг.) и Михаила Борисовича (1461-1486 гг.) чеканены
по норме 0,59 г, которая соответствует норме нижегородской денги или половине рязанской денги.
В результате всех этих взаимосвязных видоизменений, предпринятых в разных русских областных
системах, во второй половине 20-х гг. XV в. складывается весьма стройная картина рациональных и
удобных взаимоотношений областных денежных единиц. В Москве, Новгороде и, по-видимому, в
Пскове денга чеканилась по единой для всех трех центров московской норме в 0,79 г. В Твери и

Нижнем Новгороде в основе чеканки лежала норма 0,59 г. В Рязани нормой денги был вес в 1,18 г. Эти
три нормы соподчинены по схеме:
3 московские денги = 2 рязанским денгам = 4 тверским денгам.
Поскольку три московские денги составляли алтын, это взаимоотношение можно выразить и иным
способом:
алтын = 3 московским денгам = 2 рязанским денгам = 4 тверским денгам = 2,367 г серебра.
Норма денги в 0,79 г оставалась в Москве неизменной вплоть до 1446 г. Ее придерживались и все
удельные московские князья. В первой четверти XV в. число центров удельной чеканки еще более
увеличилось. Помимо Серпухова, Можайска, Галича и Дмитрова монета выпускалась в Ярославле и
Угличе. Известны также верейские монеты второй четверти XV в. В Тверском великом княжестве по
норме тверской денги монету чеканили удельные князья Городенские, Кашинские и Микулинские.
Эта пестрота центров, чеканящих монету, отражала общую систему феодального устройства
великих княжеств того времени, а дальнейшие судьбы удельного чекана являются прекрасной
иллюстрацией к истории борьбы великих князей за полное подчинение уделов, а затем и за полную их
ликвидацию.
Уже в начале правления Василия Васильевича Темного (1425-1462 гг.) в Москве предпринимается
ряд мер в этом направлении. Если в конце XIV и первой четверти XV в. чеканка монет сдавалась на
откуп многочисленным ремесленникам-чеканщикам, теперь в Москве создается большой и хорошо
организованный денежный двор, который смог наладить более обильную чеканку монет. Денги,
выпускаемые этим двором, не отличаются таким многообразием типов, как в предшествующий
период. Фактически Василий II вводит в обращение стандартную монету. Другим нововведением было
изменение типа удельных монет. Они также становятся стандартными, а рядом с именем удельного
князя на них обязательно помещается имя Василия Васильевича. Некоторые типы удельных монет
чеканятся на московском денежном дворе, а это значит, что Василию II удалось поставить такую
чеканку под свой непосредственный контроль.
Деятельность Василия II по унификации московской монетной системы была прервана его
междоусобной и переменчивой войной с галичским князем Дмитрием Шемякой. На первом этапе
борьбы с Галичем, когда был еще жив отец Дмитрия Юрий Дмитриевич, Василию II в 1433-1434 гг.
пришлось уступить московский стол галичскому князю. Юрий чеканил монеты в Москве от своего
имени, но так как галичская норма денги тогда не отличалась от московской, то каких-либо нарушений
денежной системы эта чеканка не вызвала. Преемник Юрия его сын Дмитрий Шемяка изменил вес
галичских монет, понизив его до нормы тверской денги в 0,59 г. Эта реформа помимо своего
фискального характера имела также и политическое значение. Находясь во враждебных отношениях с
Москвой, Дмитрий закрепил свои позиции обособлением от Москвы и галичской денежной системы.
В 1446 г. после ослепления Василия II Москва была занята Дмитрием Шемякой. Одним из первых
мероприятий Дмитрия, объявившего себя великим князем, была денежная реформа понижения веса
московской денги до уровня галичской. Вместе с денгой понизили вес гривна до 11,8 г и рубль до 118 г.
В период правления Дмитрия, память о котором сохранилась в народном сказании о Шемякине суде,
прекратил свое существование московский денежный двор, и производство монеты вновь перешло в
руки многочисленных откупщиков. После изгнания Дмитрия Шемяки Василий Темный не смог
восстановить прежнюю монетную норму и только с трудом, постепенно сумел заново наладить
деятельность ликвидированного в 1446 г. денежного двора (См. Н. Д. Мец. Монеты великого княжества
Московского...).
Реформа Дмитрия Шемяки носила не только внутренний, московский характер. Она нашла
отражение в Новгороде, где в том же 1446 г. или в 1447 г. была предпринята неудавшаяся попытка
изменить вес новгородской денги. "Того же лета, - сообщает летописец, - начаша людие денге хулити
серебряныя, даже и все новгородци друг на друга смотря, и бысть межи ими голка и мятежь и
нелюбовь; и посадник и тысячкыи и весь Новъгород уставиша 5 денежьников, начаша переливати
старый денги, а новый ковати в ту же меру на 4 почки таковых же, а от дела от гривны по полуденги; и
бысть христьяном скорбь велика и убыток в городе и по волостем..." (НПЛ, стр. 426-427.). Чеканка денег
пониженного веса была в Новгороде кратковременной, и новгородцы быстро вернулись к своей старой
норме, поставив чеканку монеты под контроль пятерых денежников, которые, по-видимому,

представляли пять новгородских концов.
К 1447 г. относится в Новгороде еще одно важное событие, положившее конец литью серебряных
денежных слитков. Посадник Сокира изобличил ливца и весца серебряного Федора Жеребца в том,
что тот лил воровские рубли. Сокира напоил Жеребца, оговорившего 18 человек, которые заказывали
ему такие рубли, и по его доносу они были казнены: "иных с мосту сметаша, а иных домы
разграбиша". Протрезвившись, Федор заявил, что он "на всех ...лил, и на вси земли, и весил с своею
братьею ливци". Федор был казнен, его имущество разделено в церкви и роздано горожанам. Все эти
события кончились восстанием и смертью Сокиры, а литье гривен было прекращено вовсе:
"...новгородци охулиша сребро, рубли старыя и новыя... а сребро пределаша на денги, а у денежников
поимаше посулы..." (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, изд. 2-е, т. IV, вып. 2, стр. 443.). Смысл
злоупотреблений Федора Жеребца, по всей вероятности, заключается в произвольном понижении
пробы слитков. Напомним, что на протяжении XIV - первой половины XV в. новгородские рубли были
двуслойными. Они отливались из серебра пониженной пробы, но снабжались высокопробной
доливкой. Федору достаточно было еще больше понизить пробу основной массы слитка, не меняя
качества доливки, чтобы, получив выгоду для себя, сделать свое злоупотребление практически
незаметным.
В связи с завершающим этапом литья русских денежных слитков нужно остановиться на одном
далеко еще не решенном вопросе. В первой половине XV в. на многих слитках, чаще всего на
отрубленных от них половинах, помещали клейма - с надписями и именами некоторых князей и
анэпиграфные с разными изображениями; иногда отчеканивалось несколько клейм. Клеймение
слитков пока остается неизученным. Однако вряд ли можно сомневаться в том, что оно вызвано
разницей между содержанием серебра в слитке и величиной тех рублей, которые существовали в
разных областных системах. Иными словами, нанесением клейма чужеродный для системы слиток
принимался в нее на правах рубля или полтины. Поэтому дальнейшее изучение клейменых слитков в
сочетании с метрологическим изучением денег тех областей, в которых слитки клеймились, может
дать очень интересные материалы для реконструкции областных монетных систем.
К концу княжения Василия Темного его деятельность по унификации московской денежной системы
возобновилась. Василий проводил более последовательную политику в отношении удельных князей,
сначала запретив местную чеканку в уделах, а затем постепенно ликвидируя сами уделы. В 1450 г. к
Москве окончательно был присоединен Галич вместе с Дмитровом, который в последнее время
находился в руках галичских князей. В 1454 г. был ликвидирован Можайский, а в 1456 г. - Серпуховской
уделы. Чеканка монет в них после окончательного воссоединения с Москвой не возобновлялась. Лишь
изредка чеканились местные денги с именем московского великого князя и по московской норме.
Унификационная деятельность Василия II вышла за пределы Московского княжества, и московская
денга распространяла сферу своего обращения вместе с расширением московских границ. В 1451 г. к
Москве был присоединен Нижний Новгород, а в 1456 г. - Рязань.
Те же тенденции ликвидировать привилегии удельных князей наблюдаются и в великом княжестве
Тверском, где в тот же период мелкие князья лишаются права чеканки серебряной монеты и
выпускают только мелкие медные монеты - пулы.
В конце княжения Василия Темного была проведена последняя в XV в. реформа понижения веса
московской денги. Денга стала чеканиться по норме 0,395 г, а рубль соответственно стал весить 78,9 г.
Эта реформа вновь поставила московскую денгу в простейшее рациональное отношение к
новгородской денге, которая сохраняла неизменным свой вес, принятый еще в 1420 г. Московская
денга стала равняться половине новгородской денги. Последняя реформа Василия II сопровождалась
выпуском чрезвычайно стандартных по своему типу монет, на которых обычно помещена надпись
"денга московская". Терминологическое выражение эта реформа, между прочим, нашла в
возникновении понятия "новая гривна", зафиксированного впервые в грамоте Великого Новгорода о
предоставлении "черного бора" с новоторжских волостей великому князю Василию Темному,
датируемая серединой XV в.: "А брати князя великого черноборцем на новоторжьских волостех на
всех, куды пошло по старине, с сохи по гривне по новой..." (ГВНиП, № 21, стр. 30.).
При преемнике Василия Темного - Иване III унификационная деятельность продолжается и
достигает своего завершения. В 1463 г. к Москве был присоединен Ярославль и чеканка монет в нем
прекратилась; в 1474 г. окончательно присоединен Ростов, в котором давно уже не было
самостоятельной чеканки, в 1485 г. ликвидирован последний московский удел - Верейский, в 1486 г.
присоединена Тверь, в которой прекратилась чеканка самостоятельных монет, а начали

производиться московские монеты. В 1478 г. Иван III захватил Новгород, но чеканка монет привычного
типа поначалу была в нем сохранена, изменилась лишь легенда монеты, которая с этого времени
читается как "Денга великого князя" вместо прежней "Великого Новагорода".
Объединение русских земель при Иване III было завершено. Некоторую самостоятельность
сохранил лишь Псков, самая дальняя область Московского государства. Деятельность Василия
Темного и Ивана III, расширявших территорию действия московской системы в процессе
воссоединения русских областей, привела к тому, что во второй половине XV в. на месте, где в
предшествующее время существовал калейдоскоп областных систем, остались лишь две денежные
системы, находившиеся в рациональной связи.
На основной территории Московского государства была распространена московская система:
рубль = 10 гривнам = 200 денгам = 78,9 г,
гривна = 20 денгам = 7,89 г,
денга = 0,395 г.
На северных территориях Московского государства сохранялась новгородская система:
рубль = 15 гривнам + 6 денгам = 216 денгам = 170,1 г,
гривна = 14 денгам = 11,04 г,
денга = 0,79 г.
При всем различии этих систем в них существовали элементы, находившиеся в самом простом
соотношении. Это сходство было использовано для фактического объединения обеих систем,
завершающего образование единой русской национальной денежной системы.
Новгородская денга включилась в число московских денежных единиц как сотая часть московского
рубля, и денежная система Москвы - теперь уже национальная русская система - получила свой
окончательный вид:
рубль = 10 гривнам = 100 новгородским денгам = 200 московским денгам = 78,9 г,
гривна = 10 новгородским денгам = 20 московским денгам = 7,89 г,
новгородская денга = 2 московским денгам = 0,79 г,
московская денга = 0,395 г.
Равенство трех новгородских денег алтыну превратилось в равенство алтына шести московским
денгам, и в этом виде алтын занял прочное место в системе.
Практически объединение систем отразилось в чеканке, начавшейся с момента реформы выпуском
в Новгороде монет прежнего новгородского веса, но с изображением московской эмблемы - ездеца и
надписью "Осподарь всея Руси". Такие денги получили название "новгородок". В отличие от них
денги-"московки" содержат в своей легенде обязательное обозначение "денга московская". Резко
сократилось число монетных типов. По существу монета Ивана III и его преемника Василия III
однообразна, стандартна по оформлению, что является одним из важных признаков действительной
унификации денежного обращения в масштабах всего государства.
В русской исторической литературе, касающейся истории денег, создание национальной русской
денежной системы является одним из самых излюбленных сюжетов. Это действительно крупное
историческое событие, сделавшее целую эпоху в дальнейшем развитии русского денежного
обращения, исследователи склонны рассматривать в отрыве от длительного предшествующего
развития русских денежных систем. В силу этого совпадение московской и новгородской норм
представляется явлением в известном смысле случайным или искусственным. Мы пытались показать,
что навеем протяжении истории русского денежного обращения областные системы не утрачивали
связи друг с другом. Восходя к одному общему источнику, они в период феодальной раздробленности

разошлись, но не настолько, чтобы утратить общие элементы. Поэтому областные системы были не
только новгородской, московской, тверской или рязанской, но и русскими. Объединение этих систем во
второй половине XV в. было обусловлено и подготовлено всем их предшествующим развитием, так же
как экономическое и политическое объединение Руси было завершением длительного процесса
развития земель, родственных в этническом, экономическом и политическом отношениях.
Самостоятельной темой в изучении русских денег является история денежных систем тех областей
Руси, которые в XIII-XV вв. были отторгнуты литовцами и поляками. В XIII в. здесь, как и на всей Руси,
продолжался безмонетный период, сменившийся в XIV в. обращением чешских монет, так называемых
пражских грошей. Во второй половине XIV в. в Киеве и Чернигове литовские князья приступили к
чеканке собственной монеты. Однако ни один из этих трех периодов истории денег не изучен в
достаточной степени, и системы денег этих областей в настоящее время еще не поддаются
реконструкции.
Русские монеты XIV-XV вв. не безликие памятники денежного обращения. Как образцы
ремесленного производства они интересны своими техническими особенностями. С внешней точки
зрения они представляют собой любопытные художественные памятники различных русских областей.
Как образцы продукции самого массового производства, монеты при изготовлении нуждались в
таких приемах, которые, во-первых, обеспечивали их быстрый и непрерывный выпуск, а во-вторых,
давали бы им наиболее точный вес. Оба этих условия были достигнуты вполне оригинальным путем,
общим для всей Руси. Сначала монетное сырье превращалось в проволоку, которая затем
разрезалась на кусочки одинаковой длины и, следовательно, одинакового веса. Штемпели
накладывались на эти кусочки проволоки, поэтому русские монеты всегда имеют несколько овальную
форму, а по краям небольшие выступы, бывшие до плющения концами обрезка проволоки. Это более
быстрый способ, нежели чеканка на заранее подготовленных монетных кружках, распространенная на
Западе и в Золотой Орде. К тому же это более точный способ. В условиях денежного двора, когда
чеканка становилась особенно интенсивной, штемпели стирались не одновременно, и более
сохранный обычно использовался в дальнейшей работе. В силу этого многие монеты разных типов
имеют одну из сторон, чеканенную общим штемпелем, что позволяет разобраться в относительной
хронологии монетных типов. После трудов И. Г. Спасского метод сравнения штемпелей сделался
одним из главных методов нумизматического источниковедения.
Наиболее трудоемкой и дорогостоящей операцией в производстве монет было изготовление
штемпеля, поэтому наиболее прогрессивное усовершенствование в монетном деле XV в. коснулось
именно этой части технологического процесса. Уже при Василии Темном на организованном в Москве
денежном дворе впервые применяется так называемый маточник - позитивный штемпель, при помощи
которого чеканились негативные рабочие штемпели. Маточник был закален, он использовался редко,
что обеспечивало ему долгую жизнь. С открытием маточника выход из строя того или иного рабочего
штемпеля уже не требовал кропотливой работы по вырезанию нового штемпеля, его можно было
перевести с маточника (См. М. П. Сотников а. К вопросу о технике чеканки русских монег в XV в. КСИИМК, вып. LXVI. М.,
1956, стр. 31-35.).
Количество монетных типов XIV-XV вв. громадно. Одно только их перечисление занимает много
страниц (Наиболее полные издания русских монет XIV-XV вв.: [А. Орешников]. Русские монеты до 1547 г. М., 1896; А. А.
Ильин. Классификация русских удельных монет, вып. 1. Л., изд. Гос. Эрмитажа, 1940; Э. К. Гуттен-Чапский. Удельные,
великокняжеские и царские деньги древней Руси. СПб., 1875.), поэтому мы остановимся только на некоторых

общих чертах, характерных для отдельных областей.
Монеты великого княжества Московского и московских уделов сходны по своему оформлению. Они
как бы принадлежат к продукции одной художественной школы. Московские монеты по обилию типов
занимают первое место среди русских денег. Их ранние типы всегда содержат на одной стороне
подражание джучидской монете, а оборот занят разнообразными изображениями с излюбленной в
Москве круговой надписью. Арабские легенды исчезают с них фактически уже во времена Василия
Дмитриевича. При Василии Темном они редки, а на монетах Ивана III иногда появляются уже в новом
значении: арабскими буквами передаются имя московского великого князя или наименование монеты.
Помещение таких надписей облегчало прием московской денги в поволжских областях. На стороне,
занятой ранее подражанием, начиная со времени Василия Дмитриевича, чаще всего появляется
строчная надпись с именем и титулом великого князя.
Сюжеты московских монет чрезвычайно разнообразны: изображения различных фантастических

зверей и птиц и целые сцены, объяснение которых следует искать в русском фольклоре и книжной
повести. Весьма любопытно, что на денгах, несущих на себе очень часто слово "печать" и, таким
образом, родственных памятникам сфрагистики, лишь очень редко встречаются изображения святых,
которые были почти обязательны на актовых печатях. В художественном отношении наиболее
заметны связи московских монет с произведениями русской белокаменной резьбы еще
домонгольского времени.
На этих монетах два сюжета заслуживают особого внимания. Один из них - изображение барса или
всадника. Эти фигуры носят геральдический характер. Барс был эмблемой великих князей
владимирских, и помещение этой эмблемы на московские монеты выражало идею преемственности
московской великокняжеской власти от власти Всеволода, Ярослава и Александра. Всадник, или
ездец, был собственной эмблемой московских князей. Со времени Василия Дмитриевича он стал
фактическим гербом Москвы и самым излюбленным сюжетом на московских монетах.
Другой сюжет имеет не только московский характер, но в Москве он был достаточно популярен. Это
изображение человека с секирой или с отрубленной головой в руках. Изображение, по-видимому,
имело оградительный характер и служило наглядным предупреждением фальшивомонетчикам.
Надписи московских монет отражают постепенное усиление Москвы. Дмитрий Донской именует
себя великим князем, его сын Василий Дмитриевич - великим князем всея Руси, а на монетах Василия
Темного впервые появляется титул "Осподарь всея Руси", утвердившийся в дальнейшем вплоть до
1547 г., когда Иван Грозный принял титул царя.
Близко к московскому оформление нижегородских монет, однако они отличаются большей
грубостью исполнения и меньшим разнообразием сюжетов.
Весьма своеобразен тип рязанских монет. В 80-х и 90-х гг. XIV в. - это подражания джучидским
монетам, снабженные сначала буквенной надчеканкой, а затем надчеканкой рязанской княжеской
тамги. На рубеже XIV-XV вв. их сменяют совершенно гладкие кружки, снабженные такой же
надчеканкой. Затем, при князе Иване Федоровиче (1427-1456 гг.), на одной стороне монеты
помещается надпись с именем князя, расположенная по краю в виде квадрата, а оборот остается
гладким и снабжается надчеканкой тамги. Обязательная на всех монетах надчеканка - это как бы
княжеская печать, удостоверяющая правильность монеты уже после ее изготовления.
Разнообразны сюжеты тверских монет, чаще всего снабженных строчной надписью, которая
разделена горизонтальными чертами. Темы изображений этих монет часто связаны с монетным
производством и борьбой с фальшивомонетчиками. На многих тверских монетных типах изображен
денежный мастер, занятый чеканкой монет. Он сидит перед верстаком, в котором зажат нижний
штемпель, и ударяет молотом по верхнему штемпелю. Оградительные сюжеты в тверской
нумизматике нашли дальнейшее развитие не только в изображениях, но и в надписях. На одной из
монет Ивана Михайловича (1399-1425 гг.) изображен палач и помещена надпись: "Сторожа на
безумного человека". "Безумными людьми" в древней Руси называли фальшивомонетчиков. На другой
монете, чеканенной во времена Бориса Александровича (1425-1461 гг.), помещена надпись: "А кто
подопише, будет осечен", то есть: "А кто подделает, будет казнен".
Менее разнообразны монеты Новгорода и Пскова. В Новгороде на всем протяжении
самостоятельной чеканки существовал только один тип денги. На одной ее стороне помещалась
строчная надпись: "Великого Новагорода", а на оборотной - изображение сидящей на троне
патронессы города Софии в зубчатой короне, как того требовали древние каноны. София вручает
стоящему перед ней "в просительной позе" человеку щит, символ защиты города. Эта композиция
чрезвычайно напоминает традиционную композицию венецианских монет, на которых изображался
патрон города св. Марк, вручающий стоящему перед ним "в просительной позе" дожу символы власти.
Чеканка монет в Новгороде началась сразу же после проведения в нем реформы государственного
управления, сблизившей новгородские порядки с венецианскими, и оформление этих монет, повидимому, свидетельствует об осознании новгородцами этого сходства. Аналогия с венецианскими
монетами позволяет угадывать в изображении человека, стоящего "в просительной позе", - посадника
(В. Л. Янин. Новгородские посадники. Изд-во МГУ, 1962, стр. 272-273.).
Изображения псковских монет фактически были геральдическими эмблемами. По-видимому, с
дерптских монет на них было заимствовано изображение головы епископа, но оно было
переосмыслено в Пскове. Рядом с ним псковичи поместили изображение псковской святыни - меча

князя Довмонта, покровителя города, и дерптский епископ превратился в Довмонта. Обязательная
строчная надпись на обороте: "Денга псковская". На другом типе псковских монет изображение
Довмонта сочетается с изображением барса, служившим гербом Псковской республики. Надпись
"Денга псковская" размещена по кругу на стороне с изображением барса.
Разнообразие сюжетов русской нумизматики уменьшалось в процессе унификации русской
денежной системы. Во времена Ивана III денежное обращение располагало крайне незначительным
набором новых монетных типов. Эта стандартизация денег была не только оправданной, но и
неизбежной. Стремясь к введению единообразной денежной системы, Москва должна была добиться
такого единообразия не только в весе, но и в оформлении монеты, поэтому постепенное сюжетное
обеднение русского чекана - отражение общего процесса создания единой национальной денежной
системы Московского государства.
В. Л. Янин

Военное искусство

С первых десятилетий XIII в, цивилизованный мир оказался жертвой невиданного в истории завоевания. Могущественные
государства с многовековой культурой и технически оснащенными армиями оказывались побежденными. Обширная держава
хорезмшахов не смогла сдержать напора подвижной и стремительной монгольской конницы, шедшей из Китая, где звериная
ловкость монголов была дополнена сложным военным искусством китайцев.
Ни Грузинское царство, раскинувшееся по неприступным горам от моря до моря, ни воинственные орды половцев в
необозримых степях Дешт-и-Кыпчак не смогли удержать Чингис-хана и его "четырех псов, вскормленных человеческим мясом". В
Западной Европе купцы с Востока сеяли ужас своими рассказами о виденном у стен Ургенча и Тебриза. Люди уходили в
монастыри, бросали свои дела, ждали кончины мира. Европа была загипнотизирована одним только именем беспощадного
завоевателя.
Современники говорят, что у Батыя, получившего в удел запад-вый улус, простиравшийся "от Иртыша до того места на Западе,
куда наступит копыто монгольского коня", будто бы был составлен план покорения всей Европы. Под властью империи Чингисхана уже лежала Русь, ни один раз принимавшая на себя удары кочевников с востока. Русские княжества, находившиеся в зените
своего культурного развития, приняли на себя всю тяжесть удара монголо-татар.
Не было ни одного русского города, который сдался бы монголо-татарам без боя; оборонялись до последнего укрепления, до
последнего здания, которое можно было использовать как крепость. Уже в первой битве с рязанцами у границ Руси "мнози
батыевы сильнии полцы падоша" (Повесть о разорении Рязани Батыем. Список хронографа 1599 г. В кн.: "Воинские повести древней Руси". М.-Л., Издво АН СССР, 1949, стр. 25.).
В сражениях монголо-татарская армия теряла одного за другим крупных полководцев: шурина Батыя Хостоврула, чингизида
Кулькана и других. С каждым шагом вперед темп движения монголо-татарских войск замедлялся, победы достигались все труднее
и труднее: Рязань была взята в шесть дней, Владимир - в восемь, а под Торжком монголо-татары, применявшие всю свою осадную
технику, простояли две недели. Поход на Новгород не состоялся, богатый торговый Смоленск был обойден стороной в "тридцати
поприщах", а под маленьким городком Козельском Батый простоял семь недель и смог взять его лишь, когда подошел второй
отряд Киданя.
Монголо-татары были обескровлены и на полтора года должны были приостановить завоевания. Походы на Чернигов, Киев и
Галич настолько подорвали силы Батыева войска, что лишь по инерции, торопясь, уклоняясь от осады хорошо укрепленных
городов вроде Кременца, Батый вышел за пределы Руси. Его войско было таким ослабленным, что достаточно было встречи с
горстью чешских храбрецов, чтобы внук Чингис-хана повернул назад.
Русь сделала то, чего не смогли сделать ни Китай, ни держава хорезмшахов, ни Грузия, ни половцы - Русь остановила Батыя на
пороге Европы и невольно спасла европейскую цивилизацию. С этого времени борьба с монголо-татарами становится одной из
важнейших военных задач русского народа как внутри своей земли, так и на юго-восточных степных окраинах, откуда постоянно
можно было ожидать набегов. Политическая дробность русских княжеств в XIII-XIV вв., обусловившая их поражение в борьбе с
монголо-татарами, требует рассмотрения русского военного искусства особо в каждой отдельной земле: Галиче и Волыни,
Новгороде и Вятке, Твери, Суздале и Нижнем Новгороде и, наконец, в Москве, ставшей в XIV в. "большим воеводою"
объединенных русских сил.
Галицко-Волынская Русь XIII в. оставила нам прекрасную повесть, автор которой так понимал свою задачу: "Начнем же сказати
безчисленыя рати, и великыя труды, и частыя войны и многия крамолы..." (Ипатьевская летопись) ( 2 ПСРЛ, т. II, стр. 166.). Галицкая
летопись князя Даниила Романовича - это не погодная запись. В ней перепутаны даты, нет скучной монотонной
последовательности, так как автор писал по сути дела не хронику, а воспоминания; автор не благочестивый монах, утомляющий
читателя цитатами из святых отцов, а дружинник, живой свидетель и участник походов и битв. Он помнит масть каждого
княжеского коня, помнит, каким оружием кто бился, помнит, что во время похода уже был корм у коней ("траве же бывши..."). Речь
его полна военных поговорок: "Можете ли древо поддрьжати сулицами и на сию рать дерьзнути?"; "Един камень много горньцев
избиваеть". Красочно и живо с большим знанием дела описывает он битвы во всех подробностях. Наблюдая схватки передовых
отрядов на просторном поле, он сравнивает их с турниром ("и гонишася на поли подобно игре") (В переводе хроники Иоанна Малалы слово
"игра" синоним "уристания" "подрушия".). Через всю летопись проходит стремление показать читателю лучшие качества воина - отвагу,

быстроту действий, решимость. Презрительными словами рассказывает летописец о венгерском воеводе, бросившем знамя в
бою: "Марцел хоругве своее отбеже и Русь взятю и поруг велик бысть Марцелови" (курсив всюду мой. - Б. Р.), но с какою гордостью
говорит он, что соседние народы "любящю рускый бой". В уста своего главного героя, которому "измлада не бы покоя" - князя
Даниила Галицкого, он вкладывает всю воинскую философию своего времени: "Подобаеть воину, устремившуся на брань, или
победу прияти, или пастися от ратных" (Галицкая летопись, 1234 г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 174.). "Мьдляй на брань страшливу душю имать"
(1231 г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 172/.).

Русские княжества конца XII - начала XIII в.: 1 - граница русских земель перед монгольским завоеванием, 2 - границы русских
княжеств, 3 - поход монголо-татар 1236-1238 гг., 4 - походы монголо-татар в 1239-1240 гг. 1 - Киеввеое княжество, 2Черниговское княжество, 3 - Переяславское княжество, 4 - Новгород-Се-верское княжество, 5 - Турово-Пинское княжество, 6 Владимиро-Волынское княжество, 7 - Галицкое княжество, 8 - Полоцкое княжество, 9 - Смоленское княжество, 10 - ВладимироСуздальское княжество, 11 - Муромо-Рязанское княжество, 12 - Новгородская феодальная республика.
Когда князья-вассалы не особенно охотно шли в поход и предлагали вернуться, Даниил стыдил их: "Срамоту имеем от Литвы и
от всих земль, аще не дойдем и вратимся" (Галицкая летопись, 1253г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 188.).
Когда поляки, союзники князя Даниила Романовича, сильно перетрусили после одного поражения ("вниде велий страх в ляхы"),
Даниил такими словами укрепил их: "Почто ужасываетеся? Не весте ли, яко война без падших мертвых не бываеть? Не весте ли,
яко на мужи на ратные нашли есте, а не на жены? Аще мужьубьен есть на рати, то кое чюдо есть? Инии же и дома умирають без
славы, си же со славою умроша. Укрепите сердца ваша и подвигнете оружье свое на ратнее!" (Галицкая летопись, 1254 г.) (ПСРЛ, т.
II, стр. 189.).
Организация войска и осуществление крупных военных операций в эпоху Даниила Галицкого наталкивались на упорное
сопротивление крупного боярства, не желавшего выходить за рубежи своих владений, уклонявшегося от общегосударственных
задач и охотно прибегавшего к союзу с враждебными соседями. Боярские дворы представляли крепости с запасами провианта,
фуража и арсеналами оружия. Двор боярина Судислава имел во множестве "вино и овоща и корма и копий и стрел, пристраньно
видити" (Галицкая летопись, 1229 г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 169.).

Феодальные гнезда особенно усилились в монголо-татарское лихолетье, используя ослабление княжеской власти. В 1241 г.
Даниилу Галицкому пришлось силой смирять многих феодалов как светских, так и духовных: владыка Перемышльский встретил с
оружием в руках княжеского печатника, посланного "исписати грабительства нечестивых". Княжеское войско разбило все же
владычный полк и "тулы их бобровье раздра".
В противовес вотчинным воинам бояр и епископов великие князья старались создать свое, княжеское, войско, зависимое только
от них. Для этой цели они использовали доходную соляную монополию в Карпатах: "Велиции князи держать сию Коломыю на
роздавание оружьником" (дружинникам, дворянам). Опорой князя были безземельные (?) "отроки" - прообраз будущих детей
боярских.
Снаряженность русского войска в XIII в. сильно усложнилась по сравнению с более ранней эпохой. Теперь стали обычными
упоминания о пороках (1233 г.), таранах (1234 г.), "сосудах ратных", "сосудах градных" и пращах. Вся эта техника в основном
предназначалась для взятия крепостей, но войско зачастую возило ее с собой. Так, в 1245 г. Даниил "повелеста престроити праща
и иные сосуды на взятье града и придоста на град Люблин... со всими вои и пращами" (Галицкая летопись) (ПСРЛ, т. II, стр. 181.).
Первые сведения о метательных машинах относятся еще к домонгольскому времени.
Наряду с портативными пращами (очевидно, баллистами) существовали более громоздкие орудия типа катапульт - "тараны" и
"пороки". В бою под стенами Чернигова в 1234 г. войска Даниила Галицкого применяли катапульты: "...люто бо бе бой у Чернигова,
оже и таран на нь поставиша, меташа бо каменем полтора перестрела, а камень якоже можаху 4 мужи силнии подъяти" (Галицкая
летопись) (ПСРЛ, т. II, стр. 173-174.). Под словом "таран" здесь следует понимать мощную катапульту, метавшую ядро весом в 300-400
кг на 150 ж. Хотя Галицкая летопись и изобилует хронологическими ошибками, происходящими от мемуарного характера записей,
у нас нет оснований сомневаться в точности этой подробно описанной битвы и в отнесении ее к домонгольскому времени. Данный
источник показывает, что сложная осадная техника и метательные машины на Руси возникли без монгольского влияния.
Для установки орудий под стенами города необходимы были специальные охранительные листы: "Стоящу же ему (Ростиславу. Б. Р.) у града и строящю порокы, ими же прииметь град, и бысть бой велик пред градом; оному же велевшу своим охабитися, да не
язвени будуть вои его от гражан, дондеже устроить сосуды порочные" (Галицкая летопись, 1249 г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 182.).
Осаждающие построили деревянный "охабень", названный в тексте летописи городом.
Оснащенность галицкого войска "сосудами ратными" много раз отмечена хронистом. Наследием XII в. было и широкое
применение метательных копий ("сулиц") и арбалетов. Наличие арбалетов подтверждается упоминанием обычных самострелов,
самострелов коловоротных (с шестереночным механизмом) и "рожанцев". Под 1251 г. летописец красочно описывает марш войск
Даниила Романовича в Литве по узкой лесной дороге под эскортом пеших арбалетчиков: "...стрелцем же обапол идущим и
держащим в руках рожанци свое и наложившим на не стрелы своя противу ратным" (Галицкая летопись) (ПСРЛ, т. II, стр. 186.).
Снаряжение русских воинов к середине XIII в. мало изменилось - шлемы, щиты, копья, сабли и мечи по-прежнему составляли
его основу: "...щите же их яко зоря бе, шолом же их яко солнцю восходящу...".
Кое-что проникло в русское войско от монголо-татар. Так, например, когда Даниил устроил в 1252 г. парад русских войск в
Венгрии, где среди зрителей были и немцы, автор летописи отмечает, что "немьци же дивящеся оружью татарьскому: беша бо кони
в личинах и в коярех кожаных и людье во ярыцех". Сам Даниил был снаряжен в этом параде "по обычаю руску": "бе бо конь под
ним дивлению подобен, и седло от злата жьжена и стрелы и сабля златом украшена, иными хитростьми, якоже дивитися... Немцем
же зрящим, много дивящимся" (Галицкая летопись, 1252 г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 187.).
Для изучения тактики галицкого войска в XIII в. большое значение имеет вопрос о соотношении конницы и пехоты. Конная
княжеская дружина продолжала еще сохранять свое значение. Ее использовали для нанесения удара, преследования,
организации небольших рейдов в соседние земли. Упорную борьбу с Венгрией нельзя было вести без конницы, так как венгры
сами были хорошими наездниками. С другой стороны, войны с ятвягами в густых лесах и болотах требовали применения пехоты.
На узких тропах и дефиле даже кавалерия билась в пешем строю.
Применение пехоты не ограничивалось только областью ятвяжского Полесья. Все широкие операции, связанные с освоением
значительных пространств, требовали теперь пеших войск. Экспедиция против продавшихся монголо-татарам князей Болоховской
земли в 1241 г. была осуществлена 3 тысячами пешцев, поддержанных только 3 сотнями конной дружины. Поражение Даниила в
1245 г. летописец объясняет многочисленностью пехоты противника: "одоле Ростислав, многи бо име пешьце". Для реванша
Даниил должен был выступить, "собрав вои многи и пешьце". Пехота часто упоминается на первом месте: "Посласта (Даниил. - Б.
Р.) многы своя пешьце и коньникы..." (Галицкая летопись, 1253 г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 181, 188.). Пехоту набирали из смердов
("...собравше смерды многы пешьце..."), поэтому даже в терминологии отразилось противопоставление крестьянского пешего
войска конным дружинам воинов-профессионалов, которых называли просто "воями", как бы подчеркивая их постоянную
принадлежность к войску.
В Галицкой летописи везде, где упоминаются "вои", речь идет о конной княжеской дружине. В составе конных дружин
упоминаются "седельники" (ординарцы), "фаревники", "кони сумные", то есть вьючные кони, сопровождавшие войско на быстрых
аллюрах. Обозы называли "колымагами".
Военная терминология Галицкой летописи своеобразна, как и вообще язык ее. Некоторые слова имеют иной смысл, чем в
других частях летописи, а кроме того, здесь много новых слов.
Приведу краткий словарик:
Дворский - главный воевода княжеских войск.
Вои - конные воины.
Окружники - дружинники вообще.
Фаревники - коноводы.

