РУССКАЯ КРИТИКА

В. И. ЗАСУЛИЧ
CsTTlG'TTV falls
о русской литературе

Государственное издательство
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва I960

Вступительная статья,
составление и примечания

Р. А. КОВНАТОР

Оформление художника
н. ГИРЕЛЬ

В. И. ЗАСУЛИЧ
(К ИСТОРИИ РУССКОЙ КРИТИКИ)

«Русский марксизм родился в начале 80-х годов прошлого века
в трудах группы эмигрантов (группа «Освобождение труда»)»1,—
писал Ленин. Группа «Освобождение труда» во главе с Плехано­
вым положила основание социал-демократической партии в России.
Ближайшим соратником Плеханова была В. И. Засулич. В пропа­
ганде и распространении марксизма в России — ее историческая
заслуга.
Статьи Засулич о русской литературе являются важным доку­
ментом идеологической борьбы 90—900-х годов.

1
Вера Ивановна Засулич родилась 27 июля 1849 года2 в де­
ревне Михайловке, Гжатского уезда, Смоленской губернии, в небога­
той дворянской семье. Ее отец вышел в отставку в чине капитана.
Когда в 1852 году он простудился на охоте и умер, жена и пятеро
детей остались почти без всяких средств к существованию.
Мать отдала маленькую Веру на воспитание своим двоюродным
сестрам Микулиным, владевшим небольшим имением Бяколово,
тоже Гжатского уезда.
Засулич росла одинокой, все твердило ей, что она — бедная
воспитанница.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 363.
2 Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (в Ле­
нинграде), Дом Плеханова. Архив В. И. Засулич. Паспорт В. И. За­
сулич ВЗ 8. 14. инв. № 11296. (В дальнейшем будем указывать:
Архив В. И. Засулич.)
1*

3

Будущее гувернантки, которое сулили ей сестры Микулины, вы­
зывало-у нее-глубокое отвращение.
' ■
Нравственный облик юной Засулич типичен для передовой мо­
лодежи того времени. В личной библиотеке Г. В. Плеханова со­
хранился экземпляр романа Ф. М. Решетникова «Свой хлеб», на
страницах которого Плехановым были сделаны характерные по­
метки. Героиня романа — Дарья Андреевна Яковлева, дочь чинов­
ника — пьяницы и взяточника, тяготится бессмысленной жизнью
в отцовском доме. Против ее слов: «Я хочу работать, жить своей
работой так, чтобы никто не смел упрекнуть меня в том, что я живу
на чужой счет», — Плеханов написал: «Преинтересная попытка изо­
бражения психологии новых людей», и далее: «Ср. В[еру] Ивановну]
[Засулич]»
Плеханов, отлично знакомый с биографией Засулич, видел в ее
лице «нового человека», женщину, для которой трудовая самостоя­
тельность являлась основным жизненным принципом.
Семнадцати лет Засулич уехала в Москву и поступила в за­
крытый пансион, где главное внимание уделялось изучению ино­
странных языков.
В марте 1867 года она окончила пансион и выдержала экзамен
на домашнюю учительницу. Домашняя учительница — это до из­
вестной степени псевдоним гувернантки, поэтому Засулич с ра­
достью откликнулась на предложение поступить писцом в мировой
суд в Серпухове. Служба явилась для нее своеобразной школой
жизни. «Суд милостивый и правый» давал очень много материала
о беззакониях, произволе, ужасающей нужде, в которой жили го­
родская беднота, крестьяне, и после «освобождения» оставшиеся
«низшим» сословием, податным быдлом, черной костью»2.
Потеряв это место летом 1868 года, Засулич уехала в Петер­
бург. Она начала работать в переплетно-брошюровочной мастер­
ской и, кроме того, стала посещать школу, где обучали звуковому
способу преподавания грамоты.
Конец 60-х — начало 70-х годов — время распространения народ­
ничества. В столице Засулич встречает революционную молодежь,
связанную с кружками Н. А. Ишутина и Д. В. Каракозова. Во
время сходки на квартире одного учителя она знакомится
с С. Г. Нечаевым. Собравшиеся обсуждали, что следует читать.
Превозмогая свою застенчивость, Засулич назвала «достойное про­

1 Дом Плеханова, Личная библиотека Г. В. Плеханова Д. 6926.
Сочинения Решетникова в двух томах, том второй, СПб. 1890,
стр. 114.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 65.
4

чтения»: «Исторические письма» Миртова, Милля с примечаниями
Чернышевского, Добролюбова, которого, как оказалось, никто из
присутствующих не знал.
Вскоре уезжавший за границу Нечаев попросил ее дать свой
адрес для присылки писем и литературы. Засулич согласилась, хотя
и не имела реального представления о его деятельности.
В своих мемуарах Засулич так вспоминает себя в эти годы:
«...Считала себя социалисткой с 17 лет... Всегда считала за счастье
быть с революционерами, всегда готова была на все революционноопасное, и чем опаснее, тем лучше. Поэзия революции быть в «стане
погибающих», самопожертвование, личное равнодушие к материаль­
ным благам и отвращение к несправедливой погоне за ними среди
нетрудящихся классов — вот это все увлекало в революцию... Если
было во мне что-ниб[удь] незаурядного, так только одно: неспособ­
ность бояться для себя скверных последствий какого-нибудь по­
ступка, равнодушие к своей будущей судьбе»
Арест Нечаева повлек за собой массовые репрессии; в апреле
1869 года была арестована и Засулич. Начались долгие скитания
по тюрьмам и ссылкам.
В рукописях Засулич сохранились отдельные листки воспомина­
ний о ссылке: «...Стояла лютая зима, и окошко моей комнаты было
до половины заметено снегом, остальные половины были постоянно
до такой степени обмерзши, что даже в полдень стояли сумерки,
а если и случалось ему отмерзнуть на часок, то ничего из него не
было видно, кроме бесконечной снежной равнины с черными мы­
сами на горизонте и черными же строениями подгородной дере­
веньки, чуть виднеющейся из-под снега. Самая подходящая обста­
новка для человека, окончательно лишенного и настоящего и бу­
дущего... его только забыли окончательно похоронить...»2
Наконец Засулич «водворили» в Харьков, где она прожила
под надзором полиции до сентября 1875 года, а затем перешла на
нелегальное положение. С этого времени начинается ее деятель­
ное участие в подпольной революционной борьбе. В статье «Карьера
нигилиста» Засулич писала, что в 70-е годы женщины-революцио­
нерки перестали быть явлением исключительным. «В их лице обык­
новенные женщины — сотни таких женщин — добились редкого
в истории счастья действовать не в качестве вдохновительниц, жен
или матерей мужчин, а в качестве вполне самостоятельных, равных
мужчинам общественных деятелей. И как ни велики те страдания,
которыми правительство мстит этим женщинам за их недолгую
1 Архив В. И. Засулич, инв. № 10830, ед. хр. ВЗ. 8.2.
2 Т а м же, инв. № 10827, ед. хр. 133, 6.20.
5

деятельность, они наверное никому не позавидуют. Они были очень
счастливы». К числу таких женщин относилась и сама Засулич.
В 1875 году в Киеве она становится членом кружка «Южных
бунтарей», деятельно участвует во всех его начинаниях. Задумал
киевский кружок создать «конный отряд», который «поднимал бы
восстания» среди крестьян и вел партизанскую войну с прави­
тельственными войсками, — и Засулич потребовала допущения
в него женщин, — себя в первую очередь. Принимала она — со­
вместно с М. В. Фроленко — участие и в организации народнического
поселения в деревне.
Летом 1877 года Засулич приехала в Петербург и тут узнала
о неслыханном надругательстве над политическим заключенным
Боголюбовым, который по распоряжению петербургского градона­
чальника Трепова был подвергнут сечению розгами.
Засулич лично не была знакома с Боголюбовым, осужденным
на 15 лет каторжных работ по делу о демонстрации на Казанской
площади в декабре 1876 года. Но она решила отомстить за него
даже «ценою собственной жизни», — так сказала она на суде. За­
сулич считала, что защищает этим честь революционной партии.
24 января 1878 года она явилась на прием к Трепову и выстрелила в
него. Бросив револьвер, Засулич не сделала даже попытки скрыться.
«Громы плевненских пушек (шла русско-турецкая война.—
Р. К.) заглушил вдруг один слабый звук выстрела Веры Засулич», —
вспоминает современник, желая подчеркнуть огромный обществен­
ный резонанс этого события.
Дело Засулич вызвало необычайный интерес как в России,
так и за границей. «История с Засулич взбудоражила решительно
всю Европу», — писал Тургенев Стасюлевичу Ч
Процесс Засулич происходил в период нарастания револю­
ционной ситуации 1879—1880 годов. Общее напряженное положение
в стране, вызванное стихийным возмущением крестьянских масс,
обманутых реформой царя-«освободителя», ростом стачечного дви­
жения рабочих, «расцветом действенного народничества»2, сказа­
лось и на ходе этого дела. Подсудимая Засулич привлекала всеоб­
щее сочувствие. Не говоря уже о симпатиях демократических слоев,
1 В этом же письме Тургенев писал: «Из Германии я получил
настоятельное предложение написать статью об этом процессе,
так как во всех журналах видят интимнейшую связь между Мари­
анной «Нови» и Засулич и я даже получил название: der Pro­
phet. На означенное предложение я, разумеется, отвечал отказом».
«М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», СПб.
1912, т. III, стр. 151.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 490.
6

самые различные круги общества, охваченные либерально-оппози­
ционными настроениями, рукоплескали ее смелому поступку.
Характерно, что несколько наиболее влиятельных лиц проку­
рорского надзора отказались от обвинения. Государственный секре­
тарь Перетц в своем дневнике приводил этот факт как выражение
крайней растерянности и слабости позиции правительства L По ру­
кам ходили стихи неизвестных авторов, воспевавших Засулич и
призывавших судей оправдать ее2.
Несмотря на то, что правительство энергично вмешивалось
в ход процесса, фактически диктуя суду обвинительный приговор,
Засулич была оправдана.
Петербургский корреспондент «Общины», сообщая о речи ад­
воката Засулич — Александрова, так объяснял причины его успеха:
«Александров понял, что самое важное представить ясно перед
присяжными и публикой нравственный смысл поступка Засулич,
дать им почувствовать всю чистоту и высоту побуждений молодой
героини, и дело его будет сделано»3.
Оправдание Засулич вызвало общее ликование. Председатель
суда А. Ф. Кони вспоминал впоследствии: «Тому, кто не был сви­
детелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших го­
лос старшины, ни того движения, которое, как электрический тол­
чок, пронеслось по всей зале.
Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаян­
ные аплодисменты, топот ног... Многие крестились; в верхнем,

1 Дневник Е. А. Перетца (1880—1883), ГИЗ, М. — Л. 1927,
стр. 49. Центрархив. Мемуары и дневники царских сановников.
2 Одно из этих стихотворений называлось «24 января 1878 г.ода
(Посвящается Вере Ивановне Засулич)». В нем неизвестный автор
обращался к ее будущим судьям:
Вы словами приговора
Свои внесете имена
В страницы чести иль позора
На все отныне времена...
И Русь сплела венок лавровый
Геройской дочери своей,
И, доверяя вашей чести,
Его народ вручает вам...
Нет, нет, поняв свое призванье,
Вы, светлой думою полны,
Произнесете оправданье,
Как Руси верные сыны!..
Это стихотворение вошло в сборник «Вольная русская поэзия
второй половины XIX века», «Советский писатель», Л. 1959,
стр. 436—439.
3 «Община», 1878, № 5, стр. 17.
7

более демократическом, отделении для публики обнимались; даже
в местах за судьями усерднейшим образом хлопали. Все отдавалось
какому-то бессознательному чувству радости...
Мы, — Кони говорит о судьях, — сидели среди общего смяте­
ния неподвижно и молча, как римские сенаторы при нашествии на
Рим галлов» ’.
На улицах Петербурга состоялась бурная демонстрация. Тот
же корреспондент «Общины» указывал, что народ стал собираться
у здания суда с раннего утра. «Стояли густою стеною на обеих па­
нелях улицы — более тысячи человек. Впереди стояла толпа рабо­
чая...»2 Появившуюся Засулич встретили восторженными криками,
оглушительными «ура». Известный впоследствии писатель А. И. Эртель писал об этом дне: «...Меня охватила революционная струя,
особенно бойко бившая тогда в Петербурге ...я попал в кортеж,
провожавший оправданную Веру Засулич из Окружного суда»3.
В. Г. Короленко, Тоже взволнованный делом Засулич, говорил, что
впечатление от оправдательного приговора «по своей неожидан­
ности» было необыкновенно сильным4.
Существовало негласное указание расправиться с Засулич ад­
министративным путем, на случай если она будет оправдана. Боль­
шой отряд жандармов и полицейских пытался арестовать ее, но
демонстранты были надежной защитой. Засулич удалось скрыться.
В результате стычки народа с полицией среди демонстрантов ока­
зались один убитый, двое раненых, много изувеченных.
«Полиция вызывает столкновение на улице, и в первый раз
после 14 декабря 1825 года петербургские улицы орошаются кровью
борцов за свободу», — писал молодой Плеханов на другой день
после суда над Верой Засулич в прокламации «К русскому об­
ществу».
4 апреля состоялись похороны студента Сидорацкого, погиб­
шего во время демонстрации.
На улицу вышло несколько сот студентов и рабочих, и на этот
раз полиция не решилась пойти на столкновение.
В эти дни Л. Н. Толстой писал: «Засуличевское дело не шутка...
Это похоже на предвозв[естие] революции»в.

1 А. Ф. Кони, Воспоминания о деле Веры Засулич, Избран­
ные произведения, Госюриздат, М. 1959, т. 2, стр. 93—94.
2 «Община», 1878, № 5, стр. 23.
3 Письма А. И. Эртеля, М. 1909, стр. 21.
4 В. Г. Короленко, История моего современника, кн. вто­
рая, Гослитиздат, М. 1948, стр. 440.
5 Л. Н. Толстой, Поли. собр. соч., Гослитиздат, т. 62, М. 1953,
стр. 411.
8

Реакция по-своему ответила на взрыв революционных и демо­
кратических настроений, связанный с оправданием Засулич.
К. П. Победоносцев, вернейший слуга и идеолог самодержавия,
внушал наследнику — будущему императору Александру III, что
«дело Трепова было делом самого правительства...» В деле Засу­
лич правительство проявило недопустимую, непростительную сла­
бость, которая может иметь роковые последствия... «Или правитель­
ство должно проснуться и встать, или оно погибнет» С
3 апреля 1878 года было устроено кровавое побоище студентов
в Москве. «Московская полиция с Катковым пустили в ход кулаки
приказчиков Охотного ряда как ответ «настоящего русского народа»
на приговор петербургских присяжных 31 марта», — писал Лавров2.
Сразу после суда Засулич, уступая настояниям друзей, уехала
за границу. Вопрос «что делать?» неотступно волновал ее. Услышав
оправдательный приговор, она пережила «не радость, а необыкно­
венное удивление, за которым тотчас же последовало чувство
грусти», — рассказывала Засулич С. М. Кравчинскому.
«Если бы я была осуждена, то по силе вещей не могла бы ни­
чего делать и была бы спокойна, потому что сознание, что я сде­
лала для дела все, что только могла, было бы мне удовлетворением.
Но теперь, раз я свободна, нужно снова искать, а найти так
трудно» 3.
Отсутствие ясной перспективы собственной революционной дея­
тельности, связанное с органическими слабостями народнического
движения, с общим разбродом, наступившим в этот период в рево­
люционных рядах, было причиной «грустного настроения» оправдан­
ной Засулич. Провал «хождения в народ» и переход основных сил
народников к террористической тактике как никогда обострили раз­
ногласия.
Летом 1879 года на воронежском съезде «Земля и воля» рас­
кололась. Будущие организаторы и руководители партии «Народная
воля», подытоживая опыт прошедшего периода, доказывали, что
принципы «Земли и воли» обанкротились идейно и организационно,
что продолжать работу в народе безрезультатно. Настаивая на не­
обходимости в первую очередь «вырвать» из рук правительства
политическую свободу, они выдвигали террор как важнейший, ре­
шающий метод борьбы.
1 Письма Победоносцева к Александру III, Центрархив, «Но­
вая Москва», 1925, т. I, стр. 117, 119.
2 «И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесят­
ников», «Academia», М. 1930, стр. 46.
С. Степняк-Кравчинский, Сочинения в 2-х томах
Гослитиздат, М. 1958, т. 1, стр. 433.
9

Непримиримым противником этих взглядов выступил Г. В. Пле­
ханов, отстаивавший «старый, агитационный способ действий».
С тяжелым чувством поражения и бессилия Плеханов уехал из Во­
ронежа. «...Я сознавал, что один в поле не воин, и с тоской спра­
шивал себя: что же мне остается делать?» — вспоминал он1.
Была согласна с Плехановым и В. И. Засулич. Она тоже оста­
валась на старых идейных позициях и считала тактику индиви­
дуального террора неприемлемой, вредной для революционного дела.
Плеханов, Засулич, Дейч и Стефанович оказались солидарны
в основных вопросах теории и тактики. Так возникла организация
«Черный передел». Вынужденные окончательно эмигрировать из
России в связи с возрастающей опасностью ареста, Плеханов, Засу­
лич и другие «чернопередельцы» очутились в Женеве2. Они остава­
лись последовательными народниками, а между тем народничество все
более и более обнаруживало, по характеристике Ленина, «свою непри­
годность, как руководящей теории для революционного класса»3.
В поисках дальнейших путей развития русской революции «чер­
нопередельцы» обратились к изучению теории научного социализма,
к ознакомлению с западноевропейским рабочим движением и подыто­
живанию собственного революционного опыта.
В Женеве Засулич особенно тесно сблизилась с Плехановым.
Р. М. Плеханова вспоминала впоследствии: «С особенным восторгом
отзывался Георгий Валентинович о Вере Засулич, об ее уме, остро­
умии и глубокой идейности. Уже в этот ранний период зародилось
в Плеханове чувство любви и уважения к ней, которое не покидало
его в течение всей его жизни. Он высоко ценил ее отзывы о его
работах, всегда считался с ее мнением во всех вопросах револю­
ционной тактики и теории, а также придавал большое значение ее
оценке людей. По своему широкому философско-литературному об­
разованию и большому самостоятельному уму В. И. составляла
редкость среди женщин нашего революционного движения. В этой
области он был одновременно ее учителем и сотоварищем. Как
учитель Г. В. часто восхищался способностями к отвлеченной мысли,
блеском и оригинальностью своей ученицы.

1 Г. В. Плеханов, Сочинения, М.—Л. 1926, т. XIII, стр. 24.
2 Приговор по делу Засулич был кассирован, и дело отдано
на новое рассмотрение в Новгородский окружной суд. Статс-се­
кретарь Наооков обратился к императору Александру II с прось­
бой настоять перед швейцарским правительством на выдаче За­
сулич, как уголовного преступника. Но . Александр II не решился
пойти на это (П. Ф. Куделли, «Финал дела о Вере Засулич»,
«Красная летопись», 1926, № 2(17), стр. 146).
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 16.
10

Ни с кем Г. В. так не считался, как с ее мнением, во все ре­
волюционные этапы своей жизни»
Много лет спустя Плеханов писал Засулич: «...Нравственная
связь, которая была между нами, когда мы изучали вместе Гегеля,
так велика...»2
Широк был круг умственных интересов В. И. Засулич. В ее ар­
хиве сохранилось много тетрадей и записных книжек с выписками
из периодики, статистических сборников о положении крестьянства
и рабочего класса в 80—90-е годы, из произведений Маркса и Эн­
гельса, из книг по истории России и европейских стран. От имени
своих товарищей Засулич в 1881 году вступила в переписку с Марк­
сом по вопросу о судьбе русской общины3.
В 1883 году вместе с Плехановым Засулич становится органи­
затором и деятельнейшим членом группы «Освобождение труда».
Первые «русские ученики» страстно пропагандировали учение
Маркса, доказывали великую историческую миссию пролетариата.
Деятели группы «Освобождение труда» выступили с переводами
произведений основоположников научного социализма на русский
язык. Плеханов перевел на русский язык «Манифест Коммунисти­
ческой партии», «Речь о свободе торговли» — Маркса; русский чи­
татель в переводе Засулич получил возможность познакомиться
с «Нищетой философии». В переводе и с предисловием Засулич была
выпущена книга Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке»,
статьи Энгельса о России и др.4. Эти работы Засулич заслужили
глубокую признательность Энгельса. Ознакомившись ближе с дея­
тельностью группы «Освобождение труда», Энгельс писал Засулич
23 апреля 1885 года: «...Я горжусь тем, что среди русской моло­
дежи существует партия, которая искренне и без оговорок приняла
великие экономические и исторические теории Маркса и решительно

1 Р. Плеханова, Наша жизнь до эмиграции, сб. «Группа
«Освобождение труда», М. 1928, № 6, стр. 95—96.
Р. М. Плеханова рассказывает в своих мемуарах, что
в 1889 году Плеханов получил от Центрального федеративного
швейцарского правительства приказ покинуть страну вместе
с семьей. Одним из основных обвинений была дружба Плеханова
с Засулич (Р. М. Плеханова, Моя жизнь. Воспоминания, Архив
Дома Плеханова, папка № А. 88, стір. 383, 391).
2 Архив В. И. Засулич, А. 31.6.
3 Переписка К- Маркса и Ф. Энгельса с русскими политиче­
скими
деятелями,
изд.
второе,
Госполитиздат,
М.
1951,
стр. 299—300.
4 В. И. Засулич, как видно из материалов ее^Архива, работала
также над переводом работы К. Маркса «Святое семейство» и. книги
Ф. Энгельса «Положение рабочего класса в Англии».

11

порвала со всеми анархическими и несколько славянофильскими
традициями своих предшественников. Сам Маркс был бы также горд
этим, если бы прожил немного дольше. Это прогресс, который будет
иметь огромное значение для развития революционного движения
в России» *.
Засулич лично была дружески связана с Энгельсом до самой
его смерти. В лице «героической гражданки», как Энгельс называл
Засулич, он ценил и лучшие традиции прошлой полосы русского ре­
волюционного движения, и талантливого, образованного, самоотвер­
женного борца первого поколения русских последователей Маркса.
В конце 80-х годов, преодолевая большие материальные и тех­
нические трудности, группа «Освобождение труда» стала выпускать
марксистские периодические сборники «Социал-демократ».
Сборники «Социал-демократ» по богатству и разнообразию со­
держания явились выдающимся событием в европейской марксист­
ской литературе того времени. Они сыграли огромную роль для
пропаганды марксизма, для воспитания кадров марксистской интел­
лигенции России, как красноречиво свидетельствуют В. В. Воровский
и В. Д. Бонч-Бруевич2.
Плехановский «Социал-демократ» являлся одним из основных
материалов для чтения и пропаганды в кружках революционной мо­
лодежи, которыми руководил Н. Е. Федосеев3. Г. М. Кржижанов­
ский, рассказывая о формировании поколения русских марксистов
90-х годов, с благодарностью вспоминал «тот удивительный благо­
вест, совпавший с весной нашей жизни, который шел к нам от из­
даний группы «Освобождение труда»4.
Статьи Засулич занимают в сборниках «Социал-демократ» по­
четное место. В «Социал-демократе» за 1888 год была напечатана

1 Переписка К- Маркса и Ф. Энгельса с русскими политиче­
скими деятелями, изд. второе, Госполитиздат, М. 1951, стр. 309.
2 В. В. Воровский, Соч., Партиздат, М. 1933, т. 1, стр. 136.
Влад. Бонч-Бруевич, «Памяти В. И. Засулич», «Изве­
стия», № 100, от 11 мая 1919 года.
3 В 1893 году (накануне отправки в сольвычегодскую ссылку)
Н. Е. Федосеев оставил своего рода «завещание» своим владимир­
ским товарищам.
Он писал, что наряду с необходимостью изучения таких про­
изведений, как «Манифест Коммунистической партии», «Нищета
философии», «хорошо бы попросить в Москве списать или реминтографировать» статьи П. Аксельрода и В. Засулич о «рабочем дви­
жении на Западе и у нас» (Н. Е. Федосеев, Статьи и письма,
Госполитиздат, М. 1958, стр. 225).
4 Г. Кржижановский, Великий Ленин, Госполитиздат, М.
1956, стр. 22.
12

(начало, три главы)' работа Засулич, посвященная истории Между­
народного общества рабочих. Этой работе Плеханов придавал
большое значение, как первой попытке дать марксистскую историю
I Интернационала. Он писал П. Б. Аксельроду: «Интернационал»
Веры написан так хорошо, что я не знаю другой подобной работы
в европейской литературе» *.
В «Социал-демократе» (1890) была помещена статья Засулич
«Революционеры из буржуазной среды»2, остро ставившая вопрос
о революционных задачах и обязанностях русской интеллигенции.
Засулич выступила против индивидуального террора, называя тер­
рор и вызванное им настроение «бурей в закрытом пространстве»,
которая только «исчерпывала, истощала нравственные силы интел­
лигенции». Если русская интеллигенция не хочет «бесславно и бес­
следно сойти с исторической арены», — писала Засулич, она должна
как можно скорей «покончить все свои недоразумения с научной
революционной мыслью и всей душой отдаться своей исторической
задаче», а именно — деятельной пропаганде и организации рабочего
класса.
И в дальнейшем Засулич неоднократно выступала против тер­
рора, и тем более успешно, что самое ее имя было овеяно в глазах
молодежи романтической славой 3.
Со статьями, выясняющими отрицательную точку зрения русских
социал-демократов на тактику .индивидуального террора. В. И. За­
сулич выступала и в теоретическом органе немецкой социал-демокра­
тии «Die Neue Zeit», в котором в то время сотрудничали видные
деятели германского и международного рабочего движения4.
Позже по вопросу о терроре Засулич выступала и в ленинской
«Искре». Статья «По поводу современных событий» («Искра», 1901,
№ 3), направленная против эсеров, была снабжена редакционным
предисловием: «С особенным удовольствием помещаем присланную
1 Переписка Г. В. Плеханова и П. Б. Аксельрода, изд.
Р. М. Плехановой, М. 1925, т. 1, стр. 46.
2 В. И. Ленин цитировал эту работу Засулич в своей статье
«Гонители земства и Аннибалы либерализма». См. В. И. Ленин,
Сочинения, т. 5, стр. 40.
3 В 1892 году матрос Арсений Сицкий, вступивший в пере­
писку с группой «Освобождение труда», спрашивал: «Не является
ли автором брошюр Вера Засулич, имевшая во время оно столкно­
вение с Треповым... Не одна тысяча русских, — писал он, — вспо­
минает, симпатизирует ей и охотно, как бы о близкой родствен­
нице своей, которую они уважают, рассказывают другим, почемулибо не слыхавшим о ней». Из Архива П. Б. Аксельрода, Берлин.
1924, т. 2, стр. 143.
4 Статья «Die terroristische Stromung in Russland», помещенная
в № 11 и 12 за 1902 год.

13

нам В. И. Засулич статью, которая, мы надеемся, будет содейство­
вать правильной постановке в наших революционных кругах вновь
выплывающего вопроса о терроре».
Аксельрод писал Ленину 5 мая 1901 года: «Тот, кому при­
шла идея, чтобы В. Ив. [Засулич] подписала свою статью, заслу­
живает медаль. Без подписи превосходная характеристика психо­
логического действия террора на общество и вся статья не
произвела бы того эффекта, который они по существу должны про­
известь» ’.
В. И. Засулич пользовалась уважением деятелей европейского
рабочего движения того времени.
Она участвовала — вместе с Плехановым — в ряде Конгрессов
II Интернационала. Засулич была в дружеских отношениях с до­
черью Карла Маркса Элеонорой Маркс-Эвелинг, видной деятельни­
цей английского рабочего движения. Клара Цеткин, редактор органа
революционных социалисток «Gleichheit» («Равенство») просила
предоставить ей материал, чтобы ознакомить своих читательниц
с биографией В. И. Засулич2.
Во время забастовки петербургских ткачей в 1896 году, явив­
шейся, по известному выражению Ленина, началом героической
«промышленной войны» в России, В. И. Засулич успешно выступала
на многочисленных рабочих собраниях в Лондоне. Как представи­
тельница группы «Освобождение труда» Засулич настаивала, чтобы
деньги со сборов, в которых она принимала активное участие, пере­
сылались бастовавшим через Петербургский «Союз борьбы за
освобождение рабочего класса».
» Засулич очень тосковала по России. Зимой 1899—1900 года
по болгарскому паспорту Велики Дмитриевой она ездила не­
легально в Петербург. В. И. Ленин, срок ссылки которого истек
в начале 1900 года, цо дороге в Псков был в Петербурге, где
виделся с Засулич. Через нее были восстановлены связи бывших
деятелей Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего
класса» с группой «Освобождение труда», прерванные с арестом
Ленина в декабре 1895 года. В Петербурге Засулич участвовала
в обсуждении вместе с представителями «Литературной группы»
(Ленин, Мартов и Потресов) плана издания за границей «Искры»
и «Зари».
Засулич пришлось спешно покинуть Петербург.
А. М. Калмыкова вспоминает: «...Перед 1 мая 1900 года пришли
сведения, что паспорт Засулич выслежен и ей нужно немедленно

1 Ленинский сборник, III, стр. 169—170.
2 «Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. I, стр. 263.
14

покинуть столицу. Тяжело было идти с такой вестью к Вере Ива­
новне. Узнав, что ей предстоит в тот же вечер уезжать из России,
она плакала, задыхалась от волнения и кричала мне: «Нет, не по­
еду ни за что!» 1
Засулич была членом редакции ленинской «Искры» и марксист­
ского теоретического журнала «Заря». Крупская писала: «Вера Ива­
новна одна из группы «Освобождение труда» стала близко
к «Искре». Она жила вместе с нами в Мюнхене и в Лондоне, жила
жизнью редакции «Искры», ее радостями и горестями, жила вестями
из России. «А «Искра»-то важная становится», — шутила она по
мере того, как росло и ширилось влияние «Искры»2. «Интересами
«Искры»-то я ужасно дорожу», — писала Засулич в 1902 году из
Лондона Г. В. Плеханову3.
Вспоминала Крупская и об отношении Ленина к Засулич:
«К группе «Освобождение труда» у него было совсем особенное
чувство. Я не говорю уже про Плеханова, он относился влюбленно
и к Аксельроду и к Засулич. Вот ты увидишь Веру Ивановну,—
сказал мне Владимир Ильич в первый вечер моего приезда в Мюн­
хен, — «это кристально чистый человек». Да, это была правда» \
В своей записи «Как чуть не потухла «Искра»?» Ленин характери­
зовал Засулич как «человека безусловно искреннего и страстно пре­
данного делу»5, он высоко ценил отдельные ее произведения по.
литературе и философии.
В журнале «Заря» Засулич выступила с рядом статей и рецен­
зий. Печатавшаяся в нескольких номерах ее большая работа «Эле­
менты идеаліизма в социализме» была выдающейся защитой
марксизма против . бернштейнианства, против его русской разно­
видности— экономизма и бердяевщины. «...Сущность нашей трезво­
реалистической и оппортунистически-филистерской «критики» за­
ключается именно в отрицании социализма как достижимой цели
объединенного пролетариата... Со своей гордой высоты социализм
низводится на лавочный уровень», — с едким сарказмом и гневом

1 А. М. Калмыкова, Из воспоминаний о конце 80-х и
90-х годах, ЦГАЛИ, ф. 258, on. I, ед. хр. 11.
Встречал в этот приезд в Петербург В. И. Засулич писатель
В. Вересаев, о чем он рассказывает в своих воспоминаниях
(В. Вересаев, Воспоминания, Гослитиздат, М. 1946, стр. 393).
2 Н. К. Крупская, Воспоминания о Ленине, Госполитиздат,
М. 1957, стр. 44.
3 Архив В. И. Засулич, инв. № 8105, ед. хр. № В487. 198.
4 Н. К. Крупская, Воспоминания о Ленине, Госполитиздат,
М. 1957, стр. 43—44.
5 В. И. Ленин, Сочинения, т. 4, стр 319.
15

писала Засулич Несколько ранее Засулич напечатала статью про­
тив легальных марксистов «Заметки читателя по поводу упраздне­
ния гг. Туган-Барановским и Струве учения Маркса о прибыли».
■Она продолжает пристально следить за русской литературной
жизнью. Вместо гонорара за книгу о Руссо Засулич просит «по­
купать и присылать всякие новые любопытные книги, а из старых:
Щедрина и Чехова» 2.
Это были годы высшего подъема ее революционной и литера­
турно-публицистической деятельности. Потом Засулич начинает от­
ходить от последовательной марксистской позиции в вопросах теории
и практики и после II съезда партии примыкает к меньшевикам.
В связи с амнистией после 1905 года Засулич вернулась в Россию.
Но ее меньшевистская позиция, оторванность от живой революцион­
ной работы, от широкого круга теоретических проблем, характерные
для жизни Засулич в эмиграции, сказались на ней самым печальным
■образом: вплоть до своей смерти она уже не выступала с произведе­
ниями, которые имели бы теоретическое или литературное значение.
Когда в 1907 году вышел сборник статей В. И. Засулич (в двух
томах), он целиком был составлен из трудов, написанных ею в 90—
■900-е годы.
На актуальные литературные темы Засулич не пишет, но, как
■в былые годы, она резко отрицательно относится ко всяким про­
явлениям литературной реакции — к декадентским и символистским
произведениям. В письме к Л. Г. Дейчу (зимой 1909 года) она
замечает, что за последние годы «...свирепствовали среди интелли­
генции всякие «проблемы». Отвращение вызывает у нее «подлая»
«•^проблема пола» и то, что в моде оказался «бог» 3.
В поисках заработка Засулич вынуждена была заниматься пе­
реводами. В издательстве «Шиповник» вышел в ее переводе роман
Г. Уэллса «В дни кометы»;4 переводила она отдельные произведе­
ния Золя и Бальзака, но мало что из ее переводов увидело свет.
1 В. И. Ленин в своей работе «Что делать?» приводит цитату
из статьи В. И. Засулич, помещенной в «Заре», № 2—3, декабрь
1901 года. (См. В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 444.)
2 Сб. «Социал-демократическое движение в России», М. 1928,
•стр. 77.
3 Архив В. И. Засулич, инв. № 8886, АД 2/127.29.
4 Засулич писала Потресову: «У меня с Уэллсом вышла «оказия».
Он, оказалось, на ХХ-й век предсказывал, что вследствие прогресса
машин рабочих, кроме механиков, будет не нужно, а потому их (или
их детей) надо предоставить вымиранию и подсоблять этому ради
сохранения хорошей породы. Я дочитала книгу (это у него в конце)',
уже переведя 1/4. Конечно, отказалась от перевода» (сб. «Социалдемократическое движение в России», М. 1928, стр. 205).
16

Письмо Г. В. Плеханова В. И. Засулич.

В. И. Засулич — член Всероссийского общества писателей и
Всероссийского литературного общества. С. А. Венгеров запраши­
вает у нее сведения для «Критико-библиографического словаря рус­
ских писателей»; ее избирают в Литературный суд чести и т. п.
Но все это не приносит ей никакого удовлетворения. Она пишет
Дейчу, что рефераты в Литературном обществе «ничего не стоят»,
собрания скучны, интересны только «разные встречи». Все чаще на­
чинает она задумываться о своем революционном прошлом. В письме
к Дейчу, упомянув о встрече с сестрами Фигнер, она добавляет:
«Ярко встают в памяти моменты, когда с ними встречалась], —
Лидию Ф[игнер] видела у Мал[иновск.], когда в 1876 году ездила
на север из Киевского кружка. Мы с тобой, кажется, одновременно
виделись и тогда же с Жел[ябовым], Пер[овской], с Ольгой лет 20
тому назад за границей познакомились...
Вообще меня что-то стало наконец к воспоминаниям тянуть.
Не к таким, к несчастью, которые могли бы переводы заменить
в качестве работы. Тянет к субъективным воспоминаниям: что я
такое «была». А все-таки, когда нет работы, а это, к сожалению,
слишком часто бывает, вероятно, буду писать» *.
В. И. Засулич, к сожалению, не оставила законченных воспоми­
наний. В ее архиве мы находим лишь разрозненные наброски
(главным образом касающиеся ее молодости) 2.
В годы империалистической войны, 1914—1918, В. И. Засулич
скатилась к социал-шовинизму. И, подобно Плеханову, она тоже не
поняла Октябрьскую революцию.
Но Коммунистическая партия, Ленин ценили революционный пе­
риод ее деятельности.
Зная весь путь В. И. Засулич, ее ошибки и заблуждения,
В. И. Ленин в 1919 году относил ее к числу «виднейших револю­
ционеров» 3.

1 Архив В. И. Засулич, инв. № 8886, АД 2/127.29.
2 Воспоминания В. И. Засулич, опубликованные в разное
время в периодических изданиях, собрал и подготовил к печати
Б. П. Козьмин (Изд. Всесоюзного общества политкаторжан и
ссыльно-поселенцев, М. 1931). Б. П. Козьмин справедливо писал
в предисловии к книге: «Человек, прошедший такой длинный и инте­
ресный жизненный путь, как В. И. Засулич, и подобно ей постоянно
находившийся в центре крупнейших исторических событий, много
мог бы рассказать о том, чему был свидетелем, и о тех людях,
с которыми ему пришлось встречаться. Друзья В. И. неоднократно
пытались убедить ее приняться за писание воспоминаний. Однако
В. И., придерживавшаяся слишком скромного мнения о своем лите­
ратурном таланте, не соглашалась исполнить просьбу своих друзей».
3 См. Ленинский сборник, XXIV, стр. 170.
2

В. Засулич

17

Засулич умерла в Петрограде 8 мая 1919 года.
10 мая в «Правде» известный большевистский публицист
Н. Л. Мещеряков писал: «В лице Веры Ивановны от нас уходит
одна из наиболее старых и заслуженных революционерок». Напом­
нив основные факты ее биографии, Мещеряков так заканчивал свою
статью: «За последние годы В. И. Засулич разошлась с револю­
ционным пролетариатом. Но в ее прошлом пролетариат ценит вели­
кие заслуги. Имя ее он никогда не забудет» Г

2

Ленин, характеризуя время после спада революционной ситуа­
ции 1879—1880 годов, когда воцарилась «разнузданная, невероятно
бессмысленная и зверская реакция»2, писал: «В России не было
эпохи, про которую бы до такой степени можно было сказать: «на­
ступила очередь мысли и разума», как про эпоху Александра III!
Право же так... Именно в эту эпоху всего интенсивнее работала
русская революционная мысль, создав основы социал-демократиче­
ского миросозерцания» 3.
На эти годы падает расцвет теоретической деятельности группы
«Освобождение труда», расцвет литературной деятельности В. И. За­
сулич.
Свои литературно-публицистические выступления Засулич рас­
сматривала в связи с общей деятельностью группы «Освобождение
труда».
Главная роль принадлежала признанному идеологу группы
Г. В. Плеханову; Засулич разрабатывала либо те же, либо «сопре­
дельные» темы. Выступая по общим и частным вопросам экономики,
философии, литературы, революционного движения, она более всего
интересовалась историей общественной мысли. Работа Засулич
1 «Правда», № 99, от 10 мая 1919 года.
В газете «Известия», № 100, от 11 мая 1919 года, напечатана
статья Влад. Бонч-Бруевича «Памяти В. И. Засулич».
В «Правде», № 102, от 14 мая 1919 года, в отделе «Хроника»
была помещена заметка «Похороны Веры Засулич»: «Ввиду боль­
ших заслуг покойной Веры Ивановны Засулич перед русским рабо­
чим движением президиум Петроградского Совета постановил при­
нять похороны Засулич на счет государства. Похороны состоялись
11 мая на Волковом кладбище».
Могила В. И. Засулич находится рядом с могилой Г. В. Пле­
ханова.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т, 1, стр. 267.
3 Т а м ж е, т. 10, стр. 230.
18

о Руссо (1898), которой она дала подзаголовок «Опыт характе­
ристики его общественных идей», так же как ее книга о Вольтере
(1893), несомненно, стоят в прямой связи с капитальными трудами
Плеханова по истории французского материализма. Книгу Засулич
о Руссо (выпущена под псевдонимом Н. Карелин) хорошо знал
Ленин. В письме к Потресову Ленин писал: «Карелина книжку вы­
писал и прочел раньше, чем получил от Вас. Понравилась мне она
очень; чертовски досадно, ч[то] ее обкорнали!» 1
Спустя много лет, выступая против попыток сблизить метафизи­
ческую философию Толстого с Руссо, Плеханов заметил: «В русской
литературе диалектический характер взглядов Руссо выяснен уже
лет двенадцать тому назад В. И. Засулич»2.
Можно с уверенностью сказать, что Засулич была в курсе ши­
роко задуманной Плехановым истории русской общественной мысли.
Он, в свою очередь, знал круг ее интересов и отводил ей серьезную
роль в разработке этих проблем. Так, сообщая В. И. Ленину
о статьях для «Искры», Плеханов предлагал: «О декабристах
должна написать Вера. Это ее жанр, она их знает и любит» 3.
В литературно-критических работах Плеханова и Засулич не­
однократны «скрещения» и «параллели» литературных и публицисти­
ческих интересов. В первую очередь это относится к революционным
демократам: Белинскому, Чернышевскому, Добролюбову, Писа­
реву. Общей была заинтересованность в творчестве Степняка-Кравчинского. Внимательно следя за современной литературой и
журнально-газетной периодикой, они зачастую выделяли одни и
те же явления, давая им одинаковые оценки. Таково их отношение
к Гл. Успенскому и писателям-народникам, к Михайловскому, к ли­
тературоведам и критикам, подобным Скабичевскому, к отдельным
произведениям — повести Стерн «Из гнезда», роману Боборыкина
«По-другому» и т. д.
Литературная деятельность Засулич близка Плеханову по общей
направленности и идейно-методологическим установкам.
В 90—900-е годы Засулич не раз выступала по вопросам лите­
ратуры. Но нужно сказать, что, несмотря на огромную любовь
к литературе и прекрасное знание ее, Засулич не была профессио­
нальным критиком или историком литературы.
В своих статьях о русской литературе, проникнутых боевым
революционным пафосом, она не преследует специфически литера­
1
2
1958,
3

Ленинский сборник, IV, стр. 24.
Г. В. Плеханов, Литература и эстетика, Гослитиздат, М.
т. 2, стр. 415.
Ленинский сборник, III, стр. 99.

2*

19

туроведческих или эстетических задач. Самый выбор тем для статей
был обусловлен конкретными потребностями идейно-политической
борьбы. По своему характеру — это боевые отклики на злобу дня,
острая и яростная полемика с идеологическими противниками, про­
паганда марксистского мировоззрения, марксистских взглядов на ход
исторического развития России.
В своей критической деятельности Засулич продолжала лучшие
традиции революционно-демократической критики, прежде всего
Чернышевского и Добролюбова, которых высоко ценила. Убежден­
ная, вслед за революционными демократами, в огромном обще­
ственном значении искусства, она видела в литературе могучее
средство революционного воспитания масс.
Она требовала от писателей глубокого знания жизни и прав­
дивого ее изображения. Без отражения правды жизни для Засулич
нет художественной литературы. Понятие «истинно художествен­
ной» она относила только к литературе реалистической. Декадент­
ские «изыски», вроде «злой красоты» и «вычурных героев» Мин­
ского и Гиппиус, о которых Засулич однажды вскользь упомянула
как об утехе пресыщенных эстетов, по ее мнению, находятся вне
истинного искусства.
В 80-е годы — годы всеобщей растерянности, индифферентизма,
литературного безвременья, только для русских марксистов виден
был поворотный момент — начало массового, победоносного в своем
развитии рабочего движения.
Легальная оппозиционно-народническая пресса отзывалась горь­
кими сетованиями по адресу «трезвенного» поколения, лишенного
«идеалов», «бескрылого» и «бездушного». В статьях различных орга­
нов печати — «Недели», «Русского вестника», «Московских ведомо­
стей», «Русских ведомостей», «Русской мысли» — заключалась квинт­
эссенция того, что принято называть «идейным разбродом» 80-х го­
дов. Здесь и проповедь «малых дел», толстовского «непротивления
злу», «опрощения интеллигенции», и теория «реабилитации действи­
тельности», и всевозможные рецепты личного самоусовершенство­
вания. Потеряв веру в «русский социализм», отказавшись от
революционной борьбы с самодержавием, либеральные народники,
по образному выражению Плеханова, повернулись «спиной к исто­
рии». Они привычно повторяли прежние слова об «идеалах», давно
лишенные ими былого революционного смысла.
«Бывши в свое время явлением прогрессивным, как первая по­
становка вопроса о капитализме, народничество является теперь
теорией реакционной и вредной, сбивающей с толку общественную
20

мысль, играющей на-руку застою и всяческой азиатчине», — писал
Ленин
Борьба с либеральным народничеством была для первых русских
марксистов острой и насущной необходимостью. Этой теме посвя­
щена статья Засулич «Наши современные литературные противо­
речия». Засулич говорит о литературе в широком смысле слова, —
она имеет в виду публицистику, критику и т. д. Художественную
литературу она берет в общей цепи идеологических явлений, рас­
сматривая ее с точки зрения содержания.
Неразрешимые «литературные противоречия» ярко отразили со­
стояние тупика, в который зашла народническая интеллигенция, —
утверждает* Засулич.
Проанализировав проблематику русской журналистики 80-х го­
дов, рассмотрев излюбленные доктрины «самобытности» хозяйствен­
ного и общественного уклада, Засулич на конкретных примерах
продемонстрировала реакционную сущность легального народниче­
ства, сопоставив его положения с ретроградными откровениями
Победоносцева.
Засулич писала, что «... в качестве общественной теории, объеди­
нявшей и направлявшей когда-то движение нашей оппозиционной
интеллигенции, народничество умерло окончательно и бесповоротно.
Но... оно мешает и будет еще мешать развитию новых теорий, но­
вой программы, нового движения...»
Засулич, как и Плеханов, с большим уважением отмечала
неподкупную правдивость
писателей-народников,
создававших
в своих произведениях неприкрашенную картину народных стра­
даний.
Обращаясь к роману Эртеля «Гарденины», Засулич вступила
в полемику с либерально-народническим критиком Протопоповым,
отрицательно оценившим этот роман за правдивое изображение де­
ревенской жизни и интеллигентских настроений, вызванных столкно­
вением с безотрадной действительностью. Засулич, напротив, видела
в этом достоинство романа и пользовалась его образами и карти­
нами как достоверным свидетельством против народнического
«сладкого мужика».
Но вместе с тем Засулич показывала противоречие между реа­
лизмом произведений писателей-народников и теми концепциями,
которых они придерживались в теории. Это противоречие, по на­
блюдению Засулич, служило источником настроений безысходности
и пессимизма, отличавших литературу 80-х годов. Следование за
реакционными народническими утопиями убивало в литературе ее
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 483.
21

живую «душу». Хоть и в самой общей форме, но Засулич ставила
вопрос о необходимости для литературы передовой социальной
теории, «дающей представление о благе народных масс».
Засулич в этой статье, как и в других работах этого периода, не­
однократно обращалась к вопросам идейного вооружения писателя,
к необходимости разрыва с народничеством и перехода к научному
марксистскому мировоззрению. Ее статья была ярким образцом по­
лемики с легальным народничеством и, в числе других марксистских
выступлений, способствовала его разоблачению.
Однако здесь сказалась некоторая узость и односторонность
взглядов Засулич. Особенно наглядно это обнаруживается в сопо­
ставлении с работой Ленина «От какого наследства мы отказы­
ваемся?». Ленин отделил «наследство 60-х годов» от романтических
и мелкобуржуазных прибавок к нему со стороны народников.
Поэтому даже весьма умеренный шестидесятник Скалдин, взятый
Лениным для характеристики общедемократического содержания
«наследства», в сравнении с гг. В. В., Н. К. Михайловским и пр.
послужил примером разительного отступления последних от про­
граммы 60-х годов. Перед Засулич, рассматривавшей современную
журнальную литературу, среди либерально-народнических публици­
стов был Такой «несомненный» шестидесятник, как Н. В. Шелгунов,
и в 80-е годы сохранивший верность революционно-демократиче­
скому движению 60-х годов. Только в силу горькой необходимости
он сотрудничал в либеральных изданиях. Народнический лагерь,
в свою очередь, никогда не числил Шелгунова своим.
Шелгунов боролся с общественным индифферентизмом и тео­
рией «малых дел», утверждая, что «опорожненное нутро, отодви­
гающее идеи на второй план, не может создать ничего, кроме фи­
листерства и идеала мещанского счастья» L Он был принципиальным
и настойчивым противником толстовства, с разоблачением которого
выступил еще в 1870 году в статье «Философия застоя», где писал,
что это «философия безнадежного, безвыходного отчаяния и упадка
сил»2. Резким диссонансом в общем хоре упадочной легальной пе­
чати звучал его бодрый голос, выражавший уверенность, что после
«восьмидесятников» придет «тот новый общественно-благожелатель­
ный и способный на подвиги человек, который, пока, говорит о себе,
что он еще не начал жить, и которого мы увидим в девяностых го­
дах» 3.

1 Н. В. Шелгунов, Очерки русской жизни, СПб. 1895,
стр. 858.
2 Н. В. Шелгунов, Соч., СПб. 1891, т. 2, стр. 317.
3 Н. В- Шелгунов, Очерки русской жизни, СПб. 1895, стр. 952.
22

Засулич прошла мимо особой идейной позиции Шелгунова. За­
метив в статьях 1889—1890 годов колебания и ошибки, которые были
отступлением от основных взглядов и убеждений Шелгунова, Засу­
лич не стала углубляться в общий смысл его литературной деятель­
ности и отнесла его к пестрому кругу легальных народников. Это
было несправедливо по существу и неправильно тактически. Част­
ные, в данном случае, моменты полемики помешали Засулич оценить
общественно-значительную деятельность выдающегося представителя
демократического направления, каким был Шелгунов.
Очень актуальной была написанная Засулич в 1897 году
статья «Крепостная подкладка «прогрессивных» речей». Избрав осно­
вательно забытую «художественно правдивую и полную глубокого
смысла» повесть Слепцова «Трудное время», стремясь на ее мате­
риале дать бой современным авторам «прогрессивных» речей —
Засулич еще раз подтверждала непреложную для марксистского
критика истину, что освещение действительности с высоты передо­
вых идей своего времени сообщает литературному произведению
долгую жизнь.
В повести, напечатанной в 1865 году, «есть что-то более совре­
менное, чем в повестях и романах, наполняющих книжки журналов
за 1897 год», — отмечала Засулич. Современно звучало яркое, глу­
бокое и правдивое изображение противоречии пореформенной дей­
ствительности с позиций революционной демократии. Чтобы лучше
достичь поставленной цели, Засулич, заявив себя союзником Ряза­
нова и продолжив его отрицание, привлекла в качестве «четвертого
собеседника» (в добавление к трем персонажам повести) М. Прото­
попова, велеречивого либерального критика 80-х годов, выступив­
шего в 1888 году со статьей о «Трудном времени». Таким образом,
перед читателем вырисовывается единый либеральный лагерь — от
«доброго помещика» Щетинина, представителя «положительного,
объединяющего и практического направления» 60-х годов, до «вось­
мидесятника Протопопова», являющегося «то старым родственником
Щетинина, то самим Щетининым, ставшим с годами речистее, раз­
вязней». Либералам — и старой и новой формации — противостоит
«злой» герой повести Рязанов, «представитель отрицательного и
разъединяющего» направления 60-х годов.
«Либералы 1860-х годов и Чернышевский суть представители
двух исторических тенденций, двух исторических сил, которые с тех
пор и вплоть до нашего времени определяют исход борьбы за новую
Россию»1, — писал Ленин в 1911 году. В статье о «Трудном вре­
мени» Засулич стремилась рельефно противопоставить эти две исто­

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 96.
23

рические силы, вскрывала классовую основу «нравственных мотивов»
Щетининых-Протопоповых. Еще в статье «Революционеры из бур­
жуазной среды» Засулич метко сформулировала суть противоречия
между словами «солидного отца семейства» и его делами: «добрые
речи о народе вообще и злые поступки» с его ближайшими пред­
ставителями в лице местных крестьян. «Не раззориться же!» — «По­
ступков требует хозяйство». Последовательно анализируя взаимо­
отношения «порядочного» помещика Щетинина с крестьянами,
Засулич доказывала, что, каковы бы ни были добрые намерения
либерального хозяина, «поступков требует хозяйство».
Особое внимание уделила Засулич образу Марии Николаевны
Щетининой.
Апологет Щетинина и враг Рязанова, Протопопов совершенно
не понял героиню повести — Марию Николаевну Щетинину. Он при­
числил ее к разряду «кротких» женщин, исполненных «христианской
любви» и добросердечия. Желчевик Рязанов походя, из одолеваю­
щих его злых побуждений, сбил ее с толку, вызвал взрыв недоволь­
ства, разрушил налаженное семейное счастье.
Засулич опровергает домыслы критика. Мария Николаевна во­
все не «кроткая»; если она и пошла за Щетининым, то лишь по­
тому, что по молодости и неопытности верила в его либеральные
речи, ждала от него руководительства в «деле».
В статье о «Трудном времени» «русский бланкист» Ткачев,
вопреки общей линии демократической критики объявивший
Рязанова «филистером» и «ходячим трупом», выделил, однако,
Марию Николаевную — представительницу новых женщин, мечтаю­
щих о «великом настоящем деле». Автор знаменитой в свое
время статьи «Женский вопрос» указывал новой женщине
цель — «стремление к улучшению общественного благосостояния,
к солидарности человеческих интересов» *. Но в «Трудном вре­
мени» положение мыслящей женщины, страстно вопрошающей:
куда девать, куда направить свои силы? — выглядело, по мнению
Ткачева, «весьма безотрадно». Сама она не знает дороги к «делу».
Рязанов же, поманив, ничем ей не помог, а только «махнул рукой».
Засулич проницательнее и тоньше прочла тайнопись тщательно за­
конспирированной слепцовской повести. По мысли Засулич, Мария
Николаевна сильнее Рязанова, «гораздо воинственнее» его. Она не
остановится на отрицании, она пойдет дальше. Такое истолкование
было в традициях классической русской литературы и революционнодемократической критики, всегда поднимавших образы женщин,
стремившихся к живой деятельности, к борьбе за высокие обще-

1 П. Н. Ткачев, Избранные сочинения, М. 1932, т. I, стр. 322.
24

ственные идеалы '. Засулич хорошо знала благородный тип «новой
женщины». В статье, обращенной к немецким социал-демократкам
(журнал «Gleichheit», 1901, № 9), она так характеризовала русских
женщин, приходящих в революционное движение с начала 70-х го­
дов: «Женщины берут на себя те же революционные обязанности,
что и мужчины, и, подобно им, приобретают качества, без которых
было бы невозможно выполнять эти обязанности. И «слабая», по
общераспространенному мнению, женщина становится таким обра­
зом сильным человеком...»2
Засулич был ясен дальнейший путь Марии Николаевны, поки­
нувшей Щетинина и уходящей в новую жизнь... «Она впоследствии,
вероятно, возвратилась в деревню и говорить с бабами научилась,
да только не в качестве помещицы». Для подцензурного изложения
сказано достаточно ясно. Так же смотрел на образ Марии Нико­
лаевны и Горький. «Жена Щетинина, — писал он, — это одна из тех
женщин, которые, увлекаемые тревогой эпохи, смело рвали тяжкие
узы русского семейного быта и, являясь в Петербург, или погибали
в нем, или ехали за огнем знания дальше — в Швейцарию, или же
шли «в народ», а потом — в ссылку, в тюрьмы, в каторгу»3.
Засулич с чрезвычайной определенностью раскрыла революцион­
ный смысл повести Слепцова. Не удивительно, что в числе мате­

1 Обращение с революционными лозунгами к женщине, стремле­
ние вовлечь ее в общественную деятельность реакционная печать
расценивала как «подкапывание под современный строй России
во всех отношениях». Петербургский цензурный комитет, настаивая
на закрытии марксистского журнала «Начало», писал в докладной
записке в Главное управление по делам печати: «...Так называе­
мые марксисты уже смело и прямо (в статье «Эволюция семьи и
семейного воспитания») говорят о будущем коммунистическом обще­
стве, представляя настоящее в состоянии полнейшего разложения.
Примечательно то, что для пропаганды социально-революционных
идей марксизма они стараются уловить русскую женщину. Ей
льстят, перед ней открывают соблазнительные перспективы доступ­
ной для нее общественной и политической деятельности, ее пригла­
шают покончить с патриархальной семьей, задуть семейный очаг
и нести на трудовой рынок — наравне с мужчиной — свою рабочую
силу, детей же отдать на воспитание обществу. Такая задача вы­
ставляется все равно неизбежною, роковою, обусловленною неумо­
лимым законом развития промышленности и техники. Надо только
женщине самой ускорять процесс образования нового общества,
разбивая традиционные оковы семьи». (Цит. по журналу «Крас­
ная летопись», 1931, № 2 (41), стр. 196).
2 В русском переводе эта статья была напечатана в журнале
«Каторга и ссылка», 1929, № 6 (55), стр. 42.
3 М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, Гослитиздат, М.
1953, т. 24, стр. 224.
25

риалов, повлекших в конце концов закрытие марксистского «Нового
слова», фигурировала и эта ее статья. Цензор Елагин усмотрел
в ней «отрицательное и ироническое отношение к дворянству и его
просветительной роли»
Распространение идей марксизма в России, ожесточенная идей­
ная борьба, развертывавшаяся между легальными народниками и
марксистами, все более привлекала внимание русского общества.
В народнических журналах печатались беллетристические про­
изведения, изображавшие в самых неприглядных и мрачных красках
деятельность «марксистов-душегубов». «Господа марксисты» изобра'жались как «отступники», которые не признают никаких «святынь».
«Вся Россия, по их понятию, — так, нечто географическое, известное
из атласа Ильина, а народ — масса, подлежащая вся поголовному
обращению в фабричных, в заводских рабочих. Не надо им хлебо­
пашцев, ибо марксисты черного хлеба не кушают, питаются лишь
французскими булками, которые, дескать, доставляются из Фран­
ции; не надо им общины, артели, потому что на них, как на устои,
опираются народники, подлежащие уничтожению»2.
Клеветническими измышлениями по адресу «учеников» — марк­
систов был полон и вышедший в это время роман Боборыкина «Подругому».
Боборыкин имел вполне определенную литературную репутацию
малодаровитого, но ловкого закройщика «злободневных» произведе­
ний, рассчитанных на «средние», мещанские круги. Публицисты и
критики разных направлений издавна относились к нему с явным
оттенком насмешливости. Еще в 1871 году Ткачев язвительно вы­
смеивал «многотомные писания какого-нибудь Пьера Боборы­
кина» 3. Литературный успех, выпавший на долю Боборыкина
в 80-х годах, передовые писатели оценивали как симптом реакции
и безвременья. «Взойдет солнце, еще нам неизвестное, — писал
В. М. Гаршин С. Я. Надсону, — и всякие натурализмы, боборыкизмы
и прочая чепуха сгинет»4.
Декларации Боборыкина о необходимости ввести в русскую ли­
тературу протокольно-натуралистические принципы изображения,

1 В. Е в г е н ь е в - М а к с и м о в, Очерки по истории социали­
стической журналистики в России XIX века, ГИЗ, 1927, стр. 233.
2 В. Богучарский, «Отголоски русской жизни», «Начало»,
январь-февраль, 1899, стр. 99.
3 П. Н. Ткачев, Избранные литературно-критические статьи.
М. 1928, стр. 67.
4 В. М. Гаршин, Поли. собр. соч., «Academia», М.—Л. 1934,
т. III, стр. 375.
26

Пресловутая «.оперативность» по отношению к «веяниям времени»,
высокомерная претензия на роль «летописца» — все это вызывало
острую неприязнь корифеев русской литературы.
Салтыков-Щедрин сквозь дешевый флер поверхностного либе­
ральничанья великолепно разглядел общий охранительный смысл
творчества Боборыкина. Не случайно после закрытия «Отечествен­
ных записок», находясь в состоянии трагического одиночества, он
писал: «Нелестно отдавать свое имя на поругание Катковым, с од­
ной стороны, и Боборыкиным — с другой...» 1 Но стоило Боборыкину,
как выражались в литературной среде, «набоборыкать» романклевету на русский марксизм, — и он сразу получил поддержку
либерально-народнических деятелей и органов печати. Литера­
турный обозреватель «Русской мысли» заявил по выходе романа
«По-другому»: «Черты явления <то есть марксизма> схвачены
верно, отмечены правильно и определенно, с огромным мастер­
ством» 2.
Естественно, что марксисты не могли пройти мимо открытого
выпада Боборыкина, облеченного к тому же в популярную беллет­
ристическую форму. От имени «учеников» выступила Засулич.
В статье «Плохая выдумка» она основательно расправилась с Бо­
борыкиным, что, несомненно, содействовало падению романа в гла­
зах читающей публики.
Статья Засулич получила высокую оценку в марксистских кру­
гах. В. И. Ленин в работе «От какого наследства мы отказываемся?»
ссылался на нее в связи с вопросом об отношении народников
«к многочисленным остаткам дореформенной регламентации русской
жизни...» «Для характеристики этого отношения мы позволим себе
воспользоваться прекрасными замечаниями г. В. Иванова в статье
«Плохая выдумка» («Новое Слово», сент. за 1897 г.), — писал
Ленин. — Автор говорит об известном романе г. Боборыкина «Подругому» и изобличает непонимание им спора народников с «уче­
никами» 3. Плеханов, с негодованием встретивший боборыкинскую

1 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков), Поли. собр. соч., ГИХЛ, М.
1937, т. XX, стр. 98.
2П. Николаев, Вопросы жизни в современной литературе,
М. 1902, стр. 390.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 489.
В начале статьи, говоря о том, что чем «дальше развивали свои
воззрения в русской литературе «ученики»... тем более о них «пред­
почитали и предпочитают не говорить», Ленин писал: «...Но зато тем
больше сочинялось выдумок, долженствующих дискредитировать
новое направление. К числу таких выдумок, «плохих выдумок», от­
носится и эта ходячая фраза об «отказе русских учеников от на­
следства...» (т. 2, стр. 461, 462).
27

карикатуру на марксистов, которые вышли «не то чтобы злодеями,
но негодяями и дураками», отметил, что роман «разобран в «Но­
вом слове» Верой Засулич».1
В статье «Плохая выдумка» Засулич дает общую характери­
стику творчества Боборыкина как литературного явления. По су­
ществу она высказывает свое отношение к натурализму вообще:
«О художественном впечатлении тут не может быть и речи. Ро­
маны Боборыкина могут быть интересны лишь «как иллюстрация
к тому представлению о данном моменте, которое составилось у нас
по другим источникам». Этот интерес «сродни интересу «обозрения».
Таким образом, Засулич выводит натуралистическую беллетристику
за пределы художественной литературы.
В произведениях, подобных сочинению Боборыкина и резко от­
деляемых Засулич от «истинно художественных», прежде всего бро­
сается в глаза случайность и недостоверность поведения, характеров
и речей героев. Правда и внутренняя необходимость образов, по
мысли Засулич, могут появиться только, когда автор «хорошо изу­
чил среду, из которой берет изображаемое лицо, и тщательно про­
думал те мысли, которыми снабжает его». Писатель, когда он
берется за изображение общественных явлений, должен знать о них
не понаслышке, не из газетной хроники и случайных разговоров,
а глубоко и досконально, как добросовестный исследователь. Засу­
лич разоблачает мнимый объективизм Боборыкина, преследовавшего
в своем романе весьма определенную реакционную цель. Противо­
поставив старого народника, «носителя традиций» Рассудина и «уче­
ника» Шемадурова, Боборыкин стремился превознести первого и
уничтожить последнего. Но поскольку смысл и существо идейно­
теоретических столкновений остались для автора скрытыми за семью
печатями, то Рассудин оказался «пестрой путаницей линий» («с са­
мыми добрыми намерениями!» — замечает Засулич), а Шемадуров —
«полемической куклой», намеренно наделенной всевозможными по­
роками. Засулич намечает генезис мертворожденных боборыкинских
персонажей. Рассудин — «одна из знакомых ему и уже изображен­
ных фигур умеренных народников из отставных профессоров, вяло
огорчающихся тем, что находятся не у дел...» С Шемадуровым дело
обстоит несколько сложнее, ибо типа «русского ученика» создаться
еще не могло. Однако рецепты для его приготовления «были го­
товы в кратких характеристиках, попадавшихся чуть не в каждой
книжке каждого «уважающего себя» журнала».
Высмеивая Боборыкина, Засулич проводит параллель между
Боборыкиным и реакционным публицистом 60-х годов Громекой,
1 «Литературное наследие Г. В. Плеханова», сб. IV, стр. 228.
28

с ненавистью обличавшим «свистунов» (сотрудников добролюбов­
ского «Свистка». — Р. К.). Сходство характеристики «свистунов»
у Громеки и «учеников» у народников, в общем, поразительно,
пишет Засулич. «Оно объясняется, как нам кажется, одинако­
востью положения и вытекающей из него специальной задачей,
неизбежной для нового течения общественной мысли, встречаю­
щегося с системой взглядов... давно сказавшей со своей точки
зрения все, что она могла сказать». Обвинения в грубости, бестакт­
ности, забвении традиций и, наконец, в безнравственности, разда­
вавшиеся по адресу «учеников» и воспроизведенные в романе
Боборыкина, очень напоминают старые рецепты Громеки: «У наших
свистунов нет сердца... они никого и ничего не любят».
Сопоставление «свистунов» и «учеников», с одной стороны, и
реакционно-либеральных писак 60-х годов с их собратами 80-х го­
дов,— с другой, характерно для марксистской публицистики этого
периода вообще и для Засулич в частности.
В борьбе марксистов с легальным народничеством на очереди
дня стоял вопрос, сформулированный Лениным в работе «От какого
наследства мы отказываемся?». Ленин писал: «Ученики — гораздо
более последовательные, гораздо более верные хранители наследства,
чем народники»
Защита идейного наследия революционной демократии 60-х го­
дов от реакционно-либеральных искажений — задача огромной важ­
ности, осуществлявшаяся в ту пору русскими марксистами; в ее ре­
шении принимала активное участие и Засулич. Вопросу о «наслед­
стве» посвящены и ее статьи о Писареве и Добролюбове.
«Нам дороги образы этих двух юношей, едва мелькнувших вслед
за Белинским и Чернышевским на пороге истории», — признавалась
Засулич.
В «Истории русской общественной мысли» и в других работах
Плеханова Писареву было уделено сравнительно мало внимания.
В 1897 году в уничтожающей рецензии на «Историю новейшей рус­
ской литературы» Скабичевского Плеханов заметил: «О Писареве
и его «сенсуализме» г. Скабичевский говорит поистине вопиющие
вещи. К сожалению, мы не можем останавливаться на них за не­
достатком места»2. Засулич восполнила этот пробел и тем самым
завершила разоблачение типично либеральной историко-литератур­
ной концепции Скабичевского, высмеянного ею вкупе с махровыми
реакционерами Ивановым («История русской критики»)' и Голови-

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 493.
2 Г. В. Плеханов, Литература и эстетика, Гослитиздат, М.
1958, т. I, стр. 592.
29

йым («Русский роман и русское общество»). Первая среди русских
марксистов она способствовала восстановлению подлинного идейно­
политического облика Писарева. Ленин назвал ее статью о Писареве
«превосходной» L
Статья Засулич далеко выходит за рамки рецензии на упомя­
нутые книги, послужившие непосредственным предлогом для ее по­
явления.
Вопреки реакционно-либеральным истолкователям, цеплявшимся
для иллюстрации своих положений за отдельные вырванные из тек­
ста фразы, Засулич рассматривает взгляды революционных демо­
кратов в развитии, подчеркивает их неустанное совершенствование,
углубление, все возрастающую революционность. При этом она
ссылается на конкретную историческую обстановку, на социальнополитические условия, в которых родились и развивались эти воз­
зрения. Одну за другой опровергает Засулич филистерско-ханжеские
формулы, привычно употребляемые «благонамеренными» крити­
ками. В деятельности Писарева она выделяет главное — то, что
сам Писарев называл целью «всего мышления и всей деятельности
каждого честного человека»: «Разрешить навсегда неизбежный во­
прос о голодных и раздетых людях; вне этого вопроса нет ре­
шительно ничего, о чем бы стоило заботиться, размышлять и хло­
потать».
Эта главная, ведущая мысль, одушевлявшая Писарева, позво­
ляет Засулич сблизить его с Добролюбовым, несмотря на суще­
ственные различия в их взглядах. Такое сближение, постоянно ею
подчеркиваемое, не случайно. Она отстаивает историческую роль
героической фаланги «шестидесятников» против господ Ивановых,
которые силились представить дело таким образом, что никакого
широкого революционного движения в 60-е годы не было, а велись
лишь споры и прения в замкнутой сфере морально-этических и
эстетических категорий. Либеральные и реакционные критики здесь
были по существу заодно. Они описывали некое «общелибераль­
ное» течение, где Добролюбов наряду с Тургеневым выставлялся
как постепеновец, проповедник всеобщего умиротворения и
«среднего образа мыслей», а Писарев — как «легкомысленный ша­
лун», выпадающий из общего круга серьезных и благообразных мыс­
лителей. Засулич вскрыла подоплеку подобных концепций. Это иска­
жение прошлого, писала она, предпринято с целью «нотаций
настоящему» при помощи «уроков и темных намеков, которые
еще никогда и никого ни от чего не предостерегали и не предосте­
регут».
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 37, стр. 217.
30

Может быть, только человек, сам прошедший через горнило вы­
работки революционного мировоззрения в мучительных и само­
забвенных исканиях, мог с такой проникновенностью очертить облик
Писарева и его последователей — «реалистов», как это сделала За­
сулич.
Общественные взгляды Писарева вырабатывались в обста­
новке вплотную надвинувшейся реакции, когда замолкли Черны­
шевский и Добролюбов, когда были разгромлены демократические
круги.
Поэтому практический ответ на вопрос «что делать?» у Писа­
рева был иным, нежели у его предшественников. В его «надеждах
на будущее» основное внимание уделяется «мыслящим людям»,
посвятившим себя общеполезному делу просвещения. Засулич на­
стойчиво подчеркивает революционный характер просветительства
Писарева.
Характерно, что ее утверждения вполне совпадают с высказы­
ваниями Шелгунова, статья которого, похороненная в недрах цен­
зурного управления, не могла, конечно, быть ей известна. «Добро­
любов пишет иногда, точно пришла пора действовать; Писарев
знает, что действовать нечего, и потому популяризирует» !, — писал
Шелгунов, прозрачно намекая на политические обстоятельства, по­
родившие писаревскую «популяризацию».
Засулич показала, какое огромное революционизирующее зна­
чение приобрела деятельность Писарева. Период реакции вслед за
разгромом движения 60-х годов оказался временем нового накопле­
ния революционных сил. Во всех концах России молодежь жадно
читала обращенные к ней статьи Писарева, которые «являлись
энергичной проповедью долга перед трудящимся большинством,
ученья и труда во имя уплаты этого долга». Как драгоценное сви­
детельство современника воспринимается ее характеристика Писа-^
рева — «любимого влиятельного товарища» молодежи 60-х и осо­
бенно 70-х годов, дававшего первый ответ на вопросы: что де­
лать? как жить, чтобы приносить пользу своим соотечественникам?
Такие свидетельства нередки; многие из ушедших в революцию
в юности получили первый толчок, читая Писарева. Достаточно
вспомнить' рассказ А. И. Ульяновой-Елизаровой о влиянии, какое
Писарев имел на неё и на Александра Ульянова: «Брали мы Писа­
рева, запрещенного в библиотеках, у одного знакомого врача, имев­
шего полное собрание его сочинений. Это было первое из запрещен­
ных сочинений, прочитанное нами. Мы так увлеклись, что испытали
глубокое чувство грусти, когда последний том был дочитан, и мы

1 «Литературное наследство», № 25—26, стр. 403.
31

должны были сказать «прости» нашему любимцу. Мы гуляли с Са­
шей по саду, и он рассказал мне о судьбе Писарева.
— Говорят, что жандарм, следивший за Писаревым, видел, что
он тонет, но намеренно оставил его тонуть, не позвав на помощь.
Я была глубоко возмущена и выражала свое возмущение. Саша
шел, как обычно, молча, и только его сосредоточенный и особо
мрачный вид показывал, как сильно переживает он это»1.
Много места уделила Засулич морально-этическим воззрениям
Писарева. Она опровергла лживые басни об его «аморальности»,
об его пресловутом «сенсуализме», который в изложении философ­
ски невежественного Скабичевского представлялся синонимом «раз
нузданности». Нравственный кодекс Писарева, утверждала Засулич,
«ни на волос» не отличался от взглядов Чернышевского и Добро­
любова. Более того, в вопросах нравственности Писареву помог
разобраться именно Чернышевский своим романом «Что делать?».
Точку зрения Чернышевского Писарев применял и развивал «со­
вершенно в духе своего учителя».
Рассматривая эстетические воззрения Писарева, Засулич также
не отделяет его резкой гранью от Чернышевского и Добролюбова.
Ее в первую очередь интересует общее — свойственное им всем
убеждение в общественном назначении искусства, в его идейно­
воспитательной роли, отрицание «искусства для искусства».
Ее анализ эстетических взглядов Писарева носит прежде всего
конкретно-исторический характер. «Утилитаризм» Писарева возник
не сам по себе, не в силу легкомысленной игры ума, а во имя ре­
шения «главного неизбежного вопроса: как накормить голодных
людей? Как обеспечить всех вообще?» Сам Писарев «отлично знал,
что все, что он говорит об искусстве, истинно лишь с данной точки
зрения, в данное время и в данном месте». Настойчивое стремление
обратить читателей от бездейственного «наслаждения искусством»,
на все лады воспевавшимся либерально-дворянской эстетикой,
к работе во имя общего блага, — говорило, по мысли Засулич,
о том, что Писарев скорее преувеличивает, чем преуменьшает зна­
чение и роль искусства в жизни общества. В полемике с эстети­
ческой критикой, выдвигавшей творчество Пушкина в качестве
образца чистого, «незаинтересованного» искусства, Писарев наме­
ренно довел свои утверждения о «вреде искусства» до парадоксаль­
ных суждений. Но при этом он не отрицал «истинной поэзии», со­
здающейся «кровью сердца и соком нервов», «потрясающей горы
векового зла» или «будящей мысль», как поэзия Гете и Гейне.

1 «Александр Ильич Ульянов и дело 1 марта 1887 г.», ГИЗ,
1927, стр. 58.
32

Засулич отнюдь не собиралась оправдывать крайности и недо­
статки Писарева, обходить его наивно-идиллические просветитель­
ские 'иллюзии. Она вскрыла многие противоречия, свойственные
воззрениям Писарева; показала ограниченность его взглядов в срав­
нении с взглядами Добролюбова — ограниченность просветителядемократа в сравнении с идеологом крестьянской революции. Но
Писарев — революционный просветитель и демократ — в ее глазах
неизмеримо выше либеральных народников 80—90-х годов, унылых
проповедников «посильной культурной работы» в условиях самодер­
жавного строя. С этим строем Писарев никогда не смирялся; к его
уничтожению он неустанно искал пути.
Выпуская сборник своих статей в 1907 году, Засулич объеди­
нила статью о Писареве с небольшой статьей о Добролюбове, опу­
бликованной в 1901 году в нелегальной «Искре», где она смогла
полностью высказать свой взгляд на смысл и значение деятельности
Добролюбова.
Для Засулич Добролюбов — прежде всего революционный де­
мократ, горячо и страстно призывавший «желанную, святую» ре­
волюцию, неизменно веривший в народное восстание. «Революцион­
ные мысли», которые «объясняют и освещают настоящим светом»
всю его деятельность, составляют историческую заслугу Добролю­
бова, его завещание подрастающей молодежи. Как раз в 1901 году,
в связи с 40-летием со дня смерти Добролюбова, легальная пресса
вновь обратилась к его образу: «Московские ведомости» и иже
с ними — чтобы обрушить очередной поток брани и клеветы, ли­
беральные органы — чтобы пригладить, причесать неистового
«шестидесятника», а то и упрекнуть за «излишне резкий топ», раз­
дражавший правительство. Либеральные воздыхания позволили За­
сулич еще раз заявить, что не либералы — робкие сторонники кон­
ституции или «благообразного» самодержавия, а русское рабочее
движение выступает наследником и продолжателем революцион­
ного дела Добролюбова. Статья Засулич проникнута ясным пони­
манием исторической преемственности поколений в русском осво­
бодительном движении. «Придет же он наконец, этот день! И, во
всяком случае, канун недалек от следующего за ним дня: всего-то
какая-нибудь ночь разделяет их!» — твердо верил Добролюбов.
«Ночь была страшно длинна, — через 40 лет отзывается «Искра»
в статье Засулич. — Революционное движение разночинцев, осве­
щавшее ее своими молниями, — было только очищавшей воздух ноч­
ной грозой, без которой мы задохлись бы в миазмах «темного
царства». Лишь теперь наступает рассвет настоящего дня, «но
теперь уже—«Стучи в барабан, и не бойся» — ночь не может вер­
нуться».
3

В. Засулич

за

Особое место в литературном наследии Засулич занимают
статьи, посвященные писателю-революционеру С. М. СтепнякуКравчинскому.
Постоянная тема Степняка — тема «подпольной России» — де­
лала его как писателя самой близкой Засулич фигурой в современ­
ной ей художественной литературе.
Засулич, как и Плеханов, придавала большое значение изобра­
жению в литературе образа революционера. Конец 80-х — начало
90-х годов был временем подведения итогов разночинского периода
освободительного движения. «Революционер из интеллигентной
среды, — писал в 1890 году Плеханов, — почти совершенно сыграл
свою роль», и «на смену ему должны прийти — и, конечно, при­
дут,— революционеры из рабочей среды...»1. Но «полная славы исто­
рия» революционера-разночинца не нашла должного отражения
в русской демократической литературе. Несомненно, здесь немало­
важное значение имело то обстоятельство, что в подцензурной пе­
чати, вынужденной изъясняться эзоповским, «рабьим», как его на­
зывал Салтыков-Щедрин, языком, представить революционера было
почти невозможно. Только Рахметов — герой романа Чернышевского
«Что делать?», чудом проникшего на страницы легального «Совре­
менника», оставался памятником революционерам-шестидесятникам,
образцом и примером для последующих революционных поколений.
В 1890 году Плеханов выражал восхищение Чернышевским, «кото­
рый сумел так хорошо подметить и так верно изобразить по край­
ней мере главнейшие черты только что нарождавшегося тогда
типа»2. Когда Засулич в одной из своих статей упомянула о Рах­
метове, она назвала его «высшим типом, изображенным в литера­
туре». Таким делала его «главная черта» — «отношение к делу»,
иными словами — служение революции.
Крупнейшие русские писатели 70-х годов прекрасно понимали,
что истинным героем эпохи выступает революционер. Необыкно­
венно чуткий ко всем значительным явлениям времени, Тургенев —
создатель образов Рудина, Базарова, Инсарова — с пытливым вни­
манием вглядывался в черты новой, революционной «безымянной
Руси». Стихотворение в прозе «Порог», навеянное образами За­
сулич и участниц знаменитых политических процессов 70-х годов,
свидетельствовало о преклонении писателя перед нравственным
величием русской революционерки. Но хотя Тургенев искренне вос­
хищался мужеством и самоотверженностью революционеров, в ро­

1 Г. В. Плеханов, Литература и эстетика, Гослитиздат, М.
1958, т. 2, стр. 181.
2 Т а м же.
34

мане «Новь» они оказались наделенными чертами гамлетизма, раз­
двоенности и мучительной рефлексии, а их деятельность, по убеж­
дению писателя, была заранее обречена на неудачу. Именно поэтому
передовая Россия по существу не приняла роман Тургенева. Бес­
пощадно суровый в своих наблюдениях и оценках, Салтыков-Щед­
рин едко назвал тургеневское изображение революции «водевилем
с переодеванием». Все наиболее существенные упреки -в адрес Тур­
генева сводились к обвинению в том, что он не знает революцион­
ной среды. Известный революционер Герман Лопатин в 1877 году,
вскоре после появления романа писал: «Даже сильный талант бес­
силен изобразить среду, относительно которой он имеет лишь коекакие отрывочные сведения» Г П. Кропоткин свидетельствовал, что
«в 1876 году никто не мог хорошо знать молодежь наших круж­
ков, не будучи сам членом этих кружков» 2.
Засулич, высоко ценившая художественный талант Тургенева,
также считала «Новь» неудачей писателя, «по полнейшему, очевид­
ному незнакомству со средой и непониманию изображаемого дви­
жения».
Хотя у Засулич нет работ, специально посвященных Тургеневу,
но по рассеянным в ее статьях замечаниям, наблюдениям и оценкам
можно заключить, что она хорошо знала его творчество. Особенно
интересовали ее произведения Тургенева последнего периода, отра­
жавшие общественную атмосферу 70-х годов. Засулич ценила тон­
кий художественный талант писателя и чутко улавливала
его умонастроение в годы создания «Довольно», «Дыма»,
«Нови».
Засулич считала, что при создании революционеров в «Нови»
Тургенев отправлялся от предвзятой схемы донкихотства, выдви­
нутой им в известной статье «Гамлет и Дон-Кихот». Нежизненность
и неправдоподобность революционных образов «Нови» была порож­
дена умозрительным подходом художника, который отталкивался от
заданной «идеи», а не от живых наблюдений.
В одном из писем к Ф. М. Степняк, по-видимому под впечат­
лением романа «Воскресение», Засулич писала:
«Мне тоже неприятно оцарапало у Толстого старанье изобра­
зить революционера, хоть и с добрыми глазами, но как можно по­
глупее. Ни один из наших великих художников не мог себе пред­
ставить не глупых революционеров, и все совались изобразить, и
■’ «И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесят­
ников», «Academia», 1930, стр. 329.
2 П. Кропоткин, Идеалы и действительность в русской ли­
тературе, СПб. 1907, стр. 116.
3*

35

Тургенев и Достоевский. Я до сих пор хвалила Толстого, что ой не
совался, но и его прорвало...»1
Тема революционной России привлекала и Глеба Успенского.
Известно, что, задумывая писать роман, он хотел обратиться к дея­
тельности революционеров и более конкретно — к фигуре Германа
Лопатина. Но Успенский сознавал невозможность для себя создать
достойное темы произведение. Размышляя о романах — подражаниях
«Что делать?», он с грустью признавал: «Ни один почти из Таких
романов не кончен, — и действительно, автору впору было только
в общих чертах обрисовывать героя, а жить этому герою еще не
было никакой возможности — стало быть, не было возможности и
писать роман»2.
В своей статье о романе Кравчинского «Андрей Кожухов» За­
сулич обращается к вопросу об «идеальном» или, по совре­
менной терминологии, «положительном» герое литературы, героереволюционере. Понимание положительного героя у Засулич пе­
рекликается со взглядами Чернышевского и Добролюбова. Как и
для них, для нее главные черты положительного героя — деятель­
ность в соответствии со своими убеждениями, единство мысли,
слова и дела. В русской литературе было немало умных и благо­
родных «лишних людей», не имевших возможности приложить свои
силы к настоящему делу, пишет Засулич. Как ни значителен для
своего времени Рудин, «очень умный и образованный человек и та­
лантливый пропагандист», но он — не человек дела и поэтому не
стал и не мог стать «идеальным героем».
Положительным героем современной литературы Засулич счи­
тала человека активного революционного действия. С позиций бое­
вой современности не только Рудин, но и высоко ценимые Засулич
«отрицатели» Базаров и Рязанов оставались в пределах предысто­
рии «идеального героя», который может появиться в литературе
только с момента вступления на историческую арену революционного
борца. Речи Рудина — человека 40-х годов — лишь будили и тре­
вожили молодые умы, рвавшиеся к деятельности. Рязанов мог
«гораздо яснее показать... куда не ходить, чем куда идти», «револю­
ционер 70-х годов мог звать на такое дело. Его могла дать рево­
люционная организация». Рассуждая о тургеневском Инсарове из
«Накануне», Засулич находила, что, будь он представлен в обыч­
ных жизненных условиях, померк бы свет, озарявший его личность
в глазах Елены и в представлении читателей. Засулич даже счи1 Архив В. И. Засулич, инв. 9856, 4Д5(341)28а.
2 Г. И. Успенский, Поли. собр. соч., АН СССР, Л. 1949,
т. IV, стр. 127.
36

Тала, чТо для полноты Художественного впечатления лучше было
бы, если б Инсаров меньше появлялся в романе в «момент без­
действия».
Для того, чтобы «идеальный герой» воплотился в художе­
ственно-убедительный образ, он должен быть показан в условиях
своего «дела», в условиях революционной борьбы. Именно так и
рисует своих героев Степняк-Кравчинский, один из активнейших
революционеров-семидесятников, выдающийся публицист и литера­
тор народнического движения. Он как никто знал и понимал людей,
которых стремился запечатлеть. Публикуя книги за границей, Степ­
няк мог говорить полным голосом, и, несмотря на некоторые
стеснительные ограничения, которые налагала на писателя необхо­
димость обращения к западному читателю, малознакомому с обще­
ственной жизнью России, русские революционеры в его произве­
дениях представали в подлинном, неискаженном облике. В правдивом
изображении героев революционного подполья Степняк видел свою
писательскую и общественную миссию.
После выхода на итальянском языке «Подпольной России»
(1882), где содержались «профили» выдающихся революционеров
(среди них — и «профиль» Засулич), он писал Засулич: «Из дей­
ствовавших никто, кроме меня, не пишет, не имеет возможности
писать и погибнет, по всей вероятности, раньше, чем получит эту
возможность. Я все-таки более других знаю этих людей, и мне
хотелось хоть что-нибудь сделать, чтобы их образы не совсем уто­
нули в бурлящей пучине русской политической жизни» *.
Творчество Степняка-Кравчинского, и прежде всего роман
«Андрей Кожухов», привлекало Засулич тем, что «из него одного чи­
татель неизмеримо лучше узнает революционеров, чем из всех вместе
взятых беллетристических произведений русской литературы...»
Главнейшее достоинство «Андрея Кожухова» для Засулич за­
ключалось в пронизывающем каждую страницу «революционном
духе». В. И. Засулич считала эту книгу подлинной исповедью по­
коления. Она писала: «Может быть, я не в состоянии беспристра­
стно судить об этом романе. Я слишком хорошо знаю изображае­
мую в нем эпоху и даже большинство людей, являющихся прото­
типами героев романа. Вероятно, воспоминания довлеют надо мной
и способствуют тому, что нарисованные картины кажутся мне бо­
лее жизненными и сильными, чем может это почувствовать кто-либо
другой, не находящийся в моем положении.
Но я могу утверждать с полной определенностью, что как бы
ни отнестись к изображаемому в романе Степняка, считать ли на1 Сб. «Группа «Освобождение труда», М. 1924, № 1, стр. 227.

37

рисованные им картины сильными и впечатляющими, или нет, — не­
сомненно только одно: они правдивы.
В романе революционное движение в России показано в его
истинном свете, и вместе с тем в нем очень хорошо отражены
своеобразие и необычность личности самого Степняка» h
В связи с творчеством Кравчинского Засулич обратилась к ха­
рактеристике революционных народников, представителей «блестя­
щей плеяды» революционеров 70-х годов, как назвал их Ленин.
С позиции марксиста, для которого революция «без рабочей
массы немыслима», она воздавала дань «любви и уважения к па­
мяти людей, деятельностью которых закончился предыдущий пе­
риод движения», которые «хотели и умели, несмотря на все пре­
пятствия, действовать сообразно со своими убеждениями и отдавали
на дело все свои силы, все помыслы и самую жизнь». Но, призывая
учиться у прежних революционеров безграничной самоотвержен­
ности и беззаветной преданности своему долгу, Засулич со всей
резкостью обрушивалась на тактику индивидуального террора,
метко названного ею «оружием отчаяния». Роман «Андрей Кожу­
хов» в этом смысле послужил для нее наглядной и убедительной
иллюстрацией. Верный жизненной и художественной правде, Степ­
няк показал трагическую безысходность террористической борьбы,
ее бесплодность и бесперспективность2.
Характеристика произведений Степняка, данная Засулич, отли­
чается тонкостью и глубиной. Много верного сказано ею и об от­
дельных сценах романа, и о недостаточном внимании писателя
к изображению умственной, идейной стороны жизни революцио­
неров.
Справедливо упрекая автора в том, что герои его произведений
«слабо индивидуализированы», Засулич именно в изображении
идейного облика героев видит условие создания полнокровных
художественных образов. Намерение Степняка (высказанное им
в предисловии ко 2-му английскому изданию романа) представить
революционеров «только как людей, а не как политических деяте­
лей», кажется Засулич узким. Для нее качества революционеров —
людей и политических деятелей слиты воедино. Подробно разбирая
сцену спора между революционерами, Засулич в этой сцене видит
подлинный смысловой центр романа. В этом споре обнаруживаются

1 «Die Neue Zeit» № 16, 1895—1896.
2 Помимо критической статьи, специально посвященной роману,
Засулич и в дальнейшем обращается к «Андрею Кожухову», высту­
пая на страницах «Искры» против эсеров по вопросу о терроре
(«Мертвый хватает живого», 1902; «По поводу одной цитаты»,
1903).
38

не только различные взгляды на тактику революционной борьбы,
но по-настояшему раскрываются индивидуальные человеческие осо­
бенности его участников.
Не все положения Засулич можно признать бесспорными.
Нельзя, например, согласиться с утверждением об отсутствии
у революционеров-семидесятников «личных характеров», поскольку
их существенные черты могли проявляться лишь в их отношении
к делу. Такая «одноликость» характеров, а Также манер, нравов,
бытовых привычек и являлась, по мысли Засулич, главной труд­
ностью при изображении революционеров в литературе.
Этот взгляд опровергается прежде всего историей революцион­
ного движения 70-х годов. Желябов и Халтурин, Морозов и Осин­
ский, Мышкин и Перовская были людьми разной и притом чрезвы­
чайно ярко выраженной индивидуальности. Дело здесь вовсе . не
в житейских «теневых сторонах», от которых герои «Народной
воли» действительно были свободны. Понятие «личного характера»
при изображении положительного героя вовсе не обязательно сое­
динять с «личными недостатками», как это убедительно доказы­
вала сама Засулич. Очевидно, именно постижение писателем «лич­
ного характера» героя и способствует созданию ярких индивидуаль­
ностей. К слову сказать, в книге очерков «Подпольная Россия»
Степняк-Кравчинский как раз показывал все многообразие харак­
теров людей, спаянных общностью революционного служения.
Здесь были и «безвестные героини, скромные труженики», и целая
фаланга выдающихся деятелей революционного народничества,
каждый из которых представлен в соответствии с главной чертой
его личности: «В нашей партии Стефанович был организатор; Клеменц — мыслитель; Осинский — воин; Кропоткин — агитатор; Дмит­
рий лее Лизогуб был святой» Ч
Русские марксисты «первого призыва» высоко ценили Кравчинского за его революционную и литературную деятельность.
И Засулич и Плеханов — оба отметили появление в феврале
1900 года в газете «Рабочая мысль» письма за подписью «Практикрабочий», где сообщалось, что «рабочие зачитывали... до дыр на­
родовольческую брошюру «Подпольная Россия» и жили вместе с ее
героями, забывая всякие опасности и трудности настоящего».
В статье о романе Степняка «Штундист Павел Руденко» Засулич
ссылалась на упомянутое письмо «Практика-рабочего». Выражая го­
рячее желание, чтобы произведения Степняка-Кравчинского как
можно шире распространялись среди рабочих, она писала: «Ни тер-

1 С. М. Степняк-Кравчинский, Сочинения в 2-х томах,
М. 1958, т. 1, стр. 427.
39

рористами, пи штундистами они от них не сделаются, но пережи­
вут вместе с их героями зарождающиеся уже и в них самих чувства
людей, отдавшихся великому общему делу, от которого не могут
отказаться ни под какой грозой».
В статье «Еще раз о социализме и политической борьбе» Пле­
ханов также сочувственно процитировал это письмо.
Увлечение «Подпольной Россией» и биографиями Желябова и
Перовской, писал Плеханов, «делает большую честь русским рабо­
чим и доказывает лишний раз то, что мне часто приходилось
высказывать устно и в печати: что русский пролетариат... отомстит
русскому правительству за многократные поражения, нанесенные
им русской революционной интеллигенции». Пример революцион­
ного героизма не пропадает даром, и Желябовы и Перовские, пе­
ред которыми стояла «святая цель» экономического и политиче­
ского освобождения русского народа, «составляют славу нашей ро­
дины» 1

В. И. Засулич выступила продолжательницей литературно-кри­
тических принципов революционно-демократической критики. В своих
статьях она дала интересные и глубокие оценки рассматривавшимся
ею литературным явлениям. Политически острые, содержательные,
яркие по изложению, статьи Засулич о литературе остаются зна­
чительным памятником русской марксистской критики на первом
этапе ее развития.
Р. Ковнатор

1 Г. В. Плеханов, Сочинения, М.—Л., т. XII, стр. 98.

СТАТЬИ
О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

НАШИ СОВРЕМЕННЫЕ
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

I

В начале восьмидесятых годов, во время поднятого
газетой Суворина спора об «интеллигенции» 1 г. Михай­
ловский в ответ на замечание своих противников, что
нигде в Европе подобное слово не употребляется
в смысле определения особой общественной силы, воз­
ражал, что в Европе интеллигенция и не являлась ни­
когда самостоятельной общественной силой, какою
является у нас; что там поэтому в подобном слове нет
и не было надобности. К тому времени, когда там
восторжествовала буржуазия, интеллигенция находи­
лась с ней в полном единении, она утопала в буржуазии,
и для ее определения не требовалось особого термина.
Теперь в Европе «так называемое четвертое сословие
выставило свою интеллигенцию», но и у нее нет своих
особых интересов и для нее не нужно особого названия.
Наша интеллигенция в другом положении: «Ей известно
то, что не было в свое время известно интеллигенции
европейской... Мы не можем призывать к себе буржуа­
зию не то что с энтузиазмом, а даже просто без угрызе­
ний совести, ибо знаем, что торжество ее равносильно си­
стематическому отобранию у народа его хозяйственной
самостоятельности...» С другой стороны, и наша буржуа­
зия, «Колупаевы и Разуваевы» враждебны свободе
мысли и слова, необходимой интеллигенции. -Логически
они (буржуазия и интеллигенция) у нас прирожденные
враги, и в этом именно состоит если не самобытность
43

наша, то особенность нашей истории...» Наша интелли­
генция (оппозиционная, народническая, о которой гово­
рит г. Михайловский), богатая чужим историческим опы­
том, должна служить народу, оберегать от буржуазии
его хозяйственную самостоятельность, стоять на страже
его интересов. «Сердцем и разумом» она отдается на
служение народу, но «слепым историческим процессом
мы оторваны от народа, мы — чужие ему, как и все так
называемые цивилизованные люди...»
Таким образом, враждебная буржуазии, чужая на­
роду и, по меньшей мере, не своя ни дворянству, ни ду­
ховенству, как таковым, оппозиционная интеллигенция
оказалась «самостоятельной общественной силой». Для
малочисленного, политически угнетенного слоя признание
необходимости «служить народу» без него и помимо его
содействия равнялось, в сущности, признанию своего
полного общественного бессилия, полной невозможности
оказать народу какую бы то ни было услугу. «Самостоя­
тельность» или, вернее, изолированность интеллигенции
ото всех слоев населения устраняла самую мысль о ка­
кой бы то ни было политической борьбе. Правительство
постепенно оттесняло эту интеллигенцию ото всех сфер
общественной деятельности, а оставшаяся ей на долю
словесная борьба со стихийным, слепым и глухим эко­
номическим процессом, то есть с работой Колупаевых и
Разуваевых над «лишением народа его хозяйственной
самостоятельности», могла так же мало помешать этой
работе, как молитва «от червя» может помешать червю
есть капусту.
Но в начале восьмидесятых годов ни оппозиционная,
ни революционная интеллигенция, тоже признавшая
себя, незадолго перед тем, самостоятельной от народа
общественной силой, еще не подозревала всей безвыход­
ности подобной «самостоятельности» для угнетенной
партии, всей невозможности для нее какой бы то ни
было систематической общественной деятельности при
таком сознании.
В то время народническая литература еще чув­
ствовала себя большой силой. На ее теориях, подкреп­
ленных открытием г. В. В.2 относительно невозможности
развития у нас капитализма, воспитывалось все моло­
дое поколение, их разделяло большинство оппозиционно
настроенной части наших образованных классов. Не­
44

смотря на стеснения и преследования, народничество
тогда еще бодро смотрело в будущее, но восьмидесятые
годы постепенно изменили это настроение.
Вот как характеризует литературный обозрева­
тель3 «Русской мысли»
,
*
органа, более других охра­
няющего старые традиции, состояние «передовой части
общества литературы» в момент вступления в новое де­
сятилетие: «Чувства сиротливости, растерянности и
сожаления о прошлом... составляли отличительную
черту нашей журнальной литературы в истекшем году.
С ними же она вступает и в год девяностый. Настал
воистину странный момент. Все самое живое и отзывчи­
вое в нашем обществе, все, что хочет движения, а не за­
стоя, все это смотрит назад, а не вперед, не привет­
ствует грядущее, не ставит ему новых задач, а оплаки­
вает недавнее прошедшее... И нам кажется, что
подобному настроению передовой части общества и свя­
занному с ним направлению литературы вряд ли пред­
видится близкий конец... Освещать совокупность про­
грессивного движения общества... вглядываться, по
выражению Щедрина4, «в светящиеся точки, которые
мерцают в перспективах будущего», творить вперед,
дальше от того места, на котором оставили нас мысль
и чувство прежних деятелей, не укреплять только, а раз­
вивать их идеи, — для всех этих задач вряд ли теперь
литература найдет в себе достаточно мощи...» Оставаясь
верен «мыслям прежних деятелей», автор не может, ко­
нечно, видеть причину безнадежности, охватившей нашу
оппозиционную литературу и связанную с ней часть об­
щества, в безнадежности ее учения, при свете которого
невозможно заметить в России ни тени «прогрессивного
движения», ни одной «светящейся точки» в ее будущем.
Он убежден, наоборот, что наша литература и впредь
должна «противостоять влиянию буржуазно-капитали­
стического чада на нашу жизнь» и «твердо стоять за
приобретенные руководящие начала». По его наблюде­
нию, литература именно с этими «скромными, но твер­
дыми желаниями» и вступает в новое десятилетие.
В его глазах, виновником падения нашей литературы,
наряду с тяжелыми условиями русской жизни, является
также Запад.
* Февраль 1890 года.
45

Мы вернемся еще к этому характерному обвинению.
Пока нас занимает, так сказать, внутреннее положение
нашей оппозиционной литературы. Оно, в сущности, еще
печальнее, чем можно было думать, судя по характери­
стике критика «Русской мысли». Так долго господство­
вавшие в ней взгляды и настроение потеряли свою при­
тягательную силу для молодого поколения. Не то чтобы
молодые писатели, выступившие к концу 80-х годов, от­
неслись критически к господствовавшей оппозиционной
теории и противопоставили ей другую. Нет, они просто
махнули рукой на всякие теории, идеи и идеалы. Мо­
лодые писатели, говорит г. Михайловский в «Русских
ведомостях», «или ударяются в мрачный (может быть,
иногда напускной) пессимизм... или так опытны, трез­
венны, так умеренны и аккуратны, что ни о каких запро­
сах и взмахах и речи быть не может...»5 И это вдобавок
не просто себе узкие практики-специалисты, зачем-то
затесавшиеся в литературу и мирно беседущие в ней
каждый о своей специальности, — между ними есть це­
лая группа (с которою полемизировал г. Шелгунов
в «Русской мысли»), возводящая политический и обще­
ственный индифферентизм в принцип, в программу,
видящая в нем новое слово, некоторым образом знамя
молодого поколения, пришедшего на смену отцам 6. Жа­
лобами на «замиранье умственных интересов», на «охла­
ждение нравственной температуры», на «уменьшение
спроса на стыд и совесть», в особенности среди моло­
дого поколения, полна наша оппозиционная литература.
Вот как рекомендуют себя публике сами господа индифферентисты устами критика «Недели»: «Новое поколе­
ние (80-х годов) родилось скептиком, и идеалы отцов и
дедов оказались над ними бессильными. Оно не чув­
ствует ненависти и презрения к обыденной человеческой
жизни, не признает обязанности быть героем, не верит
в возможность идеальных людей. Все эти идеалы — су­
хие, логические произведения индивидуальной мысли, и
для нового поколения осталась только действительность,
в которой ему суждено жить и которую оно потому и
признало. Оно приняло свою судьбу спокойно и безро­
потно, оно прониклось сознанием, что все в жизни вы­
текает из одного и того же источника — природы, все
являет одну и ту же тайну бытия...»
46

Можно, конечно, лишь поздравить благонравных
«восьмидесятников» с тем, что из их «природы» для них
«вытекает» такое удобное и приятное настроение. Но
ведь в современной России имеются две, стоящие между
собой в полнейшем противоречии, действительности,
причем старая действительность самодержавия теснит и
калечит новую — развившуюся в прошлое царствование.
Против одного из элементов этой новой действительно­
сти, против всего небогатого, разночинского слоя более
или менее образованных людей, разросшегося в России
лишь за последние тридцать лет, старая действитель­
ность в лице правительства ведет прямую истребитель­
ную войну, изгоняя его постепенно изо всех сфер обще­
ственной деятельности, стараясь сократить его числен­
ность затруднениями для небогатых людей доступа
к среднему и высшему образованию, ссылая по малей­
шему поводу и даже без всяких поводов возможно боль­
шее количество молодежи, кое-как добившейся образо­
вания. В этом всячески истребляемом слое, к которому
принадлежит большинство как русских читателей, так и
русских писателей, вражда к правительству, стремление
к протесту и самые «идеалы», неизбежные при всяком
широком освободительном движении, прямо «вытекали
из того же источника природы, как и все в жизни», как
и самая свирепость нашего самодержавного правитель­
ства. Зато «тайна бытия» литературного направления,
не причисляющего себя к торжествующему реакцион­
ному лагерю ив то же время заявляющего, что предста­
вляемое им «поколение» живет «спокойно и безропотно»,
не чувствуя ни вражды, ни ненависти, далеко не так
прямо и непосредственно вытекает из «природы» со­
циального и политического состояния России, хотя
имеет, конечно, свое естественное объяснение.
В «Очерках русской жизни» конца прошлого и на­
чала нынешнего года г. Шелгунов высказал немало горь­
ких истин «безропотным» восьмидесятникам (являю­
щимся безропотными, впрочем, только по отношению
к «обыденной действительности»; на литературных про­
тивников, вероятно не причисляемых ими к действитель­
ности, они, наоборот, сильно ропщут и относятся к ним
далеко не спокойно). «Бессильные», «бездушные», не
способные ни на какой протест, даже умственный, про­
поведники «теории оглупения» — немало надавал он им
47

таких, хотя й не лестных, но вполне заслуженных эпите­
тов. Чтобы выступить в современной России с пропо­
ведью безропотности и примирения, надо быть действи­
тельно и слабым и бездушным. Но таких людей всегда
много на белом свете, хотя в литературе их голоса
слышны лишь тогда, когда молчат люди другого на­
строения. Нам кажется, что гораздо интереснее вопроса
о бездушии пишущих «восьмидесятников» является во­
прос о том, почему восьмидесятые годы не выставили
писателей с «душой»?
Те условия, которые вкладывали в нашу интеллиген­
цию ее «душу», то есть ее беспокойное, протестующее
настроение, сочувствие всем жертвам, ненависть ко вся­
кого рода угнетателям и поиски за выходом из совре­
менного положения, — условия, порождавшие в нашей
интеллигенции все эти качества, не только не исчезли
в восьмидесятые годы, а еще усилились. Молодое поко­
ление нашего среднего образованного класса не могло
вырасти все сплошь спокойным, довольным и счастли­
вым; за это ручаются нам те политические тиски, в ко­
торых оно зажато. Почему же люди с «душой», не спо­
койные и не безропотные, не находят ничего сказать
своим соотечественникам и уступают слово тем членам
своего поколения, которые не признают иных вопросов,
кроме специально практических, касающихся лишь их
«повседневной жизни»? Не виновата ли тут наша «ду­
шевная», оппозиционная, народническая литература, со­
ставлявшая почти единственную умственную пищу мо­
лодого поколения?
П

Не литература, конечно, а сама жизнь создает беспо­
койное, протестующее настроение. Но литература дает
определенное выражение этому, не ею созданному на­
строению, находит соответствующую ему систему взгля­
дов, помогает вырабатывать программу деятельности.
И если проповедуемые литературой взгляды и вытекаю­
щие из них стремления соответствуют тому направле­
нию, в котором действует и объективный, бессознатель­
ный процесс, совершающийся в стране, она может стать
силой, влияние которой отразится на всем ходе освобо­
дительного движения, перейдя далеко за пределы слоя
48

людей, специально числящихся ее благосклонными чи­
тателями. Но для того, чтобы иметь хоть какое-нибудь
влияние на своих читателей, чтобы наталкивать этих чи­
тателей на какую бы то ни было общественную деятель­
ность, ведущую или не ведущую к цели, оппозиционная
литература угнетенной страны необходимо нуждается
в социальной теории, дающей представление о благе
народных масс, с интересами которых так или иначе
понимаемыми, инстинктивно стремится слить свои ин­
тересы угнетенная и без поддержки народа совершенно
бессильная часть образованных классов, создающая
оппозиционную литературу и воспитывающая на ней
свои молодые поколения.
Чистый либерализм не мог выставить в России такой
социальной теории; потому-то он и не привлекал у нас
значительных литературных сил и не пользовался влия­
нием *. Теорию «народного блага» давало за последние
десятилетия народничество. В то время, когда выступало
на литературном поприще большинство защитников
этого направления, им могли увлекаться люди с «ду­
шой», умом и талантом. В народничестве живо сказыва­
лась тогда не выступавшая наружу и тем не менее про­
никшая его струя социалистического и революционного
течения. Ни сама послереформенная жизнь, ни ее изу­
чение не подвинулись еще в то время настолько, чтобы
рассеять розовый туман, сквозь который глаза интелли­
генции могли видеть в деревне лишь смутные образы,
подтверждавшие ее идеи. С тех пор ни от тумана, ни от
образов не осталось, в сущности, и следа.
Верные своей теории, но в то же время правдивые и
искренние исследователи народной жизни, никогда не
подгибавшие под теорию фактов действительности, пи­
сатели-народники сами сделали все, чтобы показать, что
с теми особенностями этой жизни, на которых основы­
вается, которые идеализирует их теория, связано не на­
родное благо, а лишь избыток народного страдания.
Теория говорит о прелестях общинного землевладения,
* «Вестник Европы» считается некоторыми органом чистого либе­
рализма. Он, правда, мало занимается вопросами народного хозяй­
ства, но когда ему случается высказываться по этим вопросам, он
требует, вместе с остальными оппозиционными журналами, охранения
общины, уничтожения 165 ст. Положения о выкупе7 и пр. Словом,
стремится вместе с народниками к охранению русской самобытности.
4

В. Засулич

49

о свойственном земледельцу-общиннику духе брат­
ства и справедливости, а народники, хотя и рассказы­
вают о переделах, при которых земля измеряется лап­
тями и «носок упирается в пятку»8, но рядом с этим
изображают страшную борьбу за существование, веду­
щуюся внутри общины при условиях, допускающих
массу жестокостей и несправедливостей, которые были
бы невозможны без прикрепления крестьян к земле, от­
дающего побежденных под власть и под розги победи­
телей, которые распоряжаются по праву сильного всеми
делами общины. Теория говорит о наших преимуществах
перед Западом и об обязанности охранять «хозяйствен­
ную самостоятельность народа», основанную на само­
бытности нашего земледельческого строя. А талант­
ливые изобразители крестьянского быта, исповедующие
эту теорию, рисуют современное положение нашей де­
ревни такими мрачными красками, перед которыми все
бедствия «лишенного хозяйственной самостоятельности»
западного пролетария кажутся благоденствием, а не
знающие общины и никем не «охраняемые» крестьяне
Франции или Германии чуть не Крезами. Даже положе­
ние русского пролетария оказывается, по свидетельству
самих народников, слишком обеспеченным и свободным,
слишком хорошим для русского крестьянина: оно его
«избаловывает». Побывавшему на фабрике крестьянину
уже трудно помириться со своим прежним «самостоя­
тельным» положением; он испытал лучшее *. Рассказы,
очерки и заметки, являющиеся результатом наблюдения
народников над жизнью в деревне, рисуют картину
страданий крестьян, говорят об интенсивности народного
:!! Свидетельства об этом встречаются на каждом шагу в на­
шей народнической литературе. Приведем наудачу два из «Рус­
ской мысли» нынешнего года. В апрельской книжке, в статье «Кре­
стьянские женщины» 9, г. Успенский цитирует статью г. Света
в «Этнографическом журнале» 10, где в числе проявлений «неблаго­
видного настроения» побывавшей на фабриках деревенской моло­
дежи приводятся такие: «пища, которую едят отцы, кажется
(только кажется?) им скудной», они «не удовлетворяются уже
одеждой домашнего приготовления... а главное, не хотят быть хо­
зяевами, как их отцы...» Еще бы хотеть! «Розга была и покамест
будет», — констатируется относительно деревни- во внутреннем обо­
зрении мартовской книжки «Русской мысли»11. Но несколькими стро­
ками ниже говорится, что для избавления от розги крестьянину
стоит только уйти из селения и поступить на фабрику, там другое
50

бедствия, а статистика отмечает своими голыми циф­
рами постоянное увеличение числа страдающих, рас­
пространение бедствий.
Но как бы быстро ни раззорялись крестьяне, как бы
ни была тяжела их жизнь при настоящем экономическом
и гражданском строе нашей деревни, теория народников,
являющаяся идеализацией этого самого строя, выну­
ждает их отстаивать, несмотря ни на что, его основную
черту: прикрепление крестьян к земле. Это прикрепление
является краеугольным камнем народнической про­
граммы. «Роковая», «несчастная», «разрушающая веко­
вечные устои народного быта» 165 ст. Положения, до­
зволявшая продажу выкупленных наделов, оставалась
в их глазах главнейшей погрешностью нашего поземель­
ного законодательства: сохранись только эта статья —
и вместе с окончанием выкупной операции крестьяне
освободились бы от прикрепления. А народники давно
не верят в сохранение наших самобытных «устоев» без
ограничения гражданской свободы крестьянства. Вы­
сказаться против этого ограничения было бы равно­
сильно для них отречению от самого народничества.
Посмотрйте же, какой смысл придала постепенно жизнь
этому требованию народников. В былые годы за прикре­
плением крестьян к земле признавалась способность
гарантировать Россию от размножения пролетариата.
Но давно уже в литературе начали появляться сведе­
ния о его размножении. А вот какие выводы приходится
делать теперь нашим журналистам из данных земской
статистики: «Ввиду приведенных данных (цифр зем­
ской статистики), мы, вероятно, не ошибемся, — говорит
автор статьи в «Северном вестнике» *12, — если весь
дело, там его не высекут. Теперь не высекут, а за плохую работу
прогонят. Во времена крепостного права на тех заводах, где рабо­
тали крепостные, они были «гарантированы» от изгнания, и их
секли. Крестьянин, не «гарантированный» от обращения в проле­
тария, за неисполнение своих денежных обязательств может ли­
шиться земли, но не будет высечен. Наш гарантированный крестья­
нин остается при земле и лежащих на ней налогах, хотя бы одни
накопившиеся на ней казенные недоимки в несколько раз превы­
шали ее стоимость. Уплата податей гарантируется у нас, следова­
тельно, не имуществом крестьянина, а его личностью. И ради этой
именно гарантии он лишен части своих гражданских прав и под­
лежит унизительным наказаниям.
* Июнь 1890 г., «Крестьянский банк», К. Ч — в.
4*

51

разряд домохозяев, которые совсем прекратили хозяй­
ство и не имеют инвентаря или не обладают достаточ­
ным количеством рабочего скота для обработки как
собственных наделов, так и арендной земли, — опреде­
лим в 60% всех домохозяев, включая и безземельных...»
«И с каждым годом благосостояние народа падает, —
говорится в той же статье, — уменьшается количество
скота, понижается производительность почвы, сокра­
щается земледелие, увеличивается количество безхозяйного и безлошадного пролетариата, и происходит посте­
пенное сокращение народного потребления...»
Жизнь как нельзя нагляднее доказала народникам,
что прикрепление крестьян к земле не мешает самому
быстрому размножению пролетариата. Но оно вредно
влияет на судьбу этого пролетариата, ставит его раз­
личными стеснениями в самое невыгодное положение по
отношению к нанимателю, выпускает его из деревни
приученным систематической голодовкой к самому низ­
кому уровню потребностей, влияющему и на уровень
заработной платы, выпускает с долгами на шее и вы­
нуждает уплачивать из своего заработка поземельный
налог во всех тех многочисленных местностях,'где пла­
тежи превышают доходность земли *, и оставляет под
вечным унизительным опасением быть вытребованным
в деревню и высеченным за недоимки.
Тому из молодых читателей оппозиционных журна­
лов, который интересуется не одной своей «обыденной
жизнью», который принимает те или другие взгляды не
просто потому, что надо же иметь какие-нибудь, а эти
первые попались под руку, который думает над тем, что
читает, — словом, читателю с задатками «души», не мо­
* Платежи, превышающие доходность надела, делают его бук­
вально постылым, говорит внутренний обозреватель «Вестника
Европы» (июль 1890 г.) и доказывает, что превышают они эту
доходность в очень многих местностях даже черноземных губерний,
потому, в особенности, что доходность крестьянских земель всегда
ниже доходности частновладельческих. Свои выводы он основывает
на данных земской статистики и тут же, по поводу одного из этих
данных меньшего количества недоимок, за беднейшими общинни­
ками по сравнению с более зажиточными однодворцами, он делает
комплименты общинному землевладению. Хорошо-то оно хорошо,
только уж, конечно, не для крестьян, а для правительства, облегчая
его самобытную задачу: высекать из общинников громадные по­
земельные подати.
52

жет, нам кажется, не приходить иной раз в голову, что
для всего этого безлошадного, безхозяйного и «отсут­
ствующего люда», — в положении которого вся не­
обеспеченность пролетариев соединяется с бесправием
крепостных, — право владеть или не владеть «посты­
лыми» наделами и развязаться с властью деревенского
общества было бы в настоящее время большим облегче­
нием. Облегчением было бы, конечно, уравнение их
гражданских прав с правами других сословий и для тех
крестьян, которые еще крепко держатся за землю. Ведь
это уравнение неминуемо повело бы за собою также и
уравнение в обложении всех земель, в чьем бы ни на­
ходились они владении. Но молодому читателю прихо­
дится гнать от себя такие мысли. Это разрушение на­
родничества, а с оппозиционным народничеством свя­
заны все лучшие воспоминания последних десятилетий;
его и теперь придерживаются все самые любимые писа­
тели. Вне его читатель встречает лишь бессмысленную
развязность и реакционное человеконенавистничество.
И вот он успокаивает себя тою мыслью, что если при­
крепление к земле и тяжело ложится в настоящем на
крестьянина, — оно необходимо ради будущего. Оно со­
храняет общинные традиции и права на землю забро­
сивших хозяйство и отсутствующих крестьян, права,
«постылые» в настоящем, но драгоценные в будущем,
когда различные меры снова превратят этих крестьян
в хозяйственных, многолошадных членов процветающих
общин.
«На заре туманной юности»13 народничества, когда
не выяснились ни размеры крестьянского раззорения,
ни степень бессилия интеллигенции, еще можно было
подыскивать кое-какие оправдания требованию ограни­
чения прав крестьян в настоящем ради благ, ожидающих
их в будущем. А какое необузданное воображение в со­
стоянии представить себе теперь всю громадность «мер»,
способных вернуть эти 60% страшно задолжавшего, за­
бросившего хозяйство или не имеющего достаточно
скота для полной обработки своих наделов крестьян­
ства, хотя бы лишь в то положение, в каком оно вышло
из недр дореформенной, крепостной России? Во всяком
Случае, тут нельзя уже серьезно говорить о частных
мерах вроде кредита, переселений и проч. Чтобы уни­
чтожить задолженность и восстановить утраченную
53

«хозяйственную самостоятельность» большинства кре-стьян, мало самого крайнего напряжения всех сил госу­
дарства и самых громадных пожертвований со стороны
всех других сословий. А какие основания у нашей со­
временной интеллигенции рассчитывать на какие бы то
ни было, большие или малые, государственные меры
в желательном ей направлении?
Правительство, правда, имеет претензию на усилен­
ное народолюбие. Даже и интеллигенцию-то оно пресле­
дует, по уверению реакционной печати, преимущественно
вследствие своей чрезвычайной нежности к мужику. Оно
питает также искреннюю привязанность ко всем нашим
самобытным учреждениям от деспотизма до общины и
розги включительно, и если верен слух, сообщенный
«С.-Петербургскими ведомостями», «вопрос о неотчу­
ждаемости крестьянских земель решен наконец в утвер­
дительном смысле» 14 и «роковая» статья Положения не
будет больше огорчать народников. Но ведь и народ­
ники не скажут, конечно, чтобы самое «безусловное
запрещение» продажи выкупленных наделов могло при­
нести крестьянам какое бы то ни было облегчение. Оно
только успокаивает народников, отнимая у нетерпеливых
крестьян последнюю возможность избавляться при слу­
чае (когда скупщику понадобятся наделы) от земли, ка­
балы и розог и искать себе, как знают и как могут, луч­
шей доли, не дождавшись уготованного им в вообра­
жении их заботливых друзей блаженного будущего. За­
прещение продавать выкупленные наделы открывает
также радужные перспективы и перед правительством,
гарантируя ему возможность по окончании выкупных
платежей возобновить их под тем или другим названием.
Но едва ли кто ожидает от правительства каких-нибудь
мер, способных улучшить положение крестьян в настоя­
щем или в будущем. Ему едва под силу обеспечить
«будущность» снабженных бездонными карманами дво­
рянских «фамилий». А главное — прошли те времена,
когда антипатия к «участку» и всевозможные либераль­
ные, прогрессивные и благожелательные поползновения
мирно уживались у нас с предпочтением самодержавия
иным формам правления. Само правительство положило
конец этой двойственности. Разделяй взгляды прави­
тельства— или убирайся, — требует оно от всякого «об­
щественного деятеля». Нам кажется, что восьмидесятые
54

годы не Могли не вытравить из каждого серьезно отно­
сящегося к своим убеждениям противника «участка»
последнюю охоту рассчитывать на «благие меры» само­
державного правительства. Ведь ожидать от него осу­
ществления своих идеалов значит признавать полную
правомерность его существования, а следовательно, и
правомерность всех действий (до истребления недоволь­
ной интеллигенции включительно), которыми оно огра­
ждает это существование. А далее сама логика тре­
бует,— раз мы надеемся на правительство,— помочь ему
в осуществлении наших надежд: пойти на службу, за­
явивши предварительно о своей благонамеренности, и
принять участие в торжествующем хоре победителей.
Одно предположение о таком конце не может не вы­
звать в каждом «не бездушном» интеллигенте такого же
взрыва негодования, какой вызвало в Кустареве и
Благомирове * сопоставление их с покаявшимся Тихо­
мировым; 16 в ком не вызовет, кто может, несмотря ни
на что, возлагать надежды на самодержавное прави­
тельство, тот находится на прямом пути к реакционному
народничеству Победоносцевых, Тихомировых и проч.,
а мы говорим о том настроении, которое должно вызы­
ваться столкновением жизни с теорией в оппозиционной
интеллигенции.
Какие же основания у этой интеллигенции надеяться
на меры, в ожидании которых следует «потерпеть» при­
крепленному крестьянину?
Со всякими помыслами о народной революции она
давно рассталась, гораздо полнее и основательнее, чем
с верой в благодетельную монархию. У нее мелькает
впереди только одна надежда: на конституцию. Мель­
кает не потому, чтобы интеллигенция видела перед со­
бой какой-нибудь путь для приобретения этой консти­
туции или хотя бы признаки ее приближения. Надежда
порождена в ней ее горячим желанием, а желание на­
вязано ей самой жизнью — слишком ярким противо­
речием, в которое стала монархическая власть со всеми
условиями существования небогатой части образован­
ных классов. Это желание вполне законно и совпадает
с действительными интересами громадного большин­
ства русского населения, но оно не только не вытекает
* В романе «На ущербе» — г. Боборыкина 15.
55

из социальных воззрений, господствующих среди нашей
интеллигенции, а находится с ними в полнейшем про­
тиворечии. Народническая интеллигенция твердо знала
об этом противоречии и долго боролась, прежде чем от­
далась своему неудержимому желанию конституции.
Она знала (хотя теперь, быть может, старается забыть
это), что представительное правление не только не по­
может «отстаивать Россию от капиталистического
чада» и удерживать ее «на пути самобытного разви­
тия», а окажется, наоборот, «торжеством буржуазии».
Этой «торжествующей» буржуазии уже не придется,
правда, «лишать народ его хозяйственной самостоятель­
ности», — о таком лишении слишком усердно позаботи­
лось и продолжает заботиться самодержавное прави­
тельство при помощи не «торжествующих» Колупаевых
и Разуваевых. Русский парламент может оказать и, на­
верное, окажет крестьянству громадную услугу, урав­
нявши его гражданские права и лежащие на нем подат­
ные тягости с правами и тягостями других сословий, но
никто не ждет от него, конечно, восстановления утра­
ченной хозяйственной самостоятельности большинства
крестьянского населения. Откуда же могут ждать на­
родники улучшения в положении прикрепленного
крестьянина? От действия отвлеченного «прогресса»?
Но 30 лет конкретного регресса крестьянского хозяй­
ства отнимают у народников всякое право прилагать эту
отвлеченную фикцию по крайней мере к данному
явлению.
В № 209 «Русских ведомостей» нынешнего года
г. Михайловский говорит о печальном положении совре­
менного русского читателя, не просто пробегающего
кое-что от скуки, а приступающего к чтению «с целями
просвещения своего ума и сердца». Затруднительность
его положения г. Михайловский видит в бесшабашности
реакционной прессы и в той особого рода «широте
мысли», характерной представительницей которой слу­
жит «Неделя». Эту «в общем, почтенную газету время
от времени точно муха какая-то укусит: «новое слово» ей
хочется сказать...» — а слова по большей части выходят
пустые, а иногда и вовсе не новые, давно заезженные
реакционной прессой. Мы также думаем, что очень пе­
чально положение русского читателя, молодого в осо­
бенности, ищущего просвещения и ищущего его не ради
56

украшения своей особы, а ради выработки убеждений,
являющихся для него серьезным, жизненным вопросом,
определяющим его будущую деятельность. Но нам ка­
жется, что главная беда такого читателя лежит совсем
не там, где видит ее г. Михайловский. Плохие качества
реакционной прессы могут огорчить читателя лишь
в том случае, если, обладая тонким вкусом, он в то же
время склоняется на сторону реакции, а нас, да и
г. Михайловского тоже, больше интересует оппози­
ционно настроенный юноша. Может, конечно, рассер­
дить такого юношу новое словечко «Недели» «о круглом
эстетическом невежестве» Добролюбова и «неинтересности» его «незрелых мыслей»17. Но рассердить—и
только, а в лучшем случае может вызвать в нем жела­
ние перечитать Добролюбова. Ведь слыхал же он, что
каковы бы там ни были мысли Добролюбова, они вы­
зывали в читателях такой громадный интерес, какого
никогда не дождаться мыслям «Недели».
Не в том беда молодого читателя, что «Неделя» го­
ворит «новые слова», — ни помочь, ни помешать ему эти
слова не в состоянии, — а в том беда его, что «старые
слова», составлявшие единственную пищу ума и сердца
оппозиционной интеллигенции, продолжают раздаваться
в своем старом, неизменном виде, хотя жизнь давно вло­
жила новый, жестокий смысл в вытекающие из этих
слов основные практические требования. Беда его в том,
что добрые люди и искренние друзья народа (действи­
тельно и добрые и искренние, это-то и увеличивает
беду), проповедующие прикрепление крестьян к земле
и тем самым берущие на себя нравственную ответствен­
ность за все лишние тягости, вытекающие для народа
из этого прикрепления, не только не. могут указать
своим последователям никакой общественной деятель­
ности, ведущей к облегчению крестьянских тягостей, но
не могут указать даже в будущем никакой определен­
ной надежды на такое облегчение. Печально положение
«небездушного» русского читателя потому, что вложен­
ное в него самой жизнью политическое настроение и
политические требования находятся в полнейшем про­
тиворечии с социальной программой, до сих пор отстаи­
ваемой почти всей оппозиционной прессой.
Честные люди не идут на государственную службу,
честные люди стыдятся служить самодержавному
57

правительству,— не раз повторяет на разные лады г-жа
Цебрикова в своих заграничных брошюрах 18. Честный
народник Кустарев в романе г. Боборыкина, поколебав­
шийся было: не поступить ли ему на государственную
службу, чтобы не жить для одного «ограждения своего
либерального обличия», с отвращением говорит потом,
устыдившись этого колебания, что «чуть-чуть одну ногу
не завязил». И эти же честные люди, так брезгливо,
с таким недоверием относящиеся к правительству, вы­
нуждены своей теорией, раз дело касается народа,
вдруг проникаться безграничным доверием к тому же
правительству и требовать, чтобы оно держало не в по­
литической только, а в гражданской, в крепостной от
себя зависимости любимых ими крестьян. Научившись
наконец желать для себя не доброты самодержавного
правительства, а ограничения самодержавия, гарантий
от его произвола, они вынуждены, раз дело идет о са­
мых существенных интересах крестьян, требовать для
них увековечения произвола в обложении, отказываться
за них от всяких гарантий — невозможных при .прикреп­
лении и заключающихся при свободе землевладения
в простой экономической невозможности взять с земли
больше известного, умеренного процента ее доходности.
Да, тяжело положение честных, впечатлительных
юношей, которым приходится теперь вырабатывать свои
убеждения и выбирать программу деятельности. Пожи­
лым людям все-таки легче: они повторяют отжившие
формулы, бывшие живыми и увлекательными идеями,
когда они впервые встретились с ними в молодости.
Идеи старились и умирали так постепенно, что носи­
тели этих идей могли и не заметить их одряхления.
В ином положении находятся юноши конца восьмидеся­
тых годов, впервые ознакомившиеся с нашей «самобыт­
ной» программой во всей ее современной безнадеж­
ности, жестокости и противоречивости. Они не могут
полюбить этой программы и с горячим убеждением раз­
вивать связанные с ней идеи, — «творить вперед», как
выражается критик «Русской мысли». Но им трудно,
очень трудно и круто порвать с этими идеями, и найти
себе новую программу, новое миросозерцание. Они при­
креплены, как крестьяне к земле, к нашим самобытным
теориям. Эти теории так долго господствовали над
умами русской интеллигенции, что проникли во все из­
58

гибы ее умственного склада, отражаются на всех ее
взглядах, затуманивают ее глаза и окрашивают ее су­
ждения о самых отдаленных предметах, не имеющих,
по-видимому, ничего общего с «самобытными путями»
русского развития.
В качестве общественной теории, объединявшей и
направлявшей когда-то движение нашей оппозиционной
интеллигенции, народничество умерло окончательно и
бесповоротно. Но le mort saisit le vif *. Оно мешает и
будет еще мешать развитию новых теорий, новой про­
граммы, нового движения, открывая тем самым полный
простор людям, живущим в мире с нашей действитель­
ностью и не нуждающимся поэтому ни в каком объеди­
няющем учении, ни в какой программе, ни в каком дви­
жении, ни в старом, ни в новом.
Но если трудно ожидать появления новых защит­
ников либерального, оппозиционного народничества,
такие защитники появляются и, вероятно, будут появ­
ляться в ближайшем будущем у реакционного, более
последовательного и свободного от противоречий народ­
ничества.
Ш

Не знаем, многие ли из читателей обратили внима­
ние на статью г. Победоносцева ** 19, заключающую,
так сказать, обоснование реакционного народничества и
предвещавшую новое (теперь решенное, по сообщению
С.-Пб. ведомостей) насилие над крестьянами. Надо ду­
мать, что рецензент «Русской мысли» прочел ее очень
невнимательно, иначе он не стал бы поддразнивать ею
«наших охранителей» и уверять, что «речи» обер-проку­
рора св. синода, «должны были произвести» на них
«неприятное впечатление» ***
.
На него самого они, ви­
димо, произвели самое приятное впечатление. С одной
стороны, это приятное впечатление совершенно понятно:
те страницы (66—69), где говорится о грозящей России
«опасности» и о необходимости предотвратить ее по­
средством отмены 165 ст. Полож. о выкупе, которою
* Мертвый хватает живого {франц.). — Ред.
** «Семейные участки», «Русский вестник», сентябрь 1889 г.
** «Русская мысль», ноябрь 1889 г.
59

пользовались «почти исключительно самые неимущие
домохозяева», выкупая наделы на деньги скупщиков,
с тем, чтобы перепродать их скупщикам, не заключают
в себе ничего такого, что не было бы множество раз
высказано в наших оппозиционных журналах. Реак­
ционный автор даже на земства ссылается: они, мол,
давно уже заявляют ходатайства об отмене упомянутой
статьи. Читая эти страницы, любой либеральный народ­
ник мог почувствовать себя совершенно дома: в «Рус­
ской мысли» или в «Вестнике Европы».
Зато в общих исторических взглядах, предпослан­
ных реакционным автором своим практическим требо­
ваниям, встречаются очень интересные, но едва ля
приятные либеральным народникам мысли и сближения.
«Для государства в высшей степени важно, говорит
г. Победоносцев, существование и умножение благо­
устроенных семейных союзов, из поколения в поколение
связанных с хозяйственно устроенной земельной дачей».
Недурны для него и очень крупные дачи, как показы­
вает ссылка на Англию, еще лучше мелкие; «крестьян­
ское сословие составляет главную охранительную силу
в государстве». Важно вообще, чтобы возможно боль­
шее число семей было так или иначе «из поколения
в поколение» привязано к земле. Для такого привязы­
вания существует несколько способов.
«1. Устройство сельской общины
.
*
Община всех
своих членов снабжает землею и всем запрещает ее от­
чуждение. Ей принадлежит собственность; каждому
члену ее — пользование».
«2. Устройство феодальное. Собственность принадле­
жит высшему владеющему классу, который низшему
классу служит тем же, чем община — каждому из своих
членов». Оно также обеспечивает за крестьянином поль­
зование землею без права ее отчуждения и точно так
же, прибавим от себя, как и наше самобытное устрой­
ство, лишает крестьянина права отделываться от «поль­
зования» своим участком, хотя бы лежащие на земле
поборы делали его «постылым». Совершенно так же
феодальное устройство дозволяет увеличивать эти по­
боры до размеров, немыслимых при свободе землевладе* «Семейные участки» Победоносцева, «Русский вестник», сен­
тябрь, стр. 58.

60

йия. Наконец, оно также лишает крестьянина его гра­
жданской полноправности и дозволяет подвергать его
унизительным наказаниям за неисправное выполнение
насильственно наложенных на него непосильных обя­
занностей.
Упомянув, далее, в качестве третьего способа обе­
спечивать устойчивость поземельного владения, китай­
ский закон VII столетия20, г. Победоносцев переходит
к четвертому способу, входящему в употребление «в но­
вейшее время под началом гражданской свободы». При
этом способе владелец земли, не лишаясь свободы про­
дать или завещать свой участок, получает право фор­
мально объявить его неответственным за долги и за­
претить раздел его после своей смерти.
Этот последний, не противоречащий «началам гра­
жданской свободы», способ обеспечения устойчивости
землевладения автор рекомендует русскому дворянству,
причем редакция добавляет от себя, что «заповедные»
поместья должны иметь размеры достаточные «для
освобождения дворянского дома от угнетающих жизнь
мелочных забот о насущном существовании». Комбина­
ция двух первых несовместимых с гражданской свобо­
дой «способов» (причем роль феодала играет самодер­
жавное правительство) остается на долю русского кре­
стьянства. Относительно его нет и речи об обеспечении,
не то что от «забот», а хотя бы от голода. Для «самых
неимущих домохозяев» требуется лишь обеспечение от
возможности приобретать «гражданскую свободу» по­
средством продажи наделов. Сходясь, — как в этом тре­
бовании, так и в своем отношении к капитализму и про­
летариату, к городам и фабричной промышленности, —
с либеральными народниками, логичный народник-реак­
ционер совершенно расходится с ними в оценке поряд­
ков, господствовавших в дореволюционной Европе. Он
принципиальный противник «начала» равенства и сво­
боды, как гражданской, так и политической, как в Рос­
сии, так и на Западе. У него нет двух мерок для одно­
родных явлений. Феодализм, являющийся чуть не
ругательным словом для народника-либерала, приводит
его в положительное умиление. Все шло прекрасно
в Европе, пока не «овладело умами» «отвлеченное на­
чало равенства». «Во Франции до революции поземель­
ная собственность охранялась и законом, и обычным
61

правом, и экономическим бытом того времени... Узы
феодальных порядков задерживали крестьянскую землю
в обращении лишь между крестьянами. Революция но­
выми своими законами разорвала прежнюю связь земле­
владельца с землею...» Деревенское население уменьши­
лось, городское увеличилось, восторжествовали «отвле­
ченные начала» равенства и свободы, и все это имело
самые скверные (для французских реакционеров) по­
следствия.
В России «узы» не были разорваны при «освобожде­
нии» крестьян, а лишь надорваны 165 ст. Положения.
Стоит уничтожить эту лазейку да обеспечить за дво­
рянскими семьями заповедные имения, — и все будет
спасено. Легко ли в этих «узах» крестьянам, это не
имеет большой важности с точки зрения принципиаль­
ного сторонника несвободы и неравенства. Пусть кре­
стьянин благоденствует, если может, — это очень хо­
рошо, но не в этом его специальное назначение. Оно
заключается в его «охранительных» свойствах, в той
политической неподвижности, которую надеется при­
дать России один из главных столпов нашей реакции
посредством привилегий дворянству и порабощения кре­
стьянства. Бедствия связанного феодальными узами
французского крестьянина перед революцией, по все­
общему свидетельству, почти равнялись бедствиям со­
временного русского крестьянина. Но г. Победоносцев
даже не упоминает об этом слишком хорошо засвиде­
тельствованном факте. Сельское население Франции де­
вятнадцатого века сравнительно благоденствует, но не
составляет достаточной «охранительной силы», не
могло помешать установлению во Франции «новейшей
демократии», не увеличивается в числе, а растет,
наоборот, городское население, пользующееся заслужен­
ной ненавистью каждого реакционера; поэтому законы
революции относительно землевладения оказываются
в глазах г. Победоносцева «разрушительными и в эко­
номическом и в политическом отношении». Голодай,
живи, как зверь, питайся корой, как французский кре­
стьянин под «феодальными узами», или мякиной, как
современный русский крестьянин, но составляй «охрани­
тельную силу в государстве». Только это и нужно.
Г. Победоносцев чересчур увлекается, конечно,
своими «отвлеченными началами». Лишение крестьян
62

«гражданской свободы» и применение к ним «начала»
неравенства сравнительно с другими сословиями не спа­
сут русского самодержавия. Господство реакционных
«начал» не мешает у нас даже тому явлению, которое
г. Победоносцев приписывает лишь новейшим демокра­
тиям. И у нас сельское население «бежит из деревни
в город, где увеличивает массу бездомных пролета­
риев». Этому не помешает и закрепление «уз» уничто­
жением 165 статьи; ведь уходят в города и не продавши
наделов. И у нас крестьянское население не умень­
шается только на бумаге. Беда реакционеров в том,
что «узы» не останавливают промышленного развития
страны, не устраняют его влияния на связанную ими
часть населения, а лишь стесняют и извращают это
развитие, осложняя его при этом бесчисленными стра­
даниями для всех, бьющихся в «узах». Но развитие
идет-таки вперед и так или иначе разрывает «узы», и
гражданские и политические: разорвало их во Фран­
ции, — несомненно, разорвет и в России.
Реакционное народничество сильно ошибается, но
в противоположность либеральному народничеству
остается логичным и последовательным в своих ошиб­
ках. Народники-реакционеры не требуют, подобно либе­
ральным народникам, одновременно свободы и неволи,
равенства и неравенства, благосостояния крестьян, ува­
жения к ним и вместе с тем таких учреждений, которые
дают деспотическому правительству полнейшую возмож­
ность высекать из «уважаемых» крестьян какие угодно
подати. Не требуют они и политической свободы, отстаи­
вая гражданскую неволю. Поборники деспотизма увле­
каются, возлагая на «узы» неосновательные надежды
относительно будущего; но в настоящем «узы» предста­
вляют без сомнения не малые удобства для защищае­
мого реакционерами «начала». При свободе крестьян­
ского землевладения пришлось бы обложить дворянские
земли налогом наравне с крестьянскими. Такая мера
не замедлила бы вызвать в почтенном дворянском со­
словии новый взрыв либерализма и конституционных
пожеланий. А это очень невыгодно для «начал» г. Побе­
доносцева. Наоборот, заботливое охранение благоде­
тельных «уз» дает полную возможность подогревать
верноподданнические чувства дворян подарками из го­
сударственного казначейства, пополняемого за счет
63

терпеливого крестьянства. К тому же при свободе земле­
владения всякое превышение нормальных размеров об­
ложения немедленно дало бы себя почувствовать путем
постоянных недоборов, против которых можно было бы
бороться только посредством продажи принадлежащих
недоимщикам земель. А это опять-таки повело бы к силь­
ным неудовольствиям и вообще к неустойчивости народ­
ного хозяйства. Теперь же благодаря «узам» спаситель­
ная и дешевая розга без хлопот улаживает все наши
финансовые затруднения. От нее, конечно, не легко при­
ходится крестьянину. Но...
Не беда, что потерпит мужик,
Так ведущее нас провидение
Указало, да он же привык...21

Народник-реакционер отстаивает прикрепление кре­
стьян ради охранения нашего реального, существующего
в действительности, деревенского строя. Для его цели —
продления самодержавия — строй этот и так недурен,
он и так облегчает задачи правительства. Для народ­
ника-либерала и демократа крестьянин не может слу­
жить средством для посторонних целей, да и цели
гг. охранителей не представляют для него ничего при­
влекательного. Народник-реакционер отлично знает, чего
хочет, и действует целесообразно. Либеральный народ­
ник сам не знает, чего желает, ибо желает двух одна
другую исключающих вещей, причем народничество ме­
шает ему быть логичным либералом, а либерализм —
логичным народником.
От всей души желая реакционному народничеству
возможно быстрого крушения всех его планов, всех лю­
безных ему учреждений, мы в ожидании этого крушения
желаем ему и некоторых успехов, а именно: литератур­
ных успехов. Мы желали бы, чтобы народники-реак­
ционеры как можно больше писали, а народники-ли­
бералы как можно прилежнее читали их произведения.
Встречая свою собственную программу под крепким
реакционным соусом, вместо обычного либерально-бла­
гожелательного, они волей-неволей осмелятся наконец
отнестись к ней критически. А раз начавшаяся работа
мысли вконец разрушит народническое миросозерцание
и, может быть, приведет их к иным взглядам, дающим
возможность плодотворной работы.
64

IV

Кроме отстаивания своей общей социальной про­
граммы, кроме словесной борьбы за охранение России
от капитализма, буржуазии и пролетариата, у нашей
оппозиционной литературы есть и другая сторона, осо­
бенно выдвинувшаяся за последние годы: проповедь
индивидуального, личного служения народу на различ­
ных поприщах непосредственно полезной практической
деятельности. Этому служению литература начала при­
давать все большее и большее значение, по мере того
как исчезала постепенно ее способность «освещать сово­
купность прогрессивного движения» и «всматриваться
в светящиеся точки, мерцающие в перспективах буду­
щего». В этой области она чувствовала себя в полной
безопасности. Что бы ни скрывалось в перспективах бу­
дущего, как бы ни были печальны выводы статистики,—
все это нимало не влияет на полезность медицинской
помощи, сельских школ и проч. Вместо того чтобы вечно
«плакать над цифрами» (выражение Г. И. Успенского),
интеллигенция должна посвятить свои силы удовлетво­
рению текущих нужд настоящей минуты. Так говорят
люди старого настроения, но индифферентизм нового
поколения вытесняет старую «идейность» также и из
этой области. Даже здесь-то именно ее положение и
оказывается всего слабее. Дело в том, что «восьмидесят­
ники» не только не отрицают необходимости практиче­
ской деятельности интеллигентов на пользу деревни,
а, наоборот, только ее и признают, усиленно подчерки­
вая свою практичность и деловитость в противополож­
ность непрактичному идеальничанию отцов. Они ставят
«свое время» в пример всяким прочим непрактичным
временам за то именно, что теперь и школ, и больниц,
и хороших дорог гораздо больше, чем в шестидесятых
годах и все земские рукомойники лудятся чище, чем
в семидесятых. Разногласие с людьми старого настрое­
ния сводится, таким образом, лишь к тому, что эти
последние требуют от учителей, докторов, агрономов и
вообще от интеллигентных деятелей, чтобы они смо­
трели на свою деятельность, как на подвижничество и
служение, предавались ей с энтузиазмом и увлечением,
руководились любовью к людям и идеей общественного
блага, не внося в свое дело принижающей «идеи купли
5

В. Засулич

65

и продажи». Практичные «восьмидесятники» соби­
раются, наоборот, действовать на тех же рекомендуе­
мых литературой поприщах, без всяких «подвигов», без
«энтузиазма» и всего прочего. Для них такая деятель­
ность не «служение», а служба, должность, полезная
работа, отлично уживающаяся с «идеей купли-продажи»
и противопоставляемая всякого рода «порывам» и
«идеалам».
При такой постановке вопроса, когда спор идет не
о том, что следует делать, а о том, в каком настроении
должны находиться деятели, положение защитников
старого настроения оказывается чрезвычайно затрудни­
тельным. Очерк г. Шелгунованаправленный против
распространяющегося в печати мнения, что простые
дела «надо делать просто, не напуская на себя ни мис­
сионерства, ни подвижничества», и труд доктора, напри­
мер, следует оплачивать, как всякий обыкновенный
труд, заставил даже одного толстовца пригласить
г. Шелгунова перейти в его веру, захвативши кстати и
г. Михайловского с г. Скабичевским. «Желания ваши
прелестны, и я их разделяю от всей души и чистого
сердца, — пишет толстовец
.
**
— Зачем спорить о словах,
когда сущность одна и та же?» И' действительно,
в прельстившем толстовца очерке все сводится главным
образом к той «любви», которая играет такую громад­
ную роль и в учении графа Толстого. Все мы добры,
говорит г. Шелгунов, «мы хотим любить и хотим, чтобы
нас любили. Другой и нет нравственности. А что эта
нравственность не трудна, мы тоже это знаем на своих
повседневных, ну, хотя бы домашних, отношениях».
Труд доктора не так прост, как труд печника, говорит
дальше г. Шелгунов, «чтобы и печку сложить хорошо,
нужно любить печное дело (печник возразил бы, ве­
роятно, что ежели при умении да за хорошую плату,
то можно сложить отличную печку и без всякой любви,
но толстовец должен был от «чистого сердца» согла­
ситься с г. Шелгуновым). Никакого дела нельзя делать
без любви к нему; в человеческих же отношениях без
любви к людям и ровно ничего нельзя делать. Вне
* «Русская мысль», март, 1890 г.
** Письмо приведено в «Очерках русской жизни» г. Шелгу­
нова, август «Русской мысли», 1890 г.
66

любви к людям нельзя найти ни нравственного удовле­
творения, ни душевного спокойствия и довольства.
И потому-то печать, подставляющая вместо идеи обще­
ственного и личного доброжелательства идею купли и
продажи едва ли оказывает обществу, в особенности
растущей
его
части, нравственно-просветительную
услугу».
Ну как было толстовцу не воскликнуть: «Бросьте
свои постыдные препирательства и протяните руку»? Но
что мог вынести из очерка г. Шелгунова обыкновенный,
не «просветленный» графским учением член подрастаю­
щей части общества? Ему говорят, что ровно ничего
нельзя делать, не полюбивши людей той самой лю­
бовью, которою он любит своих домашних. Но, во-пер­
вых, как это сделать? Любовь в простом, не перенос­
ном, смысле слова — чувство совершенно непроизволь­
ное, не поддающееся никаким рассуждениям, и тут без
божьей благодати (а следовательно, и без Толстого)
ничего не поделаешь. А во-вторых, читатель не может
не знать, в каком непримиримом антагонизме находится
«служение» интересам своих «домашних» со всяким
иным, слишком усердным и бескорыстным служением и
в какие роковые приходят они столкновения. Правда,
речь идет о докторской и иных подобных же безобид­
ных профессиях, допускающих разнообразные комбина­
ции этих двух родов «служения». Но уж из одних пове­
стей наших оппозиционных журналов читатель, навер­
ное, знает, что и в этих мирных профессиях излишнее
доброжелательство к посторонним (к даровым пациен­
там, например) при неимении наследственных капита­
лов очень часто вступает в борьбу с семейной любовью
и действует на нее самым разрушительным образом.
А ведь в этой-то личной любви, «накапливающейся»,
по уверению г. Шелгунова, в домашнем быту и затем
уже распространяющейся на посторонних, и заклю­
чается вся нравственность? Не выпутаешься из этого
противоречия без графа Толстого с его известной до­
машней практикой «непротивления злу насилием».
Обыкновенный читатель, остановившийся, по словам
г. Шелгунова, в недоумении перед идеей «любви и доб­
рожелательства», так и остается в этом недоумении.
Едва ли помогут ему и приводимые г. Шелгуновым при­
меры «идеальных людей, подвижников общественного
5*

67

труда и общественного служения», добрых докторов,
интеллигентов, «садившихся на землю», людей, отдавав­
ших свои силы народному образованию, и в особенности
пример некоего г. У., «пионера культурного земледелия»
в Приамурском крае. Этот г. У. пробыл несколько лет
сельским учителем в русской деревне, перешел потом
к изучению сельского хозяйства и уехал хозяйничать на
Амур, получив для этого от генерал-губернатора 100 де­
сятин земли, а от военного губернатора Амурской обла­
сти 600 рублей на обзаведение. Такой пример может,
пожалуй, вместо разрушения недоумений восьмидесят­
ников ввергнуть в подобное же недоумение иных не
слишком твердых толстовцев. Как понимать одобренный
начальством подвиг г. У.? И где в нем «любовь»? Воз­
любил ли он, сидя учителем в русской деревне, тунгусов
Приамурского края, которых и приходится-то вдобавок
всего по одному на 17 с лишком квадратных киломе­
тров? А если возлюбил он не тунгусов, а просто-напро­
сто «культурное земледелие», то ведь подобная любовь
как раз в духе практичных «восьмидесятников». Почему
же г. 'Шелгунов с торжеством указывает им, для их
вящего обличения, на подвиг г. У.?22
Тот же вопрос о горячем подвижничестве и хладно­
кровной практичности, только с другой стороны и без
всякой толстовщины, затрагивает также г. Протопопов
в статье, написанной по поводу романа г. Эртеля «Гарденины» *23.
В этом романе молодая девушка, Вера Турчанинова,
поступившая в сельские учительницы «с идеальными
стремлениями, с желанием послужить общему благу»,
с готовностью «отдать» крестьянину «все, все», «посвя­
щать ему безраздельно знания, мысли, чувства», ушла
впоследствии из деревни, с горьким сознанием, что ей
нечего там делать, что «жизнь осмеяла ее расчеты», что
крестьянин не таков, каким она воображала его, что
в нем много «подлости, лжи, притворства», что «нет
эгоиста, бессердечнее мужика».
Г. Протопопов относится очень строго к этой шед­
шей «с беззаветным увлечением», но не выдержавшей
деревни девушке. По его мнению, ее разочарование есть
* М. Протопопов, Тенденциозный роман, «Северный вест­
ник», февраль, 1890 г.
68

лишь личная неудача легкомысленного человека, кото­
рый, не рассчитавши своих сил, взвалил на плечи непо­
сильную тяжесть. Еще строже относится он к другому
герою того же романа, Николаю Рахменному, соста­
вляющему прямую противоположность с Турчаниновой.
Этот никаких тяжестей на свои плечи не взваливал,
в нем никогда не было заметно ни «горячности к пла­
нам», ни «беззаветного увлечения». Тем не менее он
действует на пользу деревни, правда, ничем особенным
для этого не жертвуя, но никогда и не отказываясь сде­
лать для крестьян «что-нибудь» полезное, поскольку та­
кое дело не вредит его интересам. Это тип практичного,
удовлетворенного «восьмидесятника». Он никогда не ра­
зочаруется. «Рахменный, — говорит г. Протопопов, — не
способен сомневаться, он никогда не придет в уныние,
потому что ищет утешения и находит его в первом «от­
радном» фактике, в каком-нибудь «светлом» явлении,
которому, в сущности, грош цена, но которое для грошо­
вого человека — целый клад». Он и сам признает, что
в деревне «избыток всякой гнусности чрезмерный... Ни­
щета, пьянство, нравственное оскудение», но все это
заслоняется в его глазах первым попавшимся «отрад­
ным фактом», грамотным парнем или исправным мужи­
ком. «Двух с половиной светлых явлений» совершенно
достаточно для полнейшего примирения Рахменных
с действительностью. «Оппортюнисты мысли и оппортюнисты жизни — они почти неуязвимы». В их «благо­
разумии есть что-то невыразимо противное, что-то ба­
нальное до тошноты...» — сердится г. Протопопов, и он,
конечно, прав, а все-таки Рахменные «кое-что» делают
в деревне, а Турчанинова ушла... У нее, положим, были
слабые плечи. Зато у Ефрема, у Лизы Гардениной (ре­
волюционеры романа Эртеля) относительно личных не­
взгод были крепкие плечи, но и они, или, вернее, их
реальные прототипы, ушли из деревни, убедившись, что
она не соответствует их мечте, и ушли никак не для
облегчения своих плеч: ушли на поиски за новой тя­
жестью. А Рахменные остаются и производят время от
времени по паре «светлых явлений»: парня выучат, му­
жика вылечат, что-нибудь в земстве выхлопочут. Почему
же это? Г. Протопопов не задается таким вопросом. Он
только сердится и на Рахменного, и на Турчанинову, и
на декабриста, говорящего про народника Кустарева
69

(в романе Боборыкина «На ущербе»): «до сих пор ни
он, ни другие, подобные ему, не- хотят понять, что
простой народ — против них; а они-то его обсахари­
вают...»
«Будем продолжать «обсахаривать» мужика, — отве­
чает на эти слова г. Протопопов, не боясь ничьих на­
смешек. Насмешкам этим — грош цена... — Народ не за
нас, но неужели сострадать можно только тому, кто «за
нас»? Неужели в своих человеческих симпатиях и анти­
патиях нужно руководствоваться не совестью и не чув­
ством справедливости, а временными партийными сооб­
ражениями?» Речь прекрасная, но к декабристу вовсе
не относится. Из его слов, что простой народ (деревен­
ский, конечно, — ушедших в города не «обсахаривали»
народники) не за народников, следует не тот вывод, что
народу нужно отказать за это в сочувствии, а тот, что
народники без народа не могут оказать никакой помощи
ни ему, ни себе, никому на свете, и только самих себя
обманывают. В последнем декабрист ошибается. Народ­
ники давно помирились с тем фактом, что «народ не за
них», помирился с этим и г. Протопопов. «В прогрессив­
ном смысле, — говорит он, — народ сила только потен­
циальная... Но если не все через народ, то все — для
народа...» Весь вопрос теперь в том, какого рода это
«все», которое народники сделают для народа помимо
его содействия, и какие для этого «всего» нужны люди.
Если бы Вера Турчанинова шла в деревню не на
«подвиг и служение», а просто на место и не задавалась
никакими целями, кроме обучения ребят грамоте, то,
открывши, что реальный крестьянин вовсе не похож на
«обсахаренное» существо, полное разных (дедуктивно
выведенных из общинного землевладения) добродете­
лей, она, вероятно, огорчилась бы своим открытием, но
оно не лишило бы ее возможности оставаться в де­
ревне и продолжать свою педагогическую деятельность.
Но она хотела гораздо большего. У нее были кое-какие
принципы, состоявшие из всевозможной доброты, любви
и справедливости, которые — называя или не называя
их социализмом — она, наверное, считала чем-то вроде
нового учения, ведущего к общему счастью. Вообра­
жаемые свойства и идеалы воображаемого крестьянина
давали ей право надеяться на плодотворную работу для
приближения этого счастья, и она несла на такую ра­
70

боту все свои «помыслы, чувства и знания». При таких
целях, при таком настроении, она не могла не прийти
в отчаяние от своего открытия, не могла и удовольство­
ваться одним «грамотным парнем», приводящим в во­
сторг Рахменного. Потому-то она и ушла из деревни,
что у нее было много той «горячности», которой не
имелось у Рахменного.
Народник, помирившийся с фактом, что «народ не
за нас», что он сила только «потенциальная», через по­
средство которой ничего нельзя сделать, должен поми­
риться также и с полнейшей невозможностью работать
над изменением общих условий, порождающих в де­
ревне «избыток нищеты и гнусности», должен поми­
риться с тем, что «все», чего он добьется «для народа»
своими единичными усилиями, не может ни в каком
случае превосходить тех самых «двух с половиною» еди­
ничных «светлых явлений», над которыми иронизирует
г. Протопопов: грамотного парня, вылеченной бабы,
расстроенной плутни какого-нибудь Колупаева. Это все
доброе, хорошее дело, но горячность и увлечение могут
помешать его делать, а качества Рахменного, наоборот,
очень полезны для него. Заниматься этим делом целые
годы, целую жизнь сможет только тот, кто при виде
кусочка пластыря на одной из бесчисленных ран, кото­
рые в громадном количестве, систематически и безоста­
новочно наносит крестьянину историческая палка, тот­
час же забывает и о ранах и о самой палке. Люди
«горячности» и «беззаветного увлечения», в глазах ко­
торых единичный «отрадный факт» бесследно пропадает
в общей картине страданий, не выдерживают такого
дела. Они неизбежно стремятся к работе над устране­
нием самой причины страданий, стремятся переломить
палку. Потерявши надежду переломить ее вместе с кре­
стьянином — через народ, более слабые из этих горячих
людей приходят в отчаяние; люди сильные, какими были
старые народники-революционеры, бросаются на палку
в одиночку и погибают, не нанося ей никакого вреда.
Но назначение таких людей именно в борьбе и ни в чем
ином. Лишь для этой борьбы в них вложена и горяч­
ность и беззаветное увлечение. В значительном количе­
стве подобные люди и появляются в истории лишь в те
времена, когда она собирается уничтожить ту или иную
из своих палок.
71

Как для филантропической деятельности, так и для
исполнения тех или иных полезных должностей гораздо
пригоднее Рахменные — люди, без горячности и увлече­
ния, ищущие службы и «делов», а не служения и подви­
гов. Для людей «беззаветных увлечений» нужна если не
уверенность, то хоть надежда, что их деятельность под­
готовляет уничтожение общих условий, порождающих
нищету и гнусность.
На самом деле, как только наша оппозиционная
мысль перестала давать такую надежду, как только из
круга идей интеллигенции исчезло представление о пе­
реходе под ее влиянием общины в социализм и о борьбе
вместе с народом за свободные условия этого перехода,
в литературе — рядом с проповедью личного «служения»
в деревне — начали появляться различные проекты об­
маныванья истории. История порождала в среднем рус­
ском классе элементы беззаветных увлечений: беспо­
койную совесть и потребность борьбы. Ей требовалось
все это как одно из орудий для переломления своей
палки. В этом ей помогала и оппозиционная литература,
продолжая будить беспокойную совесть изображением
народных бедствий. Но тут же рядом немедленно пред­
лагались рецепты притупления вызванного возбуждения
и усыпления проснувшейся совести. Что, если не такие
рецепты, представляют толстовщина и всякие проекты
земледельческих колоний из интеллигентных людей? Вот
как изображает такие колонии Г. И. Успенский в цити­
рованной * уже статье «Крестьянские женщины»: «Поле,
соха, а за нею идет пахарь. Достоинство этого пахаря
заключается в том, что он добывает хлеб своими тру­
дами, чужого не ест, чужим трудом не пользуется, —
следовательно, совесть у него спокойна, а в этом-то и са­
мая суть и есть... Есть и еще школа, руководствующаяся
в желании идти в деревню уже чисто практическими це­
лями: оградить свою впечатлительную душу от зол го­
родской цивилизации, устроить себе угол, где бы мысль
(о будущем, конечно) работала без стеснения и не ощу­
щалась бы необходимость бесплодной борьбы за идею,
чего невозможно избежать в городе».
Здесь г. Успенский, видимо, иронизирует над интел­
лигентными поселениями, но и он писывал рецепты
* «Русская мысль», апрель, 1890 г,
72

ЖЙЗНІ4 «трудами рук своих». Притом же й в этих посе­
лениях он видит ошибку в том, что в них не достигается
широта размеров трудового обихода народной жизни.
В особенности же узок трудовой обиход интеллигентной
крестьянки: она и в поселении только и делает, что
детей рожает. Но и при предлагаемых г. Успенским
улучшениях в устройстве поселений ими все же если
что-нибудь и достигнется, то не что иное, как облегче­
ние участи нескольких интеллигентных пар, которым
расстроило нервы противоречие между «городской циви­
лизацией», вызывающей «ощущение необходимости
борьбы», и народнической теорией, делающей всякую
борьбу бесплодной.
Не естественно ли после этого появление проповед­
ников полной безыдейности и примирения с действи­
тельностью, предлагающих гигиенические меры против
заболевания «потребностью идейной борьбы», вместо
рецептов для ее излечения?
Безнадежная русская идейность, не могущая ничего
предложить своим последователям, кроме филантропи­
ческой деятельности или благочестивых земледельче­
ских упражнений, очевидно, нуждается в обновлении.
Это чувствуют почти все, это слышится в писаниях са­
мих народников, причем многие посматривают на За­
пад: не найдется ли в его жизни явлений, способных
возвратить нашей литературе утраченную бодрость и
энергию?
Мы упоминали уже об обвинении, взведенном на
Европу литературным обозревателем «Русской мысли»:
«Как ни тяжелы были, — говорит он, — условия 40-х гг.
(не помешавшие появлению замечательных произведе­
ний русского слова), они были, так сказать, только мест­
ного характера. Идеи не имеют отчизны и, как электри­
чество, невидимо передаются во все места, пробивая
кору самой тщательной опеки и заставляя все сердца
гореть надеждой и стремлением к зиждительной работе.
Таким нравственным стимулом для русской литературы
40-х гг. служило, как всем известно, умственное и поли­
тическое брожение Франции, да и не одной Франции.
Но укажите теперь хоть один уголок Европы, где бы
ярко горел костер такого возбуждения, откуда уставшие
почерпали бы бодрость, а начинающие — надежду. На­
против, от многих бывших костров идет только удушли­
73

вый чад и нигде пока Не открывается перспектива све­
жего, обновляющего воздуха». Невольно рождается
вопрос: с какими уставшими и с какими начинающими
так жестоко поступает современная Европа и какая
именно Европа?
Мы знаем, какое «брожение» заставляло «гореть
сердца» наших западников 40-х годов. Послушаем,
однако, Белинского, самого авторитетного из этих запад­
ников. В критической («Отеч. зап.», 1844 г.) статье о ро­
мане Сю «Парижские тайны» Белинский, охарактеризо­
вавши умственное и нравственное падение французской
буржуазии и необеспеченное положение парижского
пролетария, говорит: «Но искры добра еще не погасли
во Франции... Народ — дитя; но это дитя растет и обе­
щает сделаться мужем, полным силы и разума. Он уже
не верит говорунам и фабрикантам законов и не станет
больше проливать своей крови за слова, которых значе­
ние для него темно, и за людей, которые любят его
только тогда, когда им нужно загрести жар чужими
руками, чтобы воспользоваться некупленным теплом.
В народе уже быстро развивается образование... Он еще
слаб, но он один хранит в себе огонь национальной
жизни и свежий энтузиазм убеждения, погасший в слоях
«образованного» (вносные знаки Белинского) общества.
Но и теперь еще у него есть истинные друзья: это люди,
которые слили с его судьбой свои обеты и надежды и
которые добровольно отреклись от всякого участия на
рынке власти и денег».
Мы видим, что в главном костре тогдашнего возбу­
ждения, в Париже, Белинский находил ободрение
только в «народе» (речь идет, конечно, о городских ра­
бочих: во французском крестьянстве 40-х годов так же
мало можно было подметить огня и энтузиазма убежде­
ния, как и в современном). В нем одном, да в немногих,
слившихся с ним друзьях, видел он и «огонь» и «энту­
зиазм убеждения, погасший в слоях образованного
общества». В этих слоях он с тех пор окончательно за­
стыл, но «народ», тогда еще «дитя», вырос и сделался
«мужем, полным силы и разума». Он вполне оправдал
все возлагавшиеся на него надежды. Парижский народ
утратил, правда, свое первенствующее место во главе
рабочего движения; но не потому же восхищался им
Белинский, что он народ парижский, а потому, что в нем
74

всего ярче горел тогда привлекавший его огонь. Теперь
этот огонь разлился по всему цивилизованному миру.
В то время рабочий народ был сознательной, разумной
силой лишь в своих самых развитых слоях, едва насчи­
тывавших несколько тысяч на всю Европу; в общем же
он был тогда лишь легко воспламеняющейся «толпой»,
увлекаемой время от времени «героями» на арену исто­
рии в качестве какой-то стихийной силы. Теперь вместо
этой толпы существуют. громадные рабочие партии со
своим вполне выработанным общественным мнением,
единодушно действующие по определенной, сознательно
принятой программе, объединяясь постепенно в единую
многомиллионную рабочую партию всего цивилизован­
ного мира.
Странным кажется на первый взгляд, почему наша
демократическая «интеллигенция», чувствуя потреб­
ность в надежде и ободрении с Запада, не находит этого
ободрения в быстром росте и постоянно усиливающейся
борьбе с буржуазией европейского пролетариата, пер­
вые, еще детские шаги которого так восхищали Белин­
ского и его друзей. Ведь она считает борьбу с буржуа­
зией своим призванием... Правда, рабочее социалисти­
ческое движение 40-х гг., о котором пишет Белинский,
больше говорило фантазии, чем современное. Неизме­
римо больше и писалось и говорилось тогда, и в стихах
и в прозе, хороших, волнующих слов о геройстве, о под­
вигах и о самопожертвовании. Об этом заботилась
сравнительно многочисленная в то время богема-интел­
лигенция. Но мы не думаем, чтобы одно отсутствие та­
кого декоративного элемента, необходимого для начи­
нающегося движения и излишнего для развившегося и
окрепшего, мешало нашей интеллигенции понять стро­
гую поэзию этой — по выражению Либкнехта24 — «опи­
рающейся на науку религии рабочих масс и всех угне­
тенных». Она слишком громко говорит сама за себя,
чтобы нуждаться в подчеркиваньях.
Наша интеллигенция считает себя заклятым, приро­
жденным врагом буржуазии, и как это ни странно,
а именно вражда-то к буржуазии и мешает ей понять
поэзию рабочего движения, принять живое, сердечное
участие в борьбе 'непобедимого противника западной
буржуазии, Этот противник ведет борьбу с буржуазией,
75

так сказать, не с того конца. Он борется с ней, как
с представительницей и охранительницей господствую­
щего теперь экономического и политического строя, но
ровно ничего не имеет против ее разрушительной работы
над остатками старого, дореволюционного строя и быта.
Эта сторона деятельности буржуазии только усиливает
пролетариев. Наши же самобытные враги буржуазии
боятся не иного чего, как именно ее разрушительного
влияния на господствующий в настоящую минуту эконо­
мический и гражданский строй русской деревни, кото­
рый кажется им достойным охранения. Они борются
(словами, конечно) с развитием буржуазии только по­
тому, что с ним неразрывно связано развитие пролета­
риата. Западным врагам буржуазии, рабочим, та «хо­
зяйственная самостоятельность» мелкого крестьянина,
кустаря, ремесленника, о сохранении которой мечтает
русская интеллигенция, показалась бы неизмеримо хуже
их настоящего положения. Сами пролетарии, они ни­
чего так не желают, как возможно быстрого развития
пролетариата — единственной в мире силы, способной
уничтожить и пролетариат и буржуазию.
Западные враги буржуазии борются с ней за буду­
щее; наши мечтают охранить от нее остатки прошед­
шего. Поэтому-то, обращаясь к Европе, они и на нее не­
вольно смотрят сквозь свои консервативные очки и не
могут уже находить надежды и ободрения в тех явле­
ниях западной жизни, зачатки которых вызывали эти
чувства у Белинского и его друзей, смотревших на За­
пад с точки зрения самого революционного Запада, не
затуманивая себе глаз никакой предвзятой самобытной
теорией. Для этих западников европейская жизнь пред­
ставляла совершенно самостоятельный интерес. Они так
же свободно ориентировались среди ее разнообразных
партий и умственных течений и так же твердо и горячо
становились на одну определенную сторону, как и луч­
шие из современных им европейцев. Но именно этот-то
живой, самостоятельный интерес, который представляла
для них западная жизнь, и дал им возможность сделать
так много для русского развития, внести столько мысли
и знания во все отрасли русской литературы.
Для нашей современной интеллигенции западная
жизнь, даже при близком знакомстве с тем или другим
ее отделом, с той или другой отраслью знания, остается
76

в большинстве случаев совершенно посторонним ведом­
ством, во внутренние дела которого она не мешается, и
кто там прав, кто виноват, особенно пристально не раз­
бирает. Вообще, конечно, виноват капитализм, но ме­
шаться в частности не наше дело. Не мешаясь серьезно
в дела Запада, мы с своей стороны не позволяем и За­
паду серьезно мешаться в наши. Не для того знако­
мимся мы с жизнью и мыслью Западной Европы, чтобы
выяснять свое миросозерцание и освещать для себя, при
помощи вынесенного знания, нашу русскую жизнь и
наши собственные задачи. Кому нужны такие вещи, тот
получает их готовыми из русских журналов. Мы воз­
лагаем на Европу совсем иные обязанности. Великая
книга западной жизни необходима для нас в качестве
сборника примеров и иллюстраций к нашему собствен­
ному, заранее составленному, тексту; мы подыскиваем
в ней подходящие басни к своей давно написанной
морали. С этой целью мы выхватываем из западной
жизни то или другое явление, рассматриваем его вне
всякой перспективы, без всякой связи с остальными
явлениями, и в таком очищенном виде легко приспособ­
ляем его к задуманному поучению. Не много «ободре­
ния» может дать подобная работа, не «загорится», ко­
нечно, ничье сердце от таких притянутых за уши поуче­
ний. Но их-то главным образом и ищет на Западе наша
народническая литература.
Вполне подходящие примеры и поучения встре­
чаются, положим, довольно редко; по большей части
приходится довольствоваться лишь отдаленными наме­
ками и сближениями, но иногда попадаются зато такие
перлы, что лучше и не выдумаешь. Что может быть
лучше, например, как найти в самой Англии народниче­
скую интеллигенцию, чтобы была совсем как наша: та­
кая же добрая и занималась бы «подвижничеством», но
чтобы этой интеллигенции все удавалось, чтобы никто
ее не обижал, а все ободряли. И правительству был бы
намек: вот, мол, как в просвещенных странах с хоро­
шими людьми обращаются, и какая от этого выходит
польза; и самому народнику получилось бы ободрение,
дескать: подожди немного, отдохнешь и ты...25 Трудно,
казалось бы, выудить из западной жизни подобный при­
мер, и однако же он оказался налицо,
77

Тот же литературный обозреватель «Русской мысли»,
так горько жаловавшийся на Европу в февральской
книжке журнала, в мартовской находит уже там нечто
способное «вселить веру в человеческий прогресс даже
в закоренелого пессимиста». Разыскать это «светлое
явление» помогла ему статья г. Янжула26 в февраль­
ской книжке «Вестника Европы» «Практическая фи­
лантропия в Англии», в особенности же сообщение
об «университетском поселении в восточной части Лон­
дона».
В этом благочестивом поселении гг. английские сту­
денты занимаются под руководством викария церкви
св. Луки отца Барнетта и пастора Гардинера «подня­
тием нравственности» лондонских бедняков посредством
развлечений, лекций, устройства различных кооператив­
ных обществ, а главным образом посредством своего
личного общения. Они стремятся, по преимуществу, рас­
сеять очень сильное в Англии «предубеждение бедных
против богатых». Вековой опыт доказал, что одна мате­
риальная помощь не уменьшает этого «предубежде­
ния», — необходимы личные сношения с благодетель­
ствуемыми бедняками. Поселившись среди беднейшего
квартала Лондона, в нарочно устроенном великолепном
здании, господа студенты дают вечера своим нищим со­
седям и занимают гостей музыкой, а благотворительные
дамы поют им романсы.
В духе и по завету умершего филантропа Тойнби27,
в память которого основано учреждение, члены универ­
ситетского поселения убеждены, говорит г. Янжул, что
«разрешение социального вопроса должно заключаться
не в переворотах, сопровождаемых насилием, а в мир­
ном, поступательном, реформаторском движении сверху
вниз». О благе низших классов, заключающемся глав­
ным образом в их нравственном усовершенствовании,
позаботятся сами высшие классы. «Обратно с теми уто­
пистами, которые предполагают устранить существую­
щие социальные невзгоды путем ломки учреждений,
оставив людей такими, какими они до сих пор были», —
студенты-филантропы28 «убеждены, что всякая ломка
составляет прежде всего зло... и что истинный ход вели­
кой реформы этого рода должен состоять отнюдь не
в принижении высших классов до умственного и нрав­
ственного уровня низших.,, а совершенно наоборот. По
78

их мнению, мирный, нормальный, а потому единственно
желательный путь к разрешению всякого социального
вопроса должен прежде всего выразиться в стремлении
образованных классов поднять до своей высоты бедную
массу двумя путями: увеличением ее образования и
культуры и затем личным примером искренней, бес­
корыстной человеческой симпатии, доказываемой на
деле улучшением и поднятием уровня ее нравствен­
ности».
Видите, как все это будет просто: родители будут
эксплуатировать рабочих, а сынки, получая от них при­
личное содержание, будут поднимать нравственный уро­
вень этих рабочих «личным примером бескорыстной сим­
патии». Лишь бы рабочие «положились» на высшие
классы и не стремились к разрешению своего вопроса
снизу вверх, к уничтожению всяких классов, все будет
отлично: волки будут сыты, а овцы, если и не совсем
целы, то культурны, нравственны и будут питать неж­
ную симпатию к альтруистам-волкам.
Может быть, сам Тойнби, умолявший рабочих «поло­
житься» на представителей «среднего класса в Англии»,
которые «начинают изменяться к лучшему», и искренне
верил в грядущий волчий альтруизм; может быть, не
совсем сознательно действуют и некоторые из студен­
тов; тем не менее очевидно, что в основе попыток этого
рода лежит опасение надвигающегося на Англию рабо­
чего движения снизу вверх. Помощь бедным, вошедшая
в государственные учреждения, испокон веку практико­
валась в Англии в таких размерах, как нигде на конти­
ненте, и приносила немалую пользу английской буржуа­
зии, поддерживая в полуживом состоянии громадные
армии рабочих, полезные и даже необходимые для пред­
принимателей в моменты оживления производства. При
этом точно так же испокон веку благодетельствуемые
и общественной и частной благотворительностью всей
душой ненавидели своих благодетелей. Это было в по­
рядке вещей и никого не беспокоило. Буржуазия не ну­
ждалась в сердцах рабочих и довольствовалась их
руками. Теперь, ввиду приближающегося введения все­
общей подачи голосов в Англии, а также и быстрого рас­
пространения социалистического и вообще умствен­
ного движения среди рабочего класса этой страны,
79

буржуазия начинает стремиться к приобретению вместе
с руками сердец и умов рабочих. Недаром амери­
канский профессор Адамс, а с ним и г. Янжул совер­
шенно уверены, что население Ист-Энда пошлет
в парламент любезных джентльменов, живущих в его
среде.
Нельзя не признать, что английские филантропы бо­
рются в данном случае, так сказать, законным оружием,
что их деятельность никакого вреда рабочим принести
не может, а собственно лекции, хотя бы даже «о красно­
речии» или «об итальянском искусстве», могут и приго­
диться; но, во всяком случае, это попытка борьбы отжи­
вающего буржуазного порядка с растущей силой со­
циализма.
Как отнесся бы к этой деятельности Белинский, мы
можем, узнать из той же, уже цитированной нами статьи
о романе Эжена Сю. «Изображая французский народ,—
говорит Белинский, — Эжен Сю, как истинный мещанин
(bourgeois) смотрит на него очень просто — как на
голодную, оборванную чернь, невежеством и нищетой
осужденную на преступления. Он не знает ни истинных
пороков, ни истинных добродетелей народа, не подозре­
вает, что у него есть будущее, которого уже нет у тор­
жествующей и преобладающей партии, потому что в на­
роде есть вера, есть энтузиазм, есть сила нравственности.
Эжен Сю сочувствует бедствиям народа: зачем отнимать
у него благородную способность сострадания... Но как
сочувствует — это другой вопрос. Он желал бы, чтобы
народ не бедствовал и, перестав быть голодною, обо­
рванною и часто поневоле преступною чернью, сде­
лался сытою, опрятною и прилично себя ведущей
чернью, а мещане, теперешние фабриканты законов во
Франции, оставались бы по-прежнему господами
Франции...» Белинский допускает даже, что роман,
заставивши «общество потолковать несколько времени
о народе», может вызвать ту или другую законодатель­
ную меру, клонящуюся к улучшению участи бедняков,
и все же его сочувствие вовсе не на стороне этих бла­
годетелей «сверху вниз». Никогда не поверил бы он
в волчью идиллию, и смешной показалась бы ему пре­
тензия юных буржуа поднимать народ до своего
«нравственного уровня». Белинский сочувствовал в Ев80

pone ее революционным течениям снизу вверх. Из лю­
дей, вышедших из высших классов, он признавал
«друзьями» народа лишь тех, «которые слили с его
судьбой свои обеты и надежды»; но ведь те никогда не
сказали бы, подобно Тойнби, рабочим: «положитесь на
нас, представителей среднего класса, мы уж о вас по­
заботимся, поднимем, исправим и поведем». Те «друзья»,
о которых говорит Белинский, не говорили от имени
«среднего класса», а боролись с этим классом в рядах
рабочих.
Литературного обозревателя «Русской мысли» «ду­
ховное общение интеллигенции с народом» — как он
величает филантропию нескольких десятков английских
студентов — приводит, наоборот, в полнейший восторг.
Ему кажется, что все движение русской интеллигенции
за последние тридцать лет: воскресные школы 60-х
годов, хождение в народ в семидесятых годах, возник­
новение обширной народнической литературы, деятель­
ность земских учителей и врачей и, наконец, современ­
ное стремление в деревню и идеализация мужика, — все
это движение кажется ему совершенно аналогичным по
своим мотивам с движением, выразившимся в деятель­
ности «Университетского поселения». Он отдает даже
предпочтение английскому движению «в смысле логич­
ности и стройности», потому что «в лице своих пионеров,
оно прямо взяло на себя роль руководителя во всех
вопросах народной жизни»... «Трудно и сравнивать
русское и английское движение по их внешней обста­
новке», — меланхолически продолжает автор. «У послед­
него и «огромные капиталы», и «попутный ветер», и
«материальная и нравственная поддержка всех светил
науки». Еще бы, на то оно и движение «сверху вниз»!
Ни капиталов, ни поддержки университетских светил
науки не было, конечно, у социалистов, приходивших
изо дня в день, под дождем и туманом, проповедовать
чернорабочим в том же Ист-Энде, у входа в доки, осво­
бождение снизу вверх (см. корреспонденцию м-с Эвелинг29 в І-м № нашего журнала). Правда, русские
народники в восьмидесятых годах решили двигаться
сверху вниз; но, во-первых, это одно недоразумение:
они и сами-то — или, вернее, тот слой, настроение ко­
торого они выражают, находится благодаря преследоб

В. Засулич

81

ваниям правительства далеко нё наверху и двигаться
в избранном направлении либеральные народники не
имеют никакой возможности, а во-вторых, движение
сверху вниз встречает и «попутный ветер», и «огромные
капиталы» только в тех случаях, когда является про­
тивовесом движению снизу вверх.
В той же мартовской книжке «Русской мысли», в ци­
тированном уже нами очерке, так восхитившем тол­
стовца, г. Шелгунов тоже обращается к Европе и
извлекает из нее пример интеллигентного народниче­
ства. Но что это за пример! Глухо сказавши, что
народничество составляет в настоящее время идеал
всех культурных народов и в Германии, Франции и
Англии выражается в заботах об улучшении положения
пролетариата, а в скандинавских государствах — кре­
стьянства, он по необходимости ограничивается указа­
нием на героя одного переводного романа30 как на
образец «энтузиаста-идеалиста» из высших классов.
Замечательно, что роман переведен со шведского:
только в беллетристике скандинавских стран г. Шелгу­
нов и мог встретить подходящего героя. Буржуазия
отсталых скандинавских государств переживает теперь
свой запоздалый период литературного свободомыслия,
и ее беллетристы изображают ее в геройских позах.
Чтобы найти «интеллигентного» энтузиаста в немецких
или французских романах, г. Шелгунову пришлось бы
обратиться лет на 30, на 40 назад, к первым романам
Шпильгагена31 для Германии, к Жорж Занд для
Франции. Да и там не много нашлось бы героев, кото­
рые могли бы составить компанию шведскому на­
роднику. Идеалисты этих старых романов были неизме­
римо умнее и революционнее кисло-сладкого героя,
пленившего г. Шелгунова. Теперь во Франции и в Гер­
мании все идеалисты сосредоточились в рабочих пар­
тиях. Здесь зато, — по заявлению самих противников
рабочего движения, — «бесчисленное множество идеа­
листов» *. Но наша интеллигенция ищет для своего
ободрения лишь таких героев, которые напоминали бы
ей ее собственные черты, и находит их то в лагере про­
* Заявление члена консервативной партии, принца Каролата
Шейнаха в германском рейхстаге32.
82

тивников революционного рабочего социализма, то
в произведениях фантазии шведских беллетристов. Но
подобным ободрениям — грош цена, скажем мы люби­
мыми словами г. Протопопова. И не «загорятся сердца
интеллигенции надеждой и стремлением к зиждитель­
ной работе» от таких грошовых ободрений. Только
виновата в этом не Западная Европа, а современное
русское непонимание общественных отношений Запад­
ной Европы. И пока мы не расстанемся с этим непони­
манием, до тех пор не перестанут бродить в потемках
наши оппозиционные писатели и читатели, до тех пор
теоретическое бессилие их мысли необходимо будет
вести за собою практическое бессилие их в жизни.

6*

О РОМАНАХ СТЕПНЯКА
(«К А Р Ь Е Р А Н П Г И Л И С Т А», «Ш Т У Н Д П С Т ПАВЕЛ

РУДЕНКО»)

«КАРЬЕРА НИГИЛИСТА»
The career of a nihilist. A novel, by Stepniak *, London, 1889 **

I

Написанный по-английски и для английской публики
роман Степняка является тем не менее первым белле­
тристическим произведением, рисующим жизнь русских
революционеров с знанием изображаемой среды, ее
обстоятельств и настроения.
Действие романа охватывает лишь один год быстро ме­
нявшей свой характер жизни и деятельности революцио­
неров; эта жизнь изображена в нем, в большинстве
случаев, довольно бегло, крупными штрихами и в то же
время далеко не всесторонне, и все-таки из него одного
читатель неизмеримо лучше узнает революционеров,
чем из всех вместе взятых, беллетристических произ­
ведений русской литературы *, бравшихся изображать
людей революционного движения 2.
*• В вышедшем уже после смерти автора переводе роман оза­
главлен «Андрей Кожухов».
** «Карьера нигилиста». Роман Степняка. Лондон, 1889
(англ.). — Ред.
84

Как мы уже сказали, действие романа охватывает
один год. Автор не обозначает этого года, но его легко
определить: это конец 1878 и первая половина 1879 го­
да— последний год существования общества «Земля и
Воля»3, к которому принадлежит герой и большинство
действующих лиц романа. Было бы, впрочем, большой
ошибкой искать в нем материала для фактической
истории движения. Мы встречаемся здесь только с од­
ним историческим событием: с покушением на жизнь
Александра II; но и тут из действительности заимство­
ваны лишь подробности самого факта покушения.
В герое никто, наверное, не узнал бы Соловьева;4 не
соответствуют также действительности и происшествия,
повлиявшие на его решение. Тем не менее каждый,
знакомый с движением того времени, узнает в романе
этот переходной год, когда террор уже захватил зна­
чительную часть революционных сил, но к нему не была
еще подыскана общая программа, и четыре сошедшихся
террориста действительно имели очень много шансов
оказаться, как это описано в одной сцене романа, обла­
дателями четырех различных взглядов как на значение
террора, так и на то место, которое он должен занимать
в деятельности их организации. Это год самой напря­
женной и разносторонней, хотя и не систематической,
деятельности революционеров. К этому году относятся
самые сложные, требовавшие наибольшей затраты сил
и средств предприятия с целью освобождения заключен­
ных, большинство политических убийств и громадное
большинство вооруженных сопротивлений при арестах.
Но в то же время организация продолжает еще рабо­
тать и в прежнем направлении. Половина членов
«Земли и Воли» еще действует в деревне, рабочее дви­
жение в Петербурге, связанное с «Землей и Волей», на­
чинает быстро развиваться; в прочно и хорошо устроен­
ной типографии печатается журнал, и на все это
благодаря прекрасной организации, состоящей почти
исключительно из нелегальных, с избытком хватает сил
и средств революционеров. На сцене романа мы видим
из революционной деятельности только попытки осво­
бождений и покушение на жизнь царя, да различные
связанные с этой деятельностью эпизоды, вроде яркой,
прямо из жизни выхваченной сцены тайного перехода
через границу, свидания родственников с заключенными
85

и проч. Но как из разговоров действующих лиц, так и
со слов самого автора мы узнаем, что ведется пропа­
ганда среди рабочих, происходят сопротивления при
арестах, упоминается и о тайной типографии.
Действие романа распадается на две чередующиеся
между собою в изложении части. В одной, происходя­
щей в Петербурге, революционная деятельность состав­
ляет лишь фон картины. Большинство действующих
лиц — нелегальные революционеры, за сценой слу­
чаются обыски, аресты, идет революционная работа,
о которой упоминается в разговорах, но на первом
плане остается любовь тайком вернувшегося эмигранта
Андрея Кожухова к молоденькой дочери либерального
адвоката, Тане, в начале романа еще мирно живущей
в родительском доме, а затем принятой в революционную
организацию. Здесь мы заняты главным образом исто­
рией этой любви, недоразумениями, заставляющими
Андрея вообразить, будто Таня любит его друга Георга,
а затем разъяснением этих недоразумений и соедине­
нием влюбленных.
Другая часть романа происходит в провинциальном
городе Дубравнике, где содержится в тюрьме друг Ко­
жухова, Борис. В этой части весь интерес сосредоточен
на ходе следующих одна за другой попыток освобожде­
ния Бориса, которые предпринимает его1 жена Зина
при помощи нескольких революционеров, и в их числе
приехавшего из Петербурга Кожухова. Сперва ведется
подкоп. Он открыт, и тотчас же составляется новый
план освобождения арестантов вооруженной силой на
улице, когда их поведут на допрос. Сцена нападения на
конвой — одна из самых ярких и живых в романе.
Революционеров снова постигает неудача: двое из
арестованных освобождены, но Борис остается в руках
жандармов. Зина с несколькими друзьями решаются
продолжать свои попытки освобождения, Кожухов
же, сильно разыскиваемый, так как он играл главную
роль в нападении на конвой, возвращается в Петер­
бург.
Через несколько времени попадаются в руки жан­
дармов и сами освободители. Они отстреливались при
аресте, присоединены к процессу Бориса, и им грозит
смертная казнь. Местные революционеры решают
освободить их всех вместе с Борисом и избирают
86

Кожухова своим предводителем в этом предприятии.
Следующие главы: суд над революционерами, подго­
товление освобождения, неудача и казнь заклю­
ченных составляют содержание довольно цельного от­
рывка, напечатанного во 2-ой книжке «Социал-Демо­
крата». .
Такое распадение романа на два повествования,
связанные лишь личностью героя, переезжающего' из
Петербурга в Дубравник и обратно, причем в Петер­
бурге мы не слышим о Дубравнике, а в Дубравнике
забываем о любви героя, ослабляет отчасти цельность
интереса и художественное впечатление романа. Но
этот недостаток выкупается последними главами,
где оба сюжета: любовь и борьба сливаются в одно
целое.
Как читатель помнит, вероятно, напечатанный нами
отрывок заканчивается намеком Кожухова на зародив­
шееся в нем намерение убить царя. Через несколько
дней он является в Петербург с установившимся уже
планом, и теперь петербургская идиллия сталкивается
наконец с революционной горячкой Дубравника, при­
ведшей Андрея к его решению.
Это положительно лучшие главы романа. До них
автор является прекрасным рассказчиком, ярко и живо
рисующим сцены и происшествия в военной, происхо­
дящей в Дубравнике, части своего повествования. Часть,
происходящая в Петербурге, — это грациозная любов­
ная повесть, в ней встречаются очень верные психологи­
ческие черты, например: зарождение ревности в душе
героя, но таких повестей немало и в русской и в евро­
пейских литературах. Зато последние главьп: душевное
состояние Кожухова во время приготовлений к царе­
убийству, в особенности же сцены между Таней и ее
мужем, открывшим ей свое решение, показывают
в авторе способность к более высокому художествен­
ному творчеству. В этих сценах он выказал, по нашему
мнению, черты сильного драматического таланта, су­
мевши в немногих, самых простых словах Тани показать
нам весь трагизм душевного состояния этой молодой
женщины, у которой любимый человек добровольно
идет на верную смерть, и она не может ни помешать
этому, ни разделить его участь и вынуждена сложа
87

руки ждать целые недели, пока длятся приготовления
к покушению.
Сперва она еще не верит в невозвратность решения
и пытается спорить против него. Для нее в эти минуты
дело не в царе, а в неизбежно связанной с выстрелом
в него казни любимого человека. Но она революцио­
нерка, член «Земли и Воли». Она привыкла к мысли,
что все личное, все индивидуальные страдания ничто
перед делом; поэтому, хотя все существо ее противится
ужасному решению, она совершенно искренне хватается
для борьбы с ним за доводы чисто делового характера.
Ей надо страшно спешить убедить своего Андрея, пока
он не успел еще сообщить плана товарищам. Раз те
примут его (а они наверно примут, ужасалась про себя
Таня), спорить будет уже поздно, решение Андрея
станет обязательным для него самого. Но ее аргументы,
первые попавшиеся аргументы, за которые она хва­
тается, как утопающий за соломинку, производят на
мужа скорее обратное действие. Он одушевляется, го­
рячо защищая свое решение.
«Она чувствовала, что теряет почву. Она не знала,
что сказать, что делать. А замолчать, уступить было
слишком ужасно.
— Погоди минуту, Андрей, дорогой, — сказала она,
удерживая его за руки, как будто он собирался тотчас
же уйти от нее. — Одну минуту. Я хочу еще сказать
тебе что-то... очень убедительное. Но не могу вспо­
мнить... Все это так ужасно, что у меня голова кру­
жится... Дай мне подумать...
Она стояла подле него, опустивши глаза и нагнувши
голову.
— Я буду ждать сколько хочешь, — сказал Андрей,
целуя ее побледневший лоб. — Не будем больше гово­
рить об этом сегодня...
Она отрицательно покачала головой. Нет, она
должна сейчас же отыскать свой забытый аргумент. —
Крестьяне верят в царя... — Нет, это не то! Та часть
общества, которая теперь остается нейтральной... — Не
то, опять не то!
Вдруг она вздрогнула всем телом, и ее губы побелели;
она нашла свой великий аргумент, свой последний оплот
и увидела, как слаб он был и в то же время как ужасен.
— Что будет со мною, когда они убьют тебя!..»5
88

II

Центральной фигурой романа, около которой груп­
пируются все остальные, является Андрей Кожухов.
Автор с видимой любовью рисует его с различных сто­
рон, в различных положениях. Он часто очень тонко,
очень верно отмечает те или другие душевные движе­
ния своего героя, и тем не менее фигура этого героя
остается неясной, не складывается для нас в живую,
конкретную личность.
Мы видим из романа, что Кожухов способен сильно
любить. Он глубоко страдает, когда думает, что люби­
мая им девушка влюблена в другого, а когда эта
девушка стала его женой, он говорит ей такие поэти­
ческие любовные речи, что, взятые отдельно, они соста­
вили бы положительно прекрасный любовный гимн. Он
храбрый из храбрых, хладнокровный в опасности пред­
водитель и организатор труднейших нападений. В по­
следних главах, наконец, он является страстным,
безгранично самоотверженным фанатиком.
Все эти черты характера героя обрисованы довольно
ярко, но они все же не сливаются в один цельный
образ, из них не выходит определенной живой индиви­
дуальности. Как мы только что сказали, автор часто
делает, говоря о Кожухове, очень верные, иногда очень
глубокие в психологическом отношении замечания, но
эти замечания верны вообще по отношению к сильно
любящему человеку или испытанному революционеру
в положении Кожухова и вовсе не дорисовывают для
нас его индивидуальной личности. То же можно сказать
почти о всех женских лицах романа: они слабо индиви­
дуализированы. Потрясающе живо и естественно изо­
бражено душевное состояние Тани в последних гла­
вах, но она является в них все-таки не индивидуальным
характером, а олицетворением молодой, любящей
революционерки, муж которой идет добровольно на
верную смерть. Но из того же романа видно, однако,
что автору далеко не чужда способность создавать
живые, индивидуальные личности. Некоторые из второ­
степенных лиц романа являются перед нами совер­
шенно живыми людьми со своей индивидуальной
физиономией. Это, по преимуществу, не эффектные, не
блестящие герои (хотя тем не менее настоящие герои,
89

в общем, не романическом смысле этого слова), а те,
в изображение которых автор вкладывает немножко
ласковой, добродушной насмешки, те, которые отли­
чаются от остальных лиц своими привычками, манерами
или специальностью, в которых заметен некоторый
элемент чудачества. Герои же безукоризненно блестя­
щие и изящные остаются для нас туманными образами.
Как известно, идеальные герои вообще редко уда­
вались в литературе. Мы вовсе не думаем, однако,
чтобы неполная удача автора зависела от излишней
идеализации, вложенной им в обрисовку своих героев,
от его неуменья подметить теневые стороны их характе­
ров или от умышленного умалчиванья об этих сторо­
нах. Ведь он рисует людей, принадлежавших к дей­
ствующей революционной организации, являвшейся
руководящим центром всего движения. Не могли эти
люди не быть храбрецами, всецело преданными своему
делу, — иначе они не попали бы в эту организацию,
пополнявшуюся лишь революционерами, уже доказав­
шими свою способность с успехом служить делу. Не
могло проявляться в их характерах и тех, если не дур­
ных, то во всяком случае будничных черт обычной
житейской пошлости, мелкого житейского эгоизма,
личного или семейного, — тех мелких черточек, которые
почти неизбежно накладываются на характер даже
очень блестящих людей обстоятельствами, со всех сто­
рон опутывающими их среди обычных житейских отно­
шений. Изображенный в обычной среде идеальный ге­
рой не может не явиться ходульной личностью. Здесь
самые достоинства, переходя за известные пределы,
слишком превышая обычный в данной среде уровень,
необходимо ведут за собою соответствующие этим до­
стоинствам недостатки, непременно проявляют свою
оборотную сторону. И правдивый художник, рисуя
своего героя в обычной среде, должен отметить обе сто­
роны взятого им характера.
В другом положении находится художник, взявший
своих героев из мира нелегальных, организованных
революционеров. Этот крошечный, по численности, ми­
рок, сумевший создать для себя, среди всеобщего пас­
сивного прозябания, широкое поприще свободной обще­
ственной деятельности, захватывающей все силы и по­
мыслы человека, тем самым уничтожил в своей среде
90

почти все обычные условия и отношения, а следова­
тельно, и всякую возможность проявления личных не­
достатков, обусловливаемых этими отношениями.
Поясним нашу мысль примером. Тургеневский Ру­
дин— это очень умный, образованный человек и талант­
ливый пропагандист, умерший смертью героя. Его
умственная живость, богатство инициативы, жажда
общественной деятельности заставили его целую жизнь
заниматься тем же, чем занимался некрасовский герой,
который «по свету рыщет, дела себе исполинского
ищет»6, будя мимоходом ум и общественное чувство
попадавшейся на его дороге чуткой молодежи. Герцен
совершенно прав, когда говорит, что слово Рудина было
его делом, и очень важным делом. Но, раздаваясь среди
практичных, благоразумных людей, занятых своими
«делами», оно казалось полнейшим бездельем — каза­
лось не только другим, даже самому Рудину. Делами он
считал свои, постоянно кончавшиеся неудачами, по­
пытки влиять на богатых помещиков в смысле преобра­
зований в их имениях (ради устранения крепостного
труда, по всему вероятию), на начальство гимназий для
изменения преподавания и т. п. Но так как эти дела не
удавались, а речи Рудина не казались, не считались
делом, перед ним могли кичиться все мелкие, окружав­
шие его практики. При этом, в противоположность не­
красовскому герою, его никакое «наследство богатых
отцов» не «освободило от малых трудов»7. Невозмож­
ность посвятить себя этим малым трудам, необходи­
мость всегда «жертвовать своими личными выгодами, не
пускать корней в недобрую почву, как бы жирна она ни
была» (слова примирившегося с ним Лежнева), вы­
текала для него из его «политической натуры», по опре­
делению того же Лежнева. Жирной и вместе доброй
почвы для таких натур не было тогда в России, да нет
и теперь. Но эта неспособность настойчиво заботиться
о своих личных выгодах, при отсутствии богатого на­
следства, часто ставила его в фальшивое, унизительное
положение какого-то приживальщика, «лизоблюда», как
отзывается о нем взяточник Пигасов, заставляла зани­
мать без отдачи деньги у своих богатых знакомых.
И в первой части, где Рудин является еще полным сил,
не сломленным жизнью человеком, автор не поскупился
на щелчки своему герою. Все окружающие его, глубоко
91

сидящие в «жирной почве», практичные люди делают
о нем преехидные и преосновательные замечания. Вос­
хищаются им и подпадают под его влияние только
очень юные и уже по этому одному совершенно непрак­
тичные люди. «Этот человек не только умел потрясти
тебя, он с места тебя сдвигал, он до основания пере­
ворачивал, зажигал тебя!» — говорит про него Баси­
стов. Но, зажегши этих юных людей, Рудин оставлял их
гореть и зажигать других, как знают и могут. Ему не­
куда было вести их за собою, он не мог дать им никакого
определенного дела. Его задача — задача того вре­
мени— заключалась лишь в том, чтобы разбудить
в людях стремление к общему и великому, внушить им
первую мысль о том, что есть, что могут быть на свете
иные интересы и иные дела, кроме личных, что «все ве­
ликое совершается через людей», а не только через ца­
рей и генералов. Но людей даже с такими неопределен­
ными стремлениями было еще слишком мало, никакое
практическое дело еще не было возможно, а если бы и
было, сам Рудин совсем не годился в организаторы. Он
был прекрасный пропагандист, но не имел ни малейших
способностей практического вождя: он не умел узна­
вать людей. А между тем проснувшиеся и именно по­
этому ставшие «лишними», чужими в родной среде мо­
лодые люди оставались неудовлетворенными и начинали
горько жаловаться на Рудина. Жалкую роль разыграл
он также пред одним из этих молодых существ, На­
тальей, испугавшись ответственности, которую налагала
на него ее готовность «идти за ним». Хотя, с другой сто­
роны, вся дальнейшая судьба Рудина доказала как
нельзя лучше, что он хорошо поступил относительно
Натальи, побоявшись связать ее судьбу со своею. В то
время вне семьи для женщины не было места, а ему ли
было брать на себя ответственность за семью, за чужие
жизни, когда он и со своею-то не мог справиться? Ведь
он навсегда остался «бесприютным скитальцем», мы и
через много лет встречаем его с продранными локтями,
едущим в метель и вьюгу на перекладных, даже не зная
путем, куда ехать?
А вообразите себе того же Рудина, с его умом, с его
характером, членом такой революционной организации,
какие существовали у нас в семидесятых годах. Разу­
меется, содержание его речей было бы другое. «Бес
92

общественных забот» успел к этому времени вселиться
во все слои русского общества. Отвлеченное «дело» и
гражданская скорбь успели превратиться в ходячую
фразу. Те слишком туманные и неопределенные речи,
которые в начале сороковых годов так сильно волно­
вали молодых слушателей Рудина, в семидесятых не
имели бы никакой силы. Он должен бы звать теперь на
определенное дело; но революционер семидесятых годов
мог звать на такое дело. Его могла дать революционная
организация. В организации все слабые, теневые сто­
роны характера Рудина отступили бы на задний план,
а на виду остались бы одни блестящие. Его самолюбие,
его бросавшееся в глаза сознание собственного превос­
ходства потеряли бы свои наиболее шокирующие сто­
роны. Товарищи по организации легко прощали бы ему
это превосходство, так как оно являлось бы некоторым
образом их общим достоянием. Да и в нем самом уси­
ленное сознание своего «я» («скажет: «я», и с умилением
остановится... «я, мол, я...», — ехидничал на его счет Пигасов), неизбежное при его одиночестве, не могло бы не
превратиться хотя отчасти в «мы», в гордость значе­
нием своей организации. В ней и деятельность, и самое
существование отдельного лица находились в тесней­
шей зависимости от деятельности всех остальных. Со­
знавая свое превосходство в одном отношении, он не
мог бы не сознать своих недостатков во многих других.
Прекрасный пропагандист в среде образованной моло­
дежи, Рудин, наверное, был бы никуда не годным орга­
низатором, плохим конспиратором и в этих областях
не мог бы не признать превосходства многих товарищей
и своей полнейшей от них зависимости. Потеряли бы
всякое значение и те стороны его характера, из-за кото­
рых он становился в положение, дозволявшее Пигасову
называть его «лизоблюдом». Поглощение всех сил и
средств организации общим делом и тесное товари­
щество, способное на такие жертвы друг для друга, на
какие, при обычном, опутанном тысячью сетей существо­
вании, не способна и самая близкая дружба, устраняли
из этого мирка всякую тень личной борьбы за существо­
вание, беспечность в которой ставила Рудина в унизи­
тельные положения.
Другой пример: Белинский в одной из своих статей
о Пушкине делает, между прочим, такую характери­
93

стику современных ему русских «идеальных дев». «Они,
обыкновенно, страстные любительницы чтения и читают
много и скоро, едят книги... Все, что в ходу, о чем пи­
шут и говорят в настоящее время, все это сводит их
с ума. Но во всем этом они видят свою любимую мысль,
оправдание своей настроенности, то есть идеальность, —
видят ее даже и там, где ее вовсе нет... Они питают не­
примиримую ненависть ко всему материальному. Эта
ненависть у них часто простирается до желания вовсе
отрешиться от материи. Для этого они морят себя голо­
дом, не едят иногда по целой неделе, жгут на свечке
пальцы, кладут себе на грудь под платье снегу...
отучают себя от сна». В такой острой форме идеальничанье не может, конечно, долго длиться и при упорстве
заканчивается той или другой болезнью; но следы преж­
него настроения навсегда лишают этих женщин спокой­
ствия и счастья. Это, разумеется, ни с чем не сообраз­
ное настроение, какой-то совершенно отвлеченный
протест. Но «как винить их в том, — говорит Белин­
ский, — что вместо живых существ из них выходят
нравственные уроды? Окружающая их положительная
действительность в самом деле очень пошла, и ими не­
вольно овладевает неотразимое убеждение, что хорошо
только то, что непохоже, что диаметрально противопо­
ложно этой действительности»8.
Знание иностранных языков в среднем провинциаль­
ном дворянстве было в то время гораздо сильнее
распространено среди женщин, чем среди мужчин,
а «идеальные девы» были страстные читательницы. Они
зачитывались художественными произведениями евро­
пейской литературы, по преимуществу романтической,
отражавшей в себе умственное движение европейского
общества того времени. Ничего положительного не да­
вало и не могло давать им это чтение, но оно отрывало
их от родной среды, оно ставило их во враждебное отно­
шение к окружавшим их гоголевским типам, лишало воз­
можности интересоваться бесконечными разговорами:
О сенокосе, о вине,
О псарне, о своей родне9.

Разумеется, у немногих серьезно страдавших,
искренне протестовавших против окружающей пошло­
сти девушек были многочисленные подражательницы из
94

моды, из кокетства, чтобы казаться «интереснее», но не
о них речь. Для тех же, которым действительно не было
полного возврата в мирное, сытое и сонное существова­
ние окружающей среды, была лишь одна надежда, одно
спасение: брак с каким-нибудь «идеальным героем».
Не мудрено, что бедная Татьяна, в которой Белинский
тоже видит «идеальную деву», только снабженную
исключительно глубокой и страстной натурой, решается
писать человеку, не подавшему ей ни малейшего повода
заподозрить его в любви и которого она и видела-то
всего один раз: «я твоя».
Твоей защиты умоляю...
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает;
Рассудок мой изнемогает;
И молча гибнуть я должна10.

Защитить ее он мог, конечно, не иначе, как женив­
шись на ней, — и, как известно, не защитил.
Но вообразите таких же девушек с их напряженной
внутренней работой в одиночку среди апатичной семьи,
с той же тоской, но с иным умственным содержанием,
в атмосфере 70-х годов. Силуэтов таких девушек попа­
далось немало в повестях и романах русских журналов.
Такова, например, Лиза в романе Эртеля «Гарденины».
Такова Надя в прелестной повести Стерн «Из гнезда» н,
забравшейся по какому-то недоразумению в «Русский
вестник». Место слишком неопределенного и по преиму­
ществу эстетического понятия «пошлости», пугавшей
«идеальных дев», у девушек 70-х годов заняло не­
сколько более определенное нравственное понятие «не­
справедливости». Несправедливы источники дохода
семьи, несправедливо, преступно их собственное сытое
безделье, их привилегированное положение по отноше­
нию к низшим классам. Этим девушкам не могло уже
прийти в голову специально заняться самомучительством. Им виднелся впереди иной выход, кроме заму­
жества с идеальным героем. Они слыхали о происхо­
дящем вдали движении, рвались к нему и при достаточ­
ной энергии обыкновенно попадали в его сферу. Чтобы
помочь им, новейшим Рудиным не было никакой надоб­
ности непременно влюбиться и жениться на них. Место
95

болезненной экзальтации и бесцельного самомучитель­
ства, до которого могли бы дойти и девушки 70-х го­
дов, не будь для них никакого выхода, заняла горячая
деятельность ради определенной общественной цели.
Вместо уродливых, почти смешных (хотя очень серьезно
несчастных) «идеальных дев» явились женщины, на ха­
рактеры которых сами враги не могли набросить тени,
не прибегая к самой наглой клевете.
За исключением моментов восстания, когда жен­
щины рабочей среды не раз играли довольно значитель­
ную роль, самостоятельная общественная деятельность
редко выпадала на долю женщин, и эти редкие жен­
щины составляли, в большинстве случаев, исключитель­
ные явления по своим талантам или по своему положе­
нию. Ни по талантам, ни по положению русские рево­
люционерки 70-х годов не были исключениями. В их
лице обыкновенные женщины — сотни таких женщин —
добились редкого в истории счастья действовать не
в качестве вдохновительниц, жен или матерей мужчин,
а в качестве вполне самостоятельных, равных мужчи­
нам общественных деятелей. И как ни велики те стра­
дания, которыми правительство мстит этим женщинам
за их недолгую деятельность, они, наверное, никому не
позавидуют. Они были очень счастливы.
Но вот теперь, в 80-х годах, ослабело революцион­
ное движение, и — как вам кажется, читатель? — не
воскресают ли в иных формах различные видоизмене­
ния «идеальных дев» и юношей иных времен? С одной
стороны, они возрождаются, как нам кажется, в неопре­
деленном разочаровании во всем современных любимых
поэтов. С другой, на вид совершенно противоположной,
стороны, они воскресают в деятельности толстовцев, во
всевозможных земледельческих и иных упражнениях
ради личного успокоения и совершенствования. Общее
с идеальными барышнями здесь только одно, но это
одно составляет самую суть дела. А суть заключается
в том, что деятельность тенденциозных земледельцев
направлена на самих себя, что — в противоположность
революционерам — их целью является не изменение
тех или иных общих условий существования их согра­
ждан, а изменение своего собственного настроения,
свое личное совершенствование. Ведь бедные барышни,
о которых говорит Белинский, тоже думали своим голо96

даньем себя усовершенствовать. Уж очень опротивел
им Петр Петрович Петух 12, который только и делал,
что кушал, очень уж хотелось не походить на него.
Ш

Пора, однако, вернуться к роману.
Итак, если в характерах десятка революционеров,
обрисованных Степняком, мы не видим ни одной поло­
жительно дурной черты, это не говорит еще о его тен­
денциозном пристрастии к своим героям. Их личным
недостаткам не было возможности проявляться именно
в тот период жизни, в котором берет их автор. В это
время у них не было ни личных забот, ни отдельной
личной жизни; она поглощалась жизнью организации
и подчинялась тому делу, которое вела эта организа­
ция. Их личные характеры могли проявляться в своих
существенных чертах лишь по отношению к этому делу,
а люди, не относившиеся к нему безукоризненно, имели
очень мало шансов попасть в хорошо выработавшуюся
организацию. Не было между революционерами боль­
шой разницы и в нравах, манерах, обычаях. Попада­
лись, конечно, чудаки, но, в общем, манеры и нравы
революционеров, поскольку они не обуславливались
паспортом, той ролью, которую приходилось играть
в интересах дела, были просто-напросто нравами луч­
шей части нашего студенчества.
Мы не думаем, конечно, заняться разрешением со­
вершенно бесплодного вопроса о том, почему именно не
удались автору те или другие из его действующих лиц,
но, всматриваясь, в его произведение, нельзя не заме­
тить, как непропорционально мало отведено в нем места
одному из важных элементов в жизни изображенного
мирка, а именно умственной, идейной стороне этой
жизни. А между тем в умственных физиономиях рево­
люционеров, в их способах мыслить и аргументировать
было гораздо больше разнообразия, чем в их нравствен­
ных физиономиях, чем в их привычках и манерах.
К тому же именно в тот год, к которому относится дей­
ствие романа, в последний год существования «Земли
и Воли» пред ее разделением, теоретические, «программ­
ные» вопросы усиленно обсуждались в среде револю7 В. Засулич

ду

ционеров и чаще обыкновенного давали повод к самым
горячим спорам. О спорах такого рода упоминает и
автор. Он даже рисует в начале романа картину одного
из таких споров и передает нам из него некоторые от­
рывки, но в дальнейшем повествовании едва касается
этого элемента в жизни своих героев. А между тем от­
рывки спора вышли у него очень удачно и умственная
физиономия того из собеседников, которому он позво­
лил говорить больше других, оказалась довольно рель­
ефно очерченной на каких-нибудь двух-трех страницах.
Мы приведем целиком этот спор, являющийся отдель­
ной, законченной сценкой в романе.
Возвращаясь из Швейцарии, Кожухов встречается
в пограничном прусском местечке со своим старым то­
варищем Давидом, специалистом по революционной
контрабанде, который знакомит его с тремя только что
переправленными им через границу соотечественниками:
с Зацепиным, молодым человеком двадцати трех лет,
членом «Земли и Воли», отправляющимся на время
в Европу переждать усиленные розыски полиции;
с Острогорским — господином средних лет, навсегда
переселяющимся за границу из долговременной ссылки
в провинциальном городке европейской России, и со
студенткой Вулич, скомпрометированной в университет­
ских беспорядках и едущей учиться в Швейцарию. Для
Андрея интереснее других было знакомство Зацепина,
как сочлена по организации. Они разговаривали между
собой отдельно от остальной компании, пока Зацепин
не выразил своего мнения об одном встреченном им
в провинции кружке:
«— Это скопище болтунов, колеблющихся между по­
литикой и социализмом, — объявил он со своей обыч­
ной прямолинейностью. — Они пытаются сидеть на двух
стульях, а это не годится по нынешнему времени.
Это замечание заставило Острогорского, бывшего
страстным спорщиком, навострить уши. Маленький че­
ловечек начал, заложив руки за спину, потихоньку при­
ближаться к собеседникам. У него было уже дорогой
несколько стычек с Зацепиным, но он жаждал еще сра­
зиться. С легкой саркастической улыбкой он попросил
позволения предложить Зацепину вопрос: что именно
не годится, по его мнению, для нынешнего времени: си­
деть на двух стульях или оставаться социалистом?
9§

Зацепин резко ответил, что он уже знает, что гово­
рит, и нисколько не сомневается в том, что все назы­
вающие себя революционерами и уклоняющиеся от уча­
стия в настоящем революционном деле — не более как
болтуны, если не хуже!
С этим Острогорский был совершенно согласен, но
у него было свое собственное определение настоящего
дела. Прения заинтересовали также Вулич, и она по­
двинулась на край дивана поближе к спорящим. Сперва
она слушала, затем стала вмешиваться, и разговор сде­
лался всеобщим. Один Давид остался на своем месте
и лениво болтал ногами,, сидя на подоконнике.
Начавшийся спор становился все горячее и шум­
нее. И не мудрено, — так как скоро стало очевидно,
что из пяти присутствующих революционеров-социали­
стов каждый был в чем-нибудь не согласен со всеми
остальными и ни один не был склонен к уступкам. За­
цепин был отъявленным террористом, отличавшимся
простотой и прямолинейностью своих воззрений на все
вопросы как практики, так и теории, а также счастли­
вым отсутствием малейшего сомнения в чем бы то ни
было. Аня Вулич была также террористкой — в теории,
конечно, — хотя и не шла так далеко, как Зацепин,
с которым она, кроме того, совершенно расходилась
в вопросе о социалистической пропаганде среди рабо­
чего класса. Острогорский и Давид оба склонялись
к эволюционному социализму, но резко расходились ме­
жду собою по вопросам о социалистическом государстве
в будущем и политической деятельности в настоящем.
Что касается до Андрея, он не мог вполне согласиться
ни с одним из четырех, но, пробывши так долго вне ре­
волюционного течения, он не имел, казалось, определен­
ной системы и немного колебался. Он возражал то од­
ному из спорящих, то его противнику, и в следующую
минуту оба набрасывались на него с различных сторон
и кричали ему в оба уха свои разноречивые возражения.
Зацепин был сильно раздражен поведением Андрея.
Человек с таким прошлым должен бы иметь более здра­
вые понятия и без пустых околичностей тотчас же при­
соединиться к настоящему делу.
Прислонившись к камину, Зацепин твердо отстаи­
вал свою позицию. Он должен был защищаться против
всех остальных, старавшихся внушить ему ту мысль,
7*

99

что вера в один террор слишком узка для социа­
листа.
— Так я вам скажу, что я не социалист, — объявил
Зацепин, наступая на своих противников и произнося
каждый слог отдельно, для пущей выразительности.
— Вот именно, — вскричал Острогорский торже­
ствующим фальцетом, — следовательно, вы буржуа,
сторонник угнетения рабочего класса капиталистами.
Quod erat demonstrandum! *
Он отвернулся от своего противника и принялся хо­
дить взад и вперед, напевая сквозь зубы, чтобы пока­
зать бесполезность дальнейшего разговора.
— Нет, не буржуа! — выкрикивал ему вслед ни­
мало не смущенный Зацепин. — Социализм не для
нашего времени, вот что я говорю. Мы должны бо­
роться с деспотизмом и завоевать политическую сво­
боду. Вот и все. А о социализме я забочусь, как о вы­
еденном яйце!
— Извините, Зацепин, — вмешался Андрей, — но это
безрассудно. Вся наша нравственная сила заключается
в том, что мы социалисты. Отбросьте социализм, и наша
сила пропадет.
— А какое будете вы иметь право звать рабочих
присоединиться к вам, если вы не социалисты? — вскри­
чала, вскакивая с места, Вулич.
— Э, толкуйте! — протянул Зацепин, презрительно
махнув рукой. — Все это одна метафизика.
Метафизикой он называл все то, что не заслуживало
по его мнению, ни минуты внимания.
— Наша задача, — продолжал он, покрывая своим
громким голосом все остальные голоса, — побороть по­
литический деспотизм, это необходимо прежде всего.
Всякий, кто любит Россию, должен к нам присоеди­
ниться, а кто не присоединяется, тот изменник народ­
ному делу!
При этом он посмотрел в упор на Острогорского,
чтобы тот хорошенько заметил, о ком именно идет
речь...
Спор продолжался в том же роде, но по мере того,
как спорящие уставали, он делался спокойнее. За это
время все по нескольку раз переменили свои места.
* Что и требовалось доказать! (лат.)—Ред.
100

Теперь Зацепин стоял у стола, а Острогорский держал
его за пуговицу сюртука.
— Дайте мне сказать два слова, чтобы доказать
вам, Зацепин, — говорил он сладким убедительным то­
ном. — История Европы учит нас, что все великие ре­
волюции... — И он принялся пространно развивать свой
тезис.
Зацепин слушал, слегка нахмурив брови и смотря
прямо пред собою; судя по его физиономии, можно
было с вероятностью заключить, что семя мудрости
Острогорского падало на каменистую почву.
Когда Острогорский ушел, Андрей обрадовался воз­
можности изложить свои взгляды, которые, казалось
ему, будут приняты всеми, лишь бы их поняли, так как
в его старательно выработанной пред отъездом про­
грамме было место для всего и для всех. Зацепин
внимательно выслушал его.
— Это никуда не годится! — отрезал он без малей­
шего колебания, энергично встряхнув головой.
— Почему? — спросил Андрей.
Зацепин медлил ответом. Он думал, приискивая
слова, которые ясно передали бы его мысль. Его поле­
мический жар остыл. Андрей был товарищ и намере­
вался действовать. С ним следовало говорить о сути
дела, а не просто препираться. Он вдруг покраснел, и
на лице его выразилось негодование.
— Вы предлагаете, чтобы мы шли рука об руку
с либералами, — сказал он, мрачно смотря на Андрея. —
Но предположите, что они захотят, чтобы мы притихли?
Что же, мы согласимся? Боже сохрани! Мы будем бить,
колоть и стрелять, а всех трусов пошлем к черту!
При последних словах он так ударил кулаком по
столу, что чуть не разбил его.
— Нет, Андрей, — добавил он спокойнее, — ваш
эклектизм не годится».
Вот почти все, что мы узнаем о Зацепине, и почти
все произнесенные им слова. После этого он исчезает со
сцены и появляется на одно мгновение лишь в послед­
ней главе, где ничем особенным себя не заявляет. Тем
не менее этих немногих строк оказалось достаточно,
чтобы обрисовать нам умственный склад Зацепина,
отчасти потому, конечно, что это уж очень простой,
очень элементарный склад.
101

Зацепин (он бывший военный), наверное, знал еще
в корпусе, что с врагами должно сражаться, а сра­
жаться — значит бить, колоть, стрелять. Сделавшись
революционером, он понял, что его враги не турки или
немцы, а русское деспотическое правительство. Но по­
нятие о борьбе у него нимало не расширилось, осталось
буквально то же самое, какое было в то время, когда он
воображал себе врага в виде турка. Бороться с вра­
гом — значит «бить, колоть, стрелять», — а то что же
еще? Все, кроме этого — болтовня или метафизика, не
стоющая ни малейшего внимания. Делать дело — зна­
чит бить, колоть и стрелять, а кто этого не делает, тот
трус или изменник. В споре, поскольку он передан авто­
ром, Зацепин мог с полным правом чувствовать себя
победителем. Он верит в физическую силу выстрелов,
а ему говорят, что без «болтовни» о социализме пропа­
дет какая-то нравственная сила. Зацепин чувствует, что
может отлично бить и стрелять, ровно ничего не зная ни
о каком социализме. Может он — могут и другие, если
только они не трусы и не изменники. Никто из его про­
тивников, ни сам наиболее усердный из них, Острогор­
ский, не отрицает возможности победить деспотизм
единичными убийствами отдельных личностей, а раз
допускается эта возможность — Зацепин прав, и все
аргументы его противников попадают мимо цели. В осо­
бенности же не может задеть его кажущееся Острогор­
скому столь победоносным заключение, что Зацепин
буржуа. Всякому слишком ясно, что это неправда. Ну
какой он буржуа! Его «вера» слишком «узка» не то что
для социалиста, но и для всякого, кому необходимо
думать, рассуждать и решать. Она слишком узка даже
для офицера, и тот может попасть в такое положение,
когда долг заставит его обдумать и решить: следует ли
напасть на врага, не обязательно ли, наоборот, в на­
стоящий момент, укрепившись хорошенько, звать под­
крепление? Только для простого солдата нужна именно
такая узкая вера, как у Зацепина. Тому не полагается
ни считать сил, своих или вражьих, ни-рассуждать, ни
решать. И Зацепин, конечно, не буржуа, а солдат — и
хороший солдат. Не его дело размышлять и решать:
можно ли с малейшей надеждой на успех дать сраже­
ние? Но раз сражение решено, он будет одним из луч­
ших его участников.
102

Зацепин единственное лицо в романе, взгляд кото­
рого на дело очерчен более или менее цельно. Но таких,
как Зацепин, было немного в движении, по крайней
мере в ту эпоху, к которой относится действие романа.
«Это один из немногих оригиналов, — говорит про него
Давид, оставшись наедине с Андреем. — У остальных
другой пункт помешательства, и их пророком является
Георг» (друг Андрея, редактор революционного органа).
Зацепин не может, следовательно, служить представите­
лем революционной мысли того времени или, во всяком
случае, может служить лишь образчиком минимума
идейности в среде революционеров.
Одной из самых удачных, всего живее рисующихся
пред воображением читателя личностей романа является
сам Давид 13. Мы узнаем его целиком, с его манерами,
с его увлечением своей специальностью, с его умствен­
ным складом, узнаем кое-что и о его взглядах.
Но по своим общим взглядам Давид не только
«один из немногих», а совершенно исключительная лич­
ность. Андрей говорит про него, что он единственный
космополит среди революционеров.
Другим из наиболее удачных лиц романа является
Василий Вербицкий. Давид — оригинальный характер.
Василий — тип, нередко встречавшийся среди нигили­
стов. Мы не могли бы указать 'никакой определенной
личности, во всем похожей на Василия, и тем не менее
нам знакома в нем каждая черта, каждое движение. Мы
ничего не знаем об его общих взглядах, но мы чув­
ствуем, что наше незнание происходит не вследствие
умалчиваний со стороны автора, а просто потому, что
Василий никогда и не принимал участия в разговорах и
спорах общего характера. И не только не говорил он об
общих вопросах, он ими и не интересовался. Своим
товарищам, своей организации, вообще революционному
движению он был предан безгранично, но его раз на­
всегда составленные революционные убеждения со­
стояли из кратких аксиом, не требовавших, по самому
характеру его ума, ни дальнейшего развития, ни разъ­
яснения. Этому отсутствию интереса к общим программ­
ным вопросам содействовала его безграничная скром­
ность. Отдавая все помыслы и заботы практическим
подробностям тех дел, которые ему поручались, он во
всем остальном полагался на решение и авторитет това­
103

рищей, которых ставил неизмеримо выЩе себя. Люди
такого типа обыкновенно лишены инициативы. Чтобы
попасть в революционное движение, им необходимо
столкнуться с революционерами, привязаться к ним и
подпасть под их влияние. Но раз попавши в движение,
они остаются верны до конца. По своей доброте, по при­
вязчивости, не требующей никакой взаимности, по не­
способности ценить свою личность, такие люди, оста­
ваясь в обычной среде, заслуживают обыкновенно на­
звание добряков, пожалуй простаков. Кто-нибудь их
непременно эксплуатирует, кто-нибудь ими да помыкает.
На то и щука в море, чтобы карась не дремал, а люди
этого типа слишком удобные караси. В революционной
организации, отдаваясь общему делу, подчиняясь лю­
дям, не преследующим никаких личных целей, они мо­
гут сделаться героями.
Вполне законное при изображении Василия, такое
же полное опущение всего, касающегося до отношения
личности к общим вопросам революционного движения,
кажется нам вопиющим нарушением всякой перспек­
тивы при обрисовке Георга, которого Давид называет
«пророком» революционной молодежи. С одной стороны,
а именно со стороны его отношения (самого рыцарского)
к женщинам, Георг обрисован довольно живо и симпа­
тично. Если бы мы могли представить себе, что эта сто­
рона является самой выдающейся в его характере, что
его рыцарские увлечения составляют поглощающий
интерес его жизни, мы легко дорисовали бы себе
остальные черты его характера. Но нам говорят, что это
«пророк», умственный руководитель большинства рево­
люционеров. Он главный писатель партии, редактор ее
органа. Автор сообщает нам, что он блестящим образом
ведет теоретические диспуты (но не дает и кусочка та­
кого диспута). Все это не позволяет уже нам живо пред­
ставить себе Георга даже и с той стороны, которая об­
рисована, и делает всю его фигуру неясной и какой-то
однобокой.
Главный герой романа, Кожухов, постоянно остаю­
щийся на сцене, тогда как другие то появляются, то
исчезают, говорит в общей сложности больше кого бы
то ни было из других действующих лиц. Но то, что мы
слышим из его речей, в большинстве случаев, не соот­
ветствует тому, что автор говорит от себя о своем герое,
1Q4

которому он приписывает трезвый ум, отсутствие слиш­
ком живого воображения, положительность и хладно­
кровие. Между тем из разговоров самого героя, когда
автор дает ему слово по сколько-нибудь общему во­
просу, мы могли бы вывести скорее обратное заключе­
ние, — что это человек, живущий исключительно чув­
ством, с таким преобладанием воображения над рас­
судком, что образы и сравнения играют выдающуюся
роль в его аргументации, заменяют для него резоны и
основания. Но можно сделать и другое предположение.
Два спора, отчасти общего характера, в которых автор
дает поговорить своему герою (нам придется еще вер­
нуться к одному из этих споров), велись при таких
обстоятельствах, когда Кожухову было совершенно
естественно не хотеть серьезно спорить и стараться лишь
о том, чтобы отделаться от своего собеседника. Они
приведены, очевидно, больше для характеристики не
его, а этих собеседников, и их они действительно харак­
теризуют до некоторой степени, но в то же время скорее
затемняют, чем выясняют личность самого героя. Его
разговор с женой о цареубийстве тоже ведется в слиш­
ком исключительном положении и настроении, чтобы
характеризовать что-нибудь, кроме именно этого поло­
жения и настроения.
Автор не сообщает нам размышлений, суждений Ко­
жухова даже по вопросу о цареубийстве, сыгравшему
такую роковую роль в судьбе героя. Он и тут знакомит
нас лишь с его чувствами. Но в данном случае мы
легко могли бы удовольствоваться представлением
о неодолимой жажде мести и самопожертвования, заро­
дившейся в душе Андрея под впечатлением казни дру­
зей. Эти чувства достаточно мотивировали бы для нас
его решение. Но автор не дозволяет читателю остано­
виться на таком представлении. Он уверяет нас, что
Андрей строго и беспристрастно обсудил вопрос
о пользе и своевременности цареубийства для осво­
бождения страны. А сам герой говорит, что жизнь до­
рога ему, дороже, чем когда-либо, и лишь долг пред
страной, пред народом, заставляет его идти на царя.
Все это возбуждает в читателе желание узнать: каких
именно результатов для страны, для народа ждет
Андрей от цареубийства? Но вопрос остается без ответа.
Андрею нельзя приписать того простого, зацепинского
105

представления, по которому всякое убийство во вражьем
лагере несомненно полезно, потому что это борьба,
а борьба ведет к победе. Он убедился уже в полнейшем
бессилии террора, направленного на генералов и чинов­
ников. «Сколько бы их ни перебили, — думает он,—
гнусное здание деспотизма от этого не пошатнется. На
каждый удар правительство всегда может ответить де­
сятью, и революция выродится в мелкую борьбу между
полицией и конспираторами». Он, очевидно, не ждет па­
дения гнусного здания и от убийства царя, так как
уверен, что за этим убийством последуют казни, много
казней, следовательно, борьба будет продолжаться. Чем
же будет она, как не борьбой между полицией и конспи­
раторами? Читатель остается в недоумении, и это не­
доумение вредит до некоторой степени даже полноте
впечатления трагической развязки, какою является по­
кушение на царя в личной судьбе Андрея и Тани. Мы
не чувствуем роковой, безусловной необходимости для
Андрея его решения. У нас остается смутное ощущение
произвола с его стороны, представление о том, что он
мог бы, пожалуй, и не ходить, мог бы и уступить Тане...
IV

Мы отметили уже все стороны - романа, показав­
шиеся нам слабыми, но не говорили еще достаточно
о его главнейшем достоинстве. Если автору и не вполне
удались некоторые из его действующих лиц, зато в ро­
мане ярко отпечатлелось нечто более важное и интерес­
ное, чем типы и характеры отдельных личностей. В нем
есть такой коллективный герой, ни одной черты кото­
рого не было еще отмечено в русской литературе. Это
тот революционный дух, различными проявлениями ко­
торого проникнуто все содержание романа.
В чем заключается суть этого духа? По нашему мне­
нию, не в чем ином, как в жажде деятельности для
осуществления общих целей, вытекающих из усвоен­
ных человеком воззрений, — в Thatlust, как говорят
немцы.
Мы не скажем, разумеется, вместе с Зацепиным, что
революционером может считаться лишь тот, кто идет
бить и стрелять. Во время восстания, в моменты мас­
106

совой, открытой борьбы с правительством, место ка­
ждого революционера, конечно, на улице, впереди
толпы и с оружием в руках. Только Россия еще не пе­
реживала таких моментов.
Но уж во всяком случае, не имеет права считать
себя революционером человек, прекрасно усвоивший са­
мые верные и самые революционные взгляды, отлично
понимающий, какого рода деятельность необходима
в данный момент, но считающий лично для себя всякую
деятельность невозможной или откладывающий ее в не­
определенное будущее. У кого при мысли о деятель­
ности тотчас же вырастают пред глазами тысячи неодо­
лимых препятствий, невозможностей и затруднений, тот
еще не революционер, а мирный обыватель, как бы ре­
волюционны ни были его взгляды. Нет человека, кото­
рый не мог бы ничего сделать при действительном горя­
чем желании действовать. Раз всякие личные и частные
обстоятельства мешают человеку делать хоть чтонибудь для общих целей, в нем нет еще серьезной по­
требности действовать, нет того революционного духа,
малейшей искры которого достаточно, чтобы уничтожить
все личные препятствия к деятельности.
В романе Степняка мы на каждом шагу встречаемся
с этой жаждой деятельности, выражающейся как в са­
мых скромных, невидных и неслышных, так и в самых
ярких и громких фактах. Революционный дух живет,
несомненно, в сестрах Дудоровых, отдавших на дело
все свое имущество до последней копейки и отправляю­
щихся с целью пропаганды в деревню в качестве сель­
ских учительниц. Под влиянием этого духа поступил
студент, к которому по ошибке вошли жандармы, имев­
шие приказ арестовать жившего этажом выше нелегаль­
ного революционера. Догадавшись, в чем дело, студент
постарался поддержать ошибку жандармов и пожертво­
вал свободой (у него нашли рукопись революционного
содержания) ради спасения человека, которого считал
полезнее себя, хотя и чувствовал к нему личную анти­
патию. Этот дух двигал десятками молодых революцио­
неров, решившихся освободить нечаянным нападением
приговоренных к смерти, и он же побудил рабочих от­
дать свои паспорта, чтобы облегчить бегство разыски­
ваемых революционеров. С начала и до конца роман
переполнен этими все более и более интенсивными про107

явлениями революционного духа, заканчивающимися
покушением на жизнь царя. Но он все же не захваты­
вает всей области проявлений этого духа. В нем не за­
тронуты первые, самые элементарные шаги, говорящие
о пробуждении жажды дела в молодежи, находящейся,
так сказать, еще в подготовительном классе револю­
ции.
С чего начинали в былые времена молодые ниги­
листы, будущие революционеры, усвоившие так или
иначе, в одиночку или в кружках самообразования ре­
волюционные взгляды и симпатии? С того, что отда­
вали на дело какому-нибудь товарищу, уже вступив­
шему в сношения с революционерами, свои маленькие
гроши, даже не зная точно и не считая себя вправе
узнавать, на что именно они будут употреблены; с того,
что бегали на посылках у своих более близких к дей­
ствующим кружкам товарищей — «служили революции
ногами», как выражалась одна моя молоденькая прия­
тельница, бегавшая верст по десяти в сутки по разным
поручениям, которые непременно показались бы каждому
благоразумному юноше, предназначенному судьбою
в благополучные россияне, слишком мелкими для его
особы. И редкие, очень редкие из прославившихся впо­
следствии видных деятелей, не начинали своей револю­
ционной карьеры именно с такой очень мелкой деятель­
ности. Тот, кто считал себя выше ее, кто, отказываясь
от мелочей, готовил себя, как ему казалось, к будущим
крупным делам, в громадном большинстве случаев ни­
когда не доходил — ни до каких, кроме личных, — ни
до крупных, ни до мелких дел. Кто не способен на мел­
кие жертвы, едва ли будет когда-либо способен на круп­
ные. Впрочем, ни в мелком, ни в крупном: жертва, само­
пожертвование — слова, в сущности, не соответствую­
щие действиям революционеров. И в маленьком и
в большом то, что могло казаться жертвой для спокой­
ных и мирных обывателей, для них составляло на­
слаждение. Не жертву приносил молоденький студент
или девушка, отдавшая на дело те деньги, которые
раньше употребляла на лучший обед, на театр, на лиш­
нее платье, а обменивали эти обеды и платье на беско­
нечно большее наслаждение чувствовать, что сделал
нечто, хотя и очень, очень маленькое, для того великого
и общего, которому еще не умеет, но стремится отдать
108

все свои силы будущий революционер. Жажда деятель­
ности, получавшая все большее и большее удовлетворе­
ние по мере того, как юноша приобретал больше
уменья и опытности, делала революционеров счастли­
вейшими людьми в России, как ни казалось ужасным
их положение людям, смотревшим со стороны. Прямо
из жизни выхвачена сцена в романе Степняка, где не­
сколько нелегальных революционеров, собравшихся
у либерального адвоката, не могут удержаться от ве­
селого хохота, когда хозяин начинает изображать со­
страдательным тоном их печальную судьбу.
В момент, изображенный в романе, революционное
настроение молодой русской интеллигенции вторично
достигло, после небольшого перерыва в 74 году, выс­
шего предела, какой только возможен для подобного
движения. Ни по интенсивности революционного на­
строения, ни по разливу его среди молодежи, ничтож­
ный по численности слой, высылавший революционные
силы, не мог дать ничего большего. И, в противополож­
ность движению 73-го года, на этот раз неопытной мо­
лодежью руководила сильная организация испытанных
нелегальных конспираторов.
Куда же девалась эта сила? Отчего так быстро опра­
вившееся после массового погрома 74-го года и вынес­
шее из этого погрома бесценное приобретение нелегаль­
ных организаций революционное движение с каждым
годом все полнее и полнее утрачивает на этот раз самое
воспоминание о таких организациях, в которых только
и заключалась вся его практическая, конспиративная
сила? Отчего исчезает среди русской образованной мо­
лодежи самая жажда дела — тот революционный дух,
естественным концом которого мог бы быть лишь раз­
лив его в рабочей массе и победа над самодержавием?
V

«От поражения к поражению оно (дело, за кото­
рое умер герой) идет вперед к окончательной победе,
которая в этом печальном мире не может быть приоб­
ретена иначе, как страданиями и жертвами немногих
избранных». Таково размышление, которым заканчи­
вается роман, — очень парадоксальное размышление
109

или недосказанное. Ни поражения, ни гибель избранных
сами по себе еще не ведут к победе. От переживших за­
висит, чтобы эти поражения и эта гибель не остались
бесплодными, а послужили для них полезным уроком,
научили избегать прежних ошибок и бороться успеш­
нее.
Из самого содержания романа Степняка видна вся
неизбежность общего поражения революционного дви.жения, даже при целом ряде удач во всех частных пред­
приятиях, именно вследствие «избранности», изолиро­
ванности революционеров и полной невозможности
дальнейшего роста сил на том пути, на который всту­
пали они в изображенный им момент.
Герой романа приехал из-за границы с намерением
идти рука об руку с либералами, и вот что говорил ему
пред концом его жизни один из лучших людей этого
рода, либеральный адвокат Репин (отец Тани), нахо­
дившийся в прекрасных личных отношениях с некото­
рыми из нелегальных революционеров и не раз оказы­
вавший им услуги.
Недовольный отказом Андрея уехать на время с же­
ной за границу, Репин дает волю своему недовольству
террором вообще:
«Он говорил о бесплодности их усилий, о безрассуд­
ности вызовов правительству, усиливающих деспотизм,
против которого они направлены, о том, что револю­
ционеры делают совершенно невыносимой жизнь всей
образованной России, которая, утверждал Репин, тоже
имеет право на существование.
Вначале Андрей защищался полушутя. Он привык
к нападкам Репина, но предмет разговора был слишком
близок, чтобы не волновать его, и последнее обвинение
его взорвало.
— Я знаю, — сказал он, — что ваша образованная,
либеральная Россия очень заботится о своем праве на
существование, а также и о своем комфорте. Было бы
гораздо лучше для страны, если бы она поменьше об
этом заботилась.
— Так вы бы хотели, чтобы мы все вышли на
улицу и начали бросать бомбы всем проходящим поли­
цейским? — спросил иронически Репин.
— Что за бессмыслица! — горячился Андрей. — Вам
нет надобности бросать бомбы; боритесь своим собствен­
но

ным оружием. Но боритесь Же, если вы люди. Будем бо­
роться сообща. Мы будем тогда достаточно сильны,
чтобы низвергнуть деспотизм. Но пока вы ползаете и
хныкаете, вы не имеете права упрекать нас за то, что
мы не лижем бьющей нас руки. Если в своем слепом
бешенстве правительство распространяет и на вас пре­
следования, можете разодрать свои одежды и посыпать
головы пеплом, но помните, что вам достается по заслу­
гам. Нечего жаловаться, это и недостойно и совер­
шенно бесполезно, хотя бы вы охрипли от проклятий,
упреков и жалоб, мы не обратим на них ни малейшего
внимания.
— Кто говорит об упреках? — сказал Репин, нетер­
пеливо махнув рукой. — Лично вы, быть может, и
правы, теряя рассудок вследствие исключительных пре­
следований. Но это могло бы служить оправданием для
отдельного преступника пред судом присяжных, а не
для политической партии пред общественным мнением.
Если вы хотите служить своей стране, вы должны уметь
сдерживать свои страстные порывы, если они не могут
привести ни к чему, кроме поражений и бедствий.
— Поражений и бедствий! — воскликнул Андрей.—
Уверены ли вы в этом? От копеечной свечи Москва
сгорела, а мы бросили в сердце матушки России целую
головню. Никто не может предвидеть будущего или
быть ответственным за то, что в нем скрывается. Мы
делаем, что можем, в настоящем; мы показали пример
мужественной борьбы, который никогда не пропадает
для порабощенной страны. Мы возвратили русским са­
моуважение, спасли честь русского имени, которое пе­
рестало быть синонимом раба.
— Тем, что показали отсутствие в русских способ­
ности к чему бы то ни было, кроме таких жалких напа­
дений на отдельные личности? Этим, что ли?
— А кто виноват? — отпарировал Андрей, раздра­
женный тоном Репина. — Никак не мы, а либеральная
Россия, которая держится в стороне от борьбы за сво­
боду, тогда как мы, ее дети, боремся и погибаем тыся­
чами.
Андрей не относил своих слов лично к Репину, ко­
торый составлял исключение из общего правила. Но
по той или другой причине Репин живо почувствовал
упрек.
111

— Допустим, что это так, — сказал он уже Другим
тоном. — Мы, так называемое о-бщество, все трусы. Но
так как вам нас не переделать, вы должны признать это
за существующий факт. Тем более для вас причин не
разбивать головы о стену.
— Наше положение не так безнадежно, — отвечал
смягчившийся Андрей. — Мы рассчитываем не на одно
общество и надеемся, что оно тоже исправится со вре­
менем, когда в него вольется новая кровь».
Надо признаться, что если Андрей и недурно напа­
дает на либерала, то отражает его нападения как нельзя
хуже. Невозможно, однако, ставить это ему в вину. Раз­
говор происходит за несколько дней до покушения. При
таких обстоятельствах совершенно естественно отделы­
ваться туманными фразами от человека, с которым
нельзя пускаться в откровенности.
В разговоре с женой он, конечно, совершенно откро­
венен. Но хотя автор и говорит нам, что Андрей сооб­
щил Тане все основания своего решения и даже повлиял
на ее ум, но приводит он относительно цареубийства
лишь следующие строки из их разговора: «Что выиграла
бы страна, — спрашивает Андрей, — если бы мы не от­
вечали ударами на удары и продолжали учить и пропо­
ведовать по закоулкам, как предлагает Лена? (горячая
сторонница пропаганды). Они, правда, не вешали бы
нас. Но какая была бы из этого польза? Нас арестовы­
вали бы, ссылали в Сибирь, оставляли бы гнить по
тюрьмам и этим так же точно прерывали бы нашу ра­
боту на пользу народа, как и теперь. Нам не дадут сво­
боды в награду за хорошее поведение. Мы должны бо­
роться за нее тем оружием, какое имеем. Раз нам при­
ходится страдать, то чем больше, тем лучше. Наши
страдания будут для нас новым оружием. Пусть они ве­
шают, расстреливают, убивают нас в своих подземных
казематах! Чем жесточе будут поступать с нами, тем
больше будет у нас последователей. Я желал бы заста­
вить их разорвать меня на части или сжечь живого на
медленном огне среди площади».
Это, конечно, не результат беспристрастного размыш­
ления, а скорее выражение той жажды мученичества,
которая охватила Андрея в момент безмолвного про­
щанья с идущими на казнь друзьями. Но, не зная его
размышлений, мы все же имеем право вывести, как из
112

этих слов, так и из его разговора , с Репиным, то заклкр
чение, что пользу террористических фактов, цареубий­
ства в особенности, он видит в примере борьбы, в впе­
чатлении на публику, как самих фактов, так и казней
революционеров.
Но на кого могли действовать эти примеры и впе­
чатления?
Уж, конечно, не на либералов, хотя бы и самых луч­
ших. С политической стороны, либералы ' радовались
убийствам разных ненавистных «столпов отечества»,
пока не чуяли реакции со стороны правительства. При
реакции — огорчались. Со стороны эстетической, как
люди с развитым вкусом, понимающие «прекрасное»,
где бы и в чем бы оно ни проявлялось, они могли любо­
ваться энергией революционеров, могли, как Репин, чув­
ствовать уважение и симпатию к их личностям. Но и
только. Они, во всяком случае, самые безнадежные. Все
они знают, обо всем слышали и все пережили в своем
представлении; их уже не переделаешь никакими при­
мерами и никакими страданиями. Этого не мог не чув­
ствовать знавший их Андрей. Неизвестно, что подразу­
мевал он под «вливанием» в них «новой крови», но при
той крови, какая имелась, самые разительные примеры
и самые лютые казни могли вызывать в либералах лишь
самый лютый страх и горячее желание запрятаться как
можно подальше.
На кого же рассчитывал Андрей подействовать своим
примером и своими страданиями?
Очевидно, не на ту толпу, которая, «упившись вполне
и лихорадочной дрожью ожидания, и замиранием
ужаса, и тем оцепенелым недоумением и грустью, кото­
рые наступают после подобных зрелищ...», возвраща­
лась с казни революционеров с тем равнодушным ви­
дом, который заставил Андрея спросить себя: сколько
в толпе людей, «которые вынесли из зрелища только
лучший аппетит к ожидающему их обеду»? Не мог же
он предполагать, что причина равнодушия толпы за­
ключается в недостаточной мучительности казни. Он
слышал разговоры этой толпы, доказывавшие ее пол­
нейшее незнание, в чем тут дело.
Господа с господами ссорятся... Казнят колдунов,
которые умеют в котов оборачиваться... Что, кроме лю­
бопытства, могла вызвать в толпе казнь людей, до такой
8

В. Засулич

ИЗ

степени ей неведомых, хотя бы, сама по себе, эта толпа
и была способна к горячему сочувствию людям, пре­
следуемым за известное и понятное ей дело?
По всему вероятию, с мыслями о мужественном при­
мере, никогда не пропадающем для порабощенной
страны, о страданиях революционеров, увеличивающих
число их последователей, у Андрея связывалось чисто
отвлеченное представление о силе примера и страдания.
Быть может, во время его горячей защиты перед Таней
своего решения у него мелькнуло воспоминание о фана­
тизме, вызываемом религиозными преследованиями,
о казнях христианских мучеников, так сильно содей­
ствовавших распространению христианства. Но он не
подумал при этом, что в толпе, смотревшей на те казни,
были рассыпаны многочисленные проповедники и испо­
ведники, говорившие ей о той вере, за которую казнили
мучеников. Там же, где христианство еще недостаточно
•распространилось и проповедников было мало, казни
христиан производили на толпу того времени точно та­
кое же действие и так же нравились ей, как и гладиа­
торские бои.
Пример террористических подвигов мог действовать
лишь на людей, уже проникнутых революционным ду­
хом: все на ту же и без того возбужденную революцион­
ную молодежь да на немногих рабочих, уже успевших
сделаться революционерами: Но борьба не в рядах и
строю, не рука об руку с товарищами, а убийства в оди­
ночку не могут привлечь много сил, какою бы ни поль­
зовались они популярностью. Это слишком мрачный род
.борьбы. Какой бы ■ восторг ни возбуждал он со сто­
роны,— чтобы пойти самому на такое убийство, нужно
обладать исключительной силой воли, или находиться
в исключительном настроении: в припадке болезненного
славолюбия Гольденберга14 или в таком состоянии,
когда жизнь потеряла для человека всякую привлека­
тельность, но он предпочитает отделаться от нее не без
пользы для партии. И в самом деле, за все время попу­
лярности таких одиночных нападений охотников до них
нашлось не более десятка.
Что же касается до различных приготовлений к царе­
убийству: динамитных мастерских, подкопов и пр., то
эти дела требовали такой ловкости, уменья и выдержки,
114

что ими почти исключительно занималась одна и та же
небольшая группа старых (не по годам, конечно, а по
революционной, опытности) конспираторов.
В остальной массе революционеров политические
убийства возбуждали не подражание, а лишь страстные,
но неосуществимые мечты и восторги. Но в то же время
пред блеском террористических подвигов- тускнели в ее
глазах все другие отрасли революционной деятельности,
все, кроме террора, теряло постепенно всякую привлека­
тельность, переставало считаться революционным. Та­
ким образом, самою силою-производимого впечатления
террор еще более суживал и без того узкий поток рево­
люционного движения, самою интенсивностью проявле­
ний борьбы подкапывал почву под дальнейшим разви­
тием этой борьбы.
А между тем из того же романа Степняка видно, что
у революционного течения были уже, хотя еще и сла­
бые, шансы выбиться на широкий простор; найти неис­
черпаемый источник новой силы.
«Вокруг здания суда, — рассказывает нам автор, —
в день произнесения приговора над казненными потом
революционерами собиралась толпа. Полицейские раз­
гоняли ее, но она снова собиралась и все увеличивалась.
Вечером, после закрытия фабрик, к ней присоединились
рабочие. Усталые полицейские уже не были в состоянии
разгонять народ и .предоставили наконец толпу самой
себе. Тут собрались самые беспокойные элементы насе­
ления, а передний ряд был почти сплошь занят нигили­
стами.
— Всем смертная казнь, — закричали этой толпе из
залы суда.
В ответ послышался угрожающий рев... Полицейский
офицер, охранявший здание снаружи, вбежал в залу и
бросился к председателю. Последний отдал приказ дви­
нуть войска и разогнать толпу во что бы то ни стало.
Кровавое столкновение казалось неизбежным. Но его
не случилось. Самые крайние элементы — организован­
ные революционеры — не желали вооруженного столкно­
вения, которое могло только помешать успеху их более
серьезной попытки отбить приговоренных нечаянным
нападением.
Манифестация произошла сама собой и была сде­
лана, главным образом, посторонними людьми под впе8*

115

чатлением минуты. Это было хорошо, но не надо было
заходить далеко».
Революционеры сдержали толпу, и столкновение не
произошло.
Мы не знаем точь-в-точь такого случая в действи­
тельности. Беспорядки около здания суда произошли
в Одессе в июле 1878 года, при произнесении смертного
приговора над Ковальским 15. Но при этих беспорядках
не было, да и быть не могло, по настроению того мо­
мента, сдерживающего влияния со стороны революцио­
неров. Тем не менее автор вовсе не погрешил против
духа истины своим рассказом. Летом 1878 года террор
был еще в зародыше, а в непосредственно предшество­
вавшее ему время демонстрации пользовались значи­
тельной популярностью среди революционеров. Но по
мере того, как политические убийства и вообще чисто
конспиративная, изолированная деятельность начала
сосредоточивать на себе все симпатии революционеров,
когда они постепенно уверовали в’ свою отдельную от
народа и от всякой толпы материальную, военную силу
и, будучи по природе своей дрожжами, вообразили себя
опарой, такое предпочтение лишнего шанса для своего
конспиративного предприятия движению толпы на их
защиту стало вполне возможным.
В сущности же, самое ничтожное движение уличной
толпы за революционеров гораздо террористичнее,
страшнее для правительства — для системы, если не для
отдельных личностей — всякого политического убийства.
Убитые рядовые, уличные люди страшнее казненных ре­
волюционеров, хотя первые могли бы быть самыми
пустыми людьми, а революционеры представлять
каждый в отдельности значительную силу по своим лич­
ным качествам. Они страшнее потому, что раз они по­
явились, их возможного завтра же числа не выдаст ни­
какой Гольденберг, не выследит и не вычислит никакой
Судейкин16. Они страшнее потому, что с ними против
правительства встает нечто неведомое и могущее расти
до бесконечности. Рядовые улицы, погибшие в кровавом
столкновении с казаками, были бы гораздо понятнее и
большой, бессмысленной, по изображению автора, толпе,
смотревшей на казнь. Улица, участвовавшая в столкно­
вении, объяснила бы ей их значение. Нашлись бы рас­
116

сказчики, за которыми не уследишь, которым не завя­
жешь рта именно по их неизвестности и незначитель­
ности.
Другим еще более важным шансом для революцион­
ного движения приобрести такую широкую основу, при
которой его уже не могли бы уничтожить никакие пре­
следования правительства, было развитие рабочего дела
в Петербурге.
В романе эта сторона движения остается на самом
заднем плане. Ни один рабочий не появляется на
сцене — о них только говорится. Даже на собрании
кружка, специально обсуждающего рабочее дело, не
присутствует ни один рабочий. Вообще, насколько упо­
минается о рабочих, они являются лишь пассивным
объектом воздействия пропагандистов. На самом деле
в эпоху, изображенную в романе, то есть в первое время
террора, рабочее движение в Петербурге было гораздо
самостоятельнее и уже выставило немало выдающихся
людей, никак не уступавших лучшим революционерам
из высших классов.
Но даже и из того, что говорится в романе, все-таки
оказывается, что от революционеров ничего не требова­
лось, кроме желания и настойчивости, для того, чтобы
росло и развивалось движение в рабочей среде. В рог
мане несколько раз упоминается о пропаганде и всегда
оказывается/ что она идет очень успешно, сообщается
о рабочих центрах в различных концах Петербурга, го­
ворится об образовании нескольких новых многообе­
щающих рабочих кружков и ни разу’не слышно об
арестах на этом деле.
Не фактическое положение дела, не невозможность
или хотя бы трудность сношений с рабочими, а одно
увлечение планом цареубийства заставляет Андрея
спрашивать: «Что выиграла бы страна, если бы револю­
ционеры продолжали учить и проповедовать по закоул­
кам?» Пред интенсивностью впечатления террористиче­
ской борьбы эта проповедь начала казаться революцио­
нерам «хорошим», в дурном смысле этого слова, то есть
не революционным «поведением». А страстные борцы
стремились к самому лучшему, к самому революцион­
ному поведению. Все революционное олицетворилось
наконец для них в одном цареубийстве. И после двух­
117

летних гигантских усилий они добились намеченной
цели. Царь был убит. Но дальше в избранном направлен
нии идти было некуда, делать нечего, и движение быстро
пошло под гору. Погибли сильные люди, воспитавшиеся
на ином деле, ошибавшиеся относительно общих резуль­
татов своей террористической деятельности, но способ­
ные добиваться ближайших намеченных целей, умевшие
действовать. Осталась лишь та окружавшая их среда-,
которой восторг пред террором не дозволял делать
с увлечением ничего другого, но которая к террору-то
именно и была совершенно неспособна.На этот раз, в противоположность погрому 1874 года,
с арестом действовавших- революционеров исчезла са?
мая возможность возобновления сильного движения.
У оставшейся молодежи не было в виду никакого при­
влекательного дела, никакой сколько-нибудь выполни­
мой программы, никаких цельных воззрений.— ничего,
кроме мечты о подражании террористам. Но мечта, не
может поддерживать организаций, на ней не могут _вы.рабатываться практические деятели. В этом отношении
самое незаметное дело бесконечно важнее самой гран­
диозной мечты. И организации постепенно расстроились,
деятелей появлялось все меньше и меньше. У былых бо­
гатырей осталось много поклонников, но не нашлось
последователей, так как повторять их слова или даже
пытаться подражать тем действиям, которыми они за­
кончили свою революционную карьеру, еще не значит
быть их последователями.
Степняк рисует нам Движение в момент полного раз­
вития его силы. Хотя он не делает никаких выводов,
кроме приведенных нами выше заключительных слов, но
все содержание романа, отношение к действующим ли­
цам, самый тон рассказа убеждает нас в том, что автор
стоит на точке зрения своих героев-террористов; что он
всей душой на стороне вступления в прямую матерьяльную борьбу с правительством крошечной группы «из­
бранных» конспираторов; что он сам вместе с героем
готов признать «хорошим», недостаточно революцион­
ным «поведением» продолжение работы над вовлечением
в борьбу народных масс. Тем сильнее действует оста­
вляемое романом общее впечатление полной, роковой
безнадежности борьбы, в которую вступает выведенная
в нем горсть революционеров, одиноко стоящих между
ИЗ

не знающим их народом, дрожащим от страха обществом
и освирепевшим правительством. Тем настойчивее на­
прашивается вывод, что в этом, если, и «печальном», то
во всяком случае единственном из миров, в котором нам
волей-неволей приходится и жить и действовать,
победа достается лишь силе, а сила революционного
движения не может заключаться ни в чем ином, как
в его распространении на народную массу, и «гибель не­
многих избранных» приближает победу лишь в том слу­
чае, если, возбуждает злобу и жажду мести и оставляет
по себе память не в сердцах лишь нескольких товари­
щей, а в сердцах все большей и большей части народной
массы.
Русским людям необходимо выйти из круга идей,
дозволивших им з.абыть совершенно азбучную для
каждого европейца истину, что без рабочей массы не­
мыслима никакая революция; необходимо убедиться
раз навсегда, что всякое революционное движение, не
направляющее всех усилий на то, чтобы распростра­
ниться в народной массе, является ненормальным, за­
ранее осужденным на гибель движением.
Но это не может и не должно уменьшить любви и
уважения к памяти людей, деятельностью которых за­
кончился предыдущий период движения. На них не
может пасть и тени упрека. Практики.и борцы, :они
стояли на высоте русской мысли своего времени,, а это
все, чего можно требовать от практических деятелей.
Они понимали положение вещей ничуть не хуже своих
интеллигентнейших соотечественников, проповедовавших
как революционные, так и оппозиционные теории. Оди
вполне, безукоризненно правы.. Их деятельность не при­
вела к тем результатам, которых они ожидали. Но они
хотели .и умели, несмотря на все .препятствия,, действо­
вать сообразно со своими убеждениями и отдавали на
дело все свои силы, все помыслы.и самую жизнь, а такие
люди, каковы бы ни были их ошибки, бесконечно, вне
всякого сравнения, выше благоразумных. мудрецов, ко­
торые вполне гарантированы от. самомалейшей ошибки
в своей политической , деятельности, тем именно, что
ровно ничего не делают.
Главная. ...заслуга романа Степняка. . .’.заключается
именно в том, что он восстановляет пред читателями
1.19

все реже и реже встречающиеся в русской жизни типы
прежних нелегальных революционеров.
Теперь нельзя уже повторять слова этих революцио­
неров в том самом смысле, в каком говорили их они, —
жизнь уничтожила этот смысл. Нельзя походить на
них, стремясь подражать их отдельным действиям, уже
хотя бы по тому одному, что они-то ведь никому не
подражали, а самостоятельно прокладывали свой путь.
Но, с другой стороны, нельзя и стать серьезным рево­
люционером, нельзя действовать при русских условиях,
если дорожить хоть чем-нибудь: своей легальностью,
своим будущим, семейными привязанностями, — чем бы
то ни было, кроме удобств для деятельности. Нельзя,
словом, действовать, не относясь к делу так же точно,
как относились к нему прежние революционные дея­
тели. С этой стороны они останутся образцами для под­
ражания, пока Россия будет нуждаться в таких рево­
люционерах, а она будет нуждаться в них до той поры,
когда разлив революционного движения в рабочей
массе обеспечит победу.
До сих пор у прежних борцов было мало последо­
вателей. Но они еще явятся. России не миновать рево­
люционного движения против деспотизма, и начнется
ли оно прямо в рабочей среде, а недовольная современ­
ным режимом часть высших классов лишь восполь­
зуется им в решительный момент, или молодежи этих
классов еще суждено сыграть революционную роль, —
во всяком случае, успешно действовать в первом пе­
риоде этого нового движения будут в состоянии только
люди, так же всецело отдавшиеся своему делу, как от­
давались ему прежние революционеры. И только такие
люди, которые сумеют, как умели они, действительно
делать свое дело, как бы ни были велики препятствия,
будут вправе считать себя их настоящими преемниками
и продолжателями. Они будут верны их духу,' как бы ни
отличались новые взгляды и новая деятельность от
того, что говорилось и делалось тогда. И раз пойдет
успешно эта новая деятельность, раз движение пустит
корни в рабочей массе, она узнает и о прежних деяте­
лях. Их гибель, их страдания еще принесут свои плоды,
В решительный момент они припомнятся старому ре­
жиму.
120

«ШТУНДИСТ ПАВЕЛ РУДЕНКО»

Издательница этого романа, г-жа Степняк ’, сооб­
щает нам в своем предисловии те обстоятельства, при
которых он возник. Степняк взялся доставить одной
английской писательнице исторические и бытовые дан­
ные для произведения, имеющего своим сюжетом жизнь
русских сектантов. «Однако же когда он засел за ра­
боту, то скоро почувствовал, что не в состоянии огра­
ничиться сухим изложением фактов и исторических дан­
ных, как-то само собою «материал» вылился у него
в форму стройного рассказа с определенной фабулой,
характерами и бытовыми сценами».
Из самого рассказа видно, чем именно увлек Степ­
няка этот материал, состоявший, конечно, главным обра­
зом из результатов расследований и преследований
разного рода «оказательств» распространения новой
ереси. Он встретился тут с знакомым ему явлением
нравственного подъема, охватывающего целые группы
людей, вызывая в них потребность деятельности, «оказательства», чего бы это ни стоило, и горячее братство
преследуемых за то, что они считают самым высшим,
лучшим, должным.
Тот же массовый подъем душевного строя, но в дру­
гой среде и с совершенно иным идейным содержанием,
составляет существенную особенность также первого и,
пожалуй, единственного значительного беллетристиче­
ского произведения Степняка — его романа «Андрей
Кожухов». Степняк мог бы и про себя сказать извест­
ную фразу «Моп verre n’est pas grand, mais je bois dans
mon verre» *.
Он не только невелик, он плохо отшлифован, недоде­
лан, и все-таки в нем есть кое-что, чего вы не найдете
ни у кого другого. Его первый роман — это картина,
в которой замечательно только выражение лиц изобра­
женной на ней группы людей; выражение, у одних про­
являющееся сильнее, у других слабее, но, очевидно,
вызванное одной общей причиной, действующей на всех.
Только это и замечательно в картине, но без этого та
же группа, изображенная другими живописцами, оста­
валась непонятной, нелепой, а за ее изображения бра­
* Мой стакан невелик, но я пью из моего стакана (франц.). — Ред.
121

лись, между прочим, наши величайшие мастера, но
и у них, несмотря на все совершенство второстепенных
деталей и посторонних лиц, центральная группа остава­
лась невероятной, карикатурной, иногда неумышленно
(во всяком случае, в «Нови» Тургенева) карикатурной.
О многочисленных карикатурах (подчас тоже не умыш­
ленных: «Знамение времени» 2, например) третьестепент
ных писателей и говорить нечего.. Чтобы стать есте­
ственным и понятным, изображению недоставало
именно того, что смог показать один Степняк. Чтобы
придать хотя бы только внешнее, механическое, так ска­
зать, вероподобие своим произведениям, всем приходи?
лось рисовать исключительные или обманутые суще?
ства;
Герои Степняка обыкновенные люди, их героизм —
йх преступность'с административной точки зрения —
вытекали не из их личных, необычайных, исключитель­
ных свойств, а из общего подъема, охватившего целый
слой населения в его молодых представителях. В рево­
люционерах этот подъем только выразился с наибольшей интенсивностью и устойчивостью, они были гребнем общественной волны, которая поднималась все
выше благодаря их же сознательным .усилиям, но в то
же ’время создала и их самих и их усилия, превратила
в бесстрашных борцов хороших людей, которым, во
время общественного отлива, ' предстояло бы, при
русских условиях, пропасть одним из тех прозаиче­
ских, медленных и тоскливых способов, которые так
обстоятельно и подчас художественно изображены
в бесчисленных произведениях русской беллетри­
стики.
Вот этот-тд массовый, независимый как от исключи­
тельных свойств отдельных личностей, так и от чего бы
то ни было случайного или искусственного, характер
революционного движения отразился, как нам кажется;
в романе Степняка и, наверное, не отразился ни в од?
ном из беллетристических произведений на ту же тему:
Быть может, эту одностороннюю силу таланту Степняка
дало то самое ’ обстоятельство, которое помешало его
развитию. Революционер Степняк долго и сильно пере­
живал сам’ тот душевный подъем,, который выразился
в его романе; но если «служение муз не терпит суеты» 3,
то еще нетерпимее, быть может, относятся музы к про122

должительному и сильному сосредоточению. душевной
энергии своего служителя на чем бы то ни было вне
этого служения, а Степняку «борьба мешала быть поэ­
том.», и он никогда не допускал, чтобы «песни мешали»
ему «быть борцом»4. Орудия же борьбы он в беллетри­
стике никогда не видел, -работа над ней была для него
наслаждением, но когда нужно было изобличать, разъ­
яснять, доказывать, он писал статьи.
В посмертном романе Степняка, заглавие которого
мы выписали,. революционер. является лишь, эпизодиче­
ски, главные же действующие лица — крестьяне-штун-.
диеты.
...
Трудно теперь где бы то ни было пострадать за про­
поведь евангелия, но в России еще можно принять за
нее даже мученическую смерть; не на костре, правда,
а просто в остроге, от побоев сторожей, или от продол­
жительного пребывания в тюремном карцере за упор­
ство. Не «ревность о господе», конечно, тому причиной.
Едва ли когда бывало на свете духовенство, более фор­
мально относящееся к религии, более 'равнодушное ко
всему на свете, кроме собственного хозяйства, чем пра­
вославные батюшки. Сектантство может беспокоить их
единственно с точки зрения уменьшения доходов. Но
при нашем общем беззаконии и бесправии устроить го-,
нение слишком легко, чтобы этой легкостью не соблаз­
нялись люди, которым гонение выгодно. А с другой сто­
роны, всякое движение, одушевление, объединение,
хотя бы и под знаменем евангелия, действительно
вредно для нашего государственного строя, держа­
щегося разъединением обывателей, их апатией ко всему
не чисто личному.
Роман рисует первое гонение, выдержанное неболь­
шой штундистской общиной, недавно образовавшейся
среди православного населения. Живо обрисовано про­
буждение чувства ■ и мысли крестьян при переходе от
формального, казенного христианства к евангелию, с ко­
торым они впервые знакомятся, лишь становясь вра­
гами поповского, обрядового православия.
Чувствуется местами, что роман не доделан, что,
если ' бы автор сам готовил его к печати, он кое-что
выбросил бы, кое-что развил. Но то, что составляет глав­
ный мотив произведения, что увлекало - в нем самого
автора, заражает и чувство читателя. В особенности
123

удачно обрисована личность, первого распространителя
секты, нехозяйственного мужика Лукьяна, у которого
в обыкновенных делах слишком много «простоты» и не
хватает ловкости, но есть дар «ловца людей», дар убе­
дительной, полной чувства речи, обращающей их в его
веру. Его героизм на следствии и его мученичество глу­
боко трогательны именно по своей безграничной про­
стоте и беспритязательности. Мы указывали рядом
с достоинствами романов Степняка и на их несовер­
шенство в художественном отношении. Но меркой для
сравнения мы брали при этом те истинно художествен­
ные произведения, которых не так уж много на свете.
Берясь же за другую мерку, мы скажем, что русские
журналы переполнены несравненно слабейшими белле­
тристическими произведениями, которые забываются
тотчас по прочтении, не заражая читателя никаким чув­
ством, никаким настроением, потому именно, что в них
не вложено ничего подобного. Этого с читателем рома­
нов Степняка случиться не может. А впрочем, смотря по
читателю! Это чтенье не для сонных, довольных лю­
дей — ничего они в нем не поймут; не для эстетов, не
для поклонников «злой красоты» и вычурных героев
Минского5 или Гиппиус6, — красота героев Степняка
для них слишком проста и «добра». Не таких читателей
желали бы мы романам Степняка.
;
Теперь, когда Россия снова переживает обществен­
ный подъем, захвативший более глубокий и широкий
слой, чем предыдущий, в котором участвовал Степняк,
мы желали бы его романам, — как «Андрею Кожухову»,
слишком мало проникшему в России, так и «Штундисту» — побольше читателей именно из этого нового
слоя. Рабочие, «на психологию» которых «указывает»
автор письма, помещенного в № 8 «Рабочей мысли»7,
«зачитывавшие до дыр» «Подпольную Россию» Степ­
няка, «жившие вместе с ее героями, забывая всякие
опасности и трудности настоящего», с наслаждением
прочтут и эти романы. Ни террористами, ни штундистами они от них не сделаются, но переживут
вместе с их героями зарождающиеся уже и в них
самих чувства людей, отдавшихся великому, общему
делу, от которого не могут отказаться ни под какой
грозой.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ КРАВЧИНСКИЙ
(СТЕПНЯК)

28 декабря 1895 года громадная толпа жителей Лон­
дона собралась на площади перед вокзалом, чтобы про­
водить останки умершего русского изгнанника-револю­
ционера Сергея Михайловича Кравчинского, писавшего
под именем Степняка. По отзывам английской прессы,
такого широкого и торжественного выражения обще­
ственного сочувствия давно не видал Лондон.
«— Я знал Степняка и в течение нескольких лет
пользовался его дружбой и добрыми советами,—говорил
в своей прощальной речи член английского парламента,
рабочий-социалист Джон Бернс1. — Я знал его за доб­
рого, верного друга угнетенных всех национальностей...
Он соединил в себе сердце льва и добродушие ребенка.
Это был великодушный человек и крупная личность
в революционном движении Европы. И вот, чтобы за­
свидетельствовать это перед целым светом, мы сошлись
здесь, в самом сердце Лондона, где свободно пользуемся
тем, чего так страстно добиваются и за что. борются все
русские, подобно Степняку...»
«Великодушный человек»... «Сердце льва и добро­
душие ребенка»... Бернс указал действительно харак­
терные черты погибшего изгнанника.
Джону Бернсу, как и всем своим, многочисленным
заграничным знакомым и читателям последнего десяти­
летия, покойник был известен под именем Степняка. Но
в революционной, «подпольной России» семидесятых го­
дов одним из самых популярных, самых любимых имен
было имя Сергея Кравчинского. Оно тесно срослось
с самыми первыми .шагами революционного движения.
125

Кравчинский как будто лишь вместе с этим движе­
нием появился на свет божий. О его детстве почти ни­
чего не известно самым близким его людям. Он о нем
никогда не рассказывал. Где родился — он, кажется,
и сам не знал. Отец был военным доктором, и, следуя
за полком, семья часто переезжала с места на место.
Учился он в Орловском кадетском корпусе, затем в Пе­
тербургском артиллерийском училище; был произведен
в офицеры, но скоро вышел в отставку и поступил сту­
дентом в Лесной институт.
В начале семидесятых годов, незабвенных для ка­
ждого, кто принимал тогда участие в движении, Кравчинскому было около двадцати лет. Он участвовал в са­
мых первых шагах образовавшегося в Петербурге
в 1872 году кружка молодежи, ставшего потом извест­
ным под именем кружка «чайковцев», и был одним из
самых деятельных и несомненно самым талантливым его
членом.
Занявшись сперва распространением хороших ле­
гальных книг среди учащейся молодежи, кружок скоро
перешел к пропаганде среди рабочих, и Кравчинский
читал им популярные лекции за Невской заставой.
В 1873—1874 годах кружок чайковцев, а за ним и
вся захваченная движением интеллигентная молодежь
принимается за пропаганду среди крестьян, и одним из
первых отправляется «в народ» Кравчинский:. Чтобы
иметь предлог для своего появления в деревне и не воз­
будить подозрительности крестьян, пропагандисты счи­
тали нужным знать деревенские работы или какое-ни­
будь обычное в деревне ремесло. Для большинства
интеллигентов, не привычных ни к какому ручному
труду, это представляло почти непреодолимые трудности.
Сергей Кравчинский, кроме железного здоровья и боль­
шой физической силы, отличался еще необыкновенной
способностью ко всякому ручному труду. Он как-то
сразу выучивался всему, за что брался, и при этом очень
любил физическую работу. Это пристрастие осталось
у него на всю жизнь. Даже здесь, в Лондоне, завален­
ный литературной работой, он сам прокладывал газовые
трубы в своей квартире, делал мебель, красил полы,
двери и проч. Благодаря этой способности Кравчинский
был одним из немногих пропагандистов, ничуть не от­
стававших в работе от настоящих рабочих.
126

Еще недавно, незадолго до смерти, вспоминая оо
этом времени, Сергей с оживлением, с видимым удо­
вольствием уверял, что «был, право же, хорошим рабо­
чим. Все хвалили. Работал лучше самого Рогачева
(разгибавшего подковы силача-товарища, с которым он
вместе ходил «в народ»). Тот, конечно, был сильнее,
сразу больше поднимет, но не так вынослив. К вечеру,
бывало, совсем раскиснет, а -я ничего».
Одно время он жил у молокан, расспрашивал их об
их вере и рассказывал им о «своей». Ему не раз случа­
лось вспоминать о том голоде, который он там добро­
вольно переносил. Молокане часто постятся, и пост у них
заключается в том, чтобы ничего не есть по целым сут­
кам, причем работа продолжается, как обыкновенно.
«Можно бы, конечно, на стороне достать чего-нибудь
поесть: никто бы не заметил, — рассказывал он, — но,
по-моему, это было бы бессовестно».
Во все, за что ни брался Сергей, он всегда вклады­
вал всю свою душу и все делал «по совести».
Для той же пропаганды Кравчинский написал и свои
первые литературные произведения: «Мудрицу Нау­
мовну» и сказку «о копейке»3, в которых поэтически
изложил свои социалистические идеи. Странные это
вышли сказки. Через 3—4 года их автор делал уже са­
мые презрительные гримасы, когда ему упоминали
о них. Но в отместку заставлял свою близкую приятель­
ницу Эпштейн*, любившую дразнить его этими сказ­
ками, немедленно сознаться, что как они ни были плохи,
а все же многие, и она в том числе, проливали над ними
слезы. И в самом деле, хотя в этих юношеских произве­
дениях автор не успел еще справиться ни с собственной
фантазией, ни с идеями, ни со способом их изложения,
он все же выразил что-то, соответствовавшее восторжен­
ному настроению части его товарищей и способное, при
первом чтении, вызвать слезы наиболее впечатлитель­
ных из женщин.
Полный жизни, которою заражал всех окружающих/
художник по складу ума, идеализировавший, преувели*■ Анна Михайловна Эпштейн, когда-то деятельный член того
же кружка чайковцев, ведшая в течение многих лет контрабанд­
ную переправу людей и книг через русскую границу, умерла от
брлезни в Вене в ноябре того же І§95 года.

127

Кравчинский просидел десять месяцев в итальянской
тюрьме, из которой был освобожден в январе 1878 года
в силу амнистии, последовавшей за смертью короля
Виктора-Эммануила.
Переселившись в Женеву, он тотчас же принял са­
мое деятельное участие в журнале «Община»6, а затем
с первыми номерами этого журнала и с предложением
издавать подобный орган в самой России он появился
в последний раз на «жгучей мостовой Петербурга», как
назвал он ее в каком-то из своих произведений.
Это было в мае 1878 года. Кравчинский приехал
в самом радостном настроении и с твердым намерением
ни за что на свете не покидать русской борьбы «до конца».
«То есть до ареста», — замечали ему приятели, которым
он заявлял о своем решении. — «Нет, до победы!» —
возражал он с самой искренней уверенностью.
То, что застал он в Петербурге, могло — в особен­
ности при его складе ума — лишь усилить до последних
пределов его уверенность в близкой победе. По сравне­
нию с чайковцами, революционеры представляли теперь
действительно значительную силу, отличаясь от них и
в многих других отношениях.
Мы говорили о способности Кравчинского к идеали­
зации. Но мы вовсе не хотим этим сказать, чтобы он
видел в восхищавших его людях совсем не существо­
вавшие в них качества. Он обладал, наоборот, свое­
образным, но чрезвычайно тонким и быстрым чутьем,
указывавшим ему верные черты, которые он затем лишь
освещал таким ярким светом своего художнического
восхищения, что они являлись преображенными и от­
части преувеличенными. Он был убежден при этом, что
он-то именно и видит своих современников в том на­
стоящем свете, в каком они появятся в истории, а от
других самая близость людей и событий скрывает их
настоящие размеры. В разговорах с самыми скептиче­
скими приятелями он не раз ссылался на мемуары од­
ной из женщин французской революции, жаловавшейся,
что между ее современниками нет крупных людей, со­
ответствующих громадности совершающихся событий.
«А ведь теперь, прибавлял он, — при свете истории,
современники госпожи Роллан7 кажутся нам гиган­
тами». В письмах близким приятелям за границу, сооб­
щая впечатления первого знакомства с новыми для него
9 В. Засулич
19Q

в большинстве людьми, стоявшими теперь во главе рус­
ского движения, он проводил параллель между ними и
его прежними товарищами, чайковцами. Его новые
знакомые кажутся ему суше, уже, одностороннее чайковцев, но за то же они и крепче их, насколько закаленная
сталь крепче тонкого фарфора. По преданности делу они
никому не уступят, а по упорству в достижении намечен­
ных целей, по практичности, опытности они настолько
же превосходят чайковцев, как взрослые люди детей.
Параллель была в общих чертах, несомненно, верна.
Но главную силу этих. крепких и практичных людей,
в большинстве случаев нелегальных, то есть скомпроме­
тированных в прежних делах и живших под фальши­
выми паспортами, составляло то обстоятельство, что
среди общего брожения молодежи, не менее сильного,
чем во времена чайковцев, они образовали из себя
прекрасно организованный тайный центр, приобревший
над этой молодежью почти безграничное влияние. Орга­
низация имела также связи и пользовалась хорошей
репутацией среди некоторой части рабочих Петербурга,
с одной стороны, и в либеральном обществе — с другой.
Рассылая своих членов по провинциям, она стреми­
лась подчинить своему влиянию все рассыпанные по
России революционные кружки и успевала в этом. Она
имела правильно действовавшую тайную типографию,
беспрестанно дававшую знать о себе какой-нибудь бро­
шюркой, листком, прокламацией, и теперь приступившую
к изданию газеты «Земля и Воля». Это название, пере­
шедшее на всю организацию и приобревшее такую гром­
кую известность, было предложено Кравчинским.
Положение, занятое организацией, могло действи­
тельно производить впечатление значительной силы
даже на человека более скептического, чем был тогда
Кравчинский. Революционная партия достигала теперь
всей той, правда, хрупкой, призрачной, — как показали
последствия, силы, какой только могла достигнуть пар­
тия, опиравшаяся по необходимости почти исключи­
тельно на интеллигентную молодежь и имевшая воз­
можность рассчитывать на рабочих лишь как на второ­
степенный, вспомогательный отряд.
Время последнего пребывания в России едва ли не
было также самым сильным, ярким, самым богатым
впечатлениями временем в жизни самого Кравчинского.
130

Его статьи этого года в «Общине», а затем в «Земле
и Воле» совсем непохожи на обыкновенные газетные
статьи. Это — «стихотворения в прозе», поэзия, настоя­
щая, сильная поэзия революции. За три года, прошед­
ших с тех пор, как он писал свои сказки, Кравчинский
сделал громадные успехи: формою он владел теперь
прекрасно. От этих статей никто не мог бы, конечно,
расплакаться. Не слезы вызывали они: это были клики
торжества, предвкушение победы. При малейшей не­
искренности статьи в таком приподнятом тоне неизбежно
производят неприятное впечатление фразерства. Но
в том то и была сила Кравчинского, что этот тон был
в тот момент его естественным тоном, что его вера
в близкое торжество партии была вполне искренняя и
производила поэтому бодрое, хорошее впечатление.
Поэт и вместе воин, рыцарь по натуре, Кравчинский
жил в это время всеми фибрами своей души, всеми сто­
ронами своего существа. Среди революционеров в это
время все более и более зрела мысль о том способе
борьбы, который стал впоследствии известен под именем
«террористического», о вооруженных нападениях на наи­
более вредных и жестоких слуг деспотизма. Первое такое
дело, предпринятое организацией, — против Мезенцова8,
шефа жандармов и, следовательно, главного преследова­
теля революционеров, — было поручено Кравчинскому.
Блистательно выполнив его среди бела дня на люд­
ной улице Петербурга и избежав немедленных преследо­
ваний, он продолжал жить в том же городе, как ни
в чем Не бывало. Теперь дело шло о его голове. Прибли­
женные Мезенцова открыли даже общественную
подписку в пользу предателя, который выдаст, или
шпиона, который выследит убийцу. Ни доноса, ни спе­
циального выслеживанья бояться было нечего, от этого
вполне охраняла организация, но она не могла охранить
от случайного ареста, от последствий собственной не­
осторожности, а особенной осторожностью Кравчинский
никогда не отличался. Опять явилось у всех сильнейшее
желание выпроводить его из России. На этот раз гово­
рило не одно личное, а также и общественное чувство.
За последнее время все удавалось революционерам и
ничего не удавалось полиции: их тайная организация
в этот момент была, очевидно, лучше жандармской.
Никто из прогремевших за последнее время людей не
9*

131

был арестован. Действовавшая более года типография,
несмотря на большие суммы, назначенные на ее поимку,
была цела, и на «Землю и Волю» почти открыто прода­
вавшуюся в Петербурге, была даже объявлена подписка
«в местах и через лиц, публике известных». И это не
было пустым хвастовством. Благодаря организации
каждый из «публики», имеющий сколько-нибудь значи­
тельный круг знакомых, мог действительно добраться до
лиц, имеющих отношение к «Земле и Воле», но ни в ка­
ком случае, ни умышленно, ни по неосторожности не
мог никого выдать. При таких условиях арест,- казнь
такого видного человека, как Кравчинский, была бы
слишком большой удачей для правительства, подко­
сила бы радостную гордость партии. Всем хотелось
успокоиться на этот счет. Но уговорить Кравчинского
уехать добровольно в такой момент было немыслимо.
Прошло несколько месяцев, пока для него придумали
наконец поручение за границу, по-видимому, очень важ­
ное и выполнить которое всего лучше мог именно он.
Кравчинский поехал в полной уверенности вернуться к
выходу следующего номера «Земли и Воли», недели через
три, через месяц самое большее... и уже не вернулся.
Раз он оказался в Швейцарии, друзья сумели
создать ему тысячу препятствий для возвращения, обе«
щая позвать его, когда условия будут благоприятны. Он
ждал. Условия не улучшались, а становились, наоборот,
все труднее.
Раз, впрочем, уже в царствование Александра III,
когда большие потери, понесенные организацией «На­
родной Воли», — заменившей «Землю и Волю», — сде­
лали очень важным для нее присутствие такого «ста­
рого» революционера, как Кравчинский, его позвали,
обещая прислать все необходимое для возвращения. Он
ответил радостным согласием; но пока он ждал обещан­
ного, в России последовала новая катастрофа, раз­
бившая остатки старой организации и всякую надежду
для Сергея скоро увидеть родину9.
Потянулись долгие, серые годы изгнания. Он употре-'
бил их на упорный, непрерывный литературный труд.
В числе его многих выдающихся способностей была не­
обыкновенная способность к языкам. Познакомившись
с итальянским языком еще в тюрьме, он теперь написал
на нем самое известное из своих произведений «Под-

132

польная Россия» — ряд характеристик выдающихся ре­
волюционеров, а также некоторых сторон их деятель­
ности, переведенную почти на все европейские языки.
Он изучил потом английский язык и с 1884 года,
переселившись в Лондон, начал писать почти исключи­
тельно по-английски. В целом ряде книг * публицистиче­
ского характера он старался ознакомить английскую
публику с различными сторонами политической и обще­
ственной жизни России. Много упорного, добросовестного
труда вкладывал он в эти книги, но не увлекался, не удо­
влетворялся ими; он, в сущности, насиловал для них свой
талант, который тянул его в другую сторону. Эта работа
казалась ему обязательной ввиду поставленной им себе
задачи: создать в общественном мнении Англии течение,
враждебное русскому деспотизму и сочувственное рус­
скому освободительному движению. Для этого же он
читал лекции о- России и писал статьи в газеты. И его
усилия далеко не пропали даром. В бесчисленных
статьях о Степняке, наполнявших английские газеты
в течение 10—15 дней после его смерти, не раз было
указано на то, что своей деятельностью он повлиял на
мнение о России некоторой части английского общества.
Успешности его усилий содействовали также много­
численные знакомства, дружеские связи, приобретенные
им в различных слоях лондонского населения. Под влия­
нием дошедших из Сибири ужасных известий об избие­
ниях ссыльных в Якутске, о казни неоправившихся
от ран жертв этого избиения и наказании розгами по­
литической заключенной на Каре, Сигиды и, Кравчин­
скому удалось даже в 1890 году образовать из англичан
небольшое общество «Друзей русской свободы», издаю­
щее до сих пор газету, посвященную русским делам 12.
Он писал также небольшие брошюры и предисловия для
русского «Фонда Вольной Прессы 13 в Лондоне».
Вся эта обязательная работа мешала ему сосредото­
читься на той литературной деятельности, которая до­
ставляла ему наслаждение и где, наверное, он мог бы
достичь очень многого.
*■ «Россия под царями», «Русские грозовые тучи», «Русское кре­
стьянство» и, наконец, последняя, недавно вышедшая книга, нача­
тая автором тотчас после смерти Александра III, изображающая
бедствия, причиненные России этим царствованием 10.
133

По крайней, мере его первое и единственное крупное
произведение этого рода, роман из жизни русских рево­
люционеров, русский перевод которого издается теперь
его вдовой под заглавием «Андрей Кожухов», является
несомненно самым значительным его произведением.
Это, в сущности, единственное во всей русской литера­
туре художественное воспроизведение жизни русских
революционеров, сделанное человеком, знавшим эту
жизнь. Действие романа охватывает именно тот момент
революционной борьбы, который Кравчинский так ярко
пережил во время своей последней поездки в Россию.
Хотя в каждой строчке романа чувствуется горячая
нежность автора к его героям, но тех слишком сгущен­
ных красок, того восторженного лиризма, который заме­
чался в его юношеских произведениях, здесь уже нет.
И люди и события являются в этом романе в их настоя­
щем свете и размерах. Это хорошее произведение, хотя
ему и пришлось писать его в самых трудных условиях:
на чужом языке, воображая перед собою чужих читате­
лей, все привычки которых так резко отличаются от
русских. .
После этого романа ему удалось издать лишь не­
большой рассказ, да осталась неизданной одна драма 14.
Но планов относительно этого рода произведений у него
было множество. Он все мечтал выгадать как-нибудь
промежуток времени, свободный от всяких текущих обя­
занностей, чтобы целиком посвятить его художествен­
ному творчеству.
Хотя его жизнь была полна деятельности, хотя он
достиг многого, тем не менее он еще не исчерпал, не
развил до конца всех способностей, лежавших в его бо­
гато одаренной натуре, когда, по ужасной случайности,
был убит, переходя полотно железной дороги, наско­
чившим поездом *.
* Чтобы понять эту случайность, заметим, что непосредственно
перед открытым проходом, на котором произошло несчастье, же­
лезная дорога делает крутой поворот, и в ту минуту, когда Крав­
чинский переходил рельсы, поезд подошел к нему сзади, так ска­
зать, из-за угла. Свисток был дан слишком поздно, а шум поезда
не мог предостеречь Сергея. Этот шум так часто слышен в той
местности, что при малейшей рассеянности не доходит до созна­
ния, а Сергей «шел, глубоко задумавшись», как показали на след­
ствии видевшие катастрофу рабочие.
134

Мы отлично знаем, что этот краткий перечень собы­
тий его жизни не дает, в сущности, никакого понятия
о всей величине утраты, понесенной нашей революцион­
ной партией, еще меньше говорит он о живой прелести
его личности. Чтобы дать ее почувствовать читателю на
нескольких страницах, несколькими штрихами, для этого
нужно бы его перо, перо самого Сергея.

КРЕПОСТНАЯ ПОДКЛАДКА
«ПРОГРЕССИВНЫХ» РЕЧЕЙ
(Критический этюд)

«Не угашайте духа...» «Истинный ум, не показной, не
фольговый, в том. и состоит, чтобы все оживить собою,
всему подыскать и надлежащее место, и надлежащую
роль. В том же состоит и истинная человечность. Они
провозвестники мира и счастия, они ободряют -и успо­
каивают, они дают надежду, они вносят единение».
(Курсив наш). Истинный ум «не с иронией, а с радост­
ным участием встретит всякое начинание, клонящееся
к торжеству света, истины и любви». Но зато «какая...
предательская, опасная, обоюдоострая вещь» противо­
положный этому истинному уму «голый рассудок, не
вдохновляемый и не направляемый живым и участли­
вым человеческим чувством! Человек, обладающий та­
ким рассудком, относится к вопросам жизни и к вопро­
сам личности, как к каким-то научным задачам...
с решением которых можно действительно не торопиться.
Томления живой души он понять не в состоянии и по­
этому «угашает дух». «Хитроумный резонер», ’ он ни­
чем не лучше «того метафизика, который никак не
хотел просто вылезть из ямы, в которую попал слу­
чайно...»
Кто этот зловредный человек? Не правда ли, ка­
жется, что это последователь «экономического материа­
лизма» в изображении гг. В. В., Михайловского, Кри­
венко 1 и проч.? На самом же деле эти слова написаны
в 1888 году, когда вышеупомянутое несимпатичное
136

направление еще не тревожило кошмарами мирного сна
наших добрых писателей. Они взяты нами из статьи
г. Протопопова «По поводу одной повести» *, а сама по­
весть—«Трудное время» Слепцова — была в первый
раз напечатана в «Современнике» за 1865 год2. Как
приведенные нами строчки, так и вся статья г. Прото­
попова направлены против одного из действующих лиц
повести — злого писателя Рязанова, представителя от­
рицательного и разъединяющего направления 60-х гг.,
и в то же время в защиту другого героя повести:— доб­
рого помещика Щетинина, представителя тогдашнего
положительного, объединяющего и практического на­
правления.
Время действия художественно правдивой и полной
глубокого смысла повести Слепцова — лето 1864 года3,
место действия — усадьба Щетининых; сущность содер­
жания исчерпывается в главных чертах разговорами
между вышеупомянутыми лицами повести и еще третьим
собеседником, молоденькой женой Щетинина, для кото­
рой эти разговоры — страшно серьезные, несмотря на
характерный для 60-х гг. шутливый тон Рязанова,—
имели решающее значение, совершенно перевернув ее
внутреннюю, а затем и внешнюю жизнь. Таких, ре­
шающих судьбу людей, споров и разговоров велось
немало в 60-х и 70-х годах по дворянским усадьбам и
по церковным домам самых захолустных сел и дере­
вень.
Все содержание повести Слепцова выхвачено прямо
из жизни того момента, подслушаны те разговоры, кото­
рые велись именно тогда, и в то же время в этой старой
повести есть что-то более современное, чем в повестях и
романах, наполняющих книжки журналов за 1897 год.
И это впечатление современности еще усиливается, когда
к трем главным действующим лицам повести в нашем
воображении присоединяется еще четвертый собесед­
ник.
Статья г. Протопопова написана с большим чувством.
В спорах Щетинина с Рязановым ее автор принимает
самое деятельное участие; он то подсказывает Щети­
нину аргументы, то, устранив своего ненаходчивого
друга, сам говорит от его имени, то набрасывается на
* «Северный вестник», 1888 г., № 5.
137

Рязанова от своего собственного, пытаясь пристыдить
его текстами из священного писания. Содержание статьи
так тесно связывается в нашем представлении с содер­
жанием повести, что при всех разговорах ее действую­
щих лиц для нас непременно присутствует и сам г. Про­
топопов в качестве одного из них. Он нам предста­
вляется то старым родственником Щетинина, то самим
Щетининым, ставшим с годами речистее, развязней и
усвоившим себе чувствительный, полный пиетизма, жар­
гон, выработавшийся лишь в 80-х гг. и совершенно чу­
ждый не только злым отрицателям, но и самым добрым,
мирным прогрессистам 60-х годов.
Повесть застает Щетинина уже три года хозяйни­
чающим в деревне. Пред отъездом из Петербурга он
был, очевидно, под влиянием людей, охваченных самым
крайним настроением того времени. Из деревни он, по
словам Рязанова, сперва писал ему «черт знает что...
куда-то все меня призывал... исполнить долг честного
гражданина... об алтаре там... опасный человек». То же
пел тогда Щетинин и своей будущей жене:
. «— Когда ты хотел на мне жениться, что ты мне ска­
зал тогда? Вспомни!—упрекает она мужа через не­
сколько недель после рокового для их спокойствия при­
езда Рязанова, которого Щетинин пригласил на свою
беду полечиться воздухом.
— Что я сказал?
— Ты мне сказал: мы будем вместе работать, мы
будем делать великое дело, которое, может быть, по­
губит нас, и не только нас, но и всех наших, — но я не
боюсь этого. Если вы чувствуете в себе силы, пойдемте
вместе. Я и пошла-... Я не совсем понимала... я только
чувствовала, я догадывалась... И я пошла бы куда
угодно... И чем же все это кончилось? Тем, что ты ру­
гаешься с мужиками из-за. каждой копейки, а я огурцы
солю да слушаю, как мужики бьют своих жен, и хло­
паю на них глазами...»
Она сперва решила было, что он обманул ее, но по­
том поняла, что обман был бессознателен. Своих фраз
Щетинин и сам не понимал, то есть не вкладывал в них
никакого определенного смысла, но в то время он тоже
что-то «чувствовал». Это видно из того, что^ в момент
освобождения он предложил'своим бывшим крепостным
ту землю, которой они владели, без выкупа, но с усло­
138

вием, «чтобы у них все было общее». Земледельческую
артель, должно быть, хотел завести, а когда крестьяне
заупрямились, он уступил им землю даже и без этого
условия. Тем не менее недоразумения с крестьянами
длились у него целых три года и кончились лишь при
содействии мирового посредника («Отличный, брат, че­
ловек!»— говорит о нем Щетинин Рязанову).
Тем временем Щетинин принялся хозяйничать на
своей остальной земле, представлявшей, очевидно, до­
вольно крупное имение, и постепенно втянулся в хозяй­
ство, в чем и старается оправдаться перед Рязановымв первый же день его приезда. Нужно подготовить коечто для будущих детей, говорит он... «нужно гнездо
свить».
«Какого же тебе еще гнезда?.. Или ты, может быть,
намереваешься для каждого по курятнику выстроить?» —
недоумевает плебей Рязанов, сын сельского священника,
обремененного, как многочисленным семейством, так и
страстью к спиртным напиткам. Он тут же рассказы­
вает, как его мать, попадья, для каждой дочки в отдель­
ный короб приданое копила, из-за чего у сестер выхо­
дили «неимоверные драки. Только один отец и поми­
рит, бывало: возьмет, да у всех трех приданое-то и про­
пьет».
«— А все-таки, брат, что ты там ни толкуй, а без
этого нельзя, — говорит Щетинин.
— Без чего нельзя?
— Да без того, чтобы не копить.
■— Ну, это -кому как. Одному нельзя не копить,
а другому нельзя не пропить...» — Щетинин и на сле­
дующий день все продолжает твердить: «нельзя, брат»,
не хозяйничать, «никак нельзя». Но злой Рязанов никак
не хочет успокоить его подтверждением,. что действи­
тельно, мол, нельзя,
— Да, — как будто размышляя, сказал он и потом
прибавил: — зверь такой есть — бобер (следует комиче­
ское описание бобра). И теперь куда хочешь ты его по­
сади, хоть на колокольню, дай ему хворостку, он сейчас
начнет плотину строить. Вот он может о себе сказать,
что .ему без этого уж никак нельзя.
Но, посвящая все свои будничные помыслы хозяй­
ству, -Щетинин сохранил — очень смутное, правда,—
праздничное убеждение, что он не просто хозяйничает,
139

а пользу крестьянам приносит, какое-то социальное дело
не то делает, не то собирается делать, хотя в чем оно,
собственно, состоит, и сам не знает. Рассказав Рязанову
историю своих недоразумений с крестьянами, из кото­
рой он вынес убеждение, что те своей выгоды совер­
шенно не понимают, он на вопрос своего собеседника:
«— Ну, таким манером, стало быть, ты свершил
в пределе земном все земное? — отвечает:
— Какое! Нет брат, это еще только начало.
— А еще-то что же?
— А тут-то вот и начинается настоящее дело.
— Уголовное?
— Социальное, любезный друг, социальное.
— Мм-да. Вот оно что!... Теперь я начинаю понимать,
что ты мне тогда писал в Петербург. Да. Ну, так как же
социальная-то пропаганда...
— Все ты вздор городишь... Я знаю, что ты ду­
маешь... Никаких я теорий не провожу, а делаю только
то, что всякий из нас обязан делать...
Щетинин встал с дивана, провел рукою по волосам
и сейчас же опять сел: он, по-видимому, затруднялся,
с чего начать, — и царапал клеенку на диване.
— Прежде всего, — заговорил Щетинин, — всякое
общественное дело тогда только может быть прочно,
когда оно основано на чисто народных началах... Пока
народ не подал своего голоса, никакая пропаганда не
поведет ни ж чему.
— Ну, так что же?
— А то, что, следовательно, мы должны все наши
силы направить на то... Да ты, может быть, спать хо­
чешь?!»
Рязанов выводит его из затруднения, подтвердивши,
что действительно хочет. На другой день, однако, Щети­
нин снова пытается показать себя Рязанову с празднич­
ной стороны.'Он, правда, переменился в противополож­
ность Рязанову, оставшемуся прежним («с чего мне
меняться» — подтверждает гость), но переменился к луч­
шему, узнал действительность, стал практичнее.
«— Петербург, — рассуждает
Щетинин, — отучает
смотреть на вещи прямо, в вас исчезает чувство дей­
ствительности...
.— Да ты это насчет выкупных операций, что ли? —
спросил Рязанов.
140

— Нет, брат, я о другом говорю. Я говорю о той
грубой действительности, которая нас окружает... По­
живи-ка, брат, здесь да погляди на нас, чернорабочих,
как мы тут с сырым материалом управляемся... Вот я
тебе покажу, что это за люди, с которыми нам прихо­
дится иметь дело... Мы должны мало того что помогать
им, но еще убеждать и упрашивать, чтобы они нам по­
зволили им же быть полезными.
— Как это Гамлет говорит: «Нынче добродетель
должна униженно молить порок, чтобы он позволил
ей...»4
— Да, брат, — перебил Щетинин, — униженно молить
порок. Я серьезно говорю. Если взялся за дело, так уж
не до иронии.
— Какая тут ирония! — сказал Рязанов. — Это уж
филантропия, а не ирония».
Г. Протопопов чувствует сильнейшее негодование на
Рязанова за то, что тот так холодно отнесся «к излия­
ниям души» Щетинина, в особенности же за то, что,
узнав о безвозмездной уступке крестьянам земли, не
обнял Щетинина, не пришел в восторг, а только спро­
сил: «Ну, таким манером, стало быть, ты совершил
в пределе земном все земное?» «Вот это-то именно и
значит угашать дух. Это именно мы и называем не­
нужною, а потому бессмысленною жестокостью» *.
Если рассматривать поведение Рязанова в пределах
повести, так надо вспомнить, что ведь он расстался со
Щетининым в такой момент, когда тот был не помещи­
ком, а недавно кончившим курс студентом, собиравшимся
«делать великое дело» и «погибнуть». В том мирке, где
они оба тогда вращались, не могло быть ни малейшего
сомнения^ относительно принадлежности крестьянам той
земли, которою они владели, да и остальное-то иму­
щество Щетинина находилось, по всему вероятию,
в некотором подозрении. Если бы в то время кто-нибудь
вздумал расхваливать Щетинина за такой поступок, он
должен бы обидеться. Похвалы намекали бы на предпо­
ложение, что он мог поступить и иначе. К Щетининупомещику Рязанов еще только присматривался. Ирония
* «Северный вестник», 1888 г., № 5, «По поводу одной повести»,
стр. 7.
141

его фразы относилась, конечно, не к факту уступки
земли крестьянам, а к новому положению Щетинина,
к его превращению «в бобра». Щетинин так и понял
Рязанова и тотчас же принялся уверять его, что не
просто хозяйничает, а «социальное дело» делает. Он не
понял только, что с точки зрения Рязанова ему действи­
тельно следовало, раз он превратился в помещика, от­
бросить фразы о «социальном деле» и уж в особенности
всякие претензии знать пользу крестьян лучше их
самих. Но г.. Протопопов говорит, что его статья «не
этюд по индивидуальной психологии. Не характеры
наших героев интересуют нас, а их относительное поло­
жение, их взаимная группировка и общественные ре­
зультаты, отсюда вытекающие»
То же самое интере­
сует и нас.
Но неужели же г. Протопопову и с этой более общей
точки зрения кажется, что просвещенные помещики того
времени получили недостаточно похвал и ободрения?
Полную дань всех этих благ получила уступившая
землю без выкупа дюжина людей 40-х годов и та горсть
юных дворян, которых реформа застала добрыми сту­
дентами и в то же время самостоятельными владель­
цами имений. Но не только эта капля в помещичьем
море, действительно совершившая «в пределе, земном
все земное», а все. наше образованное общество, «вы­
несшее на своих плечах великую идею освобождения
крестьян с землею» и получившее по повышенной оценке
за плохую землю великолепнейший выкуп, прославля­
лось без конца и ставилось в пример всем Европам за
свою «бескорыстную преданность народному благу»,
хотя и представить себе невозможно, на каких бы это
еще более выгодных условиях можно было освободить
крестьян?
л
О преданности образованного общества того времени
благу народа сложилась, и до сих пор живет, несмотря
на начинающую подтачивать ее историческую критику,
целая легенда. Неужели было так плохо, что в этот са­
модовольный хор вмешалась насмешливая, истребляю­
щая нотка отрицателей? Но вернемся к повести.
Сейчас же вслед за разговором о недостатках «сы­
рого материала», с которым «нам приходится иметь
* Ibid., стр. 20.
142

дело», один из представителей этого «сырого материала»
приходит выпрашивать свою загнанную телушку. Щети­
нин требует 2 р. 20 к. штрафу за потраву, показывает
мужику таксу и заявляет, что штраф на него сам закон
накладывает. «Пойми, что мне твоих денег не нужно, —
внушает он кланяющемуся в ноги собственнику взятой
В плен телушки, — я от этого не разбогатею. Я беру
с тебя штраф для того, чтобы ты был вперед осмотри­
тельнее, зря не распускал бы скотины. Сами же вы бла­
годарить будете, что вас уму-разуму-учат...» — «И так
много довольны... Благодарю покорно», — лицемерил
мужик, но телушки так-таки и не выпросил.
Загонянье крестьянской скотины получило тотчас же
после освобождения громадное распространение среди
как либеральных, так и реакционных помещиков. Пер­
вые украшали это занятие фразами о пользе самих кре­
стьян, о внушении им уважения к закону и собствен­
ности. Последние откровенно руководствовались: кото­
рые побогачежеланием показать крестьянам, что при
воле им стало хуже, а победнее — просто видели в этом
лишнюю статью дохода.
Загнанная скотина играет немалую роль и в дея­
тельности Щетинина. У него имеется письмоводитель.
«Да что письмоводитель? Черта ли тут? — характеризует
этот последний свою деятельность Рязанову — Дела...
Какие дела?.. Теленок в огород зашел, на грош потравы,
на четвертак навозу одного накладет. Дело!.. Посред­
ник... Судить... Я говорю, Александр Васильевич (имя
Щетинина): палкой их... У него обыкновенно один раз­
говор— из газет... Гуманность!..»
Этот .письмоводитель большой скептик, и не мудрено.
Результаты педагогических порывов Щетинина гораздо
виднее ему, чем барину. Тот же мужик, который, упра­
шивая Щетинина, кланяется ему и благодарит за науку,
в разговоре с письмоводителем не стесняется в выраже­
нии своих чувств по поводу загнанной телушки. Пусть
только зайдет к нему щетининская скотина — он и за­
гонять не станет.
«— Это тягайся там с вами еще! А не замай же, я ей
ноги переломаю, она лучше ходить не станет.
— Вот ты поговори еще!
— Право-слово, переломаю...
— Нет, я вижу, ты еще не умеешь молить порок,
143

чтобы он тебе позволил, оштрафовать себя», — замечает
Рязанов по удалении мужика.
«Такая дрянь — мужичонка, — принимается пояснять
свое поведение Щетинин. — Когда ему нужно чтонибудь, так- клянчит, а случись, что понадобится купить
у него десяток яиц, так готов рубашку снять. Не лучше
и другие». Тут Щетинин говорит не газетные, а свои
собственные слова, но тотчас же спохватывается и снова
переходит к газетным.
«— Нужно виуШить им побольше доверия, — говорит
он, — нужно, чтобы мы сами к себе были построже, то­
гда и они будут...
— Дешевле брать за яйца, вероятно», — подсказы­
вает Рязанов.
«— Нет, будут строже к себе...
— С какой стати?
— Ас такой стати, что сами увидят.
— Что?
— Да что так лучше...
— А сам-то ты веришь, что так лучше будет?»
Вопрос, в сущности, как нельзя более серьезный, но
Щетинин, не вкладывавший определенного смысла
в свои газетные речи, считавший их аксиомами, не тре­
бующими доказательства, не понял вопроса и ответил
газетной же фразой о том, что всякий деятель верит
в свое дело.
Бедный Щетинин скоро потерял всякую надежду по­
казать Рязанову, в чем же заключается его работа над
«сырым материалом».
Недели через две Рязанов спросил его:
«— Что ты такое начал рассказывать, когда я при­
ехал, помнишь? Про какое-то социальное дело...
— Нет, оставь это — прошу я тебя: сделай милость,
оставь», — ответил Щетинин.
Не меньше соседних крестьян доставляли Щетинину
огорчений и его собственные рабочие и прислуга. Наня­
тые им плотники «не переметили нижние венцы в по­
стройке, перепутали, вышло скверно».
«Уж я их ругал, ругал» — говорит Щетинин жене,
но, заметив Рязанова, начинает пояснять ему весь раз­
мер вины плотников. Пришли оборванные, умоляли
взять на работу. Он такую плату назначил, которой они
нигде бы не получили, задатки выдал, а они вместо бла-

144

годарности убытку ему рублей на 50 сделали, хорошо ли
это? Рязанов соглашается, что нехорошо.
«Ну, не имел ли я права называть их мошенни­
ками?» — подхватывает ободренный Щетинин.
Рязанов отвечает, что не имел ни малейшего. Они
не крепостные, ругательство — это личное оскорбление,
а вот убытки с них взыскать через мирового посред­
ника — это он может.
«— А что бы ты сказал, — спросил Щетинин, — если
бы я в самом деле так поступил?
— Сказал бы, что ты примерный хозяин и человек
последовательный», — ответил Рязанов.
Щетинин возражает, что в практических делах нельзя
требовать последовательности.
«— Ну да. С нас нельзя требовать, а с плотников
можно. Это так.
— Нет, неправда. Этого и сравнивать нельзя,—
возразил Щетинин.
— Почему же?
— А потому, что прежде всего у них нет никакой
определенной цели, к которой бы они стремились... Они
только о том и стараются, чтобы работать как можно
меньше, а получать как можно больше...
— Мм... Что же это, по-моему, цель довольно опре­
деленная. Какой же тебе еще? Ты ведь, кажется, гово­
рил, что у них нет никакой?
— Да разве это цель?
— Что же это такое?
— Это так, черт знает что, какое-то бессознательное
стремление.
— Стремление! Стремление, обыкновенно, предпола­
гает и цель. Ну, да хорошо, положим, стремление, и
притом бессознательное. К чему же они стремятся?
К тому вот, как ты говоришь, чтобы как можно меньше
работать и как можно больше получать. Ты находишь,
что это стремление нехорошее. Ну, а теперь позволь
тебя спросить, ты сам-то к чему же стремишься? К тому,
чтобы как можно больше работать и как можно меньше
получать? Так, что ли?
— Н-не...
— Ну, так что же тут разговаривать еще! Стало
быть, стремления-то у нас с ними одни и те же; раз­
ница только в том, что мы сознательно желали бы их
10 В. Засулич

145

приспособить к нашему хозяйству, они же, как все глупорожденные, бессознательно упираются и всячески
стараются схитрить. Ну, а на этот случай у нас средства
такие имеются для понуждения их...
Вот и хороводимся мы таким манером и долго еще
будем хороводиться, доколе мера беззаконий наших не
исполнится. Только зачем же тут церемониться-то уж
очень, нюни-то разводить зачем, я не понимаю? Штука
эта самая простая, а весь вопрос в том, кто кого; стало
быть, главная вещь — не конфузься...»
То же старается Рязанов выяснить своим собеседни­
кам и в других разговорах на подходящие темы. Он по­
стоянно сводит просвещенное дворянство на один уро­
вень с тем якобы «сырым материалом», над которым
оно имеет претензию трудиться. Цели у вас с ним одни,
а интересы противоположны, и между вами идет борьба',
в которой вы, гг. дворяне, вооружены и прямо и кос­
венно неизмеримо лучше своих противников. Получать
при этом еще и нравственные барыши, в виде претен­
зии знать интересы своих противников лучше их самих,
и чувствовать себя заслуживающими их благодар­
ности — это уж от лукавого.
У Щетинина это лукавство бессознательно, в истин­
ности усвоенной им фразеологии он не сомневается, но
сама бессознательность-то до известной степени умыш­
ленна, он не хочет расставаться с ней, он защищается
против того сознания, которым быстро проникается не
заинтересованная в бессознательности Марья Нико­
лаевна.
Еще один образчик разговоров на ту же тему.
Посланный за покупками слуга Щетинина пропил
три рубля. Щетинин, конечно, рассержен, обижен. Он
предлагает Рязанову представить себя на его месте и
сказать, как бы он поступил. Рязанов отказывается:
дело идет о том, как отомстить за обиду, а он ника­
кой обиды не чувствует. В положении Щетинина он ни­
когда не будет, и как поступил бы на его месте — не
знает.
«— Я одного только не понимаю, — рассуждает не до­
бившийся ответа Щетинин, — почему не сказать прямо.
Если бы он мне сказал: «Я еду на ярмарку, я хочу пьян­
ствовать». Я бы ему, не говоря ни слова, целковый
в руки, — ступай, батюшка... Об одном прошу только,

146

скажи прямо! Нет, обманом, видишь ли, лучше. «По­
милуйте, я, говорит, теперь закаялся, капли в рот не
беру». Согласись, что это подло?
— Что подло? Закаиваться?
— Нет, обманывать.
— Соглашаюсь, что вообще, в принципе, обманывать
подло.
— Ну, вот. Я только об этом и говорю. Скажи
прямо.
— Да, я вот буду к тебе в карты смотреть, — это ни­
чего; а ты ко мне не смотри, — это подло. А то я, пожа­
луй, и смотреть не буду: скажи прямо, какие у тебя
карты. Это прелестно.
— Совсем не то. Играть — так, по-моему, играть на
чести.
— Я не знаю, зачем ты тут такие слова примеши­
ваешь. На чести! Враг всегда поступает подло; и чем
подлее, тем больше ему чести.
— Ну нет, брат, я не желаю придерживаться таких
правил...
— Ты, может быть, желаешь уподобиться Ари­
стиду.5 и побеждать врагов великодушием? Так это ты
можешь, — говорит потом Рязанов.
— Что же такое? Ну, желаю, — подтверждает Ще­
тинин.
— Да. Оно, конечно, с одной стороны, и возвы­
шенно... да только в хозяйском-то деле, я полагаю, не
безубыточно.
— Это мое дело.
— Разумеется... Никто тебе и не мешает. Ну, а вот
рассчитывать на великодушие противника — это уж,
брат, по-моему, штука рискованная».
Надо заметить, что этот разговор происходит уж
после объяснений Щетинина с женой и брошенного ею
обвинения, что вместо великого дела и всяких жертв, на
которые он ее звал, он ругается с мужиками из-за ко­
пеек, и что они — «помещики как помещики».
Бедняге Щетинину хочется показать, что если он и
ругается с пропившим три рубля Федькой Скворцовым,
так виноват же не он, а Федька, и ругается он не из-за
денег, собственно, а ему обидно отсутствие в Федьке
прямоты и откровенности.
Г. Протопопов пытается помочь в этом Щетинину,

10*

147

выразив его чувства более высоким слогом. Дело идет
не об обиде, возражает он Рязанову, а «о принципе, об
установлении правильных отношений между хозяином и
его рабочими».
Наделенный лишь «голым рассуждением» без вся­
кого чувства, Рязанов «не понимает, что в лице своего
приятеля он имеет не злобного и хищного эксплуата­
тора... а, наоборот, имеет человека, который жаждет
внести в свои отношения к подчиненным людям правду
и справедливость
.
*
Но возражения г. Протопопова попадают мимо цели:
Рязанов, конечно, не считает своего приятеля ни злост­
ным, ни хищным эксплуататором, а добродушным поме­
щиком, желающим воображать, будто применяет на
практике какие-то обрывки привезенных из Петербурга
хороших слов. Но он видит тоже, что под неотразимым
влиянием его помещичьего положения хорошие слова
превратились у него в самые лживые и нелепейшие пре­
тензии, только увеличивающие необходимость для него
беспрерывно ругаться из-за копеек.
В самом деле, возьмем хоть требование от рабо­
чих прямоты и откровенности. «Об одном прошу, говори
прямо». Просил их об этом Щетинин, вероятно, в самой
общей форме, не иллюстрируя своей просьбы никакими
конкретными примерами, а рабочие, по всему вероя­
тию, так же мало обращали внимания на эти просьбы,
как и на все прочие «разговоры из газет о гуман­
ности».
Но если бы он ясно растолковал рабочим, что стоит
кому-нибудь из них «прямо сказать»: «Хочу пьянство­
вать», — чтобы получить рубль, охотников нашлось бы
не мало, в особенности, если бы рубль выдавался не
в счет заработной платы. Почувствовали бы учащенное
желание выпить даже и те, которые раньше не пили.
Чтобы не воспользоваться таким предложением, найти
его ниже своего достоинства, нужно такое развитие
самосознания, такая классовая гордость, которой не
могло еще быть у вчерашних крепостных. «Прямоту»
Щетинин получил бы, но что сталось бы с его хозяй­
ством? и не счел ли бы он откровенность рабочих еще
большей «подлостью», чем их прежнюю непрямоту? Но
* Ibid., 9, 10.

148

не такая картина мелькала, конечно, в воображении
Щетинина при мысли о «прямоте». Ему хотелось бы,
чтобы «сырой материал» отдал на его усмотрение свои
помыслы и желания. Никогда бы не напивался, не ле­
нился и проч, без его разрешения. И тогда — Щетинин
обещает это Рязанову и своей жене — он будет, смотря
по заслугам, позволять рабочим иной раз и выпить и
полениться.
Как Щетинину, так и г. Протопопову (по крайней
мере в том преисполненном христианской любви на­
строении, в каком он писал свою статью) такие отно­
шения между хозяином и его рабочими, представляю­
щие идеализированную копию с крепостных отношений,
могли показаться правильными. Для Рязанова же, пред­
ставителя отрицательного, плебейского направления,
они не могли не представляться самыми неправиль­
ными— при наемном труде, какие только можно вообра­
зить себе. Мечта же о таких отношениях, при своей пол­
нейшей неосуществимости, вела только к- лишнему
раздражению и «распусканию нюнь» со стороны Щети­
нина. К тому же вели и другие фразы, при помощи ко­
торых он полусознательно пытался подняться на пьеде­
стал по сравнению с «сырым материалом».
Что, если бы, например, вместо нелепых фраз о соб­
ственной пользе крестьянина, о благодарности и науке,
Щетинин откровенно заявил бы хозяину загнанной те­
лушки, что неукоснительно пользуется своим правом
взять с него 2 руб. 20 коп. за то, что тот также неукос­
нительно воспользовался возможностью сорвать с него
втридорога за яйца? Таким правдивым образом мотиви­
рованный отказ был бы, конечно, точно так -же огорчи­
телен для мужика, но раздражения вызвал бы, ве­
роятно, гораздо меньше. Так поступить мог бы он сам
с насолившим ему соседом: как аукнется, так и отклик­
нется. Такой мотив был бы понятен крестьянину. Но
чтобы кто-нибудь стал делать человеку пакость не по
злобе и не для своей пользы,- а для его же собствен­
ной,— этого нельзя понять, этому невозможно поверить.
С барином, несущим такие «сумасшедшие пустяки»,
нельзя говорить серьезно, с- ним нельзя рассчитать за­
ранее, что он сделает, чего не сделает, -остается только,
хочешь не хочешь, врать ему на каждом шагу и ловить
случай получить с него какую-нибудь выгоду.
149

Простое объяснение своей неумолимости в вопросе
о телушке, сорвавшееся у Щетинина в разговоре с Ря­
зановым, ставило его на один нравственный уровень
с обыкновенным «буржуазным» хозяином, но открывало
возможность более резонных и спокойных отношений
с крестьянами. Помня свойства своей телушки, мужик
мог поостеречься заламывать в другой раз непомерную
цену за яйца. С другой стороны, не прикрашенная фра­
зерством охота за телушками могла бы опротиветь
и самому Щетинину. Ведь он действительно не хищ­
ный.
Но взаимное раздражение, война и неурядица шли
в хозяйстве не одних Щетининых, а представляли и про­
должают представлять обычное явление по всему лицу
помещичьей России. Не фразы, следовательно, причи­
нили его? Конечно, нет, так как и сами фразы-то на
почве хозяйства тотчас выродились в одно из видоиз­
менений более общего явления.
Щетинин ищет от своего хозяйства не одной мате­
риальной, а также и нравственной выгоды. Ему хочется
воображать, что он не просто хозяйничает, а не то де­
лает, не то собирается делать какое-то социальное дело.
Во всех столкновениях с крестьянами, с батраками его
раздражают не одни убытки, а отсутствие с их стороны
доверия, откровенности, благодарности и проч., рассчи­
тывать на которые он чувствует себя вправе. У него эти
претензии являются следствием видоизменившихся под
влиянием хозяйства остатков вывезенных им из универ­
ситета прогрессивных идей. Но это требование от «мень­
ших братьев» не одних материальных, а также и нрав­
ственных выгод разделяла со Щетининым почти вся
масса хозяйничавших дворян. Только основания для
требований были различны. Одни требовали «предан­
ности и уважения» во имя своей дворянской белой
кости, своего потомственного превосходства, другие —
на том основании, что дворянство является наиболее
культурным классом, и у всех, не исключая и Щети­
нина, подкладкой этих капризных требований является
психический склад, выработанный крепостным правом.
Несомненно, что помещики дворянского типа, хотя и
не пренебрегали самыми разнообразными способами
приобретения дешевого труда, никогда не могли выжать
из этого труда столько пользы, сколько выжимают хо150

зяева буржуазного типа, й тем не менее «воевать» со
всей окружающей беднотой первым всегда приходилось
гораздо больше, чем последним.
Дело в том, что крестьянину нетрудно изучить про­
стую, так сказать, хозяйственную душу буржуа и ре­
шить, что можно с него взять, чего нельзя и насколько
возможно на его работе щадить свою силу. Но для того
же крестьянина нет ни малейшей возможности прино­
ровиться к капризной, сложенной из двух частей, хозяй­
ственной душе барина — в особенности, же к хозяину
щетининского типа, который и сам-то не знает, чего ему
именно нужно.
Отсюда беспрерывный соблазн безустанно пробо­
вать, насколько можно «отлынивать» от их работы,
что можно получить с них на такой или иной ма­
нер, а отсюда и неизбежность беспрерывной, острой
войны.
Народники горько жалуются на возрастающий пе­
реход дворянских земель в руки буржуазии, и нет со­
мнения, что буржуазные руки умеют лучше эксплуати­
ровать крестьянский труд. Но что значат те немно­
гие выгоды, которые доставляла крестьянам двойствен­
ность барской души и ее капризы, по сравнению с
теми бедствиями, которые накликали на деревни баре,
нуждающиеся в сверхэкономической помощи своей
экономической беспомощности?

Г. Протопопов очень недоволен «ненаходчивостью»
Щетинина в его спорах с Рязановым; знай, он только те
слова, которые знает г. Протопопов, — и все дело было
бы в шляпе. Поэтому он берет на себя труд «сделать
то, чего не сумел сделать Щетинин», решает «присмот­
реться к логике Рязанова».
«Идеалу «как можно меньше работать и как можно
больше получать» он (Рязанов) противопоставляет
идеал «как можно больше работать и как можно
меньше получать», и так как нелепость этого последнего
идеала очевидна, то ясно, что «стремления у нас с ними
одни и те же». Кому ты это, мой мудрый друг, гово­
ришь? — мог бы спросить Щетинин. Отдавши крестья­
нам даром землю, я, надеюсь, доказал по крайней мере
151

Хоть то, что мой идеал состоит не в возможно большей
получке...» *
Г. Протопопов приготовил для своего друга довольно
длинную речь, и мы приведем ее всю, но позволим себе
теперь же прервать эту речь несколькими замечаниями.
В качестве союзников Рязанова нам нечего бояться
упрека в невежливости, так как, по мнению г. Протопо­
пова, «поведение Рязанова относительно Щетинина идет
в разрез не только с условными человеческими прави­
лами общежития, но и с нравственной правдой, с боже­
ственными заповедями и заветами». Так уж одно к од­
ному!
Итак «идеалом» Щетинина, тем идеалом, о котором
он вспоминал по праздникам, были, конечно, не «по­
лучки», а все те же земледельческие артели («чтобы
у крестьян все было общее»), которые и теперь еще
служат утешением для всех благочестивых душ народ­
ничества. Возможно большие (при отсутствии всяких
сверхштатных притеснений или жестокостей) получки
были для Щетинина не идеалом, а целью его неустан­
ных будничных стремлений, его ежедневных хлопот по
хозяйству. По праздникам он, правда смутно, связывал
эти хлопоты с будущим приготовлением почвы для по­
сева идеала; но прямо и непосредственно эти хлопоты
освящались для него наложенной им на себя обязан­
ностью копить деньги и вить гнезда для своих будущих
детей. Это-то реальное стремление Щетинина Рязанов
и ставит на одну доску с стремлением рабочих Щети­
нина получить от него за свой труд как можно больше.
А затем: одним поступком нельзя раз навсегда доказать
отсутствие или присутствие в себе тех или иных стрем­
лений или качеств. Это во-первых; а во-вторых, щед­
рость ничуть не противоречит самому интенсивному
стремлению к возможно большим получкам. Английская
буржуазия, например, жертвует огромные суммы на
различные филантропические цели, но ни ей самой, ни
другому кому не приходит в голову заподозрить ее
в равнодушии к большим получкам. Щедрость, подарки
и пожертвования относятся к области расходования уже
имеющихся у человека средств. Это один из видов
потребления, могущий, смотря по вкусу, доставить
* Ibid., стр. 10.
152

не меньше удовольствия, чем приобретение предметов
роскоши или упражнения за зеленым столом. Наряду
с другими потребностями высших классов оно может
служить даже лишним стимулом к усиленному приобре­
тательству.
Но пора возвратить слово Щетинину конца 80-х го­
дов: «Я именно хлопочу о справедливости, — говорит
этот Щетинин в статье г. Протопопова, — ищу той
нормы труда и той нормы вознаграждения за труд, ко­
торые, по возможности, были бы безобидны для обоих
сторон. Кроме идеала «поменьше труда и побольше воз­
награждения» и другого, тобою, мой иронический друг,
сочиненного на смех идеала «побольше труда и по­
меньше вознаграждения», существует у порядочных лю­
дей стремление к установлению правильного отношения
между трудом и заработком.
Вот об этом-то я и хлопочу, из-за этого-то и «церемо­
нюсь» и «нюни развожу»: церемонюсь обирать других и
развожу нюни от стыда и печали, когда обирают меня.
В моих отношениях к рабочим много лжи и несправед­
ливости, но не какой-нибудь специальной, а той общей
лжи, которая проникает все современные экономические
отношения и условия. Не мне реформировать эти общие
условия — «дела веков поправлять не легко»6, но я че­
ловек честный и по крайней мере в своей бедной сфере,
на своей узкой арене хотел бы сделать все, что воз­
можно, для того, чтобы сберечь свое право и не пося­
гнуть неосторожно на чужое. Дело это не шуточное,
жизненное, и зубоскалить тут не над чем.
Так мог бы ответить каждый на месте Щетинина, но
так не сумел ответить наш бедный герой, потому что
где же ему тягаться с Рязановым, словесных дел масте­
ром, и угоняться за его софизмами! Но вы видите всетаки, что это не «галопирующая корова» (мнение Писа­
рева о Щетинине7), а ищущий и не обретающий человек.
Вместо хлеба он получает камень — его ли в этом вина?» *
Г. Протопопов думает, что это вина Рязанова. «Пред­
ставь себя в моем положении», — просит его Щетинин,
а он не хочет, тогда как, по мнению г. Протопопова,
«представить себя трудящемуся человеку в положении
хозяина или в положении рабочего нисколько не муд­
* Ibid., стр. 11.
153

рено. Больше того: при условиях современной культур­
ной жизни работнику физического, так же как и работ­
нику умственного труда, гораздо больше шансов играть
только одну из этих ролей — работника или хозяина,—
нежели совместить в своем лице оба эти амплуа». (Со­
вершенно верно, но именно потому, что эти амплуа
исключают друг друга, нельзя представить себя сразу
в обоих — надо выбирать). «Умные люди, — продолжает
г. Протопопов, — тем и умны, что могут и должны су­
дить о явлениях, о положениях на основании общих
своих воззрений, а не одного личного опыта» *. Опятьтаки верно, но и на основании общих воззрений нельзя
судить о положениях нанимаемых и нанимателей (хотя
бы самых добрых) и об их взаимных отношениях, в осо­
бенности же о наилучших условиях для установления
«нормы труда и вознаграждения», не ставши на опреде­
ленную точку зрения, на ту или другую сторону. Мы
знаем, правда, что не только г. Протопопову, а многим
из его товарищей по разным журналам, людям с го­
раздо большими теоретическими претензиями, кажется,
что при помощи таких слов, как «справедливость, добро,
любовь, истина», а в особенности «народ» и «обще­
ство»— слов, затасканных ими до полной потери опре­
деленного смысла, — им удается взглянуть «шире»,
объединить в своем представлении весь народ, все обще­
ство и все человечество. Но это им только так кажется.
На самом же деле они смотрят на «весь народ» изнутри
самой маленькой части «общества», они рассматривают
его с точки зрения очень доброго интеллигентного ба­
рина. И нравственные интересы этого барина, его сила
и красота загораживают от них истинные размеры и
соотношение всех остальных сил, борющихся в действи­
тельном мире.
Что следует понимать под «справедливостью», о кото­
рой хлопочет Щетинин? Слово «справедливость» часто
употребляется так, как будто Ьы имело один общий
для всех смысл. Но уже из самой речи Щетинина ока­
зывается, что в отношениях, о которых там гово­
рится, существует по меньшей мере две справедливо­
сти или, вернее, две несправедливости (и две «лжи»):
одна «общая», которая проникает все современные
* Ibid., 9, 10.
154

экоііомическйё отношения и условия, а другая «специаль­
ная». Общей несправедливостью Щетинин пользоваться
согласен, но не желает учинять специальной. Поэтому
он «ищет нормы труда и нормы вознаграждения». Го­
ворит «ищу», но тотчас же оказывается, что эту «норму»
он уже нашел и, «церемонясь» нарушать ее в свою
пользу, «разводит нюни от стыда и печали», когда дру­
гая сторона стремится нарушить ее в свою. Свои
«права» Щетинин тоже отлично знает и желает «обе­
речь» их, не «посягая» на чужие. Чего же ему, соб­
ственно, надо? О чем он ноет? Оберегай себе на здо­
ровье и не посягай! Однако при наших условиях повод
для нытья у доброго барина действительно имеется.
«Современные отношения и условия» дают хозяину
право стремиться получить на свой капитал (в земле,
скоте и орудиях труда, в щетининском случае) возможно
большую прибыль. С точки зрения хозяина как такового,
«справедливость» требует, чтобы процент этой прибыли
был не меньше среднего. С этим сообразуются и его
представления о «правильном отношении между трудом
и заработком». При буржуазных отношениях между
хозяином и рабочими, основанных на вольнонаемном
труде (в противоположность барским, основанным на
крепостном труде), нанимаемые тоже имеют право
стремиться, без всяких посторонних препятствий, к воз­
можно большему заработку за возможно , меньший труд
и тем самым вносить практические поправки в хозяйскую
идею о «справедливой норме труда и вознаграждения».
При развитом буржуазном строе это стремление, хотя
бы самое напряженное и систематическое, никому уже
не кажется вредным. Сами просвещенные защитники
буржуазных интересов признают состязательный харак­
тер установления «нормальной» (средней) платы за
средний труд совершенно правильным. Но все это
в развитых буржуазных странах. В стране же, недавно
перешедшей от крепостного труда к наемному, остается
еще целая масса переживаний. Как в самом экономи­
ческом, так и во всем надэкономическом строе еще
живы остатки той эпохи, когда отношение между трудом
и получками крепостного зависело отчасти от обычая,
отчасти от воли помещика, но тогда зато помещик был
лично и непосредственно заинтересован в том, чтобы
благосостояние его собственных крестьян не спускалось
155

ниже обычного уровня и не препятствовало их размно­
жению. Для вольного труда этой гарантии не суще­
ствует. Никто теперь, кроме самого трудящегося, лично
и непосредственно в его благосостоянии не заинтересо­
ван; жизнь наложила на него, таким образом, суровую
обязанность: не надеясь на барина, которого у него уже
нет, из всех сил стремиться получить как можно больше,
надрываясь как можно меньше. Эта возможность так
мала, что большинству освобожденных рабов и при
самом напряженном стремлении не хватает сил даже на
то, чтобы удержать свое благосостояние на прежнем
крепостном уровне, а между тем все и вся —■ учрежде­
ния, нравы и понятия
*
— ставят препятствия его
стремлениям и помогают стремлениям хозяев получать
возможно больше труда за возможно меньшую плату.
При таких условиях нет ничего удивительного', если
человек, не забывший еще об общей лжи и несправед­
ливости, целиком направленной в пользу его хозяйствен­
ных интересов, не желает учинять специальных неспра­
ведливостей, хотя бы и мог сделать это на законном
основании. Противоположное поведение, при продол­
жающейся болтовне о социальном деле и сыром
материале, было бы специально омерзительно, и Щети­
нин в подобном омерзительном поведении неповинен.
Он не только не станет пытаться выплачивать воз­
награждение ниже средней платы в данной местности,
а может еще и прикинуть против других. Не станет он и
взыскивать с плотников убытков за перепутанные ниж­
ние венцы при постройке, хотя и мог бы это сделать при
помощи своего приятеля, мирового посредника. Все это
очень хорошо, но за то, что он не пользуется всем арсе­
налом того оружия, которое дает ему его положение,
он считает себя вправе требовать, чтобы противная
* Как сильно переживание прежних отношений в понятиях,
видно из самого спора между Щетининым и г. Протопоповым,
с одной стороны, и Рязановым — с другой. Ни один из них не при­
надлежит к крепостникам, а между тем на точке зрения условий
вольнонаемного труда стоит один Рязанов. Щетинину кажется, что
обязательное для наемного труда стремление получать как можно
больше, а работать как можно меньше, «это не цель, а черт знает
что», а г. Протопопов через 27 лет после отмены крепостного права
обижается за Щетинина, когда Рязанов приравнивает это при но­
вых экономических отношениях единственное законное стремление
к хозяйственным стремлениям самого Щетинина.
156

сторона сложила перед ним всякое оружие, прониклась
благодарностью, доверием, преданностью и проч., и, не
видя с ее стороны всего этого, раздражается и распу­
скает нюни. Всю лживость, всю несообразность этой
претензии и показывает ему Рязанов своими ирониче­
скими вопросами и замечаниями. Г. Протопопов нахо­
дит, что таким образом он дает ему камень вместо
хлеба. Но какого же именно хлеба нужно Щетинину?
Для его нравственного благополучия требуется,
чтобы, как те крестьяне, с которыми ему приходится
иметь дело, так, в особенности, его батраки признали
его нравственное превосходство над собою, чтобы они
поверили, что он лучше их самих знает их интересы
(а на самом-то деле он знал их гораздо хуже) и ими
руководствуется, чтобы вместо противника они увидели
в нем отца и, вполне положившись на его волю,
действительно превратились в тот сырой материал, ка­
ким желали воображать их добрые господа. В скольконибудь широких размерах это было бы идеальным
воспроизведением «тихих прелестей крепостного права»,
более полного, чем бывшее реальное, так как охваты­
вало бы весь психический склад рабов, что в действи­
тельности случалось только с привилегированными
слугами из дворовых. Но как шатко, как непрочно было
бы положение этих добровольных, некупленных рабов,
видно на самом Щетинине. Еще неизвестно, когда
появятся у него дети, а он — ничего-то не видя — уже
чувствует обязанность для них гнезда вить. Что же
будет, когда он разведет действительных детей и окон­
чательно забудет петербургские слова? Прельстить
Рязанова такая идиллия, конечно, не могла. Но даже
прельстившись ею, какие меры мог бы он посоветовать
для ее 'осуществления? Г. Протопопов думает, что осу­
ществить ее могла бы Марья Николаевна. Он расхва­
ливает ее словами поэта:
Кому судьба венец готовит (терновый или лавровый)
Того вопрос — куда идти?
Не устрашит, не остановит8.

Но он думает, что ходить ей никуда не следовало,
а надо было остаться доброй барыней, поддерживать
горение духа своего мужа и лечить крестьян, как это
делало большинство помещиц при крепостном праве.
157

Она, бедная, горячо защищается:
«— Не могу я огурцы солить, не могу лечить. Даю
пластырь, а сама не знаю... может быть, ему еще хуже
будет от этого. Я ведь не училась... Нет, в самом деле
подумай: что мы такое делаем? Помещики как поме­
щики. Меня это мучит ужасно. Ну, положим ты (муж)
вот все говоришь, что ты там пример, что ли, им хочешь
показать, ну, я не знаю. Нет, а я-то что же тут?»
Но г. Протопопов объясняет ей, что для народа,
«живущего как в подземной тюрьме без свечи», ее пре­
бывание в деревне все-таки очень отрадно, хотя и не
приносит осязательных результатов. «Они, узники
жизни, видели на себе человеческое участие, они испы­
тали отраду любовного и нежного прикосновения чужой
руки к их физическим и душевным ранам, они чувство­
вали себя не вовсе покинутыми теми, кто живет не
в тюрьме, как они, а на вольном свете божьем» *.
Собственно, в повести-то нет ни тени данных для
того, чтобы наговорить все это. Г. Протопопов уверяет,
что Марья Николаевна «умеет приласкать, умеет обод­
рить, обнадежить», а из повести скорее видно, что
ничего этого она не умеет, и в двух приведенных разго­
ворах ее с бабами они друг друга не понимают. И это
не случайность. Она впоследствии, вероятно', возвра­
тилась в деревню и говорить с бабами научилась, да
только не в качестве помещицы. И никаких таких
«отрад» не видно и со стороны «узников жизни». Да и
не бывает их. Подаяние они, конечно, возьмут, и еще
попросят, но всякими нежностями со стороны «узников
жизни» могут себя лишь хорошие господа обманывать.
А Марья Николаевна не принадлежала к хорошим
господам. До встречи с Рязановым она во всем полага­
лась на Щетинина. Он старше ее лет на восемь, он
университет кончил, а она мало училась, он первый
наговорил ей волнующих слов о подвигах. Она все
ждала от него чего-то. Оказал он ей: хозяйничай, —
хозяйничала, лечи,—лечила.
«— Я не рассуждала... — говорит она. — Я просто
верила, что так нужно».
Она могла так жить, пока смотрела на Щетинина
снизу вверх, но «примером и поддержкой» ему, как
* Ibid., стр. 14.
158

желал бы г. Протопопов, она никогда не могла бы
служить, довольной собою дамой-благотворительницей
никогда не могла бы сделаться. Такие, как она, тоже
обманывались (Рязановы в то время могли гораздо
яснее показать им, куда не ходить, чем куда идти), но
они никогда не обманывались в свою пользу. На деше­
вых распродажах они никогда не покупали себе
нравственного удовлетворения. Вообразив себе Марью
Николаевну каким-то благочестивым ангелом, г. Прото­
попов показывает на ней всю силу злого духа, заклю­
чающегося в рязановских «уроках». «Вас я разлюбила
за то, — пишет, между прочим, Марья Николаевна на
прощанье мужу, — что вы (сознательно или бессозна­
тельно, все равно) заставили меня играть глупую роль
в в;ашей глупой комедии».
«И это писала милая, кроткая женщина, еще так
недавно любящая жена»
,
*
— справедливо возмущается
г. Протопопов. Но уж милая она там или немилая — это
дело вкуса, но «кроткой» она никогда не была'. Она,
наоборот, гораздо воинственнее, способнее на горячую
вражду, чем сам злой дух, Рязанов.
Не поняв первого из происходивших при ней споров
между Рязановым и Щетининым, вообразив, что тот
серьезно советует ее мужу не церемониться и взыски­
вать судом убытки с плотников, она «готова была его
убить», как рассказывала потом.
Когда впоследствии Рязанов уехал, не простясь, от
либерального мирового посредника, убеждавшего в чемто крестьян посредством пощечин (для их же пользы),
Марья Николаевна очень довольна:
«— Вы это отлично сделали, что уехали от него.
—' Что же тут особенно хорошего?
— Понимаете, теперь весь уезд про1 это узнает.
Скандал. Вот что хорошо.
— Я вовсе об этом и не думал», — сознается Рязанов.
А Щетинин три года отнял у нее. Три года, которых
она стыдится, которые «мучат ужасно». При ее юной
горячности это страшно много. Во время своих объясне­
ний с ним она допускает, что он сам не понимал своего
положения, что он ошибся, как и она. Щетинин не
возражает, соглашается, что ошибся, лишь бы она не
* Ibid., 18,
159

сердилась. Если бы после этого он изменился, она
простила бы ему постыдные три года. Но он остался,
как был, и в ее глазах превратился из бывшего ментора
в противника. А она из тех «безжалостных до себя»
(выражение квартирной хозяйки Рахметова) людей,
которые нежалостливы и по отношению к противникам.
К тому же она слишком молода, чтобы понять характер
щетининского непонимания и увидеть, что, несмотря ни
на что, он лично очень добрый и хороший человек. Под ко­
нец она уже недовольна и Рязановым, за то, что тот
относится к «комедии» с насмешкой, а не с ее пылким
негодованием. Нет, в добрые барыни она решительно не
годилась и помочь осуществить идиллии не могла.
В заключение, на последней странице своей статьи
г. Протопопов говорит:
«Проповедовать любовь враждебным словом отри­
цания» 9 — можно, но только для немногих. Язык любви
ясен и прост. «Придите ко мне все труждающиеся и
обремененные, и я успокою вас». Кто умеет так гово­
рить, тому нечего опасаться недоразумений. Но кто,
как Рязанов, говорит; «не верьте никому, в том числе
и мне», тот рискует остаться одним в поле воином» *.
В одну эпоху, напр., в 60-е годы, рисковал, в другую
нет, но', во всяком случае, ни тогда, ни теперь не риско­
вал обмануть тех, кому желал уменьшения бремени.
Другое дело «язык любви». Предположим, что г. Про­
топопов выучил бы Щетинина говорить такие слова тем,
с кем Щетинин вступил в договорные отношения. Ще­
тинин добрый человек и, разумеется (при прочих рав­
ных условиях), желает своим контрагентам всего
хорошего. Но ведь он же чувствует свою обязанность
копить деньги и вить гнезда, а эта цель может быть
достигнута лишь посредством труда, а никак не успо'коения его контрагентов. То же самое, когда г. Южа­
ков ** (а также гг. Н—он, С. Кривенко и проч., и проч.)
говорили такого рода слова от имени «руководящих
классов»10. В этих классах, конечно, «достаточно ра­
зума и совести, знания и патриотизма», чтобы желать
«нашему народу» всего хорошего, но у них вообще, как
у Щетинина в частности, есть свои конкретные, ежеднев­
* Ibid., стр. 20.
* «Русское богатство», 1896 г., № 12,
160

ные и ежечасные неотложные дела, требующие труда и
обременения. Разумеется, Щетинин может отпустить
иную телушку, и не взявши штрафа; разумеется, руко­
водящие классы могут устроить несколько артелей;
однако Рязанов не может не заметить, что все это
хорошо, но с пышными словами не имеет ничего общего.
«Вот это-то именно и значит «угашать дух». Это мы
и называем ненужною, а потому и бессмысленной
жестокостью», — гремит г. Протопопов. Зачем в самом
деле — спросит читатель — спорить против слов, достав­
ляющих Щетининым нравственное спокойствие и на­
слаждение? А затем, между прочим, что, являясь для
Щетинина лишь самообманом, такие слова, услышан­
ные людьми, не нуждающимися в самообмане (Марьей
Николаевной, Федькой... мало ли кем), превращаются
в обман.

Ц В. Засулич

161

ПЛОХАЯ ВЫДУМКА
(ПО ПОВОДУ РОМАНА Г. БОБОРЫКИНА «ПО-ДРУГОМУ»)

I

Г. Боборыкин любит вводить в свои большие романы
из жизни интеллигенции наших столиц самые живо­
трепещущие новости. Темой для собеседования его
действующих лиц служат иной раз такие происшествия,
разговоры о которых еще не успевают замолкнуть ко
времени напечатания романа. В «На ущербе», напеча­
танном в первой половине 1890 года, речь идет, напри­
мер, об одном любопытном происшествии из области
ренегатства, огласившемся лишь в предыдущем году
и еще занимавшем публику Этот роман кажется нам
едва ли не лучшим произведением г. Боборыкина в этом
роде. О художественном впечатлении тут не может быть
и речи. Г. Боборыкин не художник, а такие романы, как
«На ущербе», даже и не романы. Если выкинуть из
него растянутые и на наш вкус очень скучные и немного
противные описания любовных ощущений и размышле­
ний двух почтенных «чувственников» Ермилова и Гремушина, все остальное читается с интересом, и самое
интересное представляет собою нечто вроде подробного
картинного «обозрения» не то, чтобы «внутреннего»,
а интеллигентно-столичного. По крайней мере интерес,
возбуждаемый таким романом, сродни интересу «обо­
зрения». Такие вещи интересны потому, что тут говорится
с красками, с деталями о том самом, о чем слыхал, чи­
тал, знаешь из других фактических источников. Знаешь,
162

что действительно приуныли и растерялись гуманные
и либеральные люди старшего поколения и утешают
себя лишь бесчисленными юбилеями, о которых бес­
престанно читаешь в газетах. Про их детей всего
чаще слышно, что спортом увлекаются, стишки попи­
сывают. Что бодро ходят ренегаты, что весело суетятся
карьеристы, избавленные на время от скучной обязан­
ности бормотать «хорошие слова», — об этом можно
и a priori заключить: ведь на их улице праздник.
Все это так же точно и в романе описано. Он инте­
ресен как иллюстрация к тому представлению о дан­
ном моменте, которое составилось у нас по другим
источникам.
Последний роман г. Боборыкина «По-другому» на­
писан несравненно небрежнее, отделан гораздо хуже,
чем «На ущербе», но задуман он в том же обозревательном роде. Только на этот раз г. Боборыкин, как нам
кажется, страшно пересолил, поставив свой роман
в условия настоящей фактической хроники или, если
хотите, в условия исторического романа, но только1 из
текущей, совершающейся истории. Он сделал это,
взявши в качестве новости дня, в качестве «гвоздя»
романа литературную полемику между народниками., и
экономическими материалистами2.
Это еще не законченная глава из истории русской
общественной мысли. Она началась в известное время
определенными литературными произведениями, все ее
перипетии еще живы в памяти читателей. Если рассеян­
ные по журналам полемические статьи и заметки народ­
ников слишком многочисленны, чтобы быть у всех на­
перечет, то произведения их противников, вынужденных
по внутренним условиям нашей журналистики за все
то время, к которому может относиться действие ро­
мана, довольствоваться лишь неповоротливым оружием
толстых книг3, наверное известны, хотя бы только по
полемическим отзывам противников, всем, кто читает не
одну только беллетристику.
Вводить в беллетристическое произведение какие бы
то ни было несодеянности из истории такой всем из­
вестной борьбы так же неудобно, как, вводя, например,
в роман событие крымской кампании, списывать поход
союзников во внутренние губернии, хотя бы называя
полководцев вымышленными именами и оставляя без
И*

163

ИМен те степные и лесистые губернии, по которым шли
союзники. Всякому, знакомому с историей, ‘ твердое
знание, что ничего этого не было, на каждом шагу
мешало бы отдаться во власть вымысла. Уклонение от
фактической истины при беллетристической обработке
исторических сюжетов может не мешать впечатлению
лишь относительно таких событий, которые по своей
отдаленности или незначительности потеряли для чита­
телей всякий исторический интерес, интерес действи­
тельности. Задача же г. Боборыкина тем труднее, тем
деликатнее, так сказать, что та история, которую он
взял в качестве гвоздя для своего романа, имеет для
части читателей не исторический только, а самый жиз­
ненный интерес, что в вопросе о том, как было1 дело,
заинтересована не одна их любознательность, а целый
ряд живых и сложных чувств, потому что' эта история
является для них не только незаконченной главой из
истории общественной мысли, а в то же время и главой
из истории их собственной умственной жизни... Да и
только ли умственной?
Посмотрим же, как выполнил г. Боборыкин свою
рискованную задачу.
Фабула той части романа, в которой фигурирует
полемика между народниками и экономическими мате­
риалистами, такова. «Прямолинейный народник» Рас­
судин, писавший в восьмидесятых годах («лет десять
тому назад») «не лишенные таланта» публицистические
статьи, был на четыре с лишним года сослан в Якутскую
область, побывал потом в Западной Сибири, пожил
в Калужской губ. и, наконец, дождался давно желан­
ного возвращения в Петербург. Во время ссылки у него
развился сильный беллетристический талант, сказав­
шийся в целом ряде художественных очерков, обра­
тивших на себя общее внимание.
Начало романа застает его на даче, где он встре­
чается с экономическим материалистом Шемадуровым
и ведет с ним злой спор. Здесь встречаются между собой
и другие лица романа: учитель Дроздов, добродушный
народник, относящийся очень ласково также и к Шемадурову; блистательная декадентка Студенцова, в ко1торую Рассудин влюбляется, и, наконец, знакомый
Тургенева, «маститый беллетрист» Токарев, который
«часто откликался» на жизнь и как мыслитель, и как
164

критик и публицист. У него тридцать лет работы на
плечах, и тем не менее, как мы узнаем из его же
размышлений, «всего горячее желал он остаться
«на бреши» — все с тем же пониманием мира, с тою же
ясностью и терпимостью оценок людей, событий, стра­
стей и недугов в долгой веренице поколений, которые и
раньше, и вместе с ним, и позднее, входили в жизнь» *.
Рассудин когда-то нападал на него в печати, но теперь
подружился, найдя, что на старости лет тот «сильно
покраснел». По возвращении Рассудина в Петербург
начинается полемика. О ее первом действии мы рас­
скажем словами самого Рассудина, поверяющего свое
горе бывшему антагонисту, а теперь сожителю и другу
Токареву. **'
«— Помилуйте! — почти крикнул Рассудин и стал
бледнеть. — Разве так можно поступать?.. Вот позвольте,
я сейчас вам покажу!..
Не договорив, он быстро вышел из комнаты и вер­
нулся с книжкой журнала.
—■ Вот, извольте полюбоваться! — Он присел к столу
и стал искать страницу. Его пальцы вздрагивали.
—1 Прежде должен вам сообщить, Нил Петрович,
что там на штранде, где мы с вами познакомились,
у меня с господином Шемадуровым вышел разговор
довольно-таки даже крупный... такой, что к соглашению
трудно было прийти. И что же, без всякого с моей
стороны повода в статье, имеющей претензию на
серьезность, вдруг в самом извращенном виде изобра­
жен наш спор в юмористическом вкусе. Нужды нет, что
я выставлен каким-то дурачком и психопатом, — это
еще куда бы ни шло! Но неблаговидно, прямо-таки
гнусно пользоваться такой выдуманной сценкой для
того, чтобы свысока вышучивать все то, что люди моего
стана делали, к чему стремились, во что клали свою
душу!.. Вот извольте прослушать, если это вас может
интересовать.
—: Пожалуйста! Читайте!
Рассудин торопливо и связно прочел те страницы,
где приводился разговор автора с «обломком народни­
чества» — как он был назван.
* «Вестник Европы», 1897 г., январь, стр. 121.
* «Вестник Европы», 1897 г., февраль, стр. 596—597.

165

— У него есть талантик и некоторая злость, —
мягко заметил Токарев, когда Рассудин захлопнул
книжку журнала.
— Это при нем и останется! Но как же не стыдно
пускать в ход такие приемы? Если у этих господ есть
хоть капля любви к истине и к судьбам нашего народа,
они в первую голову должны были бы поддерживать
все то, что было в наших стремлениях и идеях здоро­
вого и самоотверженного. Разве у нас не одни идеалы?
Так думал я, когда там, в Сибири, читал то, что они
теперь пережевывают. А выходит, что мы — жалкие
иллюминаты, сентиментальщики, мистики, которых
нужно вытурить поскорее, осмеять в глазах молодежи.
И выходит, стало быть, что этим господам решительно
все равно —• не любят они никого и ничего, кроме своих
педантских пунктиков» *.
Статья Шемадурова заставила Рассудина провести
несколько бессонных ночей и вызвала «общее раздраже­
ние, душевное безвкусие»... род «психической тошноты»...
Он написал ответ, но Шемадуров не унялся и возражал.
«Не в нем одном тут сила. Там целый совет, и они
его настраивают», — говорит Дроздов, прежде благово­
ливший к Шемадурову, а теперь заявивший ему, что
«так щунять людей, как Рассудина, — это отступниче­
ство!»
Другие, самые мудрые лица романа, Токарев и
Студенцова, называют эту полемику «травлей» народ­
ников. Действие этой «травли» на Рассудина вызывает
живейшее опасение в его друзьях, они уговаривают его
бросить полемику, уехать из Петербурга. Но самые
сожаления и уговоры еще пуще раздражают его;
«— Что же это значит, скажите на милость? — спра­
шивает он. — Разве не то, что я достойный жалости
строчила? Надо мной, видите ли, издеваются в печати!
Я не умею заставить замолчать тех, кто меня допекает.
Ведь да?.. Нил Петрович, батюшка! Жалости достойную
фигуру изображает из себя ваш бывший антагонист. Но
тогда мы норовили бить, а теперь нас хлещут. И кто?
Ха, ха!..
Смех раздался болезненный, и Токарева он хватил
за сердце».
«Вестник Европы», январь, 1897 г., стр. 161.
166

Немножко полегчало больному самолюбию, которым
так щедро оделил своего героя г. Боборыкин, от оваций
молодежи на вечере, где Рассудин прочел свой очерк.
Но окончательно спасли его от когтей Шемадурова
последовавшие за этими овациями «независящие об­
стоятельства», которые заставили Рассудина снова
уехать из Петербурга, на этот раз не очень далеко: на
Волгу. С ним и его сестрой добровольно отправляется
туда же и Токарев, а на лето обещают приехать и
другие друзья. Все рады, все ждут для Рассудина воз­
рождения сил и художественного таланта.
Словом, добродетель если не вознаграждена, то
хоть спасена, и порок тоже получил некоторое возмез­
дие; симпатичные люди от него отвернулись, а молодежь
хотела освистать Шемадурова и удержалась лишь
вследствие предположения, что это будет неприятно
Рассудину.
Так как читатели журналов за все то время, к кото­
рому может относиться действие романа, полемических
статей, писанных «экономическими материалистами»,
не встречали и достоверно знают, что тайком от них
затравить талантливого художника в журналах невоз­
можно, то под картиной травли сама собой выступает
подпись; неправда. Можно сказать, однако, хотя по
обстоятельствам дела это будет и неосновательно, что
неправда тут чисто формальная. Ну, не травили в жур­
налах, могли в книгах затравить. Это не имеет значе­
ния, если только характер борьбы и ее внутренние
условия намечены верно.
Верно ли? Чем именно возбуждают против себя
негодование Шемадуров и «настраивающий» его «со­
вет»? Сам Рассудин обвиняет Шемадурова в том, что
для своих полемических целей он воспользовался про­
исходившим между ними спором, изобразив его в из­
вращенном виде. Пользоваться спорами, разговорами
и т. п. потому и нехорошо, что извращение слишком
легко.
Как нарочно, г. Боборыкин заставил своих спорщи­
ков поменяться ролями. Не «русским ученикам», кото­
рых символизирует в романе Шемадуров, а корифеям
народнической литературы пришлось пользоваться:
167

г-ну В. В. — спорами, а г-ну Михайловскому—пись­
мами, правда, не для «вышучивания» (г. В. В. лишен
дара шутки, г-н же Михайловский был тогда слишком
грозен), а для пристыжения «учеников», для выражения
своего этического негодования по поводу их взглядов,
не имевших тогда возможности проникнуть в печать.
А когда «ученики» дорвались наконец до печатных стан­
ков, им и в голову не могло прийти пользоваться разго­
ворами своих противников для полемических целей.
Накопившиеся за четверть века горы их печатных
произведений представляли настоящее embarras de
richesse *.
Но это лишь частная причина негодования, высказы­
ваемая одним Рассудиным. Другие лица указывают
нам более общую причину, придающую особый харак­
тер всему делу.
Учителю Дроздову перед началом полемики оба про­
тивника «были достолюбезны, и Рассудин, которого
он глубоко почитал, как человека пострадавшего, и
Шемадуров, к которому он начинал чувствовать осо­
бое, нежное влечение, точно к своему собственному
чаду» **
.
Но статьи Шемадурова его взорвали. Он пошел
к «тем господам» и «отделал их под воск». Сказал им:
«Вы можете быть убеждены в истине вашего учения; но
так щунять людей, как Рассудина,—это отступниче­
ство!» ***
'
■ ;
«—Вам вообще нечего опасаться, — саркастически
замечает Шемадурову и равнодушная к политике дека­
дентка Студенцова: — Вы, господа, весьма ловко обе­
гаете всякие подводные камни.
— В каких же это смыслах? — спросил Шемаду­
ров.
— Ав таких, что в тех сферах, где Рассудиных счи­
тают неблагонадежными — на вас с вашими научными
законами и травлей народников, вероятно, смотрят го­
раздо снисходительнее.
— Не знаю-с!
Пухлые щеки Шемадурова начали вздрагивать.
* Затруднение от изобилия (франц.). — Ред.
** «Вестник Европы», 1897 г., январь, стр. 163,
*** Ibid., март, стр. 23.
168

— Иначе и быть не может,—уверенно сказала Студенцова» *.
Не случайно, как видите, в противники Шемадурову
дан человек с таким прошлым, как у Рассудина. Солид­
ные, спокойно заседающие по редакциям козырные
тузы нашей журналистики сознательно подменены буб­
новой тройкой, которая «звенит, гремит и улетает...»4,
чтобы возбудить справедливое сочувствие и негодова­
ние... против Шемадурова.
Почувствовав на склоне лет прилив дружбы к народ­
никам и живейшее соболезнование по случаю огорчений,
причиняемых этим почтенным людям «экономическими
материалистами», г. Боборыкин пожелал в своем оче­
редном «обозрении» злобы дня перелить это соболезно­
вание в сердца читателей. Но очерченное сообразно
с действительностью положение его клиентов оказалось
бы недостаточно жалостным, их «душевная тошнота»
недостаточно мотивированной.
Представьте в самом деле сонм писателей, давно
привыкших безраздельно властвовать на всем поле рус­
ской не специально реакционной общественной мысли,
грозно выступающим против нового, глухо пробиваю­
щегося направления. Развязно читает почтенный сонм
высокомерные нотации безыменным и бесприютным
в литературе защитникам этого направления... И вдруг
оказывается «затравленным», беспомощно рыдающим
на груди «маститого беллетриста» после первых же
двух, трех произведений своих противников!
Как хотите, а хорошей слезливой драмы на такую
тему не выкроишь — все будет смахивать на коме­
дию.
!
Мы вовсе и не думаем, чтобы в действительности
противники экономических материалистов были так
«затравлены», больны и проч. В своей тревожной забот­
ливости г. Боборыкин просто «пристает» к ним, как
в его романе Анохина пристает со своими опасениями
к любимому брату, Рассудину.
Почтенный романист, быть может, и сам, подобно
Анохиной, чувствует, что «худо глупо любить», что по­
стороннему чело-веку своих опасений не передать. Быть
может, именно потому-то он и решается, вводя в свой
* «Вестник Европы», 1897 г., апрель, стр. 477.
169

роман полемику между народниками и экономическими
материалистами, подменить, в качестве одной из борю­
щихся сторон, своего слишком прозаического друга че­
ловеком настрадавшимся и растратившим силы в дру­
гой области, если и имеющей отношение к предметам
полемики, то едва ли не обратное...
А и то сказать: разве мало на Руси читателей,
а в особенности читательниц, ничего не разрезывающих
в журнальных книжках, кроме беллетристики? Такие
могут и не заметить. Разве сама Студенцова не ненавидит
как «мертвые приговоры науки», так и всякую пропа­
ганду путем публицистики... «Да пишите вы, — угова­
ривает она, — художественные очерки, какие угодно...
ими вы будете производить ту же пропаганду, но го­
раздо сильнее и ярче проникнете в огромный круг чи­
тателей» *.
И Токарев уверяет — а он 30 лет беллетристикой за­
нимается, как ему не знать? — что «сто полемических
статей не стоят для защиты идей ваших одного очерка...
беллетристического очерка — это он Рассудина от пуб­
лицистики отговаривает: — такого, однако, «в котором
трепещет живая жизнь» .**
Трепещет ли что-нибудь в беллетристической «злобе
дня» г. Боборыкина? Посмотрим.

И

Приведем знаменитый спор между Рассудиным и
Шемадуровым, имевший уже известные нам послед­
ствия.
«За Шемадуровым водилась замашка, Дроздов уже
замечал ему это, — как только перед ним человек, не
признающий его «коньков», — сейчас пускать «тоны»
с оттенком иронии. И голос у него делается неприят­
ный, фистулой, и усмешка является особенная. А глаза
подмигивают, и в них противнику предоставляется чи­
тать: «как, мол, ты, братец, отстал и сколь мне твои
рацеи кажутся затхлыми» ***
.
* «Вестник Европы», 1897 г., март, стр. 72.
**' «Вестник Европы», 1897 г., январь, стр. 157.
*** «Вестник Европы», 1897 г., январь, стр. 163.
170

Очень недурно. Мы нарочно-привели это место, так
как оно кажется нам самым удачным в той части ро­
мана, где дело идет о полемике между народниками и
экономическими материалистами. Судя по отдельным
местам в статьях гг. Михайловского (изображение
«гуся», например), Кривенко и других, можно предста­
вить себе, что если они наделены сильным воображе­
нием, то г. Бельтов, а быть может, и вообще собира­
тельный «экономический материалист» рисуется им
в этаком роде.
«— Полноте, Павел Федорович! — Шемадуров встал
посреди комнаты: — Это все жалкие слова: святая об­
щина, крестьянская душа, идеал кустарной культуры —
во вкусе жителей Вандименовой земли5. Пора это бро­
сить! *
— То есть, как же это бросить? — глухо спросил
Рассудин и встал на ноги. — Другими словами — оста­
вить народ на произвол судьбы, смотреть на него вы­
сокомерно, как на инертную массу, которая должна
пройти чрез известный экономический фазис? Не хотим
мы такого возмутительного фатализма. Если Западная
Европа нажила разные язвы и болячки, то и нам их
надо прививать к себе?
— Никто этого не проповедует, Павел Федорович!
Но к тому идет дело и не может не идти. И чем скорее
этот период будет сдан в архив, тем лучше!..»
До сих пор г. Боборыкин является в роли собирателя
документов. Фразы, которыми перекинулись противники,
достаточно характерны, чтоб послужить подписью под
изображенными фигурами. Всякий тотчас видит, что
пред ним желают вывести «русского ученика», поле­
мизирующего с народником. Но затем г. Боборыкин
переходит к творчеству, и с каждой последующей
фразой творчество становится все неудачнее и неудач­
нее.
«— Целую четверть века находились в служении
у естествознания, а выводов науки все-таки не хотят
признавать, — продолжает Шемадуров. — Чуть что — и
сейчас затягивают свой акафист мужицкой общине,
крестьянской душе, заветам той правды, которая дается,
видите ли, только нашим носителям народолюбия!»—Та* Ibid., 164.
171

кого аргумента г. Боборыкин не мог наблюсти ни в кни­
гах «учеников», ни в передаче их взглядов противни­
ками. Можно бы подумать, что он напутал и приписал
Шемадурову старания «социологов» — г. Южакова, на­
пример, — притягивать за уши выводы естествознания
в защите заветов крестьянской души. Но дело проще.
Тот же аргумент (только вместо общины говорится во­
обще о «гуманно-либеральной канители», ничего общего
не имеющей с законами природы) был уже сочинен
г. Боборыкиным лет восемь тому назад для ренегата
Сохина («На ущербе», «Вестник Европы», 1890 г., № 1,
стр. 181—82), пытающегося уязвить им естествоиспыта­
теля Симбирцева, принадлежащего к кружку москов­
ских «хороших людей». В романе 1890 г. народник Кустарев (слабую и искаженную копию с которого пред­
ставляет во многих отношениях Рассудин), выведенный
из терпения хитроумным аргументом Сохина, выгоняет
его за дверь. Рассудин же ограничивается тем, что, оста­
вив аргумент без возражения (сказал только: «Это вы
напрасно! так нельзя-с!»), в споре затем начинает го­
ворить вещи, сперва невероятные в устах народника,
а потом и вообще человека. На замечание Дроздова,
старающегося примирить противников, что, мол, Шемадуров и его единомышленники тоже «мечтают о дру­
гих порядках», Рассудин отвечает, что они мечтают
«о казарме с нестерпимым деспотизмом регламента­
ции».
«— И наконец я скажу вам прямо, Шемадуров, — продолжает Рассудин, — лучше уж начистоту вы­
ступать, чем пускать в ход разные шпильки... испод­
тишка!
— Кто же это делает? — спросил Шемадуров и брезг­
ливо выпятил губы.
— Вы знаете, Шемадуров, кто! — ответил Рассудин,
и щеки его вздрогнули.
— Во всяком случае, не я.
— Не вы, так те, на кого вы молитесь!
— Я ни на кого не молюсь, Павел Федорович. Куми­
ров мы не желаем иметь. Если гениальный мыслитель
с научным методом указал впервые на незыблемые за­
коны, мы признаем его авторитет, — и только.
— Законы, законы! — глухо крикнул Рассудин и
отошел к двери. — Мы все, сколько нас ни есть, должны

172

быть не книжниками, а мучениками во благо народа.
Так-то! У нас враг один» *.
Этим сверхъестественным возвещением, что благо
народа заключается в том, чтобы нас всех, «сколько нас
ни есть», враг мучил, творчество г. Боборыкина дости­
гает своего зенита. Вслед за тем он сразу спускается на
землю и заставляет бедного Рассудина перескочить как
ни в чем не бывало к следующему, совершенно прозаи­
ческому позаимствованию у г. Михайловского: «Да и не
верю я, господа, в вашу преданность науке и точному
знанию. Ваш метод, это — переодетая метафизика!..
Почему же вы так носитесь с гегелианской диалекти­
кой?.;»
Уж лучше бы г. Боборыкину ни на шаг не отступать
в данном случае от печатных документов.
Он, по всему вероятию, достаточно хорошо продумал
те французские книжки, из которых декаденты почер­
пают рецепты для искусственного вызывания в себе раз­
личных «трепетаний», чтобы позволить своим героям
этого направления говорить «от себя». Поэтому-то дека­
дентка Студенцова, несмотря на всю узость и искус­
ственность своих интересов, одна во всем романе произ­
водит впечатление человека мыслящего, хотя все ее
мысли были уже вкратце изложены в романе «На
ущербе» декадентом Загориным, а им, по утверждению
знатока декадентской литературы, «чувственника» Ерми­
лова, взяты прямехонько из французских брошюр. Но
барышне-декадентке нет и надобности иметь хоть
сколько-нибудь цельные и последовательные взгляды.
.Декаденты стоят лишь на том, чтобы быть как можно
дальше от «здравого смысла». За исключением всех
этих «банальностей», выдумай, что хочешь, лишь бы по­
чуднее, оно не может противоречить декадентству.
Но в Рассудине г. Боборыкин взялся изобразить пи­
сателя с глубокими общественными интересами, «прямо­
линейного народника», всей душой преданного своим
идеям. Для такого человека некоторая цельность взгля­
дов обязательна, а между тем, отступив от печатного
образца, творец Рассудина на одной и той же стра­
нице успевает взвести на свое творение целый ряд на­
праслин.
«Вестник Европы», 1897 г., январь, стр. 165.
173

Начать хоть ’ со «шпилек исподтишка», в которых,
как видно из дальнейшего обмена реплик, обвиняется
Маркс. Ни малейшей склонности взводить на Маркса
подобные обвинения народники не выказывали. За этот
неблагодарный труд, едва ли не первым, взялся у нас
г. Слонимский, да и то в февральской книжке «Вест­
ника Европы»6, а спор происходил в январской. Народ­
ники, наоборот (за «письмо к Михайловскому»7, в осо­
бенности), ставили Маркса в пример хороших качеств,
отсутствующих, по их мнению, у его русских учеников.
Про шпильки, однако, они хоть и не говорили, но .могли
бы говорить (так же неосновательно, как и г. Слоним­
ский), оставаясь народниками. О нестерпимом же деспо­
тизме «регламентации» в качестве «мечты» марксистов
они не только не говорили, но и говорить, оставаясь на­
родниками, не могут и не будут. Суть их спора с «эконо­
мическими материалистами» в этой области заключается
именно в том, что сохранившиеся у нас остатки старой
регламентации могут, по мнению народников, послужить
основанием для дальнейшего развития регламентации.
Нестерпимость этой старой регламентации заслоняется
от их глаз, с одной стороны, представлением, будто сама
«крестьянская душа (единая и нераздельная) эволю­
ционирует» в сторону регламентации, с другой — убе­
ждением в существующей или имеющей наступить нрав­
ственной красоте «интеллигенции», «общества» или
вообще «руководящих классов». Экономических мате­
риалистов они обвиняют в пристрастии не к «регламен­
тации», а, наоборот, к западноевропейским порядкам,
основанным на отсутствии регламентации. И экономиче-.
ские материалисты действительно утверждают, что
остатки старой регламентации, выросшей на основе на­
турального хозяйства, становятся с каждым днем все
«нестерпимее» в стране, перешедшей к денежному хо­
зяйству, вызывающему бесчисленные изменения как
в фактическом положении, так и в умственной и нрав­
ственной физиономии различных слоев ее населения.
Они убеждены поэтому, что условия, необходимые для
возникновения новой благодетельной «регламентации»
экономической жизни страны, могут развиться не из
остатков регламентации, приноровленной к натураль­
ному хозяйству и крепостному праву, а лишь в атмо­
сфере такого же широкого и всестороннего отсутствия
174

этой старой регламёнтаций, какое существует в передо­
вых странах Западной Европы и Америки. В таком по­
ложении находится вопрос о «регламентации» в споре
между народниками и их противниками. С ним более
или менее тесно связаны и другие разногласия (хотя бы
относительно сущности «руководительства» классов),но,
во всяком случае, фальшивую песню «о казарме» и
«деспотизме» в качестве мечтаний «гениального мысли­
теля» или его учеников у нас будут петь и уже запе­
вают, но не народники. Она входит как неотъемлемая
составная часть в совсем другую оперу8.
Г. Боборыкин, прекрасно изучивший дух декадент­
ства, не успел, очевидно, толком ознакомиться с духом
народничества и перепутал поэтому разного сорта ру­
гань, посылаемую людьми разных направлений по адресу
«учеников» или учителей. Это тем легче, что у нас о' свя­
тости «общины», то есть ограничения имущественных,
а следовательно, и гражданских прав «крестьянской
души», с умилением поговаривают и такие люди, кото­
рые считают частную собственность и jus utendi et abutendi * ею священнейшим и вековечным правом всякой
«души», имеющей счастье не принадлежать к крестьян­
скому («податному», по старой терминологии) сосло­
вию. Г. Боборыкин мог встречать таких «тоже (audi)
**
(auch)»
народников среди чиновников, профессоров и
проч., которых изобразил в «На ущербе». Только зачем
же взял он на этот раз в герои своего романа человека
с прошлым Рассудина?
Но если по вопросу о регламентации г. Боборыкин,
быть может, слышал звон и только не разобрал, откуда
он, то можно1 головой поручиться, что от человека (а не
от сороки) он не мог слышать о необходимости для
«блага народа», чтобы мы все были мучениками. Может,
конечно», сказать что-нибудь подобное Калломейцев из
«Нови» Тургенева, но не в первом же лице, а во вто­
ром или третьем. Всех, мол, вас (или их) нужно для
блага народа в бараний рог свернуть. В устах же
объекта такой операции эта фраза совершенно противо­
естественна. Но, бессмысленная сама по себе, она ста­
новится еще вдвое бессмысленнее в качестве аргумента
* пользование к злоупотреблению (лат.). — Ред.
** тоже (нем.).—Ред.
175

против книг и законов. Пусть для блага народа нужно
превратить «нас» в мучеников. Но ведь быть мучеником,
во всяком случае, состояние пассивное, профессиональ­
ная болезнь, так сказать, а не профессия. Не наше это
дело, а Калломейцева. Ему за хлопотами, конечно,
не до законов. Но нас-то его деятельность и то обстоя­
тельство, что со временем мы заболеем9, ни на волос не
избавляет—пока что — от обязанности работать как
можно производительнее на почве той действительности,
среди которой мы живем, а следовательно, и от необхо­
димости как можно лучше ознакомиться с теми зако­
нами, которые в ней проявляются.
Нам заметят, быть может, что не следует искать
смысла в фразе Рассудина, что она предназначена г. Бо­
борыкиным для выражения не мыслей, а чувств героя,
его личной жажды мученичества. Если таково действи­
тельно было намерение автора, то его промах еще зна­
чительнее и доказывает ту истину, что если художники
могут подниматься воображением даже в такие обла­
сти, где никогда не бывали, то простым беллетристам
этого не полагается.
Вышеупомянутое болезненное чувство встречается
в жизни. От нормального здорового презрения опасно­
сти оно так же отличается, как риск для риска, как
поиски за смертью от военной доблести. Хорошее войско
стремится не к опасности, а к победе, несмотря на опас­
ность. Эта последняя для него на втором плане — победа
на первом.
Но в короткие, печальные моменты, говорящие о за­
рождающейся безнадежности, об утомлении, предве­
щающем реакцию, опасность выступает иногда на пер­
вый план, и для отдельных личностей под влиянием
индивидуальных условий (потеря друзей, внутренний
разлад, недовольство собою и проч.) гибель, «мучениче­
ство» * становятся желательными.
Мы не припомним в литературе ни одного художе­
ственного образа этого чувства, какие встречаются
в жизни, но несомненно, что в действительно художе­
ственном изображении оно должно производить траги­
ческое впечатление.
* Ни один порядочный человек в применении к себе самому
такого слова не употребит.
176

Из письма В. И. Засулич Г. В. Плеханову.

Другое дело — в нехудожественном. Не такое это,
во-первых, чувство, чтