[9]

2018

Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

В малом жанре

Книга за книгой

Статьи, эссе

Авторы номера

Север Европы. Новые имена
3 Юн Фоссе Без сна. Роман. Перевод с норвежского Нины Федоровой
37 Сьёун Скугга-Бальдур. Роман-предание. Перевод
с исландского Натальи Демидовой
82 Маттиас Андерсон Acts of Goodness. Пьеса.
Перевод с шведского Марии Людковской
110 “Облачение света”. Стихи Рут Лиллегравен, Юна
Столе Ритланна, Юна Фоссе, Кайсы Аглен,
Хеге Сири, Рюне Кристиансена, Ингер
Элизабет Хансен. Переводы с норвежского Нины
Ставрогиной, Антона Нестерова, Александра Панова
127 “Свет заметен только во мраке”. Стихи Анн
Йедерлунд, Хашаяра Надерехванди, Бруно
К. Эйера, Йенни Тюнедаль. Переводы с шведского Алёши Прокопьева, Екатерины Чевкиной, Наталии
Пресс
137 “Здесь стороны света замкнулись в круг”. Стихи
Ингибьёрг Харальдсдоттир, Cигурлин Бьяртнэй
Гисладоттир. Перевод с исландского Ольги
Маркеловой
142 Ингвилд Рисёй Про Фру Берг. Перевод с норвежского Светланы Высоцкой
154 Стина Стур Три рассказа. Перевод с шведского
Лидии Стародубцевой
179 Росква Коритзински Три рассказа. Перевод с
норвежского Ольги Каган
189 Гуннхильд Эйехауг Пять рассказов.
Переводы с норвежского Елены Рачинской, Евгении
Воробьевой, Анастасии Наумовой
197 Карл Уве Кнаусгорд Дневник. Июль. Перевод
с норвежского и вступление Ольги Дробот
234 Ингер Кристенсен Это (Det). Prologos.
Перевод с датского Алёши Прокопьева. Послесловие
Михаила Горбунова
251 Йенс Блендструп Уффе Блендструп по прозвищу Бог. Перевод с датского и вступление Анатолия
Чеканского
264 Мария Ценнстрём Я хочу вернуть все ушедшее
время! Перевод с шведского Дмитрия Плакса
278 Юн Фоссе Когда ангел проходит по сцене.
Перевод с норвежского Елены Рачинской
280
© “Иностранная литература”, 2018

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Т. Я. Казавчинская

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Юн Фоссе
[ 3 ]
ИЛ 9/2018

Без сна
Роман
Перевод с норвежского Нины Федоровой

I
СЛЕ и Алида брели по улицам Бьёргвина, Асле нес на
плече два узла со всеми их пожитками, а в руке — футляр со скрипкой, что досталась ему в наследство от отца, от Сигвалда, Алида несла две сетки с провизией, уже
несколько часов бродили они по Бьёргвину, искали пристанище, однако нигде устроиться не могли, всюду слышали одно и то же: нет, мы, к сожалению, ничего не сдаем, так им говорили, нет, все, что было, уже сдано, вот и продолжали Асле
с Алидой ходить по улицам, стучать в двери и спрашивать, не
сдается ли комната, но ни в одном из домов комнаты не сдавались, так куда же им деваться, где укрыться от холода и мрака
поздней осени, гденибудь они, наверно, сумеюттаки найти
прибежище, хорошо хоть дождя нет, но скоро, поди, начнется, да и не могут они все время этак вот бродить, и отчего люди не хотят дать им приют, может, оттого, что видят, Али-

А

Copyright 2014 by Jon Fosse
Published by permission of Winje Agency
© Нина Федорова. Перевод, 2018

[ 4 ]
ИЛ 9/2018

дато на сносях, со дня на день родит, это ведь сразу видать,
или, может, оттого, что не венчаны они и, стало быть, понастоящему нельзя их считать мужем и женой да и порядочными людьми тоже, но разве такое с виду заметно, нет, вряд ли,
хотя, может, всетаки заметно, ведь должна же быть причина,
чтобы отказывать им в приюте, и не венчаны Асле с Алидой
не оттого, что не хотели пожениться, не хотели, чтобы священник их повенчал, но как сыскать время и возможность
для этого, им ведь не больше семнадцати, и, понятно, нет у
них того, что потребно для свадьбы, а вот как только будет,
они чин чином поженятся, со священником, и поваром, и свадебным застольем, и музыкантом, и всем, что положено, ну а
до тех пор пусть все остается как есть, да, как есть, в общемто
оно и хорошо, но отчего же никто не хочет дать им пристанище, что с ними не так, может, лучше бы им думать, будто они
повенчаны, муж и жена, ведь коли бы они сами этак думали,
то и другим наверняка было бы труднее заметить, что живут
они во грехе, а теперь вот куда ни стучались, кого ни спрашивали, не найдется ли для них пристанища, никто не желал их
приютить, но им невмоготу уже идти дальше, смеркается, на
дворе поздняя осень, темень, холод, а вскорости, поди, сызнова дождь начнется
Я так устала, говорит Алида
и они останавливаются, и Асле смотрит на Алиду и не знает, что сказать в утешение, они ведь уже столько раз утешались разговором о будущем ребенке, будет ли это девочка или
мальчик, вот о чем они толковали, и Алида считала, что с девочками легче, а он считал наоборот, что легче с мальчиками, хотя девочка ли, мальчик ли — все равно они будут рады и
благодарны за ребенка, родителями которого вскорости станут, так они говорили, утешаясь мыслями о ребенке, что
вотвот родится. Так и шли Асле с Алидой по улицам Бьёргвина. И до сих пор не больното огорчались, что никто не хочет
их приютить, в конце концов все какнибудь уладится, найдется ктонибудь, у кого есть каморка, где они смогут немного
пожить, все непременно уладится, ведь вон сколько в Бьёргвине домов, маленьких и больших, не как в Дюльгье, где всегонавсего несколько усадеб да несколько рыбацких домишек
на берегу, она, Алида, была дочкой мамаши Хердис из Пустоши, так они говорили, из маленького двора в Дюльгье, там и
росла при мамаше Хердис вместе с сестрой Улиной, папашато Аслак уехал и не вернулся, Алиде тогда было три, а ее
сестре Улине пять лет, и Алида даже толком не помнила отца,
только голос, до сих пор слышала его, слышала этот ласковый, проникновенный голос, чистый, звонкий, веселый, но

[ 5 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

это было и все, что осталось ей от папаши Аслака, она не помнила, ни как он выглядел, ни другого чего не помнила, только голос, когда он пел, вот и все, что она хранила в памяти от
Аслака. А он, Асле, вырос в Дюльгье, в лодочном сарае, где на
чердаке устроили вроде как жилье, там он и жил вместе с матерью Сильей и отцом Сигвалдом, до тех пор, пока папаша
Сигвалд однажды в нежданный осенний шторм не сгинул в
открытом море, он рыбачил к западу, за островами, и лодка
затонула мористее островов, за Большим Камнем. Вот так мамаша Силья и Асле остались в Сарае одни. Но вскоре после
того как папаша Сигвалд сгинул, мамаша Силья стала хворать, исхудала, так исхудала, что кости прямо сквозь лицо
просвечивали, большие голубые глаза становились все больше и больше, под конец чуть не все лицо заполонили, так казалось Асле, а длинные каштановые волосы ее поредели, истончились, и однажды, когда она утром не встала, Асле нашел
ее в кровати мертвой. Мамаша Силья лежала с открытыми
глазами, большими голубыми глазами, и смотрела туда, где
раньше лежал папаша Сигвалд. Тонкие каштановые волосы
закрывали почти все лицо. Мамаша Силья лежала мертвая.
Случилось это год назад, когда Асле было шестнадцать. И остался он одинодинешенек, со скудным скарбом в Сарае да отцовой скрипкой. Один остался Асле, один как перст, если б
не Алида. И когда увидел мамашу Силью мертвой, совершенно мертвой и бесконечно далекой, подумал он об Алиде. О
длинных черных ее волосах, о черных ее глазах. О своей Алиде. У него ведь была Алида. Теперь она стала единственным,
что у него осталось. Единственным, о чем он думал. Асле поднес руку к холодной белой щеке мамаши Сильи, провел по
ней пальцами. Теперь у него больше никого нет, только Алида. Так он подумал. Да еще скрипка. Про нее он тоже подумал.
Ведь папаша Сигвалд не только рыбачил, он был вдобавок изрядным музыкантом, много лет играл на каждой свадьбе по
всему Внешнему Сигне, и, когда случалось устраивать танцы,
летними вечерами, опять же играл папаша Сигвалд. В свое
время сам он тоже пришел в Дюльгью с востока играть на
свадьбе крестьянина, хозяина Лейте, там и повстречал мамашу Силью, она была в усадьбе работницей и прислуживала на
свадебном застолье, а папаша Сигвалд играл. Так вот оба и познакомились. И мамаша Силья затяжелела. И родила Асле. А
папаша Сигвалд, чтобы прокормить себя и семью, нанялся к
одному из рыбаков с морских островов, рыбак этот жил на
Большом Камне и в счет платы за труды позволил Сигвалду и
Силье поселиться в лодочном сарае, которым владел в Дюльгье. Вот так музыкант Сигвалд стал еще и рыбаком и поселил-

[ 6 ]
ИЛ 9/2018

ся в дюльгьинском Сарае. Вот так оно было. Так оно шло. А
теперь ни папаши Сигвалда нет, ни мамаши Сильи. И вовек
не будет. Асле же с Алидой бродили по улицам Бьёргвина, и
весь их скарб Асле нес на плече в двух узлах, а в руке нес футляр со скрипкой папаши Сигвалда. Темень кругом да холод.
Алида и Асле стучались во множество дверей и просили приюта, а в ответ слышали только отказ, нет у них приюта, все
комнаты, какие можно сдать, уже сданы, нет, не сдается здесь
ничего, незачем это, вот так им отвечали, и Асле с Алидой
идут дальше, останавливаются, опять смотрят на какойнибудь дом, вдруг там найдется угол, но коли отважатся постучать и в эту дверь, то, поди, сызнова услышат все то же “нет”,
все то же, только ведь все время этак бродить по улицам тоже
нельзя, значит, поневоле придется постучать и спросить, не
найдется ли какой каморки, но ни Асле, ни Алиде не по сердцу сызнова излагать свою просьбу и сызнова слышать отказ,
мол, в доме и без того полно народу, и прочее в таком же духе; видать, ошиблись они, когда со всем своим скарбом отправились на лодке в Бьёргвин, да только что им было делать —
остаться в доме мамаши Хердис в Пустоши, так ведь она не
хотела, чтоб они жили у нее, и какое там будущее, ну а если б
можно было остаться в Сарае, они бы остались, но однажды
Асле заметил лодку под парусом, что шла к Сараю, незнакомый парень, примерно в его годах, подплыл ближе, убрал парус, причалил к берегу пониже Сарая и направился к нему, а
немного погодя постучал в откидную дверь, когда же Асле отворил, он вошел, прочистил горло и сказал, что теперь он
здесь хозяин, отецто его сгинул в море вместе с отцом Асле,
и Сарай надобен ему самому, Асле с Алидой, понятно, жить
здесь больше не могут, пускай, стало быть, собирают вещички и ищут себе другое пристанище, такто вот, сказал он, подошел к кровати и сел подле Алиды, которая сидела там со
своим большим животом, и она встала, отошла к Асле, а парень улегся на кровать, потянулся и сказал, что притомился и
хочет маленько отдохнуть, так он сказал, Асле посмотрел на
Алиду, и оба они прошли к откидной двери, подняли ее. Потом спустились вниз, вышли наружу и стали возле Сарая. Алида с большим тяжелым животом и Асле
Ну вот, жить нам теперь негде, сказала Алида
и Асле не ответил
Но ведь это его дом, ничего не поделаешь, сказал Асле
Нам негде жить, сказала Алида
Поздняя осень на дворе, темень да холод, и нам нужна
крыша над головой, сказала она
и они еще постояли, не говоря ни слова

[ 7 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

Мне ведь вскорости родить, со дня на день, говорит она
Да, говорит Асле
А деваться нам некуда, говорит Алида
Потом она садится у стены дома на лавку, которую сколотил еще папаша Сигвалд
Надо было убить его, говорит Асле
Не говори так, говорит Алида
и Асле подходит, садится на лавку рядом с Алидой
Убью я его, говорит Асле
Нетнет, говорит Алида
Просто этак устроено: одни владеют, а другие нет, говорит она
И те, кто владеет, правят теми, кто не владеет, нами, стало быть, говорит она
Пожалуй что так, говорит Асле
И так должно быть, говорит Алида
Пожалуй, говорит Асле
и Алида с Асле сидят на лавке, не говоря ни слова, а спустя некоторое время тот, что владеет Сараем, выходит из дома, говорит, что пора им собирать свое добро, отныне жить
здесь будет он, хозяин, и до них ему дела нет, по крайней мере до Асле, Алида же, говорит он, Алида, напротив, может покамест остаться, в еето положении, говорит он, через несколько часов он вернется, и к тому времени их, по крайней
мере Асле, здесь быть не должно, говорит он и спускается к
лодке, а отвязывая ее, добавляет, что съездит к торговцу, а когда вернется, в Сарае должно быть пусто и чисто, нынче он
сам здесь заночует, ну, может, и Алида тоже, коли захочет, говорит он, отталкивается от причала, поднимает парус и направляет лодку на север вдоль берега
Я могу собрать вещи, говорит Асле
Я тебе пособлю, говорит Алида
Нет, ступайка ты домой, в Пустошь, к мамаше Хердис, говорит Асле
Может, сегодня там и заночуем, говорит он
Может, говорит Алида
она встает, и Асле видит, как она идет прочь по берегу, видит коротковатые ноги, круглые бедра, густые длинные черные волосы, волной падающие на спину, Асле сидит и провожает Алиду взглядом, она оборачивается, смотрит на него,
вскидывает руку и машет, а потом начинает подниматься в гору, к Пустоши, Асле же идет в Сарай, собирает все их пожитки в два узла, выходит наружу и тоже идет прочь по берегу, с
двумя узлами через плечо и скрипичным футляром в руке, а
глянув на море, видит, что хозяин Сарая ворочается на своей

[ 8 ]
ИЛ 9/2018

лодке, и Асле шагает в гору к Пустоши и все свое имущество
несет на плече в двух узлах, в руке только футляр со скрипкой, а немного погодя видит Алиду, она идет ему навстречу,
говорит, что у мамаши Хердис им жить нельзя, ведь мамаша
Хердис, пожалуй, никогда особо не любила ее, роднуюто
дочь, всегда куда больше любила ее сестру Улину, а ей всегда
было невдомек, отчего так вышло, потому она и не хочет сейчас туда идти, животто у нее вон какой большой и вообще, говорит она, Асле же говорит, что время уже позднее, скоро
стемнеет, а ночью холодно, в концето осени, вдобавок того и
гляди дождь пойдет, так что придется им всетаки смириться
и спросить, нельзя ли немного пожить у мамаши Хердис в
Пустоши, говорит он, и Алида отвечает, что он, конечно, может спросить, но сама она спрашивать не станет, лучше заночует где ни попадя, говорит она; что ж, говорит Асле, раз он
может спросить, то и спросит, а когда они дошли до Пустоши
и заходят в сени, Асле говорит, так, мол, и так, хозяин Сарая
решил теперь самолично там жить, и им некуда деваться, может, мамаша Хердис приютит их на время, говорит Асле, а
мамаша Хердис отвечает, коли так, делать нечего, пустит она
их пожить здесь, только ненадолго, говорит она и добавляет,
ладно уж, заходите, потом поднимается по лестнице, и Асле с
Алидой идут следом, мамаша Хердис поднимается на чердак
и говорит, что они могут пожить здесь, но не очень долго, потом отворачивается, уходит вниз, и Асле сбрасывает на пол
узлы со всеми их пожитками, ставит в угол футляр со скрипкой, а Алида говорит, что мамаша Хердис все ж таки никогда
ее не любила, никогданикогда не любила, а ей всегда было
невдомек, отчего мамаша Хердис не любила ее, да и Асле был
мамаше Хердис не больното по сердцу, не любила она его,
простонапросто не любила, по правде говоря, так уж оно вышло, и теперь, когда Алида ждала ребенка и они с Асле не были женаты, мамаша Хердис и вовсе не потерпит в доме этакий стыд и срам, так она, поди, думала, мамашато Хердис,
хоть и не говорила вслух, сказала Алида, стало быть, здесь им
можно остаться на эту ночь, на однуединственную ночь, сказала Алида, и тогда Асле сказал, что, коли так, выход у них
только один: отправиться утром в Бьёргвин, там для них наверняка найдется пристанище, однажды он там побывал, в
Бьёргвине, сказал он, побывал вместе с папашей Сигвалдом и
хорошо все запомнил, улицы, дома, народ, звуки и запахи, уйма торговых лавок, товары в лавках — все это так ярко отпечаталось в памяти, сказал он, а когда Алида спросила, как же
они доберутся до Бьёргвина, Асле отвечал, что им надобно
сыскать лодку и отправиться туда под парусом

[ 9 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

Сыскать лодку, сказала Алида
Да, сказал Асле
Какую лодку, говорит Алида
Возле Сарая причалена лодка, сказал Асле
Так ведь эта лодка... — сказала Алида
и увидела, как Асле встал и вышел вон, тогда Алида легла
на чердачную кровать, вытянулась, закрыла глаза, она так устала, так устала, и вот она видит, как папаша Сигвалд сидит
со своей скрипкой, достает бутылку и отпивает добрый глоток, потом она видит Асле, черные глаза, черные волосы,
она аж вздрогнула, ведь он, ее парень, здесь, и вот она видит,
как папаша Сигвалд делает Асле знак и тот идет к своему отцу, садится, зажимает скрипку под подбородком и начинает
играть, и тотчас в ней чтото отозвалось, подняло ее ввысь,
она взлетала все выше и в его игре слышала песню Аслака,
своего отца, а еще она слышит собственную жизнь и собственное будущее и знает это, знает, что знает, и вот она уже в
собственном будущем, и все открыто, и все тяжко, но песня
не умолкает, и, наверно, эту песню и зовут любовью, и Алида
уже вся в песне и звуках скрипки, и не хочет она попасть в
другое место, но тут входит мамаша Хердис и спрашивает,
чем Алида занята, ведь давнымдавно пора сходить за водой
к источнику, неужто ей, мамаше Хердис, придется топить
снег, она что же, думает, будто все станет делать мамаша Хердис, и за домом смотреть, и скотину обихаживать, и стряпать, да разве им трудно было бы переделать все, что положено, если б Алида не норовила завсегда, ну то есть
постоянно, бездельничать, сидеть сложа руки, неет, этак не
пойдет, пора ей образумиться, поглядеть на сестру, на Улину, вон как онато пособляет, изо всех сил старается, две сестры, а какие разные, и наружностью, и вообще, вот ведь как
бывает, одна в отца пошла, другая — в мать, одна светлая, как
мать, другая темная, как отец, так уж вышло, и ничего тут не
поделаешь да, поди, и не изменишь, сказала мамаша Хердис,
и помощи здесь, видать, не дождешься, мать так и будет попрекать ее да бранить, она же плохая, а сестра Улина хорошая, она — черная, а сестра Улина — белая, и Алида потягивается на кровати, что ж, как бы то ни было, придется им
уехать отсюда, а ей ведь со дня на день родить, Сарай, конечно, место не больно хорошее, но какаяникакая крыша над
головой, и, чтобы там жить, спрашивать позволения не требовалось, а теперь вот деваться некуда и средств у них нету,
ничегошеньки нету, кроме нескольких банковских билетов у
нее да маленько, поди, и у Асле, но это все равно сущая малость, почитай что ничего, ну да уж какнибудь они справят-

[ 10 ]
ИЛ 9/2018

ся, она уверена, непременно справятся, только бы Асле поскорее вернулся, потому как история с лодкой, даже подумать страшно, будь что будет, и Алида слышит, как мамаша
Хердис говорит, что она такая же черная и некрасивая, как
отец, и такая же лентяйка, вечно без дела болтается, говорит
мамаша Хердис, что же дальшето будет, хорошо хоть есть сестра Улина, ей и отойдет усадьба, ведь от Алиды проку нет,
она все до запустения доведет, слышит она голос мамаши
Хердис, а потом сестра Улина говорит, что очень даже хорошо, что усадьба ей достанется, прекрасная усадьба у них тут
в Пустоши, так говорит Улина, а дальше Алида слышит, как
мамаша Хердис говорит, мол, ума не приложу, что с Алидойто станется, и Алида говорит, что незачем ей об этом
беспокоиться, она и сама не беспокоится, Алида выходит из
дома и идет к Пригорку, где они с Асле обычно встречались,
а подойдя ближе, видит, что там сидит Асле, бледный, смотреть страшно, видит, что черные его глаза полны слез, и понимает: чтото случилось; Асле смотрит на нее и говорит,
что мамаша Силья умерла и теперь у него, кроме Алиды, никогошеньки нет, потом он ложится на спину, Алида подходит и ложится рядом, он обнимает ее, прижимает к себе и говорит, что нынче рано утром нашел мамашу Силью мертвой,
она лежала в кровати и ее большие голубые глаза заполняли
все лицо, говорит он и прижимает Алиду к себе, пока оба они
не сливаются в одно, только ветер в деревьях тихонько шелестит, а они забывают обо всем, о стыде, о смерти, о разговорах, о мыслях, просто лежат на Пригорке, потом, устыдившись, садятся, смотрят с Пригорка на море
Подумать только, сделать такое в тот день, когда умерла
мамаша Силья, говорит Асле
Нда, говорит Алида
и Асле с Алидой встают и стоят там, приводят в порядок
одежду, стоят и смотрят на западные острова, в сторону Большого Камня
Ты о папаше Сигвалде думаешь, говорит Алида
Да, отвечает Асле
и поднимает руку, стоит и держит ее на ветру
Но у тебя есть я, говорит Алида
А у тебя я, говорит Асле
и начинает махать рукой тудасюда, машет и машет
Родителям машешь, говорит Алида
Да, говорит Асле
Ты ведь тоже видишь, говорит он
Ну, что они здесь, говорит он
Сейчас они оба здесь, говорит он

[ 11 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

и опускает руку, тянется к Алиде и гладит ее подбородок,
потом берет за руку, и вот так оба стоят
Но ты вот подумай, говорит Алида
Да, говорит Асле
Об этом подумай, говорит Алида
и кладет ладонь себе на живот
А правда, говорит Асле
и они улыбаются друг другу и рука об руку идут вниз к Пустоши, а потом Алида видит Асле, он стоит посреди чердака,
волосы мокрые, на лице боль, и вид у него усталый и измученный
Где ты был, говорит Алида
Да так, нигде, говорит Асле
Но ты совсем мокрый и озябший, говорит она
и добавляет, что Асле надо бы лечь, а он все стоит
Не стой ты там, говорит она
а он все стоит и стоит
Что случилось, говорит она
и он отвечает, что им надо уходить, лодка готова
Но разве ты не хочешь немного поспать, говорит Алида
Мы же застрянем тут, говорит он
Немножко, тебе нужно немножко отдохнуть, говорит она
Недолго, совсем немножко, говорит она
Ты устала, говорит Асле
Да, отвечает Алида
Ты спала, говорит он
Кажись, говорит она
а он все стоит на полу, под скошенным потолком
Иди сюда, говорит она
и протягивает к нему руки
Скоро нам уезжать, говорит он
Но куда, говорит она
В Бьёргвин, отвечает он
А как, говорит она
Под парусами, говорит он
Тогда нам нужна лодка, говорит она
С лодкой я все устроил, говорит Асле
Только сперва отдохни немножко, говорит она
Ладно, немножко, говорит он
Тогда и одежда пускай чуток подсохнет, говорит он
и Асле раздевается, расстилает одежду на полу, а Алида откидывает шерстяное одеяло, и Асле ложится с ней рядом в
постель, и она чувствует, как он озяб и вымок, и спрашивает
его, все ли в порядке, и он отвечает, что да, все уладилось, и
спрашивает, спала ли она, а она отвечает, что, кажись, да, а

[ 12 ]
ИЛ 9/2018

он говорит, что теперь можно немного отдохнуть и что им
надо прихватить отсюда провизию, сколько сумеют унести, а
вдобавок, может, немного денег, коли удастся найти, а потом
они сядут в лодку и уплывут еще до рассвета, и она говорит,
да, ему виднее, так они и сделают, и они лежат на кровати, и
видится ей, что Асле сидит со скрипкой, а она стоит и слушает песню из своего прошлого, слушает песню из своего будущего, слышит, как поет папаша Аслак, и знает, что все предрешено и так все и будет, она кладет ладонь себе на живот, а
ребенок толкается, и она берет руку Асле и кладет себе на живот, а мальчонка опять толкается, потом она слышит, как Асле говорит: нет, им надо отплыть сейчас, затемно, так лучше
всего, говорит он, а он до того устал, говорит он, что если
сейчас заснет, то крепко и надолго, только ведь ему нельзя,
им надо встать и добраться до лодки, говорит Асле и садится
на постели
А нельзя нам просто немножко полежать, говорит Алида
Ты полежи, говорит Асле
и встает на пол, и Алида спрашивает, не зажечь ли свечу, а
он отвечает, что ни к чему это, и начинает одеваться, Алида
спрашивает, высохла ли одежда; нет, отвечает он, не высохла, но все же не такая мокрая, говорит он, одевается, а Алида садится в постели
Ну, пора в Бьёргвин, говорит он
Будем жить в Бьёргвине, говорит Алида
Да, будем, говорит Асле
и Алида встает с постели, зажигает свечу, и только теперь
видит, какой взбудораженный и загнанный вид у Асле, и тоже
начинает одеваться
А где же мы будем там жить, говорит она
Найдем гденибудь дом, говорит он
Наверняка, говорит он
В Бьёргвине так много домов, так много всего, наверняка
найдем чтонибудь, говорит он
А коли в Бьёргвине не найдется для нас каморки, то я уж и
не знаю, говорит Асле
и он подхватил оба узла, перебросил через плечо, взял
футляр со скрипкой, а Алида взяла свечу, и вот она открывает дверь и первая тихонько спускается по лестнице, а он тихонько идет следом
Я возьму немного провизии, говорит Алида
Ладно, говорит Асле
Я подожду во дворе, говорит он
и Асле выходит в сени, Алида же заходит в кладовую, достает две сетки, складывает в них копчености, и лепешки, и

[ 13 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

масло, потом выходит в сени, отворяет дверь и видит Асле:
он стоит во дворе, и она протягивает ему сетки, а он подходит и забирает их у нее
Но что скажет твоя мамаша, говорит он
Пускай говорит что хочет, говорит Алида
Да, но... — говорит он
Алида опять идет в сени, потом на кухню, она точно знает,
где у матери припрятаны деньги — в шкафу, на самой верхней
полке, в шкатулке, Алида приносит табуретку, ставит возле шкафа, влезает на табуретку, открывает шкаф, нащупывает
в глубине шкатулку, вытаскивает ее, открывает и забирает бумажные купюры, которые там лежат, прячет шкатулку в шкаф,
закрывает дверцу и стоит на табуретке с деньгами в руке, как
вдруг отворяется дверь в горницу, и она видит лицо мамаши
Хердис при свете свечи, которую мать держит перед собой
Что ты здесь делаешь, говорит мамаша Хердис
Алида так и стоит на табуретке, потом слезает на пол
Что у тебя в руке, говорит мамаша Хердис
Ну? — говорит она
и добавляет: Нет, нельзя тебе доверять
Вон до чего дошло, воруешь, говорит она
Ну, я тебе покажу, говорит она
У родной матери крадешь, говорит она
Слыханное ли дело, говорит она
Точьвточь как папаша твой, говорит она
Такая же шушваль, говорит она
Да еще и шлюха, говорит она
Глянь на себя, говорит она
Дай сюда деньги, говорит она
Сию минуту дай сюда деньги, говорит она
Ах ты, шлюха, говорит мамаша Хердис
и хватает Алиду за руку
Пусти меня, говорит Алида
Отдай деньги, говорит мамаша Хердис
Отдай, шлюха этакая, говорит она
И не подумаю, говорит Алида
Красть у родной матери, говорит мамаша Хердис
а Алида свободной рукой колотит мамашу Хердис
Родную мать бьешь, говорит мамаша Хердис
Да ты еще хуже своего отца, говорит она
Никто не смеет меня бить, говорит она
и мамаша Хердис хватает Алиду за волосы и дергает, Алида кричит, тоже хватает мамашу Хердис за волосы и дергает,
тут в дверях появляется Асле, хватает руку мамаши Хердис,
разжимает, стоит и крепко ее держит

[ 14 ]
ИЛ 9/2018

Уходи, говорит Асле
Я на улицу выйду, говорит Алида
Да, иди, говорит он
Бери деньги, ступай на улицу и жди там, говорит Асле
и Алида, зажав в кулаке купюры, выходит во двор, становится подле узлов и сеток, холодно, небо в звездах, светит луна, но ничего не слыхать, потом она видит, как Асле выходит
из дома, идет к ней, она протягивает ему деньги, он берет их,
сворачивает, сует в карман, Алида берет в каждую руку по сетке, Асле вскидывает на плечо узлы с пожитками, берет футляр со скрипкой и говорит, что теперь надо уходить, и они
спускаются от Пустоши к берегу, оба не говорят ни слова, а
кругом ясная ночь с мерцающими звездами и сияющей луной,
и они идут вниз от Пустоши, а внизу — Сарай, и там зачалена
лодка
Нам можно взять лодку, говорит Алида
Можно, говорит Асле
Только ведь, говорит Алида
Мы можем спокойно взять лодку, говорит Асле
Можем взять лодку и плыть в Бьёргвин, говорит он
Тебе нечего бояться, говорит он
и Алида с Асле спускаются к лодке, и он вытаскивает ее на
берег, складывает туда узлы, и сетки, и футляр со скрипкой,
Алида забирается в лодку, Асле же отвязывает канат, отгребает от берега, говорит, что погода хоть куда, луна светит, звезды сверкают, холодно и ясно, ветер добрый, в самый раз, чтобы спокойно идти под парусом на юг, говорит он, можно
плыть в Бьёргвин, и это замечательно, говорит он, и Алида
не станет спрашивать, знает ли он, куда править, Асле же говорит, что хорошо помнит, как они с папашей Сигвалдом
плавали в Бьёргвин, так что примерно знает, куда править,
говорит он, а Алида, сидя на банке, видит, как Асле сушит весла, поднимает парус и садится к рулю, и вот уж лодка скользит
в море, прочь от берега, от Дюльгьи, Алида оборачивается и
видит — ведь эта ночь поздней осени такая светлая, — видит
дом на Пустоши, и выглядит он вовсе негодящим, еще она видит Пригорок, где они с Асле обычно встречались и где она
затяжелела, забеременела ребенком, который вотвот родится, здесь их место, здесь ее дом, Алида видит Сарай, где прожила вместе с Асле несколько месяцев, потом лодка огибает
мыс, и теперь она видит горы, острова да шхеры, а лодка потихоньку скользит вперед
Легла бы и поспала, говорит Асле
А можно? — спрашивает Алида
Само собой, говорит Асле

Завернись хорошенько в одеяла и приляг на носу, говорит
он

[ 15 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

и Алида развязывает один из узлов, достает все четыре
одеяла, какие у них есть, перебирается на нос, хорошенько
укутывается и лежит, слушая, как море плещет о лодку, и легонько покачиваясь на волнах, ей так тепло и уютно лежать
здесь в этот холодный вечер, она глядит на ясные звезды, на
круглую сияющую луну
Ну вот, начинается жизнь, говорит она
Мы плывем в жизнь, говорит он
Вряд ли мне стоит спать, говорит она
А ты просто полежи и отдохни, говорит он
Здесь так хорошо лежать, говорит она
Вот и хорошо, что тебе хорошо, говорит он
Да, нам хорошо, говорит она
и слышит, как приходятуходят волны, а луна сияет и
ночь — словно дивный день, и лодка все плывет, на юг, вдоль
побережья
Устал, поди, говорит она
Нет, сна ни в одном глазу, говорит он
а она видит перед собой мамашу Хердис, как та стоит да
обзывает ее шлюхой, потом видит, как однажды вечером на
Рождество мамаша Хердис входит в горницу с миской бараньих ребрышек, счастливая, красивая, добрая, без тяжкой боли, которая так часто ее мучила, а теперь вот она, Алида, ушла,
даже не попрощалась ни с мамашей Хердис, ни с сестрой Улиной, просто забрала с собой провизию, сколько могла унести,
сложила в две сетки, и деньги забрала, какие нашлись в доме,
а потом ушла и никогда больше, никогда не увидит мамашу
Хердис, это она точно знает, и дом в Пустоши наверняка видела в последний раз, и Дюльгью никогда больше не увидит,
если б не уехала вот так, то пошла бы к мамаше Хердис и сказала, что никогда больше не станет ей в тягость, ни сейчас,
ни позднее в жизни, уезжает она, кончено все меж ними, вот
как она бы сказала, никогда больше не станут они мучить друг
дружку, никогда больше не увидит она мамашу Хердис, как
никогда больше не видела папашу Аслака, с тех пор как он
пропал, она уезжает, чтобы никогда не вернуться, а коли бы
мамаша Хердис спросила, куда они собрались, Алида бы ответила, что ей об этом и знать незачем, а мамаша Хердис сказала бы, что все равно хочет дать ей с собой немного провизии,
и собрала бы харчей на дорогу, а после достала бы шкатулку,
дала ей немного денег и сказала, что не хочет этак вот отпускать от себя дочь без денег да без харчей в широкий мир, ведь
она, чай, никогда больше не увидит мамашу Хердис, и Алида

[ 16 ]
ИЛ 9/2018

открывает глаза и видит, что звезды пропали и ночь миновала, садится и видит Асле у руля
Проснулась, говорит он
Вот и хорошо, говорит он
И доброго тебе утра, говорит он
И тебе доброго утра, говорит она
Хорошо, что ты проснулась, мы вотвот войдем в залив Воген в Бьёргвине, говорит он
и Алида поднимается, садится на банку, смотрит на юг
Вотвот будем там, говорит Асле
Там, впереди, смотри, говорит он
Пройдем этот фьорд, обогнем мыс и аккурат окажемся в
Бюфьорде, говорит он
А из Бюфьорда попадем прямиком в Воген, говорит он
Алида видит только лесистые склоны по обоим берегам
фьорда, но домов там нет, ни одного, они идут к Бьёргвину
под парусом, и вдруг ветер стихает, лодка замирает на месте,
дрейфует по течению, что ж, покамест можно перекусить,
они едят вяленое мясо с лепешками, запивают водой, потом
снова поднимается попутный ветерок, крепчает, и после полудня они под парусом добираются до Вогена, причаливают к
Пристани, к Брюггену; сойдя на берег, Асле первым делом поспрошал, не знает ли кто покупателя на его лодку, большого
интереса никто не выказал, но, когда он раз и другой сбавил
цену, лодку купили, за несколько банковских билетов. Денег
маленько прибавилось. Асле с Алидой стояли на Брюггене со
своими двумя узлами, двумя сетками, скрипичным футляром
и скрипкой папаши Сигвалда да койкакими деньжатами. И
отправились они в дорогу; куда идти, не так уж и важно, сказал Асле, надобно просто побродить по городу, осмотреться,
он, конечно, не первый раз в Бьёргвине, но не сказать, чтобы
хорошо здесь ориентировался, сказал он, Бьёргвин впрямь
большой город, один из самых больших, может, вообще самый большой в Норвегии, сказал он, а Алида сказала, что
онато никогда дальше Торсвика не бывала, для нее и Торсвик был большим, ну а здесь, в этом большом городе, в Бьёргвине с его домами и народом, она в одиночку и вовсе потеряется, этот город можно узнать разве что за год, сказала Алида,
но здесь ужас как интересно, столько всего увидишь, каждую
минуту столько всего происходит, сказала она, и Асле с Алидой зашагали по Брюггену — высокие дома, а перед ними у берега зачалена уйма лодок, всевозможных лодок, и четырехвесельных, и одномачтовых ектов, и прочих, какие только есть
на свете
А вон там, дальше, площадь, Торг, сказал Асле

[ 17 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

Торг, повторила Алида
Ты что же, не слыхала про бьёргвинский Торг, сказал он
Пожалуй, слыхала, если хорошенько подумать, сказала
Алида
Там приезжие хуторяне вроде нас с тобой продают свои
товары, сказал Асле
Вон как, сказала Алида
Они приплывают на лодках, привозят рыбу, мясо, зелень,
овощи и всякие другие товары на продажу и торгуют там, на
Торге, сказал Асле
Но из Дюльгьи тут, поди, никого нету, говорит Алида
Иной раз и оттуда приезжают, говорит Асле
и показывает рукой — там, за лодочным причалом, расположен Торг, там, видишь, где народ и торговые лавки, там и
есть Торг, говорит он, а Алида говорит, что в эту толчею им,
верно, идти не стоит, не лучше ли перейти на другую сторону
улицы, там народу поменьше и пройти легче, говорит она, и
они переходят улицу и видят на склоне множество домов, так
что, наверно, не мешает поспрошать там насчет жилья, говорит Асле, домовто вон сколько, глядишь, и для них приют
найдется, говорит он
И вообще, говорит Асле
Ну да, говорит Алида
Потом я пойду поспрошаю о работе, ведь нам нужен заработок, говорит он
Пойдешь искать работу, говорит Алида
Да, говорит Асле
Где, говорит Алида
На Торг пойду или на Брюгген, там и поспрошаю, отвечает Асле
Глядишь, там и трактирчик найдется, где я смогу играть,
говорит он
Алида молчит, и они сворачивают на улицу меж ближайших домов, и Алида говорит, что, поди, нельзя стучать в первый попавшийся дом, а Асле говорит, что очень даже можно,
оба останавливаются, и Асле стучится в дверь, на порог выходит старая женщина, смотрит на них, потом говорит: ну? — и
Асле спрашивает, не сдаются ли в доме комнаты, старуха повторяет: не сдаются ли комнаты, а потом добавляет, что спрашивать, сдаются ли комнаты, им можно там, откуда они явились, а не здесь, не в Бьёргвине, здесь приезжие не
требуются, говорит она и захлопывает дверь, и они слышат,
как она, ковыляя вглубь дома, твердит: не сдаются ли комнаты, не сдаются ли комнаты, не сдаются ли комнаты, не сдаются ли комнаты, Асле и Алида переглядываются и смеются, по-

[ 18 ]
ИЛ 9/2018

том переходят на другую сторону улицы и стучатся там в какойто дом, немного погодя выходит девица, в замешательстве смотрит на них, а когда Асле спрашивает, не сдаются ли
тут комнаты, хихикает и отвечает, что для негото комната завсегда найдется, а вот с ней, говорит она и кивает на Алиду,
будет похуже, кабы она приехала на несколько месяцев раньше, и для нее бы нашлась комната, но сейчас, в этаком положении, дело плохо, говорит Девица, прислоняется к дверному косяку и глядит на Асле
Так ты зайдешь или нет, говорит Девица
Я же не могу здесь торчать, говорит она
Ну, отвечай, говорит она
Алида смотрит на Асле, теребит его за рукав
Пойдем отсюда, говорит Алида
Да, говорит Асле
Ну так ступайте, говорит Девица
Пойдем, говорит Алида
и легонько тянет Асле за рукав, а Девица громко хохочет,
уходит в дом и закрывает дверь, и слышно, как она говорит,
нет, виданное ли дело — красавецпарень и этакая пигалица, а
ктото отвечает, этак часто бывает, обычная история, говорит ктото, а другой говорит, так всегда бывает, всегда, а Алида и Асле опять идут по улице, дальше, в самую гущу домов
Дурная девка, говорит Алида
Да, говорит Асле
и они идут дальше, останавливаются перед дверью еще одного дома, стучатся, но, куда бы ни стучались и кто бы ни открывал, приюта ни у кого нет, нет у них места, ничего они не
сдают, хозяйка отлучилась из дома, говорят им всюду, причины всегда находятся, а результат один — нет для них пристанища; и Асле с Алидой опять идут меж домами, дома в большинстве маленькие, теснятся один к другому, и меж ними
вьется узкая улочка, местами среди домов попадается улица
пошире, а где они находятся и куда идут, ни Асле, ни Алида не
ведают, и что в Бьёргвине будет так трудно найти кров, приют от холода и темноты, нда, это им даже в голову не приходило, но всю вторую половину дня и весь вечер Асле и Алида
бродили по улицам Бьёргвина, стучались то в одну дверь, то в
другую, всюду спрашивали про жилье, и в ответ слышали разное, хотя, в сущности, всегда одно и то же: нет, не сдаются у
них комнаты, все уже сдано, вот так им отвечали; долго,
очень долго Асле с Алидой ходили по улицам Бьёргвина и теперь останавливаются, стоят спокойно, и Асле смотрит на
Алиду, на ее длинные густые черные волнистые волосы, на
черные печальные глаза

[ 19 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

Я очень устала, говорит Алида
и Асле видит, что его милая и любимая выглядит такой усталой, а беременной женщине, которой скоро родить, вредно этак уставать, как сейчас, поди, устала Алида, да, не иначе
как вредно
Может, нам присесть гденибудь ненадолго, говорит Алида
Ясное дело, можно и присесть, говорит Асле
и они бредут дальше, начинается дождь, а они знай бредут
дальше, но идти под дождем да мокнуть — этак и озябнуть недолго, стемнело уже, захолодало, на дворето поздняя осень,
а им негде укрыться от дождя, и холода, и темноты, хорошо
бы сыскалось хоть какое местечко, где можно присесть, в тепле, под крышей, ах, вот было бы замечательно
Устала я, говорит Алида
Вдобавок дождь, говорит она
Во всяком случае, нам надо хотя бы от дождя схорониться,
говорит Асле
Нельзя ходить под дождем да мокнуть, говорит он
Нельзя, говорит Алида
и она подхватывает сетки и бредет дальше под дождем
Озябла, говорит Асле
Да, промокла и озябла, отвечает Алида
и они останавливаются, стоят под дождем посреди улицы,
потом отходят к стене, под свес кровли, стоят там, жмутся поближе к стене
Что будем делать, говорит Алида
Нужно всетаки найти ночлег, говорит она
Да, говорит Асле
Мы уже стучались в десятка два дверей, не меньше, и спрашивали насчет пристанища, говорит Алида
Наверняка больше, говорит Асле
И никто не хочет пустить нас к себе, говорит она
Да, не хочет, говорит он
На улице не заночуешь, слишком холодно, а мы насквозь
вымокли, говорит она
Да, говорит он
и они долго стоят, не говоря ни слова, а дождь льет не переставая, холод, темень, и на улице никого уже не видать, засветлото народу на улицах было много, всякогоразного народу, и молодых, и стариков, однако сейчас все, знамо дело,
сидят по домам, где светло и тепло, ведь с неба льет дождь, лужами растекается вокруг, и Алида поставила наземь свои сетки, села на корточки, подбородок упал на грудь, глаза закрылись, Алида сидит и спит, Асле тоже устал, очень устал, ведь
так много времени минуло с тех пор, как они лежали без сна

[ 20 ]
ИЛ 9/2018

в доме мамаши Хердис, в Пустоши, а потом встали, спустились к лодке и под парусом отправились на юг, в Бьёргвин, в
дальнюю дорогу до Бьёргвина, но плавание прошло удачно,
почти всю ночь дул попутный ветер, только утром он стих, и
они попали в штиль, пришлось дрейфовать, и от усталости
Асле впору уснуть прямо так, стоя, но ведь нельзя, нельзя ему
сейчас спать, однако ж глаза закрываются, и он видит, что море нынче спокойное и блещет синевой, а в заливе легонько
покачивается на волнах зачаленная лодка, и склоны вокруг
Сарая зеленые, и он сидит на скамейке, в руках у него скрипка, и он прижимает скрипку к плечу и играет, а сверху, из Пустоши, прибегает Алида, и его игра и ее движения словно бы
сливаются с ясным зеленым днем, и игра его полнится таким
огромным счастьем единения со всем, что растет и дышит, и
он чувствует, как любовь к Алиде захлестывает его, как эта
любовь изливается в его музыку, изливается во все, что растет и дышит, а Алида подходит к нему, садится рядом на скамейку, он же продолжает играть, и Алида кладет руку ему на
бедро, а он все играет, играет, и музыка у него высокая, как
небо, и раздольная, как небо, ведь вчера они познакомились,
Алида и Асле, и уговорились, что она придет сюда, к нему, но
пока что они только разговаривали, вчера впервые разговаривали друг с другом, но видели и чувствовали, что их влечет
друг к другу, так было с той поры, как они выросли и вошли в
тот возраст, когда парни присматривают себе девушек, а девушки — парней, в первый же раз, как увидели друг друга, они
заглянули друг другу в душу, и оба знали об этом, без слов, а
вчера вечером впервые поговорили друг с другом и познакомились, ведь вчера вечером Асле пришел с отцом, с Сигвалдом, тот играл на свадьбе у хозяина Лейте, где играл и тем вечером и той ночью, когда повстречал мамашу Силью, тогда
женился сам хозяин Лейте, а вчера он отдавал замуж свою
дочь, и, узнав, что папаша Сигвалд будет играть на этой свадьбе, Асле спросил, нельзя ли ему тоже пойти
Отчего же, можно, сказал папаша Сигвалд
С чего бы мне возражать, сказал он
Чему быть, того не миновать, ты ведь тоже станешь музыкантом, сказал он
и еще папаша Сигвалд говорил, что, раз уж он музыкант и
останется музыкантом, так тому и быть, он ведь изрядно наторел в игре и, коли говорить о самой игре, может считаться
зрелым музыкантом, а музыкант музыкантом и останется, ничего тут не поделаешь, он сам стал музыкантом, вот и сын тоже, и дивиться тут почитай что нечему, ведь и отец его, старый Асле, и дед, старый Сигвалд, в свое время опять же были

[ 21 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

музыкантами, должно, на роду им написано быть музыкантами, хотя быть музыкантом предполагает природный талант,
да, пожалуй, без таланта не обойтись, сказал папаша Сигвалд,
но раз ты музыкант, то, значит, музыкант, первонаперво, и
ничего с этим не поделаешь, так он думает, говорил папаша
Сигвалд, а на вопрос, с чем это связано, отвечал, что, наверно, с печалью, с печалью о чемто или вообще с печалью, а в
музыке печаль легчает, становится полетом, полет же может
обернуться радостью и счастьем, потомуто и надобно играть,
потомуто он и играет, и у когото частица этой печали
попрежнему жива, и оттого многим нравится слушать музыку, такто вот, ведь музыка возвышает бытие, возносит его к
небу, и без музыки ни поминки нельзя устраивать, ни свадьбу
справлять, ни просто собираться, чтобы потанцеватьпогулять, так или иначе, те, кто наделен талантом музыканта, нужны людям, он не может сказать почему, понятно, что не может, да и особого умаразума он пожалуй что никогда не имел,
но вполне хорошим музыкантом был, мальчишкой, в годах
Асле, вот и Асле, хоть и молод совсем, а уже вполне хороший
музыкант, они во многом очень похожи, он и Асле, говорил
папаша Сигвалд, и как сам он тогда, в годах Асле, ходил со
своим отцом, когда тот, дед Асле, играл на свадьбах, так теперь и Асле будет ходить с ним, с отцом, и учиться, а к концу
лета отправится вместе с отцом, когда тот будет играть просто на танцах и на поминках, как сам он ходил со своим отцом
на свадьбы, на поминки, на танцы, а вот по душе ли ему такое,
по душе ли, что сын тоже станет музыкантом, это совсем другой разговор, только никто про это и не спрашивал, раньше
судьбой музыкантов не интересовались, но тот, кто хозяйством не владеет, должен стараться обойтись дарами, какие ему
дал Господь, такто вот, такова жизнь
Нынче вечером попробуешь себя как музыкант, сказал папаша Сигвалд
и добавил, что они могут вместе пойти на свадьбу, там он
немного поиграет, а потом скрипку возьмет Асле и сыграет
один или два танца, так он сказал
Я буду играть, пока народ не разгуляется как следует, а потом скрипку возьмешь ты, сказал он
и вот папаша Сигвалд и Асле принарядились, мамаша Силья дала им с собой харчей и наказала вести себя хорошо, не
пить чересчур много и не озорничать, так она сказала, и папаша Сигвалд зашагал со скрипкой в руке, а рядом шел Асле, и
когда они прошли изрядную часть пути и уже приближались
к Лейте, папаша сел, достал скрипку, настроил ее и маленько
поиграл, потом достал из футляра бутылку, отхлебнул доб-

[ 22 ]
ИЛ 9/2018

рый глоток и опять маленько поиграл, осторожно, как бы на
пробу, затем папаша Сигвалд протянул бутылку Асле, глотни,
мол, и Асле глотнул, а отец протянул ему скрипку и сказал,
что теперь и ему тоже надобно маленько разогреть и себя, и
скрипку, музыка всегда лучше, когда прежде этак вот потихоньку разогреешься да поднимешься, воспаришь от почти
полной ничтожности ввысь, от ничтожного к огромному,
сказал он, и Асле сидел и пробовал подняться от почти полной ничтожности ввысь, заиграл поначалу медленно и тихо,
как только мог, и постепенно музыка его набирала силу, взлетала
Вот так, сказал папаша Сигвалд
Ты уже поистине мастер в игре, сказал он
Играешь так, будто всегда только этим и занимался, сказал
он
Сигвалд еще раз отхлебнул из бутылки добрый глоток, и
Асле протянул ему скрипку, а папаша Сигвалд протянул Асле
бутылку, и Асле тоже сделал глоток, так они и сидели, не говоря ни слова
Горестна судьба музыканта, сказал папаша Сигвалд
Всегда, всегда уходить прочь, сказал он
Нда, сказал Асле
Уходить прочь, от своих любимых и от себя самого, сказал
папаша Сигвалд
Всегда отдавать себя другим, сказал он
Всегда, сказал он
Никогда самому не быть цельным, сказал он
Всегда стараться сделать других цельными, сказал он
а потом сказал папаша Сигвалд, что вся его жизнь теперь в
любви к мамаше Силье и к Асле и потому будет он разъезжать
по округе да играть, а чем еще он мог бы заняться, чем еще
владеет, да ничем, ничегошеньки у него нет, только скрипка,
да он сам, да эта окаянная музыкантская судьба, вот как сказал
папаша Сигвалд, поднялся на ноги и сказал, что пора им идти
в усадьбу Лейте, исполнить то, что им назначено и за что платят деньги, и добавил, что Асле надо просто не отлучаться из
усадьбы, а делать он может что угодно, но позже, вечером, когда танцы будут в разгаре, ему надо войти и стать так, чтобы
он, Сигвалд, его видел, тогда он знаком подзовет сына к себе,
а сам сделает перерыв, и за скрипку возьмется Асле
Сыграешь один танецслотт или два, сказал папаша Сигвалд
И тоже побудешь музыкантом, сказал он
Вот этак и дед твой, в честь которого тебя назвали, начинал как музыкант, говорит он

[ 23 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

А теперь и ты этак начнешь, говорит он
и Асле слышит чтото странное в отцовом голосе, смотрит
на него и видит, что тот стоит выпрямившись, а в глазах у него слезы, и Асле видит, как слезы бегут по щекам папаши Сигвалда, а челюсти у него сжимаются, он подносит руку к глазам
и тыльной стороной смахивает слезы
Ну, пойдем, говорит папаша Сигвалд
и Асле, глядя в спину папаши Сигвалда, который зашагал
прочь, заметил, что в длинных волосах, перехваченных на затылке шнурком, прежде черных, таких же черных, как у Асле,
теперь много седины, да и сами волосы поредели, и ступает
папаша Сигвалд тяжеловато, он ведь уже немолод, хотя и не
стар, и тут слышится чейто голос: мол, им нельзя здесь находиться, Асле открывает глаза и видит перед собой высокую
черную шляпу и бородатое лицо, перед ними стоит мужчина
с длинной тростью в одной руке и факелом в другой, и факел
он держит у лица Асле и смотрит ему прямо в лицо
Нельзя тебе стоять тут и спать, говорит Мужчина
Нельзя вам тут спать, повторяет Мужчина
и Асле видит, что на нем длинная черная шинель
Уходите, говорит Мужчина
Ладно, говорит Асле
Только идти нам некуда, говорит он
У вас нет жилья, говорит Мужчина
Верно, говорит Асле
Тогда придется мне забрать вас с собой и посадить под
арест, говорит Мужчина
Разве мы сделали чтото дурное, говорит Асле
Пока нет, говорит Мужчина
и тихонько посмеивается и опускает факел
Сейчас ведь не лето, говорит Мужчина
Поздняя осень на дворе, темная, холодная да промозглая,
говорит он
Но где нам найти приют, говорит Асле
Ты у меня спрашиваешь, говорит Мужчина
Да, говорит Асле
В Бьёргвине много постоялых дворов и ночлежных домов, говорит Мужчина
Здесь, на одной только Инстегате, их несколько, говорит
он
Постоялых дворов и ночлежных домов, говорит Асле
Да, говорит Мужчина
И мы можем найти там приют, говорит Асле
Ну да, говорит Мужчина
Где же они, говорит Асле

[ 24 ]
ИЛ 9/2018

Один — вон там, маленько подальше, на той стороне улицы, говорит Мужчина
и показывает где
Там у дороги Ночлежный дом, говорит он
Но вам, само собой, придется заплатить, говорит он
Ступайте туда, говорит он
и Мужчина уходит, Асле же глядит на Алиду, которая спит,
сидя на корточках и опустив подбородок на грудь, нельзя им
здесь оставаться, само собой, нельзя, на этаком холоде,
впотьмах, под дождем, позднейто осенью, но, пожалуй, совсем немного, чуточку они еще могут отдохнуть, им это пойдет на пользу, ведь и Асле ох как устал, от усталости лег бы
прямо тут и проспал целую неделю, и он тоже садится на корточки, кладет руку на волосы Алиды, а волосы у нее мокрые,
он гладит ее по голове, погружает пальцы в ее волосы, закрывает глаза, и чувствует себя таким тяжелым, таким усталым, и
видит папашу Сигвалда, тот сидит в лейтенской горнице и играет, и длинные его волосы, черные с проседью, перехвачены на затылке шнурком, и папаша Сигвалд взмахивает смычком, завершая слотт, встает, отпивает глоточек из бутылки и
глоточек из кружки, потом обводит взглядом горницу и видит Асле, и подзывает его к себе, и протягивает ему скрипку
Давайка теперь ты, Асле, говорит папаша Сигвалд
Такто вот, говорит он
И тебе маленький глоточек не помешает, говорит он
и протягивает бутылку Асле, и Асле делает добрый глоток,
потом еще один и возвращает бутылку папаше Сигвалду, а тот
протягивает Асле кружку
И маленько пивка хлебни, говорит он
Музыканту надобно подкрепиться, говорит папаша Сигвалд
и Асле отпивает глоток пива и возвращает кружку папаше
Сигвалду, потом садится на табурет, берет скрипку, проводит
смычком по струнам, чуть подстраивает скрипку, кладет ее,
как положено, на плечо и начинает играть, притом звучит совсем недурно, он продолжает играть, и народ пускается в
пляс, а он знай играетнаяривает, не отступит, так и будет играть, усмирит топочущую печаль, облегчит ее, чтобы она легчала и развеивалась, пока не взлетит, не воспарит ввысь, невесомая, так оно и будет, и он играет, играет, и вот уж музыка
взлетает и парит, дада, парит, и ему уже незачем продолжать,
ведь музыка улетает сама по себе и играет сама собою, и все,
имеющие уши, слышат, и Асле поднимает глаза и видит ее,
вон она стоит, видит Алиду, видит ее черные густые волнистые волосы и черные глаза. И она тоже слышит. Слышит па-

[ 25 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

рение и сама парит. Стоит недвижная и парит. И вот уже они
оба парят, вместе парят, она и он. Алида и Асле. И он видит
лицо папаши Сигвалда, тот улыбается, и в улыбке его сквозит
счастье, и папаша Сигвалд подносит бутылку к губам и отпивает добрый глоток. И Асле не останавливает музыку. Алида — с
ним. По ее глазам Асле видит, что Алида с ним. И Асле не останавливает парение. И пока все невесомо парит в воздухе,
поднимает смычок, и парение ускользает в пустоту. И Асле
встает, протягивает скрипку папаше Сигвалду, а тот обнимает
Асле за плечи и прижимает к себе. И папаша Сигвалд стоит со
скрипкой в руке и прижимает к себе Асле. А потом папаша
Сигвалд встряхивает головой, кладет скрипку на плечо, притопывает ногой, задавая такт, и начинает играть. Асле же идет
к Алиде, туда, где она стоит со своими длинными черными волосами и большими черными печальными глазами. А Алида
идет к нему, Асле кладет руку ей на плечо, и они выходят на
улицу, и оба не говорят ни слова, пока не выходят во двор, там
они останавливаются, и Асле снимает руку с плеча Алиды
Ты Асле, говорит Алида
А ты Алида, говорит Асле
и оба опять умолкают
Раньшето мы никогда не разговаривали, говорит Асле
Нет, говорит Алида
и так они стоят, опять молчком
Но я видела тебя раньше, говорит Алида
И я тебя тоже, говорит Асле
и опять они стоят молча
Ты так хорошо играл, говорит Алида
Спасибо тебе, говорит Асле
Я в прислугах тут, в Лейте, говорит Алида
И нынче подавала на свадьбе, но теперь начались танцы,
и я свободна, говорит она
Мамаша моя тоже была тут прислугой, говорит Асле
Может, погуляем, говорит он
Давай, говорит Алида
Вон там, подальше, есть пригорок, откуда хорошо видно
море, говорит она
Пойдем туда, говорит она
Да, давай, говорит Асле
и они бок о бок идут туда, Алида показывает рукой и говорит, что вон там Пригорок, откуда видать море, а когда стоишь на Пригорке, усадьбу Лейте и тамошние дома не видать,
и это хорошо, говорит она
У тебя нет братьевсестер, говорит Алида
Нет, отвечает Асле

[ 26 ]
ИЛ 9/2018

А у меня есть сестра, Улина ее зовут, говорит Алида
Но мне сестра Улина не по душе, говорит она
А у тебя и отец есть, и мать, говорит она
Да, говорит Асле
У меня тоже были и мать, и отец, но потом отец ушел и
сгинул, много лет назад, говорит Алида
Никто не знает, что с ним приключилось, говорит она
Нда, говорит Асле
Он просто сгинул, говорит Алида
и они поднимаются на Пригорок, садятся там на большой
плоский камень
Я тебе коечто скажу, говорит Алида
Ладно, говорит Асле
Когда ты играл, говорит она
Да, говорит Асле
Когда ты играл, я слышала, как поет мой отец, говорит
Алида
Когда я была маленькая, он всегда пел для меня, говорит
она
И это единственное, что я помню о моем отце, об Аслаке,
говорит она
Я помню его голос, говорит она
И голос его так похож на твою игру, говорит она
и придвигается поближе к Асле, и вот так оба сидят, не говоря ни слова
Ты правда Алида, говорит он
Алида, ну и что с того, говорит она
и легонько улыбается, а потом говорит, что ей было всегото три года, когда отец, Аслак, ушел, чтобы никогда больше не вернуться, и память о его песнях — единственное ее
воспоминание о нем, говорит она, однако ж непонятно почему, когда Асле играл, она услышала в его музыке голос Аслака,
говорит Алида и кладет голову на плечо Асле, и начинает плакать, обнимает Асле руками, жмется к нему, сидит и плачет,
уткнувшись в плечо Асле, а он не знает, что сказать, что делать, куда девать руки, что делать с собой, и обнимает Алиду,
привлекает ее к себе, вот так они сидят и чувствуют друг друга, чувствуют, что слышат одно и то же, чувствуют, что оба парят в воздухе, что они вместе в этом паренье, и Асле чувствует, что куда больше тревожится об Алиде, чем о себе самом, и
желает ей всяческого добра, какое только есть на свете
Завтра приходи в Сарай, говорит Асле
И я буду играть для тебя, говорит он
Мы сядем на скамейку возле Сарая, и я буду играть для тебя, говорит он

[ 27 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

и Алида отвечает, что придет
А потом мы опять пойдем сюда, на наш Пригорок, говорит она
и Асле с Алидой поднимаются, стоят и смотрят вниз, потом смотрят друг на друга и не могут наглядеться, берутся за
руки да так и стоят
А вон там море, говорит Алида
Так чудесно видеть море, говорит Асле
и они опять умолкают, и все договорено, и незачем говорить чтото еще, все уже сказано, все договорено
Ты играешь, а отец поет, говорит Алида
Асле вздрагивает, просыпается и смотрит на Алиду
Что ты сказала, говорит он
Алида просыпается и смотрит на Асле
Я чтото сказала, говорит она
Нет, наверно, нет, говорит Асле
Я не помню, говорит Алида
Ты озябла, говорит Асле
Немножко, говорит Алида
Нет, всетаки я ничего не сказала, говорит она
Я слышал, как ты чтото сказала про своего отца, но, пожалуй, мне просто приснилось, говорит Асле
Чтото про моего отца, говорит Алида
Наверняка мне снился сон, говорит она
Сон, говорит Асле
Да, говорит Алида
и Асле кладет руку ей на плечо
Было лето, говорит она
Было тепло, говорит она
И я слышала, как ты играешь, ты сидел на скамейке у Сарая и играл, и было так чудесно слушать, потом подошел
отец, и он пел, а ты играл, говорит она
Надо вставать и идти, говорит Асле
Нельзя нам сидеть тут и спать, говорит он
Ты тоже спал, говорит она
Да, кажись, задремал маленько, говорит он
и Асле встает
Надо найти жилье, говорит он
Алида тоже встает, и немного погодя Асле поднимает узлы, закидывает на плечо
Надо идти, говорит он
Но куда, говорит она
Дальше тут есть, как они говорят, ночлежный дом, на другой стороне улицы, там мы наверняка найдем приют, говорит Асле

[ 28 ]
ИЛ 9/2018

А улица эта зовется, кажись, Инстегате, говорит он
и Алида поднимает свои сетки, но с места не двигается,
длинные черные волосы промокли, свисают ей на грудь,
черные глаза блестят в темноте, так она и стоит со своим
большим животом и спокойно смотрит на Асле, а он наклоняется, берет скрипичный футляр, и оба тихонько идут по
улице в потемках, на холоду, позднейто осенью, идут через
улицу
Вон там, над дверью, написано: Ночлежный дом, говорит
Асле
Ну да, тебе лучше знать, говорит Алида
и Асле идет туда, отворяет дверь и смотрит на Алиду
Иди сюда, говорит он
и Алида медленно идет к двери, заходит мимо Асле в дом,
и Асле тоже заходит в дом следом за ней и видит: там, в темноте, сидит за столом мужчина, а на столе горит свеча
Добро пожаловать, говорит Мужчина
и смотрит на них
Найдется для нас приют, говорит Асле
Пожалуй, найдется, говорит Мужчина
и смотрит на них, задерживает взгляд на большом животе
Алиды
Спасибо, говорит Асле
Да, пожалуй что и найдется, говорит Мужчина
Спасибо вам, говорит Асле
а Мужчина все смотрит на живот Алиды
Поглядим, говорит Мужчина
Алида же смотрит на Асле
На какой срок, говорит Мужчина
Мы не знаем, говорит Асле
На несколько дней, стало быть, говорит Мужчина
Да, говорит Асле
Вы только что приехали в Бьёргвин, говорит Мужчина
и смотрит на Алиду
Да, говорит она
И откуда же, говорит Мужчина
Из Дюльгьи, говорит Асле
Из Дюльгьи, значит, говорит Мужчина
Ладно, можете снять здесь комнату, говорит он
Совсем ведь промокли и замерзли, нельзя вам бродить по
улицам холодной ночью да в дождь, поздней осенью, говорит он
Спасибо тебе, говорит Асле
и Мужчина склоняется над книгой, что лежит перед ним на
столе, а Алида глядит на Асле, потом берет его за плечо и просительно на него смотрит, Асле же ничего не понимает, и она

[ 29 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

тянет его за рукав на улицу, Асле идет за ней, а Мужчина поднимает глаза от книги и говорит, что они, видать, всетаки не
станут здесь жить, но коли надумают, что нужна им крыша над
головой, то пусть возвращаются, говорит он, а Алида отворяет дверь, и Асле придерживает ее, и оба выходят наружу и
опять стоят на улице, и Алида говорит, что там, в ночлежном
доме, им оставаться нельзя, неужто он не заметил, неужто не
разглядел, какие глаза у этого Мужчины, который там сидел,
неужто не разглядел, о чем эти глаза говорили, ничегото он,
Асле, не видит, ничего не понимает, зато она видит хорошо,
говорит Алида, но Асле невдомек, о чем она толкует
Ты ведь так устала, промокла и озябла, я должен найти для
тебя приют, говорит Асле
Да, говорит Алида
и вот Асле с Алидой снова медленно бредут вниз по Инстегате под дождем и выходят на широкую площадь, пересекают
ее, шаг за шагом, а свернув за угол, видят в конце улицы залив
Воген, идут по этой улице и уже видят Брюгген, а впереди них
шагает старая женщина, Асле не заметил, откуда она взялась,
но сейчас видит, как она идет впереди, скрючившись от ветра, и холода, и дождя, идет себе и идет, но откуда она взялась,
ведь вроде как еще и торопится, наверно, вышла из переулка
гдето впереди, а он и не заметил, так, поди, все и было
Старуха впереди нас, откуда она взялась, говорит Алида
Я думал о том же, говорит Асле
Ишь, как торопится, говорит он
Да, торопится, и я вдруг заметила ее впереди, говорит
Алида
Как же ты устала, как устала, говорит Асле
Да, говорит Алида
а старуха впереди останавливается, достает большой
ключ, сует его в замок, отпирает дверь домишки, скрытого в
темноте, и входит внутрь; вот сейчас, говорит Асле, она запрется в этом доме, первом, куда они стучались и спрашивали про жилье, а Алида говорит, что так оно и есть, и Асле бежит следом за старухой, хватается за дверную ручку и
распахивает дверь
У тебя не найдется комнаты для нас, говорит он
Старуха медленно оборачивается к Асле, вода стекает с ее
головного платка, бежит по лицу, а она подносит свечу поближе к Асле
Ах, сызнова ты, говорит Старуха
Ведь уж спрашивал давеча, говорит она
И разве не помнишь, что я тебе ответила, говорит она
Плохая у тебя память, говорит она

[ 30 ]
ИЛ 9/2018

Комната для вас, говорит она
Да, нам нужен приют на ночь, говорит Асле
Нет у меня для вас приюта, говорит Старуха
Сколько ж можно повторять, говорит она
но Асле стоит, не дает двери закрыться, кивает Алиде, та
подходит к порогу
Стало быть, комната нужна вам двоим, говорит Старуха
Понятно, говорит она
Раньше надо было думать, говорит она
Прежде чем в этакий переплет попали, говорит она
Не можем мы всю ночь по улице шататься, говорит Асле
Да уж, кто бы мог под дождем да поздней осенью, говорит
Старуха
Не теперь, не в этакий дождь да холод, говорит она
Не поздней осенью в Бьёргвине, говорит она
И идти нам некуда, говорит Алида
Раньше надо было думать, говорит Старуха
А ты вот тогда вовсе об этом не думала, говорит она
и смотрит на Алиду
У тебя тогда другое на уме было, говорит она
Я в жизни своей видала слишком много таких, как ты, говорит она
И всегда гнала их из моего дома, говорит она
А теперь что же, должна дать вам кров, говорит она
Дать кров тебе и нерожденному, пригульному твоему ребенку, говорит она
За кого вы меня принимаете, говорит она
Да чтоб я... — говорит она
Подите прочь, говорит она
И, взмахнув свободной рукой, гонит их за дверь
Но, говорит Асле
Никаких “но”, обрывает Старуха
и смотрит на Алиду
Слишком много перебывало у меня в дому таких, как ты,
говорит Старуха
Таких, как ты, повторяет она
Таким, как ты, самое место на дворе да на морозе, ничего
другого такие не заслуживают, пока не одумаются, говорит она
Надо же, до чего докатилась, говорит она
Пора маленько призадуматься, говорит она
Асле обнимает Алиду за плечи, ведет в сени и затворяет за
ней дверь
Ну, знаешь, говорит Старуха
Только этого мне недоставало, Господи Иисусе, говорит
она

[ 31 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

а Асле ставит узлы и скрипичный футляр в сенях, подходит к Старухе, отбирает у нее подсвечник, подносит свет к
Алиде
Это тебе дорого обойдется, говорит Старуха
Дай пройти, говорит она
но Асле заступает ей дорогу
Иди в дом, говорит он Алиде
и отворяет одну из дверей в сенях, освещает свечой комнату
Заходи на кухню, говорит он
но Алида стоит не шевелясь
Ну же, заходи на кухню, говорит Асле
и Алида входит в открытую дверь и видит на столе у окна
незажженную свечу, идет к столу, ставит на него свои сетки,
затепливает свечу, садится на табуретку у стола, смотрит на
открытую дверь и видит Асле, он стоит в сенях, рукой зажимает Старухе рот, а потом затворяет дверь, Алида вытягивает
под столом ноги, несколько раз глубоко вздыхает, потом подносит руки к огоньку свечи, который их согревает, да так хорошо, что по рукам и ногам мигом растекается тепло, а на глаза набегают слезы, она сидит, смотрит на огонек и чувствует
огромную усталость, свинцовую усталость, и холодно ей, ох
как холодно, и Алида медленно встает, берет свечу, идет к печи и видит подле печи ларь с дровами, и она кладет в топку
дрова, разводит огонь и стоит рядом с печью, а от усталости
толком не понимает, где находится, вдобавок ее мучает голод, но харчито у них есть, много харчей, скоро она, поди,
сможет подкрепиться, и от печи уже помаленьку веет теплом,
и она держит руки над печью, снова тяжко вздыхает и видит
у стены лавку, идет туда, скидывает через голову юбку, берет
с лавки шерстяное одеяло, закутывается в него, ложится, закрывает глаза, слышит шум дождя на улице, задувает свечу,
слышит какието скрипы, вроде бы от колеса, слышит, как колесо постукивает по камням уличной мостовой, видит, как тучи развеиваются и выглядывает солнце, и вот уж перед нею
море, сверкающее и спокойное, потом видит Асле, он идет по
улице, тащит за собой тележку, а в тележке несколько бочонков, и Алида кладет руку на густые черные волосы мальчугана, который стоит с нею рядом, она ерошит ему волосы и говорит: будь хорошим мальчиком, малыш Сигвалд, а потом
поет малышу Сигвалду песню, одну из тех, что папаша Аслак
пел для нее, вот какую песню она поет малышу Сигвалду, своему сыночку, а он смотрит на нее большими черными глазами, и там, где фьорд открывается морю, она видит одномачтовый ект, дрейфующий по сверкающей спокойной воде,

[ 32 ]
ИЛ 9/2018

ведь воздух недвижим, ни ветерка, и вот уж Алида оборачивается яркой звездою, что исчезает во тьме, улетает все дальше
и дальше, а она слышит голос, открывает глаза и видит Асле
Ты спала, говорит он
Задремала, кажись, говорит Алида
и видит, что Асле стоит подле лавки со свечой в руке, и в
ее свете Алида видит только его черные глаза, а в этих глазах — голос папаши Аслака, когда он пел ей, маленькой девочке, прежде чем сгинул, ушел навсегда
Может, поедим маленько, говорит Асле
Проголодался я, говорит он
И я тоже, говорит Алида
и она садится на край лавки, и в кухне теперь стало тепло,
тепло и хорошо, одеяло распахивается, она сидит, а тяжелые
груди ее лежат на большом круглом животе, и она видит, как
Асле раздевается, садится подле нее, обнимает за плечи, и
оба ложатся и лежат рядом, укрытые одеялом
Сперва отдохну чуток, говорит Асле
Ты ведь почти не спал, да так долго, говорит Алида
Верно, говорит он
И, поди, ужас как устал, говорит она
Верно, говорит Асле
И проголодался, еще и проголодался, говорит Алида
Да, ужас как проголодался, говорит он
Сперва отдохнем чуток, а после поедим, говорит он
и Асле с Алидой лежат рядом, прижимаются друг к другу,
и вот уж Асле видит, как лодка легко и ровно скользит вперед,
а там уже виднеется город Бьёргвин, дома в городе Бьёргвине, скоро они будут там, наконецто добрались, еще он видит
Алиду, она сидит на носу, вся лодка перед нею, и все уже хорошо, они справились, добрались до Бьёргвина, и теперь
начнется их жизнь, и он видит, как Алида поднимается на ноги, стоит на носу, такая огромная, и Асле чует, что, судя по
всему, сам он значения не имеет, значение имеет большой
стев, большой припев, это он усвоил, видно, музыканту суждено знать такое, и для него большой стев зовется Алидой

II
Асле и Алида лежат на лавке, на кухне, в домишке, что на Инстегате в Бьёргвине, спят и спят, спят и спят, и вот Асле просыпается, открывает глаза, и смотрит вокруг, и не сразу понимает, где он, и видит рядом Алиду, она спит с открытым ртом,
и он вспоминает, а на кухне уныло и холодно, он встает, зажигает свечу и вспоминает, вспоминает, кладет в топку поленья,

[ 33 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

растапливает печь и возвращается на лавку, под одеяло к Алиде, ложится рядом и слушает, как в печи трещатгорят дрова,
слушает шум дождя на улице, стук капель по крыше, и он проголодался, но они ведь захватили с собой много вкусной еды
из кладовки мамаши Хердис в Пустоши, и, когда на кухне чуток потеплеет, он встанет и достанет харчи, а потом, позднее, пойдет на Торг и на Брюгген, поспрошает насчет работы, найдет, поди, чем заняться, возьмут его на работу, и Асле
смотрит на Алиду, она лежит, но вроде как уже проснулась
Проснулась, говорит Асле
Ты здесь, говорит Алида
Да, здесь я, здесь, говорит Асле
Хорошо, говорит Алида
и оба лежат, глядя в пространство перед собою
Ты уже и печь затопил, говорит Алида
Ну да, говорит Асле
и опять они лежат молча, а потом Асле спрашивает, не
принесть ли ему маленько съестного, и Алида говорит, конечно, неси, и Асле приносит еду, они садятся на лавке и некоторое время закусывают, потом встают, одежда меж тем успела
просохнуть, они одеваются и распаковывают пожитки, привезенные в двух узлах из Сарая, что в Дюльгье
Ты в домето осмотрелся, говорит Алида
Нет, отвечает Асле
тогда Алида отворяет ближайшую дверь, а когда Асле со
свечой заходит туда, они видят маленькую комнатку с красивыми картинами на стене, стол и стулья и еще одну дверь,
Алида открывает ее, и Асле входит туда со свечой, и оба видят
каморку с кроватью, красиво заправленной, накрытой пледом
Недурной домишкото, говорит Алида
Верно, говорит Асле
Недурной домишко, повторяет Алида
и скорчивается, говорит, что ей вдруг стало больно, очень
больно, живот вдруг так заболел, говорит она, ужас как заболел, говорит она, так что ей, поди, пришло время родить, говорит она и испуганно смотрит на Асле, а он обнимает ее за
плечи, помогает лечь на кровать в каморке, укрывает ее пледом, а Алида корчится, кричит и мечется, потом коекак выдавливает из себя, что, видать, родит она и что Асле должен
найти когонибудь, кто бы ей пособил
Пособил, говорит он
Я вотвот рожу, говорит она
Ты должен найти повитуху, говорит она
Да, говорит Асле

[ 34 ]
ИЛ 9/2018

и видит, что теперь Алида лежит спокойно, теперь она такая же, как обычно
Я вотвот рожу, и ты должен привести когонибудь, кто
мне пособит, говорит она
Кого, говорит Асле
Не знаю, говорит Алида
Но ты должен когонибудь найти, говорит она
В большом городе Бьёргвине сыщется, поди, ктонибудь,
кто мне пособит, говорит она
Да, говорит Асле
Повитуха, говорит он
а Алида опять кричит и мечется на кровати, и у кого же, у
кого ему спросить, он ведь никого в Бьёргвине не знает, никого во всем огромном Бьёргвине, а Алида опять лежит спокойно, такая же, как обычно
Приведи когонибудь, говорит Алида
и опять кричит и выгибается дугой, так что живот ровно
гора встает под пледом
Дада, сейчас, говорит Асле
он выходит на кухню и в сени, потом на улицу, а на Инстегате уныло, сумрачно, льет дождь и, понятно, ни души не видно, вчера на улице народ кишмя кишел, а сейчас ни души, но
ему надо непременно найти когонибудь, кто пособит Алиде,
и он шагает по улице, не иначе как придется идти до самого
Торга, тамто он, пожалуй, сыщет когонибудь, и он доходит
до конца улицы, смотрит на Торг и там, впереди, видит вчерашнего мужчину, того, что с тростью, в высокой шляпе, с бородатым лицом да в длинной черной шинели, он совсем близко, всего в нескольких метрах, идет навстречу Асле, и можно
просто спросить о помощи, и потому Асле подходит к Мужчине и смотрит на него
Послушай, говорит Асле
Да, отзывается Мужчина
Ты ведь можешь, говорит Асле
Да, говорит Мужчина
Можешь пособить мне, говорит Асле
Пожалуй что и могу, говорит Мужчина
Жена моя вотвот родит, говорит Асле
Я не повитуха, отвечает Мужчина
Но ты наверняка знаешь, где мне сыскать повитуху, говорит Асле
Мужчина стоит, не говоря ни слова
Да, тут, дальше по улице, живет одна старуха, наконец говорит он
Она уж точно сведуща в этаких вещах, говорит он

[ 35 ]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе. Без сна

Давай спросим у нее, говорит он
и Мужчина неспешными короткими шагами идет вверх по
Инстегате, шаг за шагом медленно, с достоинством идет по
улице и перед каждым вторым шагом выбрасывает вперед
трость, Асле идет чуть позади него и видит, что Мужчина направляется к тому домишке, где сейчас в каморке лежит Алида и кричитмечется, и действительно, Мужчина останавливается перед домом, где Асле с Алидой нашли приют от
дождя, и ветра, и темени поздней осени, и Мужчина стучит в
дверь, стоит и ждет, потом оборачивается, смотрит на Асле и
говорит, что Повитухи, видать, нет дома, стучит еще раз,
опять стоит и ждет
Нда, говорит Мужчина
Повитухи, как видно, нет дома, говорит он
К кому же еще обратиться, говорит он
Ага, есть еще одна Повитуха в Скутевике, говорит он
Нда, говорит он
Ступай на Торг, оттуда на Брюгген и дальше, пока не дойдешь до Скутевики, а там опять спросишь, говорит Мужчина
и Асле кивает, благодарит, поворачивается и опять идет
вниз по улице до самого Торга, пересекает площадь, минует
Брюгген и идет дальше, а дождь все льет, и так холодно, а Асле все идет, идет, и добирается до Скутевики, и спрашивает,
и узнает, где живет Повитуха, и стучит в ее дверь, она отворяет и соглашается пойти с ним, и идет с ним, и приходят они к
домишку на Инстегате
Так ведь твоя жена в доме Повитухи, говорит Повитуха
Но коли эта Повитуха не может пособить, так и я, поди, не
сумею, говорит она
и Асле отворяет дверь, зажигает свечу, отворяет дверь в
горницу, Повитуха заходит внутрь
Она что же, в каморке, говорит Повитуха
и Асле кивает и говорит “да”, а кругом тишина, из каморки ни звука не слышно
Останься здесь, говорит Повитуха
берет у него свечу, отворяет дверь в каморку, входит, закрывает за собой дверь, а кругом ни звука, таким тихим бывает лишь спокойное море, время идет, и время стоит без движения, а из каморки ничего не слышно, потом Асле слышит
стук в дверь, идет в сени, отворяет и видит мужчину в высокой шляпе, с бородатым лицом, с длинной тростью, в длинной шинели
Ты здесь, говорит Мужчина
Да, отвечает Асле
Жена моя рожает, говорит он

[ 36 ]
ИЛ 9/2018

Но Повитухи не было дома, говорит Мужчина
и Асле не знает, что сказать
Это не она, тут другая Повитуха, говорит он
Не понимаю, говорит Мужчина
и тут раздается громкий вопль, ровно земля разверзлась,
потом еще несколько криков, и Мужчина качает головой и
медленно уходит прочь, вверх по Инстегате, Асле же выходит из дома и идет вниз по Инстегате, выходит на Торг, оттуда на Брюгген, идет и идет, потом возвращается на Торг и
опять спешит на Инстегате, заходит в домишко, а там за столом на кухне сидит Повитуха
Ну вот, ты стал отцом, говорит она
Хороший мальчонка, говорит она
и Повитуха встает, идет в горницу, открывает дверь каморки, стоит на пороге и глядит на Асле
А ты не знаешь, где здешняя Повитуха, говорит Повитуха
Нет, говорит Асле
Теперь можешь зайти в каморку, говорит она
и Асле входит в каморку, где на кровати лежит Алида, а
подле ее локтя — сверточек с черными волосами
Ну вот и родился малыш Сигвалд, говорит Асле
и видит, как Алида кивает
Вот малыш Сигвалд и родился на свет, говорит он
и Асле видит, что малыш Сигвалд приоткрывает глазок,
видит черный блеск в щелочке
Малыш Сигвалд, говорит Алида
и Асле стоит, а время идет и не идет, и он слышит, как Повитуха говорит, что ей пора обратно в Скутевику, теперь в
ней здесь нет нужды, а Асле все стоит и смотрит на Алиду, а
она лежит и смотрит, смотрит на малыша Сигвалда, и Асле
подходит и поднимает малыша Сигвалда, поднимает высоко
в воздух
Ну, право слово, говорит Асле
Мы опять одни, говорит Алида
Ты и я, говорит Асле
И еще малыш Сигвалд, говорит Алида

Сьёун
[ 37 ]
ИЛ 9/2018

СкуггаБальдур
Роман-предание
Перевод с исландского Натальи Демидовой

I
(9—11 января 1883 года)

У

ДИВИТЕЛЬНО, как полярные бурые лисы порой походят на камни. Бывает, приляжет зимой такая чертовка у
какого валуна, и невозможно отличить, где там зверь, а
где камень. Да уж, эти куда хитрее, чем белошерстые, что вечно или тень отбрасывают, или желтеют на белом снегу.
И вот затаилась полярная бурая самка, крепко прижавшись к своему камешку и давая поземке припорошить себя с
подветренной стороны. Она развернулась к ветру задком,
свернулась колечком, уткнула нос под бедро и призакрыла
глаза так, что между веками едваедва угадываются зрачки. Таким манером наблюдает она за человеком, что не сдвинулся с
места с той самой минуты, как улегся под снежным наносом
здесь, высоко в горах Аусхеймар, — уже почти восемнадцать
часов назад. Его так замело снегом, что теперь он смахивает
на простой обломок старых развалин. И зверьку нужно постараться не забыть, что человек этот — охотник.
© Bjartur, 2003
© Наталья Демидова. Перевод, 2018

[ 38 ]
ИЛ 9/2018

Он начал свою охоту далеко отсюда — от хутора Дальботн.
Небо было чистое, а рассвет — самый сумрачный, какой только бывает зимой. Человек на лыжах пересек заснеженный луг
и взял курс на север, вдоль горной гряды Аусар, к скале ЛитлаБьярг — там еще не намело сугробов.
Добравшись до подножия, он заметил, что наверху, на гребне, чтото шевелится. Пошарив под одеждой, достал подзорную
трубу, разложил ее и приставил к глазу, что видел получше.
Ну да, так оно и было — там копошилась одна плутовка.
Лиса, казалось, не догадывалась об опасности. Судя по повадкам, она искала себе съестного и действовала потому неторопливо и вдумчиво — ничто другое не занимало ее мысли.
Человек присмотрелся к ней повнимательней.
Он попытался полностью сосредоточиться на ней, как бы
стараясь предугадать, в какую сторону она направится, закончив свои дела на гребне. Вдруг, ни с того ни с сего, лисица
бросилась наутек, и у человека не было ни малейшего понятия, с чего бы? Ее будто в мгновение охватил сильнейший
страх, хотя о близости человека она догадаться не могла — во
всяком случае, обычным путем.
Единственным объяснением могло быть только появившееся у нее предчувствие о его намерениях:
Здесь рядом — человек с охотой на уме.
Человек поднялся вверх по склону. Чтобы легче было опять
найти лисицу, он старался удержать в голове ее четкий образ:
вот несется она во весь дух по снежному насту, точно оперенная стрела...
На гребне он осмотрел оставленные лисой следы. Большим и указательным пальцами измерил между ними расстояние: зверь, похоже, крупный. В приставшей к ладони снежной крошке блестела шерстинка. Цвет ни с чем не спутаешь —
это была полярная бурая.
На западе — облачные перья.
Похоже, идет буря.
Лисицы нигде нет.
Лисий след был четким — насколько хватало глаз.
Человек шел бодрым шагом, ветер дул ему в спину, но теперь не имело значения, почует лисица его запах или нет —
она знала, что он ее преследует.
Время от времени он останавливался и осматривался,
пользовался прежним методом, изо всей силы сосредоточиваясь на одной цели: просчитать, по какому пути она бежит и
где он сможет подобраться к ней на выстрел.

Неожиданно ему будто ктото сказал: “Лисица бежит равниной на север. Вот она резко свернула на восток, а там неподалеку пустошь, сплошные камни — есть где спрятаться бурошерстой коротконожке”.
Может, лисица переосторожничала? Только и думала, что
об опасности — и тем самым нечаянно допустила его в свои
размышления? Забыла проследить за тем, чтобы держать его
на расстоянии?
А может, она нарочно внушила ему эту мысль?

[ 39 ]
ИЛ 9/2018

На пустоши было морозно, ветер холодил щеку. Заметив к северу от себя бурый комочек, человек присел и затаился.
Спустя некоторое время комочек зашевелился, а потом с
камней на лапы поднялась лисица.
Ну да! Она и есть!
Это был редкостный зверь — землисточерная на вид, густошерстая, с огромным пушистым хвостом и видимо чертовски нервная. Резкими частыми прыжками она заскакала с пустоши прочь.
Человек рванулся за ней.
И все произошло именно так, как он и предполагал: лиса
метила прямо в поднятое ветром снежное облако. Прежде
чем пурга проглотила ее, лисица на миг остановилась и оглянулась на человека.
И опять сорвалась с места — только ее и видели.

Он продирался сквозь кромешную мглу.
Сначала у него под ногами были голые камни, и идти было легко, но вскоре камни сменил снег, и двигаться стало намного труднее.
Человеку ничего не оставалось, кроме как довериться
прежнему внутреннему подсказчику: “Лисица может подетски испугаться непогоды. Она зароется в сугроб или втиснется в какуюнибудь расщелину, заползет туда, где потеплее, и
будет там лежать, пока буря не стихнет”.
Теперь было самое время подобраться к лисице поближе.

Сьёун. Скугга-Бальдур

В воздухе свистело и выло.
Рядом с человеком пронеслась куропатка — ее тащило ветром. За ней проследовал сокол, летел высоко, уверенно и ровно взмахивая крыльями.
Отвернувшись от налетающих порывов, человек поплотнее укутал шарфом шею и, чтобы сумка получше прилегла к
бедру, трижды обмотал ее лямку вокруг правой руки.
Теперь он был готов к буре.

[ 40 ]
ИЛ 9/2018

Человек, пядь за пядью, проталкивался вперед.
Когда ему показалось, что лиса была уже гдето совсем рядом, снег под ногами вдруг стал гораздо глубже. Теперь он доходил ему до самого паха, а еще через пару шагов человек застрял окончательно.
Он был не в силах двинуться ни вперед, ни назад, и совершенно ничего не видел.
Метель обступила его со всех сторон, сверху, снизу...
День клонился к вечеру, а буря все крепчала. Холод забрался
под одежду, хоть та и была добротной. Человек так замерз,
что стал дрожать — себе для согрева.
Рассудив, что будет лучше, если его всего целиком занесет
снегом, он стал осторожно покачиваться из стороны в сторону, помогая пурге выстроить вокруг него непродуваемую
снежную скорлупу.
Он был среднего роста, кряжист и толстоват в груди. Лицо
скроено грубо, лоб не особо высокий, однако широкий — онто
и придавал лицу характер. Изпод тяжелых сросшихся бровей
выглядывали глубоко посаженные маленькие глаза цвета стали,
над верхней губой торчал большой мясистый нос. Какими были его щеки и подбородок, угадать было трудно изза густо покрывавшей их темнорыжей с проседью бороды, доходившей
ему до самой груди. Волосы были землистого цвета, их тоже уже
коегде посеребрила седина. На левой ноздре виднелась крупная выпуклая родинка.
Да, таким был застрявший в сугробе человек.
Ночь была холодная и особенно долгая.
Но вот наконец человек разломал окружавшую его снежную корку. И возблагодарил Ветер и матушку Порошу за то укрытие, которое они соорудили для него на этом живописнейшем клочке земли: с того места, где он сидел в сугробе, взгляд далеко простирался
поверх безбрежных, искрящихся белым инеем пустынь.
Он принялся щипать себя и тискать, втирая в мышцы рук
тепло, а покончив с тем, надел рукавицы и, оперевшись руками о наст, поднялся со своего снежного трона.
Что и говорить — он был счастливчик!
Закинув на плечо ружье и сумку, человек, не останавливаясь,
прошагал до плоских скал Лоуваклёп — останков ледниковой
эры. Они залегали высоко в горах, и там почти никогда не бывало снега.

Поднявшись на одну из них, человек снял с себя пожитки,
варежки, кожаные башмаки, вязаные носки и разложил все
это рядом для просушки. А потом (черт его подери!) он снял
с себя все до последней нитки и сидел там в чем мать родила — в одной только коже!
Вот он, сын Земли, дочери Солнцевой.

[ 41 ]
ИЛ 9/2018

В животе заурчало, и человек вспомнил, что голоден. Перед
самым выходом на охоту он под завязку наелся вареной рыбы, но с тех пор у него во рту не побывало и крошки, а ведь
прошло уже не меньше двадцати часов.
Правда, время от времени он все же подкреплялся льдинками, однако ледяная пища эта была однообразной и неосновательной.
И он открыл свою сумку: в ладонь толщиной бараньи бочки, сушеная тресковая голова, добротно смазанные кислющим, как уксус, овечьим маслом и увенчанные шматками бараньего рулета ржаные лепешки, вымоченная в молочной
сыворотке кровяная колбаса, вяленая рыба, густая овсяная
каша со скиром и кусочек коричневого сахара.
Да, все это умещалось в его охотничьей сумке.

В полдень здесь еще погорному светло, и воздух — весь в пятнах ясного неба. Человеку припомнились бесчисленные чудесные мгновения, проведенные им в горах с малолетства:
ничто не могло сравниться с красотой тех дней, кроме разве
что новой люстры в Дальботненской церкви...
Стоп! Что это? Человек бросился наземь. Что там за тень
такая? Камень?
Человек схватил подзорную трубу, но ничего не увидел —
запотело стекло. Он протер его рукавом. И что, неужели не
померещилось? Ну вот — исчезло! Нет, опять появилось! Лисья голова!
Вдалеке едва темнела ее макушка! Это была та самая — бурая и, судя по всему, сидела там настороже уже давненько. Человек сложил подзорную трубу.
Лисица испустила леденящий душу вопль.
Земля в тех местах ровная, с уклоном на восток, все кочки —
низкие, ложбинки — мелкие. Приблизиться к лисице незамеченным у человека не было ни малейшей возможности, и потому он так и лежал, не шевелясь, на том самом месте, куда плюх-

Сьёун. Скугга-Бальдур

Солнце согревает раздетое мужское тело, а вокруг, робко потрескивая, тает снег — певчая птица этого дня.

[ 42 ]
ИЛ 9/2018

нулся, заметив ее. А лисица, вспрыгнув на камень, завыла, и каждый раз, испуская вопль, вытягивала кверху мордочку.
Таким манером она хотела подстрекнуть человека к движению — она потеряла его из виду в тот момент, когда он рухнул на землю.
Человек лежал, распластавшись на земле. С ружьем перед собой, он умудрился осторожно развернуться лицом на север,
но теперь боялся пошевелиться, потому что между ним и лисицей не было ни малейшей неровности, ничего, что могло
бы его от нее скрыть. К тому же ружье было не заряжено, а затолкать в него заряд так, чтобы самка этого не заметила, не
представлялось возможным.
Соображать надо было быстро, если, конечно, он не собирался упустить ее, как вчера, а об этом и речи быть не могло.
И что же тут можно было предпринять?
Лисица завертелась на камне, готовясь исчезнуть.
Человек, перекатившись на спину, задрыгал в воздухе руками и ногами. Затем, снова перекатившись, но уже на четвереньки, он поднял правую ногу, будто пес, решивший помочиться на кочку.
И громко заблеял.
Таким шутовством человеку удалось отсрочить лисицыно исчезновение. Он снова затаился, обдумывая свое положение, а
она осталась сидеть на камне, дожидаясь новых чудес.
Человек в спешке зарядил ружье. Забил в него полмерки пороху, что было не лишним, если он собирался подстрелить лисицу с одного выстрела. Пошарив в кармане, нащупал ободранный псалтырь, вырвал страницу, помял ее между пальцев и
запихнул в ствол: теперь не засвистит, даже если стрелять в
плотный ветер.
Проделав все это с быстрым проворством, он послюнявил
конец дула и прилепил там крошку лишайника. Та тут же примерзла к металлу. Человек поправил “мушку” и попробовал прицелиться — лишайник он смог бы различить в любой темноте.
Человек рывком вскочил на ноги — с ружьем навскидку. Перевалив вес тела на левую ногу, он весь подался вперед и сосредоточил взгляд на камне... Нет, лисицы нигде не было видно.
Он долго ждал, прежде чем опустить оружие. Однако на
этот раз она от него не уйдет! Снег ровно присыпал землю до
самого ледника — ни одной проплешины, и лисица, прожи-

вая свою жизнь, тут же, на снежном листе равнины, писала о
ней повесть.
С ружьем наперевес человек двинулся в погоню.
Весь долгий день бежала лисица по горам и долам, а человек — неотступно за ней. Она была его верительной грамотой, предписывающей исполнить данное ему самой жизнью
поручение.

[ 43 ]
ИЛ 9/2018

Выбираясь изпод перегородившего путь обломка скалы, человек чуть было не потерял лису из виду. Глаз едва успел уловить, как она, трижды обернувшись вокруг самой себя, прилегла у камня, приникла к нему и накрыла мордочку хвостом.
Человек сделал то же самое.

На человека вдруг навалилась сонливость — с неведомой ему
ранее одолевающей силой. В голове пронеслось: ну, как есть,
помираю! Он както вмиг ослаб, голова раскалывалась от боли, и стало трудно дышать. В ушах непрерывно пищало, но
через этот писк он все же различал какойто шум, какойто
стук — это было его сердце.
И что все это могло означать?
Тут лисица испустила три протяжных тревожных зова,
так неожиданно — как гром с ясного неба. Звук донесся к человеку с ветром, с восточной стороны.
Он нервно дернулся. Скосив взгляд налево, различил еще
одну лису. Она показалась ему черным, как смоль, дьяволом.
Затем и эта исчезла, и воцарилась гробовая тишина. Даже
сердца не было слышно.
Может, он и вправду умер?
Так прошло немало времени, пока он снова не заметил лисицу все на том же месте — у камня. Правда выглядела она теперь не такой крупной, и все ее поведение говорило об ис-

Сьёун. Скугга-Бальдур

У горизонта растворялся день.
В небесных чертогах потемнело настолько, что сестричкисеверные сияния смогли приступить к своему оживленному вуалевому танцу.
Завораживая игрой красок, порхали они по огромной небесной сцене — легкие, быстрые, в сверкающих трепещущих
платьях, и от их шаловливых поскоков туда и сюда разлетались жемчужные ожерелья. Такие представления ярче всего
сразу после захода солнца.
Потом упал занавес, и к власти пришла ночь.

[ 44 ]
ИЛ 9/2018

ключительной осторожности, внимательности и сообразительности. Другими словами, самка вела себя не так, как раньше, и от нее не доносилось ни звука. Помаячив перед человеком, она вдруг тоже пропала.
Человек упорно боролся с назойливо пробивавшейся на
лицо зевотой, как вдруг прямо перед собой заметил какоето
движение. На фоне ночи его глазам предстали очертания лисы: она вытанцовывала на задних лапах, извиваясь, словно
угорь в воде, и, казалось, парила над землей.
А гдето в ночи, скрытая темнотой, тявкала еще одна, уже
четвертая по счету: “Аггаггагг!”
Человек попытался взять себя в руки. В этих краях полярные бурые лисы были такой редкостью, что о каждой
увиденной по всей округе ходила молва. Скорее всего, та
чернющая, та осторожная, та, что отплясывала, и та, что
тявкала в ночи — все это была одна и та же лисица. Другого
и быть не могло!
— Это одна и та же лиса, одна и та же лиса, это одна и та же
лиса, одна и та же лиса, это одна и та же лиса, одна и та же
лиса...
Как заведенный, он повторял это снова и снова, словно
рвущийся из кошмарного сна распираемый беззвучным воплем человек. Наконец ему полегчало, из глаз перестали
литься слезы, и он увидел, что самка была все там же, на
прежнем месте, и что сам он тоже не сдвинулся с места.
Пошел снег.
И все падал и падал...
Удивительно, как полярные бурые лисы порой походят на
камни. Бывает, приляжет зимой такая чертовка у какого валуна, и невозможно отличить, где там зверь, а где камень. Да
уж, эти куда хитрее, чем белошерстые, что вечно или тень отбрасывают, или желтеют на белом снегу.
И вот затаилась полярная бурая самка, крепко прижавшись к своему камешку и давая поземке припорошить себя с
подветренной стороны. Она развернулась к ветру задком,
свернулась колечком, уткнула нос под бедро и призакрыла
глаза так, что между веками едваедва угадываются зрачки. Таким манером наблюдает она за человеком, что не сдвинулся с
места с той самой минуты, как улегся под снежным наносом
здесь, высоко в горах Аусхеймар, — уже почти восемнадцать
часов назад. Его так замело снегом, что теперь он смахивает
на простой обломок старых развалин. И зверьку нужно постараться не забыть, что человек этот — охотник.

Лиса закрывает свои серые глаза, а когда она их снова открывает — человека уже нет.
Лиса поднимает голову...
Вот тутто сьера1 Бальдур Скуггасон и нажимает на курок.

[ 45 ]
ИЛ 9/2018

II
(8—9 января 1883 года)

— Эй, я пришел забрать тут... гром с подойником... нет, слышь,
давай мне кров с коровником... нее... эээтто... корм с помойником...
На подворье прилепившегося на горном склоне хуторка Брехка стоит оседланная лошадь, а эту околесицу бормочет себе под
нос ее наездник — крупный мужичина лет сорока на вид. Его нестриженно наползающую на рот и заледеневшим водопадом свисающую на грудь рыжую бороду уже тронула седина, но, тем не менее, на него накутано одежек, как на ребенка, снаряженного
провести целый день в сугробе. Высоко подтянутые штаны врезались в пах, кожух слишком велик или слишком мал — с какой стороны посмотреть, тесемки вязаной шапки так туго затянуты под
подбородком, что ясно: не сам он их завязывал, а на каждую руку
натянуто по три рукавицы, отчего он с трудом удерживает поводья своей мохнатой лошаденки — кобылки Розы.
Она усердно грызет удила; это ее ноги донесли их обоих сюда. Выглянув с хуторского подворья, можно увидеть следы копыт, что тянутся сюда от хутора Дальботн, от самых дверей дома
священника: сначала по лугу, затем по берегу речки и через болотистую низину, а дальше — вверх по горному склону к тому месту,
где и стоит она сейчас, ожидая избавления от своей ноши.
И всадник, наконец, сползает с седла. Теперь видно, как он
сложен: коротконогий, широкоплечий, с большим выдающим-

1. Титул священника в Исландии. (Здесь и далее — прим. перев.)

Сьёун. Скугга-Бальдур

Мир приоткрыл глаз — тот, что позрячей.
Клекчет куропатка, под ледовой глазурью журчат ручейки,
грезя о весне, когда, разбухнув, превратятся они в бурные потоки, сокрушающие на своем пути все построенное человеком.
Над разбросанными по горному склону снежными бугорками
кудрявятся дымки — это людские жилища. Все здесь одинаково
голубое, за исключением искрящихся белизной горных вершин.
В Долине зима...

[ 46 ]
ИЛ 9/2018

ся животом и с неестественно длинной шеей. Левая рука заметно короче правой. Он притопывает ногами, охлопывает себя
руками, трясет головой и фыркает, как лошадь. Кобылка Роза
поводит ушами.
— Горб с половником? Может так? — и мужчина своей короткой рукой смахивает с наружной двери снег.
Он стучится здоровой рукой и чувствует, как к кулаку приливает кровь. На улице холодно. Может, его впустят в дом?
В заиндевелом окошке мелькает голова, и чуть погодя уже
слышится, как отворяют внутреннюю дверь, а потом с силой
толкают наружную. Та поддается, отпихивая от себя нападавший за ночь снег, и озябший пришелец, отпрянув, начинает
валиться на спину, однако упасть ему мешает сугроб.
Оправившись от неудавшегося падения, он видит, что в дверях стоит именно тот, к кому он ехал — Фридрик Б. Фридйоунссон или просто Фридриктравник, ученый человек, ботаник и
хозяин хутора, где живет невеста приехавшего — Абба. А его самого зовут Хаулфдаун Атласон, он — “дурачок сьеры Бальдура
Скуггасона”.
Дурачок разевает рот, но не успевает произнести заготовленную фразу, так как Фридриктравник приглашает его в
дом, а на это у дурака нет другого ответа, как только сделать,
что ему сказано.
Они заходят в кухню.
— Раздевайся.
Фридрик приседает на корточки и, открыв дверцу отделанной кафелем печки, подбрасывает в нее дров. Те весело
занимаются.
Здесь тепло и уютно. Дурачок, прикусив зубами край рукавиц, стаскивает их с трясущихся рук и принимается распутывать
узел на тесемках шапки. Получается это у него плохо, и тогда из
тесемочных пут его вызволяет сам хозяин. А когда хозяин же
стянул с гостя и кожух, в нос ему ударило таким горьким зловонием, что он отшатнулся, напрягая ноздри:
— Кофе...
Про слуг священника из Дальботна говорили, что у них через
поры вместо пота выделяется кофе. Скупердяй сьера Бальдур
людей своих не кормил, а вместо еды накачивал их с утра до вечера черным как сажа, упаренным до густоты кофейным пойлом.
Фридрик обхватывает ручищи Хаулфдауна, они трясутся не
от холода, а от расстроенных нервов — от кофейного перепития.
Отпустив руки гостя, Фридрик предлагает ему сесть, а затем,
сняв с крючка чайник, набивает его полурастаявшим снегом и
ставит на плиту. Указав на чайник, четко наказывает дурачку:

[ 47 ]
ИЛ 9/2018

Сьёун. Скугга-Бальдур

— Ты следи за водой! Как крышка запрыгает, прийди ко
мне и скажи! Я там в комнате буду — гроб заколачивать.
Хаулфдаун кивает головой и утыкается взглядом в чайник.
Фридриктравник по пути из кухни легонько поглаживает его
по плечу, а уже через минуту из соседней комнаты доносится
стук молотка.
Дурак таращится по очереди то на чайник, то на печку, больше — на печку. Она — знаменитое в округе чудо техники, но мало
кому доводилось увидеть ее своими глазами. Из печки выходит
металлическая трубка и убегает по стене в комнату, а затем — наверх, в спальню на чердаке, и, прежде чем проткнуть торфяную
крышу и выпустить наружу дым, она успевает обогреть весь дом.
Однако пуще всего дурачка зачаровывают ручной росписи фарфоровые плитки. Туда и сюда по печному телу разбегаются живописные цветочные узоры — да так проворно, что глаз не успевает уследить, и Хаулфдаун раскачивается на своем сиденье,
провожая взглядом цветочный лепесток, что завивается то
вверх, то вниз — всю дорогу до самого чайника.
Ах, да! Чайник! Он же за ним следит! Вода пощелкивает,
попрыгивая между дном чайника и раскаленной плитой...
Фридриктравник — это тот, у кого живет его Абба, да...
Хавдис Йоунсдоттир... невеста Хаулфдауна, да... Она живет с
Фридриком в Брехке, покуда Хаулфдаун на ней не женится,
да... Тогда она уедет с ним, с Хаулфдауном... Но где же она сегодня?
Хаулфдаун выворачивает свою длиннющую шею и оглядывается назад. Там в комнате видно, как Фридрик забивает в
крышку гроба последний гвоздь, и дурак обращается к нему
со словами:
— А я... ээто... заббрать гггроб с покойником...
Резкость выражения заставляет Фридрика вздрогнуть. Это
через своего работника вещает сьера Бальдур. Все, жившие в
доме священника, как куры на подворье, вторили его манере
выражаться, что вообщето могло бы показаться смешным, если б выходило не так отвратительно и безобразно.
— Я знаю, Хаулфдаун, дорогой, я знаю...
Но еще больше Фридрика пугает последовавший за этим
вопрос дурака:
— Аг где онна... моя Абба?
Кипит вода, позвякивает крышка, у края чайника легко пузырится пена.
— Киппиит... — всхлипывает Хаулфдаун.
Это первый звук, донесшийся от него с той минуты, когда
Фридриктравник сообщил ему, что подружка его, Абба, умерла, и что она и была тем самым “покойником”, за которым

[ 48 ]
ИЛ 9/2018

прислал его сьера Бальдур, и сегодня этот гроб, который он
видит там, на столе в комнате, будет предан земле на Дальботненском кладбище. Новость так поразила Хаулфдауна, что он
зашелся долгим беззвучным плачем. Слезы катились из глаз и
из носа, а уродливое тело сотрясалось на стуле, как тот листочек, что, трепыхаясь на осеннем ветру, не знает, оторвется
он от кормившей его все лето ветки, или так и будет там дальше висеть и вянуть — и одно не лучше другого.
Пока дурак оплакивал свою невесту, Фридрик выставил на
стол прибор для чаепития: прекрасной ручной работы английский фарфоровый чайник, две цвета слоновой кости фарфоровые чашки с блюдцами, оправленный серебром молочник и оправленную серебром же сахарницу, две чайные
ложечки и ситечко из бамбуковых листьев. Под конец он достал чайницу, изготовленную из отшлифованного и покрытого лаком дуба, на которой виднелась надпись:
A. C. PERCH‘S THEHANDEL
Плеснув немного воды в заварной чайник, Фридрик дал ему
постоять, чтобы фарфоровые стенки прогрелись, затем отмерил туда четыре ложки чайных листьев и залил их крутым кипятком. Пьянящий аромат дарджилинского чая наполнил кухню. Подобный аромат поднимается от свежевспаханной земли,
там тоже дух сладкий, пропитанный наслаждением, или хотя
бы воспоминанием о наслаждении, которое лишь одному из
них довелось познать — Фридрику Б. Фридйоунссону, ученомуботанику из Брехки, одетому поевропейски в длинные штаны и жакет, и с бантом “аля поздний Байрон” на шее.
Чайный аромат поднимает дух Хаулфдауна и заставляет
его позабыть о своем горе.
— А ккак ээто назыввается?
— Чай.
Фридрик разливает чай по чашкам и накрывает английский фарфоровый чайник грелкой. Хаулфдаун обеими ручищами берется за чашку, подносит ее к губам и осторожно пробует напиток.
— Чай?
Чудно, что у такого вкусного напитка такое короткое название. Ему бы лучше называться “Иллюстрированные известия” — а это было самое длинное название, какое дураку было
известно.
— Ааа этто из Дании?
— Нет, это с гор Гималаев. Они такие высокие, что подняться на них — это как взойти на нашу гору тринадцать раз,
да и то не дойдешь до вершины. Там, высоко на склоне этой
великой горы, стоит селение Дарджилинг. Когда птицы в

Дарджилинге начинают свой утренний щебет, оживают дорожки, бегущие от селения к чайным полям — это на свою работу спешат сборщики чая. Они бедно одеты, но у некоторых
в носу серебряное колечко.
— Ааа тто дрозды щебечут? — спрашивает дурак.
— Нет, то щебечут певчие овсянки, а сквозь их затейливую
песню слышится перестук дятла.
— Ап пптиц, что я знаю, там нееету?
— Да поди трясогузка там водится, — отвечает Фридрик.
Хаулфдаун кивает головой и прихлебывает из чашки, а Фридрик, подкручивая кверху левый ус, продолжает свой рассказ:
— У садовой калитки каждый сборщик получает свою корзину, и рабочий день начинается. До самого вечера собирают они
верхние листочки с каждого куста, и подушечки их пальцев —
это первая остановка чая на его долгом пути, что заканчивается, например, здесь, в Брехке — в этом чайнике.
Так и проходит этот утренний час.

[ 49 ]
ИЛ 9/2018

На улице уже подневному светло, когда Фридрик и дурак выходят из дома, держа между собой гроб. Они несут его с легкостью: покойница не была крупной, да и гроб не великого искусства — сколочен из там и сям найденных по хутору древесных
отходов, впрочем, вполне еще пригодных к употреблению и
вроде бы без трещин.
На подворье их ожидает вдоволь нажевавшаяся лошадка Роза. Мужчины укладывают гроб на сани, хорошенько его привязывают и длинными жердями крепят сани с обеих сторон к седлу.
Покончив с тем, Фридрик достает из кармана письмо и показывает его Хаулфдауну:
— Это письмо отдашь сьере Бальдуру, но только после похорон! Если он спросит о письме раньше, скажи, что я забыл
тебе его дать. А потом, как он отхоронит, ты и “вспомнишь”...
Фридрик засовывает конверт глубоко в карман дурака и,
похлопав по карману, повторяет:
— После похорон!
И они прощаются: человек, чьей когдато была Абба, и жених ее — теперь уже бывший.
Брехка в Долине, 8 января 1883 года
Его преподобию Бальдуру Скуггасону.
С сим посылаю Вам 33 кроны. Это уплата за погребение
усопшей Хавдис Йоунсдоттир, и включает Вашу долю, возна-

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 50 ]
ИЛ 9/2018

граждение шести носильщикам, плату за доставку гроба с хутора до церкви, за могилу, за три колокольных звона, а также
за кофе, сахар и хлеб для Вас, носильщиков и тех гостей, что
могут явиться на похороны.
На отпевании покойной, надгробной речи или читке родословной я не настаиваю, и тут Вам вольно поступать в согласии с Вашим вкусом, душевным расположением и пожеланиями прихожан.
О гробе и облачении усопшей позаботился я сам, благо
привычен к тому с моих студенческих дней в Гагене1, что
брат Ваш, Валдимар, и может подтвердить.
Надеюсь, на этом наши отношения касательно похорон
Хавдис Йоунсдоттир полностью закончены.
С почтением,
Ваш покорный слуга Фридрик Б. Фридйоунссон.
P. S. Сегодня ночью приснилась мне бурая лисица, что бежала по каменистой пустоши и направлялась сюда, к нам в Долину. Жирнющая была и на диво густошерстая.
Ваш Ф. Б. Ф.
***

Вот теперь дурацким похоронным дрогам всего достает, и они
выезжают со двора. Или правильнее так: они неуправляемо несутся вниз по склону до тех пор, пока, наконец, на берегу реки
человек, лошадь и мертвец не приходят в некое равновесие. А
уж по берегу этой речушки можно, как на коньках, проскользить прямехонько до самых дверей Дальботненской церкви.
А Фридриктравник возвращается в дом, надеясь, что Хаулфдаун (с дуракато что взять?) не станет по дороге открывать гроб и заглядывать в него.
В субботу, 17 апреля 1868 года, к мысу Онглабрьётснеф, что
на полуострове Рейкьянес, прибило штормом потерпевшее
крушение громадное грузовое судно — аспидночерное, трехпалубное и трехмачтовое. Одна из мачт была порублена на
куски, и экипаж, видимо, таким образом спасся, а судно после
этого осталось без людей. Во всяком случае, так думали.
Плавучий исполин был так великолепен, что окрестный
люд дивился и с трудом верил рассказам тех, кому довелось увидеть все своими глазами. Каюта на верхней палубе была такой
огромной, что народу в ней могла поместиться целая деревня.
1. Копенгагене.

[ 51 ]
ИЛ 9/2018

Сьёун. Скугга-Бальдур

Когдато помещение каюты было шикарно отделано, но теперь
краска на стенах облупилась, позолота с резных украшений
слезла, а вся мебель была ужасно замызгана. Изначально ее пространство было разделено на отсеки, но теперь перегородки
исчезли, и повсюду в беспорядке валялись отвратительного вида грязнющие матрасы. Это было бы похоже на постой привидений, если б не сильнейший запах мочи. Парусов на судне не
было, а те обрывки, что были найдены, а также и канаты — все
было истлевшее. Бушприт был отломан, а носовая фигура изуродована: она изображала королеву, но теперь ее лицо и грудь
были искромсаны ножом. Видимо, в былые времена корабль
был гордостью своего капитана, но потом попал в руки бесчестных морских разбойников.
Невозможно было определить, когда с судном приключилось несчастье и как долго оно проболталось в море. Там не
нашлось никаких вахтенных журналов, а название почти совсем стерлось — как в носовой части, так и на корме. Однако
в одном месте вроде бы виднелось: “...Der Deck..”, а в другом:
“V.. ..r.ec...”, и народ решил, что судно было голландское.
Когда эту громадину притащило к берегу, бушевал сильнейший шторм, и о спасении возможного экипажа или груза не могло быть и речи. Когда же, наконец, погода улеглась, то на место
крушения со всего Сюдурнеса стекся народ и с воодушевлением
взялся за работу. Люди вскрыли верхнюю палубу и под всеобщее
ликование обнаружили, что судно было загружено исключительно жидким жиром, разлитым по одинаковым по размеру
бочкам. Бочки были составлены плотными рядами и так хорошо закреплены, что пришлось по семи приходам собирать гвоздодеры, чтобы те бочки отодрать. Это удалось на славу.
После трехнедельной работы весь груз из верхнего трюма
был переправлен на берег: девятьсот бочек жира! На поверку
жир оказался превосходнейшим топливом для ламп, хотя и не
был похож ни на что дотоле народу известное — ни по запаху, ни
но вкусу. Разве что сопутствовал его горению легкий душок паленого человеческого волоса. Злые языки из других мест болтали,
что жир был явно “человеческой природы”, но лучше бы им
этот поклеп возводить на самих себя и на свою собственную зависть! Ничто не могло омрачить радости сюдурнесцев от того
дара, что Всемогущий Боже так любезно доставил к их берегу —
без особых хлопот, человеческих жертв и совершенно задаром.
Когда народ взломал среднюю палубу, там оказалось бочек
не меньше, чем на верхней. Их число будто и не уменьшалось,
хотя разгрузка шла с мужественным рвением. Как вдруг, в
один прекрасный день, на корабле обнаружилась какаято
жизнь — чтото шевелилось в темном закутке у кормы, куда

[ 52 ]
ИЛ 9/2018

можно было попасть только по узкому проходу между левым
бортом и тройным штабелем бочек. Из закутка доносились
вздохи, стоны и металлическое позвякивание.
Эти странные звуки наводили на людей ужас. Трое смельчаков вызвались нырнуть в потемки и разведать, что бы это могло быть. Но только они приготовились ринуться на незваную
опасность, как изза бочек, спотыкаясь, выковыляло такое жалкое существо, что народ чуть было не забил его до смерти ломами и гвоздодерами — так напугало их это зрелище.
Это была девчонкаподросток. Ее темные волосы дикой
порослью спадали на плечи, кожа от грязи отекла и воспалилась. На девчонке не было ничего, кроме вонючего рваного
мешка. На ее левую лодыжку было одето железное кольцо —
таким способом она была прикована цепью к опорной балке
гигантского судна, а по ее ужасному ложу можно было догадаться, какую пользу имел с нее экипаж. В руках она держала
сверток, вцепившись в него мертвой хваткой, и не было никакой возможности его у нее отобрать.
— Абба... — выдохнула она так опустошенно, что народ содрогнулся.
И лучше объсниться она не могла, хоть и подступали к ней
с расспросами. Спасателям сразу стало ясно, что она дурочка,
а некоторым показалось, что была она еще и брюхатая. Девчонку вместе со свертком переправили на берег, в руки префектовой супруги. Там бедолагу накормили и дали два дня поспать в постели, а потом переодели в другую одежду и
отправили в Рейкьявик.
В третье воскресенье июня, когда разгрузочная команда
все еще трудилась на выгрузке бочек, мимо Рейкьянеса проследовало почтовое судно “Arktwrwx”. Когда оно проплывало
мимо останков “жировой” посудины, у поручней, дабы полюбоваться на лежащее на мели чудовище, столпились пассажиры. Жироразгрузчики, отвлекшись от своей работы, махали
пассажирам. Те, только что чудом спасшиеся из трехдневной
мерзкой штормяги на севере от Фарерских островов, вяло
помахивали в ответ.
В толпе пассажиров находился высокий молодой человек.
Его плечи укрывал шерстяной в коричневую клетку плед, на
голове красовался темносерый котелок, а в углу рта торчала
длинная курительная трубка.
Это был Фридрик Б. Фридйоунссон.
Фридриктравник набивает трубку и поглядывает на сверток.
Тот лежит на комнатном столе — там, где только что стоял
гроб. Чтото плотно замотано в черную парусину и накрест

перевязано тройным шпагатом. Упаковка не растрепалась,
хоть ей уже более семнадцати лет. Сверток по размерам сантиметров сорок в высоту, тридцать в длину и двадцать пять в
ширину. Фридрик берет его в руки, подносит к уху и трясет:
на вес фунтов десять, внутри ничего не перекатывается, ничего не бренчит — впрочем, как и раньше...
Фридрик опускает сверток на стол и идет на кухню. Сунув
в печь спичку, подносит огонек к трубке и медленными уверенными потяжками раскуривает ее. Табак потрескивает.
Фридрик глубоко затягивается первым дымком дня, и, выдыхая его, произносит:
— Умпх Аббы...
“Умпх” на языке Аббы могло означать так много: коробка,
сундук, гроб, ящик или, например, шкатулка. Фридрик уже
давненько догадывался о том, что хранил этот сверток, и частенько ощупывал его, но только сегодня в первый раз он сможет удовлетворить свое любопытство.

[ 53 ]
ИЛ 9/2018

Дорожки Фридрика и Хавдис сошлись на третий день после его
прибытия в Исландию. Возвращаясь тогда домой после обильного ужина и кофепития под стать Гаргантюа, а также долгих
застольных песнопений у своего бывшего учителя, господина
Г., Фридрик доверился своим ногам, и те очень скоро вывели
его из Квосина1 за город, к югу от щебневой пустоши, к морю,
где он бросился бежать по берегу, крича в светлую вечность:
“Поклоняюсь тебе, океан — отраженье свободного духа!”
Дело было на Иванов день: на высоком стебле покачивалась муха, посвистывал зуек, а поверх травы тянулись лучи
полярного ночного солнца.
Рейкьявик в те времена был так невелик, что крепконогому
ходоку хватало получаса, чтобы обойти его весь кругом, и потому не прошло много времени, как Фридрик снова оказался на
том же месте, с которого и начал свой вечерний променад — позади дома своего седовласого учителя господина Г. Из задних
дверей дома как раз вышел сын кухарки, балансируя подносом
со стоящей на нем жестяной кружкой с водой, картофельными
очистками, кожицей от форели и раскрошенными кусочками
хлеба — объедками от сегодняшнего пиршества.
Фридрик остановился, наблюдая, как паренек поднес все
это к убогой, притулившейся сбоку к подсобным постройкам,
сараюшке и, открыв там маленькое куриное оконце, осторож-

1. Исторический район Рейкьявика.

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 54 ]
ИЛ 9/2018

но просунул в него поднос. Из сарая послышалась возня, фырканье, стук и похрюкиванье. Парнишка поспешно отдернул руку, захлопнул оконце и повернул было обратно к дому, но натолкнулся на Фридрика, к тому времени уже зашедшего во двор.
— Кто это у вас там, датский купец? — Фридрик произнес
это с той полушутливой небрежностью, какая обычно смягчает дурные вести.
Юнец, уставившись на Фридрика, как на лунного жителя
из мемуаров барона Мюнхаузена, угрюмо пробурчал:
— Ну дак, видать, та шалава, что избавилась от дитя на прошлой неделе.
— Ну?
— Ага! Та самая, которую застукали, когда она закапывала
мертвого дитенка в могилу Оулавура Йоунссона, студента.
— А здесьто она чего?
— Дак, никак судебный пристав попросил свояка подержать ее у себя. Разве ж можно ее в кутузку вместе с мужиками?
Так мама говорит...
— И что с ней собираются делать?
— Ну, дак, наверно отправят в Копенгаген для наказания,
а как вернется — продадут первому, кто за нее цену даст. Если
вернется...
Паренек воровато огляделся по сторонам и достал из кармана табачный рожок:
— А вообщето мне нельзя болтать о том, что в доме говорят...
Он поднес рожок к ноздре и со всей мочи потянул носом. На
том беседа и закончилась. Пока кухаркин сын боролся с
чихотой, Фридрик подошел к сараюшке, присел на корточки и,
осторожно открыв оконце, заглянул внутрь. Там было темно, но
между досками на крыше голубела светлая полярная ночь, и этого было достаточно, чтобы глаз освоился. Тогда в одном из углов сарая он различил женскую фигуру — это была заключенная.
Она сидела на земляном полу, вытянув перед собой ноги и
согнувшись над подносом с едой, как тряпичная кукла. В маленькой руке она зажимала картофельную кожурку, которой
обхватывала собранную в кучку рыбную кожицу и кусочки
хлеба, отправляла все это в рот и добросовестно пережевывала. Когда она, отхлебнув из кружки, тяжко вздохнула, Фридрику показалось, что уж довольно с него созерцания этого несчастья. Он пошарил рукой в поисках дверцы, чтобы закрыть
окошко, но с громким стуком наткнулся локтем на стену. Та,
в углу, заметила его. Подняв голову, она встретилась с ним
взглядом и улыбнулась. И улыбка эта удвоила все счастье в мире. Но прежде чем он успел кивнуть ей в ответ, улыбка исчез-

ла, а вместо нее появилась такая ужасная гримаса, что у Фридрика брызнули из глаз слезы.
Фридрик развязывает узел на свертке, наматывает шпагат на
ладонь, сталкивает на кончики пальцев и засовывает в карман
жилетки. Размотав парусину, он обнаруживает под ней два других свертка, каждый из которых завернут в коричневую вощеную бумагу. Фридрик ставит их рядышком и разворачивает.
Содержимое свертков на вид совершенно одинаковое:
сложенные в стопку деревянные дощечки, по двадцать четыре штуки в каждой стопке. Фридрик “перелистывает” дощечки на манер карточной колоды. Почти все они покрашены с
одной стороны черной краской, а с другой — белой. Однако ж
в одной стопке есть несколько дощечек с черной и зеленой
сторонами, а в другой — с черной и голубой.
Фридрик почесывает бороду:
— Ай да Абба! Вот так головоломку ты протащила с собой
через всю свою жизнь!
Теперь в маленькой зале в Брехке начинается странное
действо: хозяин Брехки с осторожной тщательностью ощупывает каждую частичку лежащей на столе головоломки и с
великим вниманием со всех сторон осматривает: на зеленых
и голубых дощечках нарисованы буквы — похоже, на латыни,
и это облегчает задачу.
Фридрик приступает к составлению дощечек. И начинает
с голубых.
С 1862го по 1865 год Фридрик Б. Фридйоунссон изучал в Копенгагенском университете естественные науки. Образование он
не закончил, как, впрочем, и многие его соотечественники. Однако в последние три года его жизни в Дании он числился штатным работником аптеки “Элефант”, что на Большой Королевской улице. В то время ею заведовал аптекарь по прозвищу
“Орлиная шея”. В этой аптеке Фридрик дослужился до позиции
провизора и помогал управляться с инебриатусами: эфиром,
опиумом, “веселящим газом”, мухоморами, белладонной, хлороформом, мандрагорой, гашишем и кокой. А вещества эти, помимо использования их для разного рода лечений, были в большом почете у копенгагенских лотофагов.
Лотофагами назывались люди, которые жили, вдохновляясь стихами известных французов: Бодлера, Готье, де Нерваля и де Мюссе. Они закатывали пирушки, о которых многие
были наслышаны, но немногим довелось самим на них побывать. На этих пирушках целительная растительность быстро

[ 55 ]
ИЛ 9/2018

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 56 ]
ИЛ 9/2018

и приятственно уносила гостей в иные миры — как телесно,
так и духовно. Фридрик бывал там частым гостем, и однажды,
когда все встали от полета по эфирным “аттракционам”, он
известил своих попутчиков по путешествию: “Я видел универсум! Он создан из стихов!”. И датчане тогда единодушно признали, что говорит он, как en rigtig Isl–nding1.
Однако путешествие Фридрика летом 1868 года было совсем другой, приземленной, природы. Он прибыл тогда в Исландию, чтобы распорядиться хозяйством своих родителей,
умерших той весной от пневмонии — с разницей в девять дней.
Хозяйства было всего ничего: небольшой хуторок Брехка на самом отшибе долины — на горном склоне, корова Криворога, несколько тощих овец, скрипка, шахматный столик, сундучок с
книгами, материна прялка и кот по кличке Маленький Фридрик. Фридриктравник поэтому планировал остановиться здесь
ненадолго: не много времени требовалось на то, чтобы продать
сельчанам живность, оплатить долги, запаковать вещички, удавить кота и спалить хуторские постройки, которые, как Фридрику было известно, уж и так заваливались на бок.
Он так бы и сделал, не подбрось ему мирозданье эту неожиданную головоломку — одной светлой июньской ночью, в
отвратительной сараюшке.
***

Дощечки укладываются в странную мозаику. То, что раньше казалось Фридрику непостижимой загадкой, теперь само управляет его руками. Похоже, эта головоломка обладает волшебным
свойством разгадывать саму себя. Вроде и не думая, прикладывает человек одну дощечку к другой, и, как только их края соприкасаются, тут же паз одной дощечки впадает в самый паз другой,
и уж невозможно отделить их друг от дружки. И так вперед и
вперед, пока черноголубые дощечки не образовывают дно, а
чернобелые — стенки чегото, смахивающего на длинное глубокое корыто — голубое и белое внутри и черное снаружи.
Внутри на дне появляется фраза: “Omnia mutantur — nihil
interit”. Фридрик горько усмехается: “Все изменяется, ничто
не исчезает”. Он и представить себе не мог, какой мастерискусник мог пожаловать Хавдис это сокровище, да еще выбрать для нее цитату из самого Овидия.
С задов дома доносится мычание, и разгадыватель головоломки пробуждается от своих раздумий. Это мычит, требуя
обслуживания, Криворога Вторая. Фридрик откладывает

1. Правильный исландец (датск.).

свое занятие и спешит в хлев. Он еще не привык к новому распорядку вещей в Брехке — о скотине обычно заботилась Абба.
Одной из обязанностей студентов Копенгагенского университета было сопровождение одиноких покойников до могилы. Этому безрадостному занятию сопутствовала плата в двадцать далеров, и Фридрик, как и любой человек, совестливо
ее исполнял. А так как он был здорово помешан на книгах и в
вечном долгу у книготорговца Хоста, то также с радостью ухватился и за предложение дежурить по ночам в городском
морге. Там ему добавился еще один приработок — переводить
для туповатого, но состоятельного студентапатологоанатома
из Христиании статьи из иностранных медицинских журналов. Множество ночей просидел Фридрик у коптящей лампы,
переводя на датский язык описания новейших способов удержания в нас, бедных человеках, жизни, а вокруг на столах лежали трупы, и не было им никакого спасения, несмотря на
ободряющие вести об успехах электролечения.
Както в третьем номере журнала “London Hospital
Reports” за 1866 год Фридрику попалась статья лондонского
врача Д. Лэнгдона Х. Дауна о классификации идиотов. В статье он попытался объяснить феномен, над которым многие
давно ломали голову: отчего у белых женщин иногда рождались дефективные дети азиатского вида. По теории Д. Лэнгдона Х. Дауна, потрясение или болезнь женщины в период
беременности могли стать причиной преждевременного рождения ребенка. И такое преждевременное рождение могло
случиться на каком угодно из хорошо известных девяти ступеней развития человеческого плода: рыба — ящерица — птица — собака — обезьяна — негр — монголоид — индеец — белый
человек. В случае с рождением дефективных детей азиатского вида, преждевременные роды, по всей видимости, случались на седьмой ступени.
Другими словами, монголоидные дети доктора Дауна рождались, не пройдя последних стадий развития, и потому были
обречены всю свою жизнь оставаться подетски покорными и
наивными. Впрочем и их, в точности как и других людей низших рас, можно было лаской и терпением научить многому
полезному.
В Исландии от таких детей избавлялись при рождении.
В отличие от придурков другого сорта, по которым не сразу было видно, что они не дойдут до ума, даунребятенок был
состряпан по иному рецепту, из другого — чуждого — сырья.
Волосы у таких детей были толще и грубее, кожа дряблая и

[ 57 ]
ИЛ 9/2018

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 58 ]
ИЛ 9/2018

желтоватая, тело кубовидное, а глаза прорезаны наискось —
будто щели на парусе. И тут уж очевидцы были ни к чему. Прежде чем такой дитенок успевал испустить свой первый крик,
повитуха прикрывала ему и рот, и нос и возвращала его душонку в тот великий котел, откуда черпается вся людская особь.
Дите, говорили, родилось бездыханным, и труп передавали в
руки ближайшего священника. Тот свидетельствовал, какого
оно было пола, хоронил бедолагу, и дело с концом.
Но бывало, что какойнибудь из этих неудачных детишек
все же выживал. Такое случалось чаще всего в забытых Богом
захолустьях, где некому было вразумить матерей, полагавших,
что совладают со своими дитятами, хоть и чудаковатыми. Ну а
те, конечно, и пропадали, блуждая в неразумии своем: сеяли
кости по горным дорогам, находились полуживыми на дальних
выпасах, а иногда забредали прямехонько в житиё незнакомого
им люда. А потому как бедолаги эти не ведали, кто они и с каких
краев их принесло, то власти и приписывали их на тот двор,
что стал концом их пути. Хозяевам эти “божьи послания” были
к великой досаде, а все домочадцы почитали унизительным делить свое жилище с уродами.
***

Не было никакого сомнения, что несчастная, заключенная на
задворках у свояка рейкьявикского пристава, как раз и была
из таких “азиатских” бедолаг, что не имеют за душой ничего,
кроме вздоха в собственной груди.
Она обтерла с рук еду, обхватила голову плачущего в курином
окошке молодого человека, и утешала его такими словами:
— Фурру амхамх, фурру амхамх...
Внизу, в долине, смеркается, и послеполуденная зимняя ночь начинает карабкаться вверх по горному склону. Темень будто исходит из вырытой в восточном углу дальботненского кладбища
могилы: сначала потемнело там, а потом — во всем остальном
мире. И дела со светом хуже обстоять не могут: из дверей церкви с гробом на плечах выходят четверо мужчин, за ними по пятам — священник, а вслед за священником — несколько одетых в
черное старух из тех, что всегда в добром здравии, как кого хоронить. Похоронная процессия идет скорой поступью, будто
пританцовывая, шажки короткие и с быстрыми вариациями —
кладбищенская дорожка совсем обледенела, даром что Хаулфдауну Атласону было приказано ее подолбить, пока в церкви
отпевали его невесту. Сейчас Хаулфдаун стоит у кладбищенских
ворот и звонит в похоронный колокол.

Ветер, подхватив медную песню, несет ее из долины вверх
по склону, в комнату к Фридрику, и он слышит ее отзвук... Или
нет, не слышит, просто в закоулках его ума в крохотный колокол звонит знание того, что Аббу хоронят именно сейчас.
Фридрик заканчивает складывать вторую часть головоломки. Она абсолютно такая же, как и первая, только дно ее изнутри зеленое. Латинская фраза на дне другая, хотя все того же
автора “Метаморфоз”, и звучит она так: “Груз становится легким, когда несешь его с покорностью”. Так что в момент, когда носильщики на дальботненском кладбище опускали в черную могилу ветхий гроб, не все еще в Долине покрыл мрак,
потому что именно в этот момент в Брехке пролился свет на
то, что же скрывалось в свертке, который когдато привезла с
собой в эту северную долину Хавдис Йоунсдоттир, или просто
Абба, которую Фридрик Б. Фридйоунссон, любимый ученик
свояка судебного пристава, избавил от наказания за избавление от дитя по неразумению — с условием, что с того самого
дня и до конца своей жизни она будет находиться под его постоянным неусыпным присмотром.
Сложенные вместе половинки головоломки образовали
мастерски сработанный отлакированный гроб.

[ 59 ]
ИЛ 9/2018

Когда Фридрик Б. Фридйоунссон вместе со своей странноватой служанкой прибыл из Рейкьявика в Долину и поселился
на родительском хуторе, в Дальботненском приходе служил
уже порядком одряхлевший священник по прозвищу “сира
Якоб со зрачком”. Отчество его было Хатльссон, и еще в детстве он рыболовным крючком случайно выдернул себе глаз.
Священник этот, будучи сам невежей, так привык к дурным манерам своих прихожан: потасовкам, отрыжкам, пердежу и перебиванию дурацкими вопросами, что предпочитал
делать вид, будто не слышит, когда Абба начинала подпевать
за ним во время службы, а делала она это исключительно четко, во всю мочь, и всегда невпопад. Святой отец больше беспокоился о том, чтобы старший певчий не захлебнулся от
плевков своих односельчан. Певчим был бонд из Бартнахамрар по имени Гилли Сигургилласон. Мужчина он был голосистый, пел с толчками и переливами, а на высоких нотах так
разевал рот, что глотка зияла. В такие моменты церковные
гости развлекались тем, что закидывали ему в рот обслюнявленные табачные жвачки, и надо сказать: многие уже здорово
подналовчились попадать.
По прошествии четырех лет после приезда Фридрика и
Аббы в Долину сьера Якоб умер, и приход здорово по нему

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 60 ]
ИЛ 9/2018

скорбел. Его поминали как человека страховидного и нудного, но доброго к детям.
На его место был прислан сьера Бальдур Скуггасон, и с тех
пор в церковных нравах в Долине наступили новые времена. Теперь, пока святой отец проповедовал, народ в церкви сидел тихохонько, прикусив языки, ибо знал, как новый сьера обходился
с безобразниками: он подзывал их к себе после службы, отводил
за церковь и дубасил. А женская часть прихода сразу же обратилась в святош и вела себя так, будто никогда в жизни не досаждала “сире со зрачком”, приговаривая, что тумаки были только на
пользу тому хамью, за которым они были замужем или которому
были обещаны, и что вздуть это хамье нужно было уже давно.
Особенно еще и потому, что новый сьера был бездетный вдовец.
Гилли из Бартнахамрар заливался теперь звончее прежнего, чеканя коленца с быстротой машинного поршня и вовсю
разинув зев. А вот Фридрика попросили оставлять Аббу дома.
“Божье слово должно доходить до ушей паствы, не прерываясь воплями придурков”, — так выразился сьера Бальдур после первой и единственной его мессы, посещенной Аббой.
Переубедить его не было никакой возможности — он и видеть ее подле себя не хотел. И ни один из нововоспитанных и
свежеотшлепанных прихожан не вступился за простоватую
женщину, не знавшую большей радости, чем принарядиться
и посидеть с другими в церкви.
С той поры Фридрик и Хавдис редко общались с жителями Долины. Хаулфдаун Атласон наведывался к Аббе, когда
мог, а вот священник, попадись они ему навстречу, давал порядочного кругаля.
***

Дальботненское кладбище в Долине стоит на берегу Ботнсау —
неширокой, спокойной и довольно глубокой речки. Ее высокие берега сплошь утыканы мелкими, затянутыми жирной железистой пленкой болотцами — там хорошо брать торф. После
снежных зим эта тихая речушка приходит в неистовство. Она
несется по своему руслу с такой дьявольской одержимостью,
что грязносерая ледниковая вода, выплескиваясь из нее, затопляет болотца и образует разлившееся по всему кладбищу озеро. В самой середине озера, на холме, стоит Дальботненская
церковь, но служить в окруженном водой Божьем храме невозможно до тех пор, пока кладбище не проглотит в себя столько
принесенного рекой “горного молока”, что оно станет доставать девчатам только до лодыжек. А сама освященная земля после этого уже так напоена влагой, что все лето колышется под
ногами прихожан.

Призрак солнца — так прозвали поэты своего приятеля Месяца.
Сегодняшней ночью это название ему особенно подходит, сегодня он своим пепельнорозовым светом омывает маленькую рощицу, что тянется вверх по склону от дома в Брехке. Это любимое детище Аббы и Фридрика, и мало что делало их большим
посмешищем в глазах жителей Долины, чем посадка этой рощицы. А смеялисьто в общем над всем, что они затевали.
Рябинка рисует на снежном насте хрупкую тень, воздух скользит меж ее оголенных ветвей, на одной из них одиноко торчит
незамеченная в прошлом году птицами засохшая гроздь. Вверх
по склону, осторожно ступая, поднимается Фридрик. На руках у
него покоится женское тело. В глубине рощицы виднеется свежевырытая могила, у края ее — открытый гроб. Фридрик подходит к гробу и укладывает в него тело. Затем спешит обратно к дому, а месяц остается здесь и видит: Хавдис, или Абба, хорошо
убрана в свой последний путь. На ней праздничная одежда, и все
в ее костюме исполнено добротно: на голове ее шапочка с длинной, окольцованной серебром кисточкой, на шее — шелковый
фиолетовый бант, жакетка из английского сукна, а под жакеткой
виднеется расшитая золотом кайма корсажа, передник из цветастого дамаста, а на отлитых из серебра пуговицах виднеется искусно выписанная буква “А”; юбка по подолу украшена бархатны-

[ 61 ]
ИЛ 9/2018

Сьёун. Скугга-Бальдур

После столь буйной водной обработки берег не в силах устоять, и в реку выдавливается содержимое кладбища. И видно тогда, что не стала природа тратить силы на мертвецов, а
только замешала все в одну кашу: пальцы и стопы, челюсти и
скальпы, зубы и копчики, взрослых и детей; тут, смотришь, —
ягодица, там — женский таз, тут — мужское брюшко из нынешнего века, там — хребет из минувшего.
В общем, нельзя было сказать, что “огород божий” в Долине был хорошо ухожен. А что до самих здешних жителей, то
они, видимо, были истинными собратьями своих почивших
земляков, раз имели охоту с ними, пребывающими в таком
ужасном состоянии, вновь воссоединиться.
Вот поэтому в понедельник 8 января 1883 года и случилось
так, что сьера Бальдур Скуггасон отпевал не Аббу, а то, что по
мнению Фридрика больше подходило для компании людям, не
позволившим простоватой женщине фальшиво подпевать за
своим духовным отцом: в гробу лежало тридцать килограммов
завернутого в одеяло навоза, скелет старой овцы, пустой винный бочонок, заплесневелая лохань для мочи и прогнившие
клепки от бочек.
Аббе же была уготована земля попригожей и иное духовное соседство.

[ 62 ]
ИЛ 9/2018

ми лентами с вышивкой, на ногах — черные чулки, красные носочки и отделанные белой прошивкой башмачки из окрашенной
вереском телячьей кожи; на руках — черные рукавички с вывязанными на тыльной стороне четырехцветными розами.
Эти дорогие одежки Абба купила себе сама, на свои собственные деньги, которые она заработала, помогая по тому необычному хозяйству, какое велось в Брехке. Вопервых, это был
сбор трав, а вовторых — изготовление маленьких книжек об исландской флоре “с пятьюдесятью семью образцами, подлинными и засушенными”, как написали о них в “Illustrierte Zeitung”.
Такие книжечки молодые люди романтического склада дарили
своим невестам, и потому последние страницы в книжках оставлялись пустыми — на них юноши писали дамам своего сердца красивые стихи.
Фридрик опускается перед гробом на колени, в руках у него —
другого сорта книга. Она распухла, как старый псалтырь, а
коегде между страницами из нее торчат перья. Это — птичья
книга Аббы, в нее она со страстью и усердием собирала птичьи
перья. Абба вклеивала их в книгу, а Фридрик с ее слов подписывал, от какой птицы было перо, от самца или самки, а также название местности, где перо было найдено. Он частенько задавался вопросом, откуда у Аббы могли взяться все эти познания о
птицах, но добиться от нее ответа было невозможно, а когда он
попытался образовать ее в естественных науках, она вежливо поблагодарила, сказав, что интересуется только птицами.
На титульном листе она написала сама:
“ПтЦы Мира — АббА из БреКи”.
Фридрик кладет книгу на грудь Аббы, а поверх книги
крестнакрест укладывает ее руки. Невзначай он сжимает их
крепче, чем намеревался, и чувствует через шерсть рукавички маленькие пальцы. Тогда ему становится немного легче,
ведь эти руки утешали его после смерти родителей.
Он целует ее в лоб.
И закрывает гроб крышкой.
Фридрик засыпает могилу. Снимает с головы шерстяную кепку и, аккуратно сложив ее, засовывает в карман тужурки. Стягивает с рук перчатки и зажимает их под мышкой.
Он опускается на колени.
Склоняет голову на грудь.
Горестно вздыхает.
Чуть приподняв голову, он смотрит в землю, туда, где, как
ему кажется, должно быть лицо Аббы, и читает для нее два
стихотворения. Первое — оптимистичное, маленький стишок о птицах, написанный им самим:

Летняя пташка пела
солнечным светлым днем:
“Издалека я летела
долгим воздушным путем —
на свидание с милым другом...”
Пела пташка о рощице любой.

[ 63 ]
ИЛ 9/2018

Второе стихотворение было началом забытой баллады. В
ней говорилось о равенстве, что суждено под конец всем живым существам — и никакой мировой революции для того не
надо:
Сыплется земля,
стареет все и тлеет.
Плоть есть прах —
во что бы ни одели.

Фридрик поднимается с колен, надевает кепку и достает
из кармана крохотную флейту из овечьей кости. Он наигрывает сочиненье Франца Шуберта “На смерть соловья” и так
соединяет воедино два стихотворных отрывка.
Глаза его наполняются слезами. Слезы катятся вниз по щекам, но высыхают на полдороге — на улице холодно. И Фридрик прощается с Аббой теми же словами, какими она простилась с ним:
— Аббаибо!
***

Небо чистое, а рассвет — самый сумрачный, какой только бывает зимой. Едва заметный в проеме слегка приоткрытой двери Фридрик Б. Фридйоунссон курит трубку, набитую чуть
подмоченным опием табаком. Чтото касается его ног, это пожаловал домой самый старый во всей Скандинавии кот — Маленький Фридрик. Он замерз после своего кошачьего
Winterreise1 и хочет, чтоб его впустили в дом. Хозяин Брехки
впускает своего тезку.

1. Зимнего пути (нем.) — аллюзия на цикл песен Шуберта.

Сьёун. Скугга-Бальдур

На западе меж горных вершин поблескивает вселенная — там
горят три звездочки из созвездия Лебедя.
Долину накрыли тяжелые облака.
Снегопад зарядил до завтрашнего утра.

[ 64 ]
ИЛ 9/2018

Немного погодя Фридрик видит, как внизу, в Долине, из
дома на хуторе Дальботн, выходит человек. Это сьера Бальдур, издалека он похож на маленькую кочку на ландшафте.
Изза его левого плеча торчит маленькая палочка — ружье.
Сьера Бальдур на лыжах пересекает заснеженный луг и берет курс на север, вдоль горной гряды Аусар, к скале ЛитлаБьярг.
Фридрик выбивает трубку о каблук.
И уходит в дом спать.

III
(11—17 января 1883 года)
Грохочет выстрел! И в единый миг сдувает с диких снежных
пустынь их божественное спокойствие — как простой бумажный обрывок.
Из ружейного дула вырывается огненный сноп.
Взрыв пороха горланит:
СЛУШАЙТЕ ЧЕЛОВЕКА!!
Лиса, жалобно вякнув, подбрасывается в воздух...
Сьера Бальдур с трудом поднимается на ноги.
Перед глазами, ярко вспыхивая, плавают фиолетовые
солнца, в ушах оглушительно звенит. Ноги после долгого лежания в снегу затекли, но жизненная влага тут же устремилась по телу, как только он задвигался.
Священник ковыляет к камню и смотрит на лису. Все верно, там она и лежит — дохлее не бывает. Опустившись на левое колено, он берет ее за пушистый хвост: на вид вроде целая — койкакая ценность в ней есть.
Он встает с колена и запихивает лисицу себе за пазуху.
***

Самая высокая вершина в горах Аусхеймар называется Восточный пик. На этом развернутом к западу пике есть острый
как бритва скальный карниз. Он называется южным, хотя на
самом деле смотрит на югоюгозапад. Когда вьюжит с северовостока, на южной стороне того карниза образуется ужасающих размеров снежный нарост, свисающий почти до самого подножия пика.
Как раз там, на склоне у подножия Восточного пика, и стоял сьера Бальдур, держа в левой руке ружье, а правую по запястье засунув за борт куртки — ну, вылитый Наполеон в пустыне.
Вот тутто горный пик и откликнулся на его выстрел.

***

Свисающий с карниза снежный нанос разломился ровно посередине с таким оглушительным хлопком, что внизу, где стоял
священник, столбом поднялась снежная пыль. Она проглоти[ 65 ]
ла его в себя, со всех сторон закрыв видимость, а отломившая- ИЛ 9/2018
ся нижняя часть гигантского наноса заскользила вниз по склону, по пути прихватив с собой и святого отца.
Он кувыркался под уклон, вертясь колесом и приземляясь поочередно то на руку, то на ногу — без единой передышки, и потерял при этом и меховую шапку, и ружье. Так крутило его довольно долго, пока он, наконец, не попал на
землю одновременно обеими ногами. Тут ему удалось какоето время противостоять лавине, но потом она снова сбила его с ног, и после этого он уже находился попеременно то
сверху, то в толще лавины, иногда — наполовину, а чаще —
весь целиком.
Так и летел сьера Бальдур. Во все это время он пребывал в
здравом соображении и ни разу надолго весь целиком под
снегом не оставался.
Метров через двести вниз по склону лавина остановилась —
как раз на выступавшей на склоне горной чаше, что называлась троном Фрейи1. Под отвесом этой чаши начинался
очень крутой спуск под названием Киннар, и он уже стремительно сбегал до самого низа, до самой подошвы ледника.
Сьера Бальдур какоето время не шевелился, приходя в себя после такого путешествия. Он слегка запыхался и покашливал — во время полета ему было толком не вздохнуть. Однако и сейчас набрать в грудь воздуха не получалось — лавина
плотно сдавила его со всех сторон. Священник был полностью погребен под снегом, наружу торчали только голова и
правое плечо. Он попытался поворочаться, но получилось
лишь подвигать правой ступней и слегка приподнять плечо.
Он чувствовал боль в левом бедре и заключил, что оно повреждено, так как нога ниже бедра онемела.
А погода была наичудеснейшая: на небе — редкие облака, с
юга нежно веял легкий ветерок, а над пустынными снежными
просторами парило зимнее солнце — жирное и краснолицее,
как желток в вороньем яйце. Эта тишь прилетела сюда на
крыльях вчерашней бури.

1. Фрейя — в скандинавской мифологии богиня плодородия, любви и красоты.

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

***

[ 66 ]
ИЛ 9/2018

Вдруг по снегу пробежала тень, и через мгновение неподалеку
от сьеры Бальдура приземлился ворон. Склонив на бок голову,
он разглядывал застрявшего в снежной ловушке человека. Священник тряхнул головой и зашикал, отгоняя незваного гостя:
— Кыш, кыш отсюда! Непригожий ты, ищейка Одина1!
Но ворон был послушен не больше обычного. Он покаркал, подзывая своего тезку, и, когда сьера Бальдур снова
взглянул, птиц уже было две. Они вперевалку расхаживали
взад и вперед и точили клювы, а в перерывах между этим вытягивали к человеку шеи и разражались отвратительной стервятничьей распевкой:
— Карр! Карр!..
Так, попрыгивая в его направлении, они малопомалу приближались и явно предвкушали поживу. Когда же ворон покрупнее ухватил клювом шарф сьеры Бальдура и принялся
выдирать из него пряжу, священник понял, что пришло время вызволять себя из этого утеснения. После долгих торгов и
препирательств с лавиной ему удалось выспорить у нее и освободить правую ногу, а чуть погодя снег отпустил и руку.
Пробарахтавшись порядочное время, большая часть которого ушла на то, чтобы швырянием снежков и угрозами держать воронье в отдалении, он, наконец, выполз из своей белоснежной могилы.
***

Сьера Бальдур выбрался на поверхность, однако полностью от
снега еще не избавился. Пока лавина несла его с собой, снег набился между одежек и даже под них — на голое тело, и теперь,
подтаяв, заструился по коже леденящими ручейками: изпод
подмышек, по груди, по спине и дальше вниз — в обувку.
Священник тихо порыкивал, пока вода согревалась на его
избитом лавиной теле.
***

Он принялся обдумывать дорогу домой. Похоже, ему нужно
было держаться скального пояса, следуя на запад — до самой
расселины... Или отправиться в противоположном направлении и попробовать пройти вдоль реки Мьядарау... Или...
Изза птичьего гвалта святому отцу не удавалось удержать
в голове ни единой целехонькой мысли. Вороны слонялись

1. В скандинавской мифологии верховного бога Одина всегда сопровождали два ворона.

вокруг, корчась от голода, перекатывались на спину, каркали
и колошматили по мерзлому насту крыльями.
Сьера Бальдур пригрозил им кулаком и заорал:
— Да заткнитесь вы, или я отпалю вам ваши чертовы
бошки!
Слуги, жившие в его хуторском доме в Дальботн, знали такое средство от головной боли: они сжигали в котелке воронью голову, смешивали пепел с крепким щелоком, а мешанину затем намазывали на больное место и держали до тех пор,
пока боль не утихала.
Как ни странно, на этот раз воронья парочка послушалась.
Птицы вдруг враз замолкли, подпрыгнув, поднялись со снежного поля и легко, ни разу не взмахнув крыльями, слетели с
края горной чаши. Там их подхватил воздушный поток и увлек за собой в голубую высь.
Вот теперь они были красивые.

[ 67 ]
ИЛ 9/2018

Сьера Бальдур энергично прохаркался, собираясь плюнуть
вслед воронью, но прежде чем он успел избавиться от плевка,
вверху над ним послышался низкий свистящий звук. Быстро
оглянувшись через плечо, священник обшарил взглядом Восточный пик: теперь оттуда исчезла уже и верхняя половина
снежного наноса.
В это же мгновение исчезнувший с карниза нанос явился
к сьере Бальдуру на свидание. Треснув священника в спину,
лавина столкнула его с выступавшей на склоне каменной чаши. Падая, он проехался головой по острой кромке чаши, и
та, задрав на макушку вязаную балаклаву, отхватила от его
упитанного затылка порядочный кусок мяса.
Во время падения сьера Бальдур успел подумать, что, возможно, меньше повредится, если тело его будет совершенно
расслаблено. Когда же он, наконец, долетел до Киннар, то лишь
на самую малость замер на месте, а потом понесся с лавиной
вниз по крутому склону, вдвое быстрее прежнего, и теперь — головой вперед. Подумав, что, видимо, пришел его последний час
и что надо бы хоть както воспротивиться судьбе, он старался
все время держать голову поверх лавины, высовывая ее из снега, насколько это было возможно.
Ему казалось, будто вокруг бушует буря. Других неудобств
он не испытывал. Пока не стало трудно дышать...
***

Чуть погодя адская скачка вниз по мерзлому склону закончилась. Это случилось, когда лавина, долетев до земли, вздыби-

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 68 ]
ИЛ 9/2018

лась, как морская волна у скалистого берега, и, пробив ледниковую морену, со всего маху всадила священника в оказавшийся в
том месте грот в форме чуть удлиненной ниши, образовавшийся там под конец ледниковой эры, когда ползучий ледник, нахлобучившись на каменное основание, выволок из него тридцатиметровую цельную глыбу.
Другими словами, сьера Бальдур очутился в пещере под
ледником. А вход в нее, навалившись всей своей тяжестью,
плотно запечатала снежная лавина.
Сьера Бальдур лежал в снегу на спине. Его правая нога торчала прямо вверх — гдето на метр выше головы, а левая была
согнута в колене. Левая рука была тоже согнута и мирно покоилась на животе, а правая была както странно вывернута в
сторону — ее тянула соскочившая с плеча и закрутившаяся вокруг локтя кожаная лямка сумки.
Не все было в порядке со священником, однако это его ничуть не беспокоило — он был без сознания.
***

А ему бы сейчас впору порадоваться, как хорошо он был одет в
дорогу. На охоту сьеру Бальдура собирала его мать, Науль Валдимарсдоттир. На нем было нижнее белье из домотканого сукна — такого плотного, что, если его поставить, оно могло само
стоять, нательная сорочка из заячьей шерсти, две вязаные кофты: одна потоньше, другая — теплющая, датские штаны, три пары вязаных носков и башмаки из тюленьей кожи с мехом. Поверх всего этого он также был одет в кожаные штаны и
двубортную кожаную куртку с пуговицами из китовой кости. Но
самое главное — Науль снарядила своего сыночка собственноручно связанным ею шарфом. Маскируясь от лисы, он повязал
его себе на голову и благодаря такой экипировке потерял в первой лавине только сидевшую поверх шарфа немецкой работы
шапку из козлиной кожи, а во втором заезде шарф удержал на
его голове балаклаву, хоть и задранную теперь на макушку.
За пазухой у священника, на его груди, лежала злополучная лиса.
***

Вдруг позади человека открывается скала. В проеме появляется молодица — в одних только вязаных голубых подштанниках
и в красной с кисточкой шапочке. Взяв пастора за руку, она заводит его в низкую залу. Посреди залы стоит колодец, а по воде плавают, но не тонут, свинцовые дробины, так что вся поверхность серая от дробинных зернышек.

Молодица указывает на колодец и молвит:
— Это колодец жизни...
Сьера Бальдур заворочался и очнулся. Сквозь лед в каменную каморку сочилась тусклая синева, и при такой подсветке он
смог различить свое окружение. Стена, у которой он лежал, выходила, по всей видимости, на восток. Левой ногой, будучи в
беспамятстве, он слегка растолкал от себя снег, но правая так и
торчала вверх, намертво застряв в лавинном сугробе. Он не мог
ни сесть, ни повернуться, и как он ни бился — освободиться ему
не удавалось.
Сьера Бальдур быстро ослабел от этих усилий, на него навалилась тяжелая дрема, и он снова провалился в забытье.

[ 69 ]
ИЛ 9/2018

***

Священнику показалось, что он всего лишь моргнул, однако,
когда он встрепенулся, испуганный громким всплеском, с каким его правая нога шлепнулась в лужу подтаявшего снега, то
увидел, что в ледяном глазу пещерной пасти переливалась самая настоящая радуга. Он был в полном недоумении, откуда
могли взяться все эти цвета, однако предположил, что снаружи, видимо, была ночь, и сюда из Аусхеймар пожаловали сестричкисеверные сияния, чтобы специально поприветствовать
своего старого приятеля — его, Бальдура Скуггасона. Пастору
подумалось, что это было очень мило с их стороны.
Его начал пробирать озноб; он попробовал подвигаться, и
ему снова стало тепло. В продолжение ночи он то и дело засыпал, а в промежутках шевелился. Однако слишком не
усердствовал — чтобы не переутомляться. Лямка сумки все
сильнее тянула его правую руку, но ему было не дотянуться до
ножа на ремне, чтобы ее разрезать.
Священник знал, что прожить в снегу можно долго, однако понимал он и то, что ледник был слишком уж холодным
одеялом. Оставалось надеяться только на то, что он в конце
концов “вытает” из снега, уже начинавшего потихоньку вокруг него влажнеть.
Это был вечер второго дня.
К следующему утру тепло от телесной машины сьеры Бальдура изрядно потрудилось над снегом под его головой и у левой
руки. Он был в достаточном сознании, чутьчуть приподнялся на локте и заметил, что снег на том месте, где была вмятина от его головы, потемнел. При виде этого у него заныло в
затылке. Сняв рукавицу, он протянул руку и потрогал голову
сзади. Ему показалось, что у воротника кофты, там, где рань-

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 70 ]
ИЛ 9/2018

ше выпячивался мясистый затылок, теперь появился как бы
второй рот.
Хорошенько все это ощупав, он посмотрел на руку. Та была в крови, показавшейся в обманчивом свете пещеры черной. Святой отец облизал кровь с пальцев — ничто съедобное
не должно пропасть даром. Затем приложил к ране рукавицу
и плотно примотал ее шарфом.
И провалился в глубокий сон.
***

Наступал вечер. Стемнело не малопомалу, а както сразу, и в
единый момент навалилась сплошная кромешная тьма.
В полночь или около того сьера Бальдур почувствовал,
что снег уже порядочно повлажнел, а к утру четвертого дня
вокруг священника так растаяло, что ему удалось расстегнуть
ремень, достать нож и перерезать лямку, так терзавшую его
руку. Он сел и подтянул к себе сумку. Там у него имелся оставшийся с давеча провиант — сушеная голова трески.
А сушеная голова трески — это вам не просто пища настоящего джентльмена, это целый дивертисмент! Соскребая с рыбной головы мякоть и на кончике ножа отправляя ее в рот, стараясь при этом жевать как можно медленнее — еды должно
было хватить надолго — святой отец развлекал себя названиями
каждой кости головы и каждого кусочка мякоти на ней:
— Это — челюсть, тут кусочек челюстной... это — плечико,
тут кусочек плечевой... это — косточка подушечная, тут кусочек
подушечный... это — темечко, тут кусочек теменной... это — нёбко, тут кусочек нёбный... это — скулка, тут кусочек скульный...
это — затылочек, тут кусочек затылочный... это — лобик, тут кусочек лобный... Вот и косточки все... на этой старой голове...
Священник вдруг прыснул. Он представил себе свою мать,
старую каргу, с рыбной костью на сморщенной нижней губе
и шамкающей:
— Мой кусочек, мой кусочек...
Сьера Бальдур был не в силах сдерживать веселье. Он
схватился за живот и захохотал. Он хохотал, пока не застонал
от хохота. Он стонал от хохота, пока не заплакал. Он плакал,
и плач его был горестным. Да, он горько плакал над проклятой судьбой, что оставила его одногоодинешенька и что не с
кем ему разделить то удовольствие, какое бывает человеку от
сухой тресковой головы.
***

На пятый день сидения под ледником у священника появились опасения за свой рассудок. Тогда он предпринял то, что

любому загнанному в угол исландцу было наиболее естественно, а именно: декламировать стихи, баллады и римы, петь их
самому себе — громко и внятно, а когда те все выйдут, то и
псалмы вспомнить. Это средство было старинное и верное,
понадобись человеку остаться в здравом уме.
Сьера Бальдур добросовестно взялся за программу: он пел
и декламировал все, что знал, и даже Давидовы псалмы. Когда же у него не осталось ничего, кроме Йохумссоновского
“великого бума”1 и нескольких шутливых стишков его коллеги Гисли Тораренсена, а сьере Бальдуру хотелось пропустить
и то и другое и лучше начать все с начала, он с удивлением обнаружил, что все, до сей минуты слетевшее с его губ, будто
стерлось из его памяти. Там не осталось ни буквы.
Он тут же решил проверить, так ли это было на самом деле: на едином дыхании прогремел все куплеты Йохумссоновского гимна, и представьте: по окончании декламации он уже
не помнил из того ни звука!
Так очередь дошла до стишков сьеры Гисли Тораренсена.

[ 71 ]
ИЛ 9/2018

***

Памятка в лавку
Бумагу, чернила, ручку и лак,
перец, камфору, табак,
забор, наковальню, для окон стекло,
ром, имбирь, дорогое вино,
изюм, чернослив, бечеву из пеньки,
сто фунтов кофе, лён и крючки
можно купить, коли есть в том нужда,
в деревне, в лавке у Торгримсена.

***

Стишок зудел у ччеловека в гголове безосстановочно — как
мухха под стаканом — ббез ммалейшей ввозможжности то1. Имеется в виду гимн Исландии Маттиаса Йохумссона (Matthyas Jochumsson. Lofsnngur).

Сьёун. Скугга-Бальдур

В лавку пойдет и моя жена,
водки бутыль купит она,
чайник, мыло, из шелка платок,
тарелок шесть штук и ночной горшок,
гребней, лоскутьев и мишуры
купит для тела она и души.
Я думаю, если бы только могла,
купила б и лавочника она.

[ 72 ]
ИЛ 9/2018

му сопротивляться. Еему было ххолодно и жажарко одновременно, он пппылал от ххолода и ккоченел от жажара.
Изо всех сил он ссстарался вспомнить ддругие истории,
ддругие сстихи, но все исспарилось из его ннапрочь зазамороженной ппамяти, а в лихорадящем ммозгу ссстучало:
— Айяй, айяйяй, ккакой ппозор — пппомереть с этим
ддуррацким ззакупочным листом на ггубах.
Так ддумал ссвященник. Он ккрепко сстиснул губы,
чтообы его пппосмертными словами не стали, ннапример,
“сто фунтов кофе”. И ему ббыло все равно, что ппо пправдето говоря, не ббыло других сссвидетелей его ссмертного
часа, ккроме “эС Тэ” (ссвятой ттроицы). И лишь на ммгновение ппастору стало жажалко себя, и он ппрошептал в темноту:
— Эта ппроклятая ддыра!
Вдруг он почувствовал себя намного лучше.
Он закрыл глаза.
И стал ждать смерти...
— Ээй! Сьера Бальдур! Бальдур Скуггасон! Ау!!
Крики, долетевшие до ушей умирающего человека, доносились будто из китового чрева — голос был приглушен, а отдаленность делала его даже слегка визгливым:
— Ау! Сьера Бальдур! Ау!
С пастора в единый миг слетела присмертная леность:
— Эээй! Я здесь! Аууу!
Он резко затих и замер в ожидании ответа.
— Эй! Ау!
Сьера Бальдур сорвал с себя шапку и повернулся правым
ухом к мертвеннобледной ледяной стене, но ничего не услышал, он повернулся левым ухом — ни звучочка!
— Ээй! Здесь, внизу! Человек здесь, внизу!!
Он кричал и взывал, а затем весь превращался в слух, двигаясь сверх осторожно, чтобы хруст его кожаной одежды не
заглушал звуков извне.
Ну вот! Так и есть! Приближается! Ктото аукал тоненьким голоском:
— Ауу! Ты там? Ау!
И священник завопил изо всех своих душевных сил:
— АУ! ЗДЕСЬ Я! АУУУ!!
***

— Эй, ты что, оглушить меня собрался?
Сердце пастора трепыхнулось в холостом ударе. Вопрошающий был не какойто там спасатель снаружи пещеры,

нет, бесстыжий спрашивальщик находился в пещере рядом с
ним, и не просто рядом с ним, а на нем самом или, вернее сказать: у него за пазухой.
Священник взвизгнул от ужаса, когда лисица заерзала у него на груди. Забившись на своем ледовом лежбище, он с такой
силой рванул с себя кожаную куртку, что китовой кости пуговицы поотлетали от нее и сгинули. Это было великой потерей, потому как искусной работы пуговицы эти сводный брат
сьеры Бальдура, Харальдур, собственноручно выстругал и подарил ему в день конфирмации.
А лиса, выпрыгнув изза пазухи священника и покрутившись вокруг себя, уселась на пещерном полу и принялась вылизывать свою шерстку — ну чисто домашний кот.

[ 73 ]
ИЛ 9/2018

***

Священник быстро оправился от удара — не зря ученый богослов. В нем вдруг проснулся натуралист, и он наблюдал за поведением животного с любопытством исследователя.
Для пролежавшей шесть суток дохлой лисица выглядела
чертовски шустрой. Было уморительно смотреть, как она над
собой усердствовала — то вылизывала из шерсти кровавые
сгустки, то буравила носом и чтото выкусывала, словно избавлялась к Судному дню от блох.
Наблюдательнатуралист прищурил глаз:
— Нет, ну ты посмотри на эту тварюгу! Фу! — и он шлепнул
себя по ляжке. — А? Сама себя кровососит!
Тогда лисица выплюнула первую дробину. Та стукнулась священнику в щеку, он громко ойкнул и чертыхнулся, но самка
будто его и не замечала. Она продолжала охорашиваться, вычищая из своей плоти все, что доставил туда ружейный заряд.
Окровавленные дробины разлетались по пещере, рикошетя
и выбивая из камней искры.
Пастору пришлось всему сосредоточиться, чтобы не попасть под обстрел свинцовыми дробинами, звеневшими вокруг него, как комариный рой.
Затем лисица взялась расхаживать: взадвперед, тудаобратно, вокруг да около. Священник не шевелился на своем месте,
сидел, тихонько сложив на коленях руки и избегая смотреть
зверьку в глаза — лисица выглядела нервной и непредсказуемой. И он просто сидел и ждал.
На рассвете следующего дня лиса, наконец, остановилась
и спросила:

Сьёун. Скугга-Бальдур

***

[ 74 ]
ИЛ 9/2018

— Ну что, отче, чем бы нам теперь заняться?
— Мы можем подискутировать, — осторожно предложил
священник.
— И о чем же мы можем дискутировать? — спросила лисица.
— Об электричестве! — бухнул священник.
Та уставилась на него, как на идиота:
— Ты и вправду думаешь, что дикий горный зверь чтото
смыслит в электричестве? Ну ты даешь!
Однако сьере Бальдуру уж очень хотелось настоять на своем, и он предложил самке отгадать загадку: если отгадает, то
может сама выбирать предмет для дискуссии, а нет — то и будут они дискутировать об электричестве. Лисица поддалась:
— Ладно, загадывай...
***

— Хоть плотью я не наделен, но с громким звуком я рожден!
Лисица задумалась — уж слишком надолго, как показалось
священнику, но он не сказал ни слова — не осмелился ее вспугнуть. И та, наконец, сдалась.
— Сдаешься? — священник засмеялся над глупостью зверя. — Это ж пердёж!
И он себе в подтверждение выпустил газ.
— Чего и следовало ожидать! — сухо констатировала лисица. — Ну, давай уж, валяй об этом своем электричестве.
***

Поправильному дискуссия об электричестве должна была состояться в другом месте — куда поблагородней этой каменной
дыры в ледниковой заднице. Дела обстояли так, что сьера
Бальдур был ангажирован в Рейкьявик держать речь о предмете своего интереса на объявленном и открытом собрании.
Там он намеревался оспорить какогото канадского исландца,
приехавшего проповедовать своим бывшим соотечественникам благую весть Эдисона. Если бы лавина не прихватила его
с собой, то святой отец добрался бы до своего дома на хуторе
Дальботн уже на следующее утро после лисьей охоты. Дома он
бы наложил завершающие штрихи на свою речь, а по прошествии еще четырех дней, в полдень 15 января, прибыл бы в
град стольный, где вечером того же дня подтер бы себе задницу своими оппонентами. По всем подсчетам собрание состоялось три дня назад, так что препирательства с лисицей были в
какойто степени компенсацией его потере.
Итак, священник принялся излагать зверю свои религиозные взгляды, а против электричества у него были аргументы
как раз теологического свойства. Взгляды эти были самые

что ни на есть новосовременнейшие, потому что сьера Бальдур Скуггасон верил в Бога материального, из самого себя сотворенного, и что был тот и видим, и осязаем. (“Сравни: Что
человеку снег, то Господу дождик”)...
Священник, следовательно, никак не мог согласиться с
тем, что электричество, возникающее от трения мельчайших
частиц мироздания, тех самых, из которых составлено само
божественное недро, будет проведено по проводам и кабелям
куда попало, на всякие фабрики, где будут им пользоваться
для толкания машин, выплевывающих из себя, например,
мясные котлеты. Ну или какуюнибудь там горчицу.
И что же на это ответила лиса?

[ 75 ]
ИЛ 9/2018

***

***

Он приподнял лису на лезвии ножа и заглянул в ее потускневшие глаза. Зрачки подернулись пленкой, словно горные озер-

1. Не так ли? (искаж. франц.)

Сьёун. Скугга-Бальдур

А лиса решила оспорить святого отца его же аргументами:
— Но если электричество есть матерьял строительный
вселенной, а свет — проявление оного (“Сравни: как в первой
книге Моисеевой”), то и выходит, что сам Бог есть существо
из света. Хотя мы, может, и не видим этого невооруженнымто взглядом, как обстоит, например, с этой черной скалой, что нас здесь окружает... Да... И разве нельзя тогда сказать, что на самомто деле существует лишь одна всемировая
церковная миссия — это провести Бога по электропроводам в
дома и даже осветить им целые города — ne pas1?
Она вопрошающе посмотрела на священника, но тот молчал. Тогда самка решила пришпилить свой аргумент получше:
— Распространение электроэнергии должно быть весьма
угодно церкви и ее служителям, раз это сам Всевышний сияет
в лампочках!
Сьера Бальдур опять ничего не ответил. Означало ли это, что
она приперла его к стенке? Вовсе нет! Лисица не заметила, что,
пока она говорила, священник вытащил из чехла нож и спрятал
его в той руке, которая была поближе к пещерной стене.
Затем он ласково спросил:
— А что, голубушка, ты полагаешь, сияние из этих твоих электролампочек способно проникнуть в душу человеческую?
И прежде чем она успела ему ответить, сьера Бальдур одним махом по рукоять вонзил в грудь лисицы нож.

[ 76 ]
ИЛ 9/2018

ка в первые зимние заморозки, но сьера Бальдур видел только одно: наконецто она сдохла понастоящему.
Лисье тело безжизненно свисало вниз, и сьера Бальдур заметил, как ее шкура странно отставала от мяса. Так обычно
бывает с заговоренным зверьем, а еще с той ночи, когда она
играла с его рассудком, разделясь на четыре разные лисы, он
заподозрил, что так оно и есть — она вредительница, подосланная ему чьимто колдовством. Однако же хитрая уловка
священника заманить ее в разговор сработала. Тот, кто заговорил лисицу, поступил неосторожно — слишком много от самого себя вложил в нее и нечаянно через нее “проговорился”.
Французское словечко, оброненное лисой в конце аргументов о светогороде, выдало ее с головой. И у священника теперь не осталось ни малейшего сомнения — он точно знал,
кто наслал на него эту чертову шельму.
Все признаки указывали на то, что лисицу против сьеры
Бальдура заговорил его собственный старший брат Валди,
или Валдимар Скуггасон, — придурокпрефект из Фьорда.
Этот выскочка так и не смог простить сьере Бальдуру то, что,
овдовев, их мать Науль пожелала жить в доме сынасвященника, забрав с собой и все отцовское наследство — само собрание псалтырей старого Скугги Харальдссона1 из Сёйрар! Да,
она не посмотрела на то, что ее Бальдур по заграницам не ездил и все свое образование получил в исландской семинарии.
***

Снимая с лисы шкуру, священник обдумывал месть брату Валди. Уложив зверька спиной кверху, он разрезал шкуру вдоль
хребта — от шеи до самого хвоста: “Уж он у меня за это поплатится!”. Сьера Бальдур сунул обе руки по бокам тушки, пропихивая пальцы между мясом и шкурой и стараясь оставлять
жир на шкуре: “Я подам на него в верховный суд за покушенье
на убийство!”. Подрезав кругом шкуру по самому концу лисьих лап, священник вытолкнул из кожи переломленные в суставах лапы зверька, а потом, протиснув указательный палец
под кожу на лисьей морде, ногтем отодрал от черепа нос:
“Проклятый фанфарон! Ты попадешь у меня на виселицу!”. И
он тянул, скоблил и дергал до тех пор, пока не оторвал зверька от его бурой шубки.

1. Исландцы в большинстве своем вместо фамилий пользуются патронимами (отчествами), следовательно, сыновья Скугги носят фамилию
Скуггасон, а отца самого Скугги звали Харальдур, и поэтому его патроним —
Харальдссон.

Раздевшись догола, он соскреб с лисьей кожи жир, натерся им с головы до ног и натянул на себя лисью шкуру. Та оказалась настолько просторной, что передние лапы достали до
пола пещеры. Вид у валявшейся теперь на камнях освежеванной самки был невзрачный — голая, словно выкинутый из материнской утробы зародыш. Священник протиснул два пальца в грудную клетку зверя, оторвал лисье сердце и положил
его себе на язык.
— Как куропатка на вкус, — подумал он, накидывая на голову шкуру животного.
Он проглотил осклизлое самкино сердце, и его будто молнией шибануло: НАРУЖУ!

[ 77 ]
ИЛ 9/2018

***

И вот стоит он на ледниковой морене, подрагивая телом и
жадно затягиваясь свежим горным воздухом. Утреннее солнце, согревая, благословляет его и обновляет. Перед ним раскинулась протянувшаяся меж гор зеленая долина, в нее сбегают живописные склоны, густо заросшие травой и ивняковой
порослью. По долине струится речка, в глубине ее искрится
голец, а поверху скользят плосконосые плавунчики. По земле, в редких, не заросших травой проплешинах, снуют неугомонные мыши, в болотистой низине посвистывает кроншнеп, между мягких кочек мастерят себе жилье куропатки,
ворчат во мху медоносные пчелы, а золотистые ржанки так и
ждут, чтобы их поймали. Все здесь голубее, зеленее, крупнее
и жирнее того, что он видел раньше.
Гдето у входа в долину затявкала лисица: “Аггагаггаг!”
СкуггаБальдур1 навостряет уши, вслушиваясь в лисий зов. Запах его не обманывает: это самка в течке. Глаза зверя загораются похотью, и прекрасная долина, рванувшись навстречу,
устремляется под его израненные лапы — он будет первым на
свидание с ней!
Это весна до времен человека...
1. По исландским народным поверьям скуггабальдур — хищное существо,
потомство кота и лисицы, самый опасный и коварный хищник из
когдалибо обитавших в Исландии.

Сьёун. Скугга-Бальдур

Сьера Бальдур Скуггасон прорывал себе путь изпод лавины.
Остервенело работая и когтями, и пастью, он уже не помнил,
как его звали, — он просто вгрызался и рыл, рыл и вгрызался.
Кровь стучала в его висках: “К свету! К свету!”
И чем ближе он был к своей цели, тем меньше оставалось
в нем от человека и больше становилось от зверя.

IV
(23 марта 1883 года)
[ 78 ]

Брехка в Долине, 23 марта 1883 г.

ИЛ 9/2018

Здравствуй, дорогой мой друг!
Прости за то, что я так задержался с ответом на твое последнее письмо. В нашем уголке земли с начала года случалось то одно, то другое. Это, может, и не великие новости в
твоем мире, но у настаки сойдут за таковые: здесь умерла
женщина и пропал мужчина.
Да, моя Абба умерла. Это случилось на четвертый день нового года. Кончина ее была тихой, и приняла она свой смертный час спокойно. Я очень по ней тоскую, но другого я и не
ждал — ведь мы прожили вместе все эти годы. Она была не
старая — может, лет тридцати, но, наверное, с людьми, как
она, так и бывает. Она будто старилась быстрее меня — под
самый конец была уже вся седая и немного забывчивая.
Ты конечно же спросишь, получила ли она твое перо? Да,
получила, и это доставило ей большую радость. Так замечательно, говорила она, заиметь перо датского лебеденка, ведь
недаром Абба так хорошо была знакома со сказками господина Андерсена. Она сразу же, в самый рождественский вечер,
вклеила перо в свою книгу.
Благодарю тебя также и за себя. Ты знаток по части французов, хоть и считаешь, что стихов они писать не умеют, ne
pas? Малларме действует на меня, как отражающаяся в глазу
цветущая черемуха, надушенный носовой платок или стрекоза, присевшая на плечо пловца в спокойной речке. Вот! Теперь ты видишь — черным по белому — какой он для меня великий inspiration1!
“Пропал мужчина” — написал я в начале, и больше не буду
тебя томить. Это здешний дальботненский священник, сьера
Бальдур Скуггасон, брат Валдимарамошны — того, что однажды танцевал с фонарным столбом у “Кожаных штанов”. Священнику вдруг взбрело в голову потащиться в горы на лисью
охоту в самый разгар зимы, да еще когда надвигалась ужасная
непогода. Да, старый кот чесался в вечер под сочельник, а это
безошибочно — к страшной буре. Такую “метерологию” мы
здесь практикуем. Короче говоря, никто сьеру Бальдура с тех

1. Вдохновение (франц.).

Абба значит: Хавдис.
Итца значит: Бог.
Итца хаам значит: Бог желает.
Итца ум значит: Бог не может.
Итцумба убахара значит: свет Божий, солнце или душа.
Уфахара хофак значит: луна.
Утдада хофак значит: звезды.
Иффитц значит: свет.
Фуффа хайя значит: ангелы.
Иффа куку значит: Царство Небесное.
Итца иаддига значит: Бог все знает.
Отцина майя значит: Рождество.
Итца роро значит: Иисус.
Отцинахайя значит: Пасха.
Отцинамарда значит: Воскресенье.
Аввавв значит: говорить.
Коко значит: петь.
Андха хаам коко значит: мы будем петь.
Умм аввавв значит: не хочу говорить.
Умра значит: не знаю.
Амхамх значит: красиво, хорошо.
Оффокер значит: некрасиво.
Футцу значит: мужчина.
Халлхалл значит: девушка.
Фуффаро значит: ребенок.
Фурру значит: человек.
Мамба значит: птица.
Морданахайя значит: день.
Хофак значит: ночь.

1. Глупец (лат.).

[ 79 ]
ИЛ 9/2018

Сьёун. Скугга-Бальдур

пор не видел, и не нужно богатого воображения, чтобы представить, что с ним случилось.
Здешний народ надеется, что это происшествие послужит
пересмотру положения местных священников. Сьера Бальдур в нашем приходе подобрал под себя весь лисий промысел
и имел с того побочные доходы, а пушнина здесь в цене. И ясно, что дела уж совсем плохи, раз святые отцы начинают гробить себя в погоне за лисами — и, видимо, изза одной только
бедности!
Ну и скатертью дорожка! Это все, что я скажу о пропаже
отца Бальдура — я всегда находил его ужасным stupidus1.

[ 80 ]
ИЛ 9/2018

Саодо значит: море.
Фадифад значит: дождь.
Хайера значит: снег.
Махмах значит: лето.
Махмах хайера значит: зима.
Ка значит: огонь.
Фафффафф значит: священник.
Кондура значит: король.
Тампа значит: одежда.
Умпх Аббы значит: ящик Хавдис.
Фифипупу значит: псалом.
Пупу значит: темнота.
Ибо значит: спать.
Вот, это тебе “словарь Аббы”, так она говорила, когда я ее
нашел. Как видишь, здесь много библейского, что и подтверждает мои догадки о том, кто она была такая.
Нет, я не намерен умалчивать, что знаю достоверно о происхождении Хавдис. От тебя у меня секретов нет, я знаю, ты
сохранишь их при себе. Тебе, мой дорогой друг и наставник,
я всегда могу довериться.
Так вот, в конце этого февраля наслало на нас, живущих
здесь в Долине, одного из наинесчастнейших во все времена
Исландии горемыку — Сёльви Хельгасона1, бродягу и мастера
на все руки. Он переходил на лыжах от хутора к хутору и в обмен на еду рисовал с людей картинки, чинил все, что было в хозяйстве деревянного, и пересказывал сплетни из других мест.
Очкарик этот постучался и в мою дверь и прожил у меня неделю. Я убедился, что он ловко управляется с красками и от природы наделен здравым умом. Мне он был не в тягость, хотя попорчены у Сёльви и душа и тело — в том постарались люди.
В один из вечеров заговорил он об Аббе, но называл ее Лёйвей (а это я дал ей имя Хавдис2 и сказал, что она — Йоунсдоттир3,
а это все равно что сказать “дочь самой Исландии”). По тону
Сёльви чувствовалось, что говорит он искренне. Он рассказал,
что когдато давно нашел ее одну на высотной горной дороге в
окрестности Кьёлур. По его предположению было ей тогда лет
семь. Она бродяжничала с ним года полтора — до тех пор, пока
он не нашел ее семью и не вернул ее в родительский дом.

1. Snlvi Helgason (1820—1895) — исландский бродячий художник, писатель и
философ.
2. Имя дословно переводится как Морская дева.
3. Йоунсдоттир означает “дочь Йоуна” (Йоун — одно из самых распространенных мужских исландских имен).

Post scriptum. Еще раз прости за такое нудное письмо. Обещаю, что следующее будет лучше — тогда я предварительно
пропущу стаканчик! Прилагаю к письму картинку, которую
нарисовал Сёльви. На ней, по всей видимости, изображен
дьявол, запихивающий себе в зцу высокочтимого губернатора Исландии.
Au revoir!4
Ф.
1. Кстати (франц.).
2. А также (лат.).
3. До гроба (лат.).
4. До свидания! (франц.)

[ 81 ]
ИЛ 9/2018

Сьёун. Скугга-Бальдур

Пока Абба скиталась с Сёльви, он смастерил для нее
гроб — из дорогого, выброшенного на берег моря, леса. Когда
он это сказал, я понял, что говорит он правду, потому что упомянул он также и о двух латинских фразах, написанных на
гробе Аббы, — еще бы, ведь это он сам их и написал!
Спустя несколько лет Сёльви опять попал на тот хутор, где
жила Лёйвей, но на этот раз все там было в ужасном запустении:
ее мать покончила с собой, выпив яду, Лёйвей отец продал чужеземным морякам, а сам собрался на учебу — в семинарию. Несчастный отец этот был Бальдур Скуггасон, тогда еще дьякон в приходе в Хёвди, а за свою двенадцатилетнюю дочь он выручил у
моряков шомпольное ружье и мешок дроби. Вот, теперь ты понимаешь, почему я ранее так холодно отозвался в его адрес.
Однако же как ужасно мое письмо пропиталось печалью и
горечью! Прости, Бога ради, мое нытье.
A propos!1 Если ты окажешься на улице Кронпринцессы, загляни, пожалуйста, к тетушке Перч и закажи у нее килограмм утренней чайной смеси, item2 250 грамм Дарджилинга. У меня там
открыт счет, и они мне вышлют в кредит. Нетнет, я не собираюсь все это пить один. Я “унаследовал” одного из слуг священника. Его зовут Хаулфдаун Атласон, он неглубокого ума и очень работящий, а чаю хлещет за целую английскую Палату лордов.
Передавай привет своей матушке. Надеюсь, ей понравится эта смесь, здесь тимьян, таволга, подмаренник и листья березы. Сообщите, если нужно еще, благо выбор в нашей исландской природной аптеке богатый.
На этом пока прощаюсь, дорогой мой Бриньюлфссон, удачи тебе во всем — ad urnam3.
Твой любящий друг и доверенное лицо на краю обитаемого мира
Фридрик Бэ.

Маттиас Андерсон
[ 82 ]
ИЛ 9/2018

Acts of Goodness
Пьеса
Перевод с шведского Марии Людковской

1
Звучит голос, который произносит слова, приведенные ниже,
либо же это текст, без звука бегущий по экрану:
“Вы слышали, что сказано: ‘Око за око, и зуб за зуб’. А Я говорю
вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою,
обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у
тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя
идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай,
и от хотящего занять у тебя не отвращайся. Вы слышали, что сказано: ‘люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего’. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих
вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих
вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо
Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и
посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Итак будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный”.

© Colombine Teaterfnrlag AB
Сайт автора — http://www.mattiasdrama.se/teaterbilder/acts-of-goodness.html
© Мария Людковская. Перевод, 2018

2
Асфальт, пустая автобусная остановка, скамейка. Адам — молодой человек — весь в крови, избитый, в одних трусах, неподвижно лежит на земле. Сверху на него падает дождь. Появляется
Микаэль — другой молодой человек, — замечает лежащего
Адама, останавливается, потом осторожно подходит ближе...

[ 83 ]
ИЛ 9/2018

Микаэль. Ээй...
Адам не двигается, не отвечает.

Эй?
Адам не двигается, не отвечает.

Что с тобой?
Адам не двигается, не отвечает.

Ты как?
Адам (в полузабытьи). А?
Микаэль. Я просто спросил, как ты.
Адам. Чего тебе надо?
Микаэль. Все нормально.
Адам: Чего, блин, тебе надо, я сказал?
Микаэль: Все нормально.

Адам. Сколько времени?
Микаэль. Эм... Пятнадцать минут.
Адам. Когда он уже придет?
Микаэль. Скоро. (Пауза.) Тебе помочь?
Адам. Чего?
Микаэль. Я могу тебе както?..
Адам. Нет, все норм. (Пауза.) Сигареты есть?
Микаэль. Да, конечно. (Подходит к Адаму. Достает пачку сигарет, возится — никак не может открыть, отковырнуть
пленку...)
Адам. Че, проблемы какие?
Микаэль. Да нет, чтото крепко... приклеено... вот! (Достав
сигарету, протягивает Адаму.)
Адам. Зажигалка?
Микаэль. Вот!
Микаэль зажигает Адаму сигарету своей зажигалкой, едва заметно отступает назад, встает на небольшом расстоянии. Адам курит. Пауза.

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Адам с трудом встает на ноги, шатаясь, добирается до скамейки,
садится, роняет голову на руки. Голый, весь в крови, сблевывает. Микаэль стоит чуть в отдалении, ждет. Пауза.

[ 84 ]
ИЛ 9/2018

Адам. Но у тебя, чувак, похоже, серьезные проблемы.
Микаэль. Да нет, я...
Адам. Видно же, что проблемы. Реальные проблемы.
Микаэль. Да нет, я... просто жду автобус.
Адам. Ага, вот именно! (Пауза. Адам, мягче...) Слышь... такое
дело... мне деньги нужны... на билет — есть у тебя? Мне
надо уехать, очень надо.
Микаэль. О’кей.
Адам. Есть у тебя?
Микаэль. Да, конечно, я... (Сует руку в карман, достает бумажку в двадцать крон...)
Адам. И че мне с ней делать, потвоему?
Микаэль. Это всё, что есть наличными... Но я могу заплатить за тебя картой — если тебе билет нужен — хочешь?
Адам. О’кей. Спасибо. (Пауза.) Но у тебя, чувак, всетаки какието проблемы, да?
Микаэль. Нет...
Адам. Я тебя напрягаю, а?
Микаэль. Да нет, я... Вообще нет. Правда, все нормально.
Адам. Сразу видно, что у тебя проблемы и дико стремные!
(Пауза. Встает со скамейки, подходит к Микаэлю, останавливается прямо перед ним, угрожающе смотрит...)
Микаэль. Я... Хочешь... Куртку?
Адам. Чего?
Микаэль. Не холодно... тебе?
Адам молча таращится на него.

Вот, держи! (Снимает куртку, протягивает Адаму, тот берет и надевает ее на голые плечи.)
Адам. О’кей. Спасибо. (Проверяет внутренний карман куртки,
достает кошелек Микаэля, смотрит, что в нем...)
Микаэль. Ты шутишь? Дай сюда!
Адам находит банковскую карту, вытаскивает.

Адам. Пинкод какой?
Микаэль. Ты шутишь? Отдай! Ты не можешь...
Адам с размаху бьет Микаэля по голове.

Микаэль. Ай! Ты что, спятил?
Адам. Пинкод какой?
Микаэль. Но ты не можешь... Я же просто...
Адам. ГОВОРИ КОД, ТВОЮ МАТЬ!
Адам наносит Микаэлю правый прямой в лицо, Микаэль падает
на спину.

Микаэль. Ааааа! Черт!.. Ну ты...
Адам. Говори код!
Микаэль сильно напуган, лежит на асфальте, в крови...

Микаэль. Я... 4814... Но блин, слушай... я ведь... все нормально, мне ничего от тебя не надо, ничего, правда!
Адам. Ничего от меня не надо?
Микаэль. Нет, ничего! Успокойся ты! Мне ничего от тебя
не надо! Я просто хотел помочь!
Адам. Ты хотел просто помочь?
Микаэль. Да.
Адам. Помочь мне?
Микаэль. Да.

[ 85 ]
ИЛ 9/2018

Пауза.

Адам продолжает стаскивать с него одежду — вещь за вещью. Наконец, он полностью одет в вещи Микаэля. Смотрит, как тот,
жалобно подвывая, лежит на земле. Последний мощный удар
ногой по голове. Адам быстро уходит в новой одежде и с новой
банковской карточкой. Микаэль лежит на земле — точно в таком же положении, как Адам в начале сцены: один, неподвижно, в одних трусах, в крови. Сверху на него падает дождь. Возможно, с его губ слабо доносится:

Микаэль. Я только хотел... я не хотел тебя... я только хотел
помочь...

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Адам. Дай мне свои штаны!
Микаэль. Что?
Адам. И ботинки!
Микаэль. Да ты что?..
Адам. И майку давай!
Микаэль. Но...
Адам. Давай сюда носки и всю свою гребаную одежду, а еще
гони мобилу и часы!
Микаэль. Пожалуйста, прошу тебя... Мне ничего от тебя не
нужно, я просто хотел помочь!
Адам. ГОНИ ШМОТКИ, Я СКАЗАЛ! (Бьет Микаэля ногой в
лицо.)
Микаэль. Аааааааааааааааааааааа!
Адам. Давай сюда свои сраные шмотки, я сказал! (Садится на
корточки и начинает стягивать с Микаэля, который почти
лишился сознания, ботинки, штаны, майку.)
Микаэль. Но я... я только хотел... хотел только... я ничего не
хотел тебе...

3

[ 86 ]
ИЛ 9/2018

Голос. Этот спектакль — сценическое исследование понятия “добро”. Нескольким молодым людям из Венгрии,
Германии, Англии, Румынии, Греции, Португалии,
Финляндии, Италии, Голландии, Сербии, Испании,
Франции и Швеции было предложено ответить на вопрос: “Вы когданибудь совершали хорошие поступки?”.
Взяв за основу их рассказы, мы создали эту постановку.

4
Улица — в каком угодно большом европейском городе. Бланка — женщина лет двадцати пяти цыганского происхождения —
лежит ниц на грязном тротуаре. Перед ней бумажный стаканчик для денег. Соня — тоже лет двадцати пяти — наблюдает за
ней на расстоянии. Подходит и кладет в стаканчик пять крон.

5
Гостиная в квартире. Посредине стоит Ребекка, ей около тридцати пяти, напротив Маркус, ее ровесник.

Ребекка. Слушай, спасибо, какой же ты добрый!
Маркус. Да ладно...
Ребекка. Это так великодушно!
Маркус. Да я...
Ребекка. Так щедро!
Маркус. Ну...
Ребекка. Нет, серьезно: ну что, тебя это не напрягает, потому что вот я... я бы не... ну то есть обычно я не... как бы...
не думаю, что мне бы это понравилось, ну то есть если
бы я была на твоем месте.
Маркус. Да ладно... не вопрос.
Ребекка. Ну нет, я вот, я... я бы точно так не сделала — не подумала, что тебе это важно, если бы ты попросил меня о
том же.
Маркус. Слушай, ну правда, не вопрос.
Ребекка. Ты уверен? Меня всетаки больше недели не будет.
Маркус. Да не, не вопрос, говорю же.
Ребекка. В выходные ты останешься один с Лаурой, а она
ведь не совсем выздоровела, может еще несколько дней
не пойдет в сад.

Маркус. Ничего, я справлюсь.
Ребекка. Ведь я как бы просто развлечься еду, но это так
классно, взять и уехать, вдвоем с Магдой, это так здорово, понимаешь?
Маркус. Ну конечно. Поезжай.
Ребекка. Фуф, чувствую себя последней дрянью! Ведь ты
всегда... Для меня... Ты даешь мне, ты добрый, а я... Что
я даю взамен? Тебе?
Маркус. Ну нет... это... это не так. И потом я думаю... У тебя
выдался такой трудный год... Тебе правда надо отдохнуть... Чтото классное поделать. Для себя.
Ребекка. Ага... и правда... адский какойто год.
Маркус. Я знаю.
Ребекка. Ты ужасно добрый, Маркус! Люблю тебя, дорогой!
Маркус. Люблю тебя!

[ 87 ]
ИЛ 9/2018

Обнимаются и целуются. Пауза. Трехлетний ребенок зовет из
другой комнаты: “Мама! Фильм кончился!”

Ребекка. Иду, милая!
Ребекка выходит, идет к ребенку. Маркус остается один, смотрит ей вслед. Пауза. Достает из кармана мобильный и начинает
писать смс. Ребекка неожиданно возвращается, Маркуса словно застали врасплох, перестает писать, запихивает телефон в
карман...

Ребекка. Что это?
Маркус. Да так, ничего, из больницы, просят взять еще несколько дней в январе.
Ребекка. Ясно.

И ты уверен, что... мы можем себе это позволить, эту
мою поездку?
Маркус. Ну конечно, ты что! Мне много начислили в этот
раз... за все сверхурочные в октябре.
Ребекка. И тебе не жалко потратить это на меня?
Маркус. Я буду счастлив потратить это на тебя!

6
Голос из документального интервью.

Симона. Меня зовут Симона, мне девятнадцать, и я живу в
Германии, в Гамбурге. Это случилось со мной в начале

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Стоят молча, смотрят друг на друга. Пауза. Взгляд у Ребекки более пристальный.

[ 88 ]
ИЛ 9/2018

декабря 2010 года. Я страдаю от нервной анорексии, и
ровно тогда у меня был очень тяжелый период. Было холодно, шел снег, я возвращалась домой из школы. Я несколько дней ничего не ела и поэтому чувствовала ужасную усталость и изнеможение. Я зашла в какойто
магазин по дороге, чтобы согреться и немного восстановить силы, но как только оказалась внутри, потеряла
сознание... Очнувшись, я обнаружила, что лежу на заднем сиденье машины, и машина кудато везет меня в темноте. Я в ужасе села — боже, как я сюда попала? За рулем
сидел пожилой мужчина, кроме него в машине никого
не было. Я похолодела. А он просто говорит мне, спокойно и мягко: “Ты, кажется, нездорова, детка. Я отвезу
тебя к родителям”. Я хотела закричать: “Выпусти меня!”
Но потом почувствовала какуюто ужасную усталость,
подумала только: будь что будет, сил подняться все равно нет. Оказывается, он както умудрился найти в моей
сумке мой адрес и действительно довез до самого дома.
Увидев на улице девочку, да еще без сознания, мало какой мужчина посмеет подобрать ее и посадить к себе в
машину, просто испугается, что о нем подумают. Но
этот человек помог мне в беде, он совершил понастоящему хороший поступок.

7
Другой день на той же улице в большом городе. Бланка точно
так же лежит на тротуаре в позе попрошайки. Соня подходит
и кладет ей в стаканчик стокроновую купюру. Бланка впервые
поднимает голову, сбитая с толку размером милостыни.

Бланка. O, thank you, thank you, Mrs! You’re so kind, so very
kind! God bless you! God bless you and your family!
Соня. I just want to...
Бланка. God bless you and all your family and friends! You’re
so very kind, Mrs!
Соня. I just want to help you.
Бланка. Yes, yes, you help me so much, you are so kind! You are
a good person, a truly good human being!
Соня. Well, I... I live just round the corner here. I see you sitting
here every day, in snow and rain, from early morning till
late night. And I just want to... help you.
Бланка. Thank you! Thank you, Mrs! God bless you!
Соня. And I just wanted to ask: do you have a place to sleep?

1. Бланка. О, спасибо, спасибо, мадам! Вы так добры, так добры! Благослови вас Господь! Вас и вашу семью!
Соня. Я просто хочу…
Бланка. Благослови Господь вас и всю вашу семью и друзей! Вы так
добры, мадам!
Соня. Я просто хочу вам помочь.
Бланка. Да, да, вы так помогли мне, вы так добры! Вы очень хорошая,
понастоящему хороший человек!
Соня. Я… Я живу здесь рядом, за углом. Я каждый день вижу, как вы тут
сидите, в снег и дождь, с раннего утра до поздней ночи. И я просто хочу…
вам помочь.
Бланка. Спасибо! Спасибо, мадам! Благослови вас Господь!
Соня. Я только хотела спросить, у вас есть где ночевать?
Бланка. Что вы имеете в виду?
Соня. У вас есть где ночевать, какоето место — квартира, кровать?
Бланка. Нет, я… Живу в Румынии.
Соня. Но где же вы спите?
Бланка. Я… Я сплю… Я сплю здесь… На улице.
Соня. Можно спросить вас… Я просто хочу… Я просто хочу спросить,
могу ли я вам помочь?
Бланка. Что вы имеете в виду?
Соня. Я вижу вас здесь каждый день, у моего дома, и я просто хочу спросить, могу ли я вам помочь? Если вы хотите спать, у меня дома, я могу постелить вам у себя.
Бланка. Что вы имеете в виду?
Соня. У меня двухкомнатная квартира, это здесь, за углом. Я живу одна. И
если хотите, можете там жить. Вместе со мной. Я хочу вам помочь.
Бланка. Нет, нет, все нормально, в этом нет необходимости.

[ 89 ]
ИЛ 9/2018

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Бланка. What do you mean?
Соня. You have a place, a flat, a bed to sleep?
Бланка. No, I... Home in Romania.
Соня. So where do you sleep?
Бланка. I... I sleep... I sleep here... Out in the streets.
Соня. Can I ask you... I just want to... I just want to ask, if I can
help you?
Бланка. What do you mean?
Соня. I see you sit here everyday, just outside my house, and I
just want to ask if I could help you? If you want to sleep, in
my home, you can get a bed in my flat?
Бланка. What do you mean?
Соня. I have a flat with two rooms, just around the corner here.
I live there alone. And if you want to, you can stay there.
Together with me. I want to help you.
Бланка. No, no, it’s okay, it’s not necessary.
Соня. But I want to... I really want to help you.
Бланка. Okay... But I...
Соня. Please, let me just help you. I just want to help you.
Бланка. But it’s not... necessary...
Соня. I’m begging you to let me help you. I really want to help
you.
Бланка. Okay...?1

8
Новый голос из документального проекта.

[ 90 ]
ИЛ 9/2018

Адрияна. Меня зовут Адрияна, мне тридцать четыре года,
живу в Белграде, в Сербии. Это случилось во время боснийской войны. У нас были родственники в Фоке, как раз
там, где проходили самые жестокие столкновения, и мама сказала, что к нам приедут две маленькие девочки со
своей бабушкой, пока их папа на войне. Они приехали, и
я... я была подростком и в принципе понимала, что им некуда деваться и что они вынуждены жить у нас, но, с другой стороны, меня дико бесило, что такая куча народу
должна тесниться на сорока пяти квадратных метрах. Я
правда ужасно злилась! Однажды за обедом я заметила,
что самой маленькой девочки нет. Я пошла к себе и вижу,
что она там стоит. Просто стоит, неподвижно. И вот тогда я как будто... Я вдруг поняла... как ей должно быть
трудно. В углу лежали детские книжки и моя старая Барби. Я спрашиваю: “У тебя есть куклы?” Она ничего не отвечает, просто стоит неподвижно. Я испугалась и чуть не
побежала за мамой, а девочка вдруг говорит: “У меня гораздо больше кукол, но я их не привезла”. С этой девочкой никто не разговаривал с того дня, как они к нам приехали. А потом... мы с ней стали немного общаться, и она
часто просила меня поиграть с ней в эту куклу. Не знаю,
можно ли считать это хорошим поступком, но я запомнила тот день, потому что для девочки он так много значил.

9
Ребекка и Маркус, так же в гостиной.

Ребекка. Нет, ну серьезно — скажи. Зачем тебе это?
Маркус. Зачем?
Ребекка. Ну да — сделать мне такой подарок, приятное, отпустить в путешествие одну, да к тому же за твой счет.
Маркус. Ну... я же говорю... Ты это заслужила.

Соня. Но я хочу… Я правда очень хочу помочь.
Бланка. О’кей… Но я…
Соня. Прошу вас, позвольте мне вам помочь. Я просто хочу вам помочь.
Бланка. Но в этом… нет необходимости…
Соня. Умоляю вас, позвольте мне вам помочь. Я очень хочу вам помочь.
Бланка. О’кей... (англ.) (Здесь и далее — прим. перев.)

Ребекка. Заслужила?
Маркус. Ну, не знаю, заслужила... Мне просто кажется, что
ты... Должна это сделать.
Ребекка. Тебе кажется, что я должна это сделать? Ну а тебето, тебето от этого что?
Маркус. Слушай, ну сколько можно!
Ребекка. А что такого, что тут странного? И спросить уже
нельзя?
Маркус. Это, блин, очень, очень странно, что ты об этом
спрашиваешь. У тебя был адский год: ты просидела без
работы, отца похоронила, нервный срыв — почему я не
могу сделать тебе приятное и отпустить отдохнуть и немного развлечься?
Ребекка. То есть все это только поэтому?
Маркус. Что?
Ребекка. Что я была больна, что у меня был адский год?
Маркус. Ну да... То есть ты и так это заслужила, но сейчас,
ровно сейчас, да, именно поэтому.
Ребекка. Но ведь тебе от этого тоже должна быть какаято
выгода, нет?
Маркус. Э... что?
Ребекка. Ну а иначе как же, зачем тебе тогда это делать?
Вернее, позволять мне это делать, а?
Маркус. Прости, но я правда вообще не понимаю эти твои
рассуждения.
Ребекка. Рассуждения?
Маркус. Да, а как это еще можно назвать, когда тебя клинит
на таких вот навязчивых, параноидальных идеях?
Ребекка. Параноидальных? В смысле — параноидальных?
Маркус. А как это еще можно назвать, а?
Ребекка. Хочешь сказать, для моей паранойи есть основания?

[ 91 ]
ИЛ 9/2018

Маркус. О’кей. Знаешь что? Я считаю, что сейчас ты должна
пойти к Лауре, а я куплю чтото к ужину, и мы на время оставим эту тему. Потому что, серьезно, это полный бред.
Ребекка. Оно и понятно, что ты не хочешь об этом говорить.
Маркус. НО ЧТО, БЛИН, СКАЖИ... О ЧЕМ Я, ПОТВОЕМУ, НЕ ХОЧУ ГОВОРИТЬ?
Ребекка. Вот я и не знаю, почему ты так благородно и щедро, и в то же время так настойчиво хочешь оплатить
мою поездку, хочешь выставить меня из дому.

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

После небольшой паузы.

[ 92 ]
ИЛ 9/2018

Маркус. А ЧТО ТУТ ТАКОГО?
Ребекка. Прошу тебя, не кричи, я не понимаю, почему ты...
Маркус. ПРОСТИ, ПОЖАЛУЙСТА, НО ЭТО, ПОМОЕМУ,
ПОЛНЫЙ БРЕД!
Ребекка. Ну Маркус, миленький, прошу тебя, тебе не нужно...
Маркус (берет себя в руки). Нет, нет, нет, черт возьми — но ты
же понимаешь, как это противно... Я хочу сделать тебе
подарок... Что, если я действительно хочу сделать тебе
приятное... А ты сразу начинаешь подозревать — все это
омерзительно гадко, вот что я хочу сказать.
Ребекка. Я не подозреваю. Я спросила только, есть ли тут какаято, как бы это сказать, синергия, дополнительная
выгода для тебя лично из этого бесконечно прекрасного и щедрого дара, который ты по своей доброте и милости преподносишь мне.
Маркус. Слушай, ты, честно... Больная на всю голову.

10
Соня приготовила для БЛАНКИ прекрасный ужин, накрыла
стол: симпатичная скатерть, свечи, бутылка красного, кастрюля
с куриным рагу, багет. Бланка настороженно ест, Соня наблюдает с противоположной стороны стола...

Соня. So your name is Blanka and my name is Sonja. We are
both 23yearsold and are born in the starsign of Virgo. Isn’t
that strange?
Бланка. Well...
Соня. I was just... I felt there was something about you. The first
time I saw you sitting there. It was something about you.
And I have also dreamt about you.
Бланка. Listen... If you want to have sex, if you want to buy sex,
I don’t sell this... I have a husband, two children in
Romania. And I am not interested in...
Соня. No, no, you don’t understand! It was not a dream like
that. You really have to trust me. I only want to help you.
Бланка. Okay. Thank you.
Пауза.

Соня. Do you like the food?
Бланка. Yes. Thank you.
Соня. It’s a recipe I got from my mother.
Бланка. Thank you so much.

Соня. I’m so glad you like it. It’s my favourite dish. And I really
wanted you to try it.
Бланка. I’m so thankful.
Пауза.

[ 93 ]
ИЛ 9/2018

Соня. So tell me... How did you end up here? In this country, in
this city?
Бланка. What do you mean?
Соня. Yes, why did you come here?
Бланка. I... I am a beggar... I am begging for money, I came
here to get money to my family...
Соня. Yes, but why this certain part of town and this certain
street? How come you choose to sit right here?
Бланка. I... We... We arrived together some group of people
and I... I don’t know... I just thought it would be a good
street, no one else was sitting here right now.
Соня. Do you believe in destiny?
Бланка. What do you mean?
Соня. Do you believe that we were meant to meet? That there
was something in our life’s paths that was aimed to lead to
each other?
Бланка. Listen here, I really don’t get you. And maybe I have to
leave. Thank you very very much for the dinner. You are a
very kind person. (Встает.)
Соня. No, no, no, you misunderstand me again! I don’t want
something special from you. I only want to help you. I need
to help you. I really really want to help you.
Бланка стоит в нерешительности.

1. Соня. Значит, тебя зовут Бланка, а меня — Соня. Нам обеим двадцать
три года, и мы обе родились под знаком Девы. Правда же, странно?
Бланка. Ну…
Соня. Просто я… Я сразу тебя заметила. С самого первого раза. В тебе
было чтото такое... И еще ты мне снилась.
Бланка. Слушай… Если ты хочешь заняться сексом… за деньги, я это не
продаю… У меня в Румынии муж и двое детей. И мне не нужно…
Соня. Нет, нет, ты не поняла! Это не такой сон. Поверь мне. Я только хочу
помочь.
Бланка. О’кей. Спасибо.
<…>
Соня. Вкусно?

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Бланка. Yes... I... You are a truly good human being... But I... I
just don’t understand why you picked out me? Of all these
thousands and thousands of dirty gipsybeggars in the
streets in this city — why you picked me?1

11
Новый голос из документального проекта.

[ 94 ]
ИЛ 9/2018

Костас. Меня зовут Костас, мне сорок один год, я живу в
Афинах, в Греции. В сентябре 2009 года я потерял работу и, как и две с половиной тысячи других сотрудников,
был уволен с предприятия, где вкалывал последние двадцать пять лет. У меня нет денег на квартиру, поэтому я
живу с мамой на ее пенсию в пятьсот евро. Это произошло в пятницу 6 декабря 2009 года. Я вышел купить
сигарет, молока и хлеба. По дороге назад я услышал возмущенные, злые голоса, обернулся и увидел двух грязных мальчишек, дерущихся изза куска плесневелого
хлеба и нескольких гнилых фруктов. Мимо шли люди, и
никому не было до этих мальчиков никакого дела, будто
это в порядке вещей — голодающие дети на улицах современной Греции. Раньше я тоже каждый день проходил мимо них, но на этот раз... Не знаю, почему именно
тогда... Я достал буханку и протянул мальчишкам. Они
перестали драться и посмотрели на меня. “Пожалуйста,
ешьте, не деритесь! У меня нет денег, вот только этот

Бланка. Да. Спасибо.
Соня. Это мамин рецепт.
Бланка. Большое спасибо.
Соня. Я так рада, что тебе нравится. Это мое любимое блюдо. Я очень
хотела, чтобы ты попробовала.
Бланка. Я тебе очень признательна.
<…>
Соня. Но расскажи… Как ты здесь оказалась? В этой стране, в этом городе?
Бланка. Что ты имеешь в виду?
Соня. Ну, почему ты сюда приехала?
Бланка. Я… Я попрошайка… Я выпрашиваю деньги, я приехала заработать денег для моей семьи…
Соня. Да, но почему именно в этом районе, именно на этой улице? Как
получилось, что ты выбрала именно это место?
Бланка. Я… Мы… Нас приехало несколько человек, и я… Я не знаю… Я
просто подумала, что это неплохая улица, там никто больше не сидел.
Соня. Ты веришь в судьбу?
Бланка. Что ты имеешь в виду?
Соня. Ты веришь, что нам предопределено было встретиться? Что наши
дороги почемуто должны были пересечься?
Бланка. Послушай, я тебя не понимаю. Думаю, мне лучше уйти. Огромное
спасибо за ужин. Ты очень добрый человек. (Встает.)
Соня. Нет, нет, нет, ты опять меня неправильно поняла! Мне не нужно от
тебя ничего особенного. Я только хочу тебе помочь. Мне очень нужно тебе
помочь. Я очень, очень хочу тебе помочь.
<…>
Бланка. Да… Я… Ты очень добрый человек… Но я… Я просто не могу
понять, почему ты выбрала именно меня? Из тысяч грязных цыган в этом
городе — почему ты выбрала меня? (англ.)

хлеб, который я только что купил. Я хочу поделиться с
вами. Не бойтесь!” Они так накинулись на него, я боялся, что они подавятся. А потом... Каждую пятницу я делаю дома десять бутербродов, иду на то же место и отдаю их голодным детям, которые там околачиваются.
Теперь сюда приходят не только эти два мальчика, но и
другие, которым тоже нечего есть. Не знаю, наверно,
это можно назвать добрым делом.

[ 95 ]
ИЛ 9/2018

12
Ребекка и Маркус в гостиной.

Пауза. Стоят, уставившись друг на друга.

Маркус. Прости, но этот разговор правда, правда зашел в тупик, сейчас уже почти полседьмого, я должен сходить в
магазин, иначе Лаура сегодня ляжет спать голодная.
Ребекка не выдерживает.

Ребекка. О, господи... (Плачет.) Что я делаю?.. (Плачет.)
Прости... (Пауза. Плачет.)

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Ребекка. Ладно, о’кей, конечно, это я — циничная, испорченная, мнительная, я — больная.
Маркус. Послушай...
Ребекка. А что, ведь я всегда склонна приписывать своим
ближним такие вот скрытые, грязные и эгоистичные
мотивы. Не верю в чистое, доброе, прекрасное человеческое милосердие.
Маркус. Знаешь, мне кажется, ты ставишь слишком высокую...
Ребекка. Не верю в отзывчивость, в доброту, в кротость,
просто не могу понять, как можно всерьез захотеть отказаться от какихто своих важных внутренних потребностей только ради удовольствия увидеть радость другого человека, вызванную этим добрым поступком.
Маркус. Зачем ты себя так накручиваешь...
Ребекка. Мы сейчас с тобой, похоже, раз и навсегда установили — черным по белому, чисто юридически как бы...
да вообще, по всем человеческим критериям выходит,
что в этих отношениях ты — хороший, а я — плохая.
Маркус. НУ ХВАТИТ УЖЕ, СКОЛЬКО МОЖНО!
Ребекка. Вот именно!

[ 96 ]
ИЛ 9/2018

Маркус. Послушай...
Ребекка. Прости, прости, прости меня, пожалуйста...
Маркус. Ребекка, послушай...
Ребекка. Я правда больна, я правда...
Маркус. Все хорошо.
Ребекка. У меня в голове... в голове... просто возникают такие вот, такие вот больные мысли, я правда...
Маркус. Я понимаю, все хорошо...
Ребекка. Навязчивые мысли, не могу ничего с собой поделать, мне надо избавиться от них, от паранойи, это просто чувство такое, оно закрадывается в тебя, постепенно, и я знаю, знаю, что ему нельзя верить, что его нельзя
слушать...
Маркус. Послушай, серьезно, все хорошо...
Ребекка. Потому что это ненормально, нездорово, я не здорова, серьезно, ты со мной подоброму, а я сразу завожусь, думала, телефон... когда ты говорил по телефону...
но это ненормально, это паранойя, я не должна, ни в коем случае не должна слушать и доверять ей.
Маркус. Давай забудем об этом, правда.
Ребекка. Как я только смею... Ты со мной подоброму, с любовью, а у меня в голове уже завертелось, и я не могу остановиться... хотя на самом деле знаю, что все это,
всевсе — во мне.
Маркус. Но послушай, серьезно, все хорошо. Давай просто... забудем.
Ребекка. Я правда так благодарна, что ты — такой, как ты
есть, и делаешь то, что ты делаешь и всегда готов помочь и поддержать меня.
Маркус. Мм. Спасибо. Но я всетаки схожу в магазин, Лаура
уже очень голодная, пойми, дорогая.
Ребекка. Я тебя довожу, а ты все равно всегда возвращаешься, не отступаешься и любишь меня. Ты возвращаешься — раз за разом, чтобы любовью ответить на мрак
внутри меня.

13
Адам приходит на пустую автобусную остановку. Микаэль
весь в крови, избитый, в одних трусах, неподвижно лежит на
земле, на том же месте. Адам подходит, так же как Микаэль — в
начале пьесы...

Адам. Ээй...

Микаэль не двигается, не отвечает.

Эй?
Микаэль не двигается, не отвечает.

[ 97 ]
ИЛ 9/2018

Что с тобой?
Микаэль не двигается, не отвечает.

Ты как?
Микаэль (в полузабытьи). А?
Адам. Я просто спросил, как ты.
Микаэль. Чего тебе надо?
Адам. Все нормально.
Микаэль. Чего, блин, тебе надо, я сказал?
Адам. Все нормально.

Микаэль. Теперь ты меня убьешь, да?
Адам. Нет, я...
Микаэль. Зачем ты вернулся? Чтобы меня прикончить?
Адам. Нет, я... Я только хотел проверить... как ты.
Микаэль. Как я?
Адам. Да, я думал... Как ты там...
Микаэль. У меня правда нет больше денег, вообще ничего
нет, если ты на это рассчитывал!
Адам. Нет, нет, не поэтому. Я просто хотел, я думал...
Микаэль. Что ты, блин, думал?
Адам. Вернее, я просто почувствовал... что я... я просто хотел проверить... как ты.
Микаэль. Слушай, серьезно: прошу тебя, пожалуйста, я тебе
ничего не сделал — что тебе надо, какого черта тебе от
меня надо? Прошу тебя, умоляю, не трогай меня! Я больше не могу, правда!
Адам. Но...
Микаэль. Чего, блин, тебе от меня надо? Скажи, почему ты
привязался именно ко мне?
Адам. Я... Я не знаю как... Я не знаю что...
Микаэль. О чем ты говоришь?
Адам. Я не знаю... я просто почувствовал...
Микаэль. Что ты хочешь сказать?
Адам. Я как будто... Я... Не знаю, как объяснить, но... Я... Я
бросил тебя здесь одного... Оставил одного, в крови, и

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Микаэль с трудом встает на ноги, шатаясь, добирается до скамейки, садится, роняет голову на руки. Голый, весь в крови,
сблевывает. Адам стоит чуть в отдалении, ждет. Пауза.

[ 98 ]
ИЛ 9/2018

пошел дальше по шоссе, где ходит автобус... С одной
стороны были бесконечные грязные поля, с другой —
промышленные предприятия за колючей проволокой...
Впереди виднелись высотки, в самом конце дороги, туда мне и надо было... Я шел, шел под дождем... Я шел в
твоей одежде, в твоих ботинках, с твоим кошельком и
ключами в карманах... Я шел под дождем, а ты остался
лежать на остановке, шоссе было мокрое и пустое, ни
одной машины не проехало... Но вдалеке, далекодалеко, где дорога сливается с огромными серыми высотками, я вдруг увидел свет... Яркий, желторыжий, сияющий свет... Он приближался, все ближе, ближе, от него
еще шло тепло, и я почувствовал чтото вот тут, в груди,
свет был желторыжий, теплый и совершенно нереальный, он приближался, приближался, я не успел ничего
сообразить — или удивиться, как это может быть чтото
такое обыкновенное, простое — всего лишь машина —
мне навстречу ехала машина, все ближе, ближе, фары
били сквозь дождь, свет... Это были не обычные фары —
намного ярче, желтее, теплее, от них шел невероятный,
фантастический, прекрасный свет... И я почувствовал,
как меня переполняет... внутри, глубоко в груди,
чтото... Машина промчалась мимо, я обернулся, глядя,
как она исчезает вдали, в сером дожде... И вот, сам не
знаю как... после этого... я остался стоять... посреди дороги... и дождь падал на меня... и я почувствовал, я вдруг
почувствовал, что... должен пойти назад... сюда, к тебе...
Микаэль. Вот значит как?
Адам. Я должен вернуться, пойти назад, сюда, к тебе, чтобы — да, чтобы...
Микаэль. Чтобы что?
Адам. Чтобы — ну... проведать, как ты, а потом... вернуть все,
что я у тебя отнял... помочь тебе...
Микаэль. Ээ?.. Что?..
Адам. И вот... Да... Я так и сделал...
Микаэль. Не понимаю... Ты о чем?.. Ты серьезно?.. Ты что,
шутишь?

14
Соня и Бланка за столом у Сони дома.

Соня. Are you finished? You want some more?
Бланка. No, I’m stuffed, thanks please.

[ 99 ]
ИЛ 9/2018

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Соня. Okay... And now... What do you want to do? What can I do
for you? Do you want to sleep? Or do you want to wash
yourself, take a bath? I can give you some clothes, some new
and clean clothes, I think we have almost the same size.
Бланка. I... don’t know...
Соня. I can tap up the water, a nice hot bath will make you clean
and relaxed. Or maybe you just want to take a shower? And
it’s really no problem, I have a lot of clothes you can borrow
or get, because I think we have exactly the same size, you
and I.
Бланка. It is very... kind of you...
Соня. I can show you... Here... (Подходит к шкафу и начинает
доставать разные вещи.) Look here, this shirt... And these
trousers here... They are almost new — you can get them if
you want?
Бланка. Maybe I should...
Соня. And here... This is a new coat, my new wintercoat, I
bought it last week, I don’t need it, I don’t need it anymore,
you can have it, here, it’s yours now!
Бланка. Listen here, I...
Соня. And here is a pair of shoes and here are some boots for
the winterrain, they are perfect to walk for long with in this
country’s cold winters...
Бланка. But you don’t have to...
Соня. And maybe if you want to contact your family back home
in Romania... Here, you can use my telephone, you can call
on my telephone. I have a good operator, here, you can call,
or you can... You can take it, the telephone, maybe you need
it more than me...
Бланка. Please, stop it now, please...
Соня. But really — or if you want to email and Skype you have...
Here... Take my computer as well, here is it, take it with you!
I don’t need this.
Бланка. Listen now!
Соня. Or if you want to bring your family here... You can also
bring your husband and children here... They can sleep in
my room, I can live out here on the sofa...
Бланка. What is your problem?
Соня. I really really want to help you, I really really need to give
you, I have to, I want to, you can have it, you can take it all,
everything I have, I just want you to be, just want you to be
happy, to be lucky, to be able to feel love, an act of kindness
for once in your lifetime, to finally be freed! Here here here
here is my shirt and here are my trousers, here is my socks,
you can take it everything, everything you need, everything

I have!... Here is all you need, take my credit card, and all
these savings here, you can take it, everything!..

[100]
ИЛ 9/2018

Соня срывает с себя почти всю одежду и вместе с деньгами и
кредитной карточкой бросает на пол перед Бланкой. Та, возможно, видит раны на теле Сони.

Бланка. But your... body?.. What has... happened to you..?
Соня. I just want you to be happy, I just want you to be lucky, I
just want you to experience an act of goodness from another
human being on the planet, I just want you to find peace, I
just want all your pain and despair and agony to let go from
your body and your soul, I just want to release you from this
cold and dark and lonely cell you’ve been locked in to for so
long and I want you to experience goodness and gentleness
and real true love! I just want you to finally, finally, finally be
freed from all the pains and sorrows and misery that they
abused you with from the fucking day you were born until
the very day of today!
Бланка. BUT WHO DO YOU THINK YOU ARE? CAN YOU
PLEASE LEAVE ME ALONE NOW? I DON’T WANT TO
HAVE ANYTHING MORE FROM YOU! WHAT IS IT YOU
WANT FROM ME? WHAT IS IT YOU REALLY WANT
1
FROM ME?
Раздается звонок в дверь, обе замирают.

1. Соня. Ты сыта? Хочешь еще?
Бланка. Нет, я даже объелась, спасибо.
Соня. О’кей… А сейчас… Чего бы ты хотела? Что я могу для тебя сделать?
Хочешь спать? Или помыться, принять ванну? Я могу дать тебе одежду,
чистую и новую одежду, мне кажется, у нас с тобой почти один и тот же размер.
Бланка. Я… не знаю…
Соня. Я могу набрать воды, примешь горячую ванну, помоешься, расслабишься. Или, может, ты просто хочешь принять душ? Не волнуйся, это
вообще не проблема, у меня много одежды, можешь взять на время или
вообще навсегда, потому что мне кажется, у нас с тобой точно один и тот
же размер.
Бланка. Спасибо, ты очень… добрая…
Соня. Смотри… Вот… (Подходит к шкафу и начинает доставать разные
вещи.) Смотри, вот рубашка… А вот штаны… Они почти новые — можешь
взять себе, если хочешь.
Бланка. Наверно лучше я…
Соня. А вот еще… Это новое пальто, мое новое зимнее пальто, я купила
его на прошлой неделе, оно мне не нужно, оно мне больше не нужно,
можешь взять его, возьми, теперь оно твое!
Бланка. Послушай, я…
Соня. А вот туфли, а вот ботинки для зимней слякоти, они отлично подходят для долгих прогулок в холодную погоду, ведь в этой стране так холодно зимой…
Бланка. Послушай, не надо…

15
Квартира Маркуса и Ребекки. Маркус выходит из кухни к
Ребекке в гостиную.

[101]
ИЛ 9/2018

Соня. А может, ты хочешь позвонить домой, в Румынию… Вот, возьми
мой телефон, можешь звонить с моего телефона. У меня хороший тариф,
если хочешь, звони, или... Забирай его совсем, наверно, тебе он нужен
больше, чем мне…
Бланка. Пожалуйста, остановись, прошу тебя…
Соня. Я серьезно — или если тебе надо написать мейл или позвонить по
скайпу… Вот… Возьми мой компьютер тоже, вот, забери его себе! Мне это
все ни к чему!
Бланка. Послушай!
Соня. А хочешь, привези сюда свою семью… Можешь привезти мужа и
детей, если им негде остановиться, они могут жить здесь… Пусть спят в
моей комнате, а я посплю вот тут, на диване…
Бланка. Что с тобой?
Соня. Я очень, очень хочу тебе помочь, мне очень, очень нужно с тобой
поделиться, я должна, я хочу, возьми, можешь взять себе все, все, что у
меня есть, я просто хочу, чтобы ты, чтобы ты была счастлива, чтобы тебе
тоже повезло, чтобы ты могла почувствовать любовь, хотя бы раз в жизни
почувствовала добро и наконецто вздохнула свободно! Вот, вот, вот моя
рубашка, вот мои брюки, мои носки, пожалуйста, возьми все, все, что тебе
нужно, все, что у меня есть!.. Вот все, что тебе нужно, возьми мою кредитку, все сбережения, возьми — все!..
<…>
Бланка. Но что это у тебя?.. Что… случилось?..
Соня. Я хочу только, чтобы ты была счастлива, хочу, чтобы тебе улыбнулась удача, хочу, чтобы ты испытала добро от другого человеческого существа на этой планете, хочу, чтобы ты обрела покой, хочу, чтобы боль,
отчаяние и агония оставили твои тело и душу, хочу освободить тебя из этой
холодной, темной и одинокой клетки, в которой ты была заперта слишком
долго, хочу, чтобы ты испытала доброту, нежность и настоящую, искреннюю любовь! Я только хочу, чтобы ты в които веки, в които веки освободилась от боли, печали и горестей, которые мучили тебя с того проклятого
дня, как ты появилась на свет, и мучают до сих пор!
Бланка. ДА КЕМ ТЫ СЕБЯ ВОЗОМНИЛА? ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЬ
МЕНЯ В ПОКОЕ! МНЕ ОТ ТЕБЯ НИЧЕГО НЕ НУЖНО! ЧТО ТЫ ОТ
МЕНЯ ХОЧЕШЬ? ЧТО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ? (англ.)

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Ребекка. У тебя какието планы на выходные?
Маркус. А? Что?
Ребекка. Ты кудато собираешься?
Маркус. Ты о чем?
Ребекка. Твоя мама звонила, пока ты был на кухне.
Маркус. Да?
Ребекка. Она сказала, что на выходных ты просил ее посидеть с Лаурой.
Маркус. О Господи! Совсем уже.
Ребекка. Зачем ей сидеть с Лаурой на выходных?
Маркус. Я говорил про вторник, она, видно, все перепутала,
во вторник мне надо на работу, сверхурочно, во вторник вечером.

[102]
ИЛ 9/2018

Ребекка. А она, похоже, уверена, что вы договорились на
выходные. Она хотела свозить Лауру за город.
Маркус. Не знаю, она все не так поняла!
Ребекка. О’кей. (Пауза.) Но я все равно хочу спросить тебя,
вот если взять конкретные факты, черным по белому,
короче, у тебя в фейсбуке...
Маркус. У меня в фейсбуке?
Ребекка. У тебя в фейсбуке, почему ты ставишь лайки на
все, что она постит, как бы?
Маркус. Кто? Что постит? О чем ты? Ты залезала в мой
фейсбук?
Ребекка. “Поможем жертвам землетрясения на Филиппинах”, — постит она, а ты лайкаешь.
Маркус. С каких это пор ты проверяешь мой фейсбук?
Ребекка. “Остановим войну в Сирии”. Она постит — ты лайкаешь.
Маркус. Слушай, ты, похоже, и правда больная.
Ребекка. “Голод в Чаде”. Она постит — ты лайкаешь.
Маркус. НО КТО, ЧЕРТ ПОДЕРИ, ЭТА ОНА? О КОМ ТЫ
ГОВОРИШЬ? ЧТО ТЫ ВООБЩЕ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ?
Ребекка. ИНТЕРЕСНО, А ТЫ КАК ДУМАЕШЬ, О КОМ Я
ГОВОРЮ?
Пауза.

Маркус. И как тебе вообще в голову пришло шпионить за
мной в фейсбуке?
Ребекка. Ну как тебе сказать, я... это единственное место,
где я могу узнать — о чем ты на самом деле думаешь и что
на самом деле чувствуешь.
Маркус. На самом деле чувствую? Это уже перебор!
Ребекка. Ну да, или как это еще назвать.
Маркус. Выходит, если я лайкаю чтото хорошее и достойное в ленте какойнибудь девушки, состоящей у меня во
френдах, и изза которой тебя вдруг начинает клинить,
то, значит, это путешествие, которое я тебе оплачиваю, — на самом деле фальшивая и манипулятивная ловушка?
Ребекка. Которое ты мне оплачиваешь? Я думала, у нас общий кошелек, разве нет?
Маркус. Слушай, хватит, я правда больше не могу...
Ребекка. Я только не понимаю, как ты можешь преподнести
мне этот подарок, этот дар милосердия, оплатив его из
нашего общего кошелька? И я должна быть тебе за это
признательна? Кошелекто всетаки общий?

Маркус. Я серьезно. Давай прекратим это. Давай остановимся. Все, я перестал. Я говорю “стоп”.
Ребекка. А лучше просто уходи.
Маркус. В смысле?
Ребекка. Просто уходи — и все.
Маркус. Как это?
Ребекка. Так это. Уходи, вали, бросай, разводись, проваливай отсюда, навсегда.
Маркус. Неужели ты этого хочешь?
Ребекка. Неужели ты этого не хочешь? Уходи, чтобы никогда больше не измараться, не испачкаться, не измазаться
в моих больных, черных, злобных рассуждениях и зажить уже наконец в здоровой, доброй, честной и открытой любви! В които веки ты сможешь перенестись в ту
землю, в то место, в пространство, где вечно и воистину
царит чистая, кроткая и божественная доброта!

[103]
ИЛ 9/2018

16

Саара. Меня зовут Саара, мне двадцать четыре года, я живу в
Хельсинки, в Финляндии. Если говорить о добрых делах, то мне в голову приходит один случай, который
произошел со мной, когда мне было тринадцать. Однажды в пятницу вечером мы с подружкой гуляли в нашем
районе, и к нам подъехала машина, где сидели несколько парней постарше, которых я знала через моего старшего брата. Они предложили нам прокатиться, а поскольку они были очень симпатичные и крутые, мы
обрадовались и залезли в машину. Потом, когда мы уже
тронулись, они сказали, что едут к одному из них на дачу, потому что там полно выпивки и будет отличная вечеринка. Но на даче никого, кроме нас, не оказалось.
Они начали пить, и нам тоже сказали пить, и сами скоро дико нажрались. А потом один из них говорит: давайте смотреть порнуху, и включает телек. Нам с подружкой было ужасно противно, находиться там стало уже
невозможно, мы жутко испугались. Парней тем временем развезло еще больше, они начали подстегивать друг
друга разными шутками про сучек, кто кому дал и кто кого трахнул. Мы сказали, что хотим домой, но они сказали, что ничего не выйдет. Мы были в ужасе и начали ре-

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Еще несколько голосов из европейского документального проекта.

[104]
ИЛ 9/2018

веть, но парни только ржали и все продолжали раззадоривать друг друга. Но потом вдруг один из них говорит:
девчонки хотят домой, я их отвезу. Остальные стали
возмущаться, но он их не слушал, быстро забрал нас и
отвез домой. Думаю, ему непросто было пойти против
своей компании, но он совершил такой вот неожиданный поступок, что вообщето совершенно естественно,
но в той ситуации это было настоящим добрым делом.
Виолета. Меня зовут Виолета, мне двадцать один год, я живу
в Бухаресте, в Румынии. Когда вы говорите о доброте
или добрых поступках, я вспоминаю одну историю, которую пережила наша семья несколько лет назад. Дело было так: мой папа однажды помог одной женщине, которую избивал ее муж, и теперь этот мужчина разыскал
моего отца и трижды выстрелил ему в грудь. Он хотел
убить его, но мой папа выжил, хотя это и кажется невероятным. Потом был суд, и преступника обязали выплатить моему отцу большую компенсацию. Но папа сказал,
что ему не нужны эти деньги, потому что он не считает
себя жертвой, и если кому и надо выплачивать компенсацию, так это детям преступника, потому что настоящие
жертвы — именно они. Отец даже добивался, чтобы этому человеку снизили меру наказания — мол, само его преступление уже достаточное наказание. А я вообще не понимала: как можно едва не лишиться жизни, а потом
начать симпатизировать человеку, который пытался тебя убить? Потом уже я узнала, что существует такое понятие, как стокгольмский синдром, когда жертва испытывает сочувствие к преступнику. И много думала о том,
действительно ли это стокгольмский синдром или просто человечность и милосердие... К слову сказать, у моего папы очень много долгов, и так было всегда, сколько
я себя помню, это одна из его самых больших проблем,
эти деньги ему бы еще как пригодились, он мог бы начать с начала, со всеми бы расплатился и никому бы не
был должен... Так что тогда, когда это все случилось, мы,
его дети, были очень возмущены его поступком...
Марко. Меня зовут Марко, мне двадцать семь, я живу в Бари,
в Италии. Несколько лет назад я работал с одним парнем, который рассказал мне удивительную историю. Он
сам был из Афганистана, беженец, приехал сюда на одной из этих страшных лодок, которые возят людей через Средиземное море из Северной Африки или Ближнего Востока в Европу. Вот как он описывал свое
путешествие: народу оказалось больше, чем могло уме-

[105]
ИЛ 9/2018

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

ститься на борту, ктото упал в воду и утонул, днем было
невыносимо жарко, ночью изза леденящего холода несколько человек замерзли насмерть, все загибались с голоду и были жутко напуганы. В какойто момент мой
знакомый пересел на другой борт, где было место поудобнее, и тогда на него набросился один иранец. В
Иране ненавидят афганцев, и иранец принялся оскорблять и зверски избивать его. А вместе с ним еще несколько человек. Они испытывали такую ненависть к
этому парню, что даже угрожали выкинуть его за борт.
Однако он какимто образом уцелел и добрался до Европы, а дальше им предстояло пройти пограничный контроль. Афганцы тогда пользовались в Италии статусом
беженцев, а иранцы — нет, то есть афганцы могли оставаться в ЕС до тридцати дней. И вот, значит, стоят они
в очереди на контроль, и иранец, который пытался выкинуть афганца за борт, оказался перед ним. И афганец
слышит, как тот пытается обмануть пограничников и
говорит, что он из Афганистана, а пограничники ему не
верят, и тогда афганец почемуто решил вмешаться и говорит, что да, мол, этот мужчина действительно из Афганистана, что они двоюродные братья, и показывает
свои документы. Короче, вот так вот взял и спас человека, который всего сутки назад пытался его утопить.
Фелипе. Меня зовут Фелипе, мне двадцать четыре года, я из
Барселоны, из Испании. Два года назад я окончил университет, где изучал экономику, но изза того, как сейчас у нас здесь обстоят дела, найти работу по профессии
было совершенно невозможно. У моего старого знакомого была фирма по производству плитки, и я попросился к нему на работу. Он взял меня, хотя и не очень
охотно, я проработал полгода, а потом он позвал меня к
себе в кабинет и сказал, что, к сожалению, вынужден меня уволить. Странно было, что все остальные сотрудники остались, и даже те, кто пришли позже, чем я. Я считал, что вполне справляюсь со своими обязанностями, и
очень разозлился на него и расстроился. Однако через
год мне удалось наскрести немного денег и открыть собственную маленькую фирму по ремонту электроприборов. Дела пошли лучше. И вот както осенью звонит телефон: это был он! Выяснилось, что он потерял все:
фирму, деньги, квартиру. Они с женой и маленьким сыном оказались на улице. И теперь он умолял меня о помощи, спрашивал, нельзя ли им несколько дней пожить
у меня. И тогда... Хотя я все еще был очень обижен, я...

[106]
ИЛ 9/2018

я не смог ему отказать. Я пустил их к себе, и они прожили в моей квартире больше года. Я дал ему работу в своей фирме, и теперь считаю его одним из самых близких
друзей.
Трифа. Меня зовут Трифа, мне двадцать восемь лет, я живу в
Роттердаме, в Голландии. Я думаю об одном человеке,
который совершил хороший поступок, полностью изменивший мою судьбу и судьбу моей семьи. Это случилось
еще в Турции, когда я была маленькая. Моих родителей
преследовали, потому что они состояли в курдской оппозиции, и все боялись нам помогать, так как любому,
кто согласился бы нас укрывать, грозили заключение и
пытки. Когда бабушка сказала, что у нее мы оставаться
больше не можем, податься нам было некуда. Но одна
женщина, которую мы знали через какихто знакомых,
пустила нас в свой подвал. Муж ее был военный, то есть
он воевал на стороне тех, против кого боролись мои родители. Несмотря на это, его жена спрятала нас у себя.
Через какоето время муж прознал об этом, и она долго,
изо всех сил уговаривала его потерпеть, что им приходится рисковать ради нас. Однажды вечером они поругались... Мы снизу все слышали: как они поссорились и
как у мужа началась паника, что нас найдут, и как он выдвинул ей ультиматум. Но она ответила, что, если он выкинет нас на улицу, она уйдет с нами и никогда к нему
больше не вернется. То есть почемуто продолжала защищать нас. Она поставила на кон все, что у нее было, и
муж в конце концов послушал ее. Мы прятались у них
еще месяца два и благодаря этому смогли уехать, уехать
из Турции... Но разыскать эту женщину нам потом так и
не удалось.
Джейкоб. Меня зовут Джейкоб, мне восемнадцать лет, я
живу в Ньюкасле, в Северной Англии. Я транссексуал,
родился девочкой, но всю жизнь хотел стать мальчиком. Последние годы я ношу мужскую одежду и сейчас
жду операцию по коррекции пола. Я изучаю философию в университете Ньюкасла, но в эти выходные ездил
домой, в ЧестерлеСтрит, маленький городок, где я вырос. У меня там осталась только одна подруга, и она уговорила меня пойти выпить в единственный клуб в городе. Там тусуются идиоты, которых я помню с детства,
такой же рабочий класс, как и я сам. Место правда отстойное, куча левого народа. Парни строят из себя здоровых, крутых альфасамцов, девчонки обязательно на
каблуках и в коротких юбках. Все тут же нажираются.

[107]
ИЛ 9/2018

Маттиас Андерсон. Acts of Goodness

Для транссексуала сходить в таком месте в сортир — и в
страшном сне не приснится, но мне очень уж надо было
отлить. Так что захожу я в мужской туалет и, глядя в пол,
пробираюсь к писсуару. Но выходя, случайно встречаюсь глазами с одним парнем, который стоит у раковины
и моет руки. Я помню его по начальной школе, Том, огромный бритый бычара. Хулиган типа. Он смотрит на
меня немного озадаченно, но ничего не говорит. Я поскорее ухожу к своей подруге. Чуть позже тем же вечером этот Том оказывается рядом со мной у барной стойки. И говорит: “Ну и че с тобой не так?” Сейчас
начнется, думаю. А он просто продолжает со мной разговаривать. Оказывается, он узнал меня — вспомнил,
что я был девчонкой и что мы ходили в одну школу. Стал
расспрашивать, почему я решил сменить пол и всякое
такое и как меня теперь зовут. Потом представил своим
друганам, говорит: это Джейкоб (это теперь мое имя). И
я... я был так счастлив. Весь вечер просто летал от счастья. Как он со мной разговаривал, как сказал своим
приятелям: “Я его знаю”, хотя знал меня как девчонку.
Он отнесся ко мне совершенно нормально, принял таким, как я есть, это произошло совершенно неожиданно, он, наверно, даже сам не понял, что совершил хороший поступок.
Тибор. Меня зовут Тибор, мне двадцать три года, я из Будапешта, Венгрия. Я — ром, и это произошло со мной, когда я оказался в той части города, где мне находиться
было нельзя. Я сижу в гамбургерной, ем гамбургер и тут
за окном вижу двух здоровых парней, с которыми случайно встречаюсь взглядом. Они смотрят на меня, в руках по пиву, вид очень стремный и агрессивный. Один
подходит к окну, за которым я сижу, стучит по стеклу,
дует на него и рисует пальцем свастику. Мне совершенно не хотелось с ними базарить, поэтому я просто продолжаю жевать свой гамбургер. И тогда этот парень
идет к двери, и ясно, что он хочет подраться. Одновременно я вижу, как ко второму парню, который остался
на улице, подходит компания подростков, все происходит очень быстро, они чтото там базарят, а потом набрасываются на него и начинают жестоко избивать. И
я... Не знаю... Я не задумываясь, выбежал на улицу и бросился разнимать, раскидывать подростков, те просто
офигели... Этот здоровый парень лежит весь в крови,
без сознания, подростки потихоньку расходятся... Его
приятель, тот, который нарисовал на стекле свастику и

[108]
ИЛ 9/2018

собирался на меня напасть, все это время просто стоял
в стороне, как парализованный, смотрел... Теперь же он
подходит ко мне и к своему истекающему кровью приятелю... Просто смотрит на меня и говорит... “Спасибо,
спасибо за помощь, — говорит он. — Почему ты это сделал?” Я не знал, что ответить, и просто ушел.
Мариса. Меня зовут Мариса, мне двадцать два года, я живу в
Сетубале, Португалия. Дело в том, что три года назад я
попала в тяжелую автомобильную аварию. Мы с моим
парнем, Сиприано, ехали на “веспе”, он погиб, а я сломала позвоночник. Кроме моих собственных мучений,
эта травма обернулась полной катастрофой для моей семьи. Мы очень бедные, у моих родителей не было денег
оплатить лечение и все необходимые операции. Но вот
что случилось: ктото из соседей начал собирать деньги,
собрал огромную сумму и отдал моим родителям, и меня
положили в хорошую клинику. А еще они помогли сделать ремонт, чтобы после возвращения из больницы я
могла передвигаться в инвалидном кресле самостоятельно. Удивительно то, что все эти соседи не особо
близкие нам люди, и вообще непонятно было, с какой
стати они так обо мне беспокоились. Сейчас я все еще
сижу в инвалидном кресле и не знаю, смогу ли когданибудь ходить. Мне, конечно же, очень не хватает моего
парня, но какимто образом помощь этих добрых людей
вернула мне силы и желание жить.
Надин. Меня зовут Надин, мне двадцать четыре года, я живу в Париже, во Франции. И я не знаю... Доброта... Это
сложно... Мне в голову приходит одна история, которая, может быть, както подойдет для вашего театра... У
меня была соседка, девушка, примерно моего возраста,
очень застенчивая и стеснительная, всегда опускала глаза и ничего не говорила, когда мы встречались в лифте.
А иногда, наоборот, болтала без умолку, была очень возбуждена, и мне казалось, что она немного чудная. Однажды я встретила ее на лестнице, она заходила в свою
квартиру вместе с цыганкой, попрошайкой с улицы, которую я часто видела у нас под дверью. Я быстро поздоровалась и вошла к себе, но уже дома забеспокоилась:
что там на самом деле происходит? Потом я подумала,
что это не мое дело, и начала готовить обед. Через полчаса примерно я услышала шум и громкие голоса из соседней квартиры и сразу же схватила трубку и вызвала
полицию. Мне до сих пор ужасно стыдно, что я позвонила, а не проверила сначала сама, но как бы то ни было,

полиция приехала очень быстро, а я притаилась за дверью и смотрела в глазок. Они схватили цыганку и утащили в машину. Девушку они тоже забрали, и я ее больше
никогда не видела. Я до сих пор все думаю, что же там
произошло: пытались ли эту девушку обмануть и обокрасть, или же она была психически нездорова, или же
просто хотела сделать доброе дело и помочь ближнему?
Микаэль. Меня зовут Микаэль, мне восемнадцать лет, я живу
в ХисингсБакке, пригороде Гётеборга, в Швеции. Был
дождливый осенний вечер, я возвращался от отца, который живет в другом пригороде, шел на автобус, чтобы
вернуться в Бакку, к маме. Был вторник, поздно, на улице
никого, остановка находится вдалеке от домов, так что
пройти надо порядочно. Когда я подходил к остановке, я
издалека увидел, что там ктото лежит, совсем один. Я
сперва остановился, мне стало жутковато, но потом я все
же решил подойти ближе. На земле, под дождем, лежал
парень моего возраста, голый, в одних трусах, без сознания, весь в крови. Я осторожно приблизился и спросил,
как бы, что с ним. А потом... То, что было потом... То есть
он очнулся и, хотя я просто хотел ему помочь, набросился на меня и начал бить, потом ограбил меня, забрал все
мои вещи... Но это не конец... Я оказался на его месте, я
лежал на земле, один, в крови, в полной отключке... И
вдруг он идет обратно... Чтобы мне помочь... Он вернулся ко мне и стал раскаиваться, возвращает все, что забрал, просит прощения, хотя сначала избил меня до полусмерти... Он сказал, что видел какуюто машину, какойто
свет, который и заставил его вернуться... Не знаю, обкурился он или что, но говорил он действительно стремные вещи... Как бы то ни было, он вернулся и совершил
такой вот “act of goodness”... Он отдал мне все, что забрал,
вытер кровь, вызвал “скорую”, а потом исчез, как был, в
одних трусах, ушел кудато под дождем, в мокрые грязные
поля по ту сторону шоссе и остановки... И я его больше
никогда не видел.

[109]
ИЛ 9/2018

“Облачение света”
[110]
ИЛ 9/2018

Стихи
Переводы с норвежского

Рут Лиллегравен1
Здесь я пребуду
я был первым
я буду последним
я буду
тем что горит
и что течет
тем что вздымает
и что опускает
я буду расчищать
и строить
жать и сеять
заносить серп
и сушить сено
косу править
ворочать почву
да, здесь я пребуду
буду жить
все снося
неся камни и
жерди и туши
брата и мать
и отца
как дед не буду
нет, только не он
© Tiden Norsk, 2016
© Нина Ставрогина. Перевод, 2018
© Антон Нестеров. Перевод, 2018
© Александр Панов. Перевод, 2018
1. Стихи взяты из книги "Серп", написанной от лица мальчика Эндре, росшего на хуторе в Западной Норвегии в XIX в.

но всегда как отец
вижу теперь — будто
в божественном свете —
что и серп и коса

[111]
ИЛ 9/2018

перегной и вода
огонь и небо
все это станет
моим
все станет
мной

Весь этот камень
все упало
во фьорд
небо
горы и свет
синее в синее
серое в серое
сырое в сырое
всё во всё
все упало
во фьорд

весь этот камень
народившийся
когдато: он на отмели
в стенах церкви
на картофельном поле
и откуда он
взялся
даже дома и те
серые валуны
и дым из труб
серыйпресерый

“Облачение света”. Стихи. Рут Лиллегравен

дорога
извилиста и узка
высечена из камня

[112]
ИЛ 9/2018

но есть ведь
и сочная трава
шумящая листва и
воскресные облака
то там
то сям
тудасюда
тудасюда
а под землей
ростки
зеленые пальчики
всё тянутся и
тянутся
сквозь перегной
сквозь перегной
темную почвумать
к свету
к свету

Юн Столе Ритланн
Под нависшими тучами
волны подобны годичным кольцам побочные эффекты
после первой капли
пульсируют в кровотоке
окружают исходную точку
когда поверхностное натяжение
нарушается
под нависшими тучами
доплеровские звуки сердца
в свободном падении
в пути к другому морю времени
прошлое преломляется на свету
как пыльное воспоминание
с окна утренняя роса
испаряется улетучивается

© Aschehoug, 2009

мозаика: силуэт матери
на глиняном кувшине в музее
что вбирает каждую каплю
из зияющих в небо отверстий

Каллиграфия смерти
смерть не прозрачна
смерть не черная дыра позади всего
где в космический вакуум
затянуло слова

[113]
ИЛ 9/2018

кровообращение букв не знает захода
на новый круг, глазные яблоки разрывает
чернотой языков
рентгеновский снимок не лжет
но смерть не диагноз
смерть — это знаки
прочтенные прежде
чем их начертают

Метаморфоза
она клонирует давний сон одного ее лопатки
китайца
бабочка в остатках куколки
осколки языка с подрезанными
крыльями
влетает в открытое окно
на мониторе

как две каменные скрижали
разбитые тяжестью слов

веки смежились

кумранские свитки развернуты

окутанная

под рентгеновским взглядом
гадающим
по темным фигурам
томографической каллиграфии

экранным коконом
в ожидании приговора

она очнется с оттиском сна
где мозг подобен бабочке
зеркально обращенными буквами уносящей мысли
клавиатуры на лбу
к еще не существующим историям

Перевод Нины Ставрогиной

“Облачение света”. Стихи. Юн Столе Ритланн

должно не должно

Юн Фоссе
I

[114]
ИЛ 9/2018

снегопад — это было
будто ты в круге света
А за спиной — облака в небе
за ладонями — глубь дней, и
она засыпала, склонившись к лампе
всю ту осень и зиму. И вкус
языка во рту. Быть ребенком, быть маленькой
И круг света: снег, снег

II
пепел на снегу
мелкий дождь со снегом
Сплавившийся пластик
обгоревшие клочки бумаги
и сквозь них, мерцанием —
ангел, что целует ее стопы
На снегу — каверна от костра.
мелкий дождь со снегом
пятно пепла. Черный
снег. И белизна

***
между зеленью и синевой, там
там, может, Бог
в первый раз: снег
со стороны острова в тумане
женщины идут домой
прижимая к груди руки
Сердце на осколки — зеркалом

Copyright 2009—2013 by Jon Fosse

и против ветра
в черной коже:
между зеленью и синевой я вижу Бога
Руки прорастают из земли
руки — будто крылья мошкары. Напев
звездной прядью
опадает
в море

[115]
ИЛ 9/2018

Грудь зеленая холма
Бабочек полет и синь

Любовь спящих
за городом голо все и пусто
видно далеко и свет
как день без ночи
как жизнь без снов
без любви того, кто спит и видит сны
где — сияние
где — разлука
где какойто другой город
где ты сам — другой
в других объятьях
где ты лишь объятие другого
и сон

не свеча
но облак света облак
тьмы
будто — свет что не проводит грани
между тьмой и светом
что в душе хоть не душа она
в той ночи имя которой день и ночь
и которая ни ночь ни день
мысль какую и нельзя помыслить
вид какой от века не увидишь
протяженность что не протяженность
море и небо
что вовек пребудут
и есть
то что есть

“Облачение света”. Стихи. Юн Фоссе

Облачение света

Море и небо
[116]
ИЛ 9/2018

больше ничего
идти и видеть
все — лишь трещина
между водой и небом
(ну, еще закурят те
кто хочет различить еще хоть чтото)

Река в небе
I
небо — свет мерцающий сквозь
воды тихо текущей реки — облака
и во мне
так же мерцают
знание и надежда
земля и камни
море и небо
жизнь и смерть

II
я — мерцанье
она — это не я
в ком спокойствие этой реки
что мерцает
как небо
как облака
как я
в этом нашем ничто

Разноцветье старых лодок
Рольфу Сагену

разноцветье старых лодок
и трески
на палубе
отблескивающей
солнцем
море блики на воде
все это — вместе с треньканьем гитары
девушка танцует
тьма расползается там гдето

накрывая
причал у фьорда
где вестландцы
собрались и молятся
за город по ту сторону фьорда
который исчезает
просто еще один город
исчезает за кормой

[117]
ИЛ 9/2018

Камень за камнем
камень за камнем
за морем море
и одно лишь небо
широко как море
а оттуда видно
горсточку домишек
лодок пару
штиль
и тихотихо
Перевод Антона Нестерова

Кайса Аглен
лбом прильну к стволу сливы в саду: и я неподвижна
тоже
шершава кора, лесная опушка, на той стороне
поляны, мы

***
птицы взлетают стаей, кружат, поднялись, города
разом
руки раскрыв
запрокинули головы, плещет крыльями небо,
клокотание
© Det Norske Samlaget, 2012
https://forfatternesklimaaksjon.no/2018/04/07/kaisa-aglen-stilla-og-ropet/

“Облачение света”. Стихи. Кайса Аглен

пропадаем, между стволами берёз, и клёнов,
лип, осин

в глотках, хуже нет
черных стай, лиц, ртов, раззявленных в
облака

[118]

***

ИЛ 9/2018

кора, листва, шелест, можно сомкнуть глаза,
губы, скоро зима, осень,
и никто не узнает, что я здесь была, словно вотвот
лишь
обрыв, шторм прямо в грудь
шторм прямо по темени, лента газона, красиво
деревья рассажены, сильна ли буря неважно,
и молода ли, я, вопрошаю, что же толкает меня
из мира в мир

Крик и молчание
1
однажды во сне: планет больше нет. нам простили
вину. отпустили. бурая дымка
в глазах. мы говорим мир. а думаем земля. горизонт.
гравитация.
горный хребет. ливень. ледник. море в привычном
изгибе. мы чувствуем величину когда
закрыты глаза. одна эта пуля. врезалась в кости. в
ночи
в походах по магазинам. лае собак. любви. и вода
потечёт. по горам, по щекам,
по древесным стволам. неотделимым от миллиардов
лет. от клеток. и крика.

2
стройка у потока видна из долины ночью.
погрузчики, свежеразбитые камни
масштабы огромны. траншея. сизый отблеск бетона
выходим из машины. у катастрофы нет особого
голоса. она как вчера и
завтра. словно разверзлась земля. и ты отпустил
меня.

Хеге Сири1
Окно
окно кухни
глядит на дорогу и фьорд
в окне отражается мамина мама

[119]
ИЛ 9/2018

йойк тянет мамина мама
тихо поет она йойк
и кивает
мамина мама поет дорогу и фьорд
под горой, в Буорресарку,
у окна на дорогу и фьорд
мы сидим — мамина мама и я
ощущаем — колышется пол
шепчет в доме пучина к эадни,
вижу я ту, у которой мое лицо
гаибми, я ношу твое имя
окно кухни
глядит на дорогу и фьорд
в окне отражается мамина мама

Забытое
знал он всё
что забылось
толковал барабанную дробь,
что вбирала всё меж звуком и тишью

и на мыслимое и немыслимое
небеса были разделены
земля средь созвездий плыла
вокруг солнца в кайме темноты

Стихи публикуются с любезного разрешения автора и издательства “Kolon
forlag”.
1. Автор употребляет в стихах саамские слова: эадни — мать; гаибми — тёзка;
лаиби — хлеб; маттабиегга — южный ветер; биегга — ветер.

“Облачение света”. Стихи. Хеге Сири

когда верх был внизу, низ — вверху
и вода текла в две стороны

пел он, что слышал
пел и помнил то, что забылось

[120]

Мать

ИЛ 9/2018

I
мать подбросила
мертвую птицу
с криком: “Лети! Лети!”
и глядела,
на море без стай,
на лежащие лодки
мать заплутала
среди трав, среди клевера
не различала прилив и отлив
день и ночь
жизнь выживать

II
год за годом домой возвращаются птицы
с прошлой осени зерна лежат на земле
они станут им пищей
на столе между мамой и мной
лаиби, что мы преломляем
а вина в доме нет
и расскажет она про полет птичьих стай
крики стай, что, тоскуя, ждала
только кожа да кости остались
она закрывает глаза
и говорит: день и ночь не различают
живых и мертвых

Маттабиегга
ветер маттабиегга
змеится в траве
вокруг моих ног биегга, биегга
я напеваю
а ветер смеется
смеюсь вместе с ним
а ветер резвится

резвится, взмыл над долиной
над травами в дом ай! ай!
прямо в окно
ветер словно
меня подымает
над горами
и в море бросает
снова и снова,
ая—
я пою
ая
йойк всё тяну
смолкнет йойк
и добрым словом станет маттабиегга

[121]
ИЛ 9/2018

***
и я пою по дороге домой
мимо фьорда
снежинки пою, что летят
и в зарослях тают
на сосновом ковре
под хвоей
где пахнет лесными мхами
лед и воду пою
и волны, что после
отлива прихлынут
и схлынут назад
где речка сливается с фьордом
и волны бегут от земли,
гладко шлифуя камни

Рюне Кристиансен
Дни и ночь
Ночью шел дождь.
Октябрь, хотя точно не помню.
© Rune Christiansen
First published by Forlaget Oktober AS, 2004 Published in agreement with Oslo
Literary Agency

“Облачение света”. Стихи. Рюне Кристиансен

Перевод Александра Панова

[122]
ИЛ 9/2018

Улицы, фабричный корпус. Сердце
молчит, обернуто грудной клеткой.
Встречаю ее
в библиотеке, в трамвае,
где только не:
выпить по бокалу, заняться любовью,
заснуть.
А больше ничего и не нужно.

Песенка об Эстонии
Куда вели они, эти деревья, что тронулись в путь,
эта равнина —
белизной отливая, порой — красным, куда вели они,
эти лошади в пламени, эта легенда
о скорби граната.
Назад, к ничтожеству толп, потоп
в стиральной машине.
“Ftr eine Zeit ohne Angst”1, рыцарь,
или хоть раз — туфли сними и босиком.

Дом лосося
Дом лосося пребывает там, где и был.
Озеро, что было морем,
и вновь стало озером,
омывает медовый берег.
Дом лосося — подобен цыганской кибитке:
светится изнутри. Небо в тачке.
То, что мы называли богами, стало
прялкой, топором, трубкойносогрейкой.
Бабочек сдуло ветром
в летней ночи — это ночь равноденствия,
луна одиноко катит возок свой,
полный безумных пчел.
Дом лосося пребывает там, где и был.
Птичий клин плугом
взрезает небесную пашню,
скоро высеют в борозды — звезды.

1. Выражение, означающее “Долго и упорно” (нем.), — строка из стихотворения немецкого поэта Иоганнеса Бобровского (1917—1965). (Здесь и далее — прим. А. Нестерова)

Телефонный разговор
Милая белочка, ты меня слышишь, ты понимаешь
о чем я, когда говорю с тобой, видишь я подни
маю тебя, мы вдвоем переходим площадь чтобы
похоронить тебя в ямке, где земля темна и мягка,
слышишь жужжание насекомых, порыв ветра;
а вечность? Что это — вечность? Может, просто
тень самолета вверху, редкий дождь. Понимаешь:
я думаю о тебе, думаю, что тебя не отыщешь, не
отыщешь в комто другом; ты неповторима, как
все мы неповторимы. Я, например, думаю, я отец,
думаю, я сын.

Лк. 2:5

[123]
ИЛ 9/2018

1

1. Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город
Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова,
записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна
(Лк. 2:4—5)
2. “О множественности миров” (1986) — трактат американского философа
Дэвида Келлета Льюиса. По Льюису, существует множество миров, они не
связаны друг с другом ни пространственновременными, ни причинноследственными отношениями, и нет возможности, которая не была
бы в одном из этих миров реализована.

“Облачение света”. Стихи. Рюне Кристиансен

На фотографии я, (всю зиму) пролежав между страницами
La Pluralitе des mondes2 Льюиса, был тобой в версии 2.5 и
с собакой шел по лужайке изрытой, как луна — кратерами:
с тех пор впервые взяв машину, чтобы поехать в чужой город,
я поймал себя на мысли: эти снежинки, это серое небо
принадлежат одному и тому же сну, похожему детству,
похожему образу жизни и, может статься, даже похожей
старости... если время соизволит и дальше превращать нас в
развалины. На мгновение отблеск на ветровом стекле
напомнил мне то, что мы называли откровением (вагон,
блестящий плод), так что я подумал: можно было бы
проспать всю вечность, вдвоем, в теплом свете заката.

Ингер Элизабет Хансен
[124]
ИЛ 9/2018

Быть или не быть альбатроса
Не убивай альбатроса
дай ему умереть на ветру
альбатрос над океаном не ищет ветра, пусть он умрет,
паря
Застрели альбатроса — на тебе он повиснет грузом
повиснет на шее и будет тянуть — вниз, вниз
это знают старые мореходы, они знают — это
приносит несчастья
застрели альбатроса — упадет на палубу и будет
тянуть — ниже, ниже
альбатрос должен умирать на ветру
словно ветер рыщет, направленье меняя, есть лишь
погоня за ветром
у альбатроса свой лоцман, что ведет его, птица может
умереть, паря на ветру,
может коснуться земли там, где полоска земли —
тоньше перышка
лишь альбатросу это дано, он свободен, свободен от
памяти
старым мореходам ведомо: если ветер направление
сменит, переполнится море
реки остановят свой бег, словно высохли русла
но Атлантика будет той же на карте в голове
альбатроса —
он простерся крестом над Атлантикой: всему свое
время
альбатрос — лишь в его это власти
Каково альбатроса прикончить —
альбатроса, которому лишь и дана власть над
стихией?
Прикончить, чтобы пустить на наживку для рыбы,
чтоб мотался
на леске за лодкой — расходный продукт для рыбалки.
Вопрос:
Когда в альбатросе альбатрос исчезает? Когда
альбатрос умирает не так, как он должен? Где начало
неправильной смерти? Когда пластик

© Aschehoug, 2015

попутал с едой, когда превратился в пожирателя
мусора?
Сколько метров пластика можно извлечь из кишок
альбатроса?
Вы видели эти кишки? Когда
стал он — помоечной птицей, грязеедом, что жрет то,
что его убивает?
Когда превратился он в мусорщика, что нарезает
круги
над океаном пластмассы, позабывши себя
он кружит и кружит, над Атлантикой, над
Атлантикой, над океаном?

[125]
ИЛ 9/2018

Стишок для запоминания,
посвященный златке липовой,
lamprodila rutilans, что внесена
в Красную книгу
Липовая златка, Lamprodila Rutilans
кто ж теперь упомнит, как тебя назвать
Листья, кроны, липы...
прибыль правит бал
блеск твоих надкрыльев
маленький козявк
мы уж позабыли — что с нас можно взять

Навигация в отсутствии звезд
О правилах безопасного плавания в свободных водах
Ты, кто под палубой, в трюме, кто заперт во тьме,
поднимаясь с колен, помни: взгляд — твой
инструмент; помни:
истинный горизонт связан с уровнем взгляда, встань
во весь рост
там, в трюме не забывай: едва капитан ступит на
сушу, нужно взять пеленг
угрозы, проблесковый маяк — его вспышка длится
чуть больше секунды,
меньше двух — эти вспышки: Flashing Light, Feu au
Еclats, Blitzfeuer;

“Облачение света”. Стихи. Ингер Элизабет Хансен

Ты сидишь, козявка, липовой листвой
скрыта, умоляешь: нас не тронь, не тронь

[126]
ИЛ 9/2018

расстоянье до них можно вычислить, зная скорость
звука в воде,
вспышки синхронны сирене, не перепутай,
тьма длится чуть меньше двух секунд: проблеск,
проблеск
используй мгновение тьмы
Не перепутай сигнал,
помни: оптическим сигналом времени может быть
град пуль,
люди, падающие на месте, когда в них стреляют из
башни, из дома напротив,
учел ли ты освещенность на окраине города?
Помни: в куске железа наведенный магнетизм —
нечто эфемерное,
как эфемерен ты, который в трюме, ты можешь
решить уклониться,
пожирая взглядом землю, землю, что дальше и
дальше
О всех землях, что исчезают из взгляда:
возьми пеленг опасности, засеки угол между ней и
местом где ты, одинок и покинут
помни, что ты обнаружишь себя на приблизительной
карте в старой книге,
на карте, где себя не разглядишь: тебя на ней нет,
эта карта того, кто нашел себя — но он больше не
существует —
это карта тьмы, что растет, тьмы, что больше и
больше: тьма
движет звезды, то карта, где — Альнилам, Альнитак и
Минтака1,
разлетаются дальше и дальше друг от друга, и пояс
Ориона — все свободней
охотнику; это карта для
прокладки курса в отсутствии звезд
Перевод Антона Нестерова

1. Звезды в Поясе Ориона.

“Свет заметен только во мраке”
Стихи

[127]
ИЛ 9/2018

Переводы с шведского

Анн Йедерлунд
***
Эти безнадежные расстояния. Которые не могут
быть ни здесь ни там. Они виднеются
в своих владениях. Достают себя
оттуда и чернеют. Так
тучно. Только эти
последние дни
вернутся на свои места. Место можно
поменять. Но
никто этого не делает. И все
атомы могут меняться
местами друг с другом. И
всё остальное.

Душа одинока со своими слезами. В оболочке. Над
плотным оком. Где видна только четверть души.
Восьмая
часть или меньше. Оставаясь в скорлупе лица
перепонка.
Пламя спиртовки без огня. Она не горит. Она не
летает.
Она не лопается в ухе. Она выдавливается
тяжело. Она выгравирована в роговице, как шрам
в тонкой оболочке. Она почти не видна. Никому
и ничему не заметна.

© Bonniers 2016
© Алёша Прокопьев. Перевод, 2018
© Екатерина Чевкина. Перевод, 2018
© Наталия Пресс. Перевод, 2018

“Свет заметен только во мраке”. Стихи. Анн Йедерлунд

***

***

[128]
ИЛ 9/2018

Девственный лес с какимито фигурами. Скиния
завета.
Почему нет никакого объяснения? Это никогда не
прейдет. Нет ничего другого. Ты не можешь
оставить свое тело.

***
Всё это одинаково. Нельзя
разбить эту
форму. Воды, которая
всё всасывает. Магнитную
тряпку. Так обращаться
друг с другом. Как хочешь,
чтобы все так обращались друг с другом.
Чтобы чуть ли не на кусочки. Между которыми
находишься.

***
И море вернуло мертвых. Которых туда бросали.
Но не
то, что было в них убито. Обезглавленные получили
свои головы и души. И те, кто отрубили руки друг
другу,
получили их обратно. Хватило и одной хворостинки,
чтобы
сжечь обманувшего их дьявола. И тот кто не был
записан в
книге жизни теперь навсегда. Вписан в нее.
1

Перевод Алёши Прокопьева

1. Перевод выполнен в резиденции “Литература без границ” (Озолниеки,
Латвия) в рамках гранта Шведского совета и Шведской академии на проведение международного поэтического фестиваля в Риге.

Хашаяр Надерехванди
“Если было видно месяц”

[129]
ИЛ 9/2018

Каждый послушный мальчик
заслуживает поощрения

1
“что собственно делать когда
надо простить того кто умер
если тот кому нужно прощение
должен сам подготовить такое место
где прощение возможно”

хотя птицы конечно требуют уточнения:
преимущественно это грифыиндейки планируют
вниз
растопырив перья
точно пальцы
спрашивается
найдется ли тут пожива. Кто умирает?
Да ну, гиены.
А еще люди.
И вещи, божества
Ктото раскрутил революцию
и все понеслось
пожалуй это центробежная сила
стала причиной
того что больше ничему не осталось места
в постоянно возрастающем
радиусе воздействия власти
у старшей сестры
не было выбора

© Khashayar Naderehvandi
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

“Свет заметен только во мраке”. Стихи. Хашаяр Надерехванди

далекодалеко плотные заросли пальма торчит наружу
дальше между скал рукотворное озерцо
собирать дождевую воду
и птицы снуют тудасюда

только забрать обоих братьев в домразвалюху
и стать им мамой

[130]
ИЛ 9/2018

но тяжко выйти
и тяжко дышать
тридцать лет спустя
когда власть наконец наелась революции до отвала
они стали чужими
небывалой своей любовью
терзает старшая младших
остается ли мамой
превращается ли в сестру

***
когда старшая еще была младшей
бабушка часто держала ее на руках
сидя в креслекачалке
чешуйчатом от облезлой краски
В восьмом часу вечера их накрывала тень от
огромного камня
А там и солнце садилось
Если было видно месяц
он стоял уже высоко
словно засветло успевал прокрасться наверх
и вот он уже там
а другой раз почти не виден
разве тонкой каемкой
и то не всегда
тогда в лесу становилось темно
но бабушка говорила:
“леса не бойся, зверей не бойся,
свет заметен только во мраке”

***
в домеразвалюхе:
старшая сестра сидит на кровати
кладет ладонь маленькому на лоб
капли дождя скользят по стеклу
собираясь в струи

младший утратил речь
забился под одеяло
только желтушное личико наружу
открывая рот
он не в силах издать ни звука
лишь птичий писк

[131]
ИЛ 9/2018

сестра кусает хлеб
жует и жует
разжевывает для маленького
протягивает язык
точно щедрую руку

***
покуда младший
тает под одеялом
его брат сидит у окна
месяц гнилая деревяшка
солнце сухой подсолнух
звезды
тысячи сказок которых уже не услышать
каждое утро сестра превращается в маму
занимается домомразвалюхой

повесит картину
сорвется другая
вытрет пол
его снова заливает
сесть у окна со старшим
младший истает
сесть рядом с маленьким
месяц останется
гнилой деревяшкой
солнце
сухим подсолнухом
звезды
сказками, которые никто не расскажет.

“Свет заметен только во мраке”. Стихи. Хашаяр Надерехванди

заделает трещину
появится новая

***

[132]
ИЛ 9/2018

только сестра
помнила то что было прежде
чем дом-развалюха
рассказывала братьям
про огромный камень на подворье
там был мох на вершине
скользко, слишком скользко
хотела поделиться печалью:
на камень так никто и не забрался,
а теперь
он только память
старший сказал печально
с ним это обычное дело
говорит печально,
но не думает печально
думает печально,
но не понимает
просто говорит
не вдаваясь в детали

***
даже если дашь волю чувству ночь останется тихой
дымка утра идет в обмен на звуки клаксона
Да и в других домах
распускается смерть
белыми лепестками
деревья поднимают тяжелые смоквы
ветки тянутся в комнату через открытые окна
ктото прижал листву к губам
лепесток к перу
Перевод Екатерины Чевкиной

Бруно К. Эйер
***
иду домой из дома твоего
в рассветном марте
и замечаю, как улицы сближаясь
жмутся к ногам моим как будто
удивленно и ревниво
я останавливаюсь им даю пройти
и позволяю обнаженным холодным улицам
осторожно
засунуть свои руки внутрь меня
согреться в полумраке твоей спальни который
продолжает
окружать меня сияньем голубых звенящих звезд
и вырвались из тела твоего, когда мы
любили друг друга, и спрятавшись под одеялом
ты улыбалась изпод челки звездам которые
бледнели падая дугой сквозь темноту
и исчезали в моем теле
врезаясь в мою плоть

[133]
ИЛ 9/2018

я знаю
мне не место здесь
я из другой эпохи
из времени, когда улицы были
серой водой, по которой наши формы
постоянно рвались к берегу
я оборачиваюсь
вспоминаю столики в кафе, где мы сидели
и ночи были так теплы

***
я верность сохранял дороге, по которой уходил
мне было так же далеко до звезд
как звездам до меня

© Bruno K. Oijer
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

“Свет заметен только во мраке”. Стихи. Бруно К. Эйер

Уходя

[134]
ИЛ 9/2018

я пересекал нил
держась рукой за фальшборт
но знаю
я из другой эпохи, из тех времён, когда ты
стучалась мне в окно
и мне казалось, что ты стоишь
исчезнув со мной рядом
по обе стороны от тела твоего
расходились бесконечные дороги сплетясь вновь
на другом конце света
я думаю тебя
как думают о человеке, что всю ночь не спал
и охранял растущий одиноко цветок
я думаю тебя как думают о том
кто слишком много ждал от смерти
не осмелится никто ударом ее выбить из твоих
объятий
Перевод Наталии Пресс

Под боком
Мои главные годы
да и прочее прошлое
только с виду далеко
на самом деле оно под боком
может запросто взять меня под руку стоит уснуть
и тотчас все тяжелое и ненужное
меня отпустит
в такую ночь как вот эта я свободен
волен выдумать для себя любую дорогу
не стану лгать
я вешу все меньше и меньше
я уже почти парю над землей
и ускользаю из бытия
словно я
отломил себе перышко от одеяния мертвых
и все постиг
долго держа его в пальцах
выучился им пользоваться
и усвоил что и к чему

Неуязвимый
моя жизнь
была — светозарный замок
неприступный неуязвимый он застил небо
но еще ребенком
еще не умея ни читать ни писать
я понял секрет
можно встать на пригорке в полумиле от дома
обернуться прищуриться
и тогда его стены и башни
уместятся между большим и указательным пальцем
я сжимал их медленномедленно
и раздавливал словно пурпурную ягоду
даже теперь все еще слышу тот звук
чувствую как сок течет по запястью
ощущаю как перекатывается косточка
тудасюда между большим и указательным пальцем

[135]
ИЛ 9/2018

Перевод Екатерины Чевкиной

Йенни Тюнедаль
***

Однажды исполнятся все эти дни
с их обстоятельствами, а дальше
за мигом сострадания
неприступные области
тихие, альтернативно темные области
она уже не будет мамой
а у нас будут проблемы
например как помнить и как забывать
Став образом она станет образом
а у меня каждый образ
разный / раньше был только один
© Albert Bonniers Forlag, 2016

“Свет заметен только во мраке”. Стихи. Йенни Тюнедаль

А может ее история — исповедь
предельность
обязанность (любого людского сердца)

[136]
ИЛ 9/2018

Солдаты знали, что им умирать
а мне казалось я знаю другое
на меня она так уже не посмотрит
бывает, чтото кончается чтото из ничего
вот думаю, чье оно / только это и помогает

***
А в другом месте я говорю:
сколькими из них я перебывала
или пребываю в комто из них
неразделимо
Я стояла одна и говорила:
вот мы стоим одни
через двадцать минут над горой появится солнце
ты не вправе не раскаяться
в собственной что называется смерти
Разные войны носят разные имена
кто позабудет своих детей
будет плакать от одиночества
Этот дол
это вечность
Мы уже совсем близко и видимо ближе нельзя

***
Мы собратья или животные
беспомощные Без камней
Тьма больше света
Останься Ведь это наше
Перевод Екатерины Чевкиной

“Здесь стороны света
замкнулись в круг ”
Стихи

[137]
ИЛ 9/2018

Перевод с исландского Ольги Маркеловой

Ингибьёрг Харальдсдоттир
Женщина

Неизменно.

Родина
Ничего не скажу я тебе
об этой стране.
Я не слагаю патриотических песен
о водопадах, гейзерах и пещерах,
о коровах и овцах,
о героической борьбе
и суровом климате.
Нет... Но встанька рядом со мной
в темноте. Вдохни глубоко,
почувствуй её теченье,
а после скажи:
Здесь мой дом.
© Mаl og menning, 2009
© Ольга Маркелова. Перевод, 2018

“Здесь стороны света замкнулись в круг”. Стихи. Ингибьёрг Харальдсдоттир

Когда все уже сказано,
когда все вопросы в мире
взвешены, измерены и сочтены,
когда взгляды уже встретились,
когда руки соприкоснулись,
знаменуя важность момента,
— всегда приходит какаято женщина,
чтобы убрать со стола,
подмести, распахнуть окно,
чтобы выгнать сигарный дым.

Воспитание
[138]
ИЛ 9/2018

Мой сын не знает, кто такой
Гуннар из Хлидаренди,
а с Суперменом они приятели
и мой сын мечтает
когданибудь одолеть всех злодеев —
как Супермен.
У моего сына
только одно желание:
жить в магазине игрушек,
а может, в лавке сластей.
Он хочет все в мире игрушки,
а потом стать разведчиком,
и чтоб в пятнадцать лет иметь мотоцикл,
а в семнадцать — автомобиль.
Мне надо какнибудь рассказать сыну
про Гуннара из Хлидаренди.

Cигурлин Бьяртнэй
Гисладоттир
Без названия
Любовь — всегда
42 по Цельсию,
130 ударов в минуту
150 миллиметров ртутного столба максимум
90 — минимум
3 вдоха в секунду
Тонкая вибрация ауры
Любовь порой
42 по Рихтеру
130 ударов в год
150 метров в секунду
90 резких вдохов
3 столовых ложки соли
© Mаl og menning, 2009

Любовь — также
1013,25 гектопаскалей
В массе ядра
Тихая вода
Печаль

[139]
ИЛ 9/2018

Отрывки из поэмы “Скала” (2013)1
4 этаж, Д

Досюда добираются лишь птицы
Которые сбились с пути
Заблудшие души
В поисках дороги
Тропинок примятой травы
Колеи
Вех на пути
Меток
Дагрун стоит
На балконе и видит
Край земли
Голова закружилась
Ноги скользят
Как по скользкой
Лепешке
С толстым слоем масла
Видит: показалась
Веха на заре
Меж камней письмо
Полно земли камней
Их можно раскладывать
Чтоб составлять
Какие угодно слова
1. В поэме идет речь о жителях многоэтажного дома.

“Здесь стороны света замкнулись в круг”. Стихи. Сигурлин Бьяртнэй Гисладоттир

Никаких почтовых ящиков
Почтальонов
Марок мохового цвета
Облизанных языком
На краю цивилизованного мира

6 этаж, А

[140]
ИЛ 9/2018

Йоуну хочется
В погреб с картошкой
Тридцать лет назад
На то место, где сейчас Крингла
Вновь
Почувствовать запах
Пол земляной
Увидеть желтую штору
Дождь и бесконечную
Картофельную ботву
Только что видел, как за кухонным окном
Пронеслось чтото большое
Словно проросшая картофелина
Которую бросают в землю
Холодную мягкую землю
Выбежал в коридор
Ощутил
В лифте запах земли во рту
Привкус крови выругался
Выбежал из лифта на первом этаже
И узнал, что Сигги уехал
Йоуну просто хочется
Прочь отсюда
В погреб
Найти укрытье от земляной
Бури в стакане воды
С мухамиверблюдками
На подоконнике
7 этаж, Е
Новое солнце
Утро на востоке
Ворон на крыше
Дома номер 1
Улетает
К бензоколонке
Чайки ищут поют
Скворца передразнивают
Возятся

Храпнкель наблюдает за солнцем
И за птицами
В апреле
Солнце с запада
Вечером
Бросает лучи на дом напротив
И на горы
Вдали
Эта гора — Акрафетль
Или Скардсхейди?
Вороны добывают корм
На соседнем балконе
У Торгейра из квартиры “Ф”,
А Храпнкель обожает воронов
И недавно их родич
подлетал к окну
Храпнкелю не важно,
Откуда дуют ветры
Здесь стороны света
Замкнулись в круг
Тёмно
И без равно
Весия

[141]
ИЛ 9/2018

В малом жанре
[142]

Ингвилд Рисёй

ИЛ 9/2018

Про Фру Берг
Перевод с норвежского Светланы Высоцкой

Д

ВОР, ЗАБОР, ТРАВА, асфальт. Двор, забор, трава, асфальт.
Снега еще нет.
На мне ночнушка.
Если буду смотреть в окно, вот так стоять и смотреть, она
обязательно придет.
Двор, забор, трава, асфальт.
Смотреть, не моргать, хоть мне и холодно.
Черный лучше серого, серый лучше коричневого, а белый
цвет — самый лучший.
Холодильник перестал гудеть. Поднимается в свою комнату
Лина, ставит кассету, потом останавливает, перематывает, я
все слышу.
И только что опять моргнула.
Папа откашливается, он в большой комнате.
— Ну, привет, Котовась.

© Ingvild H. Rishoi 2011
© Gyldendal 2011
© Светлана Высоцкая. Перевод, 2018

А вот если придет, мы пойдем в кафе. Только я никогда не
знаю в какое, может, ни в какое, может, она вообще передумает кудато идти, никогда не знаешь, какой она будет, у нее
только волосы не меняются, волосы она всегда распускает. И
ногти, ногти она грызет, она рассеянная, зато, если в хорошем настроении, то все время на меня смотрит и улыбается,
и гладит по руке, когда мы сидим за столом, покупает мне какао, кладет сахар, размешивает и спрашивает “вкусно?”, а потом кладет еще сахар и спрашивает, вкусно ли теперь. А вот если чтонибудь ее напугает... Лицо у нее тогда бледнеет,
волосы рыжеют, а глаза становятся большиепребольшие. Совсем как у колдуньи, как у жестокой белой колдуньи.
И вдруг она — раз! — заливается слезами, — раз! — дрожит, —
раз! — все забывает. Ох нет. Раз — и забывает. Закушу губу, пока
не начала думать про тот раз. Снег, снег, белыйбелыйбелый.
Котовась пришел.
Трется о кухонную стену. А вдруг он подойдет? Что мне тогда делать? Наклониться его погладить я не могу, я должна все
время следить за забором и калиткой. А Котовась мяучит. Вдобавок я слышу Лину, Лина спускается по лестнице, вон, уже в
дверях, вижу ее краем глаза — темные волосы, розовая толстовка. Крутит волосы рукой.
— Есть пока не хочешь? — спрашивает.
— Нет пока.
— Могу сделать бутерброд.
— Я только что съела медовые хлопья.
Вранье.
Лина больше не хочет навещать маму. Если я спрашиваю,
говорит — а чего я к ней поеду? Вот пришла и смотрит на меня,
а я смотрю на забор, он черный, черный лучше серого, у всех
домов в нашем районе одинаковые заборы. А ела я только
торт, который мне принесли в кровать. Но я правда больше не
хочу, а правда лучше вранья.
— Так и будешь стоять и смотреть в окно? — спрашивает Лина.
— Если не возражаешь.
И Лина ушла.
Ой, опять начинается, нет, только не это. Нетнет, надо
чтонибудь придумать, нет, нет, не надо, пожалуйста. Меня

[143]
ИЛ 9/2018

Ингвилд Рисёй. Про Фру Берг

Только он никогда так с Котовасем не разговаривает. Это
он просто чтобы меня заманить.
Я босиком, коленки сжаты. Если она не придет, одеваться
нет смысла, а придет ли она, я не знаю. Не знаю, и всё.

[144]
ИЛ 9/2018

мутит, этот приторный запах, он у меня в голове, нет, надо
подумать о чемнибудь хорошем. Лина всегда так говорит, она
садится на кровать, крепко меня обнимает и говорит, подумай о чемнибудь хорошем.
И я знаю, о чем думать: как я выиграла конкурс рисунка, и
наша учительница вызвала меня к доске, пожала руку и вручила шоколадку; и как мы с мамой ехали из центра, а у меня в руках была клетка; и как я до этого засмотрелась в окно зоомагазина, а мама сказала: “Можем зайти”.
Она подержала мне дверь. Внутри галдели птицы. Я пошла к хомячкам и заглянула к ним в ящик. Хомячки были коричневые и белые, они ползали друг по дружке, наступали
друг дружке на головы, я помню все в точности, я сказала: “А
сколько хомячок стоит?”
Тогда к нам подошла девушка, продавщица: “На хомячков
сейчас скидка. Один зверек — всего сорок крон”.
— Сорок крон! За хомячка! Всего сорок! — сказала я, и мама засмеялась первой, а девушка — второй.
И когда она, та девушка, отошла, мама спросила:
— Эмили, хочешь хомячка?
— Да! — я улыбнулась, и мама улыбнулась в ответ, так мы и
смотрели друг на друга, и улыбались, и я выбрала себе Фру
Берг.

В малом жанре

Она была вся белая. У нее были черные глазки и ротикулыбка. За сорок крон.
Наших денег хватало только на самую маленькую клетку,
они ведь дорогие, но раз уж у меня есть хомячок, то должна
быть и клетка. А еще через неделю мой рисунок победил в
классе на конкурсе, и учительница, прежде чем повесить на
стену, пустила его по рядам, он назывался “Вещи для хомячка”, так я внизу написала. А теперь слышу папу, он листает газету, и еще шум — хоть бы не... Ну вот, так я и знала.
— Эмили, — кричит папа, — не подойдешь ко мне?
Молчу.
— Ясно, — говорит папа.
Шуршит отложенная газета, он встает и идет, пол скрипит скрипскрип, папа останавливается и стоит.
Чувствую затылком, как он на меня смотрит.
Говорит, стоя в дверях:
— Я тут подумал, а не сыграть ли нам в “ералаш”?
— Я еще постою.
— Может, Лина тоже будет.
Не отвечаю.

Котовась вылизывает себе хвост. Папа уже зашел в комнату.
Развернул стул спинкой вперед и сел. Сидит и на меня смотрит.
— Так и будешь сидеть? — спрашиваю.
— Почему бы и нет.
Я вздыхаю и придвигаюсь ближе к окну.
Кладу ладони на стекло, вокруг них появляется туманный
след.

[145]
ИЛ 9/2018

Ногам пушисто от меха.
Тепло.
Приятно.
Ладно, взгляну на него, всего на секундочку.
А он — шмыг к еде. Котовась, он ест из пепельницы, а мне хочется настоящую голубую пластмассовую миску, на которой написано “Котовась”. Мне нравятся такие миски. Нравятся игрушки из зоомагазина — тряпочные мышки, зеркальца для
птиц, ошейники с бубенчиками. Клетку я держала обеими руками, у меня никогда не было ничего такого серебряного и блестящего, а Фру Берг сильно перепугалась и спряталась в домике, ведь вокруг машины, и холодный ветер, и перекрестки со
светофорами. В магазине было много роскошных клеток, но
моя тоже хорошая, в ней есть поилка, и мисочка, и домик с
красной крышей, а колесо голубое, оно сбоку привешено.
На следующие выходные я, как пришла, сразу увидела, что
Фру Берг не кормили. От голода она начала подгрызать свое
колесо. Тогда я сказала маме: “Еду ей нужно давать каждый
день, смотри не забудь”. А мама ответила: “Хорошо”.
Она стояла у раковины с грязной посудой. Просто стояла.
Смотрела прямо перед собой и покусывала губу.
— Помочь тебе с посудой? — предложила я, беря полотенце.
И мы вымыли посуду.
А потом я убежала из кухни и долгодолго играла с Фру Берг.
В тот вечер она до отвала нахомячилась.
Фру Берг. Фру Берг. Нетнетнет. Надо задержать дыхание.
Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь. Двадцать семь,

Ингвилд Рисёй. Про Фру Берг

Сколько времени я могу не шевелиться? И не шевелиться — насколько? С руками вот так. Вплотную совсем. Вот если к чемуто тянешься, то разве достанешь? Нет, не совсем, сколько
ни прижимай пальцы к стеклу, все равно остается зазор в несколько атомов, и сколько ни дели, всегда будет доля еще меньше. А если взять чтонибудь большое, то обязательно найдется
еще больше. Ой, Котовась, Котовась, что же ты делаешь? Ты
мурлычешь? Или просто под ногами крутишься?

[146]
ИЛ 9/2018

двадцать шесть, двадцать пять. Я тебя люблю, я тебя люблю.
Двадцать три, двадцать два, двадцать один. Не забывать говорить “я тебя люблю”. Не забывать улыбаться за столом. А потом, когда мы прощаемся, я должна сказать “спокойной ночи”, спокойной ночи, спокойной ночи — повторять про себя
до тех пор, пока не перестану ее видеть. Спокойной ночи,
спокойной ночи, спокойной ночи. Одиннадцать. Десять, когда больно, я могу думать только о воздухе, четыре, три, два,
ну все, теперь можно выдохнуть.
Окно вокруг моих рук стало белым. Запотело. Мне холодно,
тепло лучше холода, но ледяной холод лучше жара. Папа так
и сидит на стуле, задом наперед, интересно, сколько он собирается тут сидеть и глядеть на меня?
— Эй, — говорит он.
— Да.
— Так тут и простоишь весь свой день рождения?
Не отвечаю.
— Эмили, ну посмотри на меня!
На секунду перевожу на него взгляд:
— Что?
А потом опять смотрю в окно. Волосы у папы спутаны,
нос — большой, глаза — тоже.

В малом жанре

Я смотрю в окно, но все слышу, вот вернулась Лина, слышу
ее, вот она идет, вот остановилась, стоит за дверью. А теперь
идет прямо к нам. Говорит:
— Извините, я в холодильник.
Придвигаюсь к папе.
За моей спиной Лина открывает дверцу холодильника.
Места мало, от Лины пахнет духами. Она достает молоко. Потом идет к шкафу за какао. Я смотрю в окно, двор, забор, трава. В кружке звякает ложка, значит, Лина размешивает какао.
Потом стоит у кухонной стойки и пьет.
А папа сидит, заложив руки в карманы, и смотрит на меня.
Вот бы они ушли.
Вот бы снег выпал.
Вот бы я была чутьчуть другой.
И у меня была бы младшая сестра, совсем малышка, у малышей нет зубов и во рту гладко, а на голове есть такое место,
родничок, мне всегда хочется к нему прижаться щекой. Это
как с маленькими зверьками. Их всегда очень хочется прижать к себе, крепкокрепко. Нет. Не смей.
— Здесь я стою, — говорю.

ее.

Они на меня смотрят. Не знаю, зачем я это сейчас сказала.
— Пойдем, пап, — говорит Лина.
— Я думал немного поговорить с Эмили, — говорит папа.
— Она не хочет разговаривать, — говорит Лина. — Оставь

Папа встает, берет меня за плечи и слегка встряхивает. Он
загородил мне весь вид, от него пахнет стиральным порошком, я пробую смотреть мимо, не выходит, и я смотрю на него в упор.
— А можно, мы поговорим в другой раз? — я выворачиваюсь у него изпод руки и снова встаю у окна, смотрю на улицу,
двор, забор, серый, коричневый.

[147]
ИЛ 9/2018

Хорошо, что он уже уходит.

Идет к калитке. Опять не натянула задники у ботинок, ей
лень нагибаться, так, а куда это она? Если только к почтовому
ящику, нет, не туда, ничего не понимаю, даже куртку не надела, мне не нравится, что она кудато уходит, а толстовка у нее
так и светится розовым.
Она переходит дорогу и заходит в калитку к Сиверсенам.
Не понимаю, зачем.
Ну, со мной она все равно бы не пошла, если я зову ее к маме, она говорит — а чего я к ней поеду? — а я говорю, — а чего
бы не поехать? — там скучно, — говорит Лина, но это неправ-

Ингвилд Рисёй. Про Фру Берг

Папа ведь не верит, что она придет. Хотя она позвонила и пообещала. Но он все равно не верит, а я вот не сомневаюсь, мы
договорились по телефону, я отпирала дверь, и зазвонил телефон, я возвращалась после физкультуры, а у мешка для
сменки оторвался шнурок, так что я несла его в руках.
— Привет, это я, — сказала она.
— Привет.
— Я тут задумалась, чего бы ты хотела на свой день рожденья? — спросила она, но тогда мне ничего не пришло в голову.
Мне хотелось кожаный рюкзак, но это дорого, а еще — всяких кошачьих игрушек и штук, но я подумала, вдруг она тогда
вспомнит про тот раз и про Фру Берг. И поэтому я ответила,
что не помню.
— Не помню, чего хотела.
А она болтала себе дальше, да ты в какое кафе хочешь пойти, да я тебя заберу до обеда, она точно это сказала, я же сама
слышала и знаю, что говорила она всерьез. Ой, а Лина уже на
улице.

[148]
ИЛ 9/2018

да. Мне вот ни капельки не скучно, даже весело бывает, как в
тот раз, когда мы играли в “ералаш” на заднем дворе и пришли
все соседи, и я выиграла кучу денег, я Лине говорила, но она
только кивает и качает головой. А в другой раз мы приводили
в порядок мою комнату, она у меня там большая, про это я тоже говорила Лине, и про те выходные, когда у меня была Фру
Берг, я тогда лежала в кровати и слушала, как она бегает в колесе, а в воздухе пахло опилками, мехом и разными зернышками. Фру Берг бегала и бегала, всю ночь напролет, и колесо
жужжало, виррвиррвирр, а когда она пила, начинала щелкать поилка, которая похожа на соску и висит на решетке. Я
все время просыпалась, но это ничего. Все было такое новое.
А на следующий день была суббота, и пошел дождь. Я села
в кровати. Штор у меня там нет, я смотрела на серое небо, на
улицу, на людей, которые выгуливают собак или идут с пакетами через перекресток. Защелкала поилка. И всё было новое
и чудесное. В тот день я учила Фру Берг бегать через втулки
от туалетной бумаги, и совсем забыла, где я и кто я, забыла,
что я Эмили, хомячок — это ведь не кошка, с ним все немножко иначе. Когда она бегала у меня по руке, руку как будто иголочками кололи. И она была такая маленькая, я брала ее в руку и все время боялась раздавить, сожмешь покрепче или
книгой толстой хлопнешь — и все. Дождь лил и лил, окно было совсем мокрое. В комнате красиво горела золотым светом
лампа. И я стала другой девочкой.
А Фру Берг пробежала через втулку.
Это был самый лучший день.
Ну почему все всегда так заканчивается? Самое лучшее — а
сразу за ним самое худшее, и так без конца. Потому что потом
появился этот ужасный запах.

В малом жанре

Так вот, самое худшее.
В следующие выходные я пришла, поставила сумку и побежала в комнату.
Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь.
Выброси эти глупые мысли из головы.
Наступила осень, и я пришла, поставила сумку. Надо просто забыть, забыть, но я не могу забыть, двадцать шесть, двадцать пять, двадцать четыре, я вошла в комнату, а там этот
ужасный запах. Такой приторный. И я крикнула: “Привет,
Фру Берг!”
Только я все уже поняла. Хомячки так не пахнут. Фру Берг
лежала на опилках, я ее взяла, она была вся мягкая, и плоская,

как тряпочка, она умерла давно, я думаю, потому что глаза у
нее совсем высохли.
Восемнадцать, семнадцать, шестнадцать.
Все, сказала.
[149]
Шестнадцать. Я сказала, я только что это сказала! Ой, я ИЛ 9/2018
бросила считать, надо начать сначала, я же сказала “не забудь”, только я сказала “еду ей нужно давать каждый день,
смотри не забудь”, как я могла не сказать про воду? Ой, забыла, что нельзя дышать, тридцать, двадцать девять, двадцать
восемь, а дождь, он все лил, и лил, и лил. Я ехала домой и ревела, сидела в такси и ревела, она отправила меня на такси,
потому что у меня не получалось, ну никак не получалось перестать плакать, а терпеть меня такую у нее не было сил, она
вывела меня на улицу, под дождь, повесила сумку мне на плечо, лямка больно впивалась, я сразу промокла, а она вышла на
край тротуара ловить машину, прямо в домашних тапочках.
Подъехало такси, погасило табличку на крыше.
Шофер ничего не говорил. Только поглядывал на меня в
зеркало, я скорчилась, голову опустила к коленкам, смотрела
на нитки в ткани и на свои слезы, они капали и оставляли
звездочки, а мы ехали, я уперлась в коленки лбом, мы ехали и
ехали, потом остановились и шофер сказал: “Ну вот ты и на
месте”.
Я выпрямилась, но штаны на коленках уже промокли насквозь. Я увидела тротуар, и куст, и несколько белых домиков, в голове гудело, я не сразу сообразила, что знаю эти домики и что это мой тротуар.
Шофер вышел и открыл мне дверцу. Когда я поставила ноги на землю, папа уже бежал ко мне, но, пока он мчался через
палисадник, ноги у меня подкосились, сил стоять больше не
было, я сидела на асфальте с закрытыми глазами, упиралась
лбом в забор и шептала, что Фру Берг умерла.
Фру Берг умерла, Фру Берг умерла.

И тогда дождь перестал.
Папа заплатил шоферу, я привалилась к изгороди, потом на
ступеньку вышла Лина, я услышала, как отъехало такси, Лина
села на корточки, обняла меня и потянула назад.
— Не надо так делать, — сказала, — у тебя весь лоб будет в
клеточку.
А как же мне теперь?

Ингвилд Рисёй. Про Фру Берг

Вот что я шептала.

Как я теперь войду к себе в комнату? И мой рисунок висит
сверху над доской, чтобы всем было видно. Как я теперь пойду в школу?

[150]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

Потом они отвели меня в дом и уложили на диван. Папа стал
задавать вопросы, а я только мотала головой и прижимала к
горлу голубую подушку, он спрашивал и спрашивал, а я, захлебываясь и всхлипывая, говорила чтото про поилку, и миску,
и конкурс рисунка, у меня никак не получалось рассказывать
по порядку, и папа сказал:
— Эмили, ты можешь объяснить, что случилось?
А у меня в голове все перепуталось, я даже думать толком
не могла, но в конце концов Лина догадалась. В конце концов
Лина поняла, в чем дело.
— Она забыла дать хомячку воды, — сказала Лина.
— Забыла? — переспросил папа.
Я кивнула в подушку.
Папа поднялся. Вскочил и пошел было к телефону, но я отшвырнула подушку, побежала за ним и повисла у него на руке.
— Не звони! — кричала я. — Не звони!
Я висела у него на руке и поджимала ноги, чтобы стать как
можно тяжелее, так что он не мог бы донести трубку до уха.
Лина тоже сказала:
— Не надо, пап.
Тогда он положил трубку и вернулся в гостиную. А я так и
висела у него на руке, как платье.
Только я думаю, что он ей все равно позвонил, позже.
И она, наверно, подумала, что я ее теперь ненавижу.
Потому что с тех пор она мне больше не звонила.
Она мне больше не звонила, а мне надо было в школу, и в понедельник я туда пошла. Собралась, надела рюкзак и шагнула
за дверь. Представила, как выключаю голову, и смогла пойти.
А она мне больше не звонила, прошло много выходных, и
октябрь, и ноябрь, она не звонила до того самого дня, когда я
вернулась из школы с порвавшимся мешком для сменки и сразу, как дверь открыла, услышала телефон.
Я бросила сменку на пол, взяла трубку, а она сказала:
— Эмили, это я.
— Привет, — ответила я.
Я тогда не сказала, какой хочу подарок.
Я заговорила было, но голос не слушался. Поэтому я замолчала.
— Ну, тогда договорились: я тебя заберу и пойдем в кафе, — сказала она.

И стала рассказывать дальше, про соседей, и про своего
врача, и у нее был такой высокий фальшивый голос, а я слушала, слушала и даже вспотела. Я всегда потею. Хоть в душ потом иди. Пот так и стекал у меня по рукам.
Наконец она сказала:
— Ну пока, дружок, увидимся.

[151]
ИЛ 9/2018

Дверь Сиверсенов открывается. Яркорозовое пятно — это
Лина. Выходит из двери спиной вперед и захлопывает ее ногой. Потом поворачивается и спускается по лестнице, у нее
чтото в руках, картонная коробка. У нее плохо получается
идти, потому что ботинки сваливаются. Холодильник перестает гудеть. Лина наклоняется, ставит коробку на землю, натягивает ботинки и снова берет коробку.
Держит ее обеими руками. Ей наверняка холодно, дыхание
выходит белым паром, толстовка почти светится, она быстро
переходит дорогу, темные волосы, белое лицо. Поднимается
по лестнице и толкает дверь, по полу тянет сквозняком, и я ее
больше не вижу.
Надо смотреть, не моргать. Снега еще нет.
Но она сказала, что придет. И мы пойдем в кафе.

Скрипнул пол в прихожей. Это Лина. Она стоит на пороге.
Прижимаюсь лбом к стеклу. Двор, забор, асфальт. И стекло подо лбом холодное. Я вотвот захочу спать. Может, Лина
будет кукурузные хлопья, не знаю.
Она откашливается. Подходит ко мне, я чувствую у себя на
плече руку, рука холодная.
— У меня для тебя подарок, — говорит Лина.
— Подарок? — на секунду перевожу на нее взгляд, она улыбается.
— Я думала, куртка от вас обоих.
— Верно, — говорит Лина. — Но у нас есть еще один.
Она выходит в прихожую и возвращается с коробкой в руках, с картонной коробкой, это та самая коробка, теперь я поняла.
— Открывай осторожно, — говорит Лина.
Я забываю, что надо смотреть в окно.
Я помню все подарки от Лины. Пони, и кожаный пенал, и
фломастерыхамелеоны, а в этом году — красная куртка. Лина. Она больше не хочет навещать маму, говорит — а чего я к

Ингвилд Рисёй. Про Фру Берг

Я, наверно, устала — в голове как будто покалывает.

ней поеду, и так каждый раз. Но Лина! Подарю ей на день рождения теплую огненнокрасную куртку.

[152]
ИЛ 9/2018

И вот я держу коробку. Ее не закрыли как следует, только прихватили маленьким кусочком скотча посередине.
Я подарки упаковываю не так, я беру блестящую бумагу,
много скотча и лент. Смотрю на Лину, а она смотрит на меня
и улыбается.
Смотрю на коробку.
Отдираю скотч и открываю.
Это хомячок.
Белый, как Фру Берг.

В малом жанре

Но Фру Берг, она ведь умерла.
Она лежала тогда совсем как тряпочка или маленький носочек.
И у меня ведь нет клетки.
Я забыла смотреть в окно, я про это забыла, давно забыла,
и теперь будет несчастье, я забылась совсем.
— Мы забрали у мамы твою клетку, — говорит Лина. — Она
в кладовке.
— Да, — говорю я.
— Я и корм для хомячков купила, — говорит Лина. — И
опилки тоже.
— Да, — говорю я.
Хомячок ползает по коробке. Я ставлю ее на стол.
— Ты что, совсем не рада? — спрашивает Лина.
— Рада.
И тут я как зареву. Я рыдаю и не могу остановиться, а хомячок скребется в коробке, я вся трясусь от рыданий, шатаясь, иду к раковине, а голова, глупая моя голова, никак не может не думать, она думает: что, если мама сейчас придет, я
стискиваю руками голову, а Лина кричит: — Папа, папа!
Но он наверху или вышел. Лина берет меня за руки и крепко их сжимает:
— Эмили, в чем дело?
Я молча оседаю на пол, у нее не получается меня удержать, а
хомячок скребет коробку, пытается выбраться, и Лина говорит:
— Мне отнести его обратно в зоомагазин? Ты этого хочешь?
Она отпускает меня и тянется за коробкой, но я кричу: —
Нет!

Я бросаюсь на пол, заползаю под стол, жмусь к ножке стола и зажимаю уши:
— Нет! — кричу я. — Нет!
— Что тут происходит? — это папа.
Лина начинает объяснять, папа пытается вытащить меня
изпод стола, но я изо всех сил цепляюсь ногами, зажимаю
уши, зажмуриваю глаза и кричу: — Не отдавайте его! Не надо!
Тогда он меня отпускает, я прижимаюсь к ножке и кричу:
— Я его люблю! Люблю!
Папа с Линой стоят неподвижно, и уже совсем темно, я
бьюсь головой о ножку, кричу и кричу, и теперь хомячок наверняка ужасно напуган.

[153]
ИЛ 9/2018

***

Уже почти вечер, мне так кажется.
Небо потемнело.
Мои руки на подоконнике.
Хомячка забрали и унесли наверх.
Котовась тоже кудато делся.
— Котовась, — шепчу я, — Котовась.
Но он не приходит, может, ушел на улицу.
Мне можно стоять здесь, сколько захочется.
Я широко раскрываю глаза. Смотрю в темноту, двор, забор,
трава. Папа надел на меня шерстяные носки. Ногам жарко, и
они устали.

Когда я открываю глаза, все другое.
Это снег, снег идет. Ложится первая пороша. На все.
Трава теперь белая.
И двор теперь белый.
А белый цвет — самый лучший.

Ингвилд Рисёй. Про Фру Берг

Закрываю глаза.
Что я знаю белого?
Холодильник белый. Ночнушка у меня белая, и перед
сном у меня побелеет лицо, нет, еще не пора, надо открыть
глаза, раз, два, три, у меня белая ночнушка. А чтото все падает и падает.
Мой лоб стукается о стекло.

Стина Стур
[154]
ИЛ 9/2018

Три рассказа
Перевод с шведского Лидии Стародубцевой

Дело было в ту пору, когда все дети
кормились одними ягодами,
превратившись в медведей

В малом жанре

Ж

ИТЬ в свое удовольствие. Ветер в волосах и “хонда”
два пятьдесят на заднем колесе через весь двор —
это Микке примчал, пора в путь! Я вытащил из сарая старый бабушкин прицеп для велосипеда, и мы привязали его к мотоциклу моим новым ремнем. Обмотали крюк пару раз, покрепче — мало ли что.
И Микке треснул меня по голове:
— Праально, Юхан.
Или, точнее:
— Дурак, а соображаешь.
Он всегда так говорил, но это ведь не со зла.
И даже брюки мои отутюженные, со стрелкой, и черные кожаные штиблеты, смазанные и начищенные для красоты — даже это Микке не злило. Или что я зимой и летом носил двубортный жилет, который вообщето смахивал на форму пилота.

Copyright 2018 by Stina Stoor
© Лидия Стародубцева. Перевод, 2018

Тракторная колея заросла ивняком, и по дну прицепа, в котором сидела сестренка, барабанили ветки, как летний ливень.
Солнце светило без устали — и хотя ветер холодил лицо,
жара накатывала, стоило только остановиться.
Мы оставили мотоцикл с прицепом у дороги и пошли топтать лосиный помет: петляющей тропинкой к первой мшаре, за которой виднелись другие — как длинные пролысины
в лесу.
Маленькая Элеонора дурачилась, но Микке — он умел с
ней управиться. Мазал ей руки и шею мазью от комаров — той
коричневой, смолистой. Я еще думал, что будут пятна на куртке, но ничего не сказал. Микке, ясное дело, только посмеялся
бы. И треснул бы по башке.
Как в тот раз, когда я заикнулся о гербарии. Что это будет
как знакомство с новым краем — так и сказал. Что человек,
который не знает растений по именам, — как странник без
карты.
Вот уж Микке хохотал! Онто знал этот край как свои
пять пальцев, ему не было нужды с ним знакомиться и разбираться.
Как эти вот мшары, куда он нас привез. Для Микке — мшары как мшары.
Но для менято мшара — это болото. Топь, окруженная деревьями, будто написанными кистью Бауэра. Прогалина,

[155]
ИЛ 9/2018

Стина Стур. Дело было в ту пору, когда все дети кормились
одними ягодами, превратившись в медведей

То есть правда, емуто что? Он говорил, что джинсы — это
для тех, у кого в штанах коечто водится. Как его хреновина,
например. А у кого нет — тот пусть напяливает брюки со
стрелками. И пиджак! И прочую дребедень. Емуто что?
Главное, чтоб я не рыпался и таскал что надо из дому, из
серванта с зеркальными стенками. Житьто надо в свое удовольствие — только б я не проболтался. Тогда все путем, мы
всетаки друзья, как он говорил. И улыбался как бог.
Это ведь Микке, это ведь огого! Я буду ехать, обхватив его
сзади, а сестренка в прицепе. Почему нет? Элеонора никогда
так не веселилась! Даже когда мы жили в Крокене c видом на
море. Даже тогда!
Теперьто мы живем в мире Микке. Необъятнопьяные поляны, дичайшие чащи. Микке — это ветер, это сильный торс,
который я обхватывал, сидя на мотоцикле позади него. Обкусанные ногти и все такое. Эх, какой он был! Беспардонный.
Бил иногда, конечно, — да так, что хотелось врезать сдачи.
Но глазато добрые.
И кепка с козырьком, загнутым на особый манер.
И джинсы.

[156]
ИЛ 9/2018

просвет, обрамленный стволами и валунами. Ягодное место.
Мягкое лоно. Лесное озерцо, навсегда сомкнувшее веки под
моховым покровом. Спит и грезит о глухариных токовищах,
а во сне напевает о небесном отраженье в зеркале вод.
Стагнелиус сложил бы стихи об этих мшарах. Он бы увидел в этих ягодах — дары.
Хотя дары эти ягодные — моклаки, как их звал Микке, —
без труда не давались, сами в руки не шли. Вовсе нет. Но каждая с утиное яйцо — чувствуешь тяжесть всей ладонью.
И каждый этот моклак, будь он из цветного стекла, хотелось бы поставить дома на полку и любоваться. Но Элеонора
съедала все, что находила. Ела и ела, ползая на коленях — промокшая, грязная, как медведь. Потом она захотела пописать и
присела за камень.
На мшарах встречался и сабельник, и подбел, но все больше багульник, водяника, можжевеловые кусты — из тех, которые чуть не стелятся по земле, — карликовая береза и осока.
И, конечно, белые перья пушицы коегде по краям. Но больше всего было сосен и краснозеленых разводов мха. Будь я
художник, написал бы корабельные фонари морошки над палубами темных листьев.

В малом жанре

Элеонора бросила свою белую курточку на сухую кочку посреди первой мшары. Мшары энти. Микке так говорил: те и энти, мшарата и мшараэнта. Еловая мшара и мшара малая,
старшая мшара и мокрая мшара и мшарамара — попробуй уследи.
Когда Микке нарассказывался вдоволь, мы присели на корягу
с южного края мшары. Сидели и смотрели, как Элеонора перебирается от одного золотого яйца к другому, а над ней огромным нимбом вьется мошка. Целая туча мошки! И свет
постариковски щурился в прозрачных крылышках. Както
так. Витал, порхал, как блестки на балетных пачках в папином Хельсинки. Как будто Элеонора — в свете рампы!
Все двигалось с естественной легкостью — пусть мох тяжелый и мокрый, пусть Элеонорины штаны, уже грязнобурые,
не спасти.
Волосы у нее были не русые и не рыжие, а среднего оттенка, и на затылке спутавшиеся — как всегда после сна.
Вообщето мы с сестрой не особо похожи друг на друга — в
моих волосах, например, рыжина совсем не так заметна. Ну и к
тому же сестренка всегда была чуточку, скажем так, пухловата.
Мать говорила, что сестра моя еще станет красавицей.
Хоть и голова у нее великовата, и глаза слишком близко поса-

жены. Надо только научиться ходить со стопкой книжек на голове для осанки. И подбирать живот. И все такое. Что хорошая
осанка — это спасение для девушки с заурядной внешностью.
Потому что осанкой можно прямотаки вскружить голову.

[157]
ИЛ 9/2018

Элеонорины веснушчатые руки, все облепленные ненасытной мошкой, и нытье — все одно и то же, про какуюто
шельму.
А Микке:
— Обожди, слышь? Обожди чуток.
Но она ждать не стала и побежала, надувшись, обратно, к
морошкеподружке своей.
Микке припустил за ней. Поймать, намазать бурой мазью.
Чтоб под майкой тоже. Круглое пузо и спину, и лопатки Элеонорины — мне все чудилось, будто с ними чтото не то с рождения, а что не то — и не объяснить. То ли размер, то ли форма,
то ли как они шевелились.
Оба смеялись, и друг мой охотился за сестренкой моей —
понарошку, конечно. Микке знал, как надо с детьми. Терпение особое было у него — или както так.
Когда он вернулся, я достал из рюкзака термос. Черносмородиновый морс. Остался с тех времен, когда бабушка еще жила в своем доме и все пополняла запасы снеди в погребе. Горячий морс из бабушкиного старого термоса. И рюкзак тоже
был бабушкин — из оленьей кожи, вышитый оловянной нитью. Вещи, оставшиеся с добрезентовых времен, когда люди
еще знали, что такое идиллия на природе, и ходили в настоя-

Стина Стур. Дело было в ту пору, когда все дети кормились
одними ягодами, превратившись в медведей

— Юхан, Юхан! — послышался с морошковой поляны сестренкин голос, а вскоре показалась и она сама, красная, запыхавшаяся, — мы с Микке както поленились ответить.
Элеонора, с горящими глазами:
— Я видела шельму, там! — выкрикнула она и махнула рукой кудато туда, в мшары, в череду прогалин, в довременье.
Но я ничего не увидел — ничего такого, что ей привиделось.
А Микке, ухмыляясь и доставая из кармана табак:
— Что это еще — шельма?
А Элеонора его за рукав, за джинсовый:
— Пойдем! — она же малявка.
Идем, идем, иди — все тянула за собой и нудила.
А мы:
— Да погоди...
Както так, да.
— Погоди ты, Элеонора, потом...

[158]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

щие походы. И термос был изукрашен цветами. Цветами! Бабушка моя, старушка, знала толк в красивых вещах.
А у Микке была красная плошка с отворачивающимися
краями, в которую он прятал табак и совал в задний карман
джинсов. Но это не для нас, мы с Элеонорой пили из бабушкиных деревянных кружек.
Горячий черносмородиновый морс плюс капля “коскенкорвы” — вот что мы разливали по кружкам, сидя на согретом
солнцем сосновом стволе среди мшар. В разных, правда, пропорциях: Микке больше уважал водку, а я всетаки морс. Или,
скорее, смесь. На вкус — почти как “кремдекассис”. Утром я
положил в рюкзак бутылочку “бордо”, штопор и все такое, но
после прихода Микке провиант пришлось поменять. Он ведь
такой:
— Выпендреж! — и смеется.
Както так.
А горячий морс я припас для Элеоноры. На случай, если
замерзнет, наверное. Но теперь уж решил, что можно и его
выпить — кто же замерзнет в такой денек! Мы чуть ли не сварились заживо на этих мшарах.
И я старался разговорить Микке, но он все больше косился на
сестренку. Она к тому времени скинула коечто из одежды —
ноги, например, голые были, — и Микке, наверное, волновался изза мошкары. Но молчал. Только по башке меня опять
треснул — сильно! — когда я достал из рюкзака и надел бабушкину клетчатую шляпу от солнца. Шляпа слетела и откатилась
на пару метров, к мшаре, остановившись у росянки. Я встал,
чтобы ее забрать: не люблю я, когда кожа сгорает докрасна. Хотя Микке этого, наверное, не понять — ему все нипочем.
Но какая красавица эта росянка! Алчное растение, сплошь
покрытое росинками сладкой слюны. Капли приманки меж
розовых мягких шипов. Притаившийся охотник: только коснись его насекомое — створки сомкнутся.
Шляпы бабушкины были хороши: и сидеть на такой шляпе можно, и обмахиваться, и на голову надеть. Что бы Микке
ни говорил.
Хотя он уже успел уйти — туда, к сестренке моей. Встал
сразу, как только шляпа улетела. И долго не возвращался.
Был там с ней.
Смотрел, куда она указывала, и говорил, наверное, что видит и то, и это. Притворялся, играл.
Я взвесил бутылку в руке — Микке выпил уже половину. И
бровью не повел — подумаешь, шестидесятипроцентная “кос-

А потом она поползла по кочкам на середину еловой мшары,
чтобы напиться из родника. Уже в одних полосатых трусиках.
Она ползала и ползала, час за часом, и ела золотые яйца морошки. Или моклаки, как звал их Микке.
Както вот так.
Пока не наелась досыта и не почувствовала жажду и не решила, что хорошо бы сделать хоть глоточек, и окунула все лицо в родник, в воду, по которой бегали водомерки. И там, под
водой, мох был зеленый, и красный, и белый, и будто живой.
И так до самого, самого — живого — дна.
И волосы Элеонорины намокли, и с прядей вокруг лица —
кап! кап! кап!
Родник посреди мшары еловой — и не больше лужи на
школьном дворе, и много больше — как младенец в материнском лоне.

[159]
ИЛ 9/2018

Стина Стур. Дело было в ту пору, когда все дети кормились
одними ягодами, превратившись в медведей

кенкорва” прямо из граненой поллитровки. Для Микке это,
видно, сущий пустяк.
Граненая, но с закругленными ребрами — чтоб удобней
держать. Красная этикетка с серебряным змеящимся узором:
гербовые щиты, королевские знаки. Лев с мечом в лапах. Корабль. Великан с палицей и олень, пляшущий на задних копытцах. Благолепие прямотаки соборное. Но каждый глоток
будто комом в горле вставал. Так я и не выпил почти ничего —
так, пару раз пригубил и лег прямо на ствол: поначалу было
жестко, а потом устроился получше, подстроился — влился,
что ли, в него.
Лежал так, открыв глаза всему огромному, синему — и золотому рою пушинокнасекомых. Светящемуся столбу, поднявшемуся над мшарой и танцующему надо мной, как тот олень на
бутылке. Звон прозрачных крыльев рождал тихую музыку, и
толстые шмели сновали туда и обратно сквозь протяжное пение мошки.
Ветви сосен — красные. Хвоя — темная. Лишайник — белый. Небо синее, как свод огромного колокола, опустившегося надо мной, взявшего в плен — синее синего синь.
В такой жаре немудрено уснуть. Растаять, уплыть в никуда.
Как на бревне по течению речки — куда? Или откуда? Из
чего, во что? И что такое шельма?
Элеонора весь день играла с этой самой шельмой на
мшаре.
— Смотри, Юхан! — все повторяла она, но я не видел — что
бы это ни было.

[160]
ИЛ 9/2018

И — “шельма” или “сайва”1, из тех, что живет в подводном
царстве, — какая разница, если вотвот превратишься в медведицу?
Сестренка смеялась и поливала себя, набрав воды в ладони, и где стекали струи — там вырастала шерсть, цвета ее волос. И когти, и медвежья морда, и клыки.
А Микке? Он со страху схватил ее и сжал — не в меру крепко,
хотя он ведь подоброму. Не со зла.
Он хотел удержать ее, а не сделать больно, но вышло как
вышло.
Медведица вцепилась в него.
Не разорвала, конечно, нет! А прихватила зубами за шкирку и встала на задние лапы, так что Микке повис в воздухе.
Подоброму, не со зла! Схватила мальчишкусорванца за шкварник да и потрясла как следует — показала силу. Чтоб знал, что
ничто от ее глаза не укрылось. Что сама она — как та шельма.
Не со зла, но хваткато у сестренки была уже медвежья — и
вышло все как вышло.
А потом она пришла ко мне. Пришла разбудить своего спящего брата.
— Юхан! Юхан!
Както так.
Или почти так. А точнее — вцепилась с тихим рычаньем
клыками в мой штиблет и потянула. Легонько так, но все же
чувствительно. А когда отпустила, остался след пенной слюны, и я вытер ногу о мох.

В малом жанре

Я дал ей отхлебнуть из бутылки там, у коряги, — ее как будто
трясло немного. Отвинтил пробку и плеснул немного прямо
в медвежью пасть. Мохнатая спина содрогнулась, но она молодец, Элеонора моя, — проглотила, не сплюнула.
А потом она отвела меня к телу.
Микке лежал на животе — хотел, должно быть, втащить ее
обратно на кочки. Кружка с отворотами, в которой он держал
табак, торчала из заднего кармана джинсов. И весь вид у него
был странный — такой, что и мошка на него не садилась, и вокруг было тихотихо. Безмолвно. И кепки нигде не было.
Медведица косолапила следом за мной, как будто чуть пристыженно. Я положил цветастый термос обратно в красивый
1. Сайвы — в саамской мифологии: народец, живущий в подводном мире.
(Прим. перев.)

бабушкин рюкзак, а она прихватила с собой одежду и несла в
зубах.
Я велел ей надеть штаны, чтобы прикрыть шерсть — хотя
бы до дому. Не то чтобы очень красиво вышло, но сгодилось.
И жилет свой двубортный натянул на нее.
Остановившись у “хонды”, я стал хлебать воду из ручья на
дне канавы, но сухость будто облепила весь рот, словно нутро
мое забыло, что такое влага. Поднимаясь, я уронил бабушкину шляпу, и медведица, резвясь и мотая головой, подхватила
ее, как ни в чем не бывало. И я еще подумал, что жаль всетаки, но ничего не поделаешь.
И следы в грязи за сестренкой оставались медвежьи. Да,
да — когти, подушечки лап, все звериное.
Отвязав прицеп от мопеда — прицеп все же был наш, — я
повез Элеонору домой. Ее всю знобило и трясло. Миновав
Лидбэк, я услышал гром с восточной стороны — над горой
Турберьет, где подъемники. Но дождя не было до самого вечера, как я ни ждал. И тем самым вечером я впервые открыл
материн несессер. И стал брить сестру свою Элеонору. Сначала спину и подмышки, потом ноги снизу доверху и самое то
рыжемохнатое место между ног. Паховину то есть. Так ведь у
зверей зовется — паховина?
Я сбрил шерсть, и она стала как прежде. Отнюдь не красавица. Девочка с заурядной внешностью.

[161]
ИЛ 9/2018

Фресина подруга
НАЧАЛЕ мы с Фресей на крыльце избушки для лыжников. Кривые бурые доски с краев обжил лишайник, и
мы сидим, прижавшись друг к дружке, у двери. Ее голая
рука, искусанная мошкарой, рядом с моей, веснушчатой, заклеенной пластырем на локте. Ее — всегда здоровей и смуглей, чем моя. И сильней. Моя — хилая какаято, да еще и синяки эти ненарочные — мама не со зла, просто сорвалась.
На карте есть красная дорожка, синяя дорожка, желтая, зеленая и черная. Вьются по земле, широкие — машина проедет! — и засыпанные древесной корой, укатанной глаже гравия на проселочной дороге. Прямо ковровые дорожки для
любителей спорта. Да еще и фонари! Не то что у нас на окраине, где круглый год вся надежда на карманный фонарик. Нет,
тут не так. Тут у людей есть время бегать и ходить, чтоб стать
здоровей. И к почтовому ящику на машине никто не ездит.
Тут все иначе.

Стина Стур. Фресина подруга

В

[162]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

Ну и Фресин папа, да.
Фресин папа крепко завязывает нам шнурки, стоя перед
нами на коленях. На голове у него белая повязка, а волосы
цвета лосиной шкуры, только помягче. Он мог бы прижаться
щекой к моей голой коленке, но нет.
Все мы одеты в майки и шорты. Не по погоде — зябко, но...
скоро, скоро!
— Скоро разогреемся!
Фресин папа купил одинаковую одежду для нее и для меня. Вообщето одежда нужна была только мне, но будь я одна в обновках, вышло бы, наверное, неловко. Потому что
она всегда с нами. Ну или почти всегда. Хотя бегает, как ребенок.
А он — лось, и я — косуля. Он лосит по тропе, а я лечу вперед, как балерина на сцене — так легко и беззвучно, что у него перехватывает дыхание.
— Вот это поступь! Эльф!
Вот так.
И это еще я бежала в старых братниных, а в этих новых,
на шнуровке — что твоя важенка!
Его важенка. Рука об руку, метров на сто оторвавшись от
своры. Ну или не совсем так. Но все же с отрывом. И я вотвот
поймаю тепло его руки. Как он берет меня за руку. Ну, или —
как хочет взять.
Как держит за руку ее, дочку свою, когда они шагают, например, к киоску. По тротуару, туда и обратно. Вместе.
Хотя у нас с Фресиным папой чтото свое. Он сам так говорит, ночью, когда мы сидим перед камином, в котором стоят
два блюдечка, а на них горят две маленькие плоские свечки.
Он много чего говорит такими ночами, когда я вообщето
должна лежать в шуршащем спальнике на зеленом матрасе у
Фресиной кровати, но не могу. Это если мы с Фресей после
школы идем к ней домой, а потом я остаюсь ночевать — чтобы дать маме отдохнуть.
Он говорит, что я столько всего понимаю — куда больше
других, и кто бы мог подумать, что девять мне исполнится
только осенью.
Я же знаю, что Фресе на ночь мажут большой палец горькой
смесью из аптеки, чтобы она не сосала во сне. Так что, конечно, разница немалая. Пусть даже волосы у нее такие же длинные, и косички у нас одинаковые — когда заплетает Фресина помадная мама. Ведь она и мне заплетает — когда получается.
Пусть даже мы ходим в один класс.
Вот так.

Но вот я, и вот Фресин папа. Мы шепчемся, сидя на коровьей
шкуре перед камином, пока Фреся, ее мама и братик спят. Вот
так.
Он варит какао на кухне, а я зажигаю наши свечки.
На стенах фото Фресиной мамы, когда она еще была моделью. Платья, туфли — в таком попробуй побегать. Да никто и
не пробует. Застывшие позы. Большие портреты под бликами стекла. Яркие. Но я гашу свет — и все исчезает. Остается
только камин с остывшей золой, две свечки и большой безмолвный дом. Почти полностью погруженный во мрак. И в
другой век.
Только его лицо. И выхваченные светом из темноты уши.
Маленькие, красные мочки. От кружек поднимается пар. И
Фресин папа старается быть как днем, но иногда просто не
может. Вот ему девять, как и мне, или даже семь, а то и всего
три. Он кладет голову мне на колени, уткнувшись носом в мой
живот и поджав ноги. И лежит так, свернувшись клубком, и я
глажу его по голове.
Потому я и знаю, какие мягкие у него волосы.

[163]
ИЛ 9/2018

Но важней всего, это как мы прижимаем ладонь к ладони, его
ладонь к моей, и его оказывается больше. Всякий раз. И мы
смеемся! Сравниваем, снова и снова, и видим, что его мизинец — точно как большой палец на моей ноге. Только палец
его, конечно, длиннее, но:
— Такой же толщины!
И:
— Несите золотое кольцо!
Так он говорит всякий раз, как мы доходим до этого места, и смеется в голос, хотя надо сидеть тихо.
И я шикаю:
— Шшш!
А голова как в сладком тумане.
И еще он говорит, что эта мерка всегда с ним, где бы он ни
был — мерка золотого кольца для пальца на моей ноге!
А потом — спокойной ночи.

Стина Стур. Фресина подруга

И мы начинаем сравнивать. Как будто лосиное и косулье.
Большая голова Фресиного папы у меня на коленях — голова
дремлющего лося. Только он перевернулся на спину и словно
погрузился в себя. Вернулся к себе. Смотрит на потолок и на
мое лицо, склонившееся над ним.
Говорю все больше я, а он слушает мои рассказы, порой
прикрывая глаза.

И я слышу, как он моет наши кружки, вытирает и ставит
обратно в шкаф, пока я крадусь по синему, глухому ковролину
их широкой лестницы.

[164]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

Те первые ночи, когда я не могла уснуть в их доме, мы говорили только о моем брате. Фресин папа все спрашивал и
спрашивал. А язык у него распух? А ботинки с ног не свалились? Всякое такое.
И не мама ли моя довела его до этого дела. Фресин папа
знал, что характер у мамы не сахар, что у нее и на меня терпения не хватает, хоть я и послушная.
И не приходил ли ко мне братнин дух, это Фресин папа тоже хотел знать. Говорил, что даже если кто на себя руки наложит, то все равно чтото останется. Дада. Так что, может, я
видела дух какой после того, как Фредде...
Почти как:
— Ты видела? Ничего не видела?
Вот так.
И еще — спрашивать такое надо, чтоб я не ходила однаодинешенька со всем этим внутри.
Но проще всего было рассказывать о снах, потому что про
сны если и путано выходит, то ничего. Вот я и рассказывала,
что мне снилось. Или что мне, наверное, могло бы сниться,
если б я хоть раз запомнила, что происходит, когда я сплю.
Вот так.
И Фресин папа говорил, что много чего видит в моих
снах. У него была книга, с которой он сверялся, и вот тогда
мы, наверное, и начали сидеть вместе на коровьей шкуре у камина посреди их большого, теперь уже несуществующего дома, в котором было чисточисто и пахло духами мамыпомады
и фиалковым мылом. Тогда мы и стали пить какао из глиняных кружек. И быть вместе.
И случалось, что он гладил меня по спине. Так, будто увидел на опушке леса, в косульем обличье. Как будто дикий
зверь дал себя потрогать. А я все сидела и медленно сочиняла.
И однажды мне приснилось, что он меня поцеловал. Ну
или сказала, что мне такое приснилось, когда он чуть не задремал от моих путанных баек про щук.
И тогда он хохотнул этим своим смехом:
— Ну, это уж не сон, а кошмар какойто!
А я ответила, что:
— Вовсе нет! Очень даже хорошо вышло: я забралась на
высокий пень, чтобы губы стали вровень!

Но на дорожке ничего такого не видно. Дождит, но мы же на
бегу согреемся. Будем так бежать, чтоб вши повылетали и дух
вышибло.
— Длиннее шаг! Чаще!
И так все время. Но иногда замедляет шаг, чтоб дождаться
ее. И тогда — Фресин папа с Фресей, не со мной.
А я лечу вперед косульими прыжками, красуюсь даже. Но
потом, свернув с дорожки, срезаю через лес, через заросли,
набравшие дождевой воды, — и к избушке у парковки, промокшая насквозь.

[165]
ИЛ 9/2018

Колени подгибаются после пробежки, теперь уж можно и
присесть. Сползаю по шершавой стенке, все так же прижавшись лбом. С крыши накапывает, но мне все равно тепло.
И — лбом о гвоздь, торчащий из стены. Вдруг — так резко — между мной и доской. И я даже не особо расстроена, а
больше в удивлении — ну кто так делает.
Но потом выступает кровь, и сидеть на крыльце приходится враскоряку, чтоб не запятнать обновки. Капли медленно текут со лба на нос и падают наземь. И я целюсь, чтоб попасть в еловую шишку, обглоданную белкой. Голый остов с
недогрызенной верхушкой — не пойми что, а не шишка.

Стина Стур. Фресина подруга

И вот я. На месте. В новеньких кроссовках на шнуровке хлюпает вода. Вот я. Одна. Уткнувшись лбом в облупившуюся коричневую стенку, и дыхание мое будто колышет весь мир. Качает меня.
Я. Одна.
Но и Фредде. Может быть, совсем рядом, тут, за углом. Теперь он такой, то и дело подкарауливает.
Или спит целыми днями, запершись в своей комнате. Кричит: “Достала уже, сеструха!”
Так вот.
Но он есть. Как был, так и есть.
Главное — не заглядывать за угол. Не открывать дверь. Как
некоторые, когда приходят в гости к маме. Как будто выискивают чтото. А потом забывают и плюхаются на диван в гостиной мастерить самокрутки. Роняют белые фильтры на ковер.
Все разом.
И братнины футбольные гольфы, брошенные на кресло перед телевизором, уже и не воняют. Просто лежат. А мы ждем,
как он вернется домой и мама будет орать на него за гольфы эти.
— Фредде, черт тебя дери, что за бардак?
И всякое такое. Как обычно. И ни конца, ни края не видать. Ведь теперь уж он не вырастет и не поумнеет.

[166]
ИЛ 9/2018

И вот они: беседуют на ходу, словно прогуливаясь на весеннем солнышке. Както так. Красивая Фреся и Фресин папа. И
то, что между ними. И я плачу, хоть и не собиралась, а все
както само по себе набухло слезами, как будто я малявка, которая только и знает, что реветь.
Потому что между ними — весеннее солнышко. Вот что. А
вокруг дождь и туман.
И хорошо, что кровь капает, а то стали бы спрашивать, с
чего я плачу. Больно — вот и плачу, ясное дело.

В малом жанре

А потом — помадная мама. Она занята: укладывает керамику в
коробки с утварью — но находит минутку зайти ко мне в ванную, благоухающую фиалковым мылом, чтобы проверить.
Фресин братик в ходунках: бум, бум, бум о порог. Раз за разом,
бум, бум, ручонки теребят крутилки, и мигалки, и пищалки, и
гуделки, а он даже и не смотрит. Только тпрукает и чмокает
слюнявым ртом, и все течет на подбородок.
Вот так.
Я сижу на краю ванны, а Фресина помадная мама — на белой пушистой крышке унитаза, тем самым модельным задом,
который на фотоснимках в гостиной. Она смывает кровь белоснежными ватными кружками, приоткрыв рот, и я вижу налет на узком языке. А потом она отрезает кусочек белого пластыря маникюрными ножницами, пока я держу катушку.
И выныривает из ванной, словно глотая воздух после заплыва под водой — рядом со мной. Подхватывает малыша и
нянчитсядурачится с ним.
А я:
— А вдруг он никогда не станет взрослым, ваш малыш?
Но она лишь бросает взглядледорез прямо в прорубь, в
которой барахтаюсь я, и уходит, прижав к себе Фресиного
братика. И мне приходится отодвинуть ходунки, чтобы закрыть дверь ванной. Потому что мне надо пописать. И снять
с себя мокрую одежду. И залезть в душ. Потом надеть Фресин
абрикосоворозовый халат, висящий на крючке. И остаться
сидеть за закрытой дверью ванной.
Пока дверь закрыта, там, снаружи, пусть будет ночь. Пока я
тут вдыхаю фиалковый аромат, там, перед камином лежит коровья шкура, а Фресин папа снимает мерку с моих ног и рук,
и мы смеемся. И он заказывает платья красивей Золушкиных
бальных. Мне — самое красивое.
— Несите золотое кольцо!
Мерка с моего шага, когда бегу. Мерка с меня. И с нас.
— Любимый лось!

Ктото смывает в туалете на втором этаже. По всему дому
расставлены большие коричневые коробки, в которые они
все складывают и складывают вещи, а помадная мама пишет
красным маркером: ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ. ИГРУШКИ.
ЗИМНЯЯ ОБУВЬ.
И я жду, когда всех созовут на семейный совет. Когда они
скажут, что всетаки берут меня с собой. Что на какомто из
ящиков уже написано: ФРЕСИНА ПОДРУГА. Что Фреся или
папа ее скоро придут за мной и осторожно постучат в дверь,
и я выскользну из ванной, и мы пойдем неслышными шагами.
И я заберусь в коробку, и ее закроют крышкой и заклеят скотчем.

[167]
ИЛ 9/2018

Кабы понашему
проснулась оттого, что отец поднял оконную штору.
Волна света, омывшая лицо, застала меня врасплох. Я
лежу под цветастым розовым одеялом, хлопая глазами
спросонья. Наволочка с кружевной вставкой — это я попросила маму такую сшить. Со двора доносится собачий лай — по
нему всегда слышно, если что не так.
В моей комнате пять ячеек оконного переплета застеклены, а шестая — нижняя правая — служит бойницей. Внешняя
створка открывается наружу и выкрашена в тот же горчичножелтый цвет, что и облупившаяся стена дома, а внутренняя, съемная, держится на вбитых в раму и загнутых гвоздях.
У окна лежит кусок желтой стекловаты, который отец вставлял между створками на зиму.
Отец взял стул, стоявший у письменного стола, подкатил его
к окну и уселся подкручивать прицел. Время от времени он
бросает взгляд в окно и тут же возвращается к прицелу. Взъерошенные волосы в лучах солнца обрамляют лысину, как
нимб. Мощный загривок, кажется, может вынести тяжесть
земного шара, и весь отец, одетый лишь в сетчатую пропотевшую майку и заношенные трусы, напоминает огромного,
увенчанного золотой короной минотавра. Сказочное чудище
с мальчишеским блеском в глазах и гладким ружейным стволом в руках, забредшее в мою комнату.
Я смотрю на него, почесывая комариные укусы. Воздух
сияет множеством пляшущих пылинок, которые и не думают
опускаться на пол.
— Чесатьто не нать! — бросает он, не глядя на меня, и, подкатив стул поближе к окну, сует ствол ружья в бойницу. Глаз

Стина Стур. Кабы по-нашему

Я

[168]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

прильнул к прицелу, и только мохнатая гусеницабровь на
виду.
— Отте нате... — он замолкает на полуслове, а потом добавляет: — Глянь, птицы долгоногие на выкосе.
Это и по собакам слышно. Что там есть ктото.
Отец дал посмотреть и мне; прицел разогретый и чуть размягчевший от тепла. Пол поутреннему холодит пятки, половик скомкался под стулом. Отец откатил стул в сторону, но ружье из рук не выпускает. Сперва я вижу только кругляш
вырубки за выкосом, куда захаживал лось пожевать молодой
поросли, но потом ствол оказывается у меня в руках, и там,
чуть пониже, поближе, — там те птицы, которых увидел отец.
Два долговязых журавля вышагивают, красуясь и ничуть не
боясь собак, которые будто и не по ним лают.
Мама подошла к двери, втирая крем в короткопалые, почти как звериные лапы, руки.
— Не стреляй журавлей! — просит она. — Пожалуйста, не
стреляй.
Но отец:
— А как же я те псов усмирю?
Он подмигивает мне с ухмылкой — мол, сейчас мать заведется! — но она застыла на месте, устремив взгляд прямо перед собой, на залитую солнцем комнату и на нас, и приоткрыв
рот, как будто слова застряли на полпути. Так и стоит в дверном проеме, одетая в ночную рубашку с голубой отделкой, а
отец повернулся обратно к окну, прилаживая приклад к мясистому плечу.
Но журавли уже снялись с места.
Сосед, как раз проходивший мимо поля в нашу сторону,
замер с открытым ртом, глядя на журавлей, набирающих высоту прямо над ним.
— Что твои лошади! — говорит он потом, за кофе.
Что твои лошади, только с крыльями. Вот так. А отец:
— Ты у меня на мушке был, так и знай. Кабы нажал — так и
все!
Иногда они уезжали, оставляя нас с мамой в покое, и тогда
мы могли заниматься своими делами сколько душе угодно.
Хочешь — разбирай и чисти вытяжку на кухне, а хочешь —
мой унитаз до блеска. На кухне линолеум под пробку. Над головой гудит лампа дневного света, в ее колпаке темнеют мушиные тельца. Бурый узор на обоях вьется цветочными гирляндами от пола до потолка. Обои плотные и местами
отклеиваются на стыке полос, но на это никто не обращает
внимания. На длинном кухонном столе лежит жирная взъеро-

шенная сойка, совсем мертвая, — она угодила под колеса машины, а рядом валяются два пышных и рыжих беличьих хвоста с обломком кости на конце. Все это припасено для наживки. На обеденном столе отец с соседом оставили крючки,
лески и грязные кофейные чашки.
Я завтракаю бананом и хрустящим ржаным хлебцем с маслом и ломтиками колбасы, брошенными на разделочной доске. Мама стоит у окна и смотрит вслед удаляющемуся пикапу,
допивая кофе. Машина исчезла в облаке дорожной пыли, небо абсолютно чистое. Мама позавтракает позже, сперва вымоет посуду.

[169]
ИЛ 9/2018

Мы как дети, озорничающие без оглядки. Но того, что принадлежит дому, мы не трогаем, это не наше. Ведь мы новенькие. Мать приехала в шестидесятые из Омоссы, что к югу от
Васы, а я появилась еще позже. Так что мы ходим как на цыпочках среди всего этого нерушимого и пальцем не трогаем.
На кухонной лавке лежит дедова подушка, пропахшая табаком и потом, чтоб отец мог прилечь отдохнуть, когда захочется, так что подушку ту мы не трогаем, хоть и... Но шторы мы
меняем, потому что их и раньше меняли, и пол маме позволяется драить, сколько заблагорассудится, потому что этого

Стина Стур. Кабы по-нашему

Теперь пора заняться шторами. Мама тянется вверх, стоя на
стуле, чтобы снять их и отправить в стиральную машину, а затем горбится, взобравшись на стол, чтобы снять занавеску,
прикрывающую кухонные шкафы. Место старых штор должны занять новые, глаже водной глади, с рисунком из голубых
цветов. Еще немного — и они заколышутся от дыхания летнего ветра у открытого окна, затянутого сеткой от комаров.
Отец и не заметит — ему что, пусть мать творит что взбредет
в голову, лишь бы при нём не маячила в окнах со своими шторами и не рылась в шкафах с бельем. Потому что:
— Этакая баба — чистоплюйка, ей бы токо драить, а мужику опосля и шагу не ступить в башмаках, тут же вой подымет...
Чтото вроде того.
Но мама все же отпаривает шторы глаже гладкого, чтобы
смотреть потом, как они колышутся у открытого окна, и в
этом ее радость.
Пока она гладит, я мою окна. Мушиный помет приходится отскребать столовым ножом, а дохлых насекомых выметать из междурамья. Стекла моются со скрипом, мыло пахнет
ненастоящим зеленым лимоном. Под конец мы вытираем
стекла досуха старыми газетами, как всегда делала бабушка в
Финляндии.

[170]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

отец вообще не замечает. Да и ненадолго это — оглянуться не
успеешь, как все опять. И характер его мать уже знает и не горячится понапрасну. Пока они на рыбалке, в доме красота и
чистота — вот уже и хорошо.
Выдвинув плиту, чтобы пропылесосить у стены, мы нашли
черный катышек в коконе серой пыли. Должно быть, там когдато прятался какойто из щенков. Отец ведь иногда приходит домой с новым щенком и большими надеждами. Это всякий раз праздник, полный ожиданий и угощений, вроде
ломтиков колбасы прямо с ладони. Новый щенок — всегда
царь. Отец кичится родословной и наследственностью и, подняв кутёнка до самых висевших на стене лосиных рогов, громыхает: “Гав! Гав!” — так, что тот со страху поджимает хвост к
животу, а в отцовские рукава течет моча.
— От сикач!
Но проходит какоето время, и щенка выпроваживают.
И глупая малявка бежит на улицу и достает щенка из сугроба, и прячет под сорочку, и прижимает к себе, и ничего, что
он дрыгает ногами и царапает живот, потому что малявка
еще совсем нежная и всепрощающая. Из ворота показывается мордочка, и щетинки усов щекочут под подбородком, как
веселые колючие пузырьки в газировке, и щенок сопит в своем теплом убежище, уткнувшись носом в шею. Но потом и до
малявки дошло.
Что они орудие смерти.
— А не игрульки ребятне!
Нет. Конечно, нет.
— И неча с ыми сюсюкать и тетешкаться. Как медведь придет — псина в постелю ребячью полезет?..
Нет, не для того он брал кутят, чтоб их нежить.
Но маленькому умишку как такое понять, вот малявка и
прятала щенков под сорочкой. Пока не дошло. Одного только малявка никак не могла уяснить как следует — что незачем
ее утешать.
В проеме входной двери показался широкий зад — мама выползла на четвереньках, и это как будто знак: что весь пол, наконец,
натерт воском. Мама в одних трусах — чтобы не протирать коленки и еще, может быть, от жары, ведь лето в самом разгаре.
По ногам вьются синие нити, потные бедра колыхаются, как
тесто, а легкие качают воздух с присвистом, как велосипедный
насос. На подошвах желтеют валики натоптышей и белеют
клочки сухой кожи, оставшиеся от лопнувших мозолей.
Пока мама наващивает пол, я жду на крыльце. Рядом, разинув клюв, лежит сойка, вокруг ее глаз роятся мухи, посреди

Иногда мама принимается чистить собачьи клыки от зубного
камня: я держу челюсти, а она орудует выгнутой металлической палочкой, плоской на конце, чуть не касаясь мокрого
псиного языка кончиком носа. Это списанный зубоврачебный
инструмент из университетской больницы в Умео. Мама работала там санитаркой, когда еще только приехала в эти края.
Она и когти собачьи стричь научилась, ведь если взялась смотреть за собакой, то смотри как следует. Случается, что мама
между делом гладит собаку по голове и по спине или чешет ей
грудь, и тогда лицо ее както вздрагивает, как будто вотвот заплачет, только красиво. А иногда она закусывает губу.
Собаки смотрят на меня через сетку, навострив уши, будто на чтото надеясь. Впереди меж клыков у них, как у детей,
хотя издалека такое не заметно, а только когда сидишь рядом,
сжав одной рукой нижнюю челюсть, а другой — повыше носа
и задрав губу, чтобы пасть было как следует видно — вот тогда
и зубы, мелкие, как молочные, на виду.
Они почти всегда так и стоят, глазея через сетку, как малыши в детском саду.
На перилах крыльца висит чистая одежда, которую мама приготовила заранее, но одеваться она не спешит, а садится сперва рядом со мной, отдышаться. Трусы намокли от пота — пониже спины темнеет полукруглое, как молодой месяц, пятно.
— Вот вернемся вечером — а тут красота, — говорит мама.

[171]
ИЛ 9/2018

Стина Стур. Кабы по-нашему

тушки торчат закаменевшие лапки. Зажав птицу между колен
и вооружившись щипчиками, я надергала достаточно перьев
для наживки, и теперь сойку можно закопать.
Я гляжу на собак за сеткой вольеры, а собаки — на меня. Из
влажных собачьих ртов капает; завидев машину почтальона,
они вскакивают на задние лапы, сотрясая сетку, и ее металлический стон долго еще потом висит в воздухе, постепенно утихая.
Псы воют трагическим хором, вынося беспощадный приговор,
это беснующаяся свора, орудие смерти, а не мокроносые игрушки. Теперь они вместе, и не нужны им ни утешение, ни ласка, ни
теплый ребячий живот, ни шея, с которой можно слизывать
слезы. И ватное одеяло не нужно. Детская постель осталась позади, теперь псы — его звери, удаленные, отделенные, как небесное воинство. Объятые пламенем — радости ли, злобы ли.
Маме не нравится, когда собаки в вольере беснуются —
вдруг мешают соседям. Не по душе ей этот вой и визг, и лай,
и писк, и дикие вопли дерущихся псов. Но зверь есть зверь,
это надо понимать. Да и соседи Элофссон живут в полукилометре от нас, а то и дальше.

[172]
ИЛ 9/2018

— Это да, — киваю я.
Белые полоски на животе, похожие на пролитое молоко,
остались от беременности. Руки напоминают белое тесто бедер и также колышутся от тяжелого дыхания. К старым машинам, брошенным на поросшем травой склоне, где мы решили
закопать птичью тушку, мама идет как была, без одежды. Одна из ржавых колымаг была первой отцовской машиной, а
вторую он купил на запчасти.

В малом жанре

Вскоре мама скидывает и последнее, велев мне держать зеленый шланг, змеящийся по плешивой лужайке за сиренью.
Мои руки, лоснящиеся от птичьего жира, едва не сводит от
холодной воды, но мама набирает полные пригоршни и, нагнувшись вперед, смывает пот изпод обвисших грудей, а потом шею, уже помеченную морщинами, хотя маме нет еще и
сорока. Струйки воды стекают по грузным ногам, она быстро
моет темные волосы под мышками, а потом раздвигает ноги
и, взяв у меня шланг, ополаскивает и там — примерно как споласкивают рыбу, сперва разрезав и выпотрошив. В последнюю очередь мама направляет струю себе в лицо и мотает головой. Дело сделано! От ледяной воды мама вся покрылась
пупырышками, как заношенный носок, но кто бы не покрылся? Она улыбается — теперь заживем! Мы как лыжники на
вершине горы, готовые к спуску.
Мама стоит голая и в мурашках, солнце светит, сирень как
будто надумала распуститься, и даже собаки не воют, а слышно только комариный звон и птичий щебет и еще тарахтение
трактора гдето вдалеке, и мне очень нравится, что мы дома
совсем одни.
Весь первый этаж теперь вымыт начисто, а спальни под
крышей и маленький холл у лестницы наверху можно быстро
убрать завтра утром, до возвращения мужиков. Так мама и
сказала:
— Это мелочи, вот увидишь.
И на часах совсем немного пополудни, так что мы еще можем успеть в город до закрытия магазинов. Мы еще много чего можем успеть!
Мама снимает с веревки платьице с воротничком и пышными
рукавами и велит мне его надеть. Прошлым летом оно было
мне впору, а сейчас только жмет чутьчуть под мышками и у
шеи, но вообще оно такое же красивое и желтое, как прежде,
с рядом белых пуговицзвездочек на спине. Мама надевает бежевый костюм с юбкой и ватными подкладками на плечах и
белую блузку, оставив две верхние пуговицы расстегнутыми.

На ногах у мамы белые босоножки, а у меня кроссовки на липучках и чистые носки.
Машина громыхает, как мешок с консервными банками.
Это почти белый “сааб” с ржавыми пятнами по низу и вмятиной на двери у руля. Жарко, но мы не открываем окна, чтобы
не впускать дорожную пыль. То есть ято открыла бы, но
знаю, что скажет мама. Желтое платье жмет в шее, и я немного оттягиваю горловину пальцами.

[173]
ИЛ 9/2018

Анютины глазки продаются в горшочках из черной пластмассы, тонкой до шелеста. Горшочки вставлены в большую пенопластовую плиту, осыпающую землю белыми горошинами,
которые я убираю, прежде чем поставить наши цветы в коричневые бумажные пакеты.
Маме эти могилы родные только через отца, но ухаживать
за ними надо, а то вдруг люди что скажут. Да и не хлопоты
это, а одно удовольствие, когда погода разгулялась, и бежевый костюм с белой блузкой, и все с нами так приветливо здороваются, а мама отвечает:

Стина Стур. Кабы по-нашему

В городе возвышается церковь. Последние два года она, обросшая строительными лесами, похожа на огромную вышку
для лосиной охоты. Там всё чтото переделывают, да никак
не могут довести до ума.
Мы с мамой заходим в кондитерскую Нурбергов и покупаем две слойки с кремом, красиво уложенные в белую коробку
и перевязанные красной верёвочкой. Стоят они тридцать
шесть крон, мама протягивает четыре десятикроновые купюры, быстро присев в книксене, и мы выходим из кондитерской. Коробка у мамы в руке покачивается на веревочке. Два
пирожных, только для нас. Мы заслужили. Она так и сказала:
— Мы их заслужили.
И коробка качается на верёвочке, и мы, конечно, собираемся лакомиться пирожными, сидя вдвоем в чисто убранной
комнате и глядя на выглаженные шторы в голубой цветочек.
Потом мы идем в цветочный магазин, чтобы купить анютины глазки, но полки все выбраны, ведь сезон в самом разгаре, и мама вздыхает, а я бегаю тудасюда с горшочками в руках
и показываю ей то один, то другой, но маме для кладбища
обязательно нужны синие, хотя их почти не осталось, и мне
приходится тянуться через все ряды и чуть ли не перелезать
через них, а платье так жмет.
— Достань синие! — велит мама, несмотря ни на что.
Все уже высадили цветы на кладбище, а мы еще нет:
— А то подумают еще, что мы и не хотели сажать.

[174]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

— Спасибо, хорошо, а у вас?
И еще белая коробка с красной веревочкой, которую мы
развяжем, как только придем домой.
Мама както говорила, что эта юбка скрывает ее толстые
бедра, так что никто ничего не подумает насчет коробки из
кондитерской.
И все как будто даже прекрасно, если б не жара.
Могила моих деда и бабки по отцу — у дороги, которая ведет
к школе; там же упокоилась и дедова зазноба Алис Лунд. Отцова деда тут нет, он сгинул гдето в лесу, а его первую жену и
брата похоронили вместе, чуть подальше кладбищенской сторожки — большого красного гаража, в одном конце которого
размещается контора. Всем им полагаются анютины глазки и
лейка воды. Пластмассовую лейку можно взять напрокат прямо здесь; струйки воды бьют через широкую черную насадку
так, что в брызгах играет радуга.
Последняя могила — это Катарина. Изза того что она
умерла, все и вышло так, как вышло. Вроде, покойница как
покойница, но все же не такая, особенная.
— Она была красивая, мам? Прямо красавица?
Я ведь уже не маленькая и все понимаю. Мы заняли Катаринино место — то есть мама заняла. Первая отцова невеста,
которой не стало на двадцатом году жизни. В семейном альбоме она, гладкая и черноволосая, в платье с юбкой колоколом
до колен, стоит рядом с отцом у той самой его первой машины, большой и блестящей. Он обнимает невесту одной рукой,
а она улыбается, прижимаясь затылком к его плечу. Катарина
стоит, скрестив стройные ноги и этак упираясь носком в землю перед собой. Светлые туфли на невысоком каблуке, но какого точно фасона — этого на фотографии не разглядеть.
Отец улыбается так, словно она его любимый щенок. Улыбка,
полная надежд.
Катарине тоже полагаются синие анютины глазки, чтоб
никто не сказал, что за ней присмотр хуже или лучше. Синие
анютины глазки из последнего коричневого пакета. Возле
могилы растет колючий куст, на котором зеленеет пара листков — роза, которую несколько лет назад посадила мать Катарины и которая все не принимается.
— Нет, эта роза так и не хочет расти, — говорит мама.
Но анютины глазки — это наша забота. Да это и заботой не
назовешь — отчего ж не посадить, раз уж мы тут. И она, конечно, была красавица, отцова Катарина, настоящая жемчужина, тут уж не поспоришь.
— Одно слово — жемчужина.

— А какая она теперь? — спросила я.
— Дурные мысли, — отрезала мама.

Мама, присев на корточки, все ковыряет земную корку, чтобы посадить свои цветочки. Она орудует инструментом, взятым напрокат тут же на кладбище: с одного конца совок, а с
другого — грабли. Бедра обтянуты юбкой — той самой, которая так хорошо скрывает избытки плоти.
Сначала мама, конечно, и не подозревала, что выпадет на
ее долю. Просто работала санитаркой. Присматривала. Дело
было в университетской больнице Умео, а туда свозили больных со всего края — и сейчас свозят, всех до единого. Катарину
везли девяносто километров, от Оселе, а то и дальше, хотя уж
должны были понять, что надежды нет. А может, все еще верили, что она просто припозднилась. Откуда им знать. Она ведь
была совсем как беременная: живот большой и круглый —
правда, месячные приходили, как ни в чем не бывало, а внутри
ничто не шевелилось. Расти — росло, но мертвое, как прах.
А был это рак, вот что.
Она успела связать двое ползунков. Голубые не выпускала
из рук, когда её привезли, вцепилась той еще хваткой, хотя
руки исхудали и стали как лапки канарейки. Срок давно прошел, да и все сроки вышли — в чем только душа держалась.
Глаза слезились от боли. Светлосерые, влажные девчачьи
глазищи на остреньком лице. Пряди темных волос застревали в зубьях расчески. В легких клекотала жидкость. Юная Катарина все силилась объяснить, что дышать тяжко, потому
как малой прижимает легкие, крупный такой и крепкий, весь
в отца.

[175]
ИЛ 9/2018

Стина Стур. Кабы по-нашему

Но в голову такие мысли лезут, хочешь не хочешь.
Настоящая жемчужина, юная женщина девятнадцати с половиной лет. Большие надежды и кормежка с ладони, не иначе. Может, он прятал ее у себя под одеялом, и все прощал,
прижимая к себе, и ее теплое, теплое, теплое дыхание щекотало подбородок, так что он волейневолей расплывался в
улыбке? Может, это было под запретом, как щенки в постели,
а он не слушался, потому что не уяснил пока насчёт утешения
и прочего, ведь на том фото он был еще такой нежный, такой
тёплый, прямо как Элвис на экране.
И еще на том фото видно, что эта Катарина как будто моя
настоящая мама, ведь у меня такие же стройные ноги. Ее, конечно, похоронили, когда меня ещё на свете не было, но ведь
если приглядеться к фотографии, то заметно родство. А я так
хочу стать красавицей.

[176]
ИЛ 9/2018

Малой пожирал ее изнутри, месил кулаками, жал и давил, пока мякоть внутри не затвердела. Девчонка не смыкала глаз и
не ела. Многие навещали, но мать не отходила от нее. И отцова мать тоже.
Через иглу, воткнутую в худую руку, ниточкой сочилась
питательная смесь и морфин. Катарина отказалась от встречи с психологом и священника не пожелала видеть, но маме
моей, когда та пришла сменить подгузник, она прошептала на
ухо:
— Коли время мое пришло, то ты, санитарочка, смени и
малому, чтоб мы оба преставились чистенькие.
И тогда мама закатила Катарине оплеуху. То есть считай
что закатила — так жгуче ей захотелось влепить этой девчонке пощечину, что греха в такой мысли не меньше, чем если
ударишь взаправду.
— Шлеп!
Вот так.
Хотя в Катарине той всего и было, что морфин, питательная смесь да раковые опухоли, так что ударить ее — все равно
что пнуть дохлую ощипанную птицу, перед тем как закопать.
А так — вместо нас должна была быть Катарина. Когда мама
брала бабушкину руку с шишковатыми и скрюченными от давнишних болей пальцами, чтобы приложить ее к своему животу, который ходил ходуном от пинков изнутри, бабушка отводила взгляд от расплывшегося в улыбке маминого лица, а рука
тянулась к кофейной чашке с золотой каемкой. И сперва как
будто дрожала, но уже через мгновение, прежде чем сделать
первый глоток, бабушка уверенно произносила:
— Кабы понашему, жить бы тут Катарине.
А Катарина лежала в могиле.

В малом жанре

Может быть, и сердце на дедовой подушке вышила Катарина — о таком не спросишь. Может быть, и еще что. Она ведь и
две пары ползунков связала, перед тем как помереть. Так что
все могло быть. Все могло быть иначе.
Отец бродил по коридору в своей широкоплечей коричневой
кожанке. Бродил, как дурак, тудасюда, мимо дверей, за которыми лежали горемыки — беззубые, обделавшиеся прямо в
койке, тающие на глазах. Они лежали и хрипели, а время
шло. Иногда через открытые двери было видно, как желтые
занавески между койками колышутся от движения тел — да,
некоторые из тел еще шевелились. А некоторые даже вякали
и возились с радиоприемниками.

Коробка со слойками стоит в траве. Солнце припекает, гул
машин с улицы Чёпманнагатан отзывается дрожью в земле —
по крайней мере, когда проезжают лесовозы. На лесах, облепивших церковь, не видно никого, кроме птиц. Я шаркаю ногами по гравию, в ожидании.
И вот наконец, обиходив все могилы, мы идем к машине.
Коробка весело покачивается на веревочке в маминой руке.

[177]
ИЛ 9/2018

Стина Стур. Кабы по-нашему

В сестринской частенько звонил телефон, и немолодая дежурная отвечала на звонки хорошо отработанным дружелюбным тоном.
Он принес цветы, купленные на вокзале, и теперь они светились розовым на стуле у Катарининой двери, а он ходил тудасюда, как дурак.
И как раз в ту минуту, когда мама вышла в коридор и увидела его — как раз тогда он врезал кулаком по стене. Понизу
стена была выкрашена зелёной краской, той же, что и двери,
а верхняя половина была выбелена. И он все бил и бил кулаком, пока на белом не отпечаталась кровь, а потом сполз на
пол и разрыдался.
И мама склонилась над ним — изо рта у него пахло водкой
и булочками с корицей, и он рыдал, уткнувшись в ее подол. И
мама взяла его руку, чтобы осмотреть, но ничего страшного
там не было, просто из рук всегда кровь течет сильно. И:
— Стена ведь не виновата, правда?
Так она и сказала, потому что не знала, что еще можно сказать человеку, который так любит эту сумасшедшую Катарину. Мама ведь была простой санитаркой.
Но другой рукой отец уже обхватил мамины бедра, даже
чулок порвал — она, правда, не сразу заметила, — и уткнулся в
мамину юбку, и все рыдал, рыдал. А бедра у нее были как раз
мягкие, как подушки.
Он был как побитый пес.
Потом, позже, он спросил, каково это, когда у тебя внутри
все эти кисты и ты вотвот умрешь, а мама ответила, что точно не знает, потому что:
— Самато я здоровая, что твой огурчик на грядке.
Вот так.
Хотя под морфином, наверное, не так страшно:
— От морфинато всё внутри делается мягкое, как облако.
Так она и сказала.
Мама была сильная и крепкая, финская кровь с молоком, да
и не робкого десятка, а он, широкоплечий и в кожанке, все равно чуть не приподнял ее над полом, хоть она и весила немало.
Так что всё должно было хоть какнибудь, да наладиться.

[178]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

Мы обе вспотели, платье давит мне шею, но теперьто уж мы
направляемся домой. А дома открытое окно с сеткой от комаров, так что комната проветрена, и вдруг мы будем пить чай,
сидя в одном белье, раз дома никого нет?
Но во дворе уже стоит отцовский пикап. Мама бранится —
то есть не выругалась, конечно, но машина будто противится,
прежде чем повернуть во двор и остановиться рядом с пикапом.
Мама вылезает из машины. Входная дверь открыта настежь, так что и во дворе слышно, как отец перешучивается
на кухне с соседом насчет жалкого улова. Собаки залаяли,
едва завидев нашу машину, так что путь назад нам с мамой отрезан.
Войдя в кухню, мама достает из шкафа бабушкины тарелочки с золотой каёмкой, затем вынимает слойки из коробки, кладет их и чайные ложечки на тарелки и ставит на стол
перед мужиками.
Потом мама наливает им по второй чашке кофе — первую
они уже успели выпить, сварив кофе до нашего возвращения.
Ухватив маму за бедра, отец усаживает ее себе на колени:
— От же расфуфырилась! Ухажера ждет, не иначе.
Мама тут же вскакивает, и тут уж мужики вволю хохмят о
том, какие эти финки бешеные.
Пока они едят слойки, мама переодевается и идет полоть
картофельные грядки. Я стою у кухонной двери и смотрю,
как они слизывают с губ сливочный крем. Платье жмет так,
что я прямотаки чувствую, как расту и вырастаю. Еще немного — и все, дальше некуда.

Росква Коритзински
[179]
ИЛ 9/2018

Три рассказа
Перевод с норвежского Ольги Каган

Плотина

© Roskva Koritzinsky 2013
© Ольга Каган. Перевод, 2018

Росква Коритзински. Плотина

Т

Ы рассказал мне о болезни посреди трудного периода
в отношениях, я уже боялась, что ты меня бросишь. Ты
сидел на широком подоконнике и вдруг произнес:
— Я думаю, пора тебе сказать.
Мне захотелось крикнуть, что я знаю, давно уже все знаю.
Я это уже проходила, хотела я сказать. Не думай, расставание
для меня — не конец света.
— Я серьезно болен, — сказал ты, и мне расхотелось кричать.
Во мне как будто чтото перевернулось, как будто открылись заслонки плотины, пар вырвался наружу и огромное напряжение, копившееся много лет, вылилось: страх излишне к
тебе привязаться, риск слишком сблизиться.
— Я, возможно, умру, — сказал ты, и я перестала бояться.
Ты сидел на подоконнике и смотрел на меня, я развешивала постиранную одежду, держала в руках твои трусы и спрашивала себя: то ли я делаю, так ли спускают давление? Пере-

[180]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

стань я обстирывать его, думала я, стали бы мы чаще заниматься сексом? Я провела пальцами по твоим трусам и подумала, что надо было мне самой от тебя уйти еще раньше. Я все
еще молода, думала я, могу напиваться, танцевать и трахаться
с кем захочу, могу пойти и поехать куда угодно, на карте много неразведанных мест. А потом подумала: сейчас все будет
вертеться вокруг него, и он это понимает.
Я смотрела на постиранное белье и чувствовала, как напряжение, нарастающее внутри меня, напирает на гребень
плотины, грозя ее разрушить. Но оказалось, что ты болен, и
напряжение внутри меня ушло. Оно исчезло, и первый раз за
долгое время я успокоилась.
Через несколько недель ты рассказал мне о представлении о
постоянстве объекта. Мы лежали, прижавшись друг к другу в
постели, я обнимала тебя, как будто цеплялась за тебя. Я снова потеряла покой.
— Это нам в университете рассказывали, — сказал ты, — хочу тебе рассказать. Называется оно “представление о постоянстве объекта” и формируется у детей примерно в год. Важно, чтобы до года дети не разлучались с родителями, даже на
короткое время. Знаешь почему?
Я не знала. Ты сжал мою руку.
— Потому что маленькие дети, когда не видят родителей,
думают, что они исчезли навсегда, — сказал ты. — Их память
еще плохо развита. Требуется время, чтобы у ребенка сформировался образ того, кто рядом не всегда. Тогда он сможет
понять, что если человек вышел за дверь и закрыл ее, то он
не исчез безвозвратно.
Ты спрятал голову под одеяло.
— Где я сейчас? — спросил ты, твой голос слышался глухо
и странно.
— Прекрати.
— Где я? — повторил ты.
— Здесь, — сказала я и ткнула пальцем в одеяло. Ты высунул голову и улыбнулся.
— Отлично, — сказал ты, — ты этому давнымдавно научилась. То, чего не видно, все равно существует. Не обязательно быть рядом все время.
— А что, если человек никогда не вернется? Тогда это не
поможет. Ребенок знает, что родители не исчезают, выходя
за дверь, потому что они возвращаются назад. И поэтому ребенок спокоен, а родители могут, не волнуясь, закрыть дверь.
Ты отвернулся. Вероятно, хотел утешить нас обоих, но
мне было жалко только себя.

В то утро, когда ты умираешь, я стою у кровати и смотрю на
тебя. Тело укутано белым, палата утопает в химических запахах. Гудят постоянно работающие аппараты. Я смотрю на тебя и думаю: так вот как ты выглядишь перед смертью.
Хотела бы я, чтобы ты сейчас стоял рядом со мной, чтобы
ты мог видеть то же, что и я. Вот бы ты посмеялся над своей
лысой блестящей головой, впалыми щеками и сказал бы: ну и
видок у меня.
А я бы ответила, что ничего подобного, и вовсе не жутко
ты выглядишь, наоборот, похож на новорожденного.
Но ты ничего не говоришь, а человек в кровати передо
мной чужой; последние секунды с тобой похожи на встречу с
кемто новым. “Добро пожаловать в этот мир, — хочется сказать мне, — добро пожаловать, малыш. Ты узнаешь, что тот,
кто исчез из вида, не пропал бесследно. И пока ты нам веришь, не важно, правда это или нет”.
Я наклоняюсь к бледному незнакомцу, прижимаюсь носом
к блестящей макушке и улыбаюсь.
Ничего не закончилось, шепчу я, ты только что пришел,
ты только что появился. Слышишь? Ты только что появился.

Капли

Е

Е выпустили. Мы сидим под дождем у нее на террасе,
на мне только тонкий хлопчатобумажный джемпер, от
прохладного воздуха клонит в сон. Я закрываю глаза,

[181]
ИЛ 9/2018

Росква Коритзински. Капли

За пару дней до того, как ты последний раз лег в больницу, я
решила, что ты выживешь. Ты сказал, что давно не чувствовал себя так хорошо. Конечно, всем известно, что за улучшением может последовать ухудшение, что болезнь капризна.
Тем не менее выздоровление казалось реальным. Твои глаза
сияли, губы улыбались, голос звучал звонко, жизнь как будто
возвращалась к тебе с удвоенной силой.
Я помню, мы были в гостях у твоих родителей. Твоя мама
готовила на кухне обед. А мы устроились в гостиной в кресле,
я сидела у тебя на коленях. Я провела пальцем по твоей нижней губе.
— Я рада, что это случилось, — сказала я, — сейчас вижу тебя отчетливо, больше ничего не мешает, плотины нет.
Я взяла тебя за руку и сжала ее, не уверена, что ты ответил
на мое пожатие, не уверена, что ты вообще слушал меня. Мое
видение, какими мы сможем теперь стать, было настолько ясным, что никто не смог бы меня разуверить. Даже ты.

[182]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

капли тяжело ударяются о навес, прежде чем беззвучно скатиться по ткани.
Мы сидим так уже долго, вслушиваемся, надеемся, что нам
помешают, но мы слышим только молчание друг друга. Молчание и дождь. Возможно, этого достаточно.
Я съеживаюсь в плетеном кресле, она еще не унесла подушку в дом, хотя лето кончилось. На нее это не похоже, когда мы студентками жили вместе в маленькой квартире, она
была педантична до неприличия. Теперь ей почти сорок, на
дворе октябрь, а подушки лежат на улице ночью и тухнут в
промозглой осенней погоде. Чтото вмешалось в ее жизнь, настройки сбились, и теперь она не знает, как отыграть назад.
Я украдкой рассматриваю ее. Она сидит, повернувшись к
саду, к кучам падалицы под деревьями. Ножницы для обрезки
кустов валяются на желтокоричневой траве, они наверняка
лежат там с лета. Завтра я соберу ей падалицу. Надену толстые рабочие перчатки, подстригу живую изгородь, сложу обрезанные ветки в мешок и вынесу все в мусор. Положу ножницы на место в кладовку.
Мысль, что мне надо будет двигаться, вызывает желание
пошевелиться, я ворочаюсь в кресле, оно скрипит. Услышав
звук, она отвлекается от созерцания запущенной жизни сада.
Переводит взгляд на меня. Когда она улыбается, кажется, что
ей неловко, почти стыдно. Рот немного приоткрыт, дыхание
легкое, как у спящего младенца. Мне нелегко выдержать ее
взгляд. “Я же ее знаю, — напоминаю я себе. — Если я кого и
знаю, то ее”.
— О чем думаешь? — спрашиваю я.
Она пожимает худыми плечами. Она все еще улыбается,
но взгляд блуждает гдето внутри.
— О том лете у тебя на даче, — говорит она. — Сколько нам
тогда было?
Лето на даче. Их было много, но я сразу понимаю, о каком
она говорит.
— Пятнадцать. Через несколько недель мы шли в гимназию.
Она кивает. Теребит рукав джемпера.
— Пятнадцать. Последнее время я много думала о том лете. Вспоминала, о чем мы говорили тогда, что нам было интересно.
Тон не такой, как обычно. Она говорит, как будто делает
большие уверенные шаги в заданном направлении.
— Я спрашивала себя, что это с нами было?
Я не знаю намерений того, кто сейчас живет в ней, кто завладел ее голосом, телом и взглядом. Она вернулась изза ре-

шетки и сейчас заново вживается в свою собственную жизнь.
Я думаю: как будто два разных актера играют одну и ту же
роль — сценарий тот же самый, поступки героя те же, но прочтения разные, и в результате чтото звучит в одной постановке гораздо четче, чем в другой, но невозможно определить, почему или как это происходит. Просто так
распорядилась судьба.
— Я думала о том, как же стало трудно определять виноватых. Тогда мы вели себя так, как будто это легко. Мы поддерживали в этом друг друга, мы указывали на других. Судили.
— Завтра помогу тебе прибрать в саду. Обещаю.
— Ты никогда не думала об этом? — продолжает она. Сейчас она возбуждена. — Ты никогда не думала о том, чему мы
научили друг друга? Этой гадости.
— Я думала, что в этом было чтото хорошее. Что оно нас
сближало. Я думаю, мы любили друг друга тем летом.
— Я не знаю, была ли это любовь. В презрении очень много тщеславия, мы укутались в него. Тщеславие.
Она смотрит на меня. Я закрываю глаза. Звук дождя, он
все идет и идет. И за тонкой пленкой тени стекающих капель.

[183]
ИЛ 9/2018

Пожар
как раз защелкнула велосипедный замок и вдруг вижу —
пожар. Деревянный дом рядом с большим каштаном
вотвот рухнет. Первый этаж уже охвачен огнем, языки пламени тянутся из окон верхнего этажа, как алчные пальцы, ощупывают окрашенные красным стены. Скоро они вопьются в балки под крышей и обрушат их, все обвалится, с
треском, я думаю о переломанных костях, обо всем, что создано быть опорой жизни, поддерживать ее и приводить в
движение, но в какойто день выходит из строя. Еще немного
и сруб с грохотом завалится.
Перед домом стоят две пожарные машины и “скорая помощь”. Я невольно ищу взглядом носилки с раненым, но их
нет. И врачи, и пожарные собрались вокруг пожарной машины, никто не рискует шагнуть в пламя. Может, они знают, что
внутри никого и спасать некого.
Неподалеку от горящего дома собралась толпа, наверное,
соседи, все время подходят новые люди. Примечательно расстояние между ними, все стоят, как будто каждый пришел сам
по себе; они чужие друг другу. Молча, затаив дыхание, они наблюдают, как исчезает дом. Многие одеты в светлые футбол-

Росква Коритзински. Пожар

Я

[184]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

ки и летние платья, на фоне красного они похожи на белые
кровяные тельца.
Я замираю возле велосипеда, наполовину спрятавшись в
тени на аллее. Во всем теле слабость, нельзя и подумать приблизиться к огню, присоединиться к молчащим ртам и вытаращенным глазам.
Пакеты с продуктами так и висят на руле, я думаю: шоколадное мороженое скоро растает, когда я открою коробку,
оно потечет, снова его замораживать толку нет, консистенция уже испорчена. Что растаяло, в твердую форму не вернешь.
Это, конечно, неправда, нет такого закона природы, но
именно так я думаю — что уже слишком поздно.
По улице под горку вниз бегут ребята. Остановились перед горящим домом, постояли недолго и помчались дальше,
поглощенные друг другом и ночью. В их повадках ни намека
на испуг. Как будто это не пожар, а костер, который развели
их родители и полностью держат под контролем.
Беззаботные дети напоминают мне случай из детства, я
была совсем маленькая. В то время мы жили в доме на берегу
реки, несколько недель подряд шли дожди, и река стала выходить из берегов. Взрослые разбудили меня посреди ночи.
“Наводнение”, — сказали они, натягивая на меня свитер. “Эвакуация”, — сказали мне и туго завязали шарф на шее.
Ничего подобного раньше не бывало, но я, тем не менее,
не испугалась. Странное чувство, что я не сплю посреди ночи
и попала в другое время, не мое, и как будто изменились запахи, и лица взрослых стали мягче. Ошеломление: я будто впервые понастоящему узнала их и ощутила близость, не зависящую от тех ролей, которые мы обычно играли в жизни друг
друга. Я получила доступ в волшебный мир, который раньше
был закрыт от меня, хотя я и подозревала, что он существует.
Я нашла взглядом детей, один взвизгнул. Возможно, эта
ночь останется для них одним из самых красивых впечатлений, ночь, когда исчезли все правила. Страшное может быть
приятным, пока не осознаешь опасность, они еще не научились отличать огонь от огня.
Дети исчезли в саду в конце улицы.
Полицейская машина остановилась рядом с толпой. Женщина в форме сначала встала вместе с пожарными, затем смешалась с толпой. Стоит, разговаривает с пожилым мужчиной, он немного отошел от всех и оказался рядом с ней. Он
смотрит то на нее, то на пожар. Размахивает руками. Время
от времени женщинаполицейский водит ручкой по белой бумаге.

[185]
ИЛ 9/2018

Росква Коритзински. Пожар

Я стою, наклонясь над рулем велосипеда и вцепившись в
него. Я не представляю, что мне делать. Я зритель зрителей,
чего от меня ждать? В ладонях покалывает. Я думаю: “Должны бы неметь сильнее”.
Ехать дальше или остаться? Я пытаюсь понять, чего я хочу, но боюсь ошибиться. Может быть, нет больше никаких
желаний. Возможно, никогда и не было.
И тут подходит он.
— Какой ужас, — говорит.
Я поворачиваюсь и вижу мальчика, я именно так о нем думаю, хотя ему, конечно, скорее тридцать, а не двадцать. Не
сводя глаз с горящего дома, он останавливается рядом со
мной. На нем футболка и шорты, он обхватил себя руками,
как будто мерзнет. Светлые волосы упали на лоб.
— Я уверен, что проживу до восьмидесяти минимум, — он
кивает на огонь. — Люди забывают, что нет вакцины от беды.
Беда.
Я произношу слово быстро, оно чуть не застревает в горле, когда я повторяю его много раз подряд про себя, беда становится звуком маленького колокольчика, журчанием ручейка в лесу. В этом звуке нет опасности. И я говорю:
— Помоему, это не опасно.
Он смотрит на меня с любопытством, его теплый взгляд
успокаивает. Он мне нравится, он мог бы быть моим сыном,
думаю я и краснею.
— Возможно, вы правы. Возможно, беда не опасна, — говорит он.
На мгновение он будто погружается в свои мысли, но быстро прогоняет от себя воспоминания.
— Вы не знаете, давно горит? — спрашивает он.
— Максимум час.
— Надо же, как быстро.
Я опускаю голову и улыбаюсь. Я давно ни с кем понастоящему не разговаривала и только сейчас это поняла. Все мои
разговоры: “Да, спасибо, пакет нужен” и “Нет, спасибо, чека
не надо” в магазине и “Здравствуйте” почтальону, если столкнусь с ним. Необычно слышать свой голос, произносящий
другие слова.
Я смотрю на него. Взволнованный взгляд, светлые волосы, красивый рот. Он улыбается, я думаю: “Какой же он чистый”.
— Не знаю, почему я пришел сюда, — говорит он. — Я собирался ложиться, когда увидел огонь из окна спальни. Я мог бы
остаться дома, видно было хорошо. Но я почувствовал, что
мне надо посмотреть вблизи.

[186]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

— Это совсем не странно.
— Возможно.
Мы молчим. Он засовывает руки в карманы шорт, покашливает. Нам становится неловко. Я вдруг пугаюсь, что он исчезнет, что ему быстро станет скучно, он сошлется на чтото
и уйдет, оставив меня одну. От одной этой мысли щемит в груди.
— С вами было чтото похожее? — спрашиваю я.
Говорить трудно, нервы натянуты, того гляди лопнут.
Мне очень хочется, чтобы он припомнил чтонибудь. Он задумывается.
— Не знаю, — он как будто бы медлит. — Когда я увидел пожар, мне показалось, что я это уже проходил, что я или ктото
в семье от него пострадали. Но я не смог вспомнить точно,
потому что это было не мое воспоминание.
Он смотрит на меня, неловко улыбается.
— Странно звучит?
— Нет, — говорю я, — помоему, мне понятно, что вы имеете в виду.
Память памяти. Ощущение, что горящее сейчас горело и
раньше. И все время была угроза, что опять загорится. Я ничего не говорю, но думаю: катастрофа повторилась, она оказалась меньше, чем в моих страхах.
Покалывание в руках становится меньше, и сразу страшно
хочется пить. Я вспоминаю, что я только что из магазина.
Сую руку в пакет, нахожу пакет сока. Открываю его и пью.
Сок уже не холодный, но мне все равно. А он говорит мне
изза спины:
— Здорово!
Я поворачиваюсь к нему и, протягиваю пакет, глядя на него вопросительно. Он морщит лоб.
— Я не это имел в виду.
И смеется.
— Пейте, — говорю я.
— Точно можно?
Я киваю. Молодой человек улыбается и берет сок. Капелька стекает из уголка рта, когда он пьет. Я наклоняюсь к велосипеду и смотрю, слегка прикрыв глаза, вуаль ресниц рисует
красивый, нежный ореол вокруг него. Эта картина. Я хочу ее
запомнить.
Мы еще какоето время стоим и смотрим. Наконец он кивает на машину “скорой помощи”, на пустые носилки.
— Никто не пострадал, — говорит он. — Если только не остался в доме.
Его голос звучит серьезно. Обеспокоенно.

[187]
ИЛ 9/2018

Росква Коритзински. Пожар

— Кто выживет, тот — выживет, — говорю я.
— Так просто? — спрашивает он.
— Должно быть сложнее? Смерь непостижима прежде всего потому, что она банальна: чтото только что было, а теперь
его больше нет. Точка. Мы думаем, что все должно быть сложнее, потому что уповаем на сложные решения. Смерть — это
уравнение, которое перестает существовать, как только оно
решено.
— Не знаю. Для меня это слишком просто. — Немного помолчав, он смеется. — И этим я подтверждаю вашу точку зрения.
Я чувствую, что он на меня смотрит, но не осмеливаюсь
встретиться с ним взглядом. У меня перехватило дыхание,
мне стыдно, что я так разговорилась, но, кажется, он не смущен.
Обернувшись к толпе, обнаруживаю, что за вечер разрозненная группа собралась в компактную массу. Пальцы сжаты,
головы втянуты в плечи.
Один из пожарных подходит к толпе зрителей и, похоже,
велит им отойти подальше, густой дым, который валит от сгоревшего дома, пахнет чемто химическим, он, скорее всего,
ядовитый. Толпа начинает тягуче перемещаться, медленнее,
чем расстилается дым в блеклой летней ночи, но через несколько метров она останавливается. Пожарный возвращается, в этот раз движения рук более быстрые, размах шире. Рот
открывается, но я не могу разобрать слов изза шума воды,
льющейся на умерший дом. Люди отодвигаются еще дальше,
останавливаются на другой стороне улицы и оказываются рядом с нами. Никто не идет домой, еще не время. Молодой человек поворачивается ко мне и ухмыляется:
— Они как я. Ждут чегото еще.
— Все уже закончилось, — говорю я. — Больше ничего не
будет.
Темнеет, пламя погасло, остался дым, выгоревший деревянный остов и пепел. Молодой человек переминается с ноги на ногу. Покашливает. Почесывает локоть. Есть места и
люди, которые ему нравятся, я пытаюсь представить, как он
ведет себя в других ситуациях, но сразу кружится голова.
Он выуживает из кармана телефон и щурится, глядя на экран.
— Пять минут первого, — говорит он, — надо идти домой.
— Где вы живете? — спрашиваю я.
Он показывает большим пальцем за плечо.
— Вот тут, на этой улице. Там, где желтые дома. А вы?
Я пожимаю плечами.

[188]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

— Тоже рядом.
Он говорит:
— Было приятно познакомиться, несмотря на обстоятельства.
Он собирается уходить, но останавливается и протягивает мне руку.
— Матиас.
Мгновение я просто смотрю на протянутую руку, а потом
пожимаю в ответ.
— Ада.
Он улыбается и исчезает в той же темноте, из которой
возник час назад. Меня трясет — то ли от возбуждения, то ли
от страха. Я некоторое время стою, примеряюсь к тяжести.
Наконец перевожу дыхание и решаюсь. Оставив велосипед с
пакетами, перехожу улицу и подхожу к сгоревшим останкам.
Я думаю: все уже окончено.
Когда я представляюсь пожарникам, их лица меняются,
они говорят:
— Нам очень жаль, мы сделали все, что могли.
Женщинаполицейский кладет мне руку на плечо и внимательно смотрит на меня, я знаю, она думает, что перед ней человек, потерявший все. Не мне ее за это осуждать; только я
знаю, что беда не опасна.

Гуннхильд Эйехауг
[189]
ИЛ 9/2018

Пять рассказов
Переводы с норвежского

Бланшо скользит под мост
История о том, как однажды
Морис Бланшо скользнул под мост

© Gyldendal Norsk Forlag AS 2004
[All rights reserved.]
© Елена Рачинская. Перевод, 2018
© Евгения Воробьева. Перевод, 2018
© Анастасия Наумова. Перевод, 2018
1. Арво Пярт (р. 1935) — эстонский композитор. (Здесь и далее — прим. перев.)

Гуннхильд Эйехауг. Бланшо скользит под мост

О

ДНАЖДЫ утром Морис Бланшо проснулся, а в ушах
у него звучит музыка Арво Пярта1. Отчего вдруг —
объяснить он не мог. Он смотрел в потолок и слушал,
как в голове у него, ясно и отчетливо, раздаются звуки фортепьяно. И в то же время перед глазами возник мост в Праге,
под ним течет широкая серая река, а над ним зловеще кружит
стая черных птиц. И посреди моста — ничего. На всем мосту — ничего. Бланшо не помнил, чтобы когдалибо видел этот
мост, даже во сне. Он просто был у него в голове, когда Бланшо проснулся, как и эта музыка, он тоже не мог припомнить,
чтобы слышал ее когданибудь, даже во сне. Его голову наполняло чтото совершенно новое.

[190]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

Морис Бланшо встал с постели и вышел в гостиную. Гостиная была пуста. Деревянный пол холодил ступни, и Бланшо
подумал: вот и осень наступила. В комнате было холодно. Он
посмотрел в окно на улицу. Большое дерево, доросшее уже до
окна, пожелтело, а он этого и не заметил. Бланшо открыл окно, потянулся, поймал ветку и, что было сил, потряс ее.
Voil`1.
С дерева посыпались и закружились над землей желтые листья. Он посмотрел вниз. Там их было уже полнымполно. “Стало быть осень!” — сказал Бланшо, дрожа от холода, поскольку
был в одних трусах. Пахло сырой землей. Шел дождь. Бланшо
закрыл окно, пошел в прихожую, принес сумку и достал из нее
диск Арво Пярта. Странность заключалась в том, что Бланшо
купил этот диск только вчера, по пути домой из безлюдной кафешки, где провел в одиночестве вечер. Об Арво Пярте он ничего не знал, просто заглянул в один из открытых допоздна музыкальных магазинчиков, увидел этот светлозеленый диск, а
на нем — имя, которое неизвестно почему привлекло его внимание — АРВО ПЯРТ, — Морису Бланшо это было свойственно,
его привлекали имена. Он представлял их себе большими грузовыми кораблями, что скользят по великому океану во вселенской темноте и лишены возможности встретиться иначе, нежели в результате столкновения, или гудя друг другу с приличного
расстояния. Покупка этого диска была таким гудком, далеким
гудком одинокого корабля; Бланшо купил диск и положил в сумку. И забыл. Лег спать, даже не вспомнив о покупке. Уснул. Проснулся с этой музыкой в ушах. То есть с чего он взял, что проснулся именно с этой музыкой? В ушах. Он просто знал. Он
поставил диск в проигрыватель. Нажал кнопку “play”.
Voil`. Музыка.
Точно та музыка, что звучала у него в ушах, когда он проснулся. “Как ты это объяснишь?” — спросил Бланшо, абсолютно ни к
кому не обращаясь. Но комнату будто наполняло чтото совершенно новое. Бланшо лег на свой яркоголубой персидский ковер и стал слушать. “Будто я под водой”, — сказал он, закрыл глаза и стал водить руками по длинному ворсу ковра. Перед глазами
снова возник мост в Праге. Но на этот раз Бланшо сам плыл в
том сером потоке, приближаясь к мосту вперед ногами, — он видел носки своих ботинок, торчавшие из воды, будто нос гондолы, а мост надвигался на него, будто пасть, все ближе и ближе,
весь горизонт удивительным образом надвигался, зубчатый городской горизонт со шпилями церквей, проводами трамваев и

1. Ну вот (франц.).

мостом. Мост вырос над ним, и он скользнул под него. Стало
темнее, он едва различал узор плотной кладки больших каменных блоков, а потом он выскользнул с другой стороны и увидел,
что, пока он скользил под мостом, стало смеркаться, а над ним
зловеще кружит стая черных птиц. И он увидел пару других подошв! Прямо ему навстречу подошвами вперед плыли ботинки
большого размера, против течения реки, к мосту. Бланшо слегка приподнял голову, чтобы разглядеть получше, и увидел за подошвами длинные ноги, торс и голову. Ему навстречу плыл я
собственной персоной, Хулио Кортасар, с таким же удивленным выражением лица. И когда мы поравнялись друг с другом,
Морис Бланшо сказал:
— Ты плывешь против течения!
На что я успел ответить:
— Да нет.
Мы разминулись, и Морис Бланшо поплыл дальше вниз по
реке, а я — вверх и под мост.

[191]
ИЛ 9/2018

Олень на лесной опушке
ЛЕНЬ стоял на лесной опушке и был несчастен. Ему
казалось, будто ни в чем нет смысла и остается только
сдаться. Вот хожу я тут день за днем, думал олень, а меня никто не видит. Я что, невидимый, или как? В последнее он
не верил. Вот хожу я тут, а мог бы менять судьбы людей, если
бы меня хоть ктонибудь заметил, но меня никто не замечает.
Вот хожу я тут, я, олень, а всем на это плевать. Знаю, в том и
смысл, что меня, должно быть, трудно увидеть, мне положено
оставаться в лесу, незамеченным. Но как раз это основополагающее условие жизни и делает меня несчастным. Я хочу, чтобы меня замечали. Потому и встал на опушке. Я открыт взглядам, открыт выстрелам. И если хоть ктонибудь меня вскоре
не заметит, я буду действовать решительно, нет, я серьезно.
Сейчас я будто в плену оленьей модели поведения. О, как бы
мне хотелось все изменить, стать другим, совсем другим. О,
только представьте, если бы я был косулей или лосем.
Перевод Елены Рачинской

С маяка

Т

Ы росла на маяке, а тот вырастал из плоского скалистого островка посреди моря. Когда ты была совсем маленькой, тебе разрешали гулять вокруг маяка, обвязав-

Гуннхильд Эйехауг. С маяка

О

[192]

В малом жанре

ИЛ 9/2018

шись веревкой вокруг талии, а во время прилива островок
полностью скрывался под водой. В бурю наружу было не выйти, открыть удавалось одноединственное окно — форточку в
туалете, и ты стояла там, закрыв глаза, подставив лицо соленым брызгам и — наконецто! — свежему воздуху. Единственным местом для игр была лестница — винтовая лестница, которая закручивалась сквозь все четыре этажа маяка; она
служила тебе и детской площадкой, и садом, и горой, и долиной, и шоссе. По лестнице можно было бегать вверх и вниз, а
можно было устроиться на нижней ступеньке и грустить вечерами, когда на море был штиль, и в лунном свете мимо маяка
скользили круизные лайнеры с музыкой и танцами на кормовой палубе. По этой лестнице ты однажды ковыляла наверх,
и твои ноги были ватными от стыда: ты сходила на веслах к
королевской яхте, чтобы подарить кронпринцу редких моллюсков, которые водятся только на твоем островке, и кронпринц — высокий, красивый, в синем костюме — был очень
мил и расспрашивал о школе, а кронпринцесса с верхней палубы кинула ему шоколадку, он поймал ее изящным движением и бросил в лодку, где сидела ты, онемев от отчаяния:
встать, чтобы сделать книксен, ты не могла, потому что нельзя вставать в лодке, тебе это запретили строгонастрого, даже
ради шоколадки от кронпринца — так что ты попыталась вместо этого отвесить поклон, но и это вышло коекак и очень
глупо, сидято, и твои щеки залило краской. И само собой разумеется, что в такой ситуации и при таких обстоятельствах
невыносимо хочется оказаться в какомнибудь другом месте,
где можно встать и сделать книксен, или хотя бы побродить
вокруг, а не только вверх и вниз. И само собой разумеется,
что, когда ты — наконецто! — оказываешься на суше и у тебя
есть улицы, сухие, широкие улицы, залитые солнечным светом, и тротуары, и аллеи, и целые парки с бесконечными лужайками, ты теряешь равновесие, голова кружится, подкатывает тошнота, ты спотыкаешься, и само собой разумеется,
что, когда это не отступает, но и ты не отступаешь, а поднимаешься, пробуешь снова и снова спотыкаешься и падаешь —
тутто и может показаться, что вестибулярный нерв навсегда
выпал из твоего тела, и единственный доступный тебе способ
жить (потому что жить с этой тошнотой просто мочи нет) заключается в том, чтобы постоянно ходить вверх и вниз по
винтовой лестнице в узкой башне маяка на маленьком скалистом островке посреди моря.
Но в этом ты, к счастью, ошиблась.

Объект выдвигается на почетное место1

В

1. Ролан Барт цитируется по изданию: Барт Р. Нулевая степень письма.
Пер. Г. Косикова // Французская семиотика. От структурализма к постструкутурализму. — М.: Прогресс, 2000.

[193]
ИЛ 9/2018

Гуннхильд Эйехауг. Объект выдвигается на почетное место

ОТ объект: он имеет форму многогранной призмы, светящейся зеленым светом. Все сумели это увидеть? Хорошо! Этот объект плавно выдвигается на почетное место в дискурсе, который мы представляем себе как темноту.
Как если бы объект плыл в открытом космосе. Медленно. Фоном служит музыка из “Бегущего по лезвию” и звук небольших летающих автомобилей, на которых передвигается Харрисон Форд. Объект неторопливо скользит вперед, а затем
начинает забирать все выше и выше, пока, наконец, не занимает весьма высокое положение в дискурсе. Там он замирает,
продолжая светиться. На почетном месте — в точности как
описывает Ролан Барт в “Нулевой степени письма”. Мы водим лупой по тексту и находим слово “изолированные”. И
внимательно изучаем любимое предложение: “Распад нового
поэтического языка на отдельные слова влечет за собой разложение Природы на изолированные элементы, так что Природа начинает открываться только отдельными кусками. Когда языковые функции отступают на задний план, погружая
во мрак все связующие отношения действительности, тогда
на почетное место выдвигается объект как таковой”. Неудивительно, что перед нашим внутренним взором возникла светящаяся зеленая призма, плывущая в темноте и поднимающаяся на почетное место, как если бы мы долго смотрели на
электрическую лампочку, а потом закрыли глаза! Вообщето
странно, думаем мы, что предложение, написанное для разъяснения сущности современной поэзии, может оказывать на
нашу фантазию такое же воздействие, как научная фантастика. В особенности часть, где “природа начинает открываться
только отдельными кусками”, вызывает в сознании картину
необъятной темноты, в которой большие прямоугольные
блоки, открывающие яркозеленый срез природы, являются
нам в кратких вспышках света. Природа открывается нам в
виде этих внезапных зеленых кусков, освещаемых лишь на
мгновения. Не будучи освещенными, они снова исчезают во
мраке, становясь пугающими и закрытыми. А предложение
“языковые функции отступают на задний план, погружая во
мрак все связующие отношения действительности” заставляет нас думать о “функциях” как о кнопках на космическом корабле, потерявшем связь с землей, которая долго виднелась

[194]
ИЛ 9/2018

внизу белоголубым шаром, а теперь исчезла во тьме, и вместо нее появился объект, светящийся зеленым светом и выдвинувшийся на почетное место. Как в балете, где все действие свелось к тому, что танцор вышел на сцену и встал
неподвижно. Или как текст, чей очень простой сюжет полностью укладывается в те немногие слова, из которых он состоит: “Объект выдвигается на почетное место”.
Перевод Евгении Воробьевой

Вверхвниз

Д

В малом жанре

ЕЛА шли в гору! У Гейра была собственная машина, и на
крыше у нее стоял щит с надписью: “Яйца и креветки”.
Не то чтобы машина была доверху набита яйцами и креветками, но зато у Гейра имелось место на рынке. Рынок располагался возле причала, и Гейру это нравилось. Он здесь с утра до
вечера просиживал. Смотрел, как взлетают в воздух чайки —
взлетают и опускаются вниз. Взлет, посадка. Вспоминал, как сам
ходил в море. Пялился на прохожих — те тащили тяжелые сумки
с покупками и, бывало, поскальзывались на льду. Сегодня он вообще едва живот со смеху не надорвал: перед цветочным магазином сразу трое на задницу шлепнулись, прямо один за другим.
Дела шли хорошо. Чего тут только не увидишь. Даже когда
работы у Гейра было мало и ему целый день приходилось
просто сидеть в машине на одном и том же месте, он вовсе не
скучал. От холода его спасали теплый комбинезон и шапка, а
от скуки — радио. О, вот и дурачок Асле — тащит здоровенную
каменюгу. Ему, похоже, тяжело, силенокто в этом мозгляке
осталось всего ничего. И чего это, интересно, он затеял?1
Блинчики по воде пустить надумал? Смех, да и только.
Вообще, жалко его, Асле. Он так долго работал стеклодувом, видать, выдул из мозгов весь кислород, они и засохли. А
какие Асле раньше делал штуковины из стекла — закачаешь1. А затеял он нырнуть.
И тому имеется блестящее объяснение. Когда Асле был маленький, то жил
на Сиропной горке, на самом верху. Каждое утро он приходил в школу, по
колено перепачканный в сиропе, и домой каждый вечер тоже возвращался
весь в сиропных потеках. Труднее всего приходилось ему по пути домой:
ноги увязали в тягучем сиропе, и тщедушный Асле едва шагал. Он часто
опаздывал к ужину, и мама порой так сердилась, что не кормила его до позднего вечера — к тому времени внизу, в деревне, загорались огоньки, они
просачивались сквозь темноту и словно обволакивали всю деревню сверкающей растопленной глазурью, — и тогда мама, сидевшая в гостиной с
вязаньем, успокаивалась и добрела. В конце концов она, вздохнув, подни-

малась, чистила пару картофелин, резала их на кусочки, клала в мясной
соус, делила на половинки котлеты и морковку, разогревала все это на притулившейся к стене печке и отправлялась в комнату Асле, а у того от голода
живот уже пел песни.
— Ужин, — только и говорила она, и Асле, вскочив с кровати, бежал на
кухню и заглатывал еду. После этого у него часто болел желудок. Мама гладила Асле по голове, брала его мокрые брюки и, расстроенно оглядев их,
бросала в таз с кипятком.
— Что ж ты опять весь в сиропето изгваздался? — кричала она из ванной, но
к этому времени Асле успевал заткнуть уши кусочками холодной картошки.
С картошкой в ушах он шел в гостиную, смотрел на огоньки в деревне и
прислушивался к тихому свисту. Летом, окунаясь в море, Асле слышал
такой же свист, и теперь, когда он глядел на деревню, сверкающую, как
спрятанные на морском дне сокровища, ему вдруг так хотелось уйти под
воду, что на глаза наворачивались слезы. Он возьмет в руки камень, большойпребольшой, и прыгнет — и уж тогда точно достанет до самого дна.

[195]
ИЛ 9/2018

Гуннхильд Эйехауг. Вверх-вниз

ся! Вот только в последнее время у него выходили лишь огромные стеклянные пузыри. Смех, да и только. А пузыри эти
Асле развешивал по деревьям! В окно постучали, и Гейр опустил стекло. Возле машины стояла Оста.
— Привет, Оста, — сказал он, а Оста строго посмотрела на
него изпод своей красной шапки. Шапка у нее была круглая,
и торчащий из нее пух слегка подрагивал на ветру.
— Принарядилась сегодня? Медузу на голову натянула?
Оста поджала губы.
— Не мели чепухи, — она демонстративно пододвинула
свою тележку к дверце машины, — есть у тебя яйца с креветками?
Повернув голову, Гейр пристально вгляделся в заднее
сиденье, вроде как проверить, а потом опять посмотрел на
Осту:
— Похоже, ничего не осталось. Уж прости.
— Вечно у тебя так, — сказала Оста, — а место все равно
держишь.
— Ты приходи завтра, — предложил Гейр, — мне как раз
свежий товар привезут.
— Много бы дала, чтоб на это посмотреть, — Оста ухватилась за тележку и чтото проговорила, но Гейр уже поднял
стекло. Он улыбнулся и кивнул ей, однако она лишь смерила
его полным негодования взглядом и побрела прочь, опасливо
переступая обутыми в “кошки” ногами.
Гейр обвел глазами улицу. Обычно народу в это время
здесь бывает больше. Видать, испугались гололедицы и решили пока забыть о привычных маршрутах. Гейр взял лежащую
на соседнем сиденье шоколадку и тут заметил краем глаза Асле. Тот сперва стоял возле фабричной стены, за которой начинался старый трухлявый причал, а потом шагнул вперед,

[196]
ИЛ 9/2018

на причал. Гейр наклонился к окну. Чего это он там забыл?
Гейр быстро опустил стекло — хотел крикнуть, что туда нельзя, что причал совсем сгнил, но тут Асле неуклюже вскинул
ноги и прыгнул. Послышался громкий всплеск. Гейр сглотнул. Внутри у него все сжалось. Он посмотрел на заднее сиденье. На стиснутую в руке шоколадку. Ухватился за руль и склонился вперед, к лобовому стеклу. Гейр совсем оторопел.
Перевод Анастасии Наумовой

Книга за книгой
Стремясь представить литературы четырех стран одновременно и как можно шире, и полнее, составители в этом разделе предлагают вниманию читателя smakebit — “отрывок на пробу”, который даст возможность составить
мнение о Карле Уве Кнаусгорде, Ингер Кристенсен и Йенсе Блендструпе —
писателях разных, самобытных и ярких.

Карл Уве Кнаусгорд

Дневник. Июль
Перевод с норвежского и вступление Ольги Дробот

Карл Уве Кнаусгорд, безусловно, один из самых известных сегодня норвежских писателей, он собрал огромную коллекцию литературных наград. Им
восторгаются критики и пишут диссертации ученые, его сравнивают с Прустом, судя по всему, он остается самым читаемым норвежским автором — в
пятимиллионной Норвегии продано полмиллиона экземпляров “Моей борьбы”, книга переведена на тридцать с лишним языков и скоро, наконец, появится и по-русски. “Моя борьба” — самая громкая, самая скандальная и самая необычная его книга, в шести ее частях, общим объемом 3500 страниц,
автор размышляет об устройстве мироздания через призму своей собственной жизни, откровенно и очень подробно рассказывая о своих чувствах, переживаниях и буднях, но также о своей семьи и других людях. Провокаци-

© Forlaget Oktober AS, 2016; Karl Ove Knausgcrd, used by permission of
The Wylie Agency (UK) Limited
© Ольга Дробот. Перевод, вступление, 2018

[197]
ИЛ 9/2018

[198]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

онная — начиная с названия “Min kamp” — книга вызвала жаркие споры о
допустимой приватности в литературе. “Моя борьба” действительно покажется чем-то знакомым читателям ЖЖ или фейсбука, но, по сути своей, это
попытка осовременить жанр и исповедального, и плутовского, и бытописательного романа, и романа-дневника. Завершив этот грандиозный проект,
Кнаусгорд сначала объявил, что вообще завершает карьеру писателя, а потом решил ее продолжить, но чем-то совсем иным. Квартет “Времена года” — это четыре небольшие, очень лиричные и живописные (поскольку
для каждой Кнаусгорд выбрал картины одного дорогого ему художника)
книжки. Критики называют их “персональной энциклопедией окружающей
жизни”. “О лете” — заключительная часть цикла. Адресуясь к своей младшей дочери, в тот момент двухлетней, Кнаусгорд рассказывает ей обо всем
на свете: об улитках и ловле крабов, о мороженом и сливах, о цинизме и
Гуннаре Экелёфе. Но эти зарисовки-размышления он складывает в единый
паззл, а также пишет дневник, в своей манере перемежая записи о конкретных будничных событиях с обобщениями и наблюдениями, порой приходя к
очень неожиданным заключениям. Через эту книгу сквозной линией проходит еще одна история — семидесятитрехлетней норвежки, знакомой деда
героя. Во время войны жизнь ее резко изменилась, она оказалась в Швеции,
в городе Мальмё, и вот теперь внезапный визит журналиста всколыхнул
воспоминания.

Воскресенье, 24 июля 2016 года.
На часах восемь утра с минутами. За окном солнце и двадцать три градуса — сезон высокого атмосферного давления,
отличная погода держится уже долгое время. Несколько дней
назад я нечаянно наткнулся в машине на немецкое радио, перебирал, как всегда, шведские и датские каналы, а за ними
вдруг выпали два немецких, и мне вспомнились такие же недели высокого давления в моем детстве, и что по телевизору
тогда толькотолько начали показывать датские программы,
это смахивало на волшебство. Телесигнал из другой страны
проникает в телевизор в твоей собственной гостиной. Даже
папа под впечатлением. Картинка дрожала и дергалась, наверно, слишком уставала, пока перемещалась по воздуху, или
не находила себе места от беспокойства, что угодила непонятно куда, и рвалась прочь — выпутаться из телеящика и снова рвануть в вышину, в голубой простор. А может, сам телевизор старался отделаться от залетной картинки, как организм
отторгает пересаженные ему чужие органы. Время от времени картинка на несколько минут смирялась с судьбой, успокаивалась, замирала и становилась четкой, или это просто телевизор признавал ее годной и давал добро на показ. В эти

[199]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

мгновения картинка была ясной и насыщенной, мы вглядывались в экран, как вглядывается чародей в волшебный шар, и
чудо телевидения, к которому мы успели привыкнуть, вдруг
снова остро ощущалось в этих нежданных, чужих, прилетевших издалека программах.
Немецкие радиоканалы такого сильного впечатления не
производили, но я слушал один из них, пока ехал в Брантевик
за твоими сестрами. Музыкальная студия, куда они ходят,
весь июль трижды в неделю, дает концерты, по четвергам —
вечерние, так что, пока я вожу девочек тудаобратно, успеваю
посмотреть закат от начала до конца. Магическое зрелище: с
неба и моря уже сошла краска, но на земле белеют пшеничные поля, словно подсвеченные изнутри, и лиственные деревья похожи на большие тени людей.
Эту неделю я пас вас один, так что ты все время ездила со
мной, сидела сзади в кресле лицом к движению и смотрела,
как на западе зарево вспыхивает огнем и вскоре начинает развеиваться, пока не останется одна яркооранжевая полоса над
дальним холмом, а дальше темнота. Что ты обо всем этом думаешь, я, естественно, не знаю, но смена времени дня тебя
интересует; если на небе свет, ты так и говоришь: небо светлое, уже утро. Или, как ты сказала сегодня спозаранку, на небе утро. Когда я останавливаюсь, перед светофором или на
перекрестке с оживленным движением, ты кричишь: “Папа,
ехай!”. Когда открываю окно, пустить воздуха в машину, ты
кричишь: “Папа, дует!”. Скосив глаза на зеркало, я вижу над
сиденьем взвихренные волосики. Каждый день я опять и
опять радуюсь, что ты заговорила, не принимаю это как
должное. Радуюсь не только тому, что теперь всегда понятно,
чего тебе хочется, — ты говоришь “писить”, и мы вдвоем идем
в туалет, я сажаю тебя на унитаз, и через несколько минут ты
сообщаешь, ерзая попой по подсунутым под нее рукам, что
“все”, — но и тому, как ты называешь словами все, что видишь
вокруг, говоришь “птица улетела”, и она как будто дважды перелетает с дерева на дерево, раз по воздуху и раз в твоей речи. Или вот пауки; их ты боишься, как увидишь — сразу бежишь ко мне, пусть прогоню, но на бегу сама вспоминаешь,
что я всегда говорю тебе в таких случаях: паучки не опасные,
они милые, и ты бежишь и бормочешь мои слова, разделяя
свою речь на два голоса, страстный изнутри и разумнорациональный извне.
Нынешняя неделя высокого давления выдалась у нас хорошая, хотя суетливая: в воскресенье вечером мне прислали редактуру коротких текстов из этой книги, в понедельник я читал ее, поручив тебя няне, и закончил во вторник к обеду, как

[200]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

раз к приезду Томаса и Марианны, друзей, заглянувших к нам
ненадолго. Я отправил твою младшую старшую сестру в магазин вместе с ночевавшей у нас ее подружкой, они купили мороженое, и мы ели его с привезенной гостями клубникой. Распрощавшись с ними, я усадил тебя в машину, и мы поехали в
магазин, потому что вечером должен был приехать мой кузен
с семьей, и я решил открыть сезон барбекю. Мешок угля, бутылка розжига, сосиски и уже замаринованное мясо, помидоры, огурцы, лук, сыр фета и оливки для салата, снова мороженое и клубника, лимонад и несколько бутылок пива. Ты
любишь складывать покупки в тележку, иногда добавляешь товары на свое усмотрение, так что потом мы привозим домой
чтонибудь из неходового ассортимента. Я давно не покупал
еду для гостей, давно не испытывал именно такого стресса, когда времени мало и надо все делать быстро, но непременно какимто чудом все успеваешь. Последний раз мы принимали
гостей прошлым летом (твои дедушкибабушки не в счет, они
часть семьи и приезжают помочь, друзья твоих сестер и брата
тоже не идут в зачет), и сегодня я — сложив еду в холодильник,
помыв клубнику, сделав салат, насыпав в барбекюшницу угля и
плеснув розжига, накрыв на стол, приготовив мясо для жарки
и загодя усадив тебя на все это время перед телевизором, чтобы освободить себе руки и обрести оперативный простор, —
подумал: вот был упадок, жизнь ведь тоже может замшеть, затрухляветь и заболотиться, как позабытый и не окученный
дальний угол участка, но стоит наготовить еды для других
(хоть оно и требует некоторых усилий и предварительно, и в
процессе тоже) и съесть ее вместе с ними — и ты как будто
дверь распахнул, впустил свет, воздух и жизнь, это целое событие в существовании, лишенном событий в том смысле, что
оно абсолютно монотонно и предсказуемо.
Мама моего кузена, младшая сестра моей мамы, умерла несколько лет назад, в это невозможно было поверить, такая
еще молодая, полная жизни, она была посветлее своих сестер, но совершенно той же породы. Они всю жизнь держались вместе, часто перезванивались, входили во все подробности жизни детей и друзей. На сорокалетие я получил от нее
длинный мейл, она подробно описывала день моего рождения, как что происходило, кто что сказал; она тогда жила в
Осло и была очень близка с моей мамой. До нее никто мне таких подробностей не рассказывал, и я был тронут, не ими, но
ее жестом. Она была психологом, работала с детьми, и когда
у нас родилась твоя старшая сестра, то мы, неопытные родители, спрашивали у нее совета в минуту растерянности. У нее
самой было трое детей, в гости мы ждем младшего из них. С

[201]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

тех пор как он женился, мы не виделись. Они возвращаются
с Борнхольма, завтра поедут дальше. У них двое ребят, четырех и двух лет, и старший, по словам родителей, ждет не дождется встречи с троюродными, но его подстерегает разочарование, твой брат уехал с семьей друга на остров кудато в
район Стрёмстада, а старшая сестра навещает кузину в Копенгагене, она поехала туда на поезде, в первый раз самостоятельно, одна. Так что дома только ты, вторая твоя сестра и я.
Услышав автомобиль, я с тобой на руках подошел к двери,
но гости ушли к заднему входу. У нашего дома три входные
двери, потому что изначально это не один, а три дома, и, попав к нам впервые, почти все гости непременно путаются. Я
вернулся к нужной двери и встретил их. Ты уткнулась мне головой между плечом и шеей, ты всегда так делаешь, когда чужие подходят слишком близко. Они носили в дом вещи, устраивались, а мы ушли на площадку за летним домом, здесь
стоял гриль и был накрыт стол. Пока они не приехали, я чистил решетку гриля, на ней оказался толстый слой ржавчины,
но я успел отодрать большую ее часть. Я разжигал огонь, а ты
сидела рядом на детском стуле и громко завопила “Огонь!
Огонь!”, когда пламя вдруг высоко взметнулось, я даже испугался, как бы не полыхнули плети винограда, оплетшие стропила открытой крыши, и передвинул гриль, но теперь в опасной близости оказался куст. Наш элегантный, всегда хорошо
одетый сосед заглянул через изгородь и спросил, не мясо ли
жарить мы собрались, я кивнул и ответил: да, если только я
раньше дом не спалю, но он, видимо, не понял меня, постоял
несколько секунд с озадаченным лицом, потом кивнул, пожелал приятного аппетита и ушел. Пламя утишилось, я сходил
на кухню с тобой на руках — кто знает, что ты без присмотра
учудишь с горящим грилем, — и принес мяса, салата, ножи и
вилки, лимонада и пиво. Когда мы спустя полчаса принялись
за еду, ты переложила все оливки, фету и лук на мою тарелку,
а ела мясо, помидоры и нарезанные огурцы. В начале лета эта
лужайка была непроходимыми джунглями, сорняки полностью закрывали плитку, в цветнике по краю колосились зеленые заросли, огромные, как машина, сплошь из крапивы, два
дерева успели пустить тут корни и дорасти до полуметра, а на
самой лужайке стояла трава по колено. До этой лужайки — не
на виду, позади сада, — много лет не доходили руки. Но в июне к нашей няне, живущей тоже в принадлежащем нам доме,
только с другой дороги, приехали в гости два итальянца, и мы
условились, что в качестве платы за отпуск здесь они разберутся с садом при их доме и этой лужайкой. И разобрались
они посвойски. После них лужайка стала похожа на парков-

[202]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

ку. Фантастически красивый, отливающий серебром куст,
размером с небольшое дерево, они сравняли с землей как все
прочие цветы и растения из цветника за исключением
cамшита, который по какимто причинам посчитали нужным
сохранить. Я ничего не сказал несчастным, они старались как
могли, им всегото лет по двадцать и поанглийски они едва
объясняются, просто поблагодарил за рвение и усердие. Проверять садик вокруг их дома я побоялся, но сегодня утром забирал оттуда стол, и худшие подозрения подтвердились —
парковка парковкой. А был сад, заросший на романтический,
почти готический манер, и, хоть размером он какието две сотки, в нем можно было почти понастоящему заблудиться. Теперь он стоит пустой и прозрачный.
Покончив с едой и уложив детей, мы сели в саду пить пиво и болтать в темноте. Кузен и его жена моложе меня на тринадцать лет, почти целое поколение, и он рассказывал, какими большими и взрослыми казались ему в детстве мы с
братом, когда приезжали в гости, а я вспоминал, что маленьким он брал с собой в кровать ружья и пистолеты, этого он не
помнил. Затем он заговорил о доме наших бабушки и дедушки, у него, естественно, связано с ним много воспоминаний.
Я не говорил, что только что летом писал об их подвале, он
сам завел о нем речь. Сказал, что старики забивали там свиней. Его мама рассказывала ему, что свиньи орали в голос, когда их тащили вниз, словно зная, чем дело кончится. И что в
подвале ужасно воняло. Я ответил, что первый раз слышу. На
моей памяти старики только коров держали, ответил он. Но
в ее детстве было иначе.
Задним числом я понимаю, что знал о забивании животины на хуторе, мне подробно рассказывали, например, как собирают в бадьи кровь и потом делают из нее кровяную колбасу и черный пудинг, или как выполаскивают кишки под
оболочки для сосисок и колбас, но я никогда не догадывался,
о чем конкретно идет речь, как будто у меня в сознании мысли проходили по двум разным ведомствам. Мне не приходило
в голову, что коров и свиней убивали в том самом, с детства
знакомом, подвале, холодном, сыром, полутемном, где стоял
морозильный ларь, висели сети и бочонки с черной, белой,
красной смородиной и крыжовником ждали, пока их заберут
наверх, но теперьто я вижу, чем он был на самом деле — переходное помещение, не совсем вне дома, но и не совсем в нем.
Место хранения уличного инструмента и прочего для работы
вне дома, но и место выдерживания и облагораживания приносимого в дом, чтобы потом забрать на кухню или сразу к
столу: ягод, рыбы, живности.

[203]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

Это тот мир, в котором произошла Вторая мировая война, он менее механизирован, рассчитан на большее телесное
и физическое усилие, и это тот мир, который война изменила: в сороковые годы появились первые вычислительные машины размером с большой зал, самолеты стали эффективным транспортом, атомная энергия — возможной, и начали
строить ракеты. Но я лелею мысль, что различия не настолько огромные, и, если бы меня забросило в то время, оно не
показалось бы мне полностью чуждым. Достаточно почитать
тогдашние книги, того же Малапарте, Селина, Гамсуна, если
брать писателей, раньше или позже оказавшихся на неправильной стороне; даже читая их в эпоху, которая клеймит
разделяемые ими идеи, ты в самих описаниях все узнаешь:
оно настолько знакомо, что можно примерить на себя. Правда, я рос в семидесятые годы, а они во многом продолжали
старую эпоху; мне было известно и понятно устройство бабушкиной и дедовой жизни на хуторе, укорененное в укладе
двадцатых годов, в свою очередь, заложенном во второй половине восемнадцатого века, и еще повсюду попадались военные бункеры, брошенные всего тридцать лет назад (если пересчитать на сегодня, то это как если бы речь шла о событиях
в мои семнадцать), а нынешнее поколение растет, очевидно,
в другую эпоху, в смысле ментальности отделенную от предыдущей пропастью, поэтому это поколение не поймет, что
стояло на кону для Малапарте, Селина и Гамсуна, да им это и
неинтересно. Или все всегда одно и тоже?
Может, не все целиком, но все сущностное — для того и
есть само слово “сущностное”: сущностное значит неизменное. То, что довелось пережить старухе из Мальмё (я уже упоминал ее в июньском дневнике, она литературный персонаж,
прототипом которого стала реальная женщина, знакомая
моего деда и, вероятно, бабушки тоже), выпадает на долю немногим, но для войны тут не было ничего не обычного; моей
героине мир открылся в инфернальном свете, и, хотя потом
он снова закрылся, и не только для нее, но для всего общества, запечатав множество тайных, не называемых вслух вещей, как оно непременно случается по окончании любой войны, ее это снедало все остававшиеся ей годы. Вопрос,
который она с моей подачи задает себе — умираем ли мы все
счастливыми, — связан с этим же, хотя, возможно, сама героиня до этой связи не додумалась бы, но так уж мы, люди,
устроены: наши раздумья чаще произрастают из неизвестных
нам сфер, чем известных. Когда в следующем предложении
ее “я” заменит мое, она будет сидеть за столом в гостиной в
своей квартирке в Мальмё и, пока солнце клонится к закату,

[204]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

писать мужу о случившемся днем: в дверь долго стучали, оказалось — журналист, и сразу все вспомнилось, ожило, точно
как в тот раз, когда у нее случился инсульт: тогда она упала на
улице, решила, что умирает, и обрадовалась. Радость — это
очень странно. Выходит, часть меня радуется и благодарит?
Вот так новость! Надеюсь, ты не станешь обижаться, что первым делом мне вспомнилось все давнее, до тебя? До того, как
ты явился, принц Австрийский, и спас меня. Годы до войны,
до Ивара. Я росла девчонкой с расквашенными коленками и
пузырящимся в груди смехом. О том времени я тебе не особо
много рассказывала. Мы же не могли говорить о моей деревне. И сейчас не станем, дружок, день был трудный, писать невмоготу. Уснуто вряд ли, я теперь почти не сплю, но хоть полежу в кровати, передохну несколько часиков да подумаю,
что делать с тем журналистом. Он наверняка вернется, помяни мое слово. Приехал в такую даль специально, чтобы со
мной поговорить. Ну, об этом я в одиночку умом пораскину.
А тебе спокойной ночи, Александр, где б ты ни был...
Самое ужасное в старости — не приближение смерти, болячки и слабость, когда мучением становится все, что раньше
давалось легко. К этому человек готов. Ужас в том, что ты исчезаешь. Особенно женщинам это невыносимо. Никто меня
не предупреждал, что меня не будут замечать. Вот сегодня пошла спозаранку в магазин за продуктами. А обратно побрела
через парк. И присела на лавочку. Молодой мужчина, от силы
лет двадцати пяти, сел рядом. Кучерявый, с усиками, которые
ему не к лицу. Так он вообще меня не заметил, хотя тело его
находилось в полуметре от моего. Расселся, положил локти на
колени, подался вперед и уставился поверх деревьев. На нем
были короткие шорты, красные с белой полоской сбоку, и белая майка, как у футболиста или теннисиста, но ни мяча, ни
ракетки у него при себе не было, значит, просто стиль такой.
Нет, такто он меня, конечно, увидел. Старуху с жидкими
серыми волосами и морщинами на лице. Но во взгляде отразилось не больше, чем если б он увидел голубя, ковыляющего
по гравию. Я об этом и говорю, о полном отсутствии интереса. Но знал бы он, о чем я подумала! Я смотрела на его волосатые ноги, мускулистое тело и представляла, как ктото кладет руку ему на грудь. Мысли ведь не делаются ни старыми, ни
сохлыми, они так же молоды, как в шестнадцать лет, и так же
полны жизни. Но когда я заглянула мужчине в глаза, меня в
них не оказалось. Вот это и есть главный кошмар старости.
Мужчина ушел, глядя себе под ноги, и я подумала, что он страдает от несчастной любви. А потом подумала: эх, где мои двадцать пять и любовные муки?!

О твоем прошлом, Александр, я мало знаю, помимо того, что
ты рос сиротой и однажды вместе с группой таких же детей
провел в Норвегии целое лето. И влюбился в нее. Всегда называл Норвегию раем на земле. Позже, когда мы уже жили
здесь, и я медленно пробуждалась, то стала думать, не была ли
я слагаемым арифметического равенства. В том смысле, что
свою любовь к белым ледникам, зеленым склонам, горам, глубоким фьордам и извилистым гравийным дорогам ты просто
перенес на меня. Но к тому моменту я уже пробудилась в достаточной степени, чтобы понимать: а какая разница? Все равно в конце концов остаешься не с тем, в кого влюблялся. Ты
же не думаешь, что я мечтала о сутулом, покорном мужчине,
который каждое утро как застынет, сгорбившись на краю
кровати, так и сидит, тоскливо вздыхает?
Я родилась в 1916 году, в Первую мировую, никем особо
дома не замеченную, четвертой из шести детей Хокона и Халлдис Мюклебюст. Папа был низкого роста, но огромной силы, медвежьей, он ей славился. Руки заскорузлые, как наждак,
их я отчетливее всего помню из детства, он сажал меня на ко-

[205]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

Я сидела на скамейке в тени больших деревьев. Позади них
блестел канал. И думала о Гру, Хеннинге и Сольвейг. Я променяла их на тебя.
Днем перемыла на кухне все шкафы и ящики, несколько
часов их драила. Потом села на солнце на балконе и смотрела
на город. Я люблю Мальмё, мне нравится, что мы осели здесь.
Смотрела, смотрела и подумала: надо мне возвращаться домой. От этой внезапной мысли меня бросило в дрожь. Потому что доехать до дома очень просто. Дойти до вокзала, сесть
на ночной поезд в Осло, там пересесть на поезд в Берген, а
завтра вечером на корабль. А можно и на самолете полететь,
так совсем быстро.
Я стала думать, как бы все было.
Как они теперь выглядят.
Как встретят меня.
Придумала, что вдруг они позволят мне остаться и дожить
жизнь там.
Раньше, даже в минуты наивысшей слабости, я не позволяла себе таких фантазий.
Фыркнула с досады на себя и пошла на кухню, сделала
джин с тоником — джин я купила утром в магазине — как чувствовала, что понадобится, вернулась на балкон и встряхнула
стакан, мне нравится слушать звон ледяных кубиков.
Тогдато я и решила, что поговорю с журналистом. Если
он снова появится. Они же настырные.

[206]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

лени и гладил по голове. Это было что на камне сидеть! От отца разило хлевом и табаком, и он редко разговаривал. А мама
была маленькая, юркая, рта не закрывала, и я уже взрослой
поняла, что у нее, очевидно, нервишки пошаливали, как это
тогда называлось. Во всяком случае, они у нее были ни к черту, и она костерила нас, бестолочей, почем зря, меня особенно. Мне кажется, ее злила моя красота. Так ведь можно говорить, да? Потому что я была красавицей. И рисковой. Мне
было всего ничего, когда я поняла, что власти надо мной она
не имеет, могу делать что хочу. Надо просто орать и беситься, такого она не выносила, сразу пугалась, а это было очень
приятно, хоть и горько.
Ивара я впервые увидела, когда мне было семнадцать. В
тридцать третьем году в Доме молодежи на танцах по случаю
семнадцатого мая1. Ему было почти тридцать. Крепкий, темный, он остановил на мне взгляд в толпе. Всего лишь один короткий взгляд, но кровь во мне закипела, и я подумала — это
он; о нем я мечтала, могла бы написать та женщина со странной судьбой, я не знаю о женщине ничего, кроме нескольких
событий с ее участием, которые наверняка оставили в ней
очень глубокий след. Такова жизнь, во всяком случае, если человек открыт ей: когда угодно может произойти непредвиденное и судьбоносное, и в обозримом будущем оно определит, кем или чем или где ты будешь. Все происходящее несет
на себе отпечаток непредвиденности, просто обычно события мелкие, последствия их незначительны, поэтому мы об
этом не думаем. Например, звонит кузен, хочет заехать в гости, и совместный вечер, о котором несколько дней назад никто и не думал, происходит. Или вдруг повстречаешь нового
человека, на периферии совершенно другого дела, и вы оба
не обратите на эту встречу внимания и не заподозрите никаких последствий, пока не встретитесь в следующий раз при
других обстоятельствах и тогда, или еще через раз, внезапно
подумаете: с этим человеком я хочу быть всегда. Наши маленькие жизни вовлечены в большие движения, но они совершаются скрытно, под толщей повседневности. Война выталкивает их на поверхность, потому что ощущение бытия
делается возвышенным и легче пренебречь всем, что обычно
привязывает человека к его реальной жизни. Родители всегда насторожены, они более чутко вычисляют непредсказуемые события и опознают их или страх перед ними. Сперва дети маленькие, и все чревато для них опасностью — я с ужасом

1. 17 мая — главный национальный праздник Норвегии, День Конституции.

В девять тринадцать солнце погасло и в кроне каштана тоже.
За окном ни следа солнечного света, свет только косвенный:
серый воздух высветляется сильнее, чем выше я задираю голову, и в зените небосвода все еще призвук голубизны. Я только что делал короткий перерыв и выходил в сад, надо мной,
на фоне задника в виде густого неба, носились ласточки, тудасюда. Некоторые так высоко, что казались черными точками, но другие кружили в какихто двадцати метрах от меня.
Когда ласточка оказывалась под определенным углом к солнцу, не видному с моего места, крылья вспыхивали оранжевым. И так раз за разом, как будто птица вдруг загорается. Я
стал считать ласточек, насчитал четырнадцать. Между ними
и мной роилась мошкара, тоже оттененная густым небом. И
полная неподвижность, ни дуновения, ни шелоха. Из соседнего сада доносились крики одним и тем же голосом и смех

[207]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

думаю об отце, забывшем в прошлом году малыша в машине,
он нашел его уже мертвым, или о матери, которая на минутку
отошла от купающейся дочки в гостиную, а когда вернулась,
та уже утонула; потом дети подрастают, и жизнь превращается в череду испытаний, но мало кто из родителей хочет, чтобы его детей затянуло в шестеренки больших событий, в
основном все хотят детям предсказуемой, безопасной, разумной и гармоничной жизни. Я сам такой. Тебе два года, и пока
всего и забот, чтобы тебе было сухо, тепло, спокойно, ну и
кормить и понемножку развивать, но придет день, когда ты
уйдешь в большую жизнь, и мне не хочется, чтобы ты ставила
на кон слишком много, с высоким риском ошибиться, или
подвергала себя опасности, или скатилась до уязвимого положения в обществе.
Пока я это писал, ты промчалась через двор, убегая от сестры, волосы развевались во все стороны. Времени без двух
минут восемь вечера, лучи солнца поблекли во всем саду, кроме верхушки каштана, там его отражают листья и горят светлозеленым светом. Сегодня помимо работы над этим текстом я еще отвез твоих сестер на выступление, это было в
полдвенадцатого утра, днем час поспал в летнем домике, там
прохладно и спится глубоко и сладостно, в пять вечера забрал
их и по дороге домой слушал немецкие радиостанции, сначала три вперемешку, потом одну, потом ни одной, а со всех
сторон золотились поля под густоголубым небом, и на востоке темнел синий кант моря. Колосья то почти белые, то золотые, почти красные, сушь и полнота, и в это воткнуты, помимо деревьев, еще ветряки, стройные, белые, нынешним
вечером совершенно неподвижные.

[208]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

на грани истерики. Сперва я подумал, что голос женский, но
потом понял, что это мужчина под тридцать, наверное. “Иди
сюда! — кричал голос. — Посмотри, какой папа сильный! —
кричал голос. — Хахахаааахаааха!” — хохотал голос. Некоторое время тишина, потом как будто бы ктото пукнул там за оградой. Но настолько тихо на улице быть не может? До соседского двора двадцать метров и две зеленые изгороди. Звук
раздался снова. “Хахахахааахааа!” — зашелся голос. Потом
ктото рыгнул, и в этот раз я точно не ошибся. Все это время
я читал статью в “Гардиан” об Уильяме Эглстоне, американском фотографе, чья выставка сейчас открылась в Лондоне,
и рассматривал его работы. Некоторые из них попадались
мне раньше, меня гипнотизируют его цвета, ничего подобного я прежде не видал. Впервые я услышал его имя в НьюЙорке, в кабинете человека, близко с ним знакомого, он немедленно достал один из альбомов Эглстона и стал показывать
мне снимки, попутно рассказывая байки из жизни фотографа, насыщенной, насколько бывает жизнь пьющего художника, когда она расходится на анекдоты. А полгода назад ко мне
сюда приезжал фотограф Йорген Теллер, и я начал было пересказывать ему те истории об Эглстоне, но заметил, что
гость вдруг чуть изменился в лице, как будто тень нашла, хотя мы сидели в доме. Мы с Уильямом друзья, сказал он. Вместе путешествуем. Я много его фотографировал. Пролистывая статью и рассматривая фотографии на маленьком экране
мобильника — снимки плохого качества, но все равно ошеломляющие, — я вспомнил тот разговор. Бывает такая глубина цвета, при которой поверхности как будто кружат голову,
частое явление в живописи, почти неизвестное в фотографии. У меня есть альбом датского фотографа Келда ХелмераПетерсена, и в некоторых работах сороковых годов он добивается того же эффекта, его цвета рождают во мне жажду и
жадность до чегото неопределяемого, но он все же идет другим путем, его голова занята формами, геометрией, узорами,
системами, а цвет им придает бесконечность, в то время как
Эглстона занимают люди, он смотрит на них, мне кажется, с
такого расстояния, как если бы фотографировал животных,
тропических птиц или зверей в африканской саванне, но при
этом самость людей, каждого конкретного индивидуума, явственно просвечивает.
Вероятно, сосед, играющий за забором в футбол с сынишкой, рано или поздно забудет эпизод сегодняшнего вечера,
равно как и его сын, как забыл бы я сам, не запиши я все, подумал я, вставая, чтобы пойти в дом и всетаки записать, хоть
и с некоторой понурой тоской: очевидного смысла в проис-

[209]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

шествии нет, акт записывания усугубит бессмысленность, а
еще более — моя смерть, и останется происшествие торчать
гдето в книге, одинокое, без понятых и свидетелей — зачем
надо было сохранять именно это событие, когда столько всего происходит?
Ты уже улеглась, мама почитала тебе на ночь, она вчера
приехала. Ты не отлипала от нее весь день, вы втроем с ней и
няней съездили в город, прошлись по магазинам и поели
блинчиков, потом ты час проспала в гамаке, вылезла из него
сонная, отказалась есть, забралась на колени и только смотрела, как едим мы (обедали в саду). Мне на шляпу села бабочка, ты засмеялась и стала махать руками, она улетела. Потом
ты выпятила губу и затарахтела “ппп”, брызгая слюной, я попросил перестать, ты слезла с колен и понесла, скрестив руки
на груди, свою обиду к дальнему концу изгороди, встала к нам
спиной, и вид у тебя был такой потешный и милый, что младшая из твоих старших сестер рассмеялась. Ты разобиделась
пуще прежнего, повернула ко мне лицо и, следя за моей реакцией, потянулась сорвать большой лист, поскольку я как раз
накануне в очередной раз попросил тебя ничего в саду не
рвать — после того как ты отодрала с ветки неспелую твердую
сливу. Сейчас же я только улыбнулся, ты убрала руку и побрела к нам.
По каменной дорожке вдоль дома прошла с бутылкой минералки в руке твоя мама, в сумерках она похожа на тень, а
идет к деревянному крыльцу посидеть там покурить, как любит. Думаю, ты уже спишь, обычно, стоит тебя уложить, ты
засыпаешь через пару минут. Я и сам устал, но мне придется
еще несколько часов поработать, по плану эту последнюю
часть рукописи надо завтра сдать в издательство. Начало книги я доделал в среду утром, бросив гостей: самолет у них был
после обеда, и они хотели еще раз искупаться — и в час дня
отослал текст редактору, но поскольку было уже поздно, я не
стал собираться с силами и браться за чтото новое, а выкатил
из прихожей летнего домика косилку и вместо работы подстриг газон. Идя за косилкой и сужая круги, я думал о разговоре накануне, какието обрывки всплыли в голове, и мне вдруг
стало страшно стыдно, что я так бахвалился. Кузен спросил,
понравилась ли мне Бразилия, и я взялся рассказывать, что
на встречу со мной пришла толпа народу. Он поинтересовался, много ли я путешествую, а я ответил, что мог бы ездить
хоть триста шестьдесят пять дней в году, но сейчас отказываюсь от всех приглашений. Индия, сказал я, Аргентина, Бали,
Чили, ЮАР.
Зачем я сыпал названиями?

[210]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

Никакой необходимости в этой информации не было,
чистое хвастовство.
Я дошел до тенистого участка у ограды, тут газона не было, одни сорняки и мох с проплешинами голой земли, и вдруг
покраснел. Они младше меня на тринадцать лет, но нет, мне
непременно надо рассказать, как хороши мои дела.
Можно подумать, мне двенадцать. В двенадцать удержаться от соблазна невозможно. Но в сорок семь? Когда ты отец
четырех детей?
Вместо того чтобы продолжить движение по короткой стороне участка, вдоль камней на границе цветника, и постричь
газон единой убывающей спиралью, я повернул налево, тем самым разделив его надвое; думал же об отце, как он однажды
сказал мне, что битлы, которых я тогда в основном и слушал,
просто списали свои главные песни у неизвестных классических композиторов, он обнаружил это в юности, когда брал
уроки музыки. Будем в следующий раз у бабушки с дедом (пианино стояло у них), я тебе покажу, сказал он. В следующий раз
я, конечно, напомнил ему и попросил сыграть. Не потому, что
не доверял ему, он же отец, я принимал все его слова за чистую
монету, просто мне было понастоящему интересно. Он ответил, что наизусть не помнит, это у него в старых нотах, а перебирать сейчас старье времени нет. Я поверил и в это тоже, и
только много лет спустя понял, что он все сочинил. Но для чего? Из ревности к “Битлз”, которые так много для меня значили? Чтобы их принизить, а самому возвыситься?
Это была ложь, а не хвастовство.
Но чтото их роднит.
Очень расстроенный, я докосил первую половину газона
и принялся за вторую.
Ладно, что уж теперь, думал я. Как вышло, так вышло. Ничего не попишешь.
Настроение чуточку выправилось, стрижка газона шла к
концу, а вечером приедет брат.
Но нет.
Из позорной палаты явилось следующее воспоминание.
Мы с группой выступали в НьюЙорке, турне и так шло плохо, но вдобавок я беспрерывно нахваливал себя на все лады.
Особенно перед басистом. Он мне очень нравился, поэтому я
как будто бы мог не сдерживаться и быть самим собой, то есть
зацикленным на себе эгоистом.
Осенью, когда мы записывали диск в студии в Гётеборге, я
слетал оттуда на день в Стокгольм выступить на токшоу; на обратном пути я хотел только одного — немедленно покончить с
собой, тем избежав позора изза глупостей, которые я нагово-

[211]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

рил в эфире. Звучит как преувеличение, но со мной такое бывает: мелкие незначительные вещи вдруг становятся для меня непропорционально гигантскими, невыносимыми. Явившись после возвращения в студию, я не мог говорить ни о чем другом.
Проговариванием я пытался уменьшить размеры бедствия до
его реальной значимости. И дать окружающим шанс сказать
мне “брось, наверняка все не так плохо”, охолонить посреди пожара. На другое утро, все еще раздавленный позором, я сидел
на диване и разговаривал с вокалистом, а к кофемашине напротив нас подошел басист и стал варить себе кофе; я, вроде как извиняясь за себя, но и демонстрируя, что неплохо себя знаю, попросил его угадать, о чем мы тут говорили. Я ждал, он скажет о
токшоу, но нет, он коротко ответил: “О тебе?”.
Эту реплику я долго не мог пережить.
Зная за собой такое, я всегда стараюсь уделить внимание
собеседнику, спросить о его делах, и механически задаю заученные вопросы, а если вдруг забудусь и сверну на себя, меня немедленно накрывает стыд к вящему недоумению моих
визави, и я поспешно перевожу беседу на другую тему.
Нарциссизм — проявление инфантильности, но и попытка разделаться с ним тоже.
Вторая половина участка далась труднее, она похожа на
лес больше, чем на газон, и нож дважды проскреб по камню
со скрежетом, звук вернул меня к материальной действительности с ее солнцем, светом и буйством зелени всех оттенков.
Со стыдом я сражаюсь давно, с тринадцати лет, но проблема в том, что стыд каждый раз новый и всегда им мучаешься
как в первый раз — это вообще роднит чувства, которые поглощают нас целиком: вожделение и влюбленность, ревность
и смущение, чистые, беспримесные чувства в том смысле,
что в них нет ничего, кроме них самих, и они неразумны и неопытны. Для обращения с такими чувствами нужна система,
их надо кудато упаковать, чтобы в них не втянуться. Только
знание, что все пройдет, позволяет мне не отдаваться во
власть позора целиком: я помню, что позже позорное предстанет в своем истинном размере, почти всегда небольшом.
Важно не наделать глупостей, пока все в разгаре, не действовать по указке стыда и позора, а отторгать их. Это же касается страха, ревности, вожделения.
Покончив со стрижкой газона, я разбудил тебя (ты заснула в два часа, еще до ухода няни, а сейчас половина четвертого), одел в новое платье, обул, присев в коридоре с тобой на
коленях, в розовые сандалии, и мы поехали на станцию
встречать твою старшую сестру. Она уже и позвонила, и написала с дороги, тревожась, что приезжает одна, и вдруг ее ни-

[212]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

кто не встретит; по пути мы заехали в магазин и купили вчерашний набор продуктов, снова мясо, сосиски, овощи, фету,
оливки, булочки для хотдогов, клубнику и мороженое — мой
брат приедет в шесть вечера тем же паромом из Борнхольма,
что и кузен накануне, но останется на день дольше. Я пригласил на ужин еще пару друзей, они живут по соседству, и вместе с их двумя детьми нас стало десять человек. Я составил
вместе два стола, постелил скатерть, расставил посуду и приборы, насыпал в гриль угля и залил его розжигом, нарезал и
приготовил мясо, сделал салат, копию вчерашнего. Забрал на
пристани напротив вокзала брата с его другом, но, когда чужие, незнакомые дядьки оказались в непосредственной близости от самого, наверно, безопасного и надежного для тебя
места в мире — твоего детского кресла на заднем сидении нашей машины, — ты оцепенела как будто в ступор впала.
На другой день около девяти вечера мне довелось увидеть
одно из самых фантастических зрелищ, когдалибо выпадавших мне на долю. Мы ехали по дороге среди полей, впереди
открылось море — мертвый штиль и удивительная серебристая синева ближе к берегу. Она неуловимо перетекала в тонкую кисею тумана, так что граница между водой и небом стерлась. В море было много судов, и они как будто парили в небе;
фантастика.
Прямо до мурашек по спине.
Но и это еще не все.
По дороге домой, уже с твоими сестрами в машине — старшая сзади рядом с тобой, а младшая впереди, справа от меня, — мы увидели, как на востоке у нас изза спины выкатилась
луна какогото огромного размера. Она повисла над землей
блестящим золотцем на фоне линялосинего неба, к ней тянулись бескрайние поля. Ландшафт вытянул краски из всего,
осталась бледная желтизна полей и густорыжая луна. “Луна! — закричала ты. — Смотрите, луна!”
Магический вечер.
Утром я разбудил тебя очень рано, нам предстояло поехать в
Гётеборг и забрать твоего брата, причем опаздывать было нельзя: тамошний дачный сосед согласился подвезти его до места
под названием Унсала и в местном Макдоналдсе передать с рук
на руки. Когда мы выехали, термометр показывал двадцать градусов, пока домчали до шоссе на Мальмё, стало уже тридцать.
Лучший день лета, но его мы проведем в машине. Ты была не в
восторге, а что я мог поделать? На привале на большой стоянке
под Хельсингборгом я повел тебя в туалет, но ты наотрез отказалась делать свои дела. Возможно, ты еще не отошла от вчерашнего испуга, от биотуалета на музыкальном шоу, где я так и не су-

[213]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

мел посадить тебя на сидение, потому что ты застыла, как бревно, и тебя можно понять, уж больно отвратно все это выглядит.
Результат был предсказуем: ты описалась. У меня было с собой и
во что тебя переодеть, и полотенце, чтобы подложить в кресло,
но на жаре запах чувствовался, и это не способствовало улучшению настроения. После четырех часов пути мы подрулили к
Макдоналдсу, ты спала, я вылез из машины и выкурил две сигареты подряд. Появился твой брат в сопровождении дачного соседа, я разбудил тебя, по счастью в хорошем настроении, и мы
все вместе сели обедать. Сосед сообщил, что за два часа поездки
твой брат успел рассказать ему все о Бразилии и о “Звездных
войнах”. Я порадовался: значит, он чувствовал себя в безопасности. И порадовался, что ты так обрадовалась при виде старшего
брата. Еще он рассказывал о вашем коте, продолжал сосед, об
Амаге. Что он придушил лису, и вообще. Я посмотрел на Джона.
“Амага придушил лису?” Джон виновато опустил глаза. “Да, —
сказал он, — я видел, как Амага убил лисенка”. — “О’кей”, — кивнул я и не стал докапываться до истины, мне не хотелось, чтобы
сын потерял лицо, он не понимал, что сосед раскусил его. Фантазерство не свойственно моему сыну, во всяком случае, прежде
я за ним такого не замечал. Но я вспомнил, как сам любил присочинить в детстве, и не удивился.
Сын устал, он лег поздно, встал рано, но поездкой остался
доволен: они ловили крабов, ходили в горы, плавали на лодке.
На обратном пути мы заехали к Томасу и Марии, у них летний дом под Хёганесом. Вас угостили соком с булочками, меня кофе. Я показал хозяевам верстку книги, она пришла накануне, показал исключительно ради картин Кифера и в
надежде, что они не примут это за хвастовство или самолюбование. Когда они заезжали к нам раньше, я уже показывал им,
какие картины отобрал для выставки Мунка, поэтому боязнь,
что они подумают, будто я таким образом напрашиваюсь на
комплименты, была, но не такой силы, чтобы удержать меня.
Иначе я мог бы не показывать им ни Кифера, ни Мунка.
Проездив в общей сложности девять часов, мы вернулись
домой, к распаренному саду, полному стрекота насекомых.
Твои сестры отлично справились одни, и няня заходила накормить их обедом, так что все было в полном порядке.
На следующий день мы трижды съездили с твоими сестрами тудаобратно на музыку, проделав двести двадцать километров, как доложил мне спидометр, а вечером приехала
твоя мама, и сегодня я не делал ничего — только писал. А когда собрался везти твоих сестер на шоу, ты тут же сказала, что
останешься с мамой. И я могу тебя понять: как ни люби кататься на машине — хорошенького понемножку.

[214]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

Стыд, переживаемый мной столь остро, бушует на поверхности души — так вспыхивает огонь, запаленный жидкостью
для розжига, и пляшет на черных брикетах угля легко и почти
не обязательно, но совсем другое, глубинное, дело — жар в раскаленных углях. Я никого не убил, хотя иногда совесть грызет
почти так, и все, чего я мучительно стыжусь, по большому счету, незначительно, совесть касается поверхностных проблем
социального плана, что бы кто ни думал, переменчивых, мерцающих, не укорененных в сущностном. Стыд, естественно,
относится к пубертату: занавес раздвигается, и человек обнаруживает, что входит в большую систему отношений, но, если
чтото идет в это время криво, оно может так и остаться, закрепиться. Женщина, превращенная мной в литературного персонажа, испытывает совсем иное чувство, гораздо более глубокое, — чувство вины. Жила она с ним на самом деле или нет, я
не знаю, возможно, вытеснила, возможно, ей не хватало глубины саморефлексии, чтобы оценить масштаб содеянного. Женщина, о которой я пишу, знает, что сделала, думает об этом и
простила себя, но помешать содеянному исковеркать себе
жизнь она оказалась не в силах.
Четверг, 28 июля 2016 года
Хотя что значит исковерканная жизнь? По сравнению с
чем? С выдуманной цепочкой событий, альтернативной судьбой? Но это только гипотезы, выдумки, фикция. Когда человек
падает, он падает, и, если кажется, что все могло обернуться
иначе, оно не могло обернуться иначе. Только то, что происходит, происходит. Только та жизнь, которая есть, есть. Мне кажется, это самое очевидное из всего, что я в жизни написал, а
понимается это с трудом, потому что мы приучены и вынуждены все время делать выбор, и, выбрав одно, тем самым отказываемся от другого, но невыбранные варианты никуда не деваются, живут рядом в тени нас. Если бы папа не начал пить, он,
возможно, был бы еще жив и увидел всех своих внуков. Но он
начал пить. Если бы та женщина из Мальмё не влюбилась в немецкого солдата, она бы не бросила своих детей, не боролась
дальше всю жизнь с чувством вины и не мучилась оттого, что
жизнь прожита вполовину. Но она влюбилась, сбежала от детей
и больше никогда их не видела. Слова “примириться с судьбой”
как раз об этом, о понимании, что жизнь получается, какая получается, ничего переделать нельзя, от нас остается только тот
след, который остался, когда человек умер и втянул за собой лестницу. Меня эта мысль утешает. Мы стараемся изо всех сил. И
даже тот, кто плохо старается, не может расстараться сильнее.
Единицы из нас смогут назвать конкретное событие, сделан-

1. “Так трусами нас делает раздумье, и так решимости природный цвет
хиреет под налетом мысли бледным”. Перевод М. Лозинского.

[215]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

ный выбор и сказать — он изменил всю мою жизнь. Сведенборг
мог бы, и та женщина из Мальмё тоже. Мой двоюродный дед по
материнской линии тоже мог бы: он уехал в Америку и начал
все с нуля. А вот его брат, мой родной дед, уже не смог бы так
сказать. И я не могу. Моя жизнь — результат бесчисленных решений по мелким вопросам, совершенно обычным, решений
правильных и неправильных; причем я редко делаю выбор
осознанно, в сложные моменты чаще позволяю чувствам брать
верх, а какими мотивами они вызваны, рассудок не видит, в
первый момент во всяком случае, и, только если дать ему время
и насытить опытом, рассудок увидит за эмоциями побуждения.
В системе наших представлений о жизни мы считаем саморефлексию делом хорошим, дескать, отдавая себе отчет в своих
действиях, мы сможем поступать правильно и жить, как нам хотелось бы. Но чем лучше мы отдаем себе отчет в своих действиях, тем выше шанс, что мы не сделаем того, что делаем. Оценив
последствия, мы не ринемся вперед очертя голову, а замрем на
месте. “And thus the native hue of resolution / Is sicklied o’er with
the pale cast of thought”1 — как говорит Гамлет в известном монологе “Быть или не быть”. Но ирония жизни в том, что тут две
части: в одной человек не может думать, а только действует, а
во второй он думает, но действовать не в состоянии. Так получилось и с той женщиной, которой я в следующем предложении вновь передам “я” рассказчика: когдато она сделала выбор,
руководствуясь чувствами, и потратила остаток жизни в попытках разобраться, как бы все сложилось, прими она другое решение, и был ли у нее на самом деле выбор. Не знаю, что оказалось
важнее для меня в тот вечер в Доме молодежи — что я увидела
его или он меня. Когда мы обручились, я сказала себе, что послушалась сердца. Я упивалась этой формулой, влюбилась в нее
почти как в Ивара. И еще девчонки наши деревенские, мысль,
что они ахнут, тоже окрыляла. Я смотрела на Ивара, но почему
я впечатлялась с такой силой, почему голова кружилась от радости, это другая история.
Маме он не понравился. Свое мнение она выражала предельно ясно. Но было уже поздно.
В тот вечер на танцах ничего не произошло. Он взглянул
на меня еще раздругой, и все. Но я как проснулась наутро, так
ни о чем другом больше не думала. Мне рассказали, что он
расспрашивал обо мне. И я о нем расспросила. Оказалось,
живет в деревне дальше, вглубь фьорда. Весной и летом под-

[216]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

ряжается строить дома по всей округе аж до Бергена. Осенью
и зимой, когда такой работы нет, ходит в море на рыболовном судне, оно стоит в Бюландет. Мать умерла, живет с отцом
и двумя братьями, они как раз все вместе и работают на
стройках и в море. Был помолвлен, но свадьба расстроилась.
Не дурак выпить. И вот он положил на меня глаз! Да я чуть не
лопнула, так меня разбирало. Взрослый, настоящий мужик. А
я всего два года после конфирмации1.
Шли недели, ничего не происходило. Но я знала, что он задумал и как объявится. В июне коров перегонят на летнее пастбище, и мы со старшей сестрой переселимся на сэтер2. Домик стоит далеко от хуторов и высоко в горах. А рядом другие
такие же домишки, и во всех девчонкикоровницы. Где девчата, там и парни. Я прикинула, что если он захочет со мной свидеться, а в этом я не сомневалась, то придет на сэтер.
Лето в Западной Норвегии не чета здешнему. Там летний
день ограждают горы и насыщают глубиной, а тутошние летние денечки открытые, широкие, разлапые, но не только в
том дело: дома лето буйнозеленое, если можно так выразиться, а тут, на равнинах Сконе, зелень сухая, с желтым, белым и
светлокоричневым подбоем, а дома в Вестланде зелень влажная, пышная, темная. А ночи здесь темные, там — светлые.
Мне до сих пор не хватает светлых летних ночей, как когда мы сидели на склоне за домом и смотрели на долину: в одном конце фьорд, в другом — стена гор. Небо до того белое,
аж звезд не видно, и совестно уходить в такую ночь спать. И
дождливых дней на сэтере мне не хватает, когда мы сидели в
домике: разведем огонь и вяжем, или в карты играем, или
просто в окно глядим. И теплых ясных дней, когда мы купались в яме в реке, задерешь голову, а там горы, белые вершины под темным небом, и мошкара пляшет в лучах солнца. В то
лето я как увижу красоту или если что приятное случится,
сразу об Иваре думала.
Когда мы укладывались спать, я подолгу лежала и вслушивалась в звуки, которые могли бы сопровождать его появление. Но только одиноко брякали в горах колокольчики коров
и овец, да изредка птица звук какой подаст. Редкий вечер заиграет вдали скрипка или гармошка.
Лежа без сна и мечтая, я видела себя той девушкой, которая
ждет его и принимает его.
Это была моя идентичность.
1. Возраст конфирмации — четырнадцать лет.
2. Высокогорное пастбище с домиком, обычно летом туда переселяли девушек, чтобы они досматривали скот.

Вышла я за него тем же летом. Он построил новый дом рядом
со старым родительским, и мы там поселились. У нас родилось трое детей, погодки. Ко мне он интерес утратил, к ним
никогда не имел.
Многие так живут, вовсе не я одна. Но я была совсем молоденькая еще, не могла же дверь захлопнуться перед моим носом так рано?

[217]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

Очень привлекательный образ себя, гораздо привлекательнее моего обычного. К тому же цельный и не обремененный деталями; все, что было мной, устремилось в него и утонуло в нем.
Ивар пришел, конечно же.
Пришел вместе с приятелем, я расслышала их голоса издалека, снизу горы, ночь была из тех, когда звуки разносятся далеко. Потом раздались шаги за стеной, и один шикнул на другого.
Я улыбнулась.
Сестра на своей кровати повернула голову и уставилась на
меня. Я приложила палец к губам. Она захихикала, я погрозила ей кулаком.
Они уже были в комнате под нами. Скрипнула лестница.
Все, пошли обратно, шепотом сказал один.
Второй, он стоял на лестнице, громко засмеялся. Это был
Ивар.
Он поднялся на две ступеньки выше, и я увидела его голову над краем лестницы.
Юханна? — позвал он.
Я здесь, откликнулась я.
Сердце колотило по ребрам, как молотком. Как же оно колотилось!
Мы пошли к водопаду. Он почти ничего не говорил. А там
обнял, резко и жарко, и я почувствовала прижатое ко мне
твердое тело, это ощущение до сих пор не забылось.
Смуглый, молчаливый, опасный, думала я об Иваре.
На что мне смуглый, молчаливый и опасный, я не думала.
Долгими, бессонными вечерами на сэтере я мечтала, как
он прижмется ко мне. До того доходило, что я могла встать и
пойти к водопаду, белому сиянию в сероватой ночи.
Он пришел опять, и на этот раз поцеловал меня. Он выпил, сладковатый запах возбуждал.
На Ивана Купалу мы все собрались у костра на площадке у
реки. Он схватил меня за руку и повел прочь от всех, я легла
навзничь и приняла его. Потом во мне все горело от радости
и стыда.
Я запятнала себя, как мне хотелось, и радовалась.

[218]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

Он пил, гордости не имел, зверел, если я говорила, что неплохо бы ему поискать заработок, пока нет постоянной работы. Я знала, что он любезничает с девушками и наверняка
спит с ними. На его смуглость, светлые глазищи и пьяную разнузданность слетались многие. У него, правда, хватало такта
устраивать все это за пределами нашей деревни.
Мне не с кем было поговорить, не к кому пойти — одна была совершенно. Нет, дети у меня были, но я срывалась на них,
точно как мать на меня.
Сперва я старалась его понять. Понять и оправдать. Тогда
я чегото еще от него хотела, иногда получала, что хотела, и
временами нам бывало хорошо, а потом мне уже ничего от
него не хотелось, я просто терпела его, и все.
Десять с лишним лет это был мой единственный опыт
любви.
Началось война, никак существенно не изменив нашу
жизнь. В деревне появились немцы, в стороне от нее — лагерь
для военнопленных. Ивар шоферил у немцев, в этом не было
ничего такого, другие деревенские пошли к ним строить, крестьяне продавали им молоко, овощи и мясо, а рыбаки — рыбу.
Язык был естественным барьером, так что с немцами он не
якшался, в смысле — не приводил их в дом или не пил с ними
после работы накоротке, за одним исключением.
Там был офицер, австриец, и он хорошо говорил понорвежски, потому что в детстве приезжал сюда на лето, и они с
Иваром не сказать подружились, но завели знакомство.
И однажды Ивар привез его на обед. Так я впервые увидела тебя, Александр. В кухонное окно. Грузовик остановился
посреди двора, из него вылез, щурясь на солнце, ты — среднего роста, лет тридцати с небольшим, в немецкой военной
форме, лысоватый, как выяснилось через несколько минут,
когда ты снял фуражку, здороваясь со мной. Узкие губы, карие глаза, дружелюбное лицо. В толпе я бы не зацепилась за
тебя взглядом, ты не из тех, на кого обращают внимание.
Мне все это не понравилось, я старалась как можно меньше иметь дел с немцами, и что ты сошелся с Иваром, говорило не в твою пользу. Я спряталась за готовкой, детьми и беготней на кухню и обратно.
Пятница, 29 июля 2016 года
Ты не смотрел безразлично сквозь меня, как сделали бы одни дружки Ивара, но и не пялился, как поступили бы другие. Ты
рассматривал меня с любопытством. И так же смотрел на детей. Я сразу это отметила, уж больно это было непривычно, и
про себя сказала, что ты как будто остался гдето в доме.

Нет, тогда я так не подумала: помню, что, когда австриец наконец убрался восвояси, я злилась на Ивара. Зачем притащил
в дом немецкого солдата? Только этого не хватало! Понесла
маме обед, но все время раздражалась и на нее тоже. Помыла
посуду, подоила коров, уложила ребят. И сказала Ивару, чтоб
больше его не приводил. Он спросил — почему, я ответила,
мол, слишком свысока смотрит, не иначе думает, что нам не
чета.
В общем, оказалось, что “замеченность” и внимание я выношу с трудом.
Но больше он не появлялся, и я забыла о нем думать. Маме требовалось все больше и больше ухода. Она встречала меня недоуменным взглядом, не могла сообразить, зачем я пришла, какое время суток. Но узнавала меня и ждала, что сейчас
ее будут обихаживать. Не знаю, что она себе думала, но выглядело это так, будто я имею дело с королевой. Я причесывала
ее, доставала ей одежду, она принимала все с мягкой улыбкой. В ней не осталось ни следа былой гневливости и склочности. Она благожелательно встречала меня посреди дня в
ночной рубашке и с растрепанными жидкими седыми космами и удивленно, но приветливо смотрела на меня, когда я подавала ей еду. По ночам она, наоборот, кричала во сне. Спала
она в другом доме, но стена к стене с нашей спальней, и мы
слышали ее вопли, словно придавленные подушкой, слышали, как она злится во сне. Потом все кончилось. Она умерла
той зимой, нашел ее Хеннинг и прибежал ко мне, она сидела
на кровати, холодная, худая, с распущенными волосами, распахнув от ужаса глаза.
Что за жизнь она прожила?
Я вымыла старый дом, но больше в нем мы ничего не трогали.
Когда ее хоронили, небо было серое, тяжелое, с утра все
обложило холодным зимним дождем, он стучал по крыше,
вонзался в лужи и канавы, тысячами иголок простегивал гладкую поверхность фьорда. Я дошла до опушки леса, нарезала
еловый лапник и накидала его на дорогу к нашему дому. Достала детям воскресную одежду, расставила на столе все, что

[219]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

Не поклянусь, что мне подумалось так сразу, а не позже,
уже в Швеции, в ходе моего медленного пробуждения, когда
многое из пережитого наполнилось иным смыслом. Но почувствовать я сразу почувствовала: мы тебе интересны, тебе
любопытно, какие мы и как у нас дела, и догадалась, что открытость у тебя в крови, она не зависит от того, где ты оказался и кто перед тобой.

[220]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

наготовила накануне, надела черное платье. Ивар вызвался
нести гроб. Ей бы это не понравилось, как и мне, но я промолчала. Шестеро мужчин под дождем несут через кладбище
гроб. Тишина, слышно только их шаги и дождь. Мы спели
псалом, пастор сказал несколько слов, кинул горсть земли на
гроб, и под еще один псалом его опустили в могилу. Все.
Ее положили рядом с папой, я подумала о нем и впервые
заплакала.
Вечером, когда все разошлись, а дети улеглись, я села в
гостиной, открыла окно и уставилась в темноту. У соседей горел свет, сиял в тумане, дождь сыпал на все кругом с тихим
шелестом. Ивар ушел, но в кой веки раз спросил разрешения.
Я только обрадовалась.
Мне было двадцать восемь лет.
Я заглянула к ребятам — они спали, — сняла платье, повесила его в шкаф и легла в постель, стараясь ни о чем не думать,
просто слушать, как нудно стучит по крыше дождь, и уснуть.
Через несколько недель Ивар спросил, помню ли я австрийца, приходившего к нам на обед. Разумеется, ответила я, у нас
гости не то чтоб часто.
Он сильно болел, сказал Ивар.
Да?
У нас есть, где его положить, правда? — сказал Ивар.
Ты с ума сошел? Нам только лежачего больного не хватало.
Ивар пожал плечами.
Нам за него заплатят, сказал Ивар. Я уже пообещал, что
мы его возьмем.
Мы?!
Он приехал на следующий день. Двое солдат вынесли его
из машины и на носилках отнесли в старый дом. Солнце стояло над горами на востоке, и свет на двор падал красноватый.
От фьорда сильно дуло, дерево посреди двора качало голыми
ветками. Девочки стояли у курятника, вытаращив глаза,
Гру — с яйцами в руках. Все мамины вещи я вынесла из комнаты на чердак, когданибудь это все равно надо было сделать.
Комнату прибрала и поставила на ночной столик цветы в вазе; мне хотелось, чтобы ему здесь понравилось, раз уж он все
равно будет тут жить.
Спасибо, сказал он, глядя на меня — солдаты уже ушли, переложив его на кровать.
Есть хотите?
Нет, сказал он. Но спасибо, что спросили.
Голос низкий и слабый.

[221]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

Я загляну к вам скоро, сказала я. Пить захочется, вода на
столе.
Пожалуйста, говори мне “ты”, попросил он. Я гость в твоем доме. И твой пациент.
Ладно, сказала я.
И пошла заниматься своими делами. Но чтото смутно меня беспокоило. Присутствие чужого человека все меняло,
центр жизни внезапно переместился в старую спальню.
Как он там? — спросил Ивар за ужином.
На вид слабый, сказала я.
Говорят, идет на поправку.
И тощий.
Тогда откармливай его.
Когда я сгребла навоз в подвале, задала сена коровам и подоила их, я прижалась к Розе и похлопала ее. Она повернула
морду и посмотрела на меня коричневыми, бездонными глазами. Я прижала к ней ладони и стояла так, чувствуя тепло
большого горячего тела. Потом пошла на кухню, собрала на
поднос ужин и понесла ему.
Он спал, когда я вошла, но открыл глаза, когда я поставила поднос рядом с кроватью.
Принесла тебе ужин, сказала я.
Спасибо, сказал он и чуть приподнялся.
Извиняюсь за запах, я только из хлева.
Он улыбнулся.
Если ночью что понадобится, стучи в стенку, сказала я, мы
за стеной спим.
Вряд ли понадобится, сказал он. А можешь... помочь мне
немного?
Он отвернулся, чтобы спросить об этом. Он что ли на горшок ходит?
С ванной, сказал он.
Я покраснела.
Чем помочь? — спросила я быстро.
Довести. Ладно?
Он улыбнулся.
С остальным я сам справлюсь.
А, ну так могу, сказала я.
Он с трудом сел, спустил ноги на пол. Я взяла его под руку,
он медленно встал на ноги и мы пошли: через комнату, по коридору, в туалет. Шаг за шагом, с остановкой — он привалился к дверному косяку, я испугалась, как бы на пол не рухнул. Я
как будто старика вела.
В комнате подожду, сказала я, когда мы доплелись до ванной. Скажи, когда пора будет обратно.

[222]
ИЛ 9/2018

Он кивнул, дверь щелкнула и закрылась у меня за спиной.
Я задернула занавески, поправила в вазе цветы, остановилась перед маминой вышивкой — олени на лугу, она висела
над кроватью всегда, сколько я себя помню.
Юханна, позвал он оттуда.
Я вернулась за ним и довела его до кровати. Лицо у него
было бледное и влажное, с тонким слоем испарины.
Ты мне очень помогла, сказал он. Мне неловко, что со
мной столько хлопот.
Да не переживай, сказала я, нам за тебя платят.
Пока шла в наш дом, все думала, зачем я это сказала. Хотя — чистая правда. Он немецкий солдат, не друг и не родственник, нам просто деньги нужны. Пусть знает.

Книга за книгой

Утром я проснулась рано и с предвкушением, что меня ждет
сегодня чтото приятное. На душе было радостно. Ничего подобного я не испытывала уже несколько лет. Но тут до меня
дошло, что радостьто моя яйца выеденного не стоит, всего и
делов, что пациент в доме за стенкой, и я расстроилась. Это
до чего ж унылая и тоскливая у меня жизнь, что даже появление больного ее скрасило.
Управившись в хлеву, сделав ребятам бутерброды с собой
и выставив их в школу, я понесла ему завтрак. Пожелала доброго утра, поставила поднос на столик у кровати и уже собиралась взять вчерашний поднос и уйти, как вспомнила, что
опять должна помочь ему с туалетом.
Он, видимо, все понял. Кажется, он раньше меня сообразил, что за мысль меня мучает.
Я наклонилась к нему, подхватила под спину и помогла
сесть. Вчера он сам поднялся, но с непомерным усилием. Потом взяла его под руки, и он встал.
Медленно и молча мы пошли.
Можешь приходить, сказал он, когда управился.
Что он не назвал меня по имени, тенью легло на сердце.
На улице в воздухе уже была весна. Западный ветер стих, пришло тепло, снег стаял, остались только бурые пятна в канавах и
по северным склонам. Ребята перестали ходить в зимних ботинках, я смазала их жиром и положила на чердак к зимней одежде.
Уход за пациентом быстро стал привычным делом. Мы мало разговаривали в первую неделю, я старалась управиться
споро и скоро, пусть знает, что у меня нет на него времени
помимо необходимых процедур. Он смотрел, как я вожусь в
комнате, часто с улыбкой на губах. Я ему нравлюсь, бывало,
думала я, но всякий раз говорила себе, что еще бы, он тут ку-

[223]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

кует целый день один, конечно, мои визиты для него желанное развлечение. Вечером третьего дня я нагрела в ванной
воды и принесла в комнату таз, мочалку, мыло и полотенце.
Тебе надо помыться, сказала я.
Ага, только и сказал он.
Я расстегнула ему пижамную куртку и стянула ее, как я всегда раздевала детей, намочила мочалку и приложила ему к
тыльной стороне ладони.
Не горячо?
Нет. Очень хорошо.
Я еще раз опустила мочалку в воду, намылила и стала его
мыть. Он закрыл глаза. Мытье меня заранее пугало, и я радовалась, что он на меня не смотрит. Я подняла ему руку, чтобы
помыть со всех сторон. Он лежал тихотихо. Вытерла грудь
полотенцем, сняла с него штаны, вымыла бедра и промежность, вытерла, натянула штаны обратно. И только когда его
одела, он открыл глаза.
Спасибо, сказал он, так я чувствую себя гораздо лучше.
Ты скоро сможешь мыться сам, сказала я, выпрямилась,
взяла таз, мылополотенце и отнесла в ванную.
Но после этого мне захотелось побыть одной. В душе как
будто образовалось пространство, которое я хотела от всех
оградить.
Пойду пройдусь, сказала я Ивару.
Сейчас? Куда ты в такое время?
Просто прогуляюсь до водопада и назад, сказала я.
Чего это ты?
Захотелось. Потому что весна.
Он уставился на меня. Я развернулась и пошла, во дворе
под въездом на сеновал играла ребятня, в тот вечер собралась
большая ватага, воздух звенел от возбужденных криков и хохота. Я прошла насквозь весь наш хутор, перелезла через ограду и пошла вдоль реки. Если он заподозрил меня в чемто
нехорошем, это его проблемы, я ничего плохого не делала,
говорила я себе. Но мне не хотелось думать об Иваре. И о детях не хотелось, о хозяйстве, деньгах или будущем. Хотелось
дышать весной и ни о чем не думать. По сравнению с хутором
у реки веяло холодом. Между темными деревьями тут и там
белели пятна снега. Предвечерний серый свет казался менее
тусклым над горами, чем внизу, где шла я. Скоро птицы вернутся. И ночи будут короче и короче, а потом темноты какоето время вообще не будет, не считая серосиней вуали на
небе после полуночи.
Я вскарабкалась по горе сбоку от водопада, как в детстве любила, цепляясь за деревца, я знала всю тропу наизусть, и усе-

[224]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

лась на камне наверху, там, где река собирается в купальню,
разбухает и расширяется, прежде чем сверзиться в ущелье.
Мне было очень хорошо.
Спустя неделю с лишним мы впервые поговорили, а не просто обменялись дежурными фразами. Я принесла ему завтрак,
а когда собралась уходить, он спросил, очень ли я занята.
Нет, ответила я.
Мне совсем не с кем поговорить. Не присядешь на минутку?
Хорошо, сказала я.
Он попросил рассказать, чем я занята помимо него. Как
проходят мои дни.
Я рассказала.
Он спросил, люблю ли я читать. Я сказала, что почти не
читаю.
Он сказал, что думает о повести одного русского писателя.
Она называется “Фауст” и рассказывает о нечитающей женщине, которой однажды влюбленный в нее мужчина дает
книгу. Женщина читает ее, читает, и книга так глубоко потрясает ее, так берет за душу, что женщина умирает.
По тому, что ты рассказываешь, — глупость несусветная, а
не книга, сказала я.
Возможно, ответил он, но не улыбнулся, как я ожидала.
Принести тебе книг почитать? — спросила я.
Нет, не беспокойся, сказал он.
Почему ты стал думать о той книге, глядя на меня? — спросила я.
Я такого не говорил, ответил он, просто сказал, что думал
о ней.
И улыбнулся.
Я встала.
Отлеживайся, сказала я ему.
Он схватил мою руку и легонько пожал.
Спасибо, что уделила мне время, сказал он.
Суббота, 30 июля 2016 года
Весь день потом у меня было плохое настроение. Дети валялись на кроватях с книжками, я выгнала всех троих на улицу, перестелила белье, развесила одеяла во дворе, чтобы проветрились, потом решила выбить ковры. Его, значит,
пустили жить в дом, я за ним, значит, хожу, кормлюподтираю, а он мне сует под нос книгу о женщине, которая ничего
не читает. Да он насмехается над нами! Хорошо же, пусть будет по его, ярилась я. Занесла в дом три длинные дорожки,
расстелила их в коридоре и в спальне наверху, а большой ко-

На другой день ветер переменился, он дул с юга и наполнял
долину теплом. Природа и все вокруг выглядели мягче, ушла
давешняя резкость. Мне было смешно, что я собиралась его
проучить.
Доброе утро, как спал, спросила я, входя с завтраком.
Как младенец, ответил он.
У тебя вид пободрее. Дать тебе поднос в кровать?
Ага.
Он медленно приподнялся, я засунула ему под спину подушку, поставленную на попа.

[225]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

вер из гостиной вытащила на улицу. Небо было голубое, солнце светило, но с моря дул ледяной ветер. Каждым ударом я выколачивала из ковра новое облако пыли. Хорошо же, тогда я
вообще не буду с ним разговаривать. И пусть ломает голову,
что случилось. Облака пыли постепенно уменьшались в размере, и, когда их стало почти не видно, я потащила ковер в
дом красными от холода руками. Пол под ковром выцвел, я
сперва помыла его водой с зеленым мылом, и только потом
положила ковер на место.
На обед погрела вчерашний суп. Наваристый, с гладким
жиром и большими кусками мяса, самое оно в холодный день.
Приехал Ивар, поставил грузовик во дворе, я накрыла на
стол и позвала ребят. Обедали молча. Потом Ивар спросил,
как дела у нашего пациента. Не хочешь сам отнести ему обед
и проверить, ответила я. А чего, давай, сказал он и заржал. Не
забудь отвести его в туалет, сказала я. Мне это легче, чем тебе, ответил Ивар и встал изза стола.
Велев детям навести в их комнатах порядок, раз уж я убралась и перестелила им постели, я пошла в овчарню проверить овец, некоторые вотвот должны были ягниться, но пока все было тихо. Потом завелся и уехал грузовик. Я внесла в
дом одеяла и села в гостиной лицом к фьорду пить кофе. Горы на той стороне казались голубыми в дымке.
Я остыла. Ну, смотрит он на нас сверху вниз, и что? Австрийский офицер, а мы деньги зарабатываем уходом за ним.
Придя к нему с ужином, я поздоровалась не поднимая
глаз, поставила на столик поднос с едой, забрала старый, от
обеда оставшийся, и вышла за дверь. Солнце светило на горы
на юге, они искрились изза белого снега, и на утесы на севере, где верхушки елей сияли как позолоченные. На дворе и на
хуторе уже смеркалось. И воздух ледяной.
Ночью я лежала спиной к Ивару и плакала, беззвучно заливалась слезами, в темноте они текли по щекам на подушку,
я как будто надломилась.

[226]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

Вот так, сказала я.
Мне сперва надо коекуда, сказал он.
Я помогла ему встать, он оперся на меня, и мы пошли.
Рука, которой он опирался на меня, была сильная. При
всей худобе — а у него ребра сквозь кожу просвечивали — в
нем не было тщедушности.
Ягнята уже народились? — спросил он, снова усевшись в
кровати с подносом на коленях.
Я помотала головой.
Пока нет. Но вотвот. Мне кажется, сегодня ночью.
Почему так кажется?
Потеплело сильно.
А это влияет? — спросил он.
Помоему, да, ответила я. И спросила, не нужно ли ему чегото еще.
Нет, спасибо, ответил он.
Он легко провел ладонью по тыльной стороне моей руки
и посмотрел на меня.
Ты ангел, сказал он.
Я покраснела.
Да просто баба деревенская, которой платят как сиделке,
сказала я.
Я все равно благодарен.
Отлично, ответила я и вышла, не попрощавшись.
Где бы я ни была, чем ни занималась, мысли все время возвращались к нему. Я потому и плакала: его появление наполнило
меня надеждой, а когда я поняла, что надеяться не на что, почувствовала пустоту. И она отличалась от пустоты, с какой я
жила до надежды.
Но на что я надеялась?
Сама не знаю. Надеялась, и все.
И до чего ж приятным было это чувство!
Неужели я не могла просто длить его? Приносить еду, болтать, когда ему хочется, не надеяться, не наказывать, а быть в
том, что я намечтала себе тогда у водопада?
Он медленно поправлялся, сначала стал садиться в кровати, потом без поддержки доходить до ванной и обратно, наконец, однажды сел там на табуретку и самостоятельно помылся теплой водой из тазика, который я принесла.
У него были очень живые глаза, я никогда раньше не видела у людей настолько живого взгляда. Я привыкла, что обычно у всех глаза непроницаемые.
И мне нравилось, что он на меня смотрит, в его глазах я,
видимо, выглядела лучше, чем была.

Зарядили дожди, холодные, косые, весенние. Они шли несколько недель, и под набрякшим небом свежая растущая трава и свежая растущая листва отливали зеленым мокрым светом, словно подсвеченные неземным солнцем. Дни с
Александром заканчивались, он об этом не заговаривал, но я
видела, как быстро он идет на поправку. Они были странными, эти дни: вроде ничего не произошло, но все изменилось,
во мне как будто включили душу в полный накал. И чувства
чередой проходили через нее. Радость, горе, злость, нежность, отчаяние, надежда, желание. Иногда такой силы, что я
не знала, что мне с ними делать, куда приткнуть. Внешне все
было как всегда, я делала свои обычные дела, и, когда присаживалась поговорить с ним, в наши привычные утренние
полчаса, виду не подавала. Входила в комнату, он уже сидел в
кровати — садился, едва меня заслышит, — я здоровалась, раздергивала занавески, чтобы впустить в комнату тусклый,
блеклосерый дождистый свет, отдавала ему поднос, садилась
на краешек кровати и спрашивала, как дела сегодня. Встре-

[227]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

Еще я любила, если он дотрагивался до моей руки или плеча, всегда легким скользящим движением, у меня внутри цветы распускались.
Мне хотелось знать, о чем он думает, целыми днями лежа
в одиночестве.
Кто он такой?
Изменилась даже комната, в которой он лежал. Она перестала быть старой спальней моих родителей, и каждый раз,
входя к нему с едой, я точно открывала дверь в иной мир.
Просыпаясь утром, я первым делом думала о нем, а вечером засыпала с мыслью о нем. Но он ничего не должен был заметить. Это была моя тайна. Утром я приносила ему завтрак,
и мы болтали, я садилась на краешек кровати, он ел и расспрашивал меня о моей жизни и о хуторе. Единственное, о
чем он не заговаривал, так это об Иваре. О себе рассказывал
мало. Но любил перебирать детские воспоминания о Норвегии. Еще любил пересказывать разные книги, но получалось,
как будто он о живых людях говорит. Однажды пошутил, что
надо было Гитлеру прочесть “Войну и мир”, тогда бы он два
раза подумал, прежде чем соваться в Россию. Ее завоевать
нельзя. Карл Двенадцатый пытался, и Наполеон, и Германия
во время большой войны, и теперь этот вот снова пыжится,
пока мы тут болтаем.
Ты знаешь, что Германия проиграет войну? — спросил он.
Я покачала головой.
Это исключительно вопрос времени, сказал он.

[228]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

тившись с ним взглядом, сразу отводила глаза. Если он дружески касался моей руки, отдергивала ее. А несколько раз даже
вставала, чтобы показать, кто я такая и кто он. Когда я уходила от него, сердце билось в груди тяжело и жестко. Отвергая
то, чего, может, и нет, ты выталкиваешь отвергаемое на поверхность и превращаешь в возможность.
Я знала, что нравлюсь ему, не сомневалась, что он часто
думает обо мне. Ведь постепенно и он начал отводить глаза,
если мы встречались взглядом, из этого я поняла: мысль о
том, что никак невозможно, посещает и его тоже.
Однажды я сдалась. Собираясь уходить, взяла поднос, и он
погладил мне руку.
Спасибо, сказал он, ты ангел.
Я поставила поднос обратно на столик, наклонилась и
прижалась щекой к его щеке. Когда я выпрямилась, мы посмотрели глаза в глаза. Потом я быстро ушла.
Ничего такого, все невинно, я только поцеловала его.
Но мы стали ближе. Я запомнила его тепло, его запах. Я
дошла до кухни и сразу села. Слишком много чувств и мыслей,
как наводнение, меня трясло от них. Я снова вскочила и вышла на дождь. Я знала, что это последний шанс остановить
то, что меня доконает. Знала, что надо вернуться в дом,
умыться холодной водой и проживать день дальше как ни в
чем не бывало. Но я не хотела. Я хотела к нему.
Распахнула дверь в старый дом и пошла вверх по лестнице; я знала: он лежит и вслушивается в мои шаги. Вошла в комнату и прямиком к нему, наклонилась и поцеловала его.
А когда выпрямилась, мне показалось, я не здесь. И такое
поразительное спокойствие, никаких метаний, они остались
позади.
Это было удивительное чувство.
Я хочу тебя, сказала я, глядя на него.
Стянула с него одеяло и медленно раздела его. Он лежал
совершенно тихо. Я разделась, он протянул ко мне руки и
улыбнулся.
После никто из нас ничего не сказал, я прижалась к нему, положила голову ему на грудь. Даже уходя все равно ничего не
сказала. “Мне пора” нарушило бы магию, вернуло нас в окружающую жизнь. Я оделась, нежно провела рукой по его груди,
поцеловала его и тихо вышла. На улице воздух был исполосован дождем, земля раскисла, в колею от грузовика набралась
серожелтая вода. Что будет, когда Ивар вернется домой, я не
представляла: как я себя поведу, все ли написано у меня на лице, будет мне страшно или стыдно. Всякому горю свое время,

К возвращению Ивара во мне не было ни крупицы ни страха,
ни вины. Он ничего не заметил, я была какая всегда. И ребята
тоже не заметили. С собой я держалась начистоту, от мыслей
не пряталась, а все потому, что ничего плохого не сделала. И
это тоже было мне в новинку. Жить без тени. Без темных закоулков, в которые прячут довольно очевидные истины.
Но меня пугало, как я пойду к нему. Еще не имелось формы для того, что между нами было. К тому же я не знала, какие у него мысли — только чувства.
Вдруг нас разделяет пропасть?
Я понесла ему обед, когда Ивар еще сидел за столом, чтобы ясно показать — между мной и тем другим нет ничего, что
боится дневного света.
Сердце колотилось в груди, как у девчонки, пока я поднималась по лестнице и думала, как он там меня ждет.
Я скучал по тебе, сказал он тихо, когда я вошла в комнату.
Я остановилась перед ним.
Иди ко мне.
Не сейчас, сказала я.
Нет, иди.
Он внизу, дома.
Александр встал.
Тогда я к тебе пойду, сказал он.
Встал сзади меня, обхватил за талию, поцеловал в затылок.
Ты очень хорошая, прошептал он.
Я тебя люблю, прошептала я. Он задрал мне платье, стянул с меня трусы и вошел в меня. Я наклонилась вперед и
оперлась о подоконник. Я дрожала всем телом, и дверь внизу
хлопнула в другом мире, далекодалеко.
Еще, твердила я, еще, еще, еще.
Ты очень хорошая, шептал он.
О, стонала я. О!
Никто не может отнять у меня те дни. Каждое утро я просыпалась счастливая, с таким сильным счастьем, которое защищало меня от всего, делало непобедимой.

[229]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

сказала я себе, пошла в спальню, открыла окно и легла навзничь на постель. Во мне словно бы включились механизмы,
о наличии которых я не знала.
Так вот оно какое, счастье.
Так вот оно какое, удовольствие.
Я закрыла глаза и заснула под шум дождя за окном, ветер
мотал его то вверх, то вниз.

[230]
ИЛ 9/2018

Мы почти не говорили, напряжение было слишком велико, мы просто хотели друг друга.
Счастье стало нам щитом.
Послезавтра я уезжаю, сказал он однажды вечером.
Ты не смеешь, сказала я.
Мы найдем способ быть вместе, сказал он.
Ты пообещал, сказала я.
Я тебя люблю, сказал он.
Ты знаешь, что мне до сих пор никто такого не говорил? —
спросила я.
Надеюсь, и потом никто и не скажет, ответил он.
Я тебя люблю, сказала я.

Книга за книгой

А еще был Ивар, дети, соседи, другие солдаты. И встречи по
вечерам, тайком, урывками, но слишком мало; и для него мало, и для меня.
У меня нет никого другого, сказал он. Ни семьи, ни друзей
закадычных. Я свободен, как ветер. Я так себя не ощущаю, но
это факт. Иногда я думаю, какие возможности свобода дает.
Что я могу ехать куда хочу, делать, что хочу. Понимаешь?
Да.
Давай со мной на волю.
Я не могу.
А хочешь?
Да.
До того я никогда не думала, что мир открыт. Я знала, что он
гдето есть такой открытый, но не для меня, на себя я его не
примеряла. И я не поэтому поступила так, как поступила.
Просто я думала об Александре все время, каждую минуту чувствовала его рядом, все мои чувства были устремлены к нему.
Жить без него мне казалось невыносимо. Невыносимо. Это
было как помешательство. Меня тянуло к нему с силой, против которой я не могла устоять.
Пропади оно пропадом думала я. Со мною вместе.
А дети не пропадут. Они уже большие, справятся. Они
сроднились со здешней жизнью. Они не мои, они свои собственные.
Утром, когда никого не было, я сложила рюкзак и спрятала на сеновале. Вечером, когда все уснули, я взяла его и пошла
вдоль ограды к лесной опушке на краю хутора, он ждал меня
там.
Мы поцеловались через ограду, прежде чем я стала перелезать через нее.
У тебя последний шанс передумать, сказал он.

Я не передумала, ответила я.
Я — дезертир, сказал он. Поймают — повесят.
Идем, сказала я, взяла его за руку и пошла к фьорду в линялом свете июньской ночи.

[231]

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

ИЛ 9/2018

Через час нас подобрала лодка, рыбачья шхуна, оба хозяина,
братья, были на борту, Александр им заплатил.
Я знала их с детства, они никак не ожидали увидеть меня
здесь, и было заметно, как им неприятно.
Меня развезло от вони бензина и качки, но все же я поспала несколько часов, положив голову Александру на колени.
Мы дошли до места к полудню следующего дня. Было облачно, холодно, фьорд под горами казался черным. Братья
подвели лодку вплотную к скалам, я взяла рюкзак и спрыгнула на выступ.
А дальше начался кошмар. Я до сих пор не верю, что правда видела все это, что оно мне не привиделось.
Александр наклонился над своим рюкзаком и выпрямился
уже с пистолетом в руках. Сначала он в упор выстрелил одному брату в голову, потом второму в грудь, тот упал, и Александр выстрелил в него еще раз, в голову.
Видимо, я закричала.
Александр посмотрел на меня, разинув рот, как будто не
понимая, как так вышло. Пройдя в каюту по палубе, где лежали два тела, Александр сдал лодку назад и повел обратно в
море.
Во мне все остановилось. В голове не было ни единой
мысли.
Я наклонилась вперед, меня рвало.
Лодка качалась в паре сотен метров от берега. Он возился
с чемто на палубе. Значит, не бросил меня, подумала я.
По движениям я поняла, что он выкинул трупы за борт.
Я села на корточки и сделала несколько глубоких вдохов и
выдохов. Ноги дрожали, и руки, и тело.
Лодка вернулась. Рев мотора бился о скалы невыносимо
громко. Александр спустился вниз, сколько времени его не
было на палубе, не знаю, я время не понимаю, все произошло
мгновенно, но тянулось бесконечно.
Он вылез на палубу, надел на спину рюкзак и перепрыгнул
на выступ, а лодка медленно завалилась на один бок.
Он постоял, глядя, как она тонет, потом поднял глаза на
горы.
Они бы нас выдали, сказал он. Если не по своей воле, то на
допросе.
Я не могла на него смотреть, когда он ко мне повернулся.

[232]

Нас бы схватили, меня прикончили, а тебе пришлось
жить с позором в той же деревне всю жизнь.
У тебя заранее был такой план, сказала я.
Пойдем, позвал он. Надо идти.

ИЛ 9/2018

Воскресенье, 31 июля 2016 года
Мы шли вглубь долины. Было темно, мокро, вдоль по склонам гор стояли огромные неподвижные ели. Я переставляла
ноги, ни о чем не думая, механически, была не в себе. Иногда
искала взглядом его спину и затылок. Мужчина, которому я
слепо отдалась вся целиком. Я ничего о нем не знаю. У меня
было к нему много чувств, но не страх, возникший теперь.
Мы остановились у ручья, попили воды.
Я не монстр, сказал он, вытирая рот рукавом. Если ты об
этом теперь думаешь.
Но я боюсь тебя.
Это война. На войне убивают.
Они не воевали, сказала я.
Я тебя люблю, сказал он.
Я тебя совсем не знаю.
Я тот, кто тебя любит.

Книга за книгой

Весь день мы шли вверх по склону горы. Когда поднялись на
вершину, развиднелось, на западе между облаков проглянуло
солнце.
Он спросил, выдержу ли я идти еще несколько часов.
Да, ответила я.
Вот ты и на свободе, сказал он. Наслаждайся, пока можешь.
Не понимаю тебя, сказала я.
Мы уже шли дальше.
Ты не повязана никем и ничем, сказал он. Но дороги назад
нет.
Он плакал, когда мы той ночью были близки, я нагнулась, потерлась щекой о его мокрую щеку, поцеловала и почувствовала соленый вкус. Я люблю тебя, сказала я, схватила его руку и
прижала к земле, он лежал на спине и смотрел на меня, и я не
знала, что он думает, но понимала, что чувствует, и волна счастья и горя подняла меня.
Потом я прижалась к нему, и мы заснули.
Когда я утром проснулась и увидела, что он сидит на корточках и режет колбасу, которую я прихватила с собой из дому, и раскладывает ее на нарезанный им хлеб, я поняла, что
он имел в виду вчера. Подошла к нему и обняла.

[233]
ИЛ 9/2018

Карл Уве Кнаусгорд. Дневник. Июль

Дороги назад и правда нет, сказала я.
Он покачал головой.
И мы совершенно, совершенно свободны.
Вечером мы сидели перед горной хижиной, вокруг все пылало красными отблесками заходящего солнца. Мы постучались сюда несколько часов назад, рассказали историю, которую сочинили вдвоем, и поужинали с хозяевами.
Не знаю, насколько они нам поверили, вероятно, нет, но
это неважно. Я весь вечер болтала и смеялась, во мне пузырилась бурная радость, и, когда мы сидели и смотрели на закат,
я опять засмеялась, но почемуто не смогла остановиться.

Ингер Кристенсен
[234]
ИЛ 9/2018

Это (Det). Prologos1
Перевод с датского Алёши Прокопьева
Послесловие Михаила Горбунова

Книга за книгой

Это. Это было... и всё на Этом. Так Это началось. Оно есть.
Идет дальше. Движется. Дальше. Возникает. Превращается в
это и в это и в это. Выходит за пределы Этого. Становится
чемто еще. Становится [чемто] большим. Сочетает
Чтотоеще с Тем, что вышло за пределы и Этого. Выходит за
пределы и этого. Становится отличным от чеготоеще и вышедшим за пределы этого. Превращается в Нечто. В нечто
новое. Нечто постоянно обновляющееся. Которое тут же становится настолько новым, насколько Это только может быть.
Выдвигает себя вперед. Выставляет себя напоказ. Прикасается, испытывает прикосновения. Улавливает сыпучий материал. Растет все больше и больше. Повышает свою безопасность, существуя как вышедшее за пределы себя, набирает
вес, набирает скорость, завладевает [чемто] большим во время движения, продвигается дальше подругому, помимо других вещей, которые собираются, впитываются, быстро обременяются тем, что пришло изначально, началось столь
случайно. Это было... на Этом всё.
<...>
© Inger Christensen
© Алёша Прокопьев. Перевод, 2018
© Михаил Горбунов. Послесловие, 2018
1. Текст публикуется с сокращениями.

[235]
ИЛ 9/2018

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

Это горит. Это Солнце — оно горит. Так долго, сколько требуется, чтобы сгореть солнцу. Так долго до и так долго после эпох,
которые измеряются жизнью или смертью. Солнце сжигает
само себя. И сожжет. Когдато. Когданибудь. Промежутки времени, к продолжительности которых не существует восприимчивости. Не существует даже нежности. И когда Солнце погаснет — что жизнь, что смерть давно уже будут одним и тем же,
как это было и всегда. Это. Когда Солнце погаснет, Солнце освободится от всего. И от Этого тоже. Это было... на Этом всё. В
то же время, иногда Солнце все еще достаточно избыточно,
чтобы раздавать смерть настолько медленно, что она выглядит
как жизнь, пока жизнь продолжает фикционировать. Между
тем Солнце встает, Солнце садится. Свет и тьма сменяют друг
друга. Это освещается, проясняется, ослепляет и делается явным в дневное время, готовясь к тому, чтобы стать приглушенным, покрыться тенью, остыть, потемнеть, спрятаться. Это небо — иногда небеса, а иногда тьма. Звезды отмечают пунктиром
расстояния и маскируют пустоту, горят до тех пор, пока Это
длится. Или тьма — тотальна, и пустота затянута облаками, темнота скрыта темнотой, временная ночь во временном небе вместо Ничто, напоминает то, что будет дальше, чем будущее. После того как. После того как. До тех пор, пока Это длится. <...>
Море, льющее через край кислород и солнечные блики, поднимающее в день полного штиля божественную солнечную бурю, находит гиперболическое выражение полета и перетекает в
седьмое небо, в интерференцию между волнами света и воды, рушится, уходит под поверхность, где море купается в море света.
Но не горит, еще более смертоносное: это море Икара. Другой
мир. Нпрм., мир звуков, что молчит в своем собственном мире,
беззвучен. Мир поверхностей, погруженный в самого себя.
Или постоянно кипящий, бурлящий, переливающийся жемчугом мир, под наркозом тишины. Неугомонный, беспокойный
мир анестезии, светящаяся тьма, где свет и тьма — это лишь проявления недостатка интерференции между светом и тьмой.
Жизнь, что гораздо более опасна, чем Это. Другой мир, что
функционирует как образ смерти в мире.
Так ощутимо. [И вот] уже — разница между смертью и смертью гораздо больше, чем между жизнью и смертью. [И вот]
уже — пространство в целом может быть измерено смертью.
Отсутствующая безусловная пустыня сводится к бытию. Ожидание. Медлит в другом мире. Захвачена своей вечной игрой.
Сводясь к неудержанным деталям, что постоянно cближаются
и соединяются, сопоставляются, комбинируются, ищут уплотнений. Ищут видимости, находят, нпрм., бездомное Это. Это —
Летаргическое море.

[236]
ИЛ 9/2018

Это пришло, чтобы остаться. До тех пор, пока Это длится. Это
нашло свое окончательное местоположение. В течение некоторого времени. Отлилось в устоявшиеся формы. (Которые
могли бы быть сформированы подругому.) Нашедшее свое устойчивое проявление. (Которое может свободно обратиться в
другое Это). Привело себя в порядок, установило себя, нашло
себе место. Мир пришел в мир. Внутри мира. Привел свою видимость в порядок. Нпрм., в мире камня, нпрм., в очертаниях
континентальных шлейфов, незыблемых скрытых смыслов,
что ведут свой путь через горные хребты, приходят однажды
как скальные формации, слой за слоем непроходимых затверженных смыслов, так хорошо проработанных в своем собственном мире. Глубже смысла, без всякого смысла, в химическом сне, утихомиренно. Это было то, что двигалось, находило
себе место и теперь постоянно успокаивается. Как слюда,
гнейс и гранит. Как серный колчедан и кварц. Как усмиренная
лава, базальт, диабаз. Ища окаменелую перспективу. Находя ее
застывшей в блеске преувеличенных проявлений. Одухотворений. Прозрений, замешанных — на киновари и цинковых белилах. На золоте и серебре, платине. Твердые формы явной
видимости, видимости чистого значения. Подземные игры.
Нпрм., играющие темные кристаллы, отдающие свои светящиеся краски вслепую. Черный рубин, сапфир, бирюза. Черное прозрачное стекло, алмаз. Черные белые опалы. Черное
белое. Тонкие структуры организованных беспорядков, скрытые переходы между жизнью и смертью. Неуязвимая игра. В
уязвимом мире.

Книга за книгой

<...>
Это было то (Это), что было необходимо. Необходимо сейчас.
Это, наконец, заставляет самого себя сделать чтото другое.
Принуждает себя играть роль, роль когото другого, кроме самого себя. Как само собой разумеющееся. Заключать в себе себя как чужого, но вести себя подобно чужому для всего возможного другого, кроме себя самого. Чуждое и враждебное,
постороннее. И понимающее, то есть принимающее твою
сторону. Наконец, имеющее глаза на голове и озирающееся
вокруг. Свободно относящееся, нпрм., к миру камней, к царству растений, к воздуху, к воде и к своему собственному миру.
Как к другому миру. Наконецто. Может стоять на своих ногах
и уйти от своей собственной смерти. Совершенно свободно.
Хотя никогда не совершенно свободно. Всегда как часть преображения, дорогой ценой. С такой совершенной интуицией,
как может только животное играть, проигрывать свою смертность. Со всей страстью. Забывая себя. В погоне за всем воз-

можным другим, кроме самого себя. Забывая свою смерть.
Продолжая убивать. Все, что можно. Кормясь этим. Питаясь
смертью когото другого. Опорожняясь ей. Притворяться,
что это просто чтото так выглядит. Когданибудь. И в другом
мире.

[237]
ИЛ 9/2018

Просто, чтобы перемещаться между здесь и там. Просто, чтобы
начать производить то ли иное. Производить ряды совершенно одинаковых, совершенно свободных индивидов, что движутся, просто чтобы перемещаться между здесь и там. Но никогда не совершенно свободно. Просто, чтобы всегда опять и
опять вводить в действие видимость. Сохраняя жизнь в форме.
Умножая формы. Размножаясь. Сохраняя смерть бесформенной. За пределами фиктивной формы. Всегда так опрометчиво
прикрываясь забвением. Всегда тайно оставаясь в живых между здесь и там. Как будто речь о бесконечной протяженности.
Речь о точке перенаселенности. Всегда там, где смерть работает под прикрытием. Хотя никогда не совершенно прикрытая.
Никогда не открывая раковину мидии, позволяя мягкому Это
исчезнуть. Под покровом.
Как будто мягкое Это, это мягко исчезающее, бесформенное, в
химическом сне, утихомиренное забвение было единственное.
Это. Было единственное. Это. Как будто вот это и это и это было
меньше, чем Это. Как будто даже устойчивые выражения, стандартные обороты, меньше, чем это невыразительное, поддающееся Это. Как будто жизнь меньше, чем смерть. Да, меньше.
Жизнь, которая больше, — это по определению смерть. Может
снять маску и повторить: жизнь есть смерть. Так что пусть жизнь

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

Это максимально упорядочивается. В своем собственном мире.
Координирует, субординирует, надординирует. Как будто речь
о системе. Антецеденты и постпозитивы. Как будто речь о центре. Это речь о подвижных вставках, случайных скобках, о той
именно степени раздражимости, что называется жизнью. И которая движется дальше. Выставляет себя напоказ, прикасается
и испытывает прикосновения. Которая ведет себя от амебы к
амебе. Преследует случайные проявления, чтобы поймать индивидуальность: специфический круглый вакуоль, специфическую однородную плазму, странным образом раздвоенный
энергетический центр, или в сумме: специфическую форму
жизни, которая постоянно систематизирует свое бессилие: образует жгутиковые камеры, кремнистые спикулы, геммулы. Заключает несколько уровней симметрии в пределах одной медузы. Просто, чтобы умирать и умирать.

[238]
ИЛ 9/2018

идет своим чередом. Опять и опять формируя свои формы, чтобы достичь более плотной бесформенности, повторяя формирующую формальность. Формальное различие между морскими
звездами и змеехвостками; морскими огурцами и морскими лилиями, трематодами, гребневиками, коловратками, плеченогими — листоногими — усоногими, повторяя чисто формальное
различие между раками и бабочками, пауками и блохами.
Повторяя: головохордовые — личиночнохордовые — мшанки,
смерть, круглоротые — скаты — пластиножаберные рыбы, исчезающие, земноводные, змеи, мягко исчезающие, бесформенные,
ящерицы — вараны — птеродактили, утихомиренные в глубоком
химическом сне. Есть Это единственное. Забвение есть единственное Это. Паутина, скомканная ветром, пыль, что улетает, отступая, окрашивая крылья бабочки в серый, в цвет придавленной землей, увядшей от холода улитки, жуки — кузнечики, они
сгорают, рыба сохнет на солнце, мерзнет во льду, устойчивые
выражения, которые вырываются, трепещут, превращаются в
пыль, на ощупь ищут форму, находят случайным образом, нпрм.,
нечто бесформенное, это место в непрестанном движении между жизнью и смертью, то место, где, невыраженное в невыразительном, находит однако свое выражение. Несвязанно. И поэтому действительно щемященежно. <...>

Книга за книгой

Некий мир пришел в этот мир в этом мире. Сжатый мир, окаменевшая перспектива, непроходимый фиксированный смысл,
так хорошо поддерживаемый, с бетонными фундаментами,
стальными конструкциями, с укрепленными сваркой массивными блоками, колоссальными конфигурациями, затвердевшими
в иллюзиях выспренной выразительности, пришел в мир, упорядочил себя — установил себя — нашел себе место, город, стандартизированный хаос, с упорядоченными видимостями.
В некотором смысле город это масса. Такая пористая масса.
Глыба с кавернами и трещинами, с дырами, шахтами, путепроводами и трубами, с туннелями, пустотами, подземными коммуникациями, замкнутыми каморками. Коробки, сбитые, подвешенные, наугад соединенные между собой, наконец функционируют, служа главным образом для того, чтобы закрывать со всех
сторон специально вжитых туда жителей. Для того чтобы
сгруппировать их, отделить их друг от друга, дать им место, где
они могут лежать, пока ждут.
В некотором смысле город — это окаменелость, полый объект, превратившаяся в известь импортная губка из бетона, чьи

лабиринтообразные ответвления и тупики заставляют временно присутствующих жителей искать. Этот поиск распределяется по дорожной сети, автобусным маршрутам, сетке железных дорог, далее через парадные двери до лестницы,
лифта, идут через проходы, коридоры, наконец, через передние помещения, подсобные помещения в помещения, где
ждут.

[239]
ИЛ 9/2018

В некотором смысле город представляет собой лабиринт. Лабиринт, состоящий из лабиринтов поменьше, чьи временно перемещающиеся жители содержат видимости в порядке, размеренно перемещаясь, к примеру, на фабрики, адаптируясь,
перемещаясь регулярно, к заданным пунктам назначения,
нпрм., к сохраняющимся во времени и пространстве временно
присутствующим вещам, что перемещаются размеренно, а стало быть, регулярно, привязанные к видимости, поддерживаемой жителями.

В некотором смысле город — это офис, центральная администрация по управлению, перемещению, иллюзии. Случайные жители — случайная жизнь — случайная смерть зарегистрированы, проанализированы, преобразованы в рисунки и таблицы
статистических данных. При достаточно большой случайной
выборке и с достаточно большим материальным накоплением
жизни иррациональных элементов смерть становится возможностью снабдить иллюзию логической формой.
В некотором смысле город является логической формой. Производство, которое производит потребление, которое потребляет продукцию и т. д. Производство временно присутствующих жителей, что потребляют себя самих, в то время как они
производят временно присутствующие вещи, которые они также потребляют. Этим двойным потреблением содержатся в порядке те видимости, которые, в свою очередь, держат жителей
в порядке, так что они могут жить, следуя логике вещей.

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

В некотором смысле город является видимостью. Это система функций, функционирующая, чтобы функционировать,
благодаря чему чтото другое может функционировать, и потому что чтото другое функционирует. Система видимостей,
которая симулирует, чтобы симулировать, благодаря чему
чтото другое может симулировать, и потому что чтото другое симулирует. Временная функционирующая видимость находящихся во временном порядке временно функционирующих офисов и т. д. и т. п., пока видимость функционирует.

[240]
ИЛ 9/2018

В некотором смысле город является двойным забвением.
Система потребления, способная скрывать все скрытые переходы между жизнью и смертью. Забвение, которое избегает рассматривать себя как забвение. Забвение, о котором забыли. Оно скрывается под очевидным присутствием вещей,
присутствующих во временно присутствующих магазинах,
оно же — тонкая структура вещей, которая организует беспокойство жителей как спокойствие.
В некотором смысле город есть покой и порядок. Все присутствующие жители, что характеризуются перемещением и
беспокойством, сохраняют спокойствие и стабильную занятость, где всякое перемещение, всякий перемещающийся
житель адаптированы ко всем присутствующим вещам и где
любое беспокойство, любое неспокойствие отдельного жителя канализируется в коллективное производство всех присутствующих вещей, которые сохраняют спокойствие и порядок.
В некотором смысле город представляет собой круг. Временно
перемещающиеся жители приводят самих себя и друг друга в
движение и тем самым приводят в движение круг. Иногда круг
приводит видимость в движение, если временные жители медленно перемещаются, попрежнему стоя в парках, на площадях
или сидя на скамейках, в ресторанах и кинотеатрах, как если
бы речь шла о свободе. Значит, речь о свободе.
В некотором смысле это и есть речь о свободе. О том, чтобы
забыть и быть забытым. Прикрыть случайную смерть случайной жизнью. Устроить лабиринты, чтобы исправить то, что
скрывает это место, те места, где город мимоходом опорожняется тем, что он потребил: склоняемая склонность, недвижное движение и не имеющая иллюзий иллюзия. Соответствующие количества случайных жизней, что дает
случайной смерти логическую форму.

Книга за книгой

Они распределяются по большим или малым домам, в больших или малых домах, в большем или меньшем количестве.
Нпрм., большим числом в маленьком доме или наоборот. Распределение лишь случайное.
Они ждут в спальне, гостиной, прихожей, кухне, туалете во
дворе или ждут в гостиной, столовой, в гостиной с камином, в
комнате с выходом в сад, в телевизионной, в помещении для
торжеств, в гостиной, в холле, на крыльце и в спальнях.

Они ждут на улицах, в проездах, во дворах. В подвалах, на
чердаках. В сараях, кладовых и клозетах. Или ждут в садах и
садах на крыше. В патио, на верандах. Укрывшись от ветра на
террасе, в баре, у бассейна.
<...>

[241]
ИЛ 9/2018

Они симулируют, потому что это порядок — то, что они симулируют. Следя за порядком в своей жизни, они думают, что
они следят за порядком в смерти. Они заботятся о жизни и
стандартизируют хаос, и все это происходит в то время, как
смерть упорядочивает все.
Они симулируют. Как будто есть чтото, от чего можно было
бы уйти. Как будто смерть, утихомиренная в химическом сне
забвения есть чтото другое, как будто человек не человек.
Как будто жизнь не есть функция. Смерти.
Они симулируют. Как будто есть чтото, чего можно ждать.
Как будто жизнь не все более глубокое забвение — химический сон — умиротворение, или человек не человек, сорванный и отброшенный, мчащийся в бесформенное.
Они симулируют, потому что они симулируют жизнь. Симулируют так же свободно, как только разве что конфликт может симулировать свою устойчивую модель. Так интуитивно,
как только жизнь симулирует свою продолжительность, свое
единственное движение. Свою смертность.

Они ждут в кюветах для новорожденных, в кроватке, в коляске, в детских яслях и в подготовишках. Ждут в школе, в
тюрьме, дома и в приемном покое. В среднеообразовательных школах, интернатах для трудновоспитуемой молодежи и
в учреждениях высшего образования.
Они ждут во дворце спорта, в школе верховой езды, в бассейне.
Ждут в автомобилях и каретах “скорой помощи”, в отделениях неотложной помощи. Ждут и ждут в операционной комнате и потом, подключенные к аппаратам искусственного дыхания, во все
более глубоком химическом сне — забвении — умиротворенности.

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

Они распределяются по жизням различной длительности.
Размещаются временно в состояниях различной продолжительности. Размещаются в состоянии, длительности которого они не знают и внезапного прекращения которого они
ждут все время ждут.

[242]

Они ждут в казармах для военных и отказников. В бараке для
инфекционных больных и нищих. Ждут на команднодиспетчерских пунктах, в постоянных комиссиях и сверхзвуковых самолетах. В Совете безопасности. У пусковых установок.

ИЛ 9/2018

Они ждут в лагерях беженцев, добровольцев и солдат. Ждут в
центрах реабилитации, социального обеспечения и культуры. В секретариатах, ведомствах, министерствах, комитетах.
И в рекламных агентствах. В газетных синдикатах.
Они ждут в больницах, в школах для взрослых, в частных лечебницах. Ждут в институте радиологии, медицины и искусственных органов. Ждут в домах престарелых и различных
заведениях для немощных, страдающих одышкой или пораженных раком.
Они ждут в тех местах, где они живут, пока они ждут. Ждут,
чтобы жить, пока они ждут. Жить, чтобы жить. Пока ждут.
Жить, чтобы жить. Пока они живут. Пока они ждут. Пока они
живут. Ждут. Живут.
Они вступают в контакт друг с другом и, следовательно, не
могут избежать, нпрм., того, чтобы пожирать друг друга, чтобы есть друг друга всю оставшуюся жизнь.
В первую очередь, убивают часть себя самих, чтобы быть уверенным, что все оставшиеся части, даже если их мало, сохранялись и/или, по возможности, использовались.
Они находят свою собственную инерцию и теряют свою
склонность к свободным отношениям с другими людьми, потому что они должны найти себя в инерции друг друга.

Книга за книгой

Или же они стремятся изменить характер друг друга и нуждаются, нпрм., в том, чтобы избежать изменения своего собственного
характера и сокращения своих собственных потребностей.
Они ловят друг друга в предварительной игре, сводя жизни
друг друга к сдержанным деталям жизни, которая только получает случайное выражение.
Они функционируют отлично, но без напряжения, без мощи,
не привнося свои особенные части, свои правила в игру, которая заключается в том, чтобы любить друг друга.

Они вживаются в свои роли, чтобы исключить пустоту и свободно относятся друг к другу, в частности, будучи незнакомы
друг с другом.
В то же время, пока они всё еще достаточно избыточны, чтобы раздавать смерть настолько медленно, что это выглядит
как жизнь, — они пытаются любить ненависть друг друга.

[243]
ИЛ 9/2018

Они находят свое место в мире и медлят в другом мире, находят
точное место, нпрм., где они медлят, чтобы найти друг друга.
Они погружаются в поверхность друг друга, прорастают немо в звуки друг друга, функционируют друг в друге, как
смерть, в беспокойном мире анестезии.
Они смешиваются друг с другом, ныряют друг в друга, тонут
друг в друге, переливаются друг в друга, но они не сгорают:
они слишком смертны для этого.
Они пришли, чтобы остаться друг в друге, до тех пор пока
Это длится, и достичь своего окончательного размещения
друг в друге, хорошо бы на всю оставшуюся жизнь.
Они замораживаются друг в друге, располагаются друг с другом, держат ситуации друг друга под контролем, а видимости
друг друга в порядке.
Они разместили слой за слоем непреодолимо определенное
мнение внутри друг друга, чтобы, наконец, получить непоколебимое толкование друг друга.

И они могут снять маски друг друга и повторить: жизнь есть
смерть. Пусть жизнь идет себе своим чередом. Обустроить
свою смерть, чтобы повторить жизнь.
После того как они преследовали друг друга и нашли друг друга, отвечали друг за друга, нпрм., за убийство друг друга, они
размножаются.
После того как они сохранили жизнь друг друга в форме размножения, они начинают сохранять смерть друг друга бесформенной и экспериментировать.

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

Они носят маски друг друга, чтобы играть в свою игру до конца, свою двойную игру, и, чтобы, наконец, убить себя, просто
поубивав друг друга.

Они экспериментируют со свободой друг друга и начинают
говорить о свободе друг друга, пока они экспериментально не
начнут делать вид, что она существует.

[244]
ИЛ 9/2018

Они экспериментируют с конфликтами друг друга, с общими
конфликтами и формулировками и формулируют все конфликты друг друга в стабильных общих моделях.
Они экспериментируют с формулировками друг друга, к примеру, с формулировками друг друга о продолжительности
жизни и возможных будущих перспективах.
Они экспериментируют с границей между собой, границей
между движением и изолированным покоем, а это — жизнь, в
которую они инвестируют, и смерть, которую они получают.
Они экспериментируют с функциями друг друга, системой
органов, тканей и скелетов друг друга и обостряют человеческий опыт друг друга.
Они экспериментируют с попытками пережить друг друга и
дистанцируются от смертельной опасности друг друга, от зарождающейся бесформенности.
Они экспериментируют с нежизнью друг друга, как если бы
она была смертью, и существуют, нпрм., люди, как если бы
они не были людьми.
Они существуют как мир внутри мира друг друга и, в частности, служат для хранения друг друга, одной химеры внутри
другой.
Они существуют как лабиринты внутри лабиринтов друг друга, чьим непредсказуемым поворотам они следуют, как они
следовали конкретным системам.

Книга за книгой

Они существуют как видимости друг друга, как образы, накапливающиеся в иллюзиях друг друга, но делают вид, как будто
это язык логических форм.
Они делают вид, что их неизменное воспроизводство взаимного потребления точно соответствует их собственной глубинной потребности взаимного потребления.

Они делают вид, что можно забыть случайную смерть друг
друга в мире, где присутствие, движение, иллюзия создают
свой собственный мир.
Они делают вид, что их случайная жизнь не является функцией смерти, не чемто сорванным и отброшенным, уже бесформенным, но является другим миром.

[245]
ИЛ 9/2018

Они делают вид, что жизнь не является постоянно все более
глубоким забвением химическим сном умиротворением все
более медленным ошеломляющим падением и исчезновением. Ничем.
Они делают вид, что они ждут, чтобы жить, чтобы сделать
возможным для когото жить, и, как во сне, всё пытаются
сделать вид, будто они живут.
Ктото заходит в дом и смотрит из своего окна на улицу.
Ктото выходит из дома и смотрит с улицы на свое окно.
Ктото ходит по улице и видит других по пути.
Ктото заходит по пути и смотрит на дом, как на свой собственный.
Ктото всегда в пути и не обращает внимания на дома.
Ктото не обращает внимания на других, идущих по улице.
Ктото обращает внимание на себя, когда выходит на прогулку.
Ктото идет по улице, чтобы обратить внимание на себя.

Ктото выходит из домов других, но не смотрит на них.
Ктото приходит к себе домой, но не включает свет.
Ктото не хочет, чтобы на него смотрели, но сидит в одиночестве в темноте.
Ктото ходит в темноте, он ищет свет в доме.
Ктото зажигает свет в своем доме, но не ждет, что ктото придет.

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

Ктото обращает внимание на себя и заходит в дома других.

Ктото всегда ждет когото, но забыл включить свет.
<...>

[246]
ИЛ 9/2018

Ктото одинок, потому что он не был в состоянии мыслить себя иначе.
Ктото одинок, потому что был в состоянии мыслить себя
иначе.
Ктото одинок, потому что исчез в своих мыслях.
Ктото всегда одинок и считает себя умирающим.
Ктото умер и лежит в доме с окнами на улицу.
Ктото умер и лежит в доме, где горят все огни.
Ктото умер в доме, который иначе был бы полностью заброшен.
Ктото умер там, где никогда не ожидали найти когото.
Ктото умер, и внезапно появляется среди всех остальных.
Ктото умер, и виден тем, кто все равно проходит мимо.
Ктото умер, и его вынесли из его дома с наступлением тьмы.
Ктото умер, и его рассматривают те, кто, наконец, ослеп.

Книга за книгой

Ктото стоит не двигаясь и, наконец, оказавшись наедине с
другим умершим.

Это было — и всё на Этом

[247]
ИЛ 9/2018

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

Цикл стихов “Это” (Det, 1969) Ингер Кристенсен стал для 1960-х одной из
ключевых книг. “Это” не просто художественный подвиг, но и текст, подытоживающий ряд тенденций того времени. Йорген Лет назвал его “провидческим озарением, сконцентрировавшим опыт целого поколения”. Дебютный для Кристенсен “Свет” вышел в 1962-м, за ним, год спустя, последовал
сборник “Трава”. Оба сборника близки по стилю поэтике Клауса Рифбьерга, Айвана Малиноуски или Йоргена Густава Брандта. Но все меняется
спустя шесть-семь лет с появлением “Это”, когда Пер Хойхольт, Ханс Йорген Нильсен, Йорген Лет и другие начали создавать экспериментальные направления в литературе, конкретизм и системную поэзию.
“Это”, назовем его лирическим эпосом, создан по канонам системной
поэзии, и его сложное смысловое содержание гармонично сочетается с
рамками строгой формальной схемы. Понятие системной поэзии, введенное литературным критиком Стефеном Хальсковом Ларсеном в 1971-м году,
охватывает тексты, построение которых в большей мере опирается на формальные принципы, такие как числовые ряды, и в меньшей степени — на
содержание или нарратив. Система как литературный инструмент играет
решающую роль в произведениях Ингер Кристенсен, в особенности это относится к сборнику “alfabet” (1981). Для Ингер Кристенсен, впрочем, жесткие рамки формальных ограничений не становятся проблемой. Парадоксальным образом они генерируют новый поэтический язык. Часть
“творческой свободы” поэта, понятное дело, жертвуется во благо обретения языком большей степени самостоятельности, поскольку творить начинает сама система и сам язык. Между Ингер Кристенсен и другими современными ей поэтами, такими, как Ханс Йорген Нильсен, Свен Оге Мадсен,
Пер Хойхольт и Клаус Хек, образуются связующие звенья.
Произведение делится на три больших главы. В качестве введения выступает “Prologos”, содержащий 526 строк. Далее следует большая средняя
часть под заглавием “Logos” и завершается весь текст главой “Epilogos” в
528 строках. Ингер Кристенсен ведет здесь речь о творении и о творческой
силе языка, которую она помещает в рамки строгой философской системы.
Несмотря на значительный объем, “Это” нельзя назвать необозримым или
хаотичным, напротив, его композиция максимально выверена.
В “Prologos” и “Logos” описано, в духе Ветхого Завета, сотворение мира, а
“Epilogos” описывает страх его гибели. Так каким же образом происходило
сотворение мира? Цикл начинается словом “это” (“det”), которое начинает
разрастаться и из которого, наконец, вырастает некий текст. Датское слово
“det” обладает исключительной многозначностью: оно является и местоимением “это” или “оно”, и связкой “то, что”, и определенным артиклем, используется также для субстантивации других частей речи. Такая многозначность
придает датскому языку интонационную гибкость, которой виртуозно пользуется Ингер Кристенсен. За словом “det” следует одно из идиоматических выражений, в котором оно используется дважды в разных значениях: “det var

[248]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

det” (дословно — “это было это”) — “ну, вот и все”, или “это было — и все
на этом” в переводе А. Прокопьева. В итоге из одного слова “это” экстраполируется целый мир. Так Ингер Кристенсен указывает на творение как на космологический феномен, но и на творчество как на феномен языковой, — оба
феномена взаимозависимы в рамках человеческого понимания мира. Сложное соотношение между языком и миром в целом является центральным
пунктом в цикле “Это”, как и в творчестве Ингер Кристенсен во всей его целостности. Кажется, что Ингер Кристенсен в “Это” постоянно бросает вызов
соотношению между языком и миром. Так, например, описательно говорится:
“Сжатый мир, окаменевшая перспектива, непроходимый фиксированный
смысл” — но одновременно обнаруживается твердая вера в возможность
творчества, которое язык раскрывает в системе.
“Это” является текстом, который своими многочисленными повторами
и удивительным языковым ритмом может воздействовать гипнотически,
если читать его на едином дыхании. Его языковые обороты и выражения,
кажется, постоянно становятся генераторами новых языков. Впрочем, если
верить Ингер Кристенсен, она начала писать “Это” совершенно случайно.
Был май 1967 года, я писала “Азорно”. И тут это неожиданно случилось. В
тот день, когда роман был завершен и я сидела и раскладывала листы рукописи и упаковывала их в конверт, у меня неожиданно вырвалось: “Это. Это было — и всё на Этом” — И весь вечер я, не переставая, работала над тем, что стало началом “Это”1.
“Это. Это было… и всё на Этом. Так Это началось. Оно есть. Идет дальше.
Движется. Дальше. Возникает. Превращается в это и в это и в это. Выходит за
пределы Этого. Становится чем-то еще. Становится [чем-то] большим. Сочетает
Что-то еще с Тем, что вышло за пределы и Этого. Выходит за пределы и этого.
Становится отличным от чего-то-еще и вышедшим за пределы этого. Превращается в Нечто. В нечто новое. Нечто постоянно обновляющееся. Которое
тут же становится настолько новым, насколько Это только может быть. Выдвигает себя вперед. Выставляет себя напоказ. Прикасается, испытывает прикосновения. Улавливает сыпучий материал. Растет все больше и больше” (Это.
Перевод А. Прокопьева).
Быстро пришло понимание того, что результатом будет что-то вроде рассказа о творчестве. И по тому, как двигались мои краткие фразы, и по тому, как
они все время взаимодействовали друг с другом и с собственным движением и
только движением, я видела, что они стали бы страшно сопротивляться, если бы
я вдруг ни с того ни с сего навязала им какого-нибудь человека, город или чтолибо еще по своему произволу. Мне пришлось начать все сначала и наращивать
текст постепенно, так, чтобы дело шло естественным образом.
Затем я задумалась над фразой: “В начале было слово, и слово стало плотью...” — я подумала: если бы можно было помыслить немыслимое, — что плоть
могла говорить, что одна клетка могла посылать сигналы другой клетке, — то
весь бессловесный мир обретал следующее невозможное (для человеческого
сознания невозможное) знание: в начале была плоть и плоть стала словом...
В попытке утвердить одновременно оба эти положения, эти парадоксальные
исходные предпосылки, я начала создавать то, продуктом чего являлась сама.
1. Здесь и далее цитируется Ингер Кристенсен “В начале было слово” в
переводе М. Горбунова.

В начале я фактически допустила, что меня как бы нет, что это (“я”) являлось просто некой говорящей плотью, допустила, что я просто некий побочный
продукт становления языка или мира. Поэтому первую главу я назвала
Prologos. То, что (пусть и фиктивным образом) лежит вне слова, вне сознания.
Окружение, допущения, точки зрения. Театральный пролог.

[249]
ИЛ 9/2018

Соответственно, саму “пьесу” было уместно назвать Logos. Слово, вызывающее вещи из небытия. Вещи, которые волею сознания появляются на сцене,
приходят в движение, между которыми возникают определенные отношения.
На этом месте я бы наверняка застряла, если бы мне в руки не попала
“Теория предлогов” Вигго Брендаля. Его попытку проанализировать и систематизировать части речи, выражающие грамматические отношения, можно без
натяжки прочитать так, как будто речь идет о той системе отношений, которые
как бы мимоходом выстраиваются стихами. У Брендаля я выбрала восемь слов,
которые могут поддерживать непрерывное движение и при этом позволяют
сохранить равновесие: симметрия, транзитивность, непрерывность, связность,
вариативность, расширение, целостность, универсальность.
Одновременно с этим я обратила внимание на то, что Брендаль писал об
универсальности: “По-настоящему всеобъемлющий синтез должен в конечном
счете охватить все области и степени типов отношений: абстрактные, конкретные и комплексные, центральные и периферические. Подобная всеобщая связь
могла бы, в силу своей природы, находиться на пределе самой мысли, она, в

Ингер Кристенсен. Это (Det). Prologos

Изначальное “это” в “Prologos” выступает как нечто чисто потенциальное, которое может обозначать что угодно и стать чем угодно. “Это” вводит
как языковой, так и естественный процесс сотворения, который становится все более определенным и дифференцированным по мере того, как “механизм” стихов захватывает все большее пространство вокруг себя, что
прослеживается и в графическом представлении главы “Prologos”. Первые
части текста предстают как единый большой блок из 66 строк, которые постепенно делятся на меньшие блоки, чтобы завершиться 66 отдельными
строками в заключении главы.
Средняя часть “Logos” размышляет об отношении человека и природы,
об освобождении женщин и молодежном бунте конца 1960-х. Бунт как феномен молодежной культуры, связанный с деятельностью левых сил, был
попыткой молодежи обозначить себя как особую категорию населения и
реакцией на изменения в обществе и в сознании людей. Свобода и принуждение, психическая норма и отклонение от нее — вот основные темы.
Ингер Кристенсен вдохновлялась британским психиатром Рональдом Дэвидом Лэйнгом, идеологом движения антипсихиатрии, важной фигурой
своего времени. Здесь образы застывшего и отчужденного существования
сменяются образами мятежа на грани разума и безумия.
Системообразующими в “Это” являются числа 3 и 8: глава “Logos” состоит из трех разделов, “Сцена”, “Действие” и “Текст”, которые, в свою очередь, делятся на 8 категорий (симметрии, транзитивности, непрерывности,
связности, вариативности, расширения, целостности, универсальности),
которые Ингер Кристенсен заимствует из теории предлогов датского лингвиста Вигго Брендаля. И, наконец, каждая из категорий делится на 8 нумерованных текстов.

качестве выражения качества переживаний, могла бы носить почти мистический характер”.

[250]
ИЛ 9/2018

Со своими изощренными числовыми системами и туманными отсылками как к труднодоступным языковым теориям Брендаля, так и к немецкому
романтику Новалису, “Это” может показаться эзотерическим и интровертным произведением. Важную роль и в ряде эссе Ингер Кристенсен, и в цикле “Это” играет неоднократно явно или подспудно цитируемое положение
Новалиса о том, что дух — это внешний мир, обволакивающий внутренний
мир тела, и при этом мир внешний является миром внутренним, возведенным в состояние тайны, но, возможно, и наоборот. Важным толчком к созданию цикла “Это” стала генеративная грамматика, которая приводит Ингер Кристенсен к пониманию человечества как удивительного
биологического проекта, делающего Землю уникальной, и языка как части
этого биологического проекта, возникающего как способ самопознания
Вселенной:
...мое знакомство с генеративной грамматикой Хомского и его же трансформационной грамматикой, его идеями о врожденной способности к овладению языком и об универсальных формальных правилах составления фраз,
которые являются определяющими для структуры языка, но которые одновременно допускают и порождение бесконечного множества предложений. Пророческие лингвистические идеи Хомского наполнили меня фантастическим
ощущением счастья. Недоказуемый, но несомненный факт, что язык — это прямое требование природы. Что я имею такое же “право” говорить, как дерево
шелестеть листьями. Если бы я только могла начать с молчания, прокрасться в
первые строки, спрятаться в них, как в воде, и пусть вода несет меня дальше, пока не появится первая рябь, и вотвот родится слово, предложение, и еще, и еще.
Ближе к завершению книги пришло стихотворение, которое отразило эту
умиротворенность:

Книга за книгой

Я вижу легкие облака
Я вижу легкое солнце
Я вижу как легко они рисуют
Бесконечный поток
Как будто они доверяют
Мне стоящей на Земле
Как будто они знают что я
Их речь

Йенс Блендструп
[251]
ИЛ 9/2018

Уффе Блендструп
1
по прозвищу Бог
Перевод с датского и вступление А. Чеканского

Роман ”Уффе Блендструп по прозвищу Бог“ (2004) стал важнейшей вехой
в творчестве Йенса Блендструпа и заслужил высокие оценки как у критики, так и в читательской среде, о чем свидетельствует и включение его в
школьную программу по литературе. Роман состоит из очень небольших
(от нескольких строк до двух с половиной страниц) эпизодов, в которых
прослеживается жизнь семьи психолога Уффе Блендструпа, его жены Герд
Лиллиан, шведки по национальности, в юные годы перебравшейся в Данию, и их четверых сыновей в течение почти тридцати лет с момента переезда в пригород Орхуса Риссков сразу после рождения младшего сына
Йенса и до смерти главы семейства от рака горла, через три года после которой все сыновья собираются вместе, чтобы помянуть отца. Главный герой — Уффе Блендструп — домашний тиран и горький пьяница, он издевается над своими домашними, когда под влиянием винных паров его
охватывают приступы немотивированного гнева, хотя, в сущности, он любит их, переживает за сыновей и помогает им. Автор рассказывает о нем с
юмором и иронией, порою злой, но гораздо чаще — доброй и теплой. Так,
он подсмеивается над его ”знанием“ русских реалий: тот назвал собаку в

Публикуется с любезного разрешения автора и агентства ROSINANTE & CO
© А. Чеканский. Перевод, вступление, 2018
1. Данная публикация представляет собой отрывки из романа. (Прим. перев.)

[252]
ИЛ 9/2018

честь какого-то русского генерала, фамилия которого, по-видимому, оканчивалась на щенко, вот пес и получил кличку Щенко.
В то же время роман можно считать и автобиографическим, ведь автор,
читай младший сын Уффе, то есть Йенс Блендструп повествует и о своих
детстве и юности, кстати сказать, без единого намека на сентиментальность или пафос. Сам Блендструп признавался, что начинал роман много
раз, но сперва ничего у него не получалось, и, только когда он стал называть отца Богом, дело сдвинулось с мертвой точки. С помощью этого приема автору удалось отстраниться от описываемых событий, найти дистанцию, необходимую для того, чтобы дать объективный (насколько это
возможно) портрет главного героя. Он просто описывает его действия, никак не комментируя и не оценивая их, отдавая последнее на откуп читателю. С другой стороны, отсылка к высшим силам и их всемогуществу создает комический эффект, ибо Уффе вряд ли соответствует такому прозвищу.
Некоторые критики упрекали Йенса Блендструпа за то, что и о страданиях отца он рассказывает с налетом иронии. На что он отвечал так: ”Это
очень датская книга. Мы, датчане, знаем, что противостоять злу можно,
только смеясь над ним. Мы умеем терпеть боль, потому что умеем смеяться
над нею. Мы предпочитаем жить с улыбкой, вместо того чтобы вечно хныкать в ожидании смерти. Отец и сам был ироничен, а в данном случае он не
только мой отец, но и мой голос“.

Книга за книгой

У

Бога юбилей. Он пригласил всех своих друзей. Лилли
и Ингемара Гланса, Поуля Хове, Випса и Бёрге, Трутовика, Ханне Росендаль, Фанни и Кирстине, Мугги, коммуниста Миявского и всех других славных людей. А подарки
все булькающие. И тосты им под стать. И Бог, как всегда, произносит ответный тост, превосходящий все остальные по
продолжительности и скуке. Ибо когда Бог держит речь, он
растекается мыслию по древу, но, если замечает, что слушают его без должного внимания, он оглядывает сидящих за
столом испепеляющим взором. Долгий праздник затягивается до глубокой ночи. И даже до утра. Покупая продукты для
угощения, Герд Лиллиан сломала руку, но ведь она жена Бога
и считает, что нет у нее времени нежить и холить свои болячки, и она весь вечер напролет болтает без умолку, смеется и
хохочет, чтобы никто не обращал внимания на ее изувеченную и ни к чему не пригодную руку. И когда Бог ближе к утру
делает бутерброды, она чувствует себя совершенно здоровой,
потому что эти двое, дада, эти двое любят друг друга. И праздник продолжается, и коммунист почивает на собачьей подстилке, и музыка звучит приглушенно в спальне, где спят
младшие сыновья. И хотя на дворе апрель, младшенькому запомнилось, будто дело происходило летом, а еще осталось в

[253]
ИЛ 9/2018

Йенс Блендструп. Уффе Блендструп по прозвищу Бог

памяти, что Бог и все остальные хлопали, встречая рассвет, —
и в тот день, и на следующий.
Хотя Бог ничего особого для этого не делал, он потихоньку научился отдыхать. Хотя Бог никаких особых усилий для
этого не предпринимал, он постепенно начал приспосабливаться к своей новой жизни. Вот он справляет малую нужду на
листья ревеня и не в силах удержаться от смеха. Вот он твердо стоит на зеленой траве, и впереди у него еще множество
лет. И ни одно из оставшихся ему мгновений он не проведет
затворником. Никогда больше не придется ему вести истории болезней. Никогда больше не придется ему мучиться бессонницей. Он, если захочет, может спать хоть до двенадцати
дня. Он теперь может развернуться во всю силу и во всем проявлять свою волю.
Бог явился домой с коробкой в руках. И с совершенно
красным от смущения лицом. ”Я купил собаку, — сообщает
он, — щенка. Не прикасаться!“ предупреждает Бог, но мелкие
уже запустили руки в коробку. Щенок малюсенький, однако
зубки у него острые, точно шило. И применяются по назначению. Руки у детей все в крови — и поделом. ”Вот так вот, — обращается Бог к своим отпрыскам. — Поймите, речь о чувстве
собственного достоинства. Он не позволит трогать себя за
просто так”. Бог весь вечер сидит с коробкой на коленях. И
только ему дозволяется заглядывать внутрь. Около полуночи
Герд Лиллиан замечает, что щенку пора бы пописать. И тогда
Бог выпускает малыша в сад. С такой осторожностью, будто
это вовсе не Бог, а ктото совсем другой.
Богов пес лежит у его ног. Бог уплетает жаркое с жареной
картошкой. Пес назван в честь некоего русского генерала.
“Щенко, — обращается к нему Бог и кормит пса со своей вилки, — попробуй. Это супер”. Пес смертельно устал. Он вам не
ночной пес, как, к примеру, Бог — ночной бог. Однако гастрономические традиции Бога велики и значительны. И стоит
только ему включить свет на кухне, как Щенко со своим хвостом, напоминающим ствол ”катюши“, уже тут как тут, словно
тот русский генерал. Цокцокцок цокает он когтями по линолеуму, нос просунут в чуть приоткрытую дверь, а на заспанной мохнатой эрдельтерьерской морде застыло печальное
выражение. ”Разве ты не дашь мне кусочек, хозяин? Ты и
вправду предал меня?“ Нетнет, Щенко, давай входи.
Богу попалась на глаза реклама в журнале Пенсионного
фонда магистров. Приезжайте в Ниццу, чтобы увидеть Францию с лучшей стороны. Остановитесь в ”Отеле Ницца“. Обслуживающий персонал говорит податски. Бог многажды подумывал о путешествии. Но всякий раз эти планы терпели

[254]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

крушение. Путешествовать — это для Бога великое дело, большие хлопоты. Но теперь, когда Бог отправился на пенсию, на
него явно нашло умопомрачение. Он теперь может все. В том
числе заказать билеты до Ниццы. Для себя и Герд Лиллиан. А
неподалеку от Ниццы находится Монако. Так что до княжества, наверное, не очень сложно добраться. И может случиться
так, что у них появятся французские друзья. Ну а закончится
поездка наверняка в Авиньоне. И не исключено, что Герд Лиллиан закажет себе дорогую шубу с серебряными пуговицами, а
Богу погладят один из его блейзеров. Тот, что с эмблемой выпускника известной школыинтерната. А пес останется на попечении младшего сына. Его освободят от занятий в школе на
всю неделю, что продлится поездка родителей. Ведь Щенко
щенок, а щенки с мебелью не церемонятся. Да и потом, неизвестно, не повредит ли его психике, если он будет дома один,
к чему он совсем не привык. Бог оставляет сыну немало наставлений. ”Если наш пес станет, к примеру, тереться ушами о
дверные косяки и тому подобное, что может быть проявлением тоски и жуткого стресса, рекомендуется дать ему дополнительную порцию вареного картофеля с соусом”, — пишет Бог,
в частности, в одной из памятных записок. Или так: “На случай нехватки питьевой воды, расставь миски с водой по всему
дому”. Да, Бог во всем разбирается и всем руководит. Ну и раз
уж они едут к морю, то даже купили плавки и купальный костюм, хотя сколько уж лет прошло с тех пор, когда Герд Лиллиан в последний раз появлялась на пляже. “Ладно, поглядим,
пригодятся ли они”, — заключает Бог. И вот настал день отъезда. Герд Лиллиан два часа провела в саду в ожидании такси —
вдруг они не увидят прибывшую машину за забором. А Бог все
это время находился в туалете изза жуткого приступа тошноты. Но вот подъезжает такси. Адьё, милый песик и милый сынок. Мы напишем из Ниццы. Неделя пролетает быстро. И вот
они уже снова дома. Через несколько дней приходят фотографии, сделанные во время великого путешествия. Двадцать
расплывчатых кадров в гостиничном номере, где Герд Лиллиан вяжет, пользуясь увеличительным стеклом, а Бог сидит на
стуле и читает “Приближаясь к нулю” Агаты Кристи. Пять
изображений Герд Лиллиан, машущей рукой перед фонтаном
возле Maison de Nice. Пять изображений Бога, машущего рукой перед фонтаном возле Maison de Nice. Впрочем, пару лет
спустя поездка уже называлась фантастической и сильно обогатившей обоих.
Дания пронесла Швеции в футбол — 1 : 3. И Бог запер Герд
Лиллиан в сарайчике для садового инвентаря. Ибо в поражении виновата она. ”Ведь всякий раз, как только она в комнате

[255]
ИЛ 9/2018

Йенс Блендструп. Уффе Блендструп по прозвищу Бог

появится, нам забивают! — неистовствует он. — Это уж как
пить дать. Всякий раз, стоит ей войти!“ — ”Но ведь мама хотела только подать нам бифштекс с яичницей...” — пытается
встать на ее защиту младшенький. “Она хотела только. ОНА
ХОТЕЛА ТОЛЬКО. Она шведка, сынок. Ты же понимаешь,
что это значит. За приятной наружностью таятся дьявольские шведские силы. Разве просто так она потребляет хлебцы
‘Густав Васа’?!” — “Да, но зачем же ее в сарае запирать? Ты же
знаешь, как она боится пыли и пауков”. — “Кто способствует
поражению Дании, тот заслуживает самой суровой кары”, —
ярится Бог и посылает сына в грильбар за хотдогами.
В гостях у Бога другой любитель задушевных бесед, повидимому, Миявский. И волны в гостиной ходят ходуном. “Кончай чушь пороть, — доносится оттуда громкий голос. — Нет на
свете людей, которые бы не страдали!” — “Ругаться ругайся,
но не завирайся”, — парирует Бог. Но, дело ясное, такой поворот в дискуссии ни одну из сторон не удовлетворяет. То один
из собеседников выходит за пивом, то другой. То один, бледный лицом, пошатываясь, отправляется в туалет. То другой,
пьяный в стельку, избавляется в сортире от только что приобретенной душевной тоски. Будто бы два вампира поочередно выпивают всю кровь друг у друга. Даже Герд Лиллиан не в
силах удержаться и смеется до слез. И мелкие тоже ушки навострили, понимая, что Богов гость и вправду бьется с ним в
жестокой схватке до победного конца. А вампиры располагаются каждый в своей части гостиной. Оскорбления сменяются задушевным разговором. Объятия уступают место угрозам
набить морду. И только с наступлением вечера в доме становится тихо. Соблюдая меры предосторожности, семья заглядывает в гостиную. Дверь, ведущая в сад из прокуренной до
черноты комнаты, оказывается открытой. На полу многочисленные следы заверений в дружбе и разочарований. Оба вампира отправились допивать в город.
Богов младшенький безответно влюблен. То есть была у
него зазноба, да сплыла. Бог, впрочем, не считает своего сына несчастным. “Любовь — штука сложная, сынок, — говорит
он. — Есть ведь и другие девчонки. На этой румяной дочке
пастора свет клином не сошелся”. Но уговоры не помогают.
Сына гнетет печаль, он целыми днями слоняется по дому в одном халате. А Бог понимает своих детей, он чувствует, как
больно сыну. И потому звонит матери девушки, беря на себя
роль посредника. А она работала у Бога секретарем в местной
больнице. “Разве это наша работа — спасать любовь наших детей?” — возражает мать девушки. “Да нет, наверное, нет, — ответствует Бог и переводит взгляд на спрятавшегося под дива-

[256]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

ном сына. — Но не страдать же мальцу. А может, она другого
себе нашла?” — “Нет у нее другого”. — “А может, у нее проблемы с психикой?” — “Нет у нее никаких проблем”. — “Тогда я
ничего не понимаю”, — сдается Бог. И кладет трубку. “Вот увидишь, найдешь себе другую”, — утешает он сына Бога и садится на диван напротив него. А тот все нюни распускает, ведь
Бог не смог спасти его.
Бог осуществляет контрольные звонки. Всю свою активную жизнь пенсионера он трудится над созданием социальной сети, охватывающей все те места, которые он может контролировать по телефону. И Бог этого не скрывает и
называет свой дом контрольным центром, откуда он может
следить за всеми, кого знает. Он считает священным долгом
приглядывать за своими ближними. По большому счету это
помогает ему удержать вселенную на краю пропасти, не дать
ей сгинуть совсем. И Богу это удается с блеском. Он звонит —
по большей части совсем некстати для собеседника на том
конце провода, — чтобы узнать, не творятся ли где какиелибо темные делишки или нечто такое, что могло бы его заинтересовать. Но делает это только после полуночи. Оно и понятно. Ведь он звонит лишь тогда, когда у него возникает
потребность в этом, для чего требуется кураж, драйв. А как
поймать этот кураж без определенной дозы спиртного?! Когда третий сын Бога, судовой механик, уходит в море, он частенько звонит его жене среди ночи, чтобы проверить, нет ли
у нее в гостях чужих мужиков. И если она отвечает отрицательно, Бог разговор затягивает и в какойто момент просит
собеседницу помолчать — он хочет послушать, не раздается
ли рядом с нею мужского дыхания. И если и на сей раз ответ
отрицательный, он просит ее отправиться в туалет и оставить трубку на столе в гостиной. Невестка у Бога девушка воспитанная, свекра слушается, но вскоре кричит в оставленную
в гостиной трубку: “Долго мне еще тут торчать?” — “До скончания века, — орет Бог в ответ. — Поверь мне, я знаю, как тебе тяжело, ведь мужика хочется!” И наслаждается, слушая,
как она до слез тоскует в отсутствие мужа. Находиться в Рисскове и иметь возможность управлять человеком, живущим в
Хадстене, — это, конечно, примета новомодных времен. Сидеть в блендструпском доме зимней ночью и слышать стук дождя по стеклам и грустные голоса молодежи. О, пребывающая в печали юная дева. В конце концов невестка не
выдерживает. Она швыряет трубку и в следующие два месяца
отказывается общаться со своим мерзопакостным свекром. И
навсегда Бог остается для нее одержимым тысячью демонов
чудовищем, управляющим судьбами других людей. Во всяком

[257]
ИЛ 9/2018

Йенс Блендструп. Уффе Блендструп по прозвищу Бог

случае, так она заявляет за рождественским обедом — к вящей
гордости Бога. “О, моя любимая невестка”, — говорит он за
омлетом с анчоусами. Сын же помалкивает. Ибо Бог управляет бутылкой обжигающего горло шнапса. Во имя отца, и сына, и невестки.
Богов младшенький наконецто закончил университет. И
теперь настала очередь Бога выполнить обещание, данное им
сыну, когда он отправлял его в Оденсе учиться на историка. В
семье Бога так заведено, что на первом месте образование, а
потом уж все остальное. Бог всю дорогу на этом настаивал.
Сперва четыре часа занятий, а потом четыре часа в кабаке.
Иными словами, четыре часа аскезы, а уже потом четыре часа
пьянства. Или же сперва четыре часа наслаждения духа, а потом четыре часа наслаждения плоти. Или же четыре часа добрых дел, потом четыре часа возмездия. Или же четыре часа настоящей живой жизни, а уж потом четыре часа мечтаний. “А я
знаю, что у тебя есть мечты, сынок. Только их надо воплотить
в нечто стоящее. Я вот так и сделал, когда был молод, — говорит Бог. — И ты тоже поступишь так, сын мой!” — “Да, конечно, отец”. Да, но теперь настала пора Богу проявить добрую волю. Ведь сын выдержал все испытания. И не каждому дано
стать магистром литературы и истории. Разумеется, не каждому. Хотя самто Бог тоже магистр. Между прочим, дело происходит как раз тогда, когда у Бога обнаружили рак. Что, однако,
не помешало ему явиться в Копенгаген сюрпризом. Сын встречает его на Главном вокзале. Вид у Бога забавный. Он в хлопчатобумажном плаще и с фетровой шляпой на голове. Да еще и с
усами, каковые Бог может отрастить в течение часа. А еще при
нем чемодан, он несет его с достоинством. “Нам пора, — заявляет Бог, отбросив сантименты. — Ты на чем приехал?” — “На
велике”, — отвечает сын. “Нет, в таком наряде ехать мне на багажнике не пристало”, — возражает Бог и берет такси. “Нам в
контору кредиторских акул”, — говорит Бог водителю. “Куда?” — вопрошает тот. “К фарисеям и евреям”, — заявляет Бог.
“Не знаю, где они находятся”. — “Нам куда, отец?” — вставляет
сын нервическим голосом. “В управление госстипендий, — сообщает с ухмылкой Бог. — Ты что, парень, совсем соображать
разучился?” — “А зачем?” — “А затем, чтобы снять ярмо с твоей
шеи”. Сын понимающе кивает. В управлении народу, точно
сельдей в бочке. Молодые люди маются в очередях, желая получить новый кредит или внести взнос в счет долга. “До чего
же мелкие людишки: прячутся на этой жалкой улочке, — бормочет Бог и смотрит на свои часы. — Просто убожество какоето”, — продолжает он и обращается к единственному сотруднику, который сидит без дела. “Чем могу?” — “Голубчик, я

[258]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

желал бы освободить своего сына от долговых цепей”, — громовым голосом сообщает Бог и ставит чемодан на стойку. Сотрудник с изумлением глядит на мафиозного вида старика с
усами. “Не соблаговолили бы вы споспешествовать мне в получении аудиенции у вашего вышестоящего начальства?” — осведомляется Бог. “Не надо выражаться так старомодно, — нервно
шепчет сын. — Они же ни черта не врубаются”. — “Только так и
можно общаться с этими мудаками, — с глумливой усмешкой
наставляет Бог сына. — Да и потом это доставляет мне удовольствие”. Тонкая, точно лист папиросной бумаги, мадама лет
сорока выходит в помещение: “О чем идет речь?” — “О вине и
наказании, — отвечает Бог. — Пожалуйста, вот 75 000 в свежеотпечатанных стокроновых купюрах”. Мадама переводит
взгляд с Бога на сына Бога, словно желая сказать, что установленными правилами подобного не предусмотрено. И так оно,
видно, и есть. “У нас подобное вообщето не практикуется, —
замечает она. — Сколько там набежало? Мы ведь еще даже перерасчет не сделали”. Потом разговор продолжается на улице.
“Прекрасное чувство, верно, сынок?” — “Да”, — соглашается
Богов младшенький. “Сигару? — предлагает Бог. — Как насчет
‘Каминанте’? Ну что же, теперь у тебя будет время пописывать
идиотские стишки. Так, ну, может, с копченого угря начнем? Я
угощаю, — со злорадными нотками в голосе говорит Бог и вытаскивает из внутреннего кармана плаща пачку сотенных купюр. — Сколько ты за диссер получил? Шесть баллов? Замечательная оценка, — сообщает Бог. — Я это без всякой иронии
говорю. Я на самом деле горжусь тобой, мой мальчик”.
Бог лишился голоса: видно, доктора переборщили с химиотерапией. Однако он написал замечательную поздравительную речь двум своим тетушкам из Лёве. Ведь Фанни исполняется шестьдесят, и Бог подготовился основательно. Он
одолжил голос своему младшенькому. И тот целыми днями
упражнялся, чтобы уметь произносить слова прокуренным
голосом, да еще и имея дренажную трубку в горле. И речь в
его исполнении звучит правильно. Будто вещает человек,
вновь обретший себя и стоящий на святой скале. Бог помогает себе руками и высоко поднимает бокал. А сын в это время
стоит позади отца, спрятавшись под накидкой. И Богу думается, что хорошо бы вообще не иметь голоса. Ведь тогда не было бы необходимости тяжело вздыхать по быстротекущему
времени. “Милая старая Фанни, надеюсь, вишневые деревья
поживают хорошо. Поздравляю тебя. Аминь”.
Бог составил три завещания. Чтобы, как он выражается,
не сеять вражды между своими. В случае своей кончины. Он
произносит эти слова с печалью в голосе, но всегда с достоин-

[259]
ИЛ 9/2018

Йенс Блендструп. Уффе Блендструп по прозвищу Бог

ством. “Чтобы с вами, дети мои, не произошло так, как со
мной и моим старшим братом Свеном, когда умер блаженной
памяти ваш дед”. Он намекает на коллекции марок и пенковых трубок, пропавших при загадочных обстоятельствах. И
Бог не хочет, чтобы нечто подобное случилось снова. Чтобы
не произошло так, как у Каина с Авелем. Говоря строго, Боговы завещания никакие не завещания в точном смысле этого
слова. Это скорее просто длинные тексты, своеобразное подведение итогов. <...> Завещания удостоверяются подписями
всех Боговых сыновей. И затем отправляются в потайной
ящичек секретера. Домашние подсмеиваются над бесконечными завещаниями Бога, он, дескать, подстраховался за сто
лет до ухода. Ибо Бог есть Бог, пусть он и курит, а на Рождество и прочие праздники жутко страдает изжогой.
Третий сын Бога предпочитает не навещать отца, когда
тот не выпивши. По трезвому делу он раздражителен до невероятности и полностью поглощен просмотром соревнований по женской гимнастике. Богу, однако, воздержание только на пользу. Да и Герд Лиллиан несколько чаще видит мужа
на кухне в эти годы. Не сказать, чтобы он вовсе перестал предаваться прежним удовольствиям. Но делает это без былого
энтузиазма. Теперь он уже не зажигает, как раньше, а дьявольская оранжевая кассета находится в руках сыновей, и
нынче уже они буйствуют под магнитофон, в то время как Бог
предпочитает смотреть ковбойские фильмы с Джоном Уэйном. Как будто бы игрушка перешла к сыновьям. Бог в такие
игры больше не играет. А вот сыновья ею наслаждаются. И
льется ручейком шнапс, и льется рекою пиво, и гремит оранжевая кассета, и ближе к ночи Бог, несмотря ни на что, выходит на кухню, чтобы принять участие в сыновних безумствах.
Хотя бы и просто как наблюдатель, ведь он всетаки Бог.
Както вечером Бог снова позвонил сыновьям. “Был на
консультации. Они не хотели ничего говорить. Тогда я стукнул кулаком по столу. Потребовал показать мне историю болезни”, — сказал им Бог, по его же словам. Бог говорит вроде
бы и в нос, и в то же время ясным голосом. Да, а дело происходит вечером. Один из сыновей моет посуду. Другой переставляет телевизионную антенну. Третий находится на пути
домой в заснеженной норвежской долине. Но они бросают
все свои дела, услышав в трубке ясный и одновременно гнусавый голос Бога. “Сколько мне осталось? — спросил я. — Два
года, гн Блендструп. Плюсминус”, — говорит Бог, повторяя
слова врачей.
Богу проделали дыру в горле. Для бензина, как он сам говорит. Такую круглую дырочку, окантованную материей с ма-

[260]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

ленькой стальной штучкой, удерживающей трубку, по которой подается воздух. Это потому, что легкие с забором воздуха больше не справляются. Легче доставлять его через горло.
“И бог его знает, можно ли через нее курить?” — спрашивает
Бог полушутя. Однако, как выясняется, курить на самом деле
вполне можно. Впрочем, долго ему шутить не приходится.
“Просыпаешься ночью и чувствуешь, что в горле у тебя огромный прыщ. Стальной прыщ. Ты когданибудь ощущал у себя в
горле стальной прыщ?” — “Нет, — отвечает старший сын, — я и
слышать ничего об этом не желаю”. Второй по старшинству
заглядывает в дверь: “Мам, у тебя тряпка какаянибудь найдется?” Он приехал домой из Норвегии и, как всегда, моет машину. “Нет, — говорит Бог. — Нету у твоей матери тряпки”. Однако голос у Бога настолько слаб, что его не слышно. “Черт бы
побрал этот голос! — бормочет он. — Стальные дырки, вселенский мор и сиплый голос. Передай мне мои сигареты”.
Бог совсем перестал двигаться. И все время сидит себе на
диване. Нет, он не пьян. Но какойто не такой, как всегда —
беспокойный, что ли. И худющий. “Вот смотрите, гн Блендструп, — говорит миловидная медсестра, ухаживающая за
больными на дому, — сейчас мы поможем вам подняться и перевезем в ванную”. — “Сегодня уже вторник?” — спрашивает
Бог. Сестра отвечает утвердительно. Бог сдался, и теперь его
обихаживает сиделка. И Герд Лиллиан пришлось сдаться. Потому как ее до слез доводило, что она не в силах поднять Бога. И потому что он обзывал ее старой коровой и орал: “Как
ты не понимаешь, что мне больно?! А сиделка и вправду мила.
И к тому же ей всего тридцать четыре”, — говорит Бог пару
дней спустя, попивая “Бейлис” в компании старшего сына.
“Подумать только, голову и задницу тебе моет девчонка, —
фантазирует он. — От одного этого совсем молодым сделаешься”.
Бог всю неделю радовался предстоящему приезду сыновей. И вот они приезжают. Сегодня. Они позвонили Богу по
телефону. И отчитались, так что Богу не пришлось отвечать.
Что для него весьма затруднительно. “Мы в третьем междугороднем, отец. В вагоне для курящих! У нас замечательные соседи. Они живут своей жизнью, отец! А еще несколько сморщенных старушек и карточные игроки! Твое здоровье,
Уфф!” — “Вы... там... пиво... пьете?” — сипит Бог. “Да, отвечают ребята. — Шесть бутылок в упаковке, ну и с прицепом”. —
“Нуну... Хорошо... сидите! Только... давайте... прямо... домой”. И сыновья и вправду прямо со станции являются домой. А в прежние времена наверняка сперва в General Rye закатились бы, но не теперь. “Привет, Герд!” — кричат сыновья

[261]
ИЛ 9/2018

Йенс Блендструп. Уффе Блендструп по прозвищу Бог

в освещенное окно кухни, где Герд Лиллиан с увеличительным стеклом в руке — ничего разглядеть не может изза глаукомы — склонилась над свиным жарким. “Привет, Нильс!
Привет, Йенс! Нука поглядите, свинка готова или ее еще потомить?” — “Еще не готова. Корочку б поподжаристей, а еще
соус приготовить, да бутылки с вином открыть, да со стариком поздороваться”. — “Он там, в комнате, спит”. И действительно он спит, когда они входят. Сидя, съежившись. И хотя
они коечто приготовили, что могло бы порадовать Бога, хотя они в чертовски приподнятом настроении, оно с них моментально слетает при виде тщедушного старичка, сидящего
на желтом стуле, со склоненной на бок головой... потому что
жуткие метастазы растут день и ночь. Да еще с этим дыхательным аппаратом, пукающим с нездешней силой. “Уфф, — шепчут сыновья, — Уфф, это мы. Ууфф”. Но прикасаться к нему
не решаются. Просто устраиваются на диване. И смотрят на
экран включенного телевизора. И косятся на отца. “Да, выглядит он очень даже ничего”, — замечает третий сын Бога,
обращаясь к младшему брату. “Да уж. Он молодец. Уже больше двух лет продержался. А врачи лишь два года ему давали,
но он их наколол”. — “Да, он разорвал порочный круг”. —
“Верно. Да и смотри, он ведь и с пивом не завязал. И вроде бы
даже слегка пополнел”. — “Точно. С одного бока”. — “Вы
здесь?” — шепотом спрашивает Бог и наполовину открывает
один глаз. — Вы здесь?” — “Да, мы здесь”. — “Отлично, — говорит Бог — Может ктонибудь из вас поправить мне подушку
под спину?” Он пробует повернуть голову, но это ему не удается. Тогда сыновья подсаживаются ближе. Наверное, впервые в жизни он одновременно держит их всех за руки. Да,
только теперь это случилось. Позади него работает вентилятор. Все жужжит и жужжит. Руки у отца холодные. И он молчит. И сыновья смотрят друг на друга, как на нашкодивших
детей. Потому что он не отпускает их рук и снова впадает в
полудрему. “Вот так он, наверно, и умрет”, — проносится в голове одного из них. “Придется остаться у предков еще на
день”, — проносится в голове другого. Но тут входит Герд
Лиллиан с лекарствами для отца. И пять минут спустя Бог уже
в состоянии повернуть голову. И через десять минут он уже
улыбается. А четверть часа спустя уже начинает слегка клацать зубами. А через полчаса он отпускает руки сыновей и
жестами подкрепляет свои слова: ВЫ... РУ... БИТЕ... ЭТОТ...
ЧЕРТОВ... ТЕЛЕК. МНЕ... СТАЛО... ЛУЧШЕ.
“Ну вот, отправляюсь теперь к червям. А они ведь ни черта не соображают. Они для чего созданы? Чтобы копаться в
мясе и перерабатывать его в компост и полную бессмыслицу.

[262]

Книга за книгой

ИЛ 9/2018

Полюбуйсяка на них, сынок, — говорит Бог и протягивает
младшенькому книгу. — Белые они совсем. И рождаются без
глаз, и все для того, чтоб не видеть, что они жрут. До чего же
противные. И вот я теперь к ним отправляюсь”, — говорит
Бог и трогает нарост на горле. Который теперь уже похож не
на обычный мячик для гольфа. А на мячик для гольфа чуть
больше, чем положено по правилам.
Бог вернулся домой с залатанным легким. Ухаживает за
ним невестка. Однако Богу не такто легко угодить. Он хоть и
полумертв, но раздражается и злится до бешенства. Сперва
он весел. Потом срывается в крик. Потом плачет. Потом сидит с непроницаемым видом, уставившись в одну точку. Потом начинает ощущать, как разрастается опухоль. Потом забывает о ней. Потому что теперь его уже преследуют
галлюцинации. Однако в панику он не впадает. Просто будит
того, кто за ним ухаживает, и шепчет: “Прогони этого паука”.
Или: ”Чтото не нравятся мне эти пингвины, ну эти, что сидят у меня на груди. Нельзя ли вышвырнуть их в воду?“ Да,
странные времена настали. И Герд Лиллиан с трудом справляется с порожденными ими заботами. И на нее Бог гневается больше, чем на когото еще. В доме большой беспорядок. И
нет в доме покоя. И Бог ярится изза какихто глупостей. Есть
он не хочет. И мебель, что раньше размещалась, как ей и положено, теперь расставлена вокруг его постели из какихто
дурацких практических соображений. Читать он тоже не желает. И Бог приходит в бешенство. Вотде он тут лежит и гниет. А все вокруг только и знают что спят, в чем он их и обвиняет. И стремится обратно в больницу. Чтобы там умереть.
Туда он и возвращается. На ”скорой“.
Слякотный вторник. Бог, наконецто, умер. Недели в хосписе, повидимому, оказалось достаточно. “Так, наверное,
было предписано, — говорят сестры, помогающие больным в
последние дни их жизни. — Такто оно и происходит”.
Боговы сыновья сидят в подвале дома на Амагере. Прошло три года с момента его ухода. Бог тоже присутствует. Он
висит в сменной раме на стене. На небольшом от них расстоянии. И останется с ними еще на пару часов. Он у них и на магнитофоне записан. Один из братьев хлопает в ладоши в такт
музыке. Другой готовит ночную трапезу. Подвал, где они обретаются, обставлен заново. Прежде это было просто подвальное помещение. А теперь оно заполнено вещами Бога.
На стенах висят картины. Пейзаж Таушера и собственное Богово творение ”К вечному преследованию“, над которым он
работал всю жизнь. Стул, который сломал Трутовик в припадке ярости, тоже находится здесь. На проигрывателе крутится

вечнозеленая пластинка Джоан Баэз. Стоит ясная ночь. Лето
правит бал. Братья зажигают сигары, а варево в кастрюле
булькает и источает запахи, какие ему и положены. Шесть тысяч бульонных кубиков растворяются этой ночью в кипящей
воде по рецепту Бога. Младшенький носит домашнюю куртку
Бога, точно трофей. Она сохранилась со времен для Бога самых опасных, когда он внезапно мог сделаться нежным и заботливым. Дада, именно та, с бесчисленными дырками от сигарет. Он здорово смотрится в Боговой домашней куртке. И
через пару лет она станет ему совсем впору. И когда ему стукнет сорок пять, может случиться так, что его отвезут в больницу как нарушителя общественного порядка, и в его карточке будет записано, что ”истекающий потом мужчина средних
лет поступил в приемный покой в два часа ночи“, как было записано и в Боговой карточке. Благословенная ночь раскрыла
свои крыла над подвалом. В табачном дыму небольшое помещение словно бы увеличивается в размерах. Свет дедовой
лампы с кожаным абажуром падает на жуткую негритянскую
маску из Бельгийского Конго, ту, что Бог надевал, когда проверял на вшивость сыновних знакомцев. “Ну что, быстренько
по шнапсу? Или, может, по арнбиттеру?” — “А то”. Сыновья
Бога выпивают и пускаются в пляс в задымленном подвале.
Поздний ужин шипит и булькает на плите. Они наслаждаются затянувшимся полуночным бдением. И в какойто момент
все четверо вдруг наклоняются, смотрят друг на друга, орут и
поворачивают лица в профиль. Уже полощется рассвет, но
они не замечают этого в подвальном сумраке. Совсем не замечают. Они лихо отплясывают, помешивают раскаленное варево и жутко гордятся тем, что устроили этот божественный
бардак. Через пару часов наступит время возмездия, придет
парализующий страх. ”Но ведь так и живут люди, Нильс!“ —
кричит Йенс.

[263]
ИЛ 9/2018

Статьи, эссе
[264]
ИЛ 9/2018

Мария Ценнстрём
Я хочу вернуть все ушедшее
время!
Перевод с шведского Дмитрия Плакса

19 ноября
Читаю бабушкины, дедушкины и мамины письма, написанные во время блокады Ленинграда. Читаю в разных вариантах: переписанные, более
отредактированные, менее...
Вчера меня охватило волнение, жажда. Чтото есть в этой
безмерной любви деда к семье.
Мне кажется, я понимаю — это
она поддерживает его в борьбе с холодом, голодом, воздушными тревогами, там, в квартире, в осажденном Ленинграде. Весь свой выходной он
проводит в поисках мяча, чтобы послать его Инге (моей маленькой тете). Он посылает
сахар, сладости; телеграфирует деньги, которые, впрочем,
далеко не всегда доходят. Описания большой, в октябре
очень холодной, квартиры на
Петроградской стороне, где
он живет в паре комнат вместе
с другими родственниками,
пытаясь поддерживать тот же
порядок — как тогда, когда вся
семья была в сборе. Он часто
© Maria Zennstrnm, 2018
© Дмитрий Плакс. Перевод,
2018
Статья публикуется с любезного
разрешения автора.

приносит домой букеты, описывает дом в письмах, рассказывает об овчарке Дельте и
кошке Пушке: что они делают,
как себя чувствуют (всегда хорошо). Письма и жизнь кажутся полными порядка, смысла,
тоски друг по другу — через
расстояния. И практических
деталей: денег, описаний еды,
фантазий на тему того, что
они будут есть и пить, когда
наконец встретятся. Я хочу
жить такой семейной жизнью,
полной жизнью, где работа и
деньги имеют такой смысл.
Я хотела бы прочитать эти
письма маме. Может, она бы
вспомнила больше, рассказала
еще. Она опять в больнице. В
общем, спокойна. Не накрашенная, с маленькими усталыми
глазами, она заваливается влево
даже когда лежит в постели.
Мне поздно иметь детей.
Моя жизнь совсем не такая.
Читаю, как дед пишет о еде,
как он жалеет, что до войны
не ел кашу, и чувствую голод,
необходимость перекусить.
“Жалею, что мы так много
пропустили до войны, — пишет он, — так многого надменно не замечали”. Мы, мы, мы.
Это “мычувство”, принадлежность, единение с кемто, бы-

22 ноября
Боюсь, что мама при смерти. У нее слабый голос. “Я тебя
плохо слышу”, — говорю я в
трубку. “Я плохо говорю”, — отвечает она. Молюсь, чтобы
она поправилась. Собралась с
силами, чтобы у нас еще было
время вдвоем, чтобы я знала,
как им воспользоваться. Но
как? Я хочу вернуть назад все
ушедшее время! Десятилетия,
желательно несколько. Хочу
повернуть время вспять, на
двадцать лет. Поселиться в Петербурге, пройтись по ее следам. Но как? Она же оттуда
уехала, относилась к городу
сдержанно, без ностальгии,
тоски, только иногда — некоторая гордость за балет или “сокровищницу искусств” и за семью, конечно, за деда. Все эти
истории о доме, раздражающе
манипулятивные, размывающие границы правды. Дед был
“аристократичен”, почти дворянин, с каждым годом все более и
более “почти дворянин”. Я больше не слушаю, не люблю этих
историй, не верю им. В ее рассказах мой брат всегда был “похож” на деда. Мне легче принять письма, которые она писала в молодости, из эвакуации. Тогда тоже все вращалось
вокруг деда: что бы он сказал,
сделал, как бы себя повел.
Ночью мне снился Пер,
мой брат. Он сейчас в Стокгольме, мы договорились пообедать сегодня, и я нервничаю. Сон был яркий. Мама воспитывала во мне любовь к брату, и я люблю, несмотря на то
что часто злюсь на него. Он не
справляется с семейной жиз-

нью, почти не зарабатывает
денег фотографированием, не
получает заказов. Я благодарна ему за то, что он приехал,
что навещает маму в больнице, прогуливается с ней по коридору, с ходунками на колесах. Боюсь, что наши отношения закончатся полной враждебностью, когда она умрет.
Как у Инги с мамой.
26 ноября
Читаю папины тексты сорок первого—сорок третьего
годов. Он писал в антифашистском журнале “Kulturfront”.
Юношеские, запальчивые статьи, иронизирующие над эстетикой нацистского искусства
и правым крылом шведской
социалдемократии. Смешной
текст об английском пропагандистском фильме “Миссис
Минивер” — похоже, невероятно популярном в Швеции
времен Второй мировой.
Фильм о симпатичной английской семье среднего класса,
несмотря на войну сохраняющей хорошее настроение, порядок в саду и чувство юмора.
Папа пишет: “Да, добрый, уютный английский юмор триумфально побеждает неимоверно преувеличенные усилия
всех этих сверхамбициозных
улучшателей мира. Русские
прекрасно сражаются под Сталинградом, с чего бы нам терять чувство юмора!”
А вот мамины тексты, написанные в те же годы, во время эвакуации. Ей было шестнадцать. Ее записки — о парнях и
девчатах из ее группы; в маленьком городке на Урале, где
они живут, их поселили в
чемто вроде актового зала, перегородив его занавеской. Она

[265]
ИЛ 9/2018

Мария Ценнстрём. Я хочу вернуть все ушедшее время!

ло у меня с Сашей. У нас должны были быть дети, семья.

[266]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2018

пишет о флирте, “плохих” учителях (категоричный взгляд
подростка — дочери уважаемого ученого), но и о том, как она
волнуется — из осажденного
Ленинграда, от дедушки нет
писем уже четыре месяца. Потому что, как выяснилось поздней, он чуть не умер от недоедания.
Как мне ко всему этому подойти? Мама и папа встретились в пятидесятых, в Москве.
Пару дней назад она неожиданно сказала мне: “Я думаю,
они послали его в Москву умирать. — Она имела в виду папин тяжелый алкоголизм, а
‘они’ — это шведская компартия. — Думаю, я спасла ему
жизнь”, — добавила она.
Женщины моей семьи были нацелены на спасение жизней. Понастоящему. Мама дедушки спасла ему жизнь: в блокадный голод она вываривала
какойто съедобный клей из
старых ремней, заваривала
чай из сосновых иголок против цинги, и бог знает что
еще.
28 ноября
Сегодня я опять спала нормально. Это подарок свыше.
Мыслями я в Ленинграде сорок второго, у деда, который
встал на ноги после болезни и
слабости и радуется возможности работать. Он пишет,
что повсюду в городе люди
разбивают грядки. Ему пришла посылка с мелким луком
от эвакуированной в Пермь семьи. Он отвечает, пишет, как
он одет: в полотняную вышитую рубаху (красноголубую) и
бархатную куртку, что он каждый день режет или крошит в
суп одну луковицу, что его ма-

ма оправилась от цинги (благодаря луку?), он оплакивает
мужа сестры, умершего от истощения по дороге из Ленинграда в Пермь, к жене (дедушкиной сестре). Во всех письмах к бабушке дед оправдывается, объясняет свое решение
остаться в городе, не ехать в
эвакуацию, описывает работу
в Пушкинском доме, где сотрудники дежурят, спят в помещении под немецкими бомбежками, меняясь каждую третью ночь; но теперь, летом сорок второго, он, наконец, может вновь заняться “настоящей”, научной, работой. Он
руководит институтом, спасается работой от тоски по семье. Рассказывает, что трамваи снова ходят, кошка грязная, а он ест два раза в неделю
в столовой для номенклатуры
(Союза писателей), где не надо отдавать талоны на еду, с
гордостью рассказывает семье
о двух июньских литературных торжествах, в подготовке
которых он принимает участие и где будет выступать:
праздновании дня рождения
Пушкина и дня смерти Горького (Максим Г. умер за шесть
лет до того). Дед подсчитывает, сколько займет дорога до
Дома радио (трамваи ходят
редко), поскольку в день
празднования он приглашен
еще и на радиоконференцию.
В письме дочкам он рассказывает, что зал, где пройдет торжественный вечер, уберут полевыми цветами и зеленью.
Мне интересна внешняя сторона событий, я хочу видеть
детали, фотографии того времени, знать, как выглядела
квартира — где фотографии
кошки и собаки, где сама квар-

близка, бабушка должна прекратить просить его согласиться на эвакуацию из Ленинграда.
3 декабря
Медленно, преодолевая сопротивление, погружаюсь в
папины тексты. Те, что я читаю сейчас, написаны в сорок
третьем. Он живет — это важно — в мирной Швеции. Вступает, в качестве критика, в полемику с одним из своих кумиров — Нексё; речь о книге американского писателя Райта,
которую Нексё и некоторые
другие старые коммунисты называют “извращенным прославлением насилия”. Папа
выглядит менее догматичным,
более свободным в своем
взгляде на книгу, на искусство.
В то же самое время, в военном Ленинграде, мой дед занят изучением и прославлением Пушкина, его юбилеем.
Слушает концерты классической музыки по радио. Поскольку все остальное зыбко.
В квартире нет воды. Он отвечает маме, которая прислала
свое фото с припиской о том,
что на самом деле она совсем
не такая худая и серьезная, а,
наоборот, все время смеется.
“Это хорошо, — пишет он, —
что ты оптимистична, я тоже
пытаюсь поддерживать хорошее настроение”. Я снова бегло думаю о том, что мы живем
в мире и поэтому ответственны за глубину и смелость мышления, за анализ, потому что
тем, кто живет на войне, не
хватает для этого сил. В
шторм главное не упасть, устоять. Покой и защищенность —
это дар, переданный нам в
управление теми, кто живет

[267]
ИЛ 9/2018

Мария Ценнстрём. Я хочу вернуть все ушедшее время!

тира? Кто там сейчас живет?
Он пишет, что окна распахнуты, в июне еще нет мух и это
странно; после пережитого зимой голода его мама стала говорить о еде в уменьшительноласкательной форме: “кашка”, “супчик”...
Я хочу сохранить чтото,
воссоздать. Может, потому
что мама и Инга уходят? Особенно мама. Я вижу, что в любой момент у нее может случиться новый инсульт, ее голова выглядит фарфоровой,
хрупкой.
Дед пишет семье, как любовнице. Написание писем —
занятие праздничное: он сидит у круглого стола, ест лепешки, испеченные в Перми и
присланные ему семьей, в
квартире живут родственники
и его мама тоже. Они все делают вместе. Едят лук и лепешки. Электричества вот только
пока не дали.
В Стокгольме, в то же время, папа пишет в газету
“Stormklockan”, нападает на
социалдемократов и высокопоставленных военных, не
знающих какую сторону в войне выбрать. Ему только двадцать двадвадцать три года.
Он пишет о некоем полковнике Братте, неустанно строчащем о “призраке коммунизма”,
в то время как Советский Союз несет самый тяжкий груз в
борьбе против Гитлера. Дед и
папа пишут одновременно, каждый со своей стороны, в своей перспективе, об англорусскоамериканском сотрудничестве против фашистов. Дед
читает в одном из писем целую лекцию бабушке — сотрудничество коренным образом
изменило ситуацию и победа

[268]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2018

на войне. Гимназисткой я была, наверное, более “папиной
дочкой” — активисткой с радикальными взглядами по различным вопросам, которые
обсуждались в классе. Потом
тоже, в разных группах, сообществах. Наверное, немного и
в журнале “Kritiker”, но сдержано. Публицистика выматывает. Надо ввязываться в бой,
формулировать политические
взгляды. Про себя я думаю,
что политическая определенность дает более низкий статус, чем художественность.
Дед “журит” бабушку в
письмах за то, что она сомневается, возвращаться ли ей с
дочерьми в Ленинград.
4 декабря
Обыкновенно я сплю хорошо, если нет ничего необычного, типа поездок или какихто особо ответственных
дел. Снег чемто приятен. Мама болееменее, день на день
не приходится.
Дневник мамы, сорок второй, интернат в Краснокамске, близ теперешней Перми.
Далеко на востоке России. Ей
шестнадцать, и она враждует
со многими, особенно девочками. Инга и бабушка жили в
деревне, в паре часов ходьбы.
Молодежь была предоставлена самой себе, а источником
маминого чувства одиночества, видимо, были интриги и
сплетни. Статус девчат мама
определяет по внешности и разумности. Беспомощно жаль
того, кто некрасив. У нее есть
друзья среди парней, в некоторых она влюблена. А еще
она хочет вступить в комсомол, чтобы “больше помогать
своей Родине”, как она пишет.

Она счастлива получать письма от дедушки из Ленинграда,
ей он пишет чаще, чем другим
членам семьи, и, после того
как он оправился от тяжелого
истощения, новости только
хорошие. Я впечатлена ее добротой, это нечто новое для меня, я чувствую и хочу чувствовать симпатию к ней. Интересно, когда началась ложь.
5 декабря
Утро воскресенья. Спала
до начала девятого. Снилось,
что Тумас поранился, порезал
ступни. Что это значит? Сегодня мы идем на терапевтическую “двенадцатишаговую”
встречу для пар, но решение
проблем нашей совместной
жизни, кажется, очень далеко.
Читаю папу. Он пишет о сопротивлении в Дании, Норвегии, Франции. Сорок четвертый год. Газета “Kulturfront”,
первый номер этого года. Статья целиком политическая. В
ней ни слова о литературе или
искусстве. Интересно, кто из
шведских писателей/критиков осмелился бы написать нечто подобное сегодня. Сара
Лидман в свое время осмелилась. Может быть, многие писатели так делали в семидесятые.
Мама и Инга, когда они говорят о дедушке и бабушке... В
прошлый раз Инга сказала по
телефону: “Они были хорошей парой”. Раньше она говорила: “Это был крайне несчастливый брак”. Читая письма,
я думаю, что это был счастливый брак во время войны, и
несчастливый после. Так же
как мама, которая ненавидела
папу (прежде всего, его алкоголизм) и воевала с ним все

6 декабря
Бабушка обеспечивала выживание семьи. В эвакуации
она завела поросенка, выкармливала его; с утра до вечера работала бухгалтером в колхозе,
хотя экономического образования у нее не было, и она совершенно не знала, как и что
делать — параллельно с работой читала руководство по
бухгалтерскому учету. Думаю,
мама какимто образом унаследовала ее практичность. Когда

я была маленькая, мама говорила о бабушке с презрением.
Актриса, из которой ничего
не вышло, преподавательница
сценической речи. Но письма
озарены более всего именно
бабушкиным сиянием. Дед
был семейным солнцем — стал
профессором, читал пользующиеся популярностью лекции.
Но он бы не справился без того, что делала бабушка для семьи. Она ходила по начальникам, хлопотала о его карьере,
она заботилась о его слабом
здоровье, она поставила на их
совместную жизнь все. Об
этом мама не упоминает.
Тумас и я сходили на “двенадцатишаговую” встречу. Меня раздражает манера мужчин
говорить без перерыва, оккупировать все пространство,
превращать присутствующих
в зрителей, занимать все отпущенное время. Женщины
скромнее и говорят короче.
Они говорят об отношениях,
в то время как мужчины — о себе самих, своем жизненном пути, своей “карьере” в “Программе двенадцати шагов”;
они выставляют себя в выгодном свете, хвастаясь “пониманием того, как они плохи”,
своим смирением. Мне кажется, одна их самых больших несправедливостей в русской
части моей семьи — возвышение мужчин. То, что они важнее, красивей, что мы, женщины, должны им служить. Моего брата Пера сравнивали с дедом, что само по себе означало высокий статус, его называли красивым, аккуратным, педантичным “просто как дедушка”. Я хочу отдать должное бабушке. Может, и маму поднять
в моих собственных глазах.

[269]
ИЛ 9/2018

Мария Ценнстрём. Я хочу вернуть все ушедшее время!

мое детство, а потом, когда он
заболел раком, помирилась с
ним, проявила невероятную
солидарность. Она опять стала его женой и теперь говорит, что они всегда любили
друг друга. Что он был так
“чист”. Я спрашиваю, что она
имеет в виду, ведь папа пил,
изменял ей, в запойные периоды часто лежал в своих собственных нечистотах, буквально. Но “чистый” — одно из любимых маминых слов, лучшее
человеческое качество.
Потом думаю о папиных
текстах, резкости формулировок, о том, что он не лебезил
перед истэблишментом, не
старался быть удобным. Не
молчал из страха не получить
стипендию или признание
буржуазного общества. Может, мамина влюбленность в
слово “чистый” идет от восхищения дедом, который не хотел покидать Ленинград, чуть
презрительно писал о тех, кто
эвакуировался, чтоб спасти
свою шкуру? Дед спорил с бабушкой, просящей его приехать к ним, чтобы выжить.
Бросить квартиру, картины,
книги — то, что было так важно ему.

[270]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2018

8 декабря
Бабушка, как я ее помню, лежала в кровати, в Ленинграде,
и говорила со мной пофранцузски. Мне было восемнадцать или девятнадцать, и мне
было страшно от ее возраста,
пышности, телесности там, в
кровати, от ее запаха. Нафталин? Ее большое лицо. Ей
больше восьмидесяти пяти, но
она очень телесна. Маленькая,
с большим лицом.
Читаю отрывки из ее ленинградского дневника двадцатогодвадцать первого годов.
Ей, думаю, лет двадцать. Она
мечтает о любви, влюблена в
коллег, хочет замуж. Дневник
полон фантазий о любовных
свиданиях, о том, какой она будет женой: вопервых, ответственной на работе, вовторых —
игривой дома, “полной озорства, — пишет она, — к чему у меня
такой талант”. Иногда нападки
на саму себя: она плохая, никчемная, просто мусор; длинное
юношеское рассуждение о том,
что страдание улучшает: “даже
волосы мои, — пишет она, — завиваются лучше и становятся
красивее с каждой минутой
страдания в этом году”. Самобичевание мне знакомо по
дневнику мамы. (“Почему я так
глупа, ничего не понимаю, голова не работает?”)
Мамин голос в трубке звучит хрипло, будто она простужена. Это возраст, усталость.
Болезнь. Я советую ей больше
лежать, отдыхать. Лежать в постели целый день, раз в неделю. Она говорит, что это хорошая идея, но совету не следует.
Когда я читаю папины тексты, мне становится неловко
изза их “старомодности”, сейчас “не модно” говорить о Мар-

ксе и Ленине, об американском
империализме. Вместе с тем, я
считаю, что разговор об американском империализме так же
актуален, как и всегда.
9 декабря
Читаю папин текст о поездках Нексё в Испанию в начале века. Папа превозносит
описания прекапиталистической Севильи, табачниц и т. д.
Совсем другая Европа, иной
мир. Он кажется таким понятным и простым. И то, что описывает папа, и общество, в котором он жил и работал. Люди
читали газеты, все имело понятные границы.
Его энтузиазм, когда он пишет о Нексё. Папа хочет, чтобы все было взаимосвязано,
объяснимо; безусловные герои должны существовать, как
и возможность говорить о хорошем народе, добром писателе. Я узнаю себя, свой пафос, я
могла бы писать подобным образом. Но сегодня это немного стыдно. Другое время.
13 декабря
Моя подруга, гениальная
Ирина С., прислала мне научную статью о писательнице
Лидии Гинзбург и ее текстах о
блокаде Ленинграда. Ирина
пишет о том, как голод влияет
на работу интеллектуала, пишущего человека. Спрашиваю
себя, каким образом голод повлиял на дедушку и бабушку.
Болезненная зависимость от
еды, переедание, свойственное моей семье, уж точно не
стало лучше.
14 декабря
Читаю Лидию Гинзбург.
“Записки блокадного челове-

рые я читала вчера — о том,
как дед выговаривал ей, если в
доме было неприбрано, и как
она от этого чувствовала себя
мелкобуржуазной неряхой.
Возможно, мама унаследовала от деда этот страх перед
беспорядком и эту осуждающую манеру.

[271]
ИЛ 9/2018

15 декабря
Что такой человек, как я,
может написать о войне? Все,
в определенном смысле, вторично. Вместе с тем война
ощущается и в Стокгольме, в
эти дни, в связи с терактом.
17 декабря
Мне не хватает разговоров
с М., как с редактором. Война
и мир — сложная тема. Как об
этом писать, сегодня, в Швеции? Сидя в относительно спокойном Стокгольме. Утром начала читать “Войну и мир”. Лидия Гинзбург пишет, что в осажденном Ленинграде люди читали Толстого, чтобы понять
войну. А я читаю, как Гинзбург
описывает существование в
осажденном городе. Какие чувства вызывали трамваи, вновь
пущенные, хоть и нерегулярно. Какое это было наслаждение, масса чувств. Темы разговоров в подъезде во время воздушных тревог. Квартирный
вопрос. О чем говорят две женщины у портнихи: тоскуют по
легкомысленной жизни, обсуждают легкую лисью ротонду,
для женщины, у которой руки
не заняты узлами или корзинами. “Война и мир” начинается
сценой приема в высшем обществе, где близкая к коридорам власти старая дева (сорокалетняя!) предлагает гостям
поговорить о политике, но не

Мария Ценнстрём. Я хочу вернуть все ушедшее время!

ка”. Она пишет о голоде. Как
весь день вращается вокруг
еды. Обед, поход за едой занимает целый день. Мой двоюродный брат задается в своих
комментариях к дедушкиным
письмам вопросом: что заставляло его писать семье так, будто Ленинград не бомбили, не
обстреливали? Сергей, кажется, думает, что дело в некоей
внутренней силе, возвышенности, но я больше доверяю
Гинзбург — всех занимал голод. Когда идешь... нет, когда
бежишь или ползешь — ничего
среднего, похоже, не было — в
столовую, воздушная тревога
воспринимается как препятствие по дороге к еде, милиционеры, направляющие в укрытие, вызывают злость.
Гинзбург описывает беспорядок в комнате. Нет сил перевесить вечером пиджак со стула. Убрать блюдце с окурками.
Гора одежды, под которой
спишь, тяжелой, удушливой и
безнадежной, потому что нужно еще удержать ее на теле, балансируя одной ногой, чтоб
вся эта безнадега не сползла с
тебя на пол.
Но дед прибирался, как я
понимаю, все время. Боролся
с хаосом. И писал семье: все
тут точно так, как перед вашим отъездом. Мама убирала
без любви, когда я была маленькой, обустраивала жилье
без любви; я сравниваю с папиной сестрой ЭльзеМари
(которая не знала войны).
Сейчас маму радует социальная служба помощи по дому,
она рада, что в квартире убрано, вокруг порядок, что она
“не живет на мусорке”, как она
выражается. И бабушкины
дневники пятидесятых, кото-

[272]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2018

слишком вдаваясь. Я думаю о
том “салоне”, куда меня приглашают раз в год, у Дисы, —
он чемто похож на прием у Анны Павловны Шерер в том
смысле, что тут тоже собирается элита: политики, интеллектуалы, дипломаты, многие
журналисты, люди при власти.
Диса с удовольствием обсуждает с некоторыми, наделенными властью, гостями — министрами, дипломатами — определенные детали тоном “инсайдера”. Связи (в том числе родственные!) и дружелюбие
очень важны. Важен успех. Думаю, Диса приняла бы отличное мнение и аргументацию
(скажем, сомнение в политике
правительства) от человека из,
в ее глазах, достаточно “хорошей” семьи.
20 декабря
Ночь с мамой в отделении
неотложной помощи. Я заглянула к ней вчера, принесла рагу с горохом и нашла ее сидящей у стола. Есть она не могла,
не могла поднести ложку ко
рту правой рукой, единственной работающей. Я помогла
ей, но, пока кормила, поняла,
что она чувствует себя намного хуже, чтото случилось.
“Сначала я кормила Пера,
потом тебя, а теперь ты кормишь меня”, — сказала она. Я
ничего не имела против того,
чтобы покормить ее, наоборот, но что это, новый инсульт? Она просто пытается
сделать вид, что все нормально, потому что не хочет в
больницу? Я тоже не хотела,
чтобы она снова попала в
больницу, но что мне было делать? Ко всему она выглядела
еще и слегка растерянной —

решила, что мой брат с сыном
только что были в Стокгольме
и жили у нее.
Она сидит в инвалидном
кресле и пробует навести порядок в кухне. Достать банку,
чтобы переложить еду; она не
может даже поднять стакан,
наклоняет его на столе, чтобы
попить. Ее руки неуклюжи,
как крючья, неподвижны, глухи. От бессилия я позвонила
Тумасу. Я не хочу, чтоб ее снова мучили в отделении скорой, но как принять на себя
ответственность за решение
не ехать туда? Ее лицо все худеет, заостряется. Череп проступает сквозь кожу, особенно на
скулах, а глаза западают все
глубже. Как две тусклые, черные, повернутые внутрь, точки. Она сидит, откинувшись
на спинку кресла, бессильно
отталкивается ногой от пола,
продвигается на пять сантиметров вперед, просит меня
подать стеклянную крышку.
В больнице я укутываю ее в
плед, она такая тонкая, маленькая, уже как бы почти
мертвая, не занимает места на
каталке, острый профиль; поворачивается ко мне с Тумасом, хочет участвовать в разговоре, говорить о литературе,
шутить. Санитары кареты скорой помощи бегут с ней на каталке по снегу, бегут, чтобы
колеса каталки не застряли в
сугробах, она кричит: “Посмотрите вверх! Вверх!”. —
“Что ты хотела?”, — спрашиваю я уже у машины. “Я хотела, чтобы они видели цифры
на фасаде, когда построен наш
дом”, — отвечает она, гордая
тем, что дом такой старый.
Я чувствую нежность по отношению к ней, или это толь-

вающие уколы. Зачем ей это
было нужно? Просто не было
сомнения — должна. Она так
воспитана. “Наш развод... — говорит она. — Мы любили друг
друга, всегда”. Когда она говорит о своей помощи папе, это
звучит как подведение итогов.
Самое важное из того, что она
сделала; где понастоящему
чтото значила. Ей важно это
показать. “Между нами всегда
была любовь, — говорит она. —
Другой любви я не знаю.” Я напоминаю ей катастрофические подробности его визитов
к нам; как они ругались в большой комнате, пока он напивался, опорожняя принесенную с собой бутылку спиртного. Какая ужасная атмосфера
царила в доме. “Разве? — говорит она. — Я не помню...”
21 декабря
Читаю папину политическую автобиографию, “Откровения Ц.”. Глава о его политическом пробуждении в социалистической
организации
“Clartе” и “Молодом фронте” — организации студенческой, не связанной с партийной политикой, но радикальной и антифашистской, где будущие социалдемократы и левые встречались и, как видно,
вели горячие дискуссии. Они
приглашали разных гостей, к
примеру, испанских добровольцев; они обсуждали кино
и выставки, многие писатели
и художники были если не в
центре дискуссии, то, во всяком случае, приходили на эти
встречи. Артур Лундквист, Карин Бойе и Стиг Дагерман.
Папа учился в частной гимназии, общался, соответственно, с детьми “элиты” того вре-

[273]
ИЛ 9/2018

Мария Ценнстрём. Я хочу вернуть все ушедшее время!

ко зависимость? Я бы хотела
переехать к ней, кормить ее,
готовить ей, помогать во всем.
Она слаба и беспомощна, но
при этом неплохо командует.
“Тумас, моя обувь, — приказывает она, когда мы все же собрались ехать. — Джинсы. Каучук (резиновая штука, которую она носит между пальцев
ног), на прикроватном столике, это очень важно”.
Она требует, чтобы ее одели, хотя понятно, что ее разденут сразу же по приезде, в
смотровой. Санитары скорой
помощи ждут. “Подождут”, —
говорит она мне.
Я хочу просто держать ее
за руку, поставить все остальное на паузу. После полуночи,
когда маму осмотрел доктор и
было решено перевести ее в
отделение стационара, мы с
Тумасом уходим. Всю дорогу
от больницы до дома я спрашиваю его, правильно ли я поступила. Может, надо было остаться? Я знаю, возможно, мне
пришлось бы сидеть там долгие часы, ожидая, когда ее перевезут в палату. Она лежит,
во всяком случае, может
вздремнуть. Все равно. Нельзя
никого оставлять в приемном
отделении.
Дома хаос. Гора нераспечатанной почты. Стираное белье, которое нужно разобрать.
Я не успеваю ходить в магазин, посылать счета, чувствую
себя беспомощной, опоздавшей везде. Не нахожу нужных
бумаг. Вчера за столом мама
вспоминала время, когда папа
был при смерти. Как она навещала его перед работой, после
работы и в обед. Ночевала там
несколько ночей в неделю,
чтобы делать ему обезболи-

[274]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2018

мени — архитекторов, критиков; его семья была богатой,
переехала из виллы в Ольстене в шестикомнатную квартиру на НоррМэларстранд. Думаю, папа чувствовал себя уверенно в своей среде. Он рассказывает о тридцать седьмом, о столкновениях с молодежными организациями нацистского толка, которые пытаются сорвать встречи Clartе
и протестуют против зарубежных профессоров в высшей
школе. Да и солидные представители истэблишмента пишут
в газеты: “Каждый иностранный профессор занимает место шведского”. Но папа пишет и о том, как Национальный музей не стал покупать
“Гернику” Пикассо за смешную сумму в тридцать тысяч
крон, как один датский “эксперт по искусству” под влиянием социалистического реализма пишет, что эта работа
“не имеет политического значения”.
Я пытаюсь углубиться в то,
что все это может для меня
значить, имеет значить, значит.
22 декабря
Читаю в папиных мемуарах об отношении Левой Коммунистической партии к Советскому Союзу. Как все, особенно некоторые, цензурировали друг друга. Папа тоже участвовал в написании обращения к Сталину для какогото
партийного съезда в конце сороковых — начале пятидесятых. Как они долго изучали в
своих кружках марксизм по
книгам об истории советской
компартии. Глава заканчивается перечислением компа-

ний и сумм, которые они заработали на Второй мировой. Я
бы хотела видеть такие цифры сегодня. Кто зарабатывает
реальные деньги на войне в
Афганистане? На интенсификации войны против терроризма? На дезинформации?
Коегде папа скупо пишет о
своем алкоголизме, правда, в
его изложении это звучит как
“подкрепился парой рюмок и
споткнулся о порог банкетного зала” или “временно отключился изза перенапряжения”
и получил поэтому возможность отдохнуть на одном из
советских курортов (его первая поездка в Советский Союз).
Вчера, в больнице, мама
сказала, что думает о том, почему бабушка и дедушка избежали сталинских репрессий.
Чистки же шли и в блокаду.
Она выглядит лучше, чем дома, потому что жизнь в больнице легче. Она просто сидит
в кровати. Ей помогают, готовят еду. Она выглядит довольной тем, что может попросить
горячий кисель из шиповника
и бутерброд с галетой на вечер. И я радуюсь, когда вижу,
что она ест. Хотя у нее не
очень получается есть, рука с
бутербродом дрожит, она говорит, что не может найти
рот. Мне пришлось помочь
ей, держать бутерброд.
Мама говорила о бабушке.
Сказала, что ее первый муж
был выслан и уничтожен Сталиным. Дед был ее вторым мужем и это благодаря ей он выучился и защитился. Думаю,
что мама хочет этим сказать.
Вспоминаю, что бабушка пишет в дневниках и письмах о
том, как ходила по начальству,

23 декабря
Вчера вечером ее тошнило, сказали в больнице. Записываю в свой список страхов:
боюсь, что маме станет очень
плохо (подтекст: она станет
совершенно беспомощной,
умирающей, перестанет реагировать). Причина: мне будет казаться, что я недостаточно сделала, что можно было
сделать чтото еще. Буду чувствовать себя виноватой. Мечтаю сделать ее жизнь счастливой, чтобы она жила со мной и
Тумасом в большой, уютной,
чистой квартире, чтобы там
были дети, вкусная еда, которую бы она с аппетитом ела,
чтобы к нам приходили гости.
Все это — попытка повернуть
время вспять.
Я не горевала по папе, по
ушедшим друзьям. Но эта вот
боль в теле, это, как я понимаю, горе. Я люблю маму больше всех на свете, как бы я ни
хотела, чтобы было подругому. Она не заслужила моего постоянного воспевания, но что
есть, то есть. Я так воспитана.
Я смотрю на себя в зеркало и
не хочу видеть. Морщинистая,
очкастая, безымянная, седые
крашеные волосы. Постаревшая фрейлина королевы. Мама тщательно причесана, аккуратна в одежде, все должно
быть в порядке; куда бы она ни
пошла — обрамление должно

быть достойным. Она улыбается, дружелюбна с медсестрами. “Помнишь, — говорит она
мне, — как мы всегда, за любой
мелочью, ходили в шикарный
NK? Проще простого — идешь
и покупаешь!” Мне становится
неловко за нее, как в детстве,
когда она при мне начинала
играть на публику (в этом случае публика — бедная женщина с другой стороны матерчатой перегородки, страдающая
от головокружения и заоблачного давления). “Нет, — говорю я. — Я не помню, чтобы мы
всегда ходили в NK”.
Мама прекрасно знала, что
значит считать каждую копейку, перелицовывать старую
одежду. Дед был сыном буржуа
времен экспроприаций, занят
созданием и сохранением дома, порядка: с красивыми вещами, картинами, мебелью.
Папа вырос в доме относительных нуворишей, у него были
привычки сынка богатеев: такси, дорогая качественная одежда, ресторан “Operakbllaren”,
поездки, крепкие напитки.
Полные карманы французской
нуги с фруктами. Мама боролась за повышение уровня жизни в новой стране: район проживания, жилье, школы, наши
занятия. Она до сих пор этим
занимается. Я еще в школу не
пошла, а уже знала слова “благородный” и “аристократический”, понимала, что это важные слова. Мама всю свою сознательную жизнь борется за
то, чтобы все выглядело как следует.
24 декабря
Может, всетаки есть возможность достигнуть какогото внутреннего мира. Я сва-

[275]
ИЛ 9/2018

Мария Ценнстрём. Я хочу вернуть все ушедшее время!

хлопотала о деде. Просила,
чтобы обратили внимание,
поддержали, признали. И какую ревность вызывала в ней
его дружба с женщиной — секретарем парткома. Они идут в
театр, а бабушка сидит дома и
думает о том, что это ведь она
сама их свела.

[276]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2018

рила кашу и свеклу. Попробую
убраться до обеда. Поговорила вчера немного с соседкой,
одинокой женщиной моего
возраста. Бездетной. У нее
был бойфренд, когда я сюда
переехала, но теперь нет. Она
начала мне нравиться. В ней
есть некая уверенность. След
того, что ее любили в детстве.
25 декабря
Маму оставили в больнице,
высокое РОЭ. Мы были у нее
пару часов вчера вечером.
Или чуть более часа, может
полтора. Я принесла немного
салата из свеклы, но зря, она
сказала, что не может есть. Ее
мутило, рядом с ней в постели
лежал пакет для рвоты, только
выпила немного рождественской газировки. Она очень
слаба. И мала. В подарок на Рождество она получила биографию Улофа Пальме — мне пришлось помочь ей удержать
книгу на весу.
Она говорила через силу.
Полистала книги, упомянула
Пальме, похвалила стиль Тумаса, повторив какуюто старую тезу о том, как следует
одеваться (не как “нувориш”),
чтобы выглядеть элегантно.
Хотела показать, что благодарна, сказала: “А у меня вот
для вас ничего нет”.
Я боюсь, что она умирает.
Беременная медсестра, которая отвечала за нее, сказала,
что позже они попробуют дать
ей немного черничного киселя.
Вечером мне стало больно.
Мне подарили несколько
DVDдисков с записью телесериала. Я не смогла его посмотреть, растревожилась от подспудного насилия, декораций,
бессмысленно зловещего пей-

зажа. Я помолилась, послала
смс нескольким друзьям по
двенадцатишаговой программе, молитву о том, чтобы Господь укрепил ее, вернул силы,
чтобы она снова смогла есть,
хотела есть. “Я поем, когда
Пер заберет меня домой”, —
сказал она. “К тому времени
ты успеешь умереть”, — ответила я про себя.
Я никогда раньше не горевала. А теперь у меня болит
все тело. Она моя любовь, любовь всей моей жизни. Я не хочу, чтобы она умирала. Но она
умрет, вопрос только в том —
когда, и мне нужно больше
времени, хотя я и не знаю точно, что мне с ним делать.
Читаю Лидию Гинзбург — о
голоде в блокадном Ленинграде. О том, что значило иметь
дома семью, жену или сестру,
делиться с ними пайком. Есть
половину порции каши (на
чайном блюдце), а остальное
перекладывать в желтую или
голубую посудину (из какого
материала?) и нести домой.
Ктото соскребает несколько
ложек каши в такую посудину в
столовой, а ктото другой ему
говорит: “Вы все еще делитесь?
Знаете, а я уже не могу”. Двойное чувство или скорее раздвоенное, многажды раздвоенное
чувство по отношению к семье,
жене, сестре. С которыми надо
делиться едой, но это именно
они дают ощущение нормальности жизни. Думаю, дед выжил, потому что ему не надо
было делиться пайком с женой
и дочерьми, но при этом им
можно было писать, заботиться о них, планировать встречу,
искать подарки. Восемьсот
граммов пищевого жира стоили тысячу рублей. Килограмм

ник. Нет, не радио, “это слишком”. “Красивое окно”, — отметила она потом. Прежде чем
пойти, я по ее просьбе помогла ей навести порядок на тумбочке. Я бы хотела видеть в
этом желание жить, чувство
жизни. Но я знаю, она хочет,
чтобы был порядок, чтобы вокруг нее все было достойно,
даже в смерти.

[277]
ИЛ 9/2018

Мария Ценнстрём. Я хочу вернуть все ушедшее время!

крупы — пятьсот или шестьсот
рублей. Профессорская зарплата — очень высокая месячная зарплата.
Маме кажется, что ей не
надо есть, что ей хорошо не
есть, что это ей к лицу. Ей хватило сил указать, куда поставить принесенные нами рождественские декорации, гиацинт в горшке. На подокон-

[278]

Юн Фоссе
Когда ангел проходит по сцене

ИЛ 9/2018

Перевод с норвежского Елены Рачинской

Статьи, эссе

Когда театр понастоящему хорош — не час за часом, ведь ничто понастоящему хорошее
не длится долго, а в те озаренные светом мгновения, когда
время уплотняется, в спектакле всё необъяснимым образом
сходится и тебя наполняет необычайное по силе ощущение
прозрения, — хотя не так легковыразить словами, в чем это
прозрение состоит, — то есть
когда театр являет лучшее и
надо описать такие мгновения, в Венгрии говорят: “Ангел прошел по сцене”. Этого
выражения, насколько я знаю,
нет ни в норвежском, ни в других скандинавских языках, в
то время как в Венгрии его
обычно используют, обсуждая
театр, и в разговоре, и в рецензиях. И разве оно не прекрасно описывает театр в лучшем его проявлении, когда
действительно получилось?
Ангел прошел по сцене.
Как мне объяснили, выражение это не означает, что ангел парит над сценой, он проходит по сцене, вдруг дает о себе знать незримым присутствием, проходит столь же внезапно, сколь и невидимо глазу,
сквозь текст и актеров и, оста© Det Norske Samlaget, 2011
© Елена Рачинская. Перевод,
2018

ваясь невидимым, исчезает. В
одно мгновение. Незримо присутствует. И исчезает. И все же
оставляет след в душе тех, кто
пережил эти мгновения, когда
случилось необъяснимое.
Само собой разумеется, такие привилегированные мгновения не происходят по заказу, их нельзя срежиссировать,
они происходят, если происходят, или не происходят, если так комуто угодно. Все, что
остается сделать тем, кто работает над спектаклем, это постараться изо всех сил подготовить ангелу возможность
пройти по сцене, если он захочет, конечно. И если у моей
драматургии есть цель, то она
состоит в том, чтобы писать
тексты, в которых столько
энергии, что они могут вызвать ангела и заставить его
пройти по сцене.
Что за ангел, спросите вы?
Да, это вопрос, и я постараюсь
рассказать, что происходит в
те магические, привилегированные мгновения, когда между сценой и залом возникает
нечто необъяснимое. Для меня здесь речь о том, что простые слова в простых человеческих, зачастую банальных
ситуациях, чтото очень конкретное становится настолько
простым, настолько материальным, что возвышается над

своей материальностью и внезапно становится новым глубоким прозрением, не понятийным, а эмоциональным.
Прозрением, которое благодаря ритуальности театра, не индивидуально, а коллективно.
Рождается какаято хрупкая
человеческая общность, которую ощущают все.
Иногда в такие мгновения
к горлу подступает смех.
Когда ангел проходит по
сцене, эстетика и этика стано-

вятся единым целым. Потому
что когда ангел проходит по
сцене, вдруг — за пределами
всех понятий, всех теорий —
понимаешь намного больше,
чем ктолибо когдалибо мог
выразить словами. И понимаешь ты это сообща с другими.
И тогда, я думаю, ты близок к тем мистическим и невыразимым прозрениям, которые любое настоящее искусство с убийственной заботой
хранит в своих недрах.

[279]
ИЛ 9/2018

Авторы номера
[280]
ИЛ 9/2018

Юн Фоссе
Jon Fosse
[р. 1959]. Норвежский
драматург, писатель,
поэт, эссеист, переводчик. Лауреат более сорока премий, кавалер
национального ордена
Франции “За заслуги”
[2003], командор норвежского Королевского ордена Святого Улава [2005]. Один из ста
ныне живущих гениев,
по версии агентства
Synectics.

Сьёун
Sjоn
[р. 1962]. Исландский
поэт, прозаик, драматург, сценарист, либреттист, переводчик, автор
книг для детей. Лауреат
Литературных премий
Совета северных стран
[2005] и Исландии. Президент исландского отделения международной ассоциации ПЕН.

Маттиас
Андерсон
Mattias Andersson
[р. 1969]. Шведский режиссер, драматург, актер, художественный
руководитель театра
Бакка. Лауреат множества театральных премий и участник международных фестивалей.

Рут
Лиллегравен
Ruth Lillegraven
Норвежская писательница, поэт, прозаик и
автор детских книг.
Лауреат многих премий, в том числе Премии Браги [2013].

Известен как автор пьес, двенадцать изданы порусски в сборнике Ангел проходит через сцену [2018],
четырнадцати романов и девяти поэтических
сборников. В ИЛ опубликованы его стихотворения из сборников Пес нарезает круги и Пес и ангел, а
также рассказ Я не мог тебе сказать [2005, № 11].
Перевод романа Без сна — первой части Трилогии — выполнен по изданию [Trilogien. Oslo:
Det Norske Samlaget, 2014]. Эссе Когда Ангел
проходит по сцене [Ncr ein engel gcr gjennom scenen]
публикуется по книге Эссе [Essay. Oslo: Det
Norske Samlaget, 2011], стихи — по книгам
Собрание стихотворений [Dikt i samling. Oslo: Det
Norske Samlaget, 2009] и Камень за камнем
[Stein til stein. Oslo: Det Norske Samlaget,
2013].
Автор тринадцати сборников стихов и девяти
романов: Стальная ночь [Stаlnоtt, 1978], Ангел, цилиндр и клубника [Engill, pypuhattur og jarрarber,
1989], Твои глаза увидели меня [Augu юyn sаu mig,
1994], С дрожащей слезой [Meр titrandi tаr, 2001], Сумеречные чудеса [Rnkkurbуsnir, 2008], Лунный камень: юноша, которого не было [Mаnasteinn: drengurinn sem aldrei var til, 2013] и др. На русский язык
переведен его рассказ Из цепей [2016].
Перевод романа Скугга-Бальдур выполнен по изданию [Skugga-Baldur. Reykjavik: Bjartur, 2003].

Работает в технике вербатим, его документальный театр позиционируется как молодежный и
сродни Театру.doc, но ставит и переосмысливает
и классические тексты — Достоевского, Стриндберга, Гомбровича, Корчака. По-русски представлены его пьеса Преступление, помощь на дому,
наказание, деньги, убийство пенсионерки [2003] и телеспектакль Утопия [2012].
Перевод публикуемой пьесы выполнен по изданию Acts of Goodness [Stockholm: Colombine
Teaterfnrlag, 2014].
Автор поэтических книг Длинные скверные стихи
[Store stygge dikt, 2005], Урд [Urd, 2013], Комната
отдыха “Манила” [Manilahallen, 2014] и Серп [Sigd,
2016], романа Между нами [Mellom oss, 2011], детских книг.
Публикуемые стихи взяты из сборника Cерп [Sigd.
Oslo: Tiden Norsk Forlag, 2016].

Юн Столе
Ритланн
Jon Stcle Ritland
[р. 1968]. Норвежский
поэт. По профессии
офтальмолог, имеет
докторскую степень по
медицине [2008].

Кайса Аглен
Kaisa Aglen
Норвежская поэтесса.

Хеге Сири
Hege Siri
Норвежская поэтесса,
детская писательница,
фотограф и фермер.

Рюне
Кристиансен
Rune Christiansen
[р. 1963]. Норвежский
писатель, поэт, переводчик. Награжден Премией Браги [2014].

Ингер Элизабет
Хансен
Inger Elisabeth
Hansen
Норвежская поэтесса,
романист, переводчик.
Лауреат многих наград,
в том числе Премии
Браги [2003] и Премии
критиков [2015].

Анн Ивонна
Йедерлунд
Ann Yvonne
Jbderlund
Шведская
поэтесса,
драматург, переводчик.
Лауреат Главной пре-

Автор поэтических книг Досмотры тела [Kroppsvisitasjoner, 2004], Водяные знаки [Vannmerker, 2009],
На орбите вокруг желтого шара [I bane rundt en gul
ball, 2014].
Публикуемые стихи взяты из сборников Досмотры тела [Kroppsvisitasjoner. Oslo: Aschehoug,
2004] и Водяные знаки [Vannmerker. Oslo: Aschehoug, 2009],
Автор двух поэтических сборников. В русском
переводе ее стихи публиковались в журнале Воздух [2017, № 2—3].
Публикуемые стихи взяты из сборника Где в теле
засело ничто [Kvar i Kroppen sit ingenting. Oslo:
Det Norske Samlaget, 2012] и из интернета
https://forfatternesklimaaksjon.no/2018/04/
07/kaisa-aglen-stilla-og-ropet/
Автор трех книг, пишет на норвежском [букмоле] и саамском языках. В русском переводе её
стихи публиковались в литературном журнале
Арион [2017, № 2].
Публикуемые стихи взяты из сборника мгновение
тысячелетий [et yeblikk noen tusen cr. Oslo:
Kolon forlag, 2009].
Автор книг стихов Там, где поезд выходит из моря
[Hvor toget forlater havet, 1986], Автострады Млечного Пути [Motormelkeveien,1994], Представив себя на
Елисейских полях [Jeg har tenkt meg til de elysiske sletter,
2011] и др., романов Волны в Глазго [Hvalene i
Glasgow, 1990], Отсутствие музыки [Frav–ret av
musikk, 2007], Фанни и тайна плачущего леса [Fanny
og mysteriet i den srgende skogen, 2017] и др.
Публикуемые стихи взяты из сборника Собрание
стихотворений [Samlede dikt. Oslo: Oktober,
2004].
Автор сборников стихов Сейчас это как раз перед
[Det er nc det er like fr, 1976], Отсутствующие свидетельства [Frav–rsdokumenter, 2000], Возвращающаяся тоска, чьи истоки в прошлом [E resirkulere lengselen.
Avrenning foregcr, 2015] и др.
Публикуемые стихи взяты из сборника Возвращающаяся тоска, чьи истоки в прошлом [E resirkulere
lengselen. Avrenning foregcr. Oslo: Aschehoug,
2015].
Автор поэтических книг Когдато давно был луг
[Som en gcng varit bng, 1988], темно темнеют тёмные кристаллы [mnrker mnrka mnrkt kristaller, 1994],
Красный календарь: живой из льда [Kalender rnd:
levande av is, 2000], Глубокая, любовь, нет: стихи
1992—2015 [Djupa, kbrlek, ingen: dikter 1992—2015,
2016] и др.

[281]
ИЛ 9/2018

мии Общества девяти
[2003], премий Бельмана [2009], Нильса Фермана [2017] и др.

Переводчик Эмили Дикинсон на шведский язык.
Публикуемые стихи взяты из сборника Глубокая,
любовь, нет: стихи 1992—2015 [djupa kbrlek ingen.
Dikter 1992—2015. Stockholm: Bonniers,
2016].

Хашаяр
Надерехванди

Автор стихотворного сборника Если было видно
месяц [Om mcnen alls syntes, 2013], романа Допрос
[Fnrhnret, год издания]. Фрагменты книги Все сверкает и не кончается публиковались в журнале Воздух [2017, № 1].
Публикуемые стихи взяты из сборника Если было
видно месяц [Om mcnen alls syntes. Stockholm:
Nordsted, 2011].

[282]
ИЛ 9/2018

Khashayar
Naderehvandi
[р. 1981]. Шведский
писатель, поэт и литературный критик. Лауреат Премии Шведского радио [2014] и других наград.

Бруно К. Эйер
Bruno K. Oijer
[р. 1951]. Шведский поэт-перформер. Лауреат
многих наград, в том
числе Премии Шведского радио [1999], Большой премии Общества
девяти [2002], Почётной премии города
Стокгольма [2010] и др.

Йенни
Тюнедаль
Jenny Tunedal
Шведская
поэтесса,
критик и переводчик.
Лауреат многих литературных наград, в частности, поэтической
Премии Герарда Бонниера [2012].

Ингибьёрг
Харальдсдоттир
Ingibjn rg
Haraldsdоttir
[1942—2016]. Исландская писательница, поэт и переводчик. Лауреат многих исландских
литературных премий.
Кавалер исландского
ордена Сокола За труд
на поприще исландской
словесности [2002].

Автор десяти стихотворных сборников, романа
Чивас Регал [Chivas Regal, 1978]. В 1970-е гг. приобрел известность, выступая в составе поэтической группы Везувий. На русском языке его стихотворения издавались в журналах Воздух, Textonly,
Pros dia.
Публикуемые стихи взяты из сборника Cобрание
стихотворений [Samlade dikter. Stockholm: Bonnier, 2012].

Автор четырех поэтических книг, а также переводов на шведский язык поэзии С. Платт, Э. Секстон и К. Рэнкин.
Публикуемые стихи взяты из сборника Шведская
поэзия [Svensk poesi. Stockholm: Albert Bonniers Forlag, 2016].

Автор книг стихов Туда хочу я улететь [Юangaр vil
еg fljwga, 1974], Теперь другие времена [Nw eru aрrir
tymar, 1989], Стихотворения 1974—1991 [Ljор: 1974—
1991, 1991], Где бы я ни была [Hvar sem еg verр, 2002]
и др., публицистических статей, книги мемуаров
Реальность грез [Veruleiki draumanna, 2007]. Переводила произведения Достоевского, Тургенева, Чехова, Булгакова, Цветаевой, Петрушевской.
Публикуемые стихи взяты из сборника Полное собрание стихотворений [Ljо @asafn Ingibjargar Haraldsdоttur. Reykjavyk: Mаl og menning, 2009].

Сигурлин
Бьяртнэй
Гисладоттир
Sigurlyn Bjarney
Gysladоttir
Исландская поэтесса,
прозаик и ученый-скандинавист.

Ингвилд
Рисёй
Ingvild H. Rishˆi
Норвежская писательница и журналистка.
Лауреат Премии Браги
[2014].

Стина Стур
Stina Stoor
Шведская писательница. Лауреат нескольких
литературных премий
Швеции, в том числе
премий Бурос Тиднинген
[2015] и Общества Девяти [2016].

Росква
Коритзински
Roskva Koritzinsky
Норвежская писательница.

Гуннхильд
Эйехауг
Gunnhild Yehaug
Норвежский поэт, прозаик, литературовед и
критик. Лауреат различных норвежских
литературных премий.

Карл Уве
Кнаусгорд
Karl Ove
Knausgcrd
[р. 1968]. Норвежский
писатель. Лауреат многих литературных наград, в том числе Пре-

Автор книг стихов Горные тропы Рейкьявика
[Fjallvegir y Reykjavyk, 2007], Скала [Bjarg, 2013],
Солнце на языке и несколько майских дней [Tungusоl
og nokkrir dagar y may, 2016], сборника микроновелл Тесемка фартука [Svuntustrengur, 2009], повести Земное существование [Jarрvist, 2015].
Публикуемые стихи взяты из сборника Солнце на
языке и несколько майских дней [Tungusоl og nokkrir
dagar y may. Reykjavyk: Mаl og menning,
2016] и отрывки из поэмы Скала [Bjarg.
Reykjavyk: Mаl og menning, 2013].
Автор сборников рассказов Пусть стоит [La stc,
2007], Зимние истории [Vinternoveller, 2014] и др. и
книг для детей Ключеграномонстр — Ночью в “Икее”
[Unbrakomonsteret — Ikea om natten, 2007], Мискин
Дзынь — правильные и неправильные стихи для детей,
[Pling i bollen — fine og ufine barnerim, 2011].
Публикуемый рассказ Про Фру Берг [Historien om
Fru Berg] взят из одноименного сборника [Oslo:
Gyldendal, 2011].
Автор сборника рассказов Быть как люди [Bli som
folk, 2015].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Быть
как люди [Bli som folk. Stockholm: Norstedts,
2015].

Автор сборников новелл Гдето здесь [Her inne et
sted, 2013], Я еще не видела мир [Jeg har ennc ikke sett
verden, 2017], романа Пламя и тьма [Flammen og
mrket, 2015].
Публикуемые новеллы взяты из сборника Где-то
здесь [Her inne et sted. Oslo: Aschehoug, 2013].
Автор поэтического сборника Раб черники [Slaven
av blcb–ret, 1998], сборников коротких рассказов,
эссе. Ее дебютный роман Замри, моргай [Vente,
blinke (2008] в 2009м избран книгой года читателями газеты Morgenbladet, а в 2015м экранизирован.
Публикуемые новеллы взяты из сборника Узелки
[Knutar. Oslo: Gyldendal, 2004].
Автор романов Прочь от мира [Out of the World,
1998], Всему свое время [En tid for alt, 2004] и др., романного цикла Моя борьба [Min kamp, 2009—2011],
эссе, частично собранных в книгу Духовная Америка [Sjelens Amerika, 2013], квартета Времена года: Об
осени [Om hsten, 2015], О зиме [Om vinteren, 2015],
О весне [Om vcren, 2016] и О лете [Om sommeren,
2016].

[283]
ИЛ 9/2018

[284]
ИЛ 9/2018

мии критиков [1998],
Премии Браги [2009],
Wall Street Journal’s 2015
Innovator
Award
for
Literature [2015], Sunday
Times Award for Literary
Excellence [2016], Austrian
State Prize for European
Literature [2017] и др.

Публикуемый текст Dagbok. Juli взят из книги О лете [Om sommeren. Oslo: Oktober, 2016].

Ольга
Дмитриевна
Дробот

В ее переводе печатались произведения Х. Ибсена, Х. К. Андерсена, Х. Аскильдсена, П. Петтерсона, Х. Эрставик, Э. Лу, Л. С. Кристенсена,
Р. Якобсена, М. Парр, А.-К. Вестли, Т. Эгнера,
Р. Белсвика и др. Неоднократно публиковалась в
ИЛ, составитель норвежского номера [2005,
№ 11].

Переводчик-скандинавист, литературовед,
кандидат филологических наук. Участник международного проекта
Ibsen in Translation. Лауреат премии NORLA
[2007], Мастер [2014],
ИЛлюминатор [2017].

Ингер
Кристенсен
Inger Christensen
[1935—2009]. Поэт, прозаик, драматург, автор
книг для детей. Член
Датской
академии
[1978], Европейской
академии поэзии 1998,
лауреат множества литературных наград, в
частности, Литературной премии Совета северных стран [1994],
Европейской поэтической премии [1995],
Премии Тумаса Транстрёмера [2005] и др.

Михаил
Евгеньевич
Горбунов
[р. 1960]. Переводчик с
датского языка, доктор
физико-математических
наук, заведующий лабораторией ИФА РАН.

Йенс
Блендструп
Jens Blendstrup
[р. 1968]. Датский про-

Автор поэтических книг Свет [Lys, 1962; рус. перев. 2015], Трава [Gr–s, 1963, рус. перев. 2018],
alphabet [alfabet, 1981], Долина бабочек [Sommerfugledalen, 1991, входит в Датский литературный
канон; рус. перев. 2015] и др. В ИЛ опубликованы
ее Стихотворение о смерти [2010, № 3] и два эссе
[2014, № 11].
Стихи переведены по книге Собрание стихотворений [Samlede digte. Kˆbenhavn: Gyldendal,
1998].

В его переводе опубликованы эссе Ингер Кристенсен — в книге Ингер Кристенсен. Избранное
[2015] и в ИЛ [2014, № 11].

Автор романов Бомбейский котел [2010], Жены
мясников и вдовы булочников [2016], сборников новелл Люди в парнике [1994], Laterna vagina [2000],
И на тебе — плакса [2007], Рассказы подозрительных

заик, поэт, драматург.
Лауреат премии Дана
Турелля [2005].

Анатолий
Николаевич
Чеканский
[р. 1948]. Переводчик
со скандинавских языков,
литературовед,
преподаватель. Лауреат
премии Совета по искусству при правительстве Дании за переводы
произведений датских
писателей [2012].

Мария
Ценнстрём
Maria Zennstrnm
Шведский писатель,
кинорежиссер. Лауреат престижных литературных премий, в том
числе премии Шведской академии.

лиц [2014], радиопьес, драмы Сестры Кнудсен рвут
и мечут [2006].
Перевод публикуемого фрагмента романа Уффе
Блендструп по прозвищу Бог выполнен по изданию
[Gud taler ud. Kˆbenhavn: Samleren, 2004].
В его переводах выходили книги Х. К. Андерсена, К. Гамсуна, К. Рифбьерга, Ф. Cкагена, Ю. Несбё, И. Линда, Л. и С. Хаммер, С. Киркегора,
Г. Банга, Й. В. Йенсена и др. Редактор-составитель юбилейного четырехтомника Х. К. Андерсена [2005].В ИЛ в его переводе опубликована
новелла Ст. Ст. Бликера Галантерейщик [2014,
№ 11].

Автор книг Советские переживания Катарины
[Katarinas sovjetiska upplevelser , 2001] и Как выглядит жизнь почти без любви [Hur ser ett liv ut om man
inte har tillrbckligt med kbrlek? 2010]. Ее фильмновелла Последние дни Ленинграда, снятый в Ленинграде в 1987 г., был смонтирован 28 лет спустя и получил Приз зрительских симпатий на Московском международном фестивале экспериментального кино [2017].
Эссе написано специально для этого номера ИЛ.

Пе ре во дчи ки
Ни на Ни ко ла ев на
Фе до ро ва
Переводчик с немецкого,
шведского, норвежского, нидерландского, английского и
польского языков. Лауреат
Австрийской государственной премии в области литературного перевода [1994],
премии имени Жуковского
[2004], премии “Мастер”
[2011], Премии Шведской
Академии за перевод шведской литературы [2017].

На та лья Вик то ров на
Де ми до ва
[Ковашкина]
Переводчик с исландского,
переводовед.

Ма рия Бо ри сов на
Люд ков ская
Переводчик прозы и драма-

В ее переводе печатались произведения С. Лагерлёф,
М. Грипе, К. Гамсуна, С. Дельбланка, Т. Линдгрена, Ё. Тунстрёма, И. Бергмана, А. Стриндберга, Х.К. Андерсена,
Х. Мартинсона, Л. Густафссона, К.Ф. Тиллера, Э.М. Ремарка, Х. Фаллады, К. Вольф, Г. Гессе, Ф. Дюрренматта, А. Зегерс, К. Рансмайра, П. Низона, Й. Рота, А. Штифтера,
Л. Кашниц, З. Ленца, Р. Музиля и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Переводила рассказы Сьёуна, Свавы Якобсдоттир,Тора
Вильхьяулмссона, Кристин Марьи Бальдурсдоттир, Гирдира Элиассона, Стейнунн Сигурдардоттир, Тораринна Эльдъяртна и др. В ИЛ публикуется впервые.
В ее переводах опубликованы произведения М. Грипе,
Я. Вегелиуса, Т. Янссон, Б. Линдгрен, Э. Файн, М. Нильсон,
А. Стриндберга, С. Остен, Н. Родстрёма, Л. Нурена, Б. Аль-

[285]
ИЛ 9/2018

[286]
ИЛ 9/2018

тургии с шведского, английского и датского. Лауреат
премии Мастер [2017].

форса, П. Фрёберга Идлинга, А. Рюделя и др. Участвовала
в составлении шведского номера ИЛ [2007, № 3], переводила новеллу С. Рингель и статью М. Маццареллы для
финского номера ИЛ [2009, № 9].

Ни на Став ро ги на

Автор книги стихов Линия обрыва [2016]. В ее переводе
изданы пьеса С. Пшибышевской Дело Дантона [2016].
стихи Р. Воячека, Л. Шёгрена П. Берглунд, Д. Викгрена. В
ИЛ опубликованы ее переводы стихов М. Струнге и
С. У. Томсена [2014, № 11].

Ан тон Вик то ро вич
Не сте ров

В его переводе публиковалась проза М. Брэдбери, А. Конан Дойла, Дж. Донна, У. Б. Йейтса, А. Мейчена,
А. А. Милна, Ч. Симика, Э. Паунда, М. Элиаде, У. Т. Воллманна, романы Т. Пратчетта, Т. Фишера и др., стихи Ага
Шахида Али, Л. Глик, Дж. Грина, А. Дагена, Дж. Моррисона, Э. Паунда, У. Рэли, Л. Ферлингетти, У. Х. Одена и др.
Составитель, переводчик и комментатор тома прозы Дж.
Донна По ком звонит колокол [2004]. Выпустил книгу стихов Сон рыбы подо льдом [2002]. В ИЛ неоднократно публиковались его переводы и статьи.

Алек сандр
Ми хай ло вич Па нов

В его переводе опубликованы произведения Т. Весоса,
У. Ангелля, А. Розенберга, Х. Сири, К. Аглен, Г. Хофму. В
ИЛ публикуется впервые.

Алё ша Про копь ев

Автор поэтического сборника Снежная Троя [2003]. В его
переводах выходили стихи Р. М. Рильке, Г. Бенна, Г. Тракля, Г. Гейма, О. Уайльда, Дж. Мильтона, Э. Паунда,
Т. Транстрёмера, Ф.Ницше, Герты Мюллер, П. Целана,
Г. Экелёфа. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Ека те ри на
Мак си мов на
Чев ки на

В ее переводах выходили романы М. Аксельссон,
Ю. Юнассона, стихи П. Лагерквиста, В. фон Хейденстама,
Г. Хофму, переписка А. Линдгрен и др. В ИЛ в ее переводе
напечатаны рассказы Л. Густафссон [1995, № 9], Х. Хербьёрнсрюда, Б. Брейтейга, Р. Якобсена [2005, № 11], стихи
Х. Эриксон, Осе Берг, [2007, № 3],

На та лия Пресс

В ее переводах изданы произведения Г. Экелёфа, С. Дагермана, М. Юнгстедт, К. Ульссон, М. Джейкоб, Д. Мойес,
П. Брауна, Г. Экелёфа. В ИЛ публикуется впервые.

Оль га
Алек сан д ров на
Мар ке ло ва

В ее переводах вышли книги Пять исландских пьес [2013],
романы Ш. Вайсе, Хатльгрима Хельгасона и др. Она составитель и переводчик сборника исландской фольклорной
прозы Корабль призраков [2009] и книги Классики фарерской поэзии [2017]. В ИЛ публикуется впервые.

Поэт, переводчик.

[р. 1966]. Переводчик с
английского и норвежского
языков, критик, кандидат
филологических наук. Лауреат премии Инолиттл
[2002].

[р. 1983]. Переводчик с
английского и норвежского
языков.
[Алексей Петрович
Прокопьев]
[р. 1957]. Поэт, переводчик
с немецкого, английского и
шведского языков. Лауреат
премии журнала Лик Чувашии за переводы чувашского фольклора [1995], премии Андрея Белого [2010].

Переводчик-скандинавист,
поэт, редактор.

Переводчик с шведского и
английского языков, преподаватель СПбГУ.

Переводчик с исландского,
норвежского, фарерского и

датского языков, литературовед, литератор.

Свет ла на Вы соц кая

Переводчик с норвежского.

В ее переводе опубликованы книги М. Кристенсен, Й. Брекке, Э. Далсгор-Аксельсен и С. Бакке, А. Лаувенг и др. Один из авторов-составителей энциклопедии В
стране троллей. Кто есть кто в норвежском фольклоре [2009]. В ИЛ публикуется впервые.

Ли дия
Вла ди ми ров на
Ста ро дуб це ва

Среди ее переводов проза М. Кивеля, К. Эстергрена,
А. Йоргенсдоттер, К. Киери, Ю. Гарделя и др. В ИЛ опубликован ее перевод рассказа С. Давидсон Несчастный
случай [2007, № 3].

Оль га Бо ри сов на
Ка ган

В ИЛ публикуется впервые.

Еле на Сте па нов на
Ра чин ская

Автор-составитель энциклопедии В стране троллей. Кто
есть кто в норвежском фольклоре [2008]. В ее переводе
публиковались произведения Ю. Фоссе, Т. Киттельсена,
Д. Сульстада, Н. Кристи, М. Кристенсен, Б. Оусланда,
А. Нэсса, С. Слапгард и др. В ИЛ в ее переводе публиковались новелла Б. Гримсрюд День рождения, фрагмент романа Д. Сульстада Рассказ учителя Педерсена о великом
политическом пробуждении, которого сподобилась наша
страна, эссе Г. Поллена Несколько слов о норвежской литературе [2005, № 11].

Ев ге ния
Ва лен ти нов на
Во робь е ва

В ее переводе опубликованы книги М. Хема, Мари Г. Арнтцен, Б. Берге, А. Кваммена и др. В ИЛ публикуется впервые.

Ана ста сия
Ва силь ев на
Нау мо ва

В ее переводе опубликованы книги норвежских, шведских
и датских авторов М. Лунде, Л. Ульман, Ю. Харстада, Ю Несбё, М. Кристенсен, Э. Рейнерта, Т. Гутоса, Т. Эспедаля,
К. Ауста, Б. Стенвика, К. Фоссум, А. Свингена и др. В ИЛ
публикуется впервые.

Дмит рий
Пет ро вич Плакc

Переводил на русский и белорусский языки С. Ларссона,
М. Лунквист, А. Фарухсад, Б.Тротциг, А. Тротциг, С. Классона, М. Ценнстрём, А. Линдгрен, К. Фростенсон и др., а на
шведский — Д. Хармса, Б. Петровича, А. Хадановича. В
ИЛ публикуется впервые.

Переводчик со шведского,
преподаватель.

Переводчик с норвежского.

Переводчик-скандинавист,
литературовед, преподаватель. Лауреат премии NORLA.

Преподаватель, лингвист,
переводчик, завкафедрой
скандинавских, нидерландского и финского языков
МГЛУ.

Переводчик-скандинавист,
преподаватель.

[р. 1970].
Переводчик со шведского
языка, а также с русского и
белорусского на шведский.
Писатель, драматург, режиссер, продюсер радиотеатра Шведского радио.
Лауреат премии Шведской
академии.

[287]
ИЛ 9/2018

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины немецкого
художника-экспрессиониста
Эмиля Нольде
[1867—1956]

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
119017, г. Москва, Пятницкая ул., 41, стр. 1, 2
(почтовый);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт” (фактический).
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Москва” (ул. Арбат, д. 20);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье”
(Нижняя Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в киоске “Книжные мастерские” (ул. Тверская, д.
23, в фойе Электротеатра Станиславского);
в Санкт-Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домофон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская, д.12),
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
15.08.2018
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 9370.
Тираж 2800 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.