Колымаги, рекше станы - соответствуют слову "товары" - обозы. Вицкий - герольд, бирюч.
Хоругвь - стяг, иногда - полк.
Примет - дерево и солома для поджигания укреплений, а не земляная насыпь.
Жеравец - механизм подъемного моста (журавль).
Ураз - урон.
Победа - иногда употребляется в смысле беды, поражения.
Летопись, писанная воином, сохранила интересные данные о скорости марша. В 1236 г. князь Даниил и брат его Василько
выехали с "воями" (конными) из Холма и оказались в Галиче на третий день. Расстояние между Галичем и Холмом по прямой - 235
км, если разделить его на три, то получится суточный переход в 78 км. Принимая во внимание сильно пересеченную местность в
районе Холма, мы должны признать темп марша очень быстрым. Князь Даниил в 1245 г. совершил переход из Холма в Люблин
(форсировав р. Вепрь) с воинами и метательными машинами; "единого дне быста под градом из Холма со всими вои и пращами"
(65 км). Подобная скорость марша не была исключительной, приведу еще один пример: в 1248 г., преследуя ятвягов, "гна же по них
Василко из Володимеря, угони е и бывшу ему третий день из Володимеря в Дорогычине" (Галицкая летопись) (ПСРЛ, т. II, стр. 182.).
Расстояние от Владимира Волынского до Дрогичина равно 205 км, то есть 68 км для суточного перехода.
Движение в ятвяжских лесах отличалось медленным темпом и осторожностью. Спешенную конницу на марше охраняли пешие
лучники и арбалетчики. Воинам запрещалось жечь захваченные деревни, чтобы не оповестить этим до срока соседние селения.
Войска двигались глубокими колоннами; на ночь останавливались во временных укреплениях, "острожившися".
Численность галицких войск неизвестна. Только один раз говорится о войске в 3 тысячи пешцев и в 3 сотни воев, но здесь, как и
для предыдущего периода, трудно решить - являются ли эти данные абсолютными цифрами или условным наименованием
воинских частей. Может быть, это указание надо понимать так, что в поход пошли 3 полка ("тысячи") пехоты и 3 сотни (в
кавалерийском смысле) конницы? В пользу этого говорит то, что во всех подобных случаях сотни и тысячи указаны не цифрами, а
словами. Отряд в 5 сотен конницы считался незначительным.
"Преже посла сына си Шварна, да объедеть град, да никтоже не утечеть от них. Бе же вой с ним 5 сот. Гражане же видивши
ратных мало со князем, смеяхуся стояще на граде..." (Галицкая летопись, 1258 г.) (ПСРЛ, т. II, стр. 195.).
Основные принципы боевых порядков и их тактического использования остались в середине XIII в. неизменными (например,
сражение Даниила Галицкого с поляками и венграми под стенами города Ярославля на р. Сане в 1249 г.). В Ярославле затворился
Даниилов гарнизон; враг Даниила Ростислав в союзе с поляками и венграми осадил "город, начал строить пороки, а для
предотвращения вылазок горожан велел "охабиться" деревянными укреплениями. До прихода главных сил Даниила Ростислав
затеял турнир под стенами города и вывихнул себе плечо. Полки Даниила на берегу Сана спешились, чтобы вооружиться.
Облеченные в доспехи войска быстро перебродились через Сан, несмотря на глубину реки.
При описании этой битвы летописец, как и автор "Слова о полку Игореве", придает большое значение приметам: падение
Ростислава во время турнирной "игры" - недобрый знак, а орлы, паривщие ("плавающим криломы") над войском Даниила, - "се
знамение на добро бысть".
При переходе реки Даниил "исполчил" конников и пешцев. Одним из полков командовал сам князь Даниил, другим - его
дворский Андрей, а третьим - брат Даниила Василько, против которого стояли поляки, "лаявшие" русских и похвалявшиеся
схватить их за "великие бороды". Челу русских войск, возглавленному Даниилом, противостоял полк Ростислава.
Исходя из традиционного размещения полков по старшинству их начальников, можно так представить расстановку сил:
Перед боем
Ляхи
Василько
Ростислав
Даниил Угры
Андрей
Чело - Даниил (против Ростислава)
Правое крыло - Василько (против ляхов)
Левое крыло - Андрей (против угров).
Пеший резерв был выделен Ростиславом для блокировки гарнизона в городе.
В тактическом отношении сражение под Ярославлем интересно тем, что левое крыло во главе с дворским Андреем решило
опередить столкновение головных полков и успело еще до их сближения ударить в головной полк Ростислава с фланга.
"...Андрееви же дворьскому тоснущюся да не сразится (Ростислав. - Б. Р.) с полком Даниловым, ускорив сразися с полком
Ростиславлим крепко; копьем же изломившимся, яко от грома тресновение бысть и от обоих же мнози падше с коний умроша,
инии уязвени быша от крепости ударения копейного" (Галицкая летопись) (ПСРЛ, т. II, стр. 183.). Даниил оказался на левом фланге.
Часть бояр из Андреева полка покинула поле и отступила, тогда Даниил послал помощь - "20 муж избраных". В это время поляки с

пением "кирие элейсон" ударили на правое крыло галицких войск, а перед левым флангом галичан обнажился венгерский полк,
воевода которого "прегордый Филя" ободрял венгров, говоря, что "Русь тщиви суть на брань" и неспособны "на долго время на
сечю".
Даниил ворвался в расположение венгров и даже сам схватил Филю, но тот вырвался. Второй удар Даниилова полка привел к
тому, что "наворотишася угре на бег"; побежал и головной полк и ляхи "не стерпевше побегоша от лица его". Хвастливый Филя был
пойман и убит, укрепления вокруг метательных машин были сожжены. Победители остались на поле боя.
Летописец, очевидно, участник этого боя, очень живо рисует картину медленного затихания бранного поля: бой кончен, князья
расположились на отдых, но "гонящим же и приездящим воином, полунощи, и ведущим користь многу, якоже всее нощи клику не
переста, ищущим друг друга" (Галицкая летопись) (ПСРЛ, т. п, стр. 184.).
Прием галицких войск - изменение направления главного удара - не нов, его применяли и раньше, и он неизменно приносил
успех, так как самая возможность данного приема свидетельствует о маневренности войска и о том, что инициатива у него в руках.
Стратегия князя Даниила Галицкого недостаточно обрисована летописцем. Военные операции складывались, во-первых, - из
отражения венгерских и польских войск, поддерживавших или князя-соперника или боярскую фронду, во-вторых, - из
профилактических походов в землю ятвягов, из которой время от времени совершали набеги на Русь почувствовавшие впервые
свою силу дружины.
Монголо-татарское разорение сказалось и на численности войск и на размахе операций.
Для характеристики наступательных действий Даниила Галицкого можно взять 1245 г., когда Даниил и Василько Романовичи
вели войну против Болеслава.
Галицкие войска, шедшие, очевидно, из Холма "внидоста во землю Лядьскую четырми дорогами":
Даниил воевал около Люблина (70 км от Холма), Василько по р. Изволи и по р. Ладе, около Белой (100 км), Дворский Андрей по
р. Сану (около 110 км), Вышата воевал Подгорье (расстояние неопределимо, так как неизвестно - какое Подгорье).
Взяв полон, войска Даниила и Василька вернулись в Холм и снова отправились до Вислы и Сана. Это - серия небольших
конных рейдов, рассчитанных на 3-4 дня каждый; "вземше полон", возвращались на базовый пункт и снова шли в такой же
кратковременный рейд.
Стратегия рейдов во владения соседа характерна для господства феодальной раздробленности и очень далека от тех
величественных по замыслу и выполнению операций, которые были у "мономахова племени" в XII в. (например, поход на
Полоцкую землю в 1128 г.). При той значительной скорости марша, которая была указана выше (70-72 км в день), такие рейды
были почти неотразимы, и единственной защитой от них служили городские стены, значение которых все возрастало в эту эпоху
частых феодальных войн. Но усиление фортификации в свою очередь вызвало усиление средств борьбы против укреплений появились тараны, пороки, пращи, а для обслуживания этой техники и для штурмов потребовалась многочисленная пехота из
смердов, утяжелявшая конные дружины феодалов, замедлявшая темпы движения и тем самым лишавшая поход элемента
внезапности.
Такими противоречиями было пронизано русское войско в Галицко-Волынской земле в середине XIII в., когда силы государства
были подорваны и феодальная раздробленность все больше и больше давала себя знать.
Однако основную свою функцию - защиту земли от чужеземных вторжений - галицкое войско выполняло с успехом, отражая
венгерские, польские и ятвяжские отряды, переступавшие русские рубежи с политическими или стяжательными целями.
Восторженно и любовно описывает автор-дружинник ратные подвиги Александра Невского в повести "О велицем князи нашем
Александре Ярославиче, о умном и кротком и смыслемысленом, о храбром, тезоименитом царя Александра Макидоньскаго,
подобнике царю Алевхысу (Ахиллесу. - Б. Р.) ... сице бысть повесть о нем... И нача имя слыти великаго князя Александра
Ярославича по всем странам от моря Варяжьскаго и до моря Понтьскаго... даже и до Рима великаго..." (Софийская I летопись)
(ПСРЛ, т. V, стр. 176, 181; Ю. К. Бегунов. Памятник русской литературы XIII в. "Слово о погибели Русской земли". М. - Л., "Наука", 1965, стр. 173.).
Молодость, незначительность положения в качестве новгородского князя и удаленность Новгорода от театра военных действий
оставили Александра вне событий во время первого набега Батыя в 1237-1238 гг., но незаурядная сильная личность этого князяпатриота проявилась в событиях, не менее угрожающих, чем монголо-татарское нашествие.
Одновременное движение турок-сельджуков и половцев в XI в. отвлекло Русь от исполнения ее важной исторической роли моста между Европой и Востоком. Порванные связи с Востоком Западная Европа попыталась восстановить силой оружия,
организовав серию крестовых походов, которые оказались хорошей военной школой для европейского рыцарства. Но частичные
успехи на Востоке и возобновление торговых связей с городами Малой Азии и Ирана потребовали от рыцарей новых
экономических ресурсов, с которыми они могли бы выступить на рынках восточного Средиземноморья.
В XII в. рыцарские братства и ордена обратили внимание на богатые славянские, литовские и латышские земли. Наступление
на восток по побережью Балтийского моря велось германским рыцарством уже несколько веков, но в начале XIII в. мед, воск и
меха ценнейших зверей из славянских земель, рабы и рабыни из Прибалтики стали особенно нужны "псам-рыцарям" для торговли
с Востоком.
Если на Руси они появились в виде купцов, приезжавших за живым товаром ("девкы купити"), то по латышско-эстонской
Прибалтике они шли тяжелыми железными когортами, побеждая племенные ополчения, сжигая села и прикрывая грабительское
завоевание лицемерным лозунгом крещения язычников.
Неуклонное победоносное движение рыцарей в течение пяти столетий привело их от берегов Эльбы к границам русских
княжеств. Позади были покоренные и наполовину истребленные племена, а впереди - богатейшие русские города с их
многочисленными торжищами, дворцами князей и несметными сокровищами кафедральных соборов.
Немцы и шведы, руководимые Ватиканом, лишь ждали удобного момента для перехода русских рубежей. Они копили силы,

посылали в Ливонию отборные рыцарские дружины, создавали сеть опорных крепостей, одним словом, готовились к
серьезнейшим битвам с новым и малоизведанным врагом.
Развитие русской и западноевропейской военной техники и тактики шло разными путями. Это были две различные военные
системы, которым еще ни разу в истории не приходилось сталкиваться между собой. В 1237 г. в одно и то же время возникают
угрозы русским землям в двух противоположных концах: к Рязанскому княжеству подошла армия Батыя, а на рубежах
Новгородской земли объединились силы двух рыцарских орденов.
Разорение Руси монголо-татарами казалось немцам и шведам самым подходящим моментом для нападения на заманчивые
русские области. Первый удар был предоставлен шведам, чтобы отнять у Новгородской республики ее "окно в Европу" - р. Неву.
По словам летописи, шведский король "исполнися зависти и ненависти и возгордеся в мысли своей, яко во время си улучи,
ведяще бо иже тогда отъинуду Батыево пленение в Руси. Краль же от своея страны надеяшеся оставшую Русь поглотити, и в
гордости своей глаголаше сице: "пойду и попленю Великий Новеград, и прочая грады, и вся люди Словенскиа в работу себе
сотворю и самого великаго князя Александра побежду или жива рукама ухващу". И собра люди многи: местери и бискупы своя и
Свея и Мурмане и Сумь и Емь и наполни корабля многи полков своих и поиде в силе тяжце. Дышя духом ратным преплы море и
преиде реку Неву, шатаяся безумием своим, хотя восприати Ладогу и Великий Новеград и всю область Новоградскую до Валама"
(Никоновская летопись, 1241 г.) (ПСРЛ, т. X, стр. 120.).
Летом 1240 г. шведская флотилия вошла в Неву, но это вторжение не застало Новгород врасплох. У Александра Ярославича
была очень хорошая разведка, расположенная "при край моря", которая своевременно сообщила о вражеских кораблях. Перед
князем возникла дилемма - собирать силы из всех десяти сотен Новгородской земли (на это должно было уйти 3-4 дня), или же
двигаться немедленно с наличными силами княжеской дружины и городского ополчения самого Новгорода. Александр решает, что
"не в силе бог, а в правде" "и всед на конь, иде противу ратных". Поход был торопливым; Александр не успел даже послать гонца к
отцу, новгородцы не все собрались, "понеже изыде противу их вскоре". 15 июля 1240 г. в шесть часов дня войско Александра
Ярославича внезапно обрушилось на шведов, не успевших еще выйти из Невы в Ладожское озеро. Новгородцы прошли до места
встречи не менее 150 км форсированным маршем.
Прибрежная разведка на берегу Финского залива могла заметить шведские корабли не ранее, чем они показались на
расстоянии около 60 км к западу от устья Невы. Отсюда до места встречи (у устья Ижоры) около 100 км. Следовательно, пока
шведские корабли прошли 100 км, русская морская стража успела сообщить в Новгород. Александр успел выступить и настигнуть
шведов. Примерный расчет времени: гонец разведки мог доскакать до Новгорода ( = 150 км) при условии частой смены коней на
пути в 8 часов. Войско Александра могло пройти от Новгорода до Ижоры (тоже около 150 км) примерно за 12-14 часов (при
движении "вборзе" "о-дву-конь"). Всего потребовалось около 20-22 часов. Возможно, что тяжело груженые шведские шнеки шли
против течения со скоростью 4-5 км в час, это и позволило Александру напасть на них еще на Неве во время одного из привалов.

Разгром шведов на р. Неве новгородскими войсками в 1240 г.: 1 - новгородское войско, 2 - лагерь шведов, 3 - шведский флот.
В битве на Неве против численно превосходящего противника на стороне русских были внезапность и стремительность натиска.
В описании боя летопись не применяет традиционных тактических терминов вроде "потопташа полком своим" или "прободошася",
которые указывали бы на строгий боевой порядок. Наоборот, летописец описывает героические эпизоды, связанные с отдельными
богатырями как из среды бояр (Гаврило Олексич, Сбыслав Якунович), так и "от убогих" (Савва, Ратмир). Сам Александр
встретился с военачальником шведов ярлом Биргером и "возложи ему на лице печать мечем своим". Потери шведов были
огромны: три корабля трупов, в числе которых был и труп епископа.
Победа на Неве навсегда связала имя князя Александра Ярославича с этой рекой, и в историю он вошел как Александр

Невский.
Конфликты с боярством заставили Александра покинуть Новгород, но когда, пользуясь его отсутствием, ливонские "псырыцари" напали на Псков и Копорье, новгородцы вынуждены были просить помощи у отца Александра - Ярослава Всеволодича.
Посланный им в князья брат Александра Андрей не смог справиться со сложностью обстоятельств, и новгородцы во главе с
владыкой просили Александра Невского взять на себя командование силами республики.
Александр в 1241 г. энергично отбросил немцев от Пскова. На некоторое время наступило затишье; обе стороны готовились к
генеральному сражению. Пятисотлетний путь привел германские войска к рубежам русской земли. Им казалось (и русские
понимали это), что истомленная в борьбе с монголо-татарами Русь бессильна оказать сопротивление огромным силам прекрасно
вооруженных рыцарских дружин, сосредоточенных в Ливонии. Победа немцев в ожидаемом сражении открывала бы им путь к
Новгороду Великому и другим богатым русским городам.
Разведка Александра наблюдала за сборами немецких войск "и ужасошася страхом велиим, видяще многу силу их". Александр
Ярославич стремился дезорганизовать противника и "розпусти все воиньство свое в загоны" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. X,
стр. 126.), но рыцарские войска оказались слишком сильными. Тактика рейдов не оправдала себя, но помогла выяснить
расположение сил противника. Александр начал концентрировать свои силы и отступил на лед Чудского озера.
5 апреля 1242 г. в субботу началось знаменитое Ледовое побоище - великая историческая битва, в которой впервые
столкнулись очень крупные силы западного рыцарства и русские воины. К сожалению, летописец, сам не участвовавший в
сражении, не сообщает тактических подробностей о построении русских войск. В нашей военно-исторической литературе одно
время существовала гипотеза о построении русских войск "пятком", противопоставляемым немецкой "железной свинье". Под
"пятком" авторы подразумевали угловой боевой порядок конницы в виде римской цифры V, обращенной своим широким
раструбом к противнику (В течение последних лет велись исследования по уточнению места Ледового побоища и боевых порядков. Результаты этих
исследований отражены на карте на стр. 361. См. Ледовое побоище 1242 г. Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.-Л.,
"Наука", 1966.).

Подобный порядок нигде и никогда в истории конницы не применялся и с тактической точки зрения бессмыслен; вызывает
недоумение и применение слова "пяток" к той цифровой системе, которую никогда на Руси не употребляли. Доискиваясь источника
этой ошибки, мы найдем, что историки XIX в. приняли за название боевого порядка название дня недели; "пойдоша в пяток"
значило: "отправились в пятницу". "Пяток" как боевой порядок мы должны решительно отвергнуть и признать историческим
недоразумением (См. Б. А. Рыбаков. Русское военное искусство. В кн.: "Очерки истории СССР IX-XV вв. Период феодализма", ч. I. M., Изд-во АН СССР, стр.
58.).
В новгородском и владимирском войсках в XIII в. применяли старое традиционное членение на три полка: "чело" и два "крыла";
это членение сохраняло войску подвижность и маневренность второго эшелона даже во время боя. Каждый из трех полков, судя
по старинным рисункам, строился в треугольный боевой порядок. Иностранцы (Титмар Мерзебургский) называют построение
русских полков "клином" или "острием" (См. Б. А. Рыбаков. Окна в исчезнувший мир. ДСИФ МГУ, вып. 4. М., 1946.).

План местности у Вороньего Камня (по Г. Н. Караеву. См. Г. Н. Караев. Новые данные, разъясняющие указания летописи о месте
Ледового побоища. Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы, т. XIV. М. - Л., 1958, стр. 157;
его же. К вопросу о месте Ледового побоища 1242 г. В кн.: 'Ледовое побоище 1242 г.'. Труды комплексной экспедиции по
уточнению места Ледового побоища. М. - Л., 'Наука', 1966, стр. 12).

Предположительная схема Ледового побоища 5 апреля 1242 г.: 1 - тяжеловооруженные рыцари, 2 - прочие воины (кнехты), 3 русские войска, 4 - линия берега, 5 - обоз.
Немецкий боевой порядок заключал внутри пехоту, а снаружи был окаймлен, как панцирем, тяжелой рыцарской конницей. По
форме он представлял вытянутый в глубину треугольник со скошенными углами. Общие очертания тупоносого "железного полка"
действительно напоминали свинью. "Свинья" двигалась медленно, со скоростью пехоты; весь расчет был на монолитность строя,
на неуязвимость закованных в сталь коней и рыцарей. Построение "свиньей" много раз приносило победу немцам в борьбе против
прусской, латышской или эстонской пехоты. На этот раз немцам -противостояли русские полки, где конница обычно строилась
тремя клиньями, а обычным тактическим приемом было нанесение фланговых ударов "крыльями" в то время, когда "чело" уже
вело бой.

С восходом солнца "съступишася обои полци, и немци" "и чюдь" "пробишася свиньею сквозе полки Александровы, и бысть ту
сечя зла и бе аки гром от ломлениа копейнаго", "якоже морю (озеру. - Б. Р.) помръзщю двигнутися" "и нигде бе не видети леда.
всюду кровь лиашеся" (Никоновская летопись, 1243 г. ошибочно) (ПСРЛ, т. X, стр. 127.).
Немцы были разбиты, часть их потонула в озере под проломившимся льдом, часть пыталась бежать, но их преследовали 7
верст до западного берега озера; 50 орденских вельмож были взяты в плен. Судя по тому, что начало боя было удачно для немцев
(их "свинья" смогла пробиться сквозь русские полки), можно думать, что победу нашему оружию принес традиционный тактический
прием - охват остановленного и утратившего в бою первоначальную монолитность противника полками второго эшелона.
Историческое значение Ледового побоища состоит в том, что русским войскам с Александром Невским во главе удалось
разбить соединенные силы европейского рыцарства и надолго остановить германский Drang nach Osten.
Пройдя от Эльбы до Чудского озера, уничтожив во время своих "крестовых походов" тысячи славянских и литовских деревень,
немецкие рыцари-"прохвосты", как называл их Маркс, были остановлены на рубеже Руси, несмотря на то, что Русь еще дымилась
от пожарищ батыева погрома.
Военная деятельность Александра не ограничилась борьбой со шведами и Ливонским орденом - Новгородскую землю
беспокоил еще один враг - дружины литовских князьков, совершавшие неожиданные набеги лесными путями на южные (наименее
охраняемые) части Новгородской земли.
В 1243 г. дружина Александра отбила 7 литовских походов. В 1245 г. литовские отряды пробрались к Торжку и Бежецкому Верху.
Литовцам удалось разбить шедшего в погоню Ярослава Владимировича (из Торжка), а также две рати, посланные из Твери и
Дмитрова. "Бысть бой велий под Торопцем, и биахуся весь день и одолеваху Литва". На утро следующего дня под Торопцом
оказался Александр Невский со своей дружиной и с новгородцами. Литва была разбита, 8 князьков были казнены. Новгородцы от
Торопца вернулись обратно, а Александр продолжал преследование "с своим двором" (НПЛ, стр. 79; ПСРЛ, т. X, стр. 129. По Новгородской
летописи в Торопце затворилась побежденная Литва, а по Никоновской - русские князья. Больше вероятия в первом рассказе.) и бился с литовцами под
Зижьчемь, а потом, приказав сыну выступить из Витебска, встретил еще одну рать у Въсвята (Усвята) и, разбив ее, возвратился в
Новгород.
В этих событиях снова видна готовность Александра к активной обороне и необычайная быстрота действий. Пока литовцы
воевали у Бежецка, Торопца, Александр успел выступить из Новгорода и поспеть как раз вовремя, чтобы выручить тверскую и
новоторжскую рать под Торопцом. Расчет времени и путей затруднен тем, что мы не знаем, в каком порядке литовские "княжичи"
нападали на русские города. Литовцы старались, чтобы их набеги как можно дольше оставались незамеченными. Пробираясь по
лесистым водоразделам, обходя стороной крупные города, они нападали на небольшие городки и быстро возвращались назад с
добычей, стремясь проскользнуть по глухим лесным тропам.
В событиях 1245 г. наиболее естественным представляется, что первый удар был нанесен на самый отдаленный пункт - Бежецк,
а затем уже на обратном пути они пограбили Торжок и двинулись на запад к Торопцу, отбиваясь от погони. Если бы литовцы
сначала объявились у Торжка, а затем пошли к Бежецку, то обратный путь был бы затруднен русскими засадами. Предположим,
что литовцы обнаружили себя впервые у Бежецка. Естественно, что гонцы из Бежецка с извещением о нападении поскакали в
ближайшие русские города - Тверь (100 км) и Новгород (300 км). Тверская рать настигла возвращавшихся с добычей и полоном
под Торопцом в 360 км от Новгорода, русский гонец должен был успеть известить Александра, которому нужно было преодолеть
большой путь - свыше 200 км до Торопца, а всего - около 500 км. Даже учитывая то, что литовцы двигались с полоном и воевали,
мы должны признать, что Александр не терял времени и очень точно (вероятно, руководствуясь новыми данными) направил удар
на Торопец. Приход новгородцев был своевременным: "бысть радость велиа и объимающеся целовахуся".
Большой интерес для истории русского военного искусства представляет северный поход Александра Невского в 1256 г. В это
время Александр был уже великим князем и ему пришлось испытать всю тяжесть и унизительность монголо-татарского ига; он
должен был во имя сохранения народа удерживать горячие головы от преждевременных восстаний против монголо-татар,
способствовал введению переписи, ездил в Орду печаловаться и одаривать ханов.
В 1256 г., через три года после того, как немцы заключили мир "на всей воле новгородской и на плесковской", магистр
Ливонского ордена Дидман, шведы и финны "во множестве рати", нарушая условия мира, стали строить город на р. Нарове.
Постройка такого города, важной стратегической базы, ставила Псков в зависимость от немцев, лишала псковичей свободного
выхода к морю. Как и в грозный 1241 г., Александр находился не в Новгороде, так как он был очень недоволен политикой боярства.
Хотя он и настоял на смене боярского ставленника посадника Онаньи кандидатом черных людей Михаилом Степановичем, но в
виду того, что в Новгороде "злодеи омрачишася", предпочел жить в Низовской земле (НПЛ, стр. 308.).
Новгородцы начали широкую мобилизацию и послали "в Низ" за Александром. Шведы и немцы "побегоша за море". Александр
прибыл с большими силами "Низовской земли". Зимой Александр Невский начал соединенный поход суздальских и новгородских
войск, Войска сопровождал митрополит Киевский Кирилл - глава всей русской церкви, прибывший с Александром. Возможно, что
походу придавалось особое значение.
Выступление в поход окружала строгая военная тайна - "новгородци не ведяху кде князь идеть"; носились слухи, что князь идет
на Чудь (Эстония), но когда дошли до крепости Копорья, то выяснилось, что цель похода - Финляндия. Часть новгородцев
"воспятишася от Копорьи", а Александр со своими полками и частью новгородцев пошел через Финский залив на север.
Подобный поход в зимних условиях можно осуществить только на лыжах. А. В. Арциховский в статье "Лыжи на Руси" (ТИЭ, не, т. I.
собрал все упоминания о лыжных походах, начиная с 1444 г. ("казаки рязаньскиа на ртах"), и указал недостаточно
датированное упоминание о хождении на лыжах Владимира Мономаха. То, что для Мономаха было спортом, для новгородцев,
хозяев севера, являлось насущной необходимостью.
M., 1947.)

Летописец красочно описывает трудности похода. "... и бысть зол путь, якоже не видаша ни дни, ни нощи (но всегда тма и
многым шестьником бысть пагуба, а новгородцов бог соблюде)" (НПЛ, стр. 309. В скобках помещена вставка из Никоновской летописи; см.
ПСРЛ, т. III, стр. 56.).
Маршрут похода не обозначен ни городами, ни знакомыми реками; сказано лишь, что "проидоша горы непроходимыя, и

воеваша Поморие все" (Софийская I летопись) (ПСРЛ, т. V, стр. 189.).
Александр с новгородцами возвратились с большим полоном, взятым в земле Ями, или Еми.
Рассказ о северном походе заканчивается словами: "...славна же бысть земля страхом и грозою его". Из скупых строк летописи
мы вправе заключить, что Поморье лежит за горами, следовательно, под этим наименованием не может подразумеваться
побережье Финского залива. Под горами можно понимать и прибрежные южнофинские возвышенности и финляндские горы,
лежавшие в 250 км к северу от Финского залива. Эпитет "непроходимые" приложим только к финляндским горам. О далеком
заходе на север свидетельствует и то, что русское войско двигалось в полярной ночи: тогда "Поморьем" может быть только
северная часть Ботнического залива.
Весь путь войск Александра Невского в 1256 г. мы можем предположительно восстановить так:
1. Новгород - Копорье (в сопутствии митрополита Кирилла).
2. Копорье - Финляндия (через залив).
3. "Горы непроходимые" - финляндские горы на 63-64° северной широты.
4. "Поморье" - побережье Ботнического залива в районе Улеаборга (древний Овлуй).
5. На обратном пути повоевана земля Еми в южной части Финляндии.
Поход 1256 г. имел большое значение для упрочения положения Новгорода на севере.
Поход 1256 г. необходимо сопоставлять с русско-шведским договором, заключенным в Орешке в 1323 г. По этому
благоприятному для русских договору за Новгородом закреплялась по старине значительная часть Финляндии вплоть до р. Овлуя
и озера Оулуярви ("Каянского моря"). Если мы начнем доискиваться, когда русские войска заходили так далеко на север, то
единственным крупным, широко задуманным и осуществленным большими силами был полярный поход 1256 г., во время которого
русские войска под руководством Александра Невского дошли до полярного круга (О договоре 1323 г. см. П. Б утков. Три древние договора
руссов с норвежцами и шведами. СПб., 1837, стр. 22-27.).
Последний поход, который можно связывать с именем Александра Невского, - это поход новгородцев под Юрьев в 1262 г. Город
был взят, несмотря на то, что "бяше град тверд Гюргев в 3 стены, и множество людии в нем всякых, и бяше пристроиле собе брань
на граде крепку" (НПЛ, стр. 312.).
Как бы продолжением политики Александра Невского с его стремительностью и смелостью является поход на Раковор в 1268 г.,
когда русская земля уже оплакивала своего Александра, своего Веспасиана, своего Ахиллеса - Александра Ярославича, "имя его
же слышно бысть во всех странах... даже и до Рима великаго".

Полярный поход Александра Невского: 1-2 - предполагаемые варианты выходавойск к морю.

Господин Великий Новгород - боярская республика, раскинувшаяся от Балтики почти до Урала, имел своеобразную и сложную
военную организацию. В зависимости от задач и обстоятельств новгородское войско являлось то всенародным ополчением, в
котором наряду с воинами-профессионалами были и городские ремесленники - кожевники, кузнецы, гвоздочники и серебреники и
пригородные смерды, то вдруг принимало характер частной инициативы "охочих людей", "молодцов", ходивших отвоевывать Волгу,
буд-то бы без ведома правительства, но за дела которых правительству приходилось расплачиваться тяжелой контрибуцией.
Бывали и такие случаи, когда честь Новгорода защищал только князь "со своим двором", а иногда поднимались в поход бояре "со
всей волости", что требовало сбора в течение нескольких дней.
Новгородские летописцы по своему происхождению были далеки от дружины и поэтому военная история Новгорода не может
быть обрисована с достаточной полнотой.
Чем серьезнее и ближе была опасность, тем шире был круг мобилизуемых. Новгородское войско иногда формировалось из
пяти полков по числу городских концов; посадник возглавлял все войско, а во главе каждого кончанского полка стоял боярин кончанский староста (См. М. Г. Рабинович. Новгородское войско XI-XV вв. В кн.: "История русского военного искусства", т. I. Под ред. Н. А. Таленского. М.,
Госполитиздат, 1943, стр. 62 (на правах рукописи).).
Новгородская земля (основная, без далеких областей) в военно-административном отношении была разделена на 10 сотен,
которые и поставляли воинов в случае необходимости.
В XIII и XIV вв. боярская республика все больше и больше стала прибегать к помощи наемных войск, поручая им постоянную
военную службу и как бы создавая регулярную армию. Отношения Новгорода к наемным войскам были очень сложными и всегда
оставались в рамках феодальных норм: нанимали или приглашали на службу князей, располагавших значительными людскими
резервами, и давали князьям в "кормление" ряд городов.
В отличие от Западной Европы на Руси не было бродячих кондотьеров, продававших свои услуги кому угодно за денежное
вознаграждение и охотно позволявших перекупить себя. Новгородское боярство, предоставляя приглашенным князьям целый ряд
новгородских пригородов, зорко следило за тем, чтобы наемники не узурпировали власть. В городах, выделяемых наемникам,
иногда происходили восстания против князей.
Очень часто князем-сторожем становился один из сильнейших "низовских" соседей, чаще всего тот, кто владел в это время
Владимирским великим княжением.
Иногда для Новгорода особенно выгодно было нанять князя изгоя без всяких политических притязаний. Таким был, например,
последний смоленский князь Юрий Святославич, изгнанный из своей столицы Витовтом в 1404 г. Новгородцы, не ладившие в это
время с Москвой, охотно приняли князя-изгоя с его боярами и удельными князьями и щедро наделили его, дав ему в кормление
Русу, Ладогу, Орешек, Тиверский, Корельский, Копорье, Торжок, Волок-Ламский, Порхов, Вышгород, Высокое, Яму, Кошкин (ПСРЛ, т.
XI, № 12, стр. 190. Юрий Святославич недолго усидел в Новгороде. Из-за одной любовной трагедии ему пришлось бежать в Орду, а в 1408 г. он умер в одном из
монастырей Рязанской земли.).

Приведенный список городов свидетельствует о том, как дорого обходилось Новгороду содержание княжеского войска. Число
городов исключает мысль о том, что они даны только князю как военачальнику - их так много, что, разумеется, новгородское
правительство вознаграждало этими городами всю совокупность наемных войск во главе с князем Юрием.
Княжеские дружины выступают как конное войско, всегда готовое к бою.
К таким же наемным войскам прибегает и младший брат Новгорода - Псков. В Пскове иногда очень четко разграничивались
понятия князь-сюзерен и князь-наемник. Так, в 1323 г. в Пскове жили одновременно и сюзерен - Юрий Данилович и предводитель
наемной дружины князь Давид (ПЛ, вып. I, стр. 15.).
Основные направления новгородской внешней политики сводились к следующему: защитить свои западные границы от немцев
и шведов, устоять в борьбе против великих княжеств Литовского, Тверского и Московского, вооруженной рукой охранять пути
новгородской торговли как на северо-востоке, так и на Волге.
В XIII в. после смерти Александра Невского еще продолжалась активная политика по отношению к немцам.
В 1268 г. новгородцы в союзе с Суздалем, Переяславлем-Залесским, Тверью и Смоленском предпринимают зимний поход в
глубь орденской территории. Походу предшествовала сложная дипломатическая подготовка, имевшая целью расколоть единство
немцев; посадник Лазарь Моисеевич ездил в Юрьев и Ригу и договорился с этими городами о нейтралитете. В поход выступили с
метательными машинами; перейдя границу, разделились на три отряда.
Под Раковором обнаружилось, что немцы, нарушили договор, "и бе видети якои лес - бе бо съвкупилася вся земля
Немецьская". Автор данной части летописи, поп или монах, был очевидцем событий и говорит о себе: "Мы же ту страсть
видевъше" (НПЛ, стр. 86, 87.).
Расположение полков было примерно таким: в челе были поставлены новгородцы с князем Юрием Андреевичем, на левом
крыле - слабейший полк молодого Михаила Ярославича, на правом фланге сосредоточились наиболее крупные силы: полки
Дмитрия Александровича Переяславского, псковичи с князем Довмонтом и "поправу выше" полк Святослава Ярославича.
"Великая свинья" или "железный полк" рыцарей потоптал новгородцев; при этом погибло много бояр и сам посадник, а черных
людей - "без числа".
Сокрушительный удар рыцарям нанес мощный правый фланг, где были наиболее сильные дружины. Верховное командование
принадлежало князю Дмитрию Александровичу (сыну Невского) и может быть этим объясняется то, что он поставил новгородцев
на самое опасное место. Раковорская битва кончилась разгромом немцев: "и гониша их, бьюче, и до города, в три пути, на 7
верст". На рубеже XIII и XIV вв. обострилась борьба за выходы к морю. Немцы пытались оседлать р. Нарову, а шведы - р. Неву, но
новгородцы и псковичи упорно изгоняли непрошеных гостей. В 1294 г. был сожжен немецкий город на Нарове, в 1295 г. новгородцы
"розгребоша" шведский город в Карелии. В 1300 г. на Неве в устье Охты, на месте современного Ленинграда, шведы построили
город "и силу многу от папы (римского. - Б. Р.) взяша на помощь себе". "Из великаго Рима от папы мастер приведоша нарочит... и

утвердиша твердостию несказанною" (ПСРЛ, т. X, стр. 172; НПЛ, стр. 330.).
На следующий год новгородцы с низовской помощью "запаливше и розгребоша" город "и бысть ни во чтоже премудрость их л
граднаа их крепость" (Никоновская летопись, 1301 г.) (ПСРЛ, т. X, стр. 173.).
В 20-е гг. XIV в. энергичный князь Юрий Данилович рядом походов расчищает северные границы, ставит город на Неве на
Ореховом острове и заключает выгодный мир со шведским королем Магнусом.
В 1348 г. соединенные силы новгородцев и москвичей отбили новый натиск шведов. К этим годам, совпавшим с мировой чумой,
приурочено любопытное литературное произведение "Духовная грамота Магнуша, короля Свейскаго", в котором перечислены все
неудачи шведов в борьбе против Новгорода: и поражение Биргера, и уничтожение городка на Охте, и 40-летняя война самого
Магнуса. Он обвиняет себя в том, что нарушил договор, заключенный с Юрием Даниловичем; нарушение клятвы повлекло
небесные кары: "И возста буря зелна... И потопи рати моея много на усть Неровы реки, и едва не во мнозе приидох в землю свою
со астанком рати. И от того времени наиде на землю нашу Свейскую гнев божий: глад, мор, брани межоусобныа, а у меня у
грешнаго, по моим многим грехом, отнял бог ум, и седех в полате своей год прикован к стене чепью железною и заделан бых в
полате моей... Вся же сиа наведе на мене господь бог за мое высокоумие... И ныне приказываю вам братьи своей, и детем своим и
всей земле Свейской: ...не наступайте на Русскую землю и не преступайте крестнаго целованиа. ...А кто наступит на Русскую
землю... а на того господь бог, и огнь и вода..." (Никоновская летопись, 1352 г.) (ПСРЛ, т. X, стр. 225.). Апокрифическая форма и явно
русское происхождение этого сказания не противоречат действительному положению дел. После 1348 г. шведы перестали
"наступать на Русскую землю".
Дальнейшая борьба с немцами легла на плечи Пскова, обособившегося в 1348 г. от Новгорода.
Новгородское оружие во второй половине XIV в. все больше и больше обращается на юго-восток, в сторону Волги и Золотой
Орды. Новгород почти не участвует в той общерусской планомерной борьбе против монголо-татар, которая велась в эпоху
Дмитрия Донского, но, преследуя свои, более узкие цели, новгородское боярство посылает отряд за отрядом для расчистки
волжского пути - так возникает знаменитое ушкуйничество. Ушкуйников называют "молодцами", "детьми боярскими". Ввиду
щекотливости тех поручений, которые им давали, новгородское правительство всегда отрекалось от них, подчеркивая, что они
предприняли поход без "новгородского слова".

Походы новгородских ушкуйников: 1 - заставы и разъезды на южных рубежах, 2, 4 - походы на Среднюю и Нижнюю Волгу, 3 - походы

на Каму и Вятку.
Ушкуй - довольно вместительный речной и морской корабль, на котором находилось 20-30 воинов. Обычно в поход выступала
целая флотилия из 70-90 кораблей, стремившаяся пройти по всей Волге и навести страх на монгольские города. Снаряжение
такой значительной экспедиции никак не могло пройти незамеченным для новгородского правительства, и естественно, что
соседние княжества рассматривали военные экспедиции новгородских молодцов на ушкуях как государственные предприятия.
Первый ушкуйный поход состоялся в 1360 г., когда, с одной стороны, явно ощущался рост производительных сил страны,
усиливались торговые связи с югом, а с другой - в Орде утрачивался элементарный государственный порядок, власть получали
отдельные ханы и эмиры, терроризировавшие купцов и грабившие на Волге. Среди русских князей еще не появилась такая
властная рука, которая могла бы навести порядок на этой важнейшей торговой магистрали.
В 1360 г., во время "замятии великой", после убийства Джанибека его сыном, когда для Золотой Орды наступили "бранные
времена" и сроки царствования ханов исчислялись днями, новгородцы-ушкуйники совершили первый поход в низовья Камы и
взяли город Жукотин в Волжской Болгарии.
Через год "нестроение" в Орде усилилось: князь Булат-Темир "Болгары взял и все грады по Волзе и улусы поймал и отня весь
Воложский путь" (Никоновская летопись, 1361 г.) (ПСРЛ, т. X, стр. 233.).
Ростовские князья, возвращавшиеся из Орды, были пограблены на пути одним из ордынских князьков "и телеса их обнажиша и
не остася на них ни исподних порт, а сами нази, токмо живи приидоша пеши на Русь" (Рогожский летописец, стб. 71.).
Следующий поход вниз по Волге состоялся в 1366 г. после того, как утихла чума. 200 ушкуев прошли от Нижнего Новгорода до
камских владений Волжской Болгарии.
Летописцы хотят обелить ушкуйников ("молодых дворянчиков") и говорят, что они ходили без новгородского совета, но против
этого явно свидетельствует список воевод из состава крупных бояр. Походы 1360 и 1366 гг. строго осуждали низовские князья.
Московское правительство послало на Вологду перехватить новгородского боярина. В связи с противодействием Москвы против
ушкуйных походов стоит поход ушкуйников в 1371 г. на Ярославль и Кострому - основные опорные пункты на Верхней Волге,
контролировавшие пути новгородцев (ПСРЛ, т. IV, стр. 67.).
Новые походы связаны с новым обострением усобиц в Орде.
В 1374 г. ушкуйники отправились в поход из самого восточного края своих владений - Вятки, в составе 90 судов. Они прошли по
р. Вятке, взяли город Болгар "и оттуду разделишася на двое: 50 ушкуев поидоша по Волзе вниз к Сараю, а 40 ушкуев поидоша
вверх по Волзе и дошедше Обухова, пограбиша все Засурие и Маръквашь и преидоша за Волгу, и суды вся пожгоша, а сами
поидоша к Вятке на конех по суху..." (Никоновская летопись, 1374 г.) (ПСРЛ, т. XI, стр. 20.). Этот первый поход к низовьям Волги
совпадал с уничтожением полутора тысяч монголо-татар близ Нижнего Новгорода, когда самого посла ханского Сарайку привели
как пленного в Нижний Новгород.
На следующий год, когда московские войска осаждали Тверь, а Новгород помогал им в этой осаде, новгородское боярство
снарядило большую экспедицию в 2000 ушкуйников на 70 кораблях против московской базы на Волге - Костромы и вниз по Волге,
с заходом на Каму через Сарай в Астрахань, где новгородское войско было коварно уничтожено астраханским эмиром Салчеем
(ПСРЛ, т. XI, стр. 24.). Московские летописи стараются подчеркнуть грабительский характер походов ушкуйников, но это объясняется
тем, что новгородцы, во-первых, были соперниками Москвы, а во-вторых, не щадили московских городов на Волге.
Новгородские ушкуйные походы проводились всегда с точным учетом международной ситуации как в Золотой Орде, так и в
"низовских землях". Ушкуйники хорошо использовали протяженность новгородской территории и выходили на Волгу
разнообразными путями - то по р. Костроме, то по р. Вятке. Они уничтожали корабли восточных купцов, города брали с бою и
поджигали.
В самом сердце Золотой Орды, в Сарае, они оказывались настолько сильны, что их побеждали не в открытом бою, а хитростью.
Ушкуйные походы были дерзкими сепаратными экспедициями, выпадавшими из планов общей борьбы с монголо-татарами
(создававшихся в это время Дмитрием Донским - например, удачный поход соединенных новгородских и московских сил на Болгар
в 1376 г.), но они в какой-то мере ослабляли военную мощь Золотой Орды и расчищали путь на Волгу если не всем русским, то по
крайней мере новгородским купеческим кораблям.
В XIV-XV вв. Новгородская боярская республика почти не имела военных столкновений на своих западных рубежах с немцами
потому, что вся тяжесть борьбы с Орденом легла на плечи младшего брата - Пскова. Ему приходилось оборонять свою небольшую
землю и от немцев, и от более могущественного врага великого княжества Литовского (в XV в.).
Стратегия псковичей носила оборонительный характер. Даже небольшие экспедиции в глубь немецкой территории носили
характер мести за вероломное нарушение немцами мирных договоров. Таким, например, был поход на Кирьипчу в 1365 г., когда
новгородцы "не оучиниша пособья ни мало" и псковичи одни взяли город и подожгли. Немцы "в погребех запечатавшеся
подхошася зноем, акы свиньи погореша" (ПЛ, вып. I, стр. 23.).
Псковское войско располагало и боярской конницей "снастной ратью" (тяжелой кавалерией) и неопределенным по составу
ополчением сельских людей или из "нерубленных охвочих людей". В число "охвочих людей" попадало и духовенство, но особой
доблести в боях оно не проявляло.
В 1343 г. в бою под Изборском, в самый Троицын день, псковичи, дав клятву не посрамить отцов своих и дедов, разбили немцев:
"... овех иссекоша, а инии ранени побегоша посрамлени". "А коли псковичи сступишася с немци битися, а в то время Руда, поп
борисоглебской, Лошаков внук, поверг конь и щит и все свое оружие, побеже с побоища". Перепуганный Лошаков внук оповестил
Псков, что будто бы все побиты, но скоро выяснилось, что псковичи-победители "в станах стоят, опочиваючи" (ПЛ, вып. II, стр. 26;
ПСРЛ, т. IV, стр. 189.).
Князья-наемники, которых Псков приглашал, как и каждый средневековый город, располагали сравнительно небольшой
дружиной. У князя Довмонта двор его исчислялся в "три девяноста" человек, а у князя Александра Черторыйского, силу которого

летописец хотел отметить, было "кованой рати боевых людей триста человек, опричь кошовых" (ПЛ,
казалось большим войском.

вып. I, стр. 58.).

И это уже

После разгрома 1242 г. немцы не решались на крупные операции и в большинстве случаев ограничивались хроническим
пограничным разбоем, угоном в плен женщин и детей и другими "пакостями" на "обидных местах".
Псковский летописец часто приводит цифры русских и немецких потерь и в отличие от своих новгородских собратьев всегда
сообщает их точно.
Новгородская летопись явно преуменьшает потери. Описав поход трехтысячной рати по Двине, Белоозеру и Вологде и
многочисленные осады, она говорит: "...единого человека убиша дичького Левушку Федорова" (НПЛ, стр. 393.). В 1407 г. псковичи
убили 27 немцев, а потом еще 315. Псковские потери исчислялись в 700 человек. В 1426 г. Псков посылает своему пригороду
"снастную рать" в 50 человек. Нередко рать исчисляется десятками участников.
Добросовестность летописца видна из следующей фразы: "...и убиша псковичь 17 мужь, а руками яша пъскович 13 муж, а
литовския рати и тотар много побиша псковичи, рад бых сказал, но числа их не вем" (ПЛ, вып. I, стр. 36.).
Примером описания небольшого сражения может быть рассказ о нападении немецких псов-рыцарей на пограничный городок
Велье в 1407 г. "А на весну, тоя же зимы, месяца маия в 6 день... пригониша немцы к Велию и плениша муж и жен 43 головы и
побегоша прочь; и велияни погнаша в след их, оже погании подсаду (засаду. - Б. Р.) учиниша, и ударишася велияни на них и убиша
велиян 45 муж. И по том, того же дни, пригнаша вороиачани аже наши побиты, и рече Есип Китович велиянин: "а, господа, мужи
вороначани, мстите крови християнъския; и вороначани погнаша в след их и сугнаша их на рубежи, уже бо бяше вечер и
преклонился день, ударишася на них, и убиша немец 33 мужи, а прочий разбегошася ранени. И паки тое же осени взяша немцы
перемирие..." (ПЛ, вып. I, стр. 32, 29, 30.).
В своих постоянных заботах о борьбе с немцами псковичи горько жаловались на "непособье" со стороны Новгорода. Так, в 1407
г. "псковичи много челом биша новогородцем, дабы им помогли; они же не помогоша псковичем ни мало". Во время страшного
набега Витовта, уведшего в полон 11 тысяч мужей, жен и малых детей, псковичи героически защищались и отбились, а новгородцы
заключили союз с Витовтом; "а все то псковичем на перечину, и вложи им диавол злыя мысли в сердца их, держаху бо любовь с
Литвою и с Немцы, а псковичем не помагаше ни словом ни делом. И псковичи положиша упование на бога, на святую троицу и на
князя великаго Василия Димитреевича". Новгородское боярство все больше и больше изолировалось от общерусской политики, но
героические псковичи, защитники западных рубежей, не остались одиноки - им сильной рукой помогала Москва.
После смерти Александра Невского в 1263 г. его сыновья и внуки долго и упорно враждовали между собой, воскрешая тяжелые
времена старых усобиц. Недаром тогда с горечью приводили строки из "Слова о полку Игореве": "При сих князех (Юрии
Даниловиче и Михаиле Ярославиче Тверском. - Б. Р.) сеяшется и ростяше усобицами, гыняше жизнь наша: в князех которы и веци
скоротишася человеком" (Апостол 1307 г. См. Комментарий к тексту В. Ржиги и С. Шамбинаго. В кн.; "Слово о полку Игореве". М. - Л., "Academia", стр.
268, рис. 14.).
При равенстве сил враждующих князей созывались, как и в XI в., бесплодные съезды, грозившие перейти в кровопролитье
(например, в 1296 г. съезд во Владимире; в 1301 г. был "съезд всем князем в Дмитрове о княжениах и бысть млъва велиа...")
(Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. X, стр. 173.).
При неравенстве сил слабейший часто обращался к старому средству - к помощи "поганых", которые сами искали случая
поссорить и ослабить русских князей.
Многие споры о княжениях трагически заканчивались в Орде, где прав был тот князь, который "многы дары даде... и всех
наполни богатством и уговори и уласка всех" (1281 г.). Проигравший спор соперник впадал в немилость у хана и в мучительной
неизвестности ожидал, когда "найдет на него слово царево, нанося смерть". Иногда вместо ханских слуг неожиданно появлялись
слуги русского князя-победителя, и, вонзая ножи в неудачливого соперника, приговаривали: "Скоклив еси и поспешен!" или "Дръзъ
еси, пий чашу добру!" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. X, стр. 185.).
Русские патриоты часто укоряли князей: "Въстает правоверный князь на правовернаго князя, тоже на брата своего... Жалостно
видети и позор (зрелище. - Б. Р.) плача достоин".
Далее этот автор продолжает: "Подаждь господи правоверным князем нашим мирное княжение, и тихо и кротко и немятежно, и
независтно и незарочно, нераздорно, нерасколно..." (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 106.).
Среднерусские княжества, образовавшиеся из Владимирского княжения Юрия Долгорукого и его сыновей, сохранили и в XIII в. в
какой-то мере основные стратегические направления этих основателей государства на Волге и Оке. По-прежнему "низовские"
князья старались оказывать давление на Новгород Великий и по-прежнему стремились к возможно более полному овладению
Волгой (походы на Волжскую Болгарию). В конце XIII в. один из русских князей - Федор Ростиславич был как бы ханским эмиром в
Волжской Болгарии, но в дальнейшем Болгария вновь обособилась.
Соперничество с Новгородом приводило к тому, что Ростов, а с XIV в. Москва, усиленно продвигались на северо-восток к
Сухоне, Северной Двине и "Студеному морю-окияну" наперерез новгородской колонизации. Важнейшей базой в этом направлении
был Устюг Великий.
К трем направлениям наступательной политики (Новгород, Двина, Волга) в XIII-XV вв. прибавились две важные оборонительные
задачи: защита от монголо-татар и Литвы. Набеги монголо-татар с юга и юго-востока, доходившие до Белоозера, ПереяславляЗалесского и Галича, почти перекрещивались с набегами с запада литовских отрядов, доходивших до Бежецкого Верха и
Переяславля-Залесского. Русские земли как бы простреливались насквозь этими враждебными силами. Иногда западные и
восточные соседи объединялись, как это было, например, в 1380 г.
В XIV столетие русские земли вступили разделенными на несколько крупных и сотни мелких княжений. Между Новгородом,
Ордой и великим княжеством Литовским в середине XIV в. крупнейшими феодальными государствами были княжества: Тверское,
Смоленское, Суздальско-Нижегородское, Московское и Рязанское.

У нас нет возможности изложить историю военного искусства в каждом из этих княжеств; сосредоточим свое внимание на
Московском княжестве, которому в силу самых разнообразных причин удалось стать столицей всего русского государства.
В военно-стратегическом отношении наиболее интересной эпохой в истории Москвы, бесспорно, является время княжения
князя-патриота Дмитрия Донского (1359-1389 гг.). Энергичные действия коварного и неумолимого Юрия Даниловича, расчетливого
Ивана Даниловича Калиты выдвинули незаметное ранее Московское княжество на одно из первых мест.
Стратегическое положение Московского княжества в середине XIV столетия было не особенно хорошим: во-первых, оно было
легко уязвимо с юга, со стороны Дикого Поля, во-вторых, оно лежало в стороне от магистральных речных путей, а, в-третьих,
вокруг княжества не было такого естественного заслона из лесов и болот, как например, вокруг Новгородских пятин.
Соседи Москвы были в лучшем положении: Рязань держала в своих руках Оку и постепенно осваивала Дон, высылая караулы
казаков далеко на юг к Хопру и Червленому Яру, подготавливая будущую колонизацию "тихого Дона" (ПСРЛ, т. XI, стр. 184.).
Тверские князья контролировали Волгу как раз в том месте, где удобнее всего выход на нее новгородским кораблям. Соседство
с великим княжеством Литовским Тверь всегда умела использовать в своих интересах. Недостатком стратегического положения
Тверского княжества нужно считать то, что в его руках находилось только начало Волжского пути, а ниже - от Мологи до Оки - у
Волги было много хозяев.
Наиболее выгодным было положение Суздальско-Нижегородского княжества, центр которого все больше перемещался к его
новой столице - Нижнему Новгороду, расположенному так, что к нему сходились все пути: рязанский - по Оке, тверской и
новгородский - по Волге и московский - по Клязьме. Если бы не опасное соседство с Золотой Ордой, то стратегическое положение
Нижнего Новгорода можно было бы признать самым благоприятным.
Водные магистрали того времени - не только пути торговых караванов. Это - дороги в Орду за ярлыком, пути переброски войск
союзников. Это - важнейшие военно-дипломатические нервы страны.
В дипломатических и военных действиях князей видно хорошее понимание обстановки и сознательная планомерная борьба за
определенные опорные пункты. Московские князья еще в самом начале XIV в. сознавали, что для них жизненно необходим выход
к Волге. Интересны "купли" Ивана Калиты - Углич на Волге, удаленный от монголо-татар город (где иногда прятали казну от
набегов), и Белоозеро, выдвинутый в гущу новгородских волосков. Наиболее удачным следует признать продвижение московских
князей к Костроме.
В условиях известного равновесия сил, которое было в первой половине XIV в., трудно указать более удачный выбор места для
стратегической базы, чем Кострома.
1. Расположенная в 300 км от Москвы Кострома связывала Москву с Галичем, Солью Галицкой и через Тотьму с Устюгом
Великим.
2. Кострома давала возможность использовать волжский путь в обход Оки, занятой Рязанью. В Золотую Орду из Москвы иногда
шли через Кострому (1304 г.).
3. Город Кострома, оседлывая Волгу, держал все тверские пути и обходный путь новгородцев по р. Костроме.
4. Из Костромы можно было грозить и Нижнему Новгороду. Московские князья с самого начала XIV в. держали в Костроме
гарнизон. В 1304 г. костромичи убили бояр после того, как ими был захвачен князь Борис Данилович.
В Костроме был назначен сбор союзников (1317 г.); съезд князей судил ушкуйников (1360 г.); в городе отсиживались князья,
"видя свое непогодье"; из-за обид, нанесенных Костроме, между Москвой и Новгородом вспыхнула война.
Впредь, до приобретения Нижнего Новгорода, Кострома оставалась на протяжении всего XIV в. важнейшей стратегической
базой для действий московских князей, базой, выбранной с большим знанием дела. Недаром враги старались прежде всего
овладеть Костромой (1317, 1360 гг. и др.).
В годы вокняжения юного Дмитрия московское правительство находилось в сложной обстановке: на Руси продолжалась борьба
за Владимирский стол, с запада воинственный Ольгерд подбирался к Можайску, Брянску, Смоленску, Мстиславлю и Ржеву; на
Волгу впервые устремились новгородские ушкуйники, а на востоке торопливо грабили Поволжье различные ордынские феодалы
(Булат-Темир, Тагай, Секиз-Бей), среди которых всходила грозная фигура "князя" Мамая, который "бысть силен зело" и "замяте
всем царством".

Стратегическое значение Костромы для Московского княжества в XIV в.: 1 - Московское княжество в середине XIV в., 2 стратегические возможности московского князя, владеющего Костромой, 3 - путь новгородцев, 4 - пересечение водных путей
границами соседних княжеств, 5 - города-союзники Московского княжества.
Внутренняя война началась с борьбы против Дмитрия Константиновича Суздальского, которого в 1361 г. московские войска
выгнали из Переяславля; он ушел, "ратнаго духа сдрогнуся и, уразумев свое неизволение" (Рогожский летописец, стб. 72.).
На Владимирский стол Дмитрий Иванович сел "имеа лет 11, разумом же и бодростию всех старее" (Никоновская летопись)
(ПСРЛ, т. XI, стр. 1.).
В 1363 г. против суздальского князя были собраны большие силы, изгнавшие его в Нижний Новгород. В это же время
происходило планомерное продвижение Москвы к берегам Волги. Летопись говорит, что великий князь взял волю свою над
Суздальским и Ростовским княжествами, а князей Галицкого и Стародубского "съгна с княжениа". Эти четыре важных пункта
охватывали широкой дугой Нижегородское княжество; и именно сюда, в Нижний Новгород, съезжались обиженные Москвой
князья.
"Тогда вси князи ехаша в Новъгород Нижний к князю Дмитрею Констянтиновичю, скорбяще о княжениах своих" (Никоновская
летопись, 1363 г.) (ПСРЛ, т. XI, стр. 2.).
Нижегородский князь Борис Константинович укрепляет свой город, а церковь в лице суздальского епископа фабрикует чудеса
(Рогожский летописец, стб. 75.).
Тринадцатилетний московский князь и его правительство, в котором видная роль принадлежала московскому митрополиту
Алексию (боярин С. Ф. Бяконт), применили даже интердикт - отлучение от церкви, чтобы смирить нижегородского князя. Страшная
чума и засуха 1364-1365 гг. прервали наступление Москвы на Нижний Новгород.
Мор начался и на Кавказе: "Тако в всех странах и градех... был мор великыи, страшный... и опусте земля вся и порacтe лесом и
бысть пустыни всюду непроходимыа". "Того же лета бысть сухмень велиа по всей земле и воздух куряшеся и земля горяше". В
Москве разразился пожар - "буря размета огонь повсюду... и той зовется великий пожар" (Рогожский летописец, стб. 77, 80.).
После "великого мора" борьба возобновилась. Свое совершеннолетие князь Дмитрий Иванович ознаменовал женитьбой на
Евдокии, дочери побежденного противника Дмитрия Суздальского, и постройкой Московского Кремля, так как во время "великого
пожара" "весь град без остатка погоре".
В 1367 г. Кремль "начала делати беспристани". Однако не только этим было отмечено начало самостоятельного княжения
Дмитрия Ивановича. Он горячо принялся за важнейшую историческую миссию объединения русских княжеств; позднее молодой
Иван Грозный тоже начал с этого возраста проводить ряд внутренних реформ.
Летописцы соседних княжеств с недовольством отмечают, что в 1367 г. "на Москве почали ставити город камен. Надеяся на
свою на великую силу князи русьскыи начата приводит в свою волю, а который почал не повиноватися их воле, на тых почали
посягати злобою" (Рогожский летописец, стб. 84.).
Наступление велось и на Нижний Новгород, и на Тверь, и на Новгород Великий. На стороне Дмитрия по-прежнему была церковь

(митрополит Алексий и Сергий Радонежский).
"Посягания" коснулись и Тверского княжения. После бегства Михаила Александровича Тверского из Москвы сразу обнаружились
враги Москвы, боявшиеся ее усиления; началась эпоха крупных, серьезных войн, которые в силу стратегических талантов Дмитрия
Донского окончательно поставили Москву в центре объединения русских земель.
В 1367 г. в русские дела в качестве союзника Твери вмешивается Ольгерд, зять Михаила Тверского, и с этой "первей
литовщины" перед Московским княжеством совершенно ясно встали три военные задачи.
1. Устранение противников объединения Руси из числа крупнейших русских князей (Тверской, Суздальско-Нижегородский,
Рязанский, Смоленский) и присоединение их владений к общерусскому центру.
2. Отражение агрессии с запада, со стороны Литовского (а позднее Польско-Литовского) государства.
3. Борьба с Золотой Ордой, вассалами которой были русские князья.
Очередность выполнения этих задач определялась всякий раз обстоятельствами, но, как будет видно из последующего,
Дмитрий Иванович зорко следил за каждым шагом своих соседей и сумел хорошо организовать войско. Возможно, толчком к
реорганизации армии были неудачи москвичей во время первого похода Ольгерда в 1367 г. Ольгерд, стоявший во главе
многочисленных войск великого княжества Литовского, был опасным и хитрым врагом. "Бе же обычай Олгерда Гедименовича
таков: никто же не ведаше его, куды мысляше ратью ити, или на что събирает воиньства много, понеже и сами тии воиньствении
чинове и рать вся не ведяше куды идяше, ни свои, ни чюжии, ни гости свои, ни гости пришелци; в таинстве все творяше
любомудро, да не изыдет весть в землю, на неяже хощет ити ратью, и таковою хитростию изкрадываше многи земли поймал и
многи грады и страны попленил" (Никоновская летопись, 1368 г.) (ПСРЛ, т. XI, стр. 10, 11.).
В 1367 г. Ольгерду удалось "в таинстве" подойти к самым рубежам Московского княжества. Князь Дмитрий разослал грамоты, но
дальние вои собраться не успели и пришлось спешно посылать сторожевой полк (авангард) или "заставу", на которую возлагалась
задача задержать врага до сбора основных сил. В эту заставу попали ближайшие войска из Москвы, Коломны и Дмитрова.
Ольгерд прежде всего разбил московскую базу на Верхней Волге по соседству с союзной Ольгерду Тверью - Городок на
Холохолне.
Городок на Холохолне на Волге был, по всей вероятности, захвачен Дмитрием Ивановичем накануне "литовщины" как важный
стратегический пункт, облегчавший связь Москвы с Новым Торгом и Новгородом (Рогожский летописец, стб. 88-89.).
Войска Ольгерда продвинулись к Оболенску и около р. Тросны 21 ноября разбили высланную вперед московскую заставу,
которая успела отойти от Москвы всего на 60 км. Ольгерд применил пытки к русским пленным: "Олгерд же многыя пленникы
усекаемыя истязаа вопрашаше я, глаголя: "кде есть князь великий, есть ли около его сила?"" (Рогожский летописец, стб. 89.).
После истязаний удалось точно установить, что Дмитрий Иванович "не успе собратися с силою многою и седит сам в осаде во
граде Москве" (Никоновская летопись, 1368 г.) (ПСРЛ, т. XI, стр. 11.). Тогда Ольгерд "начат подвижнее быти" и подошел к Москве, но
неожиданно оказался перед только что воздвигнутыми белокаменными стенами Кремля. Ольгерд три дня стоял под новой
крепостью, "града не взя, а зла много сотвори: пожже и поплени людей безчислено и в полон поведе, и скотину всю с собою
отгнаша" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 11.).
Тяжелый урон, нанесенный Московскому княжеству в 1367 г. был в то же время и уроком, каким позже стало нарвское
поражение Петра. Во всех последующих военных действиях Дмитрия Ивановича уже нет ни плохой организации разведки,
позволившей Ольгерду "изкрадываша" (крадучись) подойти к самой границе, ни столь медлительной мобилизации главных сил.
В княжение Дмитрия Ивановича мы наблюдаем продуманную организацию военных сил Московского княжества и его вассалов.
Все пути вокруг княжества и особенно пути в Орду были взяты под неослабное наблюдение и преграждены московскими
заставами. Если Тверскому князю нужно было ехать к хану с очередной жалобой на Дмитрия, то заставы закрывали ему все пути,
и он должен был пробираться "не прямицами, но околицами". Заставы стояли даже на севере по соседству с Новгородской
землей. Хорошо была налажена разведка и на юге - московские войска всегда заблаговременно знали о готовящихся вражеских
походах. Это позволило Дмитрию Ивановичу впервые после XII в. применять стратегию активной обороны.
Три раза московские войска, услышав вести об активности монголо-татар, выходили заранее к южной границе княжества. В
1373 г., когда монголо-татары беспокоили рязанские города, "Дмитрий Иванович собрався со всею силою своею и стоял у реки Оке
на брезе". Войска стояли все лето и "татар не пустиша".
В 1376 г. Дмитрий Иванович ходил ратью за Оку, "стерегася рати татарскиа от Мамая". Так же было и в 1378 г. Подобную
оборону "берега" (как называли сокращенно берег Оки от Калуги до Коломны) постоянно применяли до XVI в., до постройки
Тульской засечной черты. Позднее в летописях мы находим сведения о том, что русские войска стояли на Оке на 180 верст (то
есть от Коломны до Калуги). Если в эпоху Дмитрия Донского сторожевые полки занимали и меньшее пространство, то все же они
должны были защитить наиболее уязвимую часть "берега". Левый фланг был прикрыт Коломенской крепостью, на восток от
которой за Москвой-рекой и Окой находилась обширная и непроходимая Мещерская низменность. Правый фланг был
фланкирован крепостью Серпуховым, резиденцией сподвижника и друга Дмитрия - князя Владимира Андреевича Храброго. На
западе Серпухов был прикрыт реками Нарой и Протвой с лесистыми берегами.
Для предотвращения неожиданных нападений тверичей или войск Ольгерда Дмитрий Иванович учредил нечто вроде
постоянной рати в Волоке-Ламском, всегда готовой к походу и отражению врагов. Против Твери применялась своего рода
партизанская борьба, базой которой был Волок.

Линии обороны Москвы в XIV в.: 1 - каменный Кремль, 2 - деревянный Кремль, 3 - засеки и разъезды на пограничных рубежах, 4 предполагаемая линия засек.
В 1371 г. тверичи под Волоком убили многих, "тои, который опроче стяга ходили" (Рогожский
княжьих полков, самостоятельно.

летописец, стб. 95.),

то есть вне

По всей вероятности, при Дмитрии Ивановиче впервые вводятся разрядные книги, подробные росписи полков и воевод,
благодаря которым можно точно представить район мобилизации и участников похода.
Первая роспись относится к походу на Тверь в 1375 г.; в ней поименованы 20 князей (ПСРЛ, т. XI, стр. 22-23.). В Никоновской
летописи перечислены: Дмитрий Константинович Суздальский, Семен Дмитриевич (сын его), Борис Константинович Городецкий,
Семен Борисович, Дмитрий Константинович Ноготь, Владимир Андреевич Серпуховской, Андрей Федорович Ростовский, Василий
Константинович Ростовский, Александр Константинович, Иван Васильевич Смоленский, Василий Васильевич Ярославский, Роман
Васильевич Ярославский, Федор Романович Белозерский, Василий Михайлович Кашинский, Федор Михайлович Моложский,
Андрей Федорович Стародубский, Роман Семенович Новосильский, Семен Константинович Оболенский, Иван Константинович
Торусский и другие князья, которых летописец, очевидно, поленился выписать из росписи. Эти данные мы никак не можем отнести
за счет осведомленности Тверского летописца (из которого много сведений попало в Никоновскую летопись), так как подробные
росписи известны и о других походах.
Вторая роспись относится к Куликовской битве, а третья - к походу на Новгород в 1385 г. В этой росписи перечислены уже не:
князья-вассалы, как десять лет назад, а, так сказать, военная округа, пославшая свои рати: Московская, Коломенская,
Звенигородская, Можайская, Переяславская, Владимирская, Юрьевская, Муромская, Мещерская (Городец-Мещерский, будущий
город Касимов), Стародубская, Суздальская, Городецкая, Нижегородская, Костромская, Углицкая, Ростовская, Ярославская,
Моложская, Галицкая, Бежецкая, Белозерская, Устюжская, Новоторжская (ПСРЛ, т. IV, стр. 93.).
Центрами "военных округов" XIV в., куда посылали княжеские грамоты о выступлении в поход, о месте и сроке сбора, были или
столицы княжеств (Ростов, Нижний Новгород), или опорные базовые пункты Московского правительства (Кострома, Волок, Ржев).
Иногда в летописи поименованы воеводы, а иногда даже поименно указан состав отдельных разведывательных отрядов.
Координация действий различных ратей, разбросанных на многие сотни верст, представляла значительную трудность и
осуществление ее свидетельствует о больших организационных и стратегических способностях князя Дмитрия Ивановича и его
ближайших помощников. Можно только пожалеть, что летописание в это время велось монахами, людьми мало компетентными в
военном деле. Если в летопись попадали обрывки общестратегических планов, то описание отдельных сражений (кроме
Куликовского), боевых порядков и тактических приемов совершенно отсутствует. Только однажды при описании знаменитой битвы
с монголо-татарами на р. Воже сказано, что русские войска разделились на три полка по старой традиции. В челе стал сам
Дмитрий Иванович, сдерживая основной удар воинов Бегича, а на крыльях стояли полки князя Даниила Пронского и Андрея
Ольгердовича Полоцкого.
Летописцы-дружинники в таких случаях всегда обстоятельно указывали, кто, на каком фланге стоял, а здесь это установить
невозможно.
Битва, начавшаяся 11 августа "зело при вечере", кончилась победой русских войск.
Существовало ли в это время старое клиновидное построение, давшее русским столько побед над половцами, немцами и
венграми, нам неизвестно. Миниатюры, которые позволяют восстановить боевой порядок XI-XII вв. (Радзивиловская летопись), в
данном случае для нас бесполезны, так как иллюстрируемые ими события относятся к иным, более ранним векам. Миниатюры XVI
в., изображающие события эпохи Дмитрия Донского (Царственная книга), дают построение глубокими прямоугольниками,
маловероятное для XIV в. Можно думать, что если бы прямоугольное построение появилось в XIV или XV вв., то оно, вероятно,
нашло бы какое-нибудь отражение в той же Радзивиловской летописи, скопированной со старых образцов в XV в., но ни одного
примера прямоугольного построения там нет (См. Б. А. Рыбаков. УК. соч. ДСИФ МГУ, вып. 4, 1946.). Столь же мало данных и о составе войск.
Конница еще сохраняет свое ведущее значение, но в ряде случаев она содружествует с пехотой. Правда, при быстрой
мобилизации из отдельных городов трудно допустить, чтобы из Белоозера и Нижнего Новгорода шла пехота; эти города, вероятно,
ограничивались посылкой конной (или судовой) рати.
Феодальный характер войска сказывался иногда в пренебрежении воинской дисциплиной со стороны бояр. Так, в 1376 г., когда

воеводы-бояре остались одни (Дмитрий Иванович вернулся в Москву) и продолжали поход без князя, они допустили пьянство р.
войске "и начяша ходити и ездити во охабнех и в сарафанех, а доспехи своя на телеги и в сумы скуташа; рогатины и сулицы и
копья не приготовлены, а инии еще и не насажени быша. ...И ездиша, порты своя с плеч спущающе, а петли разстегавше, аки в
бане разспревше; бе бо в то время знойно зело". "А князи их, и бояре, и велможы, и воеводы утешающеся и веселящеся, пиюще и
ловы деюще". В результате войско, оставленное на ответственность вассальных нижегородских князей и воевод, было разбито
монголо-татарами, напавшими "безвестно" на р. Пьяне (Никоновская летопись, 1377 г.) (ПСРЛ, т. XI, стр. 27.).
Зная эту опасную сторону феодального ополчения, Дмитрий Иванович очень редко доверял кому-либо ведение важных
операций (сторожевой поход на Пьяну к ним не относится) и проводил их сам.
После неудачной для Москвы "первой литовщины" 1367 г. Дмитрий Иванович предпринимает ряд походов против западных
противников - Ольгерда и Михаила Тверского. Начатое планомерное наступление на Волгу (с целью овладеть Нижним
Новгородом) пришлось прервать ради спокойствия на западе (впрочем, после женитьбы Дмитрия на дочери нижегородского князя
Москва получила ряд преимуществ, а Дмитрий Константинович превращается почти в вассала). В 1368-1369 гг. московские войска
воюют около Смоленска и Брянска, а в 1370 г. они выступили в поход против Тверского князя и взяли Микулин и Зубцов. В отличие
от тверичей и литовцев, жестоко относившихся к побежденному населению, Дмитрий Иванович "скоты их взяша в свою землю"
(Никоновская летопись, 1370 г.), а брать полон отказался: "...люди выпустили куды кому любо" (ПСРЛ, т. XI, стр. 13; Рогожский летописец,
стб. 93.).
В 1371 г. Михаил Тверской, бежавший из своего княжества, возвращался с ханским ярлыком, который отнимал великое
княжение у Дмитрия Ивановича и передавал его Михаилу. Но времена существенно изменились. Грозного ханского слова
оказалось недостаточно: Дмитрий закрыл все пути, и Михаил снова обратился за помощью к Литве. Поздней осенью 1371 г.
Ольгерд вновь неудачно пытался взять Москву. Михаил поехал в Орду за монголо-татарскими войсками, а Дмитрий в это время
заручился согласием горожан и боярства и не пустил Михаила во Владимир. Русь и Золотая Орда стали свидетелями
неслыханной дерзости - татарский посол приехал с войсками ставить на великокняжеский стол кандидата, угодного хану и Мамаю,
а московский князь не уступает места. Тогда "татарин с байсою" (ханским знаком) посылал к нему, "зовя его в Володимерь к
ярлыку", но Дмитрий Иванович ответил гордо: "к ярлыку не еду, а в землю на княжение Володимирское не пущу!". Это было
сказано настолько твердо, что Мамай должен был признать Дмитрия великим князем.
В 1372 г. Дмитрий Иванович отвоевывает Бежецкий Верх и посылает своего лучшего воеводу Д. М. Волынского на Рязань.
Рязанцы "сурови, сверепы, высокоумни... палоумныя... людища, аки чюдища", - по словам летописца, будто бы собирались брать в
бой только веревки - вязать москвичей, "понеже суть слаби и страшливи и некрепки" (Никоновская летопись, 1372 г.) (ПСРЛ, т. XI,
стр. 16.). Бой у села Скорнищева кончился разгромом войск Олега Рязанского. Рязанский поход - это возобновление юго-восточной
политики, но снова пришлось перебрасывать силы на запад. Ольгерд и Михаил Тверской напали в третий раз. Быстрым ударом
Дмитрий Иванович разбил их авангард под Любутском на Оке и заставил уйти. В 1373 г. во время новой "замятни" в Орде Дмитрий
"стоял все лето у Оки на брезе" (в это время и новгородцы, и нижегородцы ведут наступление на монголо-татар). На следующий
год Владимир Андреевич поставил дубовую крепость в Серпухове для большого укрепления окского "берега", этой первой
"засечной черты" Московского княжества.
В 1375 г. Михаил Тверской добыл себе новый ярлык, но действия Дмитрия Ивановича на этот раз были еще решительнее: он не
ограничился пассивным отказом признать силу ханского ярлыка, а, собрав войска 20 княжеств и Новгорода Великого, обрушил их
на Тверь. Всех этих князей объединяла мысль, что Михаил Тверской "сложися с Мамаемь... а Мамай яростию дышет на всех нас".
29 июля все войска, стянутые к Волоку-Ламскому, пошли в поход и уже 5 августа подошли к Твери. В это время из Кашина и
Торжка пешая рать воевала сразу по всей границе Тверского княжества (74 ПСРЛ, т. XI, стр. 23.). Новгородцы проделали путь до
Твери (300-350 км) очень быстро: "вскоре приидоша, в четыре или в пять дней", то есть делая в день по 70 км. Такая же скорость
марша была и в войске Галицкого княжества.
Мамай и Ольгерд покинули союзника, и Тверь вынуждена была сдаться. Мамай послал карательные войска против Нижнего
Новгорода и Новосиля, а Ольгерд против Смоленска, но ни тот, ни другой не решались напасть на Москву.

Районы мобилизации войск Дмитрия Донского: 1 - область мобилизации войск для похода на Новгород Великий с городамисоюзниками, 2 - Тверской кремль, 3 - Тверское княжество, 4 - направление главного удара, 5 - города, поставлявшие свои войска в
поход против Тверского княжества в 1375 г.
Покончив решительным ударом с Тверью, Дмитрий Иванович снова возвратился к волжским планам.
В 1376 г. был снаряжен совместный московско-нижегородский поход на Волжскую Болгарию, поставленный значительно
солиднее, чем полуразбойные походы ушкуйников. Несмотря на то что "казанцы" применили артиллерию ("гром пущали") и пугали
русскую конницу верблюдами, победа была значительной. "Казанцы" уплатили огромную контрибуцию в 5 тысяч рублей, но, кроме
того, русские поставили в Казани своих чиновников - "даругу" и "таможника".
Поход на Болгар 1376 г. открывает ряд последующих походов (1469, 1485 гг. и другие), которые в конце концов привели к
завоеванию Казани в 1552 г. Программа завоевания "райской землицы", как называли Поволжье, сложилась впервые при Дмитрии
Донском. Техническая новинка артиллерия ("тюфяки"), виденная у казанцев, очень скоро была применена и войсками Дмитрия
Ивановича (См. В. В. Мавродин. О появлении огнестрельного оружия на Руси. [Тезисы доклада]. Л., Изд-во ЛГУ, 1945, стр. 1-3. Не Д. М. Волынскому ли мы
обязаны введением артиллерии у нас? Ведь он возглавлял московские войска в походе 1371 г.).
Болгарский поход и особенно успешность его, естественно, вызвали ответные действия Золотой Орды.
В 1376 г. Арапша разбил бояр на Пьяне, а в 1377 г. он же уничтожил на Волге русские купеческие караваны и пограбил
Рязанское княжество.
В 1378 г. Мамай послал войско против Москвы, но Дмитрий Иванович встретил его за пределами своего княжества на рязанской
р. Воже, как бы предвосхищая свои действия во время "мамаева побоища". После неудачи на Воже, где было убито 5 татарских
полководцев, Мамай "возъярился в злобе сильне". Генеральное сражение между Золотой Ордой и сильным Московским
княжеством, объединившим вокруг себя большинство северо-восточных русских земель, было неизбежно.
В 1380 г. Мамай будто бы "нача испытовати от старых историй, како царь Батый пленил Русскую землю". Собрав очень крупные
силы, включив в свое войско и черкесов и ясов, наняв генуэзскую ("фряжскую") пехоту, Мамай выступил против Руси во главе
трехтысячного войска, "яко лев ревый и яко медведь пыхаа" (ПСРЛ, т. XI, стр. 46-47.). Монголо-татары подошли к р. Дону, к устью р.
Воронежа, что сразу стало известно в Москве. Мамай склонил на свою сторону рязанского князя Олега и литовского - Ягайло.
Всем союзникам он назначил срок - "на Семенов день стать на Оке на брезе", то есть там, где, по его предположениям, Дмитрий
должен был организовать оборону. Дмитрий Донской спешно собирал войска и орнизовал наблюдение за монголо-татарским
войском. Разведка часто доносила все новости. "Вмале же бысть тихость отовсюду", но это было, очевидно, затишье перед грозой.
На пиру Дмитрий получил новые известия о движении Мамая и тотчас же послал на юг, в поле "сторожу крепкую", которая
должна была ехать на р. Тихую Сосну добыть языка и точнее узнать намерения Мамая. Эта "сторожа закоснела" (запоздала) и
пришлось посылать вторую. Одновременно были разосланы гонцы с грамотами во все города. Сбор войск назначался в Коломне
31 июля. Разведка доносила: "еще не спешит царь (Мамай. - Б. Р.), но ждет осени, да совокупится с Литвою". Срок сбора отложен
на две недели, на Успенье (15 августа). Гонцы вновь скачут по всем русским городам. Наконец, из Москвы на восток, через трое
ворот Кремля, вышли войска. Дмитрий отверг мысль отсидеться в городах или стать "на брезе" - он решил помешать возможному

соединению союзников и как можно скорее встретиться с Мамаем.
Войска были стянуты к Коломне 29 августа (кроме пешей рати) и на широком пространстве между Коломной и р. Северкой
происходило уряживание полков, назначение воевод. В главных силах стоял сам Дмитрий Иванович со своими полками коломенским, владимирским, юрьевским, костромским, переяславским и полками белозерских князей. На правом фланге Владимир Андреевич со своими полками и полками князей Елецкого, Мещерского, Муромского и Ярославских. На левом фланге,
которому придавалось меньшее значение, так как он был прикрыт лесами, поставили князя Глеба Брянского.
Здесь опять можно видеть обычное деление на три группы. Кроме того, выделен был передовой полк. За неделю до Семенова
дня (срока, назначенного Мамаем для сбора на Оке) русские войска форсировали Оку около Лопасни. В это время Ягайло уже
стоял у Одоева, то есть впереди русских войск, на равном расстоянии до Мамая.
Русские войска дошли до Березуя (р. Березынь), сюда прибыли подкрепления, а далее Дмитрий Иванович двинулся к Дону
"тихо идущу, вестей переимаа", так как были посланы в разведку "ведомцы", которым и удалось поймать мамаева царедворца. Тот
сообщил, что Мамай на Кузьминой Гати и не спешит двигаться, так как ничего не знает о форсированном движении войск Дмитрия.
Здесь упоминаются "книги" Олега Рязанского, посылаемые Мамаю. Из этих "книг" Мамай узнавал расположение русских войск.
Под "книгами", очевидно, следует понимать журналы разведки (ПСРЛ, т. XI, стр. 55-56.). Около Дона был собран военный совет; тогда
же "ту приидоша много пешаго воиньства и житейстии мнози людие и купци со всех земель и градов" (Никоновская летопись)
(ПСРЛ, т. XI, стр. 56.). Вестники сообщили о нашествии монголо-татар. Ночью мостили мосты, искали броды, войско спешно
переходило на левый берег Дона. Замысел Дмитрия - упредить соединение Мамая с Ягайлом - удался. Ягайло остался в одном
переходе. Положение русского войска было очень рискованным, но быстрота и смелость давали некоторое преимущество.
Была ночь под праздник рождества богородицы. "Осень же бе тогда долга и дни солнечны и светлы сияющи и теплота велиа",
"Егда заря угасе и глубоце нощи суще", князь Дмитрий Донской и воевода Боброк выехали на поле Куликово и стали между двумя
замолкшими воинствами, гадая о судьбе боя.
По исчислениям историков, русских войск было вдвое меньше, чем монголо-татар (150 тысяч русских и 300 тысяч монголотатар). 8 сентября 1380 г. свершилась великая Куликовская битва. Сначала съехались сторожевые полки, бой которых начался
знаменитым поединком Пересвета с Челибеем; затем сошлись главные силы. Дмитрий Донской заранее отделил и поставил в
дубраву отборные войска с воеводой Д. М. Боброком-Волынским. Кроме того, позади главных сил был резервный полк Андрея
Ольгердовича, в задачу которого входило закрытие возможного прорыва. Сильный натиск монголо-татар сломил сопротивление
русских войск, монголо-татары погнали наших, но в это время, дождавшись попутного ветра, воевода засадного полка сказал:
"...час прииде, время приближися!" - и свежие дружины засадного полка обрушились на врага и решили исход этой величайшей
исторической битвы. Монголо-татары побежали; их гнали до р. Мечи и едва не поймали самого Мамая, бежавшего "неготовыми
дорогами". Великий князь Дмитрий Иванович, который был "велик и широк, плечист, чреват вельми и тяжек собою, брадою же и
власы черен", воевал как простой воин, был сильно контужен через доспех. Его едва отыскали в дубраве. Жертвы были очень
велики. Восемь дней стояли "на костях", собирая убитых. "Оскуде вся земля русскаа воеводами и слугами и всеми воинствы".
Куликовская битва стала завершением большого этапа в стратегии Дмитрия Донского. Только ему впервые в истории удалось
настолько объединить русские земли, что он отважился обнажить меч против ненавистного монголо-татарского ига. Он не только
отвергал ярлыки, не только стоял "на брезе" Оки, но и проникал в глубь ордынской территории и отважно вышел против
превосходящих сил Мамая навстречу ему в донские степи.
Куликовская битва вызвала большой патриотический подъем во всех русских землях. В честь Дмитрия Донского складывались
сказания и повести: от "Задонщины", как называли Куликовскую битву, летописцы еще много лет спустя отсчитывали года, как от
новой эры. Когда умер Дмитрий Донской, летописец с особой торжественностью говорит: "Кому уподоблю великаго сего князя
Дмитрея Ивановича, царя Русскиа земли... собрателя Русскиа области... Ангела ли тя нареку?... Моисея ли тя именую? Но той
князь бысть единому еврейскому языку, ты же многи языки в своем княжении имяше" (Никоновская летопись, 1389 г.) (ПСРЛ, т. XI,
стр. 119-120.).
Военное искусство русских княжеств в XIII-XV вв. восприняло все тактические навыки предшествующей эпохи и, используя их,
"крепкие замыслех и храбрые на рати" русские полководцы по всем правилам военной науки побеждали и венгров, и шведов, и
жестоких немецких псов-рыцарей, и самого сильного врага - монголо-татар. Феодальному разброду, измельчанию отдельных
княжеских уделов, над которым смеялись соседи ("в Ростовской земле у семи князей один воин") (Сами микроскопические государи были
настолько слабы, что даже воевать между собой не могли и в злобе порубежных тяжб лишь награждали друг друга обидными прозвищами: "Хворостина",
"Овца", "Неблагословенный свистун", "Бородатый дурак".), Дмитрий Донской сумел противопоставить государственное начало, сумел

глазами патриота взглянуть на свои задачи и благодаря этому разбить Мамая, пытавшегося повторить нашествие Батыя.
Б. Л. Рыбаков

Оружие

Доспех русского воина XIII-XV вв. мало отличался от доспеха X-XIII вв. Монголо-татарское
нашествие особых перемен внести не могло. Монголы, показавшие пример употребления осадных
машин, в индивидуальном вооружении ничему своих соседей не научили. Монгольский доспех был в
основе китайским, но даже в Золотой Орде он не удержался. Ни одной его находки в Восточной
Европе нет. Судя по татарским курганам Нижней Волги и Северного Кавказа, монголы восприняли от
половцев те же кольчуги и те же шлемы-шишаки, которые так характерны для Руси.
Общая задержка нашего культурного развития вследствие монголо-татарского ига сказалась на
оружии. Русский доспех не менялся, но в X-XI вв. он был лучше западноевропейского; в XII-XIII вв.
был примерно одинаков с ним, а в XIV-XV вв. уже уступал ему. В наступательном оружии за это время
произошла одна, но важная перемена: меч постепенно вытеснялся саблей. Это нельзя объяснять
монгольским влиянием. Такой же процесс происходил тогда во всех странах.
Окончательное вытеснение меча саблей приходится у нас на XV в. В XIII-XIV вв. летопись в
качестве основного оружия называет меч. Проверить это по вещественным находкам нельзя, такие
находки для этих веков слишком немногочисленны и случайны. Зато довольно показательны древние
рисунки. Они достаточно многочисленны для некоторых выводов. Миниатюры Кенигсбергской
летописи XV в. частично восходят к оригиналам XIII в. В них изображений мечей гораздо больше, чем
сабель. Миниатюры Никоновской летописи XVI в. частично восходят к оригиналам XIV-XV вв. В них
при изображении событий XIII-XV вв. преобладают мечи, а при изображении событий XV-XVI вв. сабли. Приведу соответственные цифры: Кенигсбергская летопись: 144 сабли и 220 мечей; первый
Остермановский том Никоновской летописи (события XIII-XIV вв.): 470 сабель и 495 мечей; второй
Остермановский том (события XIV-XV вв): 757 сабель и 297 мечей; Шумиловский том (события XV-XVI
вв.): 418 сабель и 24 меча, Синодальный том (события XVI в.): 689 сабель и 2 меча (См. А. В. Арциховский.
Древнерусские миниатюры как исторический источник. Изд-во МГУ, 1944, стр. 46.).
На смену прямому двулезвийному оружию пришло кривое однолезвийное. На мусульманском
Востоке (Н. Stöcklein. Die Waffertschätze im Topkapu Sarayi Müzesi zu Istabul, Ein Vorläufiger Bericht. Ars islamica, 1934, vol. I, part
2, pp. 200-218.) это произошло примерно тогда же, когда и у нас; в Западной Европе - несколько позже,
до XVI в. этому мешал слишком массивный доспех. У наших степных кочевников сабля безраздельно
господствовала уже с X в. Ее преимущество в том, что она наносит скользящим ударом длинные
раны.
Слово "меч" в летописях XIII-XV вв. чаще всего встречается в условных выражениях, вроде "меч
духовный", "меч божий", "огнем и мечом", но встречаются и упоминания реального оружия.

Меч наиболее прочно держался в Северо-Западной Руси, а сабля распространялась с юго-востока,
где она даже в русских курганах встречается с X в. (Черная Могила), а с XI в. едва ли не господствует
(Гочево). На северо-западе для новгородцев и псковичей мы не имеем известий о саблях.
В 1348 г. при взятии псковским посадником Иваном немецкой крепости на Нарове "немци и чюдь...
метахуся с города, псковичи же посекоша их мечи" (Псковская I летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 190.). И
позднее, даже в конце XV в., в качестве основного псковского оружия неизменно упоминается меч,
например в 1480 г.: "снеку псковичи изсекоша и немец мечи изсекоша 30" (Псковская I летопись) (ПСРЛ,
т. IV, стр. 264.) или "псковичи ударишася на них. бьющеся ово камением, ово секирами и мечми"
(Псковская II летопись) (ПСРЛ, т. V, стр. 40.). Немцы, жившие в русских городах, тоже вооружены были
мечами. Очень типичен немецкий купец в Витебске, который, идя "девкы купити", по словам грамоты
рижских ратманов витебскому князю, "взял мець со собою по нашей пошлине" (Русско-ливонские акты.
СПб., 1868, стр. 26.). Знакомы русским источникам и немецкие поединки. Например, в договоре
Смоленска с немцами говорится: "...или Немечьскый гость иметься бити межу собой мечи в Руси, или
сулицами, князю то не надобе, никакому русину, ать правятся сами по своему суду. Та же правда буди
Руси в Ризе, на Готьском брезе" (Русско-ливонские акты, стр. 429.).
Меч употреблялся и в Средней России, например в 1379 г.: "Убиен бысть Иван Васильевич
тысяцкий, мечем потят бысть на Кучкове поле у града у Москвы повелением великого князя Дмитреа
Ивановича" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 45.). В рассказе о Куликовской битве Дмитрий
говорит: "...поострю яко молнию меч мой" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV. стр. 77.). Впрочем, эту
фразу можно отнести и на счет литературной традиции. Явно литературное происхождение имеет
эпизод с дарами королевича Казимира тверскому князю Борису в "Инока Фомы слове похвальном о
благоверном князе Борисе Александровиче": "...и егда же подававше великому князю Борису злато
или камки, и он повелевая своим примати, а сам ни о чем же о том не брегоша; но егда же подаде меч,
... и тогда князь великий Борис своима рукама приим меч тои и ржевичи ж видев то промысел и
храброе славного государя, но велми устрашишас и ркущи в собе: но храбр се князь, но ни о чем же
не обрежет, а меч любит" (Н. П. Лихачев. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе
Александровиче. ПДПИ, вып. 168. СПб., 1908, стр. 50.). Все это слишком напоминает летописный рассказ о
дарах греков Святославу. Тем не менее стоит отметить, что придворный тверской панегирист XV в.
еще называет в качестве княжеского оружия меч. Возможно, что этот эпизод не выдуман, и Борис
Александрович, несомненно, читавший летопись, сознательно подражал Святославу.
Русские и западноевропейские мечи были и в эту эпоху одинаковы. Доказательством этого сходства
являются два меча, сохранившиеся во Пскове. Предание приписывает один из них князю Всеволоду
(XII в.), другой князю Довмонту (XIII в.). Летопись рассказывает, как в 1272 г. "вниде в церковь святыя
Троица князь Домонт положи меч свои пред олтарем ... игумен же Сидор взем меч и с ним весь
ерейскый чин, препоясавше князя мечем благословивше" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр.
42.). Позднее этот предмет стал важнейшей государственной регалией Пскова. В 1460 г. при встрече
князя Юрия Васильевича "приаша его пьсковичи с великою честию, и посадиша его на столе в Святей
Троици, и даша мечь в руце его князя Даманта" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 148.). Повидимому, этот меч находится в руке человека, изображенного на псковских монетах (См. И. И. Толстой.
Русская допетровская нумизматика, вып. 2. Монеты Псковские. СПб., 1886, стр. 23.). Тем не менее приходится
сомневаться, сберегли ли псковичи подлинное оружие Довмонта. Приписываемый ему меч слишком
резко для XIII в. заострен книзу (См. Н. Ф. Окулич-Казарин. Спутник по древнему Пскову. (Любителям родной
старины). Псков, 1911, табл. 5.), подобные формы появились в XIV в. Ленц отметил на нем клеймо
"пассауский волчок", признак германского производства (См. Н. Ф. Окулич-Казарин. УК. соч., стр. 93.). А. Н.
Кирпичников относит меч Довмонта к XIV в. (См. А. Н. Кирпичников. Русские мечи XI-XIII вв. КСИА, вып. 85. М" 1961,
стр. 18.). Меч, приписываемый Всеволоду (См. Н. Ф. Окулич-Казарин. УК. соч., табл. 5.), относится, по
исследованию Я. И. Смирнова, к XIV в. и сделан в Италии (См. Н. Ф. Окулич-Казарин. УК. соч., стр. 90.). Это
меч огромный (1,52 м) (См. Н. Ф. Окулич-Казарин. УК. соч., стр. 89.) и двуручный, то есть имеет длинную
рукоять, которую для более сильного удара можно охватить обеими ладонями. Появилось такое
оружие в XIV в., потому что рыцарь в тяжелых латах уже мог обходиться иногда без щита и у него
освободилась левая рука. Впрочем, одноручные мечи всюду преобладали. При значительном
различии двух псковских мечей по размерам, они очень близки друг к другу по датирующим признакам.
Круглые дисковидные набалдашники, тонкие крестовины, прямолинейно заостренные книзу клинки,
расчет на колющее действие больше, чем на рубящее - это по всей Европе одинаково характерно в
XIV в. (См. G. Laking. A record of European armour and arms, vol. I. L., 1920, p. 131; А. Вruhn Ноffmeуеr. Middelalderens

tveaeggede svaerd. Kobenhavn, 1954.).

Меч Всеволода. (Псковский музей. Н. Ф. Окулич-Казарин. Спутник по древнему Пскову. Псков, 1913,
табл. 5).

Меч Довмонта. (Псковский музей Н. Ф. Окулич-Казарин. УК. соч., табл. 5).
Подобные мечи свыше тысячи раз изображены на миниатюрах Никоновской летописи (См. А. В.
Мечи Кенигсбергской летописи, как и следовало ожидать,
несколько архаичнее и скорее характерны для XIII в. Их набалдашники тоже дисковидны, но еще
довольно велики, крестовины еще широки, клинки заострены не столь резко. Это оружие одинаково
годится и для колющего действия и для рубящего (См. А. В. Арциховский. УК. соч., стр. 20 и рис. 7.).
Арциховский. УК. соч., стр. 49 и рис. 11 и 13.).

Такая же эволюция меча прослеживается и по иконам, но там отсутствует массовость материала,
которая имеется в миниатюрах и особенно ценна для выводов.
Типичный меч этой формы XIV в. с дисковидным набалдашником четко изображен на деревянной
ложке, принадлежавшей знатному новгородцу Ивану Варфоломеевичу, найденной при раскопках в
Новгороде (См. А. В. Арциховский. Изображение и надпись на ложке из Новгорода. В кн.: "Новое в советской археологии.
Памяти С. В. Киселева". М., "Наука", 1965, стр. 267.).
Два меча с такими же дисковидными набалдашниками, характерными для XII-XIV вв., найдены при
раскопках курганов Водской пятины Великого Новгорода. От клинков сохранились только верхние
части, это не позволяет уточнить дату. А. Н. Кирпичников относит

Мечи из ленинградских курганов. (Государственный Эрмитаж и ГИМ. А. Н. Кирпичников. Русские мечи
XI-XIII веков. КСИА, вып. 85. М., 1961 рис. 8, 1, 2).
оба меча к XII в., говоря: "... в XI в. такой тип еще не появился, а в XIII в. мечи в новгородских
курганных погребениях Водской пятины уже не встречаются" (А. Н. Кирпичников. УК. соч., стр. 17.). Но ответ
на вопрос, встречались они тогда или нет, зависит только от даты этих находок, а она неизвестна,
неизвестно даже место находки (См. А. А. Спицын. Курганы С.-Петербургской губернии в раскопках Л. К. Ивановского.
MAP, № 20. СПб., 1896, стр. 123, табл. XIX, рис. 10.). Вообще многие курганы этой области и этих групп
относятся к XIII-XIV вв. (См. А. А. Спицын. Курганы С.-Петербургской губернии в раскопках Л. К. Ивановского. MAP, №
20. СПб., 1896, стр. 37-48, табл. XIX, рис. 10.).
При раскопках в Новгороде в слое начала XIV в. найден железный набалдашник меча. При издании
он описан: "Форма его круглая, в виде сплющенного шара" (А. Ф. Медведев. Оружие Новгорода Великого. МИА,
№ 65. М., 1959, стр. 123, рис. 1, 10.). Сплющенность настолько сильна, что по существу это тот же
дисковидный набалдашник, а в XIV в. в Европе их было особенно много.
Среди драгоценностей московского великого князя в XIV в. упоминаются золотые сабли (то есть в
золотых ножнах). Иван II пишет в завещании: "А се даю сыну своему князю Дмитрию... сабля золота ...
а се дал есмь сыну своему князю Ивану ... сабля золота" (ДДГ, стр. 16.). Дмитрий Донской в свою
очередь завещает "чим мене благословил отец мой князь великий которым золотом, суды или доспех,
или что яз примыслил, то золото и шапку золотую, и чепь и сабли золотые и порты саженые, и суды
золотые и серебряные суды и кони и жеребьцы и стада своя дал есмь своему сыну князю Василью"
(ДДГ, стр. 25.). Очевидно, в Москве необходимой принадлежностью роскошного княжеского убора
вместо меча уже была сабля.
В качестве боевого оружия она в XIV в. по-прежнему упоминается не севернее Москвы. Например,
брянцы с монголо-татарами в 1310 г. "копьи и саблями сняшася" (Никоновская летолись) (ПСРЛ, т. X,
стр. 177.). В XV в. первое упоминание сабли на севере очень характерно. Та самая Псковская летопись,
которая оружием псковичей неизменно называет меч, под 1463 г.. говорит: "...и надгнав Москвитин
удари по главе Немчина саблею" (Псковская I летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 224.). Это оружие проникло на
северо-запад с московскими воинами. А на юго-востоке оно господствовало уже безраздельно. Вот,
например, рассказ о битве с монголо-татарами в 1444 г. под Рязанью: "И приидоша на них мордва на
ртах (лыжах. - А. А.) с сулицами и с рогатинами и с саблями; а казаки рязаньскиа такоже на ртах с
сулицами и с рогатинами и с саблями з другиа стороны" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XII, стр. 62.).
Русские сабли от этого времени до нас не дошли вовсе, если не считать небольших обломков,
довольно спорных. Но в северокавказских курганах XIV-XV вв. (раскопки Н. И. Веселовского, Д. Я.
Самоквасова и других археологов) это оружие представлено обильно. Для него характерны
крестовина, расширенная лопастями, и длинный, тонкий, резко загнутый к концу клинок. Именно такой
облик имеют многочисленные сабли миниатюр Никоновской летописи (См. А. В. Арциховский. Древнерусские
миниатюры как исторический источник, стр. 46-47 и рис. 12, 19-21.), и это позволяет предположить, что формы
сабель Северного Кавказа и Руси, вообще всей Восточной Европы, совпадали в это время.
Единственной в своем роде находкой является кинжал XIV в. из новгородских раскопок. Он

четырехгранный желобчатый, то есть имеет крестообразное сечение. Вероятно, он предназначен для
пробивания доспехов (См. А. Ф. Медведев. УК. соч., стр. 125, рис. 3, 6.).
Боевые топоры, судя по новгородским раскопкам, стали в XIV-XV вв. особо массивными и
предназначались против тяжеловооруженных воинов. Их покрывали иногда узорной насечкой и
инкрустацией (См. А. Ф. Медведев. УК. соч., 131-132, рис. 5 и 6.).

КинжалXIV в. Новгород. (Коллекция НАЭ. А. В. Арциховский. Новгородская экспедиция. КСИИМК, вып.
XXVII. М. -Л., 1949, стр. 121, рис. 46, д).

Рогатина рубежа XIII-XIV вв. Новгород. (Коллекция НАЭ. А. Ф. Медведев. Оружие Новгорода Великого.
МИА, № 65, стр. 126, рис. 2).

Копье XIII в. Новгород. (Коллекция НАЭ. А. Ф. Медведев. УК. соч. МИА, № 65, стр. 126, рис. 3).
Найдены там и булавы XIII-XV вв. Одна из них сделана из капа (очень плотного нароста на березе)
и имеет 12 железных массивных шипов, вторая - железная с полушаровидными и коническими
выступами, третья - железная, правильной формы, двенадцатигранная (См. А. Ф. Медведев. УК. соч., стр.
132-137, рис. 7.). Изображения булав встречены на русских летописных миниатюрах, пропорции там те

же.
Самым распространенным боевым оружием в эту эпоху оставалось копье. Надо подчеркнуть, что
оно по-прежнему было оружием ударным, а не метательным. При столкновении копье ломалось.
Типично летописное выражение: "...и бысть сеча зла и трус от копий ломления и звук от сечения
мечнаго" (ПСРЛ, т. V, стр. 4.) (рассказ о Ледовом побоище в Псковской II летописи). Военный строй,
ощетинившийся копьями, виден и в таких выражениях: "Изрядив копия и поидоша вместе и бишася"
(Софийская I летопись) (ПСРЛ, т. V, стр. 267.). О русских воинах на Куликовом поле летопись говорит:
"...зане пошли с великим князем за всю землю Рускую на острая копья" (Новгородская IV летопись)
(ПСРЛ, т. IV, стр. 78. ). Татарский строй в этом сражении другая летопись описывает так: "...сташа, копиа
покладше, стена у стены, каждо их на плещу предних своих имуще, преднии краче, а задний должае"
(Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 59.). Таким образом, вместо одного ряда копий, получилось
два. Очевидно, этот прием был известен и на Руси. Применялся еще какой-то литовский способ:
"...приехал к великому князю служити из Литвы князь Иван-Баба, Дрютских князей, и той изрядив свой
полк с копьи по-литовъски" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XII, стр. 22.).
Поражение новгородцев в 1456 г. в битве с москвичами летопись объясняет, между прочим,
чрезмерной длиной копий: "...копиа же имяху длъга, и не можаху и вознимати их, тако якоже обычай
есть ратным, но на землю испущающе их" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 146.). Здесь тоже
виден ударный характер этого оружия.
Неоднократно копье упоминается в качестве основного ратного снаряжения. Например, рязанцы,
хвастая перед битвой с москвичами в 1371 г., по словам летописи, говорили: "Не емлите с собою ни
щита, ни копья, ни иного ни коего же оружья" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 67.). Копьями
вооружены вятские ушкуйники, взявшие в плен в 1436 г. среди спавшего ярославского войска князя и
княгиню. Вятчане, выплыв на середину Волги, подняли копья, когда стали стрелять проснувшиеся
ярославцы: "...стоячи над князем и над княгинею с копьи и с топоры и реша: один на нас стрелу
стрелит, мы князя и княгиню погубим" (УЛС, сгр. 78.). Копье носили и предводители войска, например, в
1446 г. при аресте Василия II князь Иван Можайский "взмахну копием, повеле воем яти его" (Львовская
летопись) (ПСРЛ, т. XX, стр. 260.).
У всех народов в истории сражений упоминаются иногда головы убитых врагов, вздетые на копья.
Такое упоминание в русской летописи 1337 г. является в то же время древнейшим свидетельством о
московском боярском местничестве: "...а самого Окинфа Родион рукама своима уби, и главу его отсек
привезе, взотнув на копие, к великому князю и рек: "се, господине, твоего изменника, а моего местника
глава"" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, изд. 2-е, т. IV, вып. 2, стр. 479.).
Натачивание копья и его насадка на деревянное древко должны были производиться при
выступлении в поход. Летопись упрекает нижегородских воинов, что у них в 1377 г. уже в походе
"ротатины и сулицы и копья не приготовлены, а инии еще и не насажени быша" (Никоновская
летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 27.).
Русских копий от XIII-XV вв. дошло гораздо меньше, чем от X-XIII вв. В русских курганах они тогда
почти перестали встречаться. По-видимому, в это время происходил постепенный переход от плоских
ромбовидных копий к узким граненым бронебойным, что было связано с усложнением доспеха. Это
прослеживается по миниатюрам (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр.
21 и 55.). Несомненно, разные типы копий долго сосуществовали. В Новгороде узкие четырехгранные
бронебойные копья найдены в слое XIV в. (См. А. Ф. Медведев. УК. соч., стр. 130, рис. 4.). Копье переходной
формы, уже узкое и четырехгранное, но еще почти ромбовидное, найдено в слое XIII в. (См. А. Ф.
Медведев. УК. соч., стр. 130, рис. 3, 1.).
Оружие, похожее на копье, но не ударное, а метательное по-прежнему называлось сулицей. Это
подтверждается преимущественно галицко-волынскими известиями XIII в. Противоположение копья и
сулицы имеется и в новгородском поучении 1402 г.: "...скует же копие свое брат на брата... и сулицею
прободает сродник сродника" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 106.).
А. Ф. Медведев отделил среди новгородских находок сулицы от копий. Сулицы XIII-XV вв.
кинжаловидны в отличие от более ранних. К XIII в. относится широкая сулица, к XV в. - узкая и
бронебойная (См. А. Ф. Медведев. УК. соч., стр. 128, рис. 4, 7, 10.).
Стрелы упоминаются обычно при описаниях осад или подготовки сражений: "...идяху стрелы, аки

дождь силен" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 173.). Немецкая Рифмованная хроника так
описывает Ледовое побоище: "...началось сражение, русские имели много стрелков, которые
мужественно выдержали первую игру для отряда короля (то есть Александра. - А. А.), знамена
братьев (рыцарей. - А. А.) прорвались сквозь ряды стрелков, мечи звенели, шлемы раскалывались, на
обеих сторонах мертвые падали вниз. Войско братьев было окружено. Братья хорошо
сопротивлялись, но все же были разбиты" (Livländische Reimchronik, herausgegeben von Franz Pfeiffer. Stuttgart, .1844
[стихи 2238-2254].). И в других сражениях стрелкам приходилось "выдерживать первую игру".
Для осады характерен такой летописный рассказ: "Граждане же с града пустиша на ня стрелы, и
они паче стреляше стрелами своими; и идяху стрелы их на град аки дождь велик, умножен зело, не
дадуще ни прозрети" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 86.).
Стрелять умели на порядочные расстояния, например с берега Волги на ее середину, судя по
рассказу о похищении вятчанами ярославского князя Александра: "...рать же князь Александрова вся
спала. И вскакали, начаша хватати доспехъ, а хотят вятчян стреляти. Вятчяня же пловучи вниз по
Волзе со князем и со княгинею" (УЛС, стр. 78.).
Надо отметить, что лук и стрелы были наравне с дубинами оружием народных низов (и малых
северных народов). Например, в "житии" Стефана Пермского, когда речь идет о людях народа коми,
сопротивлявшихся христианизации, упоминается только это несложное оружие: "...аки ликы (то есть
волки. - Л. Л.) ставше окрест его (Стефана. - Л. Л.), напрязаа напрягаша луки своя, и зело натянувше я
на него, крупно стрелам смертоносным сущим в луцех их, и прямолучными стрелами своими
состреляти его жадаху" (Житие Стефана Пермского. СПб., 1897, стр. 25.). Или еще: "...напрасно
устремлением нападающе на тя (Степана. - Л. Л.), овогда убо с дреколми, и с посохы, и ослопы, и с
великими уразы (дубинами. - Л. Л.), иногда же стрелами стреляюще" (Житие Стефана Пермского. СПб., 1897,
стр. 103.).
Русские стрелы XIII-XV вв. известны почти исключительно по новгородским раскопкам (См. А. Ф.
Ромбовидные стрелы, характерные для предыдущей эпохи, в это время
еще встречаются, но редко. Можно назвать типы, представленные лишь в слоях XIII-XV вв.
(лавролистные, весловидные), однако их находки недостаточно обильны для выводов. Другие типы
совсем единичны. Вообще, значительное большинство новгородских стрел найдено в слоях X-XIII вв.
Бронебойное значение имели граненые стрелы, довольно часто встречаемые в новгородских слоях
всех веков.
Медведев. УК. соч., стр. 153-172.).

Древко стрелы, конечно, оперялось, но оперение это до нас не дошло нигде, в миниатюрах оно
имеет листовидную форму. В летописи есть о нем упоминание в рассказе о перестрелке на улицах
Нижнего Новгорода в 1375 г.: "...мало же тогда и владыки Деонисиа не застрелиша: бе бо в то время в
Новегороде ту на своем дворе, пришед бо стрела и коснуся перием мандии его, а самого не вреди"
(Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 21.).
Наравне с луками во всех странах средневековой Европы применялись самострелы (или, что то же
самое, арбалеты). В основе самострела лежит тот же лук, но он не вставлен в раму и снабжен
желобом для стрелы, а это позволяет натягивать тетиву, вставив ногу в особое стремя, крюком,
коленчатым рычагом или, наконец, коловоротом с зубчатым колесиком. Все это значительно
увеличивает силу выстрела.
Железные арбалетные стрелы, находимые при раскопках, резко отличаются от обычных по
массивности (См. А. Ф. Медведев. УК. соч., стр. 149 и 154.). Они тяжелее их вдвое или вчетверо. Все они
втульчатые, а простые русские стрелы обычно черешковые. По форме арбалетные стрелы
пирамидальны, квадратного сечения. Основные материалы для истории этого оружия на Руси дали
теперь новгородские раскопки. Арбалетные стрелы встречаются там, конечно, гораздо реже, чем
простые. Однако и они исчисляются уже десятками. Все они пирамидальны. Древнейшие залегали в
слоях второй половины XII в. В XIII в. они особо обильны, в XIV в. тоже обычны, в XV в. еще
встречаются. Арбалеты распространились у нас, как и в Западной Европе, в XII в., а в XIII-XIV вв., как
и там, были наиболее распространены; вытеснены они у нас тоже пушками.

Железные наконечники стрел XIII-XIV вв. Новгород. (Коллекция НАЭ. А. Ф. Медведев. УК. соч. МИА, №
65, стр. 162, 163, рис. 14, 15).

Арбалетные стрелы. Новгород. (Коллекция НАЭ. А. Ф. Медведев. УК. соч. МИА, № 65).
При осаде Москвы монголо-татарами в 1382 г. москвичи применяли это оружие: "...иные самострелы
напинающе пущаху ... ... Един же некто гражанин, именем Адам, москвитин бе суконник, иже бе над
враты над Фроловскими, приметив единаго татарина нарочита и славна, иже бе сын некоторого князя
ординского, и напя самострел и спусти напрасно стрелу на него, и ею же уязви его в сердце его
гневливое и вскоре смерть ему нанесе" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 44.). В этом рассказе
надо отметить дважды употребленный глагол напинать, то есть заряжать самострел при помощи ноги.
Это оружие несколько раз изображено в миниатюрах Кенигсбергской летописи. Там видно, как воин,
вставив ногу в стремя самострела, натягивает тетиву при помощи зубчатого колесика.
Более громоздкими механизмами были осадные машины или, употребляя древнерусский термин,
пороки. До монгольского завоевания известия о них на Руси единичны. Монголы применяли их в
изобилии и главным образом при, их помощи брали города. В XIII-XV вв. в связи с этим и на Руси
пороки стали применяться чаще.
В 1268 г. новгородцы перед Раковорским походом "изъискаша мастеры порочные, и начаша чинити
порокы в владычни дворе" (Новгородская I летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 59; НПЛ, стр. 86.). В 1322 г. эти
машины использовались при осаде шведской крепости: "Приде князь Юрьи в Новгород позван
новгородци и повеле порокы чинити... поиде князь великыи Юрьи с новгородци к Выбору, городу
немецьскому, и биша и 6-ю пороков, тверд бо бе" (Новгородская I летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 72; НПЛ, стр.
96.). В 1398 г. новгородцы применили те же машины против мятежной двинской крепости: "...и
приидоша к Орлецу городку и стояша под городком 4 недели, поставиша порокы и оступиша городок и
начаша бити порокы" (Новгородская I летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 99; НПЛ, стр. 392. Некоторые упоминания
пороков в других землях см. ниже, поскольку они находятся в одном контексте с упоминаниями пушек.).
Устройство русских пороков можно выяснить по миниатюрам Никоновской летописи (См. А. В.
Там данные механизмы
изображены в 24 рисунках (при этом они всегда упомянуты в тексте). Это пороки русские, монгольские
Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 58-59 и рис. 16.).

и немецкие, но нарисованы одинаково. Все они типичные баллисты, предназначенные для настильной
стрельбы каменными ядрами.
Длинный желоб имеет впереди массивную поперечную дуговую раму, обмотанную жилами. Жилы
соединены тетивой, которая должна двигать ползун с гнездом для ядра. Ядра неизменно охвачены
здесь тетивой. Ползун с ядром с помощью ворота оттягивали назад, взводя тетиву, которая при спуске
благодаря упругости жил с силой устремлялась вперед, выбрасывая снаряд. Поперечный брус делит
обычно пополам желоб; до него, вероятно, дотягивали ползун. Иногда на соответствующем месте
имеется крюк. Ворот, которым приводили баллисту в действие, ясно виден на одном рисунке. Он
коленчатой формы, его вращает рукой один человек. Размер ядер в среднем в человеческую голову,
что также типично для баллист. Западные аналогии этим орудиям довольно распространены;
употреблялись они и в XIV в. (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 59 и
210.).
В Новгороде при раскопках в слое XIII в. найдено ядро из серого песчаника в виде слегка
сплющенного шара до 13 см в поперечнике. Оно предназначалось, очевидно, для порока (А. Ф.
Медведев. УК. соч., стр. 150.).
Как уже говорилось, русская боевая одежда неизменно сохраняла традиционные формы. Плавно
вытянутый и заостренный кверху шлем-шишак с X в. (судя по дружинным курганам) до XVII в.
неизменно у нас господствовавший, применялся, конечно, и в рассматриваемую эпоху. Из
многочисленных шлемов этого типа, хранящихся в Оружейной палате, восемь, если верить описям,
восходят к XIV в. (Опись Московской Оружейной палаты, ч. III, кн. 2, броня. М., 1884, стр. 8-11.), что, впрочем,
сомнительно. Некоторые из них имеют вдоль нижнего края скважины для прикрепления бармицы, то
есть кольчужной сетки, закрывавшей шею и частично лицо. Вверху у большинства этих шлемов
находится железный прут для яловца - небольшого флажка. На одном шлеме след от удара сабли.
Такие шишаки много тысяч раз изображены в миниатюрах (Кенигсбергская летопись, Никоновская
летопись, Сказание о Борисе и Глебе, Житие Сергия) в качестве обязательного головного убора всех
русских воинов (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, рис. 6-48.). Имеются
они и на иконах, например на известных изображениях битвы новгородцев с суздальцами (См. В. Н.
Лазарев. Искусство Новгорода. М.-Л., "Искусство", 1947, табл. 112; В. И. Антонова, Н. Е. Мнева. Каталог древнерусской
живописи XI - начала XVI вв., т. I. M., "Искусство", 1963, табл. 87, 88.).

Новгородская берестяная грамота № 383 гласит: "Приказ от Романа к Пятелею. Цо прилбица у тебе
Ондреева, прилбица даи Ондрею". Дата - XIV в. (См. А. В. Арциховский. Новгородские грамоты на бересте (из
раскопок 1958-1961 гг.). М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 83.). Прилбица - одно из названий шлема. Пантелей, по
приказу Романа, должен был выдать Андреев шлем Андрею. Вероятно, Пантелей заведовал складом,
где хранились шлемы и вообще оружие, то есть арсеналом. Неизвестно, каким был этот арсенал казенным или частным. Оружие выдавалось на руки лишь по приказу начальника, а таковым был
Роман. Шлемы делались по размеру головы и были индивидуальны; они могли отличаться узорами
или надписями.
Блестящий шлем считался украшением военного наряда. Немецкая Рифмованная хроника так
изображает русское войско перед Ледовым побоищем: "Они имели луки без числа и много прекрасных
кольчуг, их знамена были богаты, их шлемы были блестящи" (Livlandische Reimchronik... [стихи 2214-2217].). В
сказании о Куликовской битве представляются русские шлемы "аки утренняя заря, еловци же шеломов
их аки поломя огнена пашется". В великокняжеском обиходе были шлемы драгоценные по материалу.
В завещании Ивана II говорится: "А се даю сыну своему князю Дмитрию ... чечак золот с каменьем с
женчюги ... А се дал есмь сыну своему, князю Ивану ... чечак золотом с каменьем с женчюги" (ДДГ, стр.
16.). Это древнейшее русское упоминание термина "шишак", но обозначаемая этим термином форма
была у нас издревле.
Широко применялись кольчуги. Кольчуги курганов X в. и оружейных складов XVI в. в большинстве
своем настолько похожи: друг на друга, что нельзя сомневаться в бытовании тех же форм в:
промежуточные века. В Историческом музее хранится кольчуга, выпаханная на Куликовом поле. Она
сплетена из мелких круглопроволочных колечек, то есть принадлежит к самому распространенному
типу. Позднее, в XVI в. известны некоторые усовершенствованные и видоизмененные разновидности
кольчуг. Неизвестно, когда они появились.
При раскопках в Новгороде куски кольчуг встречены во всех слоях с X до XV вв. (См. А. Ф. Медведев. УК.
Они сделаны из мелких круглопроволочных колечек диаметром около 1 см, которые

соч., стр. 173-175.).

тщательно скреплены крошечными заклепками, меньше миллиметра в диаметре (См. Б. А. Колчин. Черная
металлургия и металлообработка в древнек Руси. (Домонгольский период). МИА, № 32. М., 1953, стр. 151.).
Одним из важных результатов новгородских раскопок надо признать открытие чешуйчатых
пластинчатых доспехов. Самое их употребление на Руси не было до сих пор известно. Встречены они
в слоях пяти веков (от XI до XV), но значительное большинство находок относится к XIV-XV вв. (См. А.
Ф. Медведев. УК. соч., стр. 185-182.).

Кольчуга с Куликова поля. (ГИМ).

Фрагмент пластинчатого доспеха XIII-XV вв. (Коллекция НАЭ. А. Ф. Медведев. УК. соч. МИА, № 65,
стр. 174, рис. 16; стр. 181, рис. 19).

Скрепление пластин доспеха. Деталь.

Пластина и кольца кольчуги при большом увеличении.
Они вообще новы для нашей науки по самой своей форме. Каждый такой доспех состоял из
множества мелких пластинок, снабженных отверстиями и закрепленных на кожаной или матерчатой
основе так, что они заходили друг на друга, в чем и состоит чешуйчатость. В связи с этим они обычно
закруглены книзу. В итоге получалась почти по всей поверхности двойная толщина железа. Многие
пластинки найдены при раскопках поодиночке, но иногда они встречались целыми пачками. В одном
случае (XIV в.) обнаружено их сразу около. 300, что составляло, однако, гораздо менее половины
доспеха. Этот доспех состоял из узких продолговатых пластинок, вообще наиболее обычных. Иногда
встречаются квадратные или полукруглые. Все пластинки имеют изогнутую поверхность и были

обращены выпуклой стороной наружу, это смягчало удар. Снаружи имеются еще рельефные прямые
полосы: это имело ту же цель. Но, кроме того, эти полосы составляли узор. Кроме мелких пластинок, в
доспех входили и более крупные, располагавшиеся, по-видимому, на особо важных местах. Находки
недоделанных пластинок позволяют утверждать, что производились они на месте, в Новгороде.
После этих новгородских открытий А. Ф. Медведев доказал, что таким же доспехам принадлежат
такие же пластинки, известные в археологических материалах всех русских земель - от Пскова до
донских городищ и от вятских городищ до днестровских. Они до того не подвергались определению.
Эти пластинки говорят о широком распространении чешуйчатого доспеха, но большинство из них
найдено в Новгороде (См. А. Ф. Медведев. К истории пластинчатого доспеха на Руси. СА, 1959, № 2.).
До этих открытий боевые одежды, изображенные на некоторых русских иконах, казались
нереальными. Там неоднократно встречаются совершенно такие же чешуйчатые доспехи, но при
отсутствии археологических аналогий приходилось думать, что художники воспроизводили какие-то
византийские оригиналы. Оказалось, что художники постоянно видели людей в таких доспехах.
Очень точно изображены все эти пластинки на известной иконе Георгия XII в., хранящейся в
Благовещенском соборе в Московском Кремле (Лучшее изображение см. БСЭ, изд. 2-е, т. 17, ст. "Иконопись".). В
новгородских фресках и иконах такие доспехи тоже неоднократно встречаются (См. В. Н. Лазарев, УК. соч.,
табл. 75, 88, 108.). Известны они и в искусстве Пскова (История русского искусства, т. II. М., Изд-во АН СССР, 1954,
стр. 369. 32 ) и на миниатюрах (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, рис. 45.).
В 1343 г. "Данила, посадник псковски, обрезав броня на себе, и побеже" (Новгородская I летопись)
(ПСРЛ, т. III, стр. 82; НПЛ, стр. 357.). Обрезать кольчуги невозможно, а чешуйчатый доспех, пожалуй,
можно, если резать его кожаную основу.
Возможно, что к этим боевым одеждам относится термин "броне дощатые", упоминаемый в
Волынской земле в XIII в. Ипатьевской летописью (ПСРЛ, т. II, стр. 215.).
Довольно вероятно, что описанные пластинки иногда соединялись у нас с кольчужным плетением,
но доказать это пока невозможно. Употребляемые в русских летописях термины "броня" и "доспех"
могли относиться к обоим видам боевой одежды безразлично.
Доспехи и брони в летописях чаще всего упоминаются в рассказах о новгородских междоусобиях,
например: "Славляне (то есть жители Славенского конца. - А. А.) в доспесе подсели бяху и розгониша
Заречан, а они без доспеха были" (Новгородская I летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 87; НПЛ, стр. 366.). "Начаша
людие сорыскыватися, с обою стран, акы на рать, в доспесех, на мост великий" (Новгородская I
летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 108; НПЛ, стр. 410.).. Судя по этим упоминаниям, каждый новгородский
гражданин имел у себя дома на всякий случай доспех. В московской междоусобице при взятии
сторонниками Шемяки Троицкого монастыря, где скрывался Василий II, люди в доспехах были скрыты
в санях под рогожами и овчинами: "...повеле сани многие изрядити как возы с рагозинами, а инии с
полстьми, а в них по два человека в доспесех, а третей после идет как бы за возом" (Софийская II
летопись) (ПСРЛ, т. VI, стр. 173.). Эта военная хитрость удалась.
В походе доспехи везли на обозах и доставали их, приближаясь к неприятелю. Например, Дмитрий
Донской перед Куликовской битвой "повеле коемуждо полку чрез Дон мосты устраати, а самем в
доспехи наряжатися притча ради всякиа" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 56.). Летописец
упрекает нижегородских воинов, что они, ожидая татар, "доспехи своя на телеги и в сумы скуташа"
(Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 27.).
Описывая победу москвичей над новгородцами в 1456 г., летописец отмечает: "Вои же великого
князя видевше крепкиа доспехы на новгородцех, и начаша стрелами бита по конем их" (Воскресенская
летопись) (ПСРЛ, т. VIII. стр. 146.). Особая крепость новгородского доспеха обусловлена, вероятно,
высоким уровнем ремесел в Новгороде.
Древнерусский доспех, в общем, достигал своей цели и защищал от ран. После победы Михаила
Тверского над московско-татарским войском "самому же князю Михаилу видети доспех свой весь
язвен, на телеси же его не бысть никоеяже раны" (Софийская I летопись) (ПСРЛ, т. V, стр. 209.). После
Куликовской битвы "самому же великому князю Дмитрию Ивановичю бяше видети доспех весь бит на
нем и язвен, но на телеси его не бысть раны никоеа же" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 40.).
Чехлы, которыми приходилось покрывать доспех в жаркую погоду и в мороз, могли быть сняты при

средней температуре. Такие "голые доспехи" летопись сравнивает с водой, на которую действительно
больше всего похожа светлая железная густая сетка. "Новогородцы ... выидоша во мнозе силе к
Городищу, и стоаше вооружени в доспесех, аки вода" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. X, стр. 148-149.).
Доспех дорого ценился, он входил иногда в число подарков, например: "Ко князю же Василию
Юрьевичю в Кашин приела князь великий Борис Александрович Тферской кони и порты и доспех"
(Типографская летопись) (ПСРЛ, т. XXIV, стр. 183.). Брони врагов были военной добычей - новгородцы
"сшедше с конев и почаша снимать и с шестников (княжеских слуг. - А. А.) и татаров битых ту платье и
доспехы" (Летопись Авраамки) (ПСРЛ, т. XVI, стб. 195.). Псковская судная грамота устанавливает, что при
судебном поединке победитель мог снять с убитого противника доспех: "А которому человеку поле
будет с суда, а став на поле истец поможет своего исца, ино ему взять чего сачил на исцы, а на трупу
кун не имати, толка ему доспех сняти, или иное што, в чем на поле лезет" (Псковская судная грамота. М.,
Учпедгиз, 1952, ст. 37.).
В новгородской берестяной грамоте № 138 (вторая половина XIII в.) среди имуществ, заложенных у
ростовщика, названы брони, принадлежавшие некоему Семену и оцененные в два рубля (См. А. В.
Арциховский и В. И. Борковский. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1955 г.). М., Изд-во АН СССР, 1958, стр.
13-14.). По тому времени это равнялось двум фунтам серебра; надо вспомнить средневековую

ценность этого металла.
По всей Европе с усложнением доспеха происходил переход от длинных миндалевидных щитов
через разные промежуточные формы к маленьким круглым. Длинный щит был основной защитой
воина, а маленький применялся только для отражения ударов, поскольку тело стало сплошь
закованным в железо. Длинные щиты дожили до XV в., но их стало мало. Подобная эволюция
происходила и у нас, хотя русский доспех меньше менялся. Сказывалось, быть может, прямое
подражание западным образцам или какое-то изменение боевого строя. Впрочем, малые круглые
щиты применялись у нас, как и в других странах, наряду с большими издревле, судя хотя бы по
гнездовской находке X в.
Эволюцию щита за отсутствием самих щитов (дошедшие до нас экземпляры не старше XVI в.) надо
прослеживать по древним рисункам (См. А. В. Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник,
стр. 174-175.). Миниатюры Сильвестровской рукописи XIV в., Сказания о Борисе и Глебе являются
копиями оригиналов XII в. В них миндалевидные щиты еще преобладают. В Кенигсбергской летописи
круглые щиты уже составляют большинство, но миндалевидных еще довольно много. Наконец, в
Никоновской летописи почти все щиты круглые.
На печатях некоторых новгородских бояр XIV-XV вв. изображены воины со щитами - то
полуовальными, то миндалевидными (См., напр., Собрание государственных грамот и договоров, т. I, стр. 4-9.).

Борис и Глеб. Икона в Новгородском музее. Около 1377 г. (В. Н. Лазарев. УК. соч., табл. 88).

Воин со щитом. Фреска. Церковь Спаса на Ковалеве. (В. Н. Лазарев. УК. соч., табл. 75).

Воин со щитом. Деталь.
Несомненно, на древнерусских щитах были изображения. Воины, представленные во фресках 1380
г. Ковалевской церкви в Новгороде, имеют круглые щиты с рельефными человеческими ликами (См. М.
В. Муравьев. Новогород Великий. Исторический очерк и путеводитель. Л., б. г., рис. на стр. 87; В. Н. Лазарев. УК. соч., табл.
75.). Подобные лики и морды на щитах, иногда довольно гротескные, встречаются в миниатюрах

Никоновской летописи, позднее - в "житии" Сергия. Но гораздо чаще, на всех этих рисунках
встречаются щиты с вписанными в них розетками, звездами и тому подобными узорами (См. А. В.
Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 63.). На одной новгородской иконе на
щите Георгия изображен солнечный лик, то есть круглое лицо и лучи, идущие от него во все стороны
(См. В. Н. Лазарев. УК. соч., табл. 108.). У одного из воинов в тех же ковалевских фресках на круглом щите
изображено четвероногое животное странного вида. В миниатюре Федоровского евангелия XIV в.
имеется миндалевидный щит со львом. Такой лев на щите был еще в домонгольское время гербом
владимирской династии (См. А. И. Некрасов. Возникновение московского искусства, т. 4. М., РАНИОН, 1929, рис. 74; А.
В. Арциховский. Древнерусские областные гербы. УЗ МГУ, вып. 93. История, кн. 1. М., 1946.). Носили ли другие
подобные изображения геральдический характер, мы пока не знаем.
Как и во всех странах, в древней Руси щиты были обычно деревянные, обитые кожей. Тверские
воины в 1316 г. под Новгородом "заблудиша в озерех и в болотех, и начаша мерети гладом, ядяху же и
конину", "а инии с щитов кожю сдирающе ядяху" (Новгородская I летопись) (ПСРЛ, т. III, стр. 71; НПЛ, стр.
337.).
Щит считался довольно ценным имуществом, судя по тому, что новгородец Климент в своей
духовной грамоте (вторая половина XIII в.) из вещей упоминает только этот предмет: "А Василю брату
даю щит" (ГВНиП, стр. 162.).
Настоящую главу надо закончить известиями о появлении у нас того оружия, которому суждено
было постепенно видоизменить все военное дело. Пушки во всех странах Европы появились в XIV в.
(в XIII в. известны только их предшественницы, арабские модфы). Русь в этом отношении не очень
отстала, у нас тоже артиллерия восходит к XIV в.
В 1382 г. при героической обороне простыми гражданами Москвы от Тохтамыша уже применялось
это оружие, представлявшее тогда новинку и в Западной Европе. "Ови стреляху стрелами с заборол,

ови же камением шибаху на ня, а инии самострелы напрязающе пругаху, друзии же тюфяки пущаху на
них и пороки, есть же неции, яко и самыя те пушки пущаху" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр.
86.). Этот рассказ с некоторыми несущественными вариантами повторен еще в ряде летописей
(Воскресенская, Никоновская, Авраамки, Львовская, Ермолинская, Типографская). Не приходится
сомневаться, что термин "пушка" имел уже тогда, то есть с самого начала, современный смысл.
Никаких сведений о ином его осмыслении нет, и вся фраза "...есть же неции яко и самыя те пушки
пущаху" говорит об особом впечатлении от нового необыкновенного оружия. Пушки здесь названы
рядом с их предшественниками, самострелами и пороками. Такое сочетание долго была, типичным
(еще названы тюфяки, впоследствии это разновидность пушек). Происхождение термина "пушка" от
русского глагола "пускать", судя по этой фразе, возможно.
Таким образом, первой датой для русской артиллерии является 1382 г.; таково мнение
авторитетных историков, в том числе С. М. Соловьева. Тем не менее, с легкой руки Н. М. Карамзина,
некоторые военные историки неосновательно считали до последних дней такой датой 1389 г. Тверская
летопись под этим годом отмечает: "Того же лета из немець вынесоша пушкы" (ПСРЛ, т. XV, стб. 444.).
Это известие о привозе нескольких немецких пушек, очевидно в Тверь, само по себе никого не
натолкнуло бы на мысль о том, что пушек раньше не было. Но Карамзина ввел в заблуждение
поздний, доныне неизданный летописец XVII в., где то же известие приукрашена следующим образом:
"...вывезли из немец арматы на Русь и огненную стрельбу и от того часу уразумели из них стреляти".
Подобные приукрашения ранних известий позднейшими книжниками дело обычное, и современные
историки всегда отбрасывают такие домыслы. В данном случае должно было предостеречь уже слово
"арматы", очень позднее. Само по себе тверское известие 1389 г. о вывозе из "немец" пушек является
только лишним подтверждением того, что этот термин уже в XIV в. имел современный смысл, и, таким
образом, интерпретация московского известия 1382 г. нe вызывает сомнений.
Новгородцы тоже применяли пушки уже в XIV в. В 1394 г. "приидоша новогородци ко Пскову ратью в
силе велице, и стояша у Пскова 8 дней, и побегоша прочь нощию посрамлени, милостью святыя
Троица (Троица названа здесь в качестве особой покровительницы Пскова. - Л. Л.); тогда и князя
Коперейского Ивана убиша, под Олгиною горою, и иных бояр много на Выбуте избиша, а иных
изымаша, а порочная веретенища и пущичи, чим ся били, пометаша, при владыце Иване, при
посаднике Еске, при тысяцком Никиты" (Псковская I летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 194.). Под "порочным
веретенищем" надо понимать основную часть баллисты, обмотанную жилами раму. Наряду с
баллистами здесь применялись и пушки; тожества слов "пущича" и "пушка" подтверждается
псковскими известиями.

Святой Георгий. Икона. Первая половина XV в. (ГТГ. В. Н. Лазарев УК. соч., табл. 108).
В XV в. передовой русской артиллерией была, по-видимому, тверская. В 1408 г. "стоя же Едигей у
Москвы, в селе Коломенском, и тогда посылает послы своя Булата царевича да князя Ериклибердея
на Тверь, к князю великому Ивану Михайловичю Тверскому, веля ему быти у Москвы часа того с всею

ратью Тверскою, и с пушками, и с тюфяки, и с самострелы и с всеми съсуды градобийными, хотя
разбити град Москву" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 83.). Иван Михайлович уклонился от
этого поручения, но характерно самое обращение Едигея в Тверь.
В 1446 г. при осаде Московским великим князем Василием II Углича союзный с ним "князь великий
Борис Александрович Тверскый послал ему пушки бити город" (Тверская летопись) (ПСРЛ, т. XV, стб.
493.). Угличане тогда сдались. Здесь артиллерийское превосходство Твери проявилось еще яснее. В
том же году "Борис Александрович сам пришел ратию ко Ржеве... да город пушками был" (ПСРЛ, т. XV,
стб. 493.) и тоже взял.
Оба эти эпизода подробнее изложены в "Похвальном слове инока Фомы о благоверном великом
князе Борисе Александровиче". Там прямо высказано, что тверские артиллеристы соперничали с
немцами: "И князь великий Борис посла к нему (то есть к Василию под Углич. - А. А.) своего сына
боярского и с ним пушечника с пушками именем Микулу Кречетникова, но таков беяше той мастер, но
яко и среди немец не обрести такова и егда же привезоша пушкы, и тогда воеводы великого князя
Бориса Александровича Борис да Семен, яко добрии и храбрии воини служаху государю своему
великому князю Борису Александровичу и начаша вооружатися в местныа бороня, а пушкыж
поставиша под самым градом и повелеша бити, а сами начаша приступати" (Н. П. Лихачев. УК. соч., стр.
46.). Под Ржевом войско Бориса Александровича было обстреляно пушками, оказавшимися в самом
городе: "с градаж биаху овии пушками, а инии пращами (это единственное упоминание пращ в
древней Руси. - А. А.), а друзии камение метаху, а овии стрелами якож дождем пущаху". Но тверская
артиллерия была сильнее и вынудила сдачу: "на утрии же день суботныи повеле князь великий Борис
пушками бит град и тол бо грозно, но якоже от великого того грому многым человеком падати" (Н. П.
Лихачев. УК. соч., стр. 49.).
Артиллерия в середине XV в. применялась уже в таком отдаленном северо-восточном городе, как
Галич. В 1450 г. "князь Дмитрей (Шемяка. - А. А.) в Галиче, а людий около его много, а город крепит, и
пушки готовит... Воеводы же великого князя поидоша с озера (Галичского. - А. А.) к горе опасаяся,
понеже бе гора крута ... и начаша прьвое з города пушки пущати, и тюфяки, и пищали и самострелы"
(Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 122.).
В следующем 1451 г. пушки упоминаются в Москве и, как в 1382 г., в связи с обороной от монголотатар: "...гражане начаша пристрой градной готовити наутриа противу безбожныхъ пушки, и пищали,
самострелы, и оружиа, и щиты, луки и стрелы, еже подобает к брани на противныя" (Воскресенская
летопись) (ПСРЛ. т VIII, стр. 124.).
Новгородская крепость Яма в 1444 г. отбилась от немцев благодаря своей артиллерии.
"Собравшеся немци, местерь с всими своими вои, пришедше под город под Яму, бивши город
пушками, а з города такоже противу пушками; и нарочитую их пушку заморскую великую, и намеривше
с города розбиша, и пужечника и многих добрых Немцов поби, и от часа того нападе на них страх
велик" (летопись Авраамки) (ПСРЛ, т. XVI, стб. 185.). Из этого рассказа явствует, что новгородские
пушкари стреляли не наудачу, а с довольно точным прицелом и уничтожили благодаря этому
превосходство в артиллерии, которое имели, по-видимому, сначала при этой осаде немецкие рыцари.
Псковичи тоже применяли в боях с немцами пушки. В 1459 г. немцы "насаду псковскую (то есть
корабль. - А. А.) у ловцов отъяша с пущичами и со всем запасом ратным" (Псковская I летопись) (ПСРЛ,
т. IV, стр. 218.). В Псковской II летописи в той же фразе слово "пущичами" заменено словом "пушками",
что подтверждает тожество этих терминов (ПСРЛ, т. V, стр. 32.). В рассказе об обстреле псковичами
немецкого городка в 1463 г. одно и то же орудие опять называется то "пущича", то "пушка" (ПСРЛ, т. IV,
стр. 224.).
При раскопках в Новгороде в слое XV в. найдено железное шарообразное пушечное ядро; диаметр
его 7 см. Две свинцовые шарообразные пули найдены тоже в слое XV в., диаметр их по 18 мм (См. А. Ф.
Медведев. УК. соч. МИА, № 65, стр. 151.).
Древнейшие дошедшие до нас русские пушки относятся ко времени Ивана III. Тем не менее
внешний облик упоминавшихся пушек времен феодальной раздробленности можно восстановить
благодаря миниатюрам Никоновской летописи. Хотя рукопись относится к XVI в., в Остермановских ее
томах пушки в рисунках событий конца XIV в. и начала XV в. изображены археологически точно и
вполне соответствуют западноевропейским рисункам пушек и самим пушкам этого времени (См. А. В.
Арциховский. Древнерусские миниатюры как исторический источник, стр. 50-55 и 209-210, рис. 14.). Для тогдашней

артиллерии характерны литейные швы, многочисленные у медных орудий, и кузнечные швы, еще
более многочисленные у железных орудий. Дула прямые, раструбов у них нет. Все это ясно видно на
миниатюрах. В других томах той же летописи в сценах позднейших событий появляются и
господствуют другие типы пушек, характерные для конца XV и XVI в. Предполагать у художников
археологические познания нельзя. В иллюстрациях к рассказам о XIV-XV вв. пушки, как и мечи,
срисовывались с летописных рисунков, относящихся к этим векам.
Русская артиллерия впоследствии, в XVI-XVII вв., удивляла иностранных наблюдателей своим
техническим совершенством, которое находилось в резком контрасте с общей отсталостью страны.
Основы этого были заложены еще в XIV-XV вв. довольно ранним и довольно быстрым развитием у нас
нового рода оружия.
А. В. Арциховский

Военно-оборонительные сооружения
* (При написании главы использованы материалы, собранные Н. Н. Ворониным. За любезное разрешение воспользоваться этими материалами приношу Н.
Н. Воронину самую сердечную благодарность.)

В XIII-XV вв., как и в предшествовавший период, укрепление отдельных феодальных княжеств происходило на Руси довольно
интенсивно. Особенно много оборонительных сооружений создавалось в северо-западных районах страны, которые, избежав
прямого удара монголо-татар, оказались под угрозой нападения со стороны Швеции, Литвы и Ливонии.
В постоянном военном напряжении жила в XIII-XV вв. Псковская земля, тянувшаяся узкой полосой вдоль Чудского и Псковского
озер и р. Великой. На ее рубежах было создано много крепостей, расположение которых определялось направлением путей
сообщения и географическими условиями района Великой и ее притоков, образующих естественную защитную полосу. На запад
за эту черту был выдвинут только Изборск - древнейший населенный пункт, стоявший на пути, соединявшем Северо-Западную
Русь с Восточной Прибалтикой. Крепости Остров, Вышгород, Велье (до 1368 г.), Красный, Колож (до 1404 г.) и сменившая его
Опочка располагались к югу от Пскова, по р. Великой и ее притокам; далее простиралась Пустая Ржева - труднопроходимая
область озер и лесов. Наиболее угрожаемым был водораздел Великой и Шелони, где враг мог пройти в Псковскую землю, обойдя
притоки Великой. Поэтому при впадении в нее р. Сороти, текущей в широтном направлении, был построен Воронач (до 1348 г.).
Севернее находились Котельно (до 1406 г.) и сменивший его Выбор, Врев (до 1426 г.), Дубков (до 1471 г.) и Володимирец. На
восточном берегу Чудского озера стоял Гдов, а южнее - Кобылий (1462 г.). Все эти крепости составляли разветвленную систему
обороны, прикрывавшую Псковские земли со стороны Литвы и Ливонского ордена. Важнейшими крепостями системы были
Изборск, Остров и Гдов; основу ее составлял сам Псков (См В В. Косточкин. Русское оборонное зодчество конца XIII - начала XVI веков. М., Изд-во
АН СССР, 1962, стр. 67 и др.).

'Труворово' городище - место расположения первоначального Изборска. (В. В. Косточкин. Русское оборонное зодчество конца XIII начала XVI веков. М., Изд-во АН СССР, 1962, стр. 14).

Сильнейшим псковским оплотом в XIV-XV вв. был Изборск. Первоначально это было небольшое поселение, располагавшееся
на высоком остроконечном мысу, вдающемся в широкую долину. С востока оно прикрывалось (Городищенским озером, с севера и
запада - глубоким и обрывистым оврагом, а с юга, где ровная поверхность мыса переходила в плато, - высоким подковообразным,
валом и рвом перед ним.

Изборск. Разрез башни Луковки. (В. В. Косточкин. Русское оборонное зодчество, стр. 228).

Изборск. Башни западной стены крепости.
В 1303 г., когда военное значение Изборска особенно возросло, а около него вырос большой посад, не имевший природной
защиты, поселение перенесли на близлежащую Жеравью гору, где изборяне выстроили, по-видимому, деревянную крепость с
круглой каменной башней. Помимо бревенчатых перекрытий в верхней части, эта башня имела еще и свод над нижним ярусом.
В 1330 г. посадник Шелога с псковичами и изборянами выстроил на Жеравьей горе каменные стены. Их постройка,
осуществленная В один сезон, - крупнейшее военно-оборонительное мероприятие Руси того времени. Крепость (общее
протяжение ее стен около 850 м) была по существу без башен. Она стояла на краю отвесного обрыва, прикрывавшего ее с севера.
С востока находился крутой склон, постепенно становившийся пологим к югу, а с запада - рвы и валы. Стена, прикрытая

искусственными земляными сооружениями, была лобовой; на нее обрушивались основные вражеские удары и с нее они
отражались. В конце XIV в. стены Изборска несколько утолстили и усилили 6 многоярусными башнями. Эти; башни сохранились до
наших дней: одна прямоугольная, остальные круглые. Все башни пристроены к тем стенам, которые менее прикрыты
естественными преградами и более доступны для противника. С их появлением внешний вид крепости резко изменился, а ее
напольная сторона стала еще более неприступной. За эту неприступность немецкий поэт XIV в. Петр Зухенвирт назвал Изборск
"железным городом". В начале XV в. стены Изборска были дополнительно утолщены прикладками между башнями. На них
появились выложенные из плиты декоративные кресты и полосы треугольных орнаментов, несколько смягчившие их суровый
облик. Позднее, в третьей четверти XV в., был реконструирован главный въезд в крепость. Усиленный одновременно
прямоугольной башней, он имел вид коридора между двумя параллельными стенами. В случае прорыва противник попадал в
узкое пространство с воротами на конце. Впрочем, Изборск захватывался неприятелем только до постройки каменной крепости;
все осады, которые он выдержал после ее создания, были безрезультатными. Существующая крепость имеет в плане ту же
конфигурацию, что и крепость 1330 г. Однако стены ее значительно толще. Первоначальную ширину сохранила только внутренняя
стена Талавского захаба, построенного одновременно с башнями. Водоснабжение крепости осуществлялось через тайник подземный сводчатый коридор, спускавшийся по склону горы к колодцу (См. В. В. Косточкин. Строительная биография крепости Изборска.
СА, 1959, № 1, стр. 124 и сл.).
Древнейшее укрепление Пскова Кром расположен на высокой стрелке мыса между Псковой и Великой. В XIII в. Кром,
расширенный "Довмонтовым городом", был оплотом в борьбе псковичей с немцами. В 1309 г., когда кремль именовался уже
детинцем, посадник Борис прикрыл посад города каменной стеной, шедшей от церкви Петра и Павла до Великой. В 1337 г.
строитель Изборска посадник Шелога возобновил "перси" (переднюю стену) детинца и расширил его главный въезд. В середине
XIV в. вокруг всего посада, параллельно стене посадника Бориса, была выстроена "стена с дубом мало выше мужа".
В 1377 г. псковичи поставили два каменных костра "в Торгу". В 1380 г. взамен деревянной посадской стены середины XIV в.
была сооружена "четвертая стена плитяна" от Псковы до Великой, которую через семь лет усилили 3 башнями; тогда же ручей
Зрачка превратился в ров, прикрывший укрепления Среднего города (Застенья). В 1393-1394 гг. строились "перси" Крома. В 1396 г.
ставится костер на Васильевой горке. В 1397 г. пристраиваются башни к приступной стене, а в 1399 г. приступная стена
усиливается новой и вновь укрепляется башнями.

Изборск. Крест прикладки западной стены крепости.

Изборск. Орнамент прикладки восточной стены крепости.
В XV в. происходило дальнейшее расширение и усовершенствование псковских укреплений. В 1400 г. кремль получил 2 башни.
В 1401-1402 гг. усиливаются его стены по Пскове и Великой. В 1420 г. он снова обогащается башней. На другой год развернулась
перестройка кремлевских "персей", длившаяся три года. В 1432 г. сооружается прясло стены у Сысоевых ворот к р. Великой. В
1452 г. строится новая каменная стена кремля у "персей", в которой делается пять погребов. В 1453 г. завершаются работы по

пряслу стены у Лужецких ворот. В 1458 и 1462 гг. надстраиваются стены кремля. В 1463-1465 гг. заменяются новыми его лобовая
стена и стена по Пскове.
В 1465 г. деревянными стенами обнесли Окольный город (Полонище) и Запсковье, укрепления которого в 1482-1484 гг. были
заменены каменными. В результате этого строительства Псков получил огромную, сложенную из плитняка, крепость с общим
протяжением стен свыше 8 км.
Расширявшаяся и не раз перестраивавшаяся в московское время, эта крепость была самой крупной в Европе. По подсчетам И.
Годовикова, на ее постройку, не считая позднейших ремонтов и переделок, было затрачено: 6 миллионов человеко-дней, работа
более миллиона лошадей, 571663 м3 плиты, 122990 м3 извести, 122500 м3 песку и 20 миллионов ведер воды (См. Н. Н. Воронин.
Древнерусские города. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1945, стр. 51.). Сохранившиеся фрагменты этой крепости дают лишь общее представление о
ее первоначальном виде. Однако можно считать, что в XIV в. Псковский кремль, так же как и Изборская крепость, был укреплен
только стенами; башнями он был усилен позднее, в начале XV в. С их появлением обороноспособность кремля резко повысилась.
Остатки въезда в этот кремль прослеживаются сейчас к югу от звонницы Троицкого собора, на восточном краю псковского мыса.
Участок стены кремля, стоящий на обрыве берега Великой, показывает, что псковские стены XV в. были сравнительно нетолстыми.
Совсем недавно на этом участке стены существовал треугольный орнамент, подобный орнаменту изборских стен, который в
процессе реставрационных работ заменен новым.
Башни Окольного города и Запсковья были круглыми, а некоторые и прямоугольными. Они имели деревянные шатровые крыши
и делились внутри бревенчатыми накатами на ярусы. Над некоторыми башнями возвышались смотровые вышки. Примыкавшие к
башням стены завершались широкими прямоугольными зубцами и имели деревянные кровли. Находившиеся между зубцами
промежутки позволяли вести стрельбу по противнику.
Островская крепость была построена в середине или третьей четверти XIV в. Она занимала остров р. Великой, была сложена
из плитняка, имела 3 башни и общую протяженность стен около 500 м. Вход в нее был устроен как в Пскове и Изборске "кожухом". В XV в. крепость получила, по-видимому, подошвенные пушечные бойницы. Ее наиболее короткая стена, укрепленная
по концам башнями и прикрытая рвом, была лобовой. Она обращена в сторону западной, неукрепленной части острова, откуда
высадившийся противник мог начата подготовку штурма (См. П. А. Раппопорт. Из истории военно-инженерного искусства древней Руси. МИА, №
31. М., 1952, стр. 184 и сл.; В. В. Косточкин. О датировке крепостей Острова и Изборска. КСИИМК, вып. LXII. М., 1956, стр. 59 и сл.).

Изборск. План существующей крепости. (В. В. Косточкин. Русское оборонное зодчество, стр. 113).

Псков. План оборонительных сооружений города. (История русской архитектуры. М., Госстройиздат, 1956, стр. 64).

Остров. План крепости. (В. В. Косточкин. Древние русские крепости. М., 'Наука', 1964, стр. 38).
Укрепления Гдова были построены 300 псковичами в одно лето 1431 г. Сперва это была деревянная крепость с одной каменной
стеной на приступной стороне; позднее она стала полностью каменной. В противоположность Изборску и Острову стены Гдова
были сложены не только из плитняка, но и из валунов, уложенных правильными горизонтальными рядами. В 1434 г. их усилили
земляными "привалами". Ров существовал только со стороны, не защищенной водой; на остальном протяжении кремль "обошла
река Гдовка" и "ручей обошел". Окружность стен с башнями составляла более 920 м. Около ворот стояли деревянные башни,
обложенные дерном. Они служили дополнительным прикрытием для въездов. Под стенами наружу шли "слухи" для
предупреждения вражеских подкопов, и один тайник к воде с лестницей на глубину 16 м. "Город" располагал также тремя
колодцами (См. В. В. Косточкин. Кремль древнего Гдова. (Из истории псковского оборонного зодчества). МИА, № 77. М., 1958, стр. 67 и сл.).
Подавляющее большинство остальных псковских крепостей были дерево-земляными. К концу XVI в. они уже запустели.
Писцовые книги того времени формулой "городище, что был город", определяют городки Воронач, Врев, Володимирец, Велье. По
сохранившимся следам и описям можно составить о них некоторое представление. Володимирец, например, построенный в 1462
г. на Володчине горе, имел в длину 120 м, а в ширину 58 м. Он был опоясан валом и прикрыт рвом. Дубков был длиной 80 м и
шириной 60 м. Велье занимал продолговатый холм между озерами Черным, Чадо и Велье. Он был огорожен валом в 650 м и
частично плитяной стеной толщиной 4,6 м, сложенной на извести. Красный, воздвигнутый в 1464 г. при впадении р. Малосук в
Синюю (запустел в XVII в.), имел вал длиной 375 ж, рвы и тайник под насыпью вала. Вышгород, построенный на горе в 1476 г., был
круглой формы, укреплялся валом и прикрывался со всех сторон оврагами. Подобные городки играли огромную роль в обороне
псковской территории. Воронач, например, сохранивший следы валов, выдержал в 1426 г. трехнедельную осаду войск Витовта.
Поэтому Псков всегда поддерживал и восстанавливал эти городки. Так, вместо разрушенного литовцами в 1406 г. Коложа, на
одном из островов р. Великой в 1414 г. была построена Опочка. В две недели соорудили вал этой крепости и поставили
деревянные стены. Выдержавшая в 1426 г. осаду Витовта и погоревшая в 1441 г., она осенью того же года была восстановлена.
Эти укрепления застали писцы XVII в. Вал еще сохранял свои основные обрубы, на стены изнутри вели деревянные лестницы, под
валом шел тайник. На смену сгоревшему в 1428 г. Котельно пришел в 1431 г. Выбор, дополнительно усиленный "привалами" в 1434
г. Городок имел продолговатую форму, был укреплен валом с двумя воротами и прикрыт реками (См. Ф. А. Ушаков. Описание древних
городищ, городцов, курганов, валов, каменных крестов, мостов и камней с отпечатками разных предметов, сохранившихся в Псковской губернии. Псков, 1897,
стр. 14 и сл.; Сборник Московского архива Министерства юстиции, т. 5. М., 1913, стр. 258 и др.; т. 6. М., 1914, стр. 425 и др.; Н. Окулич-Казарин. Материалы
для археологической карты Псковской губернии. Труды Псковского археологического общества 1913-1914 гг., вып. 10. Псков, 1914, стр. 169 и др.; Л. И.

Софийский. 500-летний юбилей города Опочки Псковской губернии. Сборник Псковской губернской ученой архивной комиссии, вып. 1. Псков, 1917, стр. 161 и
сл.; А. Н. Вершинский. Города Калининской области. Исторические очерки. Калинин, 1939, стр. 68 и др.; П. А. Раппопорт. Очерки по истории военного
зодчества Северо-восточной и Северо-западной Руси X-XV вв. МИА, № 105. М.-Л.. 1961, стр. 74 и др.).

Псков. Орнамент западной стены кремля.

Гдов. Фрагмент стены кремля. (В. В. Косточкин. Кремль древнего Гдова МИА № 77. М., 1958, стр. 77, рис. 5).
Много пограничных крепостей строил в XIII-XV вв. и Великий Новгород. Так как его основная территория прикрывалась с запада
Псковскими землями, новгородцы сосредоточили всю оборону преимущественно на своих северных и юго-западных рубежах.
В состав этой обороны, помимо Ладоги, входили оборонительные сооружения Орехова, Корелы, Тиверца, Копорья и Ямы,
которые прикрывали северную окраину Новгородской земли со стороны Швеции. На юге главнейшими боевыми форпостами
Новгорода были Порхов, Старая Русса и Великие Луки, а также более мелкие укрепления - Дубровна, Вышгород, Холм, Мелеча,
Морева,, Демань. Ближе всех к Московскому центру подходили Устюжна, Кличен, Волок-Ламский, Бежецкий Верх и другие.
Сильнейшей новгородской твердыней на севере было Копорье. Эта крепость стояла близ Финского залива на неприступной
скале, окруженной оврагами. Ее возникновение было связано с иноземной агрессией. В 1240 г. здесь закрепились немцы,
уничтожившие русский погост и построившие деревянную крепость. В 1241 г. Александр Невский разгромил этот форпост, а в 1279
г. его сын срубил здесь деревянный городок-замок, который на другой год заменил каменным. Позднее, в 1297 г. вместо замка
новгородцы и воздвигли мощную каменную твердыню, ставшую оплотом Водской пятины Великого Новгорода. Существующая в
Копорье каменная крепость относится ко второй половине XV в. Она была построена, очевидно, новгородским архиепископом
Евфимием II в период его лихорадочной строительной деятельности на заключительном этапе войны 1443-1448 гг. с Ливонским
орденом (См. В. В. Косточкин. Новые данные о крепости Копорье. СА, 1960, № 3, стр. 262 и сл.; его же. О мастерах крепости Колорье. В кн.: "Древнерусское
искусство (XV - начало XVI веков)". М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 208 и сл.). Конфигурация этой крепости соответствует конфигурации крепости
конца XIII в.

Опочка. План валов крепости. (В. В. Косточкин. Древние русские крепости, стр. 88).

Копорье. План крепости. (Древнерусское искусство XV - начала XVI веков. М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 210).
Западнее Копорья стояла каменная крепость Яма, построенная на берегу Луги в 1384 г. Немцы трижды пытались захватить эту
крепость, но не смогли; в 1447 г. она устояла даже против пятидневного пушечного обстрела. В 1448 г. на месте Ямгородской
крепости конца XIV в. была сооружена новая крепость.
Не менее мощным был и Орехов. Сперва это был небольшой дерево-земляной городок, построенный в 1323 г. на острове у
истока Невы в связи с иноземной агрессией. В 1348 г. городок захватили шведы, но вскоре новгородцы блокировали его и держали
в осаде всю зиму, а весной подожгли и взяли штурмом. В 1352 г. Орехов получил каменные башни и стал прочным оплотом
Новгорода. Его чинили после пожара 1386 г., расширяли в 1410 г. за счет создания каменных укреплений вокруг посада и
ремонтировали в 1460 г. (См. В. В. Косточкин. К характеристике памятников военного зодчества Московской Руси конца XV - начала XVI в. МИА, № 77,
стр. 120 и сл.). А. Н. Кирпичников внутри крепости московского времени вскрыл участок крепостной стены Орехова XIV в. с
остатками воротной башни. Эта стена сложена на извести из валунов.

Корела. Башня крепости.
Большую стратегическую роль в Приладожье играла и Ладожская крепость XII в., которую ремонтировали в 1445 г. К
сожалению, от нее теперь ничего не осталось; в конце XV - начале XVI в. она была полностью перестроена Москвой (См. Г. Ф.
Корзухина. О времени появления укрепленного поселения в Ладоге. СА, 1961, № 3, стр. 76 и сл.; В. В. Косточкин. Оборонительные системы русских крепостей
XIV - начала XVI вв. СА, 1957, № 1, стр. 137 и сл.; его же. Древние русские крепости. М., "Наука", 1964, стр. 55 и сл.).

Обороняя северную границу, новгородцы вели борьбу и за западное Приладожье. Эта борьба шла вокруг Корелы, стоявшей на
острове р. Вуоксы в 2 км от западного берега Ладожского озера. Первоначально это был деревянный городок, обветшавшие
укрепления которого в 1310 г. заменили новыми. В 1314 г. он был захвачен шведами, но новгородцы в том же году вернули его
обратно. Сражения за город происходили также в 1322 и 1337 гг., но были безрезультатными. В 1360 г. укрепления Корелы сгорели,
но вскоре были восстановлены, а: в 1364 г. посадник Яков усилил их каменной башней.
Сильно перестроенные в позднейшее время Корельские укрепления состояли из окружавшего остров земляного вала и имели,
очевидно, одну каменную башню (См. В. В. Косточкин и А. А. Драги. Костер посадника Якова в Кореле. Памятники культуры. Исследование и
реставрация, вып. 4. М. - Л., Изд-во Гос. Эрмитажа, 1963, стр. 5-18.).

Тиверец. План крепости. (В. В. Косточкин. Древние русские крепости, стр. 87).

Тиверец. Фрагмент кладки вала (П. А. Раппопорт. Очерки по истории военного зодчества Северо-Восточной и Северо-Западной
Руси X-XV вв. МИА, № 105, 470, М. - Л., 1961, стр. 121, рис. 99).
На пути, шедшем из Новгорода в Корелу, стоял Тиверец. Его крепость была основана, по-видимому, в конце XIII в. и разрушена
шведами после ожесточенных боев 1411 г. Она находилась на островке р. Вуоксы, вытянутом с севера на юг на 275 м. Теперь
вдоль восточной стороны острова тянется невысокий вал, обложенный булыжниковыми камнями, сложенными без раствора.
Лучше всего" остатки кладки вала сохранились с юга, где откос крутого берега обрывается в реку.
Наиболее сильным форпостом Новгорода на юго-западной окраине Новгородской земли был Порхов. Сперва это был
небольшой дерево-земляной городок, поставленный Александром Невским в 1239 г. у впадения Дубенки в Шелонь в связи с

обороной от Литвы. В 1387 г., когда литовская опасность усилилась, крепость перенесли в излучину правого берега Шелони, где из
местной плиты и был поставлен "город камен". Пятиугольник его стен, общим протяжением свыше 600 м, прикрывался рекой и
ложбиной. Как и в Изборске, его 4 сильно выступающие вперед башни фланкировали стены. Они стоят в основном на приступной
стороне; со стороны реки башен не было. Внутри башни делились "мостами" на ярусы, из которых каждый снабжен системой
бойниц. В 1430 г. новгородцы усилили Порхов - утолстили его стены прикладками, на которых выложили кресты, подобные
изборским. Одновременно были утолщены стены и некоторых башен. В первоначальном виде осталась только Малая башня. Ее
стены имеют толщину около 1,4 м. Сквозь них прорезаны резко сужающиеся наружу бойницы. Три внутренних настила башни
сообщались деревянными лестницами. В первоначальном виде остались и небольшие участки стен, примыкающие к Малой
башне. Эти участки имеют толщину около 1,8 м при высоте до 6-7 м. По верху шли зубцы 3 м шириной, прикрывавшие боевую
площадку; на нее изнутри вела открытая каменная лестница. Остальные стены имеют толщину 4,45 м, а башни - немного более 4
м. Они состоят из двух частей; одна из них первоначальная, а другая - результат утолщения. Как и в Изборске и Острове, входы в
крепость были своего рода "коридорами смерти", позволявшими держать ворвавшегося противника под двойным обстрелом на
протяжении нескольких метров. На случай осады крепость имела тайник, спускавшийся к Шелони (См. П. А. Раппопорт. УК. соч. МИА, №
31, стр. 148 и сл.).
От большинства остальных южных и юго-западных крепостей Новгорода почти ничего не осталось. Наибольший интерес среди
них представляла, по-видимому, Устюжна, занимавшая мыс при впадении Ижины в Мологу. Ее мощный вал имеет в плане побразную форму и упирается в берег Мологи.

Порхов. План крепости. (В. В. Косточкин. Древние русские крепости, стр. 114).

Порхов. Кресты прикладок стен крепости.

Порхов. Малая башня крепости.
С северо-восточной стороны вала нет. Это объясняется тем, что здесь поселение было хорошо защищено широким
пространством реки. Вал с юго-востока прикрывал поселение со стороны более высокого противоположного берега Ижины. Перед
северо-западной и юго-западной частями вала проходил ров, соединявший реки. Благодаря этому крепость со всех сторон была
окружена водой. Вход в нее был с юго-запада; перед ним через ров был перекинут, вероятно, деревянный мост (См. Г. А. Максименков
и И. Н. Хлопин. Археологические разведки в Устюжне и в прилегающих районах. СА, 1958, № 4, стр. 189.).
Укрепления самого Новгорода в XIV-XV вв. претерпели значительные изменения. Древний каменный детинец подвергался тогда
серьезной реконструкции; в 1302 г. была заложена его новая каменная стена к Софийской стороне. В 1331-1333 гг. владыкой
Василием был возведен участок вдоль Волхова. Эти работы закончились лишь в 1400 г. при архиепископе Иоанне. Укрепления
детинца XIV в. не дошли до нас; они были перестроены в конце XV в. после подчинения Новгорода Москве.
Большое внимание новгородцы уделяли усилению и наружного пояса обороны Великого Новгорода (Торговой и Софийской
сторон); в XIII в. его неоднократно ремонтировали. В 1316 г. в связи с приближением тверской рати новгородцы "учиниша острог
около города по обе стороны". В 1335 г. архиепископ Василий попытался заменить деревянные укрепления острога каменными, но
работы были проведены лишь на участке между церковью Ильи и Павловым монастырем. Остатки этой стены, построенной
посадником Федором и тысяцким Остафием, открыты А. В. Арциховским. Ее основание состоит из валунов, поверх которых идет
кладка из необработанного плитняка, облицованная ильменскими известняковыми плитами (См. А. В. Арциховский, Раскопки на Славне в
Новгороде. МИА, № 11. М. -Л., 1949, стр. 132 и сл.). В дальнейшем на всем протяжении второй половины XIV в. усиление острога шло по
пути усовершенствования его рвов и валов.
Исследование А. Л. Монгайта показало, что на некоторых участках острог имел каменные стены длиной до 100 м. Посреди них.

иногда стояли башни, сложенные из приильменского известняка, или деревянные на валунном основании, скрепленном
известковым раствором (См. А. Л. Монгайт. Оборонительные сооружения Новгорода Великого. МИА, № 31, стр. 14 и сл.). Раскопками В. В.
Косточкина и П. А. Раппопорта в конце Легощей (Советской) улицы вскрыт пилон одной из проезжих башен острога. Она имела
сводчатый проезд с тремя арочными перемычками; в одну из них упирались створы воротных полотнищ (См. В. В. Косточкин, С. Н.
Орлов и П. А. Раппопорт. Новые данные об укреплении Новгородского острога. Памятники культуры. Исследование и реставрация, вып. 3. М., Изд-во АН
СССР, 1961, стр. 68 и сл.).

К остаткам острога относится также круглая "Белая" башня на Софийской стороне, перестроенная в XVI в. В нижней части она
сложена из валунов и известняка, а в верхней - из кирпича. Башни острога 1391 г. были в основном прямоугольными, толщина их
стен немного более 1 м. На Знаменской иконе XVII в. насчитывается 19 острожных башен на Софийской стороне (не считая башен
детинца) и столько же на Торговой. Общее протяжение острога, по данным XVII в., около 9 км. Он имел характерный для XIII-XV
вв. облик дерево-земляного укрепления с каменными башнями (См. А. Строков и В. Богусевич. Новгород Великий. Пособие для экскурсантов и
туристов. Л., 1929, стр. 158 и сл.; М. Г. Рабинович. Новгородское войско XI-XV вв. В кн.: "История русского военного искусства", т. I. Под ред. Н. А. Таленского.
М., Госполитиздат, 1943, стр. 72 и сл.).

В борьбе с Москвой за Двинскую землю важную стратегическую роль играл основанный в 1342 г. новгородский городок Орлец.
Он стоял на высоком треугольном плато при впадении Моленги в р. Юг и с напольной стороны был ограничен рвом. О прочности
его стен свидетельствует история борьбы с Москвой за обладание Заволочьем; самим же новгородцам в 1396 г. пришлось
осаждать отпавший Орлец и бить его пороками в течение месяца. В этом году он был взят ими и разрушен.

Устюжна. Общий вид городища.

Устюжна. План городища. (Г. А. Максименков, И. Н. Хлопин. Археологические разведки в Устюжне и в прилегающих районах. СА,
1959, № 4, стр. 190).
Самой далекой колонией Новгорода на востоке была Вятка. О ней Н. И. Костомаров сказал, что "нет ничего в русской истории
темнее судьбы Вятки и земли ее" (Н. Костомаров. Северно-русские народоправства во времена удельно-вечевого уклада, т. I. СПб., 1886, стр. 233 и
сл.). (Крепость была весьма сильной и не раз встречала врага. С юга и северо-запада она прикрывалась глубоким оврагом, а с
востока - р. Вяткой. Возможно, что ее постройка была осуществлена подобно позднейшему Свияжску - путем заготовки леса в
верховьях Вятки и сплава его к месту строительства; легенда об основании города рассказывает, что деревья, чудодейственно
приготовленные невидимой силой, приплывали к месту работ. Стены Вятки были одновременно срубами жилищ, плотно
поставленными друг к другу и выходящими торцовыми частями наружу.

Новгород Великий. Участок стены 'острога'.
Наряду с Псковом и Новгородом большое военно-оборонительное строительство в XIII-XV вв. вела Тверь. Тверское княжество,
обособившееся в 40-х гг. XIII в., не широкой, но длинной полосой тянулось вдоль верхнего течения Волги. На севере оно граничило
с владениями Новгорода, на западе и юго-западе - с Литвой, а на юге и юго-востоке - с Московским княжеством и его уделами.
Важнейшим тверским рубежом был литовский; к нему была обращена группа сильных крепостей (Ржева, Опоки, Зубцов, Новый
городок и Холм). Главными крепостями на Волге вниз от Зубцова были: Старица, Тверь и Городня, а далее, на ее левом берегу, Белгород и Скнятин (старое укрепление XII в., сожженное во время усобицы с Москвой в 1288 г.). На порубежьи б Москвой стоял
Клин. Между ним и Волгой по течению Шоши располагались Дорощбуж и Микулин. За Волгой на Тверце стоял Торжок,
принадлежавший то Новгороду, то Твери, а восточнее - Кашин и Радилов на р. Медведице. Эта система крепостей сложилась не
сразу; в неё входили города, возникшие как в домонгольское время (Тверь, Скнятин, Зубцов), так и после, в XIV-XV вв., во время
борьбы тверских князей с удельными князьками и внешними врагами.
Мощностью укреплений среди тверских крепостей особенно выделялась Ржева. Лежавшая на стыке тверских, московских и
литовских земель, она располагалась на левом берегу Волги, при впадении в нее речки Халынки. Естественная неприступность
этого высокого и обрывистого мыса усиливалась с наиболее уязвимой стороны глубоким рвом. Оборонительные качества Ржевы
были весьма высокие; инок Фома в "Слове похвальном" князю Борису писал: "...градок той ... мал, но тверд ... и приправы градские
на нем велми много" (Н. П. Лихачев. Инока Фомы слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче. ПДПИ, вып. 168. СПб 1908 стр.
47.). В 1408 г. московские воеводы срубили деревянную крепость Ржевы, а в 1446 г. хорошо вооруженное тверское войско, взяло ее
после трехнедельной осады.
Самой сильной тверской крепостью была, конечно, Тверь, сооруженная в 1232 г. вскоре после монгольского разорения Средней
Руси. Оборона Твери совершенствовалась в XIV-XV вв. Город занимал мыс у устья р. Тьмаки. На расположенном рядом острове в.
1323-1326 гг. был основан монастырь, заперший вход в Тьмаку. Еще раньше у устья Тверцы стал Отрочь монастырь, закрывавший
выход в Волгу. Работы по укреплению города в XIV в. открылись закладкой в 1317 г. "большого града кремника". В 1369 г. "град
Тверь срубили деревян и глиною помазали" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 12.). Это мероприятие предохраняло стены от
поджога. В 1373 г, был выкопан ров от Волги до Тьмаки, прикрывший город с севера, востока и юго-востока. В 1375 г. новая
крепость выдержала осаду московской рати, включавшей силы 18 князей. В 1387 г. работы по укреплению Твери были
продолжены - "около валу рубиша кожух и землею насыпаша" (Николовская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 93.). Это было, по-видимому,
предохранение от размыва водой основания вала; одновременно углубляли и рвы, располагавшиеся, очевидно, с восточной приступной стороны. В 1391 г. были построены ворота у церкви Василия, а в 1394 г. князь Михаил "ветчаную стену у града Твери
повеле рушити, да туде брусьемь рубити; и на другое лето кончяша" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 156.). По плану начала
XIX в., Тверская крепость, сложившаяся к началу XV в., имела форму неправильного овала, располагавшегося при слиянии Тьмаки
с Волгой. Со всех сторон ее окружали валы, а с напольной стороны проходил еще и ров. Возможно, что ров был и со стороны
Тьмаки. Судя по иконе Михаила и Ксении, деревянный Тверской кремль начала XV в. был весьма совершенным оборонительным
сооружением. В нем, в частности, был применен прием фланкирования ворот парными "стрельницами", широко
распространенный в Западной Европе (См. М. В. Рубцов. Тверь в 1674 г. по Пальмквисту. Тверь, 1902, стр. 20; Н. Н. Воронин. Тверской кремль в XV в.
КСИИМК, вып. XXIV. М.-Л., 1949 стр 84 и сл.; Э. А. Рикман. Новые материалы по топографии древней Твери. КСИИМК, вып. XLIX. М., 1953, стр. 39 и сл.).
"Повесть о житии" князя Михаила Тверского в числе его заслуг отмечает, что он "люди отвсюду собирааше, грады Тферскиа
утверди ... Ратное художество отвсюду навыцаше, и в сих искусен бываше и мужествен и крепок" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т.
XI, стр. 176.). В 1407 г. при князе Иване Михайловиче рядом с каменным собором Спаса была срублена высокая колокольня,
которая играла, несомненно, и роль сторожевой башни. Иван Михайлович в 1421 г. ремонтировал храм Федоровского монастыря,
а его преемник князь Борис Александрович закрыл монастырь и в 1446 г. "поставил город", то есть соорудил на острове
крепостные стены, превратив Федоровский остров в форт Твери. Инок Фома писал, что для постройки этой крепости князь Борис
созвал "мужи хитры", которые возвели укрепления с удивительной быстротой: "иныя грады съзидая и то городню двемя или трема
днема съзидаху". О высоком уровне градостроительного искусства Твери XV в. свидетельствует и указание "Слова" на быстроту
восстановления ее укреплений, погоревших "в великий пожар" (Н. П. Лихачев. УК. соч., стр. 25, 33-37.).

Новгород Великий. План проездной башни 'острога' (В. В. Косточкин, С. Н. Орлов и П. А. Раппопорт. Новые данные об укреплении
новгородского острога. Памятники культуры. Исследование и реставрация, вып. 3. М., Изд-во АН СССР, 1961, стр. 73).

Новгород Великий Изображение города на Знаменской иконе. И. И. Горностаев. План Новгорода. ИИАО, т. V. СПб., 1865, стр. 145).
Другим важнейшим укреплением княжества был "Новый городок на Старице", срубленный в 1297 г. на мысу при впадении
Старицы в Волгу. Поднятый над уровнем реки на 62 м, этот городок занимал самую стрелку мыса. В 1366 г. он был укреплен с
напольной стороны валом и рвом высотой до 17 м. Появление этих укреплений может быть объяснено, очевидно, ожидавшейся
борьбой с соседними дорогобужскими князьями. К концу XIV в. Старица разрослась, и в 1391 г. князь Михаил прикрыл старицкий
посад мощным валом и рвом. Остатки этих укреплений идут параллельно валу более древнего города (См. Ф. И. Зубцов. Город Старица
и Вознесенский монастырь. Старица, 1914, стр. 31 и сл.; Н. Н. Воронин. Раскопки в Старице. КСИИМК, вып. XXXVIII. М.-Л., 1951, стр. 42.).
Интересные укрепления имел и центр крупного тверского удела - город Кашин, расположенный на крайнем северо-востоке
княжества. Он занимал петлю речки Кашенки, описывающую извилистую дугу и сходящуюся затем почти вплотную, оставляя узкий

перешеек. Его крепость располагалась на перешейке петли и с полевых сторон прикрывалась валами и рвами. Валы были
значительной мощности; высота их изнутри - 4,5 м, а снаружи - 10,5 м.
На валах раньше стояли деревянные стены. Посад Кашина занимал самую петлю реки и прикрывался ею со всех сторон. На
другом берегу стоял Дмитриевский монастырь. Такое расположение крепости делало ее трудно уязвимой; десятидневная осада,
предпринятая князем Дмитрием в 1288 г., была безрезультатной. В 1392 г. после пожара стены Кашина были восстановлены.
"Слово похвальное" приписывает князю Борису новое укрепление кашинской крепости, которая в середине XIV в., после долгой
войны между кашинскими и тверскими князьями, пришла якобы в такое запустение, что даже не было видно "основания градского"
(то есть валов). По свидетельству "Слова", это укрепление было произведено в одно лето. Позднейшие описи показывают, что
крепость имела 3 проездные башни, 1 тайницкую с осадным колодцем и 11 глухих. Все они были покрыты деревянными
шатровыми крышами. Деревянные кровли существовали и на стенах (См. Н. Рубцов. Очерк Кашина. Памятная книжка Тверской губернии на
1868 год. Тверь, 1868, стр. 309; Э. А. Рикман. Топография Кашина в XIV-XV вв. КСИИМК, вып. XXX. М.-Л., 1949, стр. 62 и сл.).
Естественно, что в XIII-XV вв. много оборонительных сооружений было и в Московском великом княжестве, границы которого
все больше и больше расширялись в связи с различными приобретениями, являвшимися плодом определенных стратегических
расчетов московских великих князей.

Тверь. План земляных валов крепости. Чертеж 1798 г. (В. В. Косточкин. Древние русские крепости, стр. 35).

Тверь. План городища (чертеж А. Петина 1800-1803 гг.). (Н. Н. Воронин. УК. соч., т. II, стр. 393).
Самой крупной и наиболее сильной крепостью княжества, была, конечно, Москва. Укрепленная еще в XII в., она не раз имела
дело с врагом. Во время монголо-татарского нашествия город оказал сопротивление Батыю, сжегшему его стены.
Восстановленные после этого, они сыграли немаловажную роль в борьбе с Тверью. Стойкости города способствовало его
расположение на крутом мысу при впадении Неглинной в Москву-реку. При Иване Калите, когда Москва обстраивалась каменными
храмами. Кремль трижды горел; особенно опустошительным был пожар 1337 г., уничтоживший и его стены. Поэтому 25 ноября
1339 г. был заложен "град Москва дубов", оконченный зимой 1340 г. Это было чрезвычайно монументальное в военном отношении
сооружение. Кремль, общее протяжение стен которого было около 1670 м, занимал юго-западный угол Боровицкого мыса. Его
северо-восточная стена, обращенная в сторону нынешней Красной площади, была прикрыта рвом. При постройке Большого
кремлевского дворца в XIX в. были найдены остатки стен этого Кремля. Они были рублены из огромных дубовых бревен толщиной
до 70 см. Пожары 1354 и 1365 гг. уничтожили Кремль Ивана Калиты, поэтому в 1366 г. князь Дмитрий Иванович и Владимир

Андреевич Серпуховской с боярами старейшими приняли решение строить каменный Кремль.

Старица. Общий вид городища.
Для его строительства в ту же зиму в Москву начали возить камень. Весной 1367 г. новый Кремль был уже заложен, а так как
обстановка оказалась чрезвычайно напряженной, его строительство повели ускоренными темпами. Обороноспособность этого
Кремля была очень высокой; уже в 1368 г. под ним появились литовцы, которые не смогли взять город. Поход Ольгерда 1370 г. был
также безуспешен; после восьмидневной осады Ольгерд заговорил о мире.
Территория каменного Кремля 1367 г. почти равнялась современной; она не охватывала лишь северо-восточной оконечности
современного кремлевского треугольника. Быстрота создания Кремля показывает, какими крупными строительными силами
располагала тогда Москва. На сооружении Кремля работали, несомненно, и те "каменные здатели", которые обстраивали Москву
первыми каменными храмами. Белый камень для стен и башен доставляли, по-видимому, из подмосковных каменоломен. По
приближенным подсчетам Н. Н. Воронина, на основные работы по строительству (ломка, грубая околка и доставка камня, обжиг
известняка, гашение извести, изготовление раствора, отрывка котлованов с их последующей засыпкой, подвоз камня к стенам,
кладка бутовых фундаментов, теска камня, устройство лесов, лицевая кладка и забутовка стен), не считая плотничьих работ по
устройству в башнях "мостов", кровель и створов ворот, было затрачено около 1025000 человеко-дней.
В 1382 г. Московский Кремль осаждала орда Тохтамыша, которому удалось ворваться в Кремль лишь в результате измены. Из
рассказа об этой осаде можно заключить, что его стены были сравнительно невысокими. Они имели несколько башен и ворот с
окованными железом створами. По верху стен шли "заборола", откуда осажденные стреляли по противнику.

Старица. План городища. (В. В. Косточкин. Древние русские крепости, стр. 86).

Кашин. Схема укреплений (П. А. Раппопорт. УК. соч. МИА, № 105, стр. 13, рис. 2).
В связи с тем что около Кремля выросли посады, требовавшие защиты, в 1394 г. начались работы по ограждению их рвом. Этот
ров рыли от Кучкова поля (теперь - площадь Дзержинского) до Москвы-реки. Он был шириной в сажень и глубиной в человеческий
рост. Проведение его через сложившуюся застройку вызвало, согласно летописи, недовольство москвичей, так как при этом
сносили многие хоромы. По-видимому, в связи с этим работы по ограждению посадов не были доведены до конца.
Задачи круговой обороны в XIV-XV вв. определили и кольцевое расположение монастырей вокруг Москвы (Рождественского,
Сретенского и Петровского - с севера и Зачатьевского - с запада, у Крымского брода; на юг были выдвинуты Данилов и Симонов
монастыри, а на восток - Андроньев).
В грандиозный пожар 1445 г. каменные стены Кремля "подошася во многих местех", поэтому в 1451 г. во время налета
ордынского царевича Мазовши усилия осаждающих были сосредоточены на городских воротах и наиболее слабых участках
города. Это предварило новое строительство Кремля, осуществленное уже в конце XV в. при Иване III (См. Н. Н. Воронин. Московский
Кремль (1156-1367). МИА, № 77, стр. 52 и сл.).
Старый Владимир, крепость которого превосходила по размерам все среднерусские города, в XIII-XV вв. не играл, вероятно,
существенной стратегической роли, которую приняла на себя Москва; во всяком случае в 1410 г., во время нашествия Талыча, во
Владимире "града тогда не было" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 85.). Следовательно, после монгольского нашествия
его деревянные стены не были восстановлены; от них в ту пору оставались только мощные земляные валы. Основанием для
новых рубленых стен эти валы стали только в 1485 г. уже в московское время.

Москва. Схема роста Кремля: I - кромка кремлевского холма, II - контур крепости и ров 1156 г., III - контур крепости и ров
1339-1340 гг., IV - стены и башни Кремля 1366-1367 гг. (Н. Н. Воронин. Московский Кремль (1156-1367 гг.). МИА, № 77, стр. 54, рис.
1).

Москва. Схема расположения пригородных монастырей: 1 - Зачатьевский (около 1360 г.), 2 - Петровский (XIV в.), 3 Рождественский (около 1386 г.), 4 - Сретенский (около 1395 г.), 5 - Андроньев (1360 г.), 6 - Симонов (около 1379 г.), 7 - Данилов
(начало XIV в.).
Севернее, на среднем течении Волги, лежали городки Углич, Молога, Романов и старая крепость Ярославля.
Крупным укрепленным пунктом княжества был Звенигород, который упоминается в период усобицы между князем Юрием
Дмитриевичем Звенигородским и Василием Темным. Эта первоклассная крепость располагалась на крутом берегу Москвы-реки,
который поднимается на 24 м над уровнем воды; с трех сторон она окружена глубокими оврагами. Пространство крепости
укреплялось по периметру земляными валами, сооружение которых датируется рубежом XIV-XV вв. Общая протяженность этих
валов около 780 м. Высота их со стороны поля 8 м, а ширина у основания 20 м. Поверх валов стояли деревянные стены, высотой
менее человеческого роста. Они состояли из горизонтальных рядов дубовых бревен толщиной 10-20 см. Через 150-160 см в них
были врублены поперечные коротыши длиной до 80 см. Эти коротыши образовывали нечто вроде контрфорсов, обеспечивавших
стенам устойчивость. По углам крепости стояли 4 башни. Для предохранения от огня бревна стен, как и в Твери, были обмазаны

глиной. Такой же обмазкой был снабжен и наружный откос вала, имеющий уклон более 70°. Когда эту обмазку поливали водой,
подъем по крутому склону был очень труден. Гребень вала и его внутренний склон, наоборот, были замощены булыжником,
облегчавшим подъем к стенам и спуск с них внутрь крепости. Вход в крепость Звенигорода был устроен так же, как и входы в
другие форпосты московского центра. Дорога к воротам поднималась по откосу вала с северо-восточной стороны и находилась
под обстрелом с вышестоявшей стены. Такой принцип устройства въезда был своеобразным вариантом тех "рукавов", которые
известны в Пскове, Изборске, Острове и Порхове. По ориентировочным подсчетам Б. А. Рыбакова, на укрепление Звенигорода
было израсходовано 35000 м3 глины и извести для вала, 18000 бревен для стен и 500000 булыжниковых камней для вымостки (См.
Б. А. Рыбаков. Раскопки в Звенигороде. МИА, № 12. М.-Л., 1949, стр. 131.).
Западнее Звенигорода возвышались укрепления Рузы. Она располагалась на высокой горе левого берега Рузы и с трех сторон
прикрывалась речками Городенкой и Сарачкой. Перешеек между Рузой и Городенкой перерезался водяным рвом. Вал здесь был
более высоким, нежели с других сторон. Ворота крепости были обращены в сторону рва, а дорога к ним, как и в Звенигороде, шла
наискосок по склону вала (См. [X. А. Чеботарев]. Историческое и топографическое описание городов Московской губернии. М., 1787, стр. 261 и сл.).

Звенигород. План кремля. (Б. А. Рыбаков. Раскопки в Звенигороде (1943-1945 гг.). МИА, № 12. М. -Л., 1949, стр. 126, рис. 1).

Звенигород, Реконструкция оборонительных сооружений кремля: 1, 2 - дубовая стена с распорками (обмазана глиной и обожжена),
3 - глиняная обмазка гласиса вала, 4 - глина, 5 - булыжная вымостка внутренней стороны вала, 6 - известь, 7 - культурный слой
XIV в., 8 - материк. (Б. А. Рыбаков. УК. соч. МИА, № 12, стр. 131, рис. 9).
Далее, на юго-запад от Москвы стоял Можайск, выдержавший в 1341 г. осаду литовцев. Его кремль занимал крутую гору на
правом берегу речки Можайки и с двух сторон ограничивался оврагами. С третьей стороны проходил ров глубиной до 7 м. Его
концы упирались в овраг. Древние укрепления Можайска застали писцы конца XVI в. В то время его смазанные глиной стены
местами уже обвалились, а кровля на них полностью сгнила. Длина стен доходила до 772 м. Они были рублены городнями длиной
по 6 м и имели 6 деревянных башен. Через ров был перекинут мост "на взрубах". Вероятно, в 1541 г. часть деревянных укреплений
кремля была заменена каменными; известно, что его главная проездная Никольская башня в конце XVI в. была каменной. Валы
кремля достигали 30 м высоты и местами имели рубленую одежду - "обруб". На случай осады и пожара внутри "города"
существовали озеро и колодец (См. Дионисий. Можайские акты (1506-1775). СПб., 1892, стр. 5-6 и 99. (ОЛДП, вып. 52); Т. Н. Сергеева-Козина. Можайский
кремль 1624-1626 гг. (Опыт реконструкции). .МИА, № 31, стр. 348.).
За Можайском, на западной границе княжества, стояла Верея, вошедшая в состав московских владений в конце XV в. Она
занимала высокий и обрывистый мыс правого берега Протвы и ограничивалась с трех сторон почти отвесными склонами. На
западном конце крепости находился подковообразный вал высотой до 6,5 м и шириной 25 м. Перед ним проходил глубокий и
широкий ров, соединявшийся, очевидно, с Протвой. Валы существовали, вероятно, и на других сторонах мыса, но там они были
менее мощными. Вход в крепость был на северном краю мыса. Как в Звенигороде и Рузе, дорога поднималась по склону, огибая
кремль с запада и севера. Поднимавшиеся по этой дороге правым, не прикрытым щитом боком, были обращены в сторону
укреплений. Современный въезд в кремль, расположенный в центре западного вала, прорыт в начале XIX в. (См. Л. А. Голубева.
Раскопки в Верейском кремле. МИА, № 12, стр. 136.).

Верея. Общий план кремля (Л. А. Голубева. Раскопки в Верейском кремле. МИА, № 12, стр.135, рис. 1).

Переяславль-Рязанский. План оборонительных сооружений кремля XVII в.: 1 - Глебовская проездная башня, 2 - Спасская башня, 3 Тайнинская проездная башня, 4 - Духовская башня, 5 - Ипатская проездная башня, 6-8 - Глухие башни, 9 - Всехсвятская башня, 10 Рязанская проездная башня, 11 - Введенская башня, 12 - Глухая башня, 13 - Спасский монастырь, а - Богоявленская церковь, б Преображенская церковь, 14 - Приказная изба, 15 - тюрьма, 16 - Успенский собор, 17 - существующая соборная колокольня
1789-1840 гг., 18 - городские ряды, 19 - Рождественский собор, 20 - Архангельский собор, 21 - Архиерейский дом, 22 - Духовской
монастырь, 23 - Казанский монастырь, 24 - Воеводский двор. (М. А. Ильин. Рязань. М., Госстройиздат, 1954, стр. 59).
В число укрепленных пунктов, прикрывавших Москву с юга, входил Серпухов. При Иване Калите он едва ли был серьезным
укрепленным пунктом. Только в 1374 г. князь Владимир Андреевич "заложи град Серпохов в своей отчине, и повеле в едином дубу
срубити его" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 21.). Крепость имела характерное московское устройство въезда по склону
вала. Почти одновременно под городом был основан Высоцкий монастырь, также располагавшийся на крутом и высоком берегу

Нары. Несколько выше по Оке был построен Новый городок. Благодаря созданию этих форпостов Серпухов превратился в
мощный стратегический узел, способный оказать врагу серьезное сопротивление.
Рязанское княжество лежало между Цной и верховьями Дона, заходя на юг до рек Быстрой Сосны и Воронежа. Однако его
южные районы были почти необитаемы. Митрополит Пимен, проезжавший через них в 1389 г., видел обильный зверем и птицей,
но пустынный и безлюдный край c развалинами древних поселений.
Система обороны Рязанской земли сложилась в основном в домонгольский период. Перенос столицы в XIV в. из разгромленной
монголо-татарами Рязани (Старая Рязань) в Переяславль-Рязанский, стоявший выше по Оке, не потребовал изменения обороны
Рязанской земли, которая по-прежнему опиралась на Оку и Пронь. "Список русских городов", составленный в конце XIV в.,
перечисляет 30 укрепленных пунктов на рязанской территории. Места расположения большинства из них не поддаются
географическому определению.

Муром. Схема расположения крепости.
Наиболее значительной рязанской крепостью был, очевидно, Переяславль-Рязанский (теперь Рязань). В 1301 г. его осаждал
московский князь Даниил, в 1342 г. - князь Ярослав Пронский, а в 1365 и 1379 гг. - его сожгли монголо-татары. В княжение Олега
Ивановича (1350-1402 гг.) город был, по-видимому, вновь укреплен; в 1460 г. Ахмат со своей ратью стоял около него 6 дней, но
взять не смог. Крепость (Переяславля-Рязанского занимала возвышенность между реками Лыбедью и Трубежом, окружавшими ее
с трех сторон. С полевой стороны она прикрывалась водяным рвом глубиной до 16 м. За рвом проходил вал вышиной более 10 м.
Он имел в длину 300 м и располагался между Лыбедью и Трубежом. Писцы XVII Б. застали в Переяславле очень старые и крайне
ветхие укрепления. Они состояли из дубового острога с "постелями" (боевыми площадками), на которые вели лестницы, и 11
башнями. 12-я проездная Глебовская башня была сложена из белого камня и кирпича. Вал крепости был тогда сильно размыт
водой, -а его "кожух" уже обвалился (См. М. Баранович. Рязанская губерния. Материалы для географии и статистики России, т. I. СПб., 1860; Д.
Измайловский. История Рязанского княжества. М., 1858, стр. 201 и сл.; Д. Д. Солодовников. Прогулка по Рязанскому кремлю. Общество исследователей
Рязанского края. Популярное издание, вып. 1. Рязань, 1929, стр. 2 и сл.; М. А. Ильин. Рязань. Историко-архитектурный очерк, ч. 1. М., Госстройиздат, 1954,
стр. 39 и др.; А. Л. Монгайт. Старая Рязань. МИА, № 49. М., 1955, стр. 5 и др.).

Среди городов маленького Муромского княжества, попытавшегося в середине XIV в. поднять свой древний престиж, мощностью
укреплений выделялся Муром. В 1351 г. он был заново отстроен князем Юрием и, несомненно, вновь укреплен. В 80-х гг. XIV в.
после битвы на Куликовом поле город, видимо, стал под руку Олега Рязанского, и Дмитрий Донской в 1385 г. посылал к нему свои
войска. Однако окончательно в составе Московского княжества Муром оказался позднее, в первой четверти XV в. В 1446 г. во
время усобицы Шемяки в нем укрылись дети Василия П. Расположенный на крутом и высоком левом берегу Оки и защищенный
оврагами, город имел деревянные стены и башни, сгоревшие в 1458 г. По-видимому, при позднейших восстановительных работах
частично использовали старую стену. Писцы 1637 г. отмечают, что "город и башни рублены в одну стену: с низу лес дубовый, а к
верху лес сосновый и еловый, а изнутри города другая стена городовая рублена на тарасах". В окружности крепость имела более
1100 м. Двое ворот выходили к глубокому рву, отделявшему ее от посада. Воротным башням предшествовали небольшие
"острожки", появившиеся, возможно, в XVI-XVII вв. Они выполняли роль отводных башен. Крепость снабжалась водой из колодца
глубиной 24 м (Писцовая книга города Мурома 1637 г. ВГВ, 1853, стр. 225 и сл.).

Нижний Новгород. Схема плана кремля XIV в.: 1 - Спасский собор XIII-XIV вв., 2 - Спасский собор XVII в., 3 - церьковь Михаилаарохангела XIII-XIV вв., 4 - церьковь Николы 'на бечве'. (по С. Л. Агафонову. Н. Н. Воронин. УК. соч., т. II, стр. 214, рис. 104).
К северу от Мурома лежали земли Нижегородского княжества, оказавшегося с первой четверти XV в. в руках Москвы.
Главнейшей крепостью этого княжества был Нижний Новгород, закрывавший устье Оки. Конфигурация укреплений этого города,
основанного в 1221 г. на высоком берегу реки, до сих пор вызывает споры. Возможно, что крепость занимала лишь верхнюю часть
холма, не спускаясь по склонам к нижней террасе. Существенными вспомогательными укреплениями Нижегородской крепости
были Печерский и Благовещенский монастыри, расположенные поблизости. В XIV в. в связи с надвигавшейся опасностью со
стороны монголо-татар кремль города был, по-видимому, перестроен. В 1365 г., почти одновременно с закладкой каменного
Кремля Москвы, нижегородский князь Борис Константинович приказал копать ров для фундаментов каменной стены и башен, а в
1374 г. по распоряжению его брата началось строительство городовой стены и были заложены Дмитровские ворота. Неизвестно,
были ли проведены в то время подобные работы и на других участках. Установлено, однако, что кремль XIV в. был меньше
существующего. В 1349 г. Нижний Новгород в течение трех дней выдерживал непрерывные штурмы монголо-татар и был взят
только частично. В составе Московского княжества этот город играл важную роль передового форпоста Москвы на крайнем
востоке. В 1445 г. при осаде, предпринятой ханом Улу-Махметом, в нем затворились московские воеводы; только голод заставил
их покинуть город и сжечь часть деревянных укреплений. Особое значение Нижнего Новгорода обусловило в начале XVI в.
дальнейшее расширение и усовершенствование его кремля (См. Н. И. Xрамовицкий. Краткий очерк истории и описание Н. Новгорода, вып. П. Н.
Новгород, 1859, стр. 31 и сл.; И. В. Трофимов и И. А. Кирьянов. Материалы к исследованию Нижегородского кремля. МИА, № 31, стр. 324 и сл.; С. А. Агафонов.
Новые исследования укреплений Нижегородского кремля. "Архитектурное наследство", вып. 12. М., Госстройиздат, 1960, стр. 83 и сл.).

Другой серьезной крепостью Нижегородского княжества был Городец (ныне село того же названия в 50 км от Горького). Остатки
укреплений этого города, располагавшегося выше по течению Волги, имеют вал высотой 12 м при ширине у основания до 35 м. На
этом валу в древности стояли деревянные стены, рубленные, вероятно, городнями (См. Д. П. Днепровский. Древний вал и крестовые сосны в
с. Городце. В сб.: "Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии", т. XVII, вып. IV. Н.-Новгород, 1914, отд. I, стр. 1 и сл.; И. Кирьянов.
Старинные крепости Нижегородского Поволжья. Горький, Книжное изд-во, 1961, стр. 44-53.).

В начале XV в. Московское правительство обратило особое внимание на костромское течение Волги. В 1410 г. здесь заложили
город Плесо, а в 1416 г. - Кострому.
Кремль Костромы был сравнительно небольшим. Он имел в плане форму неправильного четырехугольника, который одной
стороной примыкал к Волге, а с трех других прикрывался валами и рвами. Тайник длиной в 26 м и шириной в 4 м вел к воде. В
описании XVII в. упомянуты отводные башни и башни "с рукавом". В то время кремль имел 16 башен, из которых 14 размещались с
трех полевых сторон. Кострома была важным центром в военных действиях, разыгравшихся во время усобицы между Василием II
Темным, Юрием Звенигородским и Дмитрием Шемякой в 1425, 1434 и 1436 гг. В 1449 г. войска Шемяки осадили город "и много
бився под градом, но не успеша ничтоже" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 122.). Кремль Костромы в последнюю
феодальную войну сыграл большую роль. Он закрывал устье Костромы - дорогу на Волгу из крамольного Галича (См. И. Баженов.
Костромской кремль. Костромская старина вып. VI. Кострома, 1905, стр. 90 и сл.; И. Миловидов. Очерк истории Костромы с древнейших времен до
царствования Михаила Федоровича. Кострома 1886 стр. 63 и сл.).

Плесо. Схема расположения городища (П. А. Раппопорт. УК. соч. МИА, № 105, стр. 55, рис. 42).

Кострома. План крепости.
Весьма сильно был укреплен и Галич, расположенный на берегу Галичекого озера. Здесь сохранились следы трех укреплений,
находящихся неподалеку друг от друга. Древнейшим является Нижнее городище, относящееся примерно к середине XII в. Это
городище занимает площадку холма, поднятую над уровнем озера на высоту до 60 м. С трех сторон она прикрыта валами. Высота
боковых валов вместе с валообразующими возвышениями достигает 3 м. Соединяющий их вал около 7 м высоты, перед ним
проходит ров. Эта крепость (Верхнее городище) относится к концу XIV - началу XV в. Она расположена на горе, называемой
"Столбищем". Предание считает это место городком Шемяки. "Столбище" вплотную примыкает к Нижнему городищу. С боков оно
прикрыто оврагом, а с южной и восточной сторон - валом и рвом. Высота вала доходит до 4 м. Внутри он имеет деревянную
срубную конструкцию. Перед рвом проходит второй менее мощный вал высотой всего лишь в 2,5 м. К югу от Верхнего городища, в
черте современного города, в петле речки Кешмы. впадающей в озеро, расположена третья, самая большая крепость Галича.
Время построения этой крепости точно не установлено; она могла быть выстроена Московским правительством и во второй
половине XV в., и в первой половине XVI в. Во второй половине XVI в. эта крепость уже потеряла свое значение. Высота ее валов
5,5 м. Перед ними в некоторых местах сохранились остатки рва; два участка этого рва заполнены водой. С северной и восточной
сторон крепости рва перед валом не было. На этом участке крепость прикрывало русло речки. В начале XVIII в. на валах стояло
еще 15 шестиугольных деревянных башен, из которых 4 были проездными, а одна - тайницкая. Сейчас места расположения этих
башен определяются по разрывам вала (См. П. А. Ралпопорт. Оборонительные сооружения Галича-Мерьского. КСИИМК, вып. LXXVII. М., 1959, стр. 3 и
сл. ).

Галич. Схема расположения укреплений: 1 - Нижнее городище, 2 - Верхнее городище, 3 - 'Городовой' земляной вал. (П. А.
Раппопорт. Оборонительные сооружения Галича Мерьского. КСИИМК, вып. 77. М., 1969, стр. 4).

Галич. План крепости по чертежу начала XVIII в. (В. В. Косточкин. Древние русские крепости, стр. 167).
Еще далее на север, при слиянии Сухоны с Югом, стоял Устюг Великий. Это была старая ростовская колония в Заволочьи,
перешедшая после победы Василия II над Шемякой во владение Москвы. Первоначально крепость располагалась на

неприступной высокой горе Гледень, у самого устья Юга; в 1398 г. ее безрезультатно осаждали в течение трех недель
новгородские ушкуйники, а в 1436 г. Василий Косой "стоял под Гледеном 9 недель, на всяк день к городу приступал, а город не
взял". Он смог добиться успеха только при помощи ложного крестоцелования. После сожжения вятичами в 1438 г. Гледенских
укреплений крепость перенесли на новое место, в Черный прилук, где в то время образовался посад; здесь были сделаны
большая "осыпь и город деревянный с башнями". Эти укрепления заново отстраивали в 1478 г. и неоднократно усиливали в XVI в.,
пока они не сгорели в 1620 г. (См. И. К. Степановский. Вологодская старина. Вологда, 1890, стр. 351; А. А. Титов. Летопись Великоустюжская. М., 1889,
стр. 25 и сл.).
Из обзора крепостных сооружений различных районов Руси XIII-XV вв. хорошо видно, что техника и принципы их постройки
оставались в основном прежними. Как и раньше, крепости ставили в наиболее защищенных природой местах - на мысах при
слиянии рек, высоких отрогах между оврагами, островах и в петлях рек. Водные пространства, крутые склоны и отвесные обрывы
играли роль естественных преград, затруднявших, а подчас и не позволявших приближение к ним. В рассматриваемый период
русскому военно-инженерному искусству было известно также значение.лесистых, топких и других труднопроходимых мест,
примыкавших к укрепленным пунктам; польский историк и приближенный короля Стефана Батория - Рейнгольд Гейденштейн,
знакомый с псковской оборонительной системой, сложившейся в XIII-XV вв., отмечал сознательное сохранение русскими
непроходимых лесов в пограничных зонах, представлявших "некоторого рода оплот против неприятеля" (Р. Гейденштейн. Записки о
Московской войне (1578-1582). СПб.. 1889, стр. 29.).
В XIII-XV вв. особое развитие получило также и окружение основных крепостей вспомогательными опорными пунктами. Их роль
исполняли, в частности, пригородные монастыри. Искусственные сооружения крепостей обычно состояли из рвов и валов. Они
располагались либо с напольных, то есть не прикрытых естественными преградами, сторон, либо окружали обороняемые
пространства по периметру. По подсчетам Ф. Ф. Ласковского, высота валов была примерно в среднем от 8 до 20 м, а глубина рвов
- от 4 до 10 м. Наружные склоны валов стремились сделать как можно более крутыми, причем иногда их обмазывали глиной,
которая в мокром состоянии образовывала скользкую и непреодолимую поверхность. Для предохранения валов от оползания их
нижние части специально укрепляли. Эти укрепления делали деревянными, в виде сетки; большей частью они назывались
обрубами. Обрубы предохраняли насыпи и от размывов, причинявших иногда большие разрушения. Иногда обрубы заменяли
плетневыми креплениями, ставившимися по склонам валов. Между валами и рвами оставляли иногда площадки, которые, как и
подходы к рвам, защищали надолбами, рогатками и другими заградительными устройствами. В дно и склоны рвов подчас
набивали заостренные колья - "частик", или "щепи". Мосты через рвы устраивали обычно постоянными на взрубах, городнях или
сваях. При приближении противника их разрушали. Кроме того, существовали и подъемные мосты, державшиеся на "ужищах"канатах, с помощью которых их поднимали и опускали. Иногда подъемные мосты превращались в ловушки для попавшего на них
противника; тогда "ужища" просто подсекали и мост с людьми падал в ров.
По верху валов ставили деревянные тыновые или рубленые ограды. Основанием им служили срубы ("городни"), заполнявшиеся
землей. Усовершенствованием этой системы была рубка стен "тарасами". Тарасы были длиной до 8 м, а шириной от 2, до 6 м.
Материалом для срубов служили обычно сосновые бревна. Однако наиболее значительные крепости рубили из дубовых кряжей.
Естественно, что рубка стен из твердого дуба занимала больше времени, нежели рубка их из сосны. В верху срубных стен
устраивали брустверы-заборола, прикрывавшие боевые площадки, которые сверху накрывали тесовыми кровлями. Иногда боевые
площадки держались на кронштейнах из выпущенных бревен и несколько нависали над стенами. Это облегчало их защиту,
позволяя спускать на головы противника камни, лить вар, кипяток и расплавленную смолу. Входы на стены сооружали в виде
открытых лестниц, которые пристраивали к ним изнутри.
Своеобразное устройство деревянных оборонительных сооружений имели маленькие сторожевые городки Севера. Небольшие
размеры и ничтожная площадь обусловливали устройство в них жилья для гарнизона в городнях стен.
В XIII-XV вв. каменные крепости строили в основном в Новгородских и Псковских землях. Однако Кремль Москвы XIV в. тоже
был каменным. При строительстве этих крепостей всегда ислользовали местные залежи камня. На северо-западе Руси это был
преимущественно железистый приильменский известняк и сероватый известняк девонского происхождения, называемый обычно
плитняком. Иногда известняк сочетали с валунными камнями, достигавшими подчас очень крупных размеров. Сложенные из таких
материалов новгородско-псковские крепости в противоположность одновременным новгородским и псковским храмам известью
никогда не обмазывали и не белили (следы обмазки и побелки, имеющиеся на них сейчас, - позднего происхождения). На
необмазанных и небеленых плоскостях стен повреждения были мало заметны издали, а это не давало возможности осаждающим
видеть результаты действия своих орудий (См. В. В. Косточкин. Об обмазке новгородских и псковских оборонительных сооружений. Памятники
культуры. Исследование и реставрация, вып. 1. М., Изд-во АН СССР, 1959, стр. 83.).
Каменные оборонительные сооружения XIII - начала XIV в. состояли либо из стен, окружавших обороняемые пространства по
периметрам, либо были малобашенными. Термин "башня" появился на Руси лишь в XVI в. В рассматриваемое время башни
назывались либо стрельницами, либо кострами. В деревянном зодчестве башни имели четырех-, шести- и восьмигранные формы.
В источниках многогранные деревянные башни именуются обычно круглыми.
Каменные башни были прямоугольными, квадратными, круглыми и очень редко полукруглыми. Ставившиеся на углах
оборонительных сооружений башни XIII - начала XIV в. несли, по-видимому, только сторожевую службу. Большое значение башни
приобрели в конце XIV в., когда их особенно много строили з Псковских землях. Назначение этих башен было уже иным. Наряду со
сторожевыми и наблюдательными функциями они были и активными участниками защиты крепостей. Пристраивавшиеся в
основном к приступным стенам, эти башни еще более выявляли oих лобовые стороны и резко повышали обороноспособность (См.
В. В. Косточкин. Русское крепостное зодчество XIV-XVII вв. "Советская архитектура", 1957, № 8.). Одновременно с пристройкой башен к
существовавшим крепостям в конце XIV в. строили и новые крепости, которые сразу же получали необходимое число башен на
приступных стенах. У лобовых стен крепостей башни ставили недалеко друг от друга. Иногда пристройка их сопровождалась
утолщением стен.
Не исключено, что расстояние между башнями определялось дистанцией убойного полета стрел и что башни ставили с таким
расчетом, чтобы пространства перед стенами свободно простреливались.
Однако поражать врага стрелами можно было с успехом и со стен; так было по существу и до пристройки к ним башен; поэтому
следует, очевидно, считать, что на определение расстояний между башнями существенное влияние оказала появившаяся во
второй половине XIV в. огнестрельная артиллерия. Правда, первые пушки были малокалиберными, их дальнобойность была
незначительной, а выстрелы из них производили больше моральный эффект, нежели наносили существенный ущерб осаждавшим.

Однако первое время артиллерию использовали исключительно в городовой обороне, а из-за отката пушки нельзя было ставить
на стенах. Это и обусловило, очевидно, усиление стен башнями, дававшими возможность разместить на них артиллерию.
По отношению к стенам боевые башни ставили с сильным выносом в сторону поля, но существовали такие башни, вынос
которых был небольшим. Это привело Ф. Ф. Ласковского к отрицанию значения башен для фланкирующего обстрела стен и
утверждению, что они являлись не столько активными участниками обороны, сколько последними опорными пунктами крепостей
во время захвата их противником (См. Ф. Ласковский. Материалы для истории инженерного искусства в России, ч. 1. СПб., 1858, стр. 118.). С таким
утверждением согласиться никак нельзя. Башни с малым выступом от стен всегда располагали с тех сторон оборонительных
сооружений, которые в достаточной мере прикрывались естественными преградами. К таким башням противник обыкновенно не
приближался; их использовали преимущественно под склады боеприпасов и продовольствия. Башни, сильновыдвинутые в
сторону поля и стоявшие со сторон, слабо прикрытых дополнительными искусственными преградами, принимали самое активное
участие в обороне крепостей. Они не только отражали, но и выдерживали штурмы противника, помогая одновременно обороне
примыкавших к ним стен. Поэтому отрицать активную роль башен в обороне "городов" конца XIV в., как видно, не следует. В какойто степени это может быть справедливым только для: ХIII - начала XIV в., когда башни были единичными. Однако башня,
напоминающая западноевропейский донжон, известна на Руси лишь по Изборску. Первоначально она стояла, по-видимому,
отдельно и предназначалась, возможно, для укрытия защитников города в самый последний момент его обороны. Впрочем,
бегство осажденных гарнизонов в башни русские знали, кажется, лишь из практики противника. Так, например, в 1348 г., когда
начался штурм подожженного приметом Орешка, шведы, захватившие его ранее, "в костер вбегоша", а "новгородци войдоша в
городок и взяша его" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 59.). Не были известны на Руси и трехсторонние башни, открытые с
внутренней стороны. Такие башни были применены немцами в XIV в. в замке Нейгаузен (См. К. К. Романов. Этапы развития русской
архитектуры. АЛ, № 1, 1939, стр. 64.) и генуэзцами в конце XIV и начале XV в. в городе Солдайе (Сурож, Судак) (См. С. А. Секиринский.
Очерки истории Сурожа (IX-XV веков). Симферополь, Крымиздат, 1955, стр. 66-70.).
Особое внимание русских градостроителей привлекало устройство и прикрытие ворот. Подъезды к ним делали через
специальные, подчас довольно длинные коридоры, зажатые между двумя параллельными стенами. Такие устройства - "рукава" можно признать особенностью новгородско-псковского оборонного зодчества XIV в. В Твери ворота защищались двумя боковыми
стрельницами; это было новинкой в русской инженерной практике.
В московских крепостях была распространена остроумная система устройства входов в крепости, которые представляли
открытые дороги, поднимавшиеся наискось вдоль насыпей валов и находившихся под обстрелом с вышележащих стен. Как
правило, такие дороги располагались так, чтобы по отношению к противнику вал и стена оказывались с правой стороны. Это было
очень важно, так как щит носили на левой руке, а оружие в правой и шедшие на штурм ворот воины оказывались в особо
невыгодном положении. По существу такие устройства были своеобразными вариантами "рукавов"; они применялись в
новгородских и псковских крепостях и располагались обычно на краю резко менявшегося рельефа, способствовавшего их обороне.
Для неожиданных вылазок в крепостях устраивали хорошо замаскированные потайные ворота, выходившие обычно во рвы.
Такие ворота существовали, например, в Гдове. Остатки потайного вылаза сохранились и в Изборске. Он представлял собой
небольшую арку в толстой стене, которая с наружной стороны была заложена тонкой стенкой. Сложенная, как и сама стена, а
также в перевязь и заподлицо с ней, эта стена была не видна для противника. Пробив ее, защитники всегда имели возможность
неожиданно появиться в тылу у неприятеля и нарушить его планы (См. В. В. Косточкин. Русское оборонное зодчество конца XIII - начала XVI
веков, стр. 272 и сл.).
Особую заботу градостроители проявили о водоснабжении крепостей. Далеко не всегда при высоком местоположении города
могли быть устроены цистерны или осадные пруды, поэтому в городах прежде всего устраивали колодцы, достигавшие подчас
значительной глубины. Более сложным было устройство тайников, вводивших воду в "город" из реки, или подводивших к самой
реке. Последний прием заключался в устройстве наклонной шахты, укрепленной по бокам деревом или камнем и перекрытой
накатом или сводом, внутри которой к воде спускались лестницы. Сверху шахты покрывали слоем земли таким образом, что они
не были видны снаружи крепости. Более сложным был ввод воды внутрь крепостей. Для этого под валом до его сооружения, на
уровне воды в реке, отрывали горизонтальный канал, по которому вода и входила в "город". В конце канала делали водоем, к
которому вела лестница. Тайник внутри городового вала был, например, в псковском пригороде Красном. В Опочке вода была
введена под стену из р. Великой. В Гдове под Тайницкой башней существовал выложенный камнем тайник с лестницей и колодцем
на конце. Тайник Порхова, также выложенный камнем, вел к подземному колодцу, куда вода поступала по трубам из Шелони. В
Изборске в скале была вырублена шахта с лестницей, спускавшейся к роднику. Примыкавшие к крепостям посады имели легкое
ограждение, состоявшее обычно из тыновой ограды, дополнявшейся рвами и валами. Лишь в исключительных случаях посады
обносили стенами, не уступавшими по мощности укреплениям кремля.
Легкие оборонительные сооружения устраивали и в обстановке полевой войны. Так, бежавший в Устюг двинский боярин Анфал,
преследуемый новгородцами, устроил в 1398 г. на р. Сухоне у Стрельного порога острог, которым он некоторое время и
оборонялся от обступавших его войск (ПСРЛ, т. XI, стр. 171.).
С повышением мощности огнестрельного оружия техника постройки дерево-земляных укреплений несколько усложнилась.
Срубы стен для большей устойчивости и прочности стали засыпать уже не землей, а "хрящем", то есть камнем. Иногда основания
стен укрепляли дополнительными земляными присыпками, в которых увязали пушечные ядра.
В деревянных крепостях башни, ставшие главнейшими звеньями обороны, строили зачастую из камня. Сочетание дерева и
камня было характерным явлением для крепостного строительства XIII-XV вв. Одновременно и устройство каменных крепостей
претерпело значительные изменения. "Непосредственным результатом применения артиллерии было увеличение толщины стен и
диаметра башен за счет их высоты" (Ф. Энгельс. Фортификация. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 14.). Так, стены некоторых новгородских, а
особенно псковских, крепостей получили каменные прикладки и стали двухслойными, а то и трехслойными. Естественно, что
после этого мощность и сопротивляемость крепостей резко увеличились.
Широкое применение в оборонном зодчестве того времени получила техника строительства крепостных стен с применением
гранитных валунов ледникового происхождения. Ими стремились усилить нижние части стен, которые особенно страдали от
артиллерии. Известны случаи, когда из валунов наружные плоскости стен выкладывали почти полностью. Такими были стены
Орехова середины XIV в., валунная кладка которых проложена только плитняком. Очень оригинальная техника кладки была
применена в Гдове: его стены сложены из плитняка и валунов, причем валуны, составляющие основу, уложены правильными
горизонтальными рядами, перемежающимися с тонкими рядами плитняка.

Строительство крепостей осуществлялось, как правило, в порядке общественной повинности для горожан или путем "сгона"
волостных крестьян. Так, например, в постройке стен Пскова постоянно участвовали сами псковичи.
Работы распределяли по районам и улицам. В 1484 г. строили укрепления Запсковья, а "прежде сего лета, за два года, соуседи
запсколяне, Богоявлянскыи конец, заложиша стену от Псковы реки, свою треть; и сего лета свершена бысть на осень и покрыша".
В том же году "по велице дни, соуседи Кузмодемьяньскии заложиша стену от Великой реке, свои две части, до Богоявленцове
стене" (ПЛ, вып. II, стр. 63-64.). Точно так же строили и крепости псковских пригородов. Для постройки слобожанами Кошкинской
волости городка на р. Лоде, например, были откомандированы псковские бояре "изо всех концов".
В Пскове при большом развитии строительных артелей военно-инженерные работы производили часто по найму с оплатой за
счет ведших работу городских корпораций. Так, для постройки в 1431 г. Гдовского кремля псковичи "наяша 300 мужей". Много раз
летопись отмечает работу горододельцев-наймитов по усовершенствованию псковских стен и башен (См. сводку Н. Н. Воронина. Очерки
по истории русского зодчества XVI-XVII вв. М.-Л., 1934, сгр. 9 (примечание 4).).
Русские мастера-строители владели большим опытом проведения работ в короткие сроки. Так, каменную крепость Яму
новгородцы соорудили в 1384 г. всего лишь за 33 дня. Каменный Изборск был отстроен в 1330 г. в одно лето. Укрепления Опочки
псковичи построили в 1414 г. за две недели. Город Выбор они начали делать в 1431 г. на Воздвиженье, то есть 27 сентября по
новому стилю, а к зиме уже окончили. Строительство дубового кремля Москвы было задумано 25 ноября 1339 г., а окончено "той
же зимы, на весну, в великое говение". Деревянный кремль Твери 1369 г. был срублен в две недели. Тверские горододельцы были,
видимо, очень искусными мастерами. При обычном сроке рубки одной городни в две недели они, по отзыву современника
тверского крепостного строительства первой половины XV в., рубили ее в 2-3 дня.
Важную роль в обороне крепостей играли водные рубежи. Переправы на дальних подступах к ним усиленно обороняли и
заграждали. Так, при подходе немцев к Пскову в 1407 г. "бродове бяхуть вси заворени, и стояша погании четыре дни у рецы, а
пъсковичи с ними бияхуся у рецы, и поидоша немцы прочь не учинивше ничто же" (ПЛ, вып. I, стр. 31.). В зимних условиях, когда
покрывшиеся льдом реки теряли свое защитное свойство, на них во время военных действий леред городами взламывали лед;
Дмитрий Шемяка, например, уходя от преследования Василия II в 1453 г., оставил в Устюге арьергардный заслон, а "на Двине
приказал двинянам, понеже городка Орлеца, лед пешнями передолбити, ради гонящихся за собою" (А. А. Титов. УК. соч., стр. 34.). В
XIV в. оборона городов была довольно активной. В них уже имелись метательные машины-пороки и усилилось, видимо,
стрелковое вооружение лучников. В конце этого столетия с крепостей заговорили пушки; их применяли при осаде Москвы
Тохтамышем в 1382 г. В другом случае при налете монголо-татар на Москву в 1451 г. москвичи по ночам "начаша пристрой градной
готовити наутриа противу безбожных, пушки и пищали, самострелы, и оружиа, и щиты, луки и стрелы, еже подобает к брани на
противныа" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XII, стр. 76.).
Осады, как и прежде, начинались "залпами" стрельцов, которые наносили большой урон обороняющимся. Описывая нападение
Тохтамыша на Москву, летописец отмечает, что вражеские "стрельцы горазды велми" и "мнози гражане во граде и на забралех
падахуся мрьтви, одоляху бо татарьскиа стрела паче, неже градскиа" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 74.). Позже, в 1409 г.,
когда Москву осаждал Едигей, его полки уже "не смеаху бо близ града стати пристроениа ради граднаго и стреляниа со града"
(Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XI, стр. 208.). Гораздо более активной оборона становилась с начала штурма. Войска Витовта в
1426 г., осадив Опочку, "начаша прилежно к городу лести; а опочани бьяхоуть их ово каменьемь ОвО колодьем, от заборол отсекая
(то есть обрубая и обрушивая вниз бруствер. - В. К.) и множество их побиша. И много погании всуе трудившеся два дни и 2 нощи
стоявше, отъидоша, не учинивше граду ничто же" (ПЛ, вып. II, стр. 40.). Монголо-татары, осаждавшие Устюг в 1446 г., для защиты от
обстрела сверху шли к стенам, неся "на головах насад", то есть ладьи вместо щитов, в результате чего было "бити их нелзе". Эта
хитрость позволила им поджечь городские стены (УЛС, стр. 80.).
Самым страшным бичом для деревянных крепостей был огонь. Поджог производили обыкновенно во время штурма при помощи
примета - сухого дерева и вязанок хвороста, которые штурмующие несли с собой. Одновременно при подходе к стенам примет
защищал осаждающих и от поражения. В позднем описании осады Хлынова (Вятки) московской ратью в 1498 г. рассказывается,
как "воеводы всей силе велели приступ готовити и примет к городу: всякому человеку по бремени (связке. - В. К.) смол да берест,
да на 50 человек по 2 сажени плетня, и в городу плетни поетавляти" (УЛС, стр. 97.). Прекрасным материалом для примета служили
деревянные строения посадов, располагавшихся с напольной стороны, с "приступа". При благоприятном ветре, тянувшем на
крепость, противник поджигал посад с подветренной стороны. Князь Михаил Тверской, разбив в 1373 г. полк новоторжцев и
подойдя к Торжку, "зажгоша с поля посады у города, и удари со огнем ветрь силен на град, и поиде огнь по всему граду, и погоре
въскоре весь град" (Тверская летопись) (ПСРЛ, т. XV, стб. 432.). В случае опасности посады сжигали сами горожане.
Для защиты бревенчатых стен от поджога их обмазывали глиной и обкладывали снизу дерном. Загоревшиеся участки стен
удавалось тушить; для этого существовали специальные водохранилища в виде осадных прудов и озер внутри крепостей.
Судя по летописям, остальные средства осады представляли меньшую опасность. Среди них на первом месте следует назвать
камнеметные машины-пороки. Ставшие известными на Руси незадолго до монголов, они получили широкое применение в XIII и
XIV вв. О действии пороков мы узнаем, например, из описания осады немцами Пскова и Изборска. Ни разу, однако, стены этих
крепостей не были разбиты. Пороки имели преимущественно навесное действие и не столько вредили стенам, сколько наносили
урон обороняющимся и горожанам. В 1323 г. немцы безуспешно били псковские стены пороками 18 дней. Также 18 дней стояли
"всуе трудившася" немцы под Изборском в 1369 г. "пороки шибаючи во град". В 1322 г. новгородцы, осадив "Выбор немецький"
"биша и 6-ю пороков, тверд бо бе, и избиша много немець в городе... и стоявше месяць, приступив, и не взяша его" (НПЛ, стр.
338-339.). Пороки наносили малый ущерб даже дерево-земляным крепостям; в 1428 г. Витовт, осаждая псковский Воронач, три
недели бил город пороками. Лишь месячный обстрел новгородцами маленького Орлеца на Двине в 1398 г. вынудил город к сдаче.
Русским крепостям приходилось испытывать и другие приемы осад. При штурме Изборска в 1369 г. немцы, кроме пороков,
использовали, вероятно, подвижные башни с таранами; они пришли "с порокы, со възграды, з бораны... порокы шибающе,
возграды привлачюще и тлъкоуще в стену" (ПЛ, вып. II, стр. 28.).
Против всех этих осадных машин у осаждающих не было действенных технических средств, так как городовые пороки с их
слабой прицельностью были бесполезны для борьбы с машинами врага. Испытанным средством борьбы с ними были вылазки. С
их помощью защитники уничтожали осадную технику противника, сжигали их "городы" и "секли" пороки. Отступая, враг также
стремился уничтожить свои осадные орудия, чтобы они не достались осажденным.

Русские "порочные мастера" были, по-видимому, не только техниками в этой области, но и имели более широкие инженерные
познания. Об этом свидетельствует рассказ летописца о "порочном мастере", сумевшем в 1268 г. затопить водой пещеру, в которой
засели чудские воины (НПЛ, стр. 316.).
Сами русские прекрасно владели искусством осады и штурма крепостей. Мы, к сожалению, не знаем подробностей взятия
новгородско-полоцкой ратью "одним приступом", то есть штурмом, города Юрьева, который был прекрасно укреплен. Однако
достаточно подробную картину большой и планомерной осады дает летописный рассказ о взятии Твери в 1375 г. соединенной
ратью московского и 18 других князей. Поход начался 29 июля от Волока-Ламского грабежом тверских волостей. 1 августа был
взят Микулин, а 5 августа войска уже обложили Тверь, сожгли ее посады и монастыри, огородили весь город острогом.
Одновременно подошла рать новгородцев, для переправы которой через Волгу, имевшую ширину около 200 м, были построены
"два моста великая". Через три дня, 8 августа, начался приступ: "туры прикатиша, и приметы приметаша около всего града, и тако
пошли бьючися к Тмаческым воротам, мост и стрелницю зажгоша". Угроза пожара стен была предотвращена смелой вылазкой под
командованием самого князя Михаила; осажденные разрушили туры, потушили стрельницу и к вечеру отогнали осаждающих. 10
августа борьба возобновилась. В городе начался голод и мор. 3 сентября Тверь. должна была капитулировать. Пока длилась
осада, московские войска разгромили Зубцов, Новый городок на юго-западе и Белгород на северо-востоке (ПСРЛ, т. IV, стр. 70-71.).
С появлением в начале XV в. осадной артиллерии активность штурмов крепостей несколько повысилась. Правда, при осадах
артиллерийский обстрел не всегда достигал должного эффекта. В 1404 г. Витовт 7 недель безуспешно бил пушками Смоленск - "бе
бо... крепок велми" (Новгородская IV летопись) (ПСРЛ, т. IV, стр. 107.). В 1444 г. немцы "пришедше под город под Яму, бивше и
пушками, и стоявше 5 днии... а города... не взяша" (НПЛ, стр. 424.). В 1446 г. тверской князь Борис Александрович три недели стоял
под Ржевом, обстреливая его из пушек, однако взять город не смог; он вошел в него лишь после сдачи (ПСРЛ, т. XV, стб. 493.). Это
вовсе не значит, конечно, что артиллерия того времени была не способна разрушать крепостные стены. Результат применения
пушек крупного калибра в начале XV в. сразу же раскрыл их потенциальные возможности.
Несмотря на безуспешность осад, они уже тогда стали причинять значительный ущерб каменным стенам. Но русские крепости
быстро сумели модернизироваться и приспособиться к новому-средству нападения.
Яркую картину осады города с применением пушек обеими сторонами дает описание осады Ржева тверскими войсками в 1437 г.
Осаждающие шли на штурм города, неся перед собой "доски вратяные", то есть деревянные заслоны, за которыми скрывались по
два или три воина. Некоторые воины подходили к стенам, прикрываясь одним щитом, "но с града бияху овии пушками, а инии
пращами, а другии камение метаху, а овии стрелами якоже дождем пущаху". Этот отпор нанес осаждающим большой урон. Тогда
на утро князь Борис Александрович "повеле... пушками бить град, и тол бе грозно, но яко ж от великого того грому многым
человеком падати, они (же) начаща туры рядити и повезоша наград, а инии воду отъяша у града и бысть туга во граде не мала, но
и то толь бе дивно видети, но якож и град содела турами противу града и пушкы поставиша" (Н. П. Лихачев. УК. соч., стр. 49.). Тверские
войска, как ясно из описания, применили планомерное артиллерийское наступление, организовав из наполненных землей туров
земляные бастионы ("град противу града") и сосредоточив в этих защищенных батареях все артиллерийские средства. Ржев после
обстрела пал.
Длительная блокада городов, не поддававшихся военно-техническим способам осады, имела еще одно страшное средство "отнятие воды". Несмотря на различные приемы и сложность устройства водоснабжения крепостей, осаждающие все же находили
возможность лишать "города" воды. Так, например, в 1300 г. князь Александр Смоленский под Дорогобужем "оступив город воду
отня" (Воскресенская летопись (ПСРЛ, т. VII, стр. 182.). Это делалось обыкновенно путем разрушения тайников.
Помимо технических средств борьбы стойкость русских крепостей усиливалась мужеством гарнизонов и горожан, а также
воинской хитростью. Так, когда в 1426 г. рать Витовта, двигавшаяся на Псков, подоспела к Опочке, люди затворились в граде и
затаились, так что городок казался безлюдным. Мост через ров к городским воротам подсекли и подвесили на "ужищах", набив под
ним острые колья: "...и акоже бысть полон мост противных, и гражане порезаша ужища, и мост падеся с ними на колье оно, и тако
изомроша вси; а иных многых Татар и Ляхов и Литвы живых поимавше в град въмчаша" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр.
93.). Однако не раз сдача городов была результатом военной хитрости или шпионажа со стороны противника, засылавшего в город
своих лазутчиков и использовавшего внутренние противоречия среди горожан. Так, в 1446 г. Москва сдалась Дмитрию Шемяке
благодаря "единомысленником их, иже и град отвориша им" (Никоновская летопись) (ПСРЛ, т. XII, стр. 67.). В 1418 г. князь Дашко
Острожский, намереваясь захватить город Витовта Кременец, заслал туда своих агентов, которые вошли в доверие к воеводе, а
когда Дашко подошел к городу "и те его светници у города возвод оттяша, а мост положиша" (Новгородская IV летопись), то есть
обрубили канаты подъемного моста и опустили его (ПСРЛ, т. IV, стр. 117.). "Лестью", то есть обманом, была захвачена в 1382 г.
Тохтамышем Москва. Рассказ об этом событии - интереснейшая страница русской военной истории. Город к моменту осады
остался без руководства, так как князь Дмитрий отправился в глубь страны собирать войска. Оборону Москвы взяли на себя
горожане, запретившие выход из города, который пытались покинуть бояре, митрополит и княжеское семейство; их выпустили,
отняв захваченное ими добро. Пытались покинуть город и некоторые горожане, но на воротах и под ними стояла вооруженная
стража, отбивавшая беглецов. Оказавшийся в городе литовский князь Остей принял руководство обороной. 23 августа под
стенами Москвы появились монголо-татары, а на другое утро она была обложена подошедшими главными силами Тохтамыша.
Воины на стенах гибли от монгольских стрел. Монголо-татары приставляли лестницы к стенам и пытались взобраться на них, но на
их головы лился крутой кипяток, варившийся тут же на стенах, и сыпались камни. В приближавшихся к стенам монголо-татар
москвичи "стрелами стреляху с заборол, овии камением шибаху на ня, друзии же тюфяки пущающе на них, а иные самострелы
напинающе пущаху, и пороки пущаху, а инии великий пушки пущаху" (Воскресенская летопись) (ПСРЛ, т. VIII, стр. 44.).
Осада продолжалась три дня, затем монголо-татары вызвали из города князя Остея "лживыми речами" и убили его; потом
выступили монголо-татарские помощники, суздальско-нижегородские князья Василий и Семен, которые поклялись, что если
горожане сдадут город, то монголо-татары не сделают им никакого зла. Городские ворота были открыты и ворвавшиеся монголотатары начали беспощадную резню. Судьба Москвы была решена, несмотря на героическое сопротивление горожан в уличных
боях. Они успели поджечь город и он достался врагу, объятый пламенем. Каменные храмы были превращены горожанами в
самостоятельные крепости, но монголо-татары взламывали двери и уничтожали последних защитников города, укрывшихся за
ними (ПСРЛ, т. VIII, стр. 43-46.).
Изучение общих и индивидуальных особенностей оборонительных сооружений отдельных феодальных княжеств Руси XIII-XV
вв., основных способов осады, штурма и захвата "городов" и их обороны по сохранившимся памятникам и источникам указывает
на два противоположных направления в русском крепостном строительстве. Одно направление продолжало старые тенденции

создания местных оборонительных систем, рассчитанных на интересы и нужды отдельных земель; другое - разрушало эти
локальные системы и включало крепости старых феодальных миров в единую систему обороны.
Второе - в конечном итоге взяло верх над первым, поэтому некоторые крепости потеряли свое военное значение, а другие наоборот, стали играть еще большую роль. Включенные в цепь пограничных форпостов, они вместе с другими созданными
впервые крепостями и составили ту систему городовой обороны, которая стала на стражу интересов растущего и
объединяющегося Русского национального государства.
В. В. Косточкин

Список сокращений
ААЭ - Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою
экспедицею императорской Академии наук, т. I (1294-1598 гг.). СПб., 1836.
АИ - Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею, т. I (1334-1598).
СПб., 1841.
АЛ - Архитектура Ленинграда. [Журнал].
Архив Строева - Архив П. М. Строева, т. I. Пг., 1915. (См. РИБ, т. 32).
АСЭИ - Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV - начала XVI в.,
т. 1. М., Изд-во АН СССР, 1952; т. 2. М., 1958; т. 3. М., 1964.
АФЗХ - Акты феодального землевладения и хозяйства XIV - XVI веков, ч. I. М., Изд-во АН СССР,
1951; ч. II. М., 1956.
АЮ - Акты юридические, или Собрание
Археографической комиссии. СПб., 1838.

форм

старинного

делопроизводства.

Изд.

АЮБ - Акты, относящиеся до юридического быта древней России. Изд. Археографической
комиссии, т. II. СПб., 1864.
АЮЗР - Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные
Археографическою комиссиею, т. I. 1361-1598 гг. СПб., 1863.
БАН - Библиотека Академии наук СССР, рукописный отдел (Ленинград).
БИПР - Библиотека иностранных писателей о России, т. I. СПб., 1836; т. II, ч. I. СПб., 1847.
БС-ВОБК - Бюллетень Северо-Восточного областного бюро краеведения.
БСЭ - Большая советская энциклопедия.
ВГВ - Владимирские губернские ведомости. [Газета].
ВИ - Вопросы истории. [Журнал], М.
ВМУ - Вестник Московского университета. [Журнал]: и-фс - историко-филологическая серия [с 1956
г.], си - серия "история" [с 1960 г.].
ВУИ - Варшавские университетские известия. [Журнал].
ГБЛ - Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина (Москва), отдел рукописей.
ГВНиП - Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1949.
ГИМ - Государственный исторический музей (Москва).
ГПБ - Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).
ДАИ - Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею, т. I
(конец X в. - 1613 г.). СПб., 1846; т. V (1665-1669 гг.). СПб., 1853.
ДДГ - Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. М.-Л., Изд-во АН
СССР, 1950.
ДСИФ МГУ - Доклады и сообщения исторического факультета Московского государственного
университета.
ЕВ - Евразийский временник. [Журнал], Берлин.

ЖМНП - Журнал министерства народного просвещения, СПб.
ЖРМО - Журнал Русского металлургического общества, СПб.
ЗИ-ФФСПУ - Записки историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета.
ЗОРСА - Записки Отделения русской и славянской археологии Русского Археологического
общества. [Сборник], СПб.
ЗРГО - Записки императорского Русского географического общества, [Сборник], СПб.
ИА - Исторический архив. [Сборник], М.-Л. Изд. АН СССР.
ИАН СССР - Известия Академии наук СССР. [Журнал], М.
ИГАИМК - Известия Государственной академии истории материальной культуры. [Сборник], М.-Л.,
Изд. АН СССР.
ИЗ - Исторические записки. [Сборник], М. Изд. АН СССР.
ИИМК АН СССР - Институт истории материальной культуры Академии наук СССР.
ИРАО - Известия императорского Русского Археологического общества.
ИОРЯС - Известия Отделения русского языка и словесности Российской Академии наук.
ИСССР - История СССР. [Журнал]. М. Изд. АН СССР.
КСИА - Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института археологии Академии
наук СССР. М. Изд. АН СССР.
КСИИМК - Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории
материальной культуры АН СССР. М., Изд. АН СССР.
л., лл. - лист, листы.
ЛЗАК - Летопись занятий Археографической комиссии, вып. 35. Л., 1929.
MAP - Материалы по археологии России, изданные Археологической комиссией. СПб.
МИА - Материалы и исследования по археологии СССР. М. Изд. АН
СССР.
МОИП - Московское общество испытателей природы.
Н и Э - Нумизматика и эпиграфика.
НПК - Новгородские писцовые книги, изданные Археографическою комиссиею, т. I. Переписная
оброчная книга Деревской пятины, около 1495 г. 1-я половина. СПб., 1859; т. П. То же. 2-я половина.
СПб., 1862; т. III. Переписная оброчная книга Вотской пятины, около 1500 г. 1-я половина. СПб., 1868; т.
IV. Переписные оброчные книги Шелонской пятины. СПб., 1886; т. V. Книги Шелонской пятины. СПб.,
1905; т. VI. Книги Бежецкой пятины. СПб., 1910.
НПЛ - Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов.
М.-Л., Изд-во АН СССР, 1950.
нс - новая серия.
НАЭ - Новгородская экспедиция Московского государственного университета и Института
археологии Академии наук СССР. ОЛДП - Общество любителей древней письменности.

об. - оборот.
ПВЛ - Повесть временных лет, ч. 1-2. М.-Л., Изд-во АН СССР 1950.
ПДК - Памятники древнерусской культуры.
ПДПИ - Памятники древней письменности и искусства.
ПДС - Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными, т. 1.
Памятники дипломатических сношений с империею Римскою (с 1488 г. по 1594 г.). СПб., 1851.
ПЛ - Псковские летописи, вып. I. M.-Л. Изд-во АН СССР, 1941; вып. II. М., 1955.
ПРП - Памятники русского права, вып. 1. Памятники права Киевского государства X-XII вв. М.,
Госюриздат, 1952; вып. 2. Памятники права феодально-раздробленной Руси XII-XV вв. М., 1953; вып. 3.
Памятники права периода образования русского централизованного государства XIV-XV вв. М., 1955.
Пам.СРЛ - Памятники старинной русской литературы, издаваемые Г. Кушелевым-Безбородко, вып.
III. [Ложные и отреченные книги русской старины, собранные А. Н. Пыпиным]. СПб., 1862; вып. IV.
[Повести религиозного содержания, древние поучения и послания, извлеченные из рукописей Н.
Костомаровым]. СПб., 1862.
ПСРЛ - Полное собрание русских летописей, изданное Археографическою комиссиею, т. I.
Лаврентьевская летопись. Троицкая летопись. СПб., 1846; т. II. Ипатьевская летопись. СПб., 1843; т. III.
Новгородские летописи. СПб., 1841; т. IV. Новгородская четвертая летопись. Псковская первая
летопись. СПб., 1848; т. V. Псковская вторая летопись. Софийская первая летопись. СПб., 1851; т. VI.
Продолжение Софийской первой летописи. Софийская вторая летопись. СПб., 1853; т. VII. Летопись по
Воскресенскому списку. СПб., 1856; т. VIII. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. СПб.,
1859; т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршиею или Никоновскою летописью. СПб., 1862; т.
X. [Никоновская летопись]. СПб., 1885; т. XI. [Никоновская летопись (продолжение)]. СПб., 1897; т. XII.
[Никоновская летопись (продолжение)]. СПб., 1901; т. XV. Летописный сборник, именуемый Тверскою
летописью. СПб., 1863; т. XVI. Летописный сборник, именуемый летописью Авраамки. СПб., 1889, т.
XVIII. Симеоновская летопись. СПб., 1913; т. XX. 1-я половина. Львовская летопись, ч. 1. СПб., 1910; т.
XXII. Хронограф редакции 1512 года, ч. 1. СПб., 1911; т. XXII. Хронограф западнорусской редакции, ч.
2. Пг., 1914; т. XXIII. Ермолинская летопись. СПб., 1910; т. XXIV. Типографская летопись. Пг., 1921; т.
XXV. Московский летописный свод конца XV века. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1949; т. XXVI. ВологодскоПермская летопись. М. - Л., 1959; т. XXVII. Никоновская летопись. Сокращенные летописные своды
конца XV века. М., 1962.
ПСРЛ - изд. 2-е, т. I. Лаврентьевская летопись и Суздальская летопись по Академическому списку.
М., Изд-во АН СССР, 1962; т. П. Ипатьевская летопись, вып. 1-2. СПб., 1908; т. IV, вып. 2. Новгородская
четвертая летопись. Л., 1925.
РАНИОН - Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук.
РИБ - Русская историческая библиотека, издаваемая Археографическою комиссиею, т. II. [Акты,
касающиеся событий со второй половины XI в. до половины XVII в.]. СПб., 1875; т. VI. [Памятники
древнерусского канонического права, ч. 1. (Памятники XI-XV вв.)]. СПб., 1880; т. VI, ч. 1. изд. 2-е. СПб.,
1908; т. XXV. Акты Холмогорской и Устюжской епархии. СПб., 1908; т. XXXVII. Монастырские приходорасходные книги, вып. 1. Л., 1924.
Рогожский летописец - ПСРЛ, изд. 2-е, т. XV, вып. 1. Пг., 1922.
СА - Советская археология. [Сборник, с 1957 г. журнал]. М. Изд. АН СССР.
Сб. Муханова - Сборник Муханова. Изд. 2-е. СПб., 1866.
Сб. РИО - Сборник Русского исторического общества, т. 1. СПб., 1867; т. 35. [Памятники
дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством, ч. 1.
1487-1533 гг.]. СПб., 1892; т. 41. [Памятники дипломатических сношений Московского государства с
Крымскою и Нагайскою ордами и Турциею, ч. 1. С 1474 по 1505 год, эпоха свержения монгольского ига

в России, 1884]. СПб., 1884.
СЭ - Советская этнография. [Журнал], М. Изд. АН СССР.
ТГИМ - Труды Государственного исторического музея. М.
ТИИЕ и Т - Труды Института истории естествознания и техники. М. Изд. АН СССР.
ТИЛ и Д - Труды Института леса и древесины. М. Изд. АН СССР.
ТИЭ - Труды Института этнографии Академии наук СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая. М.-Л. Изд. АН
СССР.
ТЛ - М. Д. Приселков. Троицкая летопись (реконструкция текста).
М.-Л., Изд-во АН СССР. 1950.
ТМИ и РМ - Труды Музея истории и реконструкции Москвы.
ТОАИА РАНИОН - Труды отдела археологии Института археологии и искусствоведения Российской
ассоциации научно-исследовательских: институтов общественных наук.
ТСАИА РАНИОН - Труды секции археологии Института археологии и искусствоведения Российской
ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук.
УЗ МГУ - Ученые записки Московского государственного университета.
УЛС - Устюжский летописный свод. (Архангелогородский летописец).
М.-Л., Изд-во АН СССР, 1950.
ф. -фонд.
ФАН - Филиал Академии наук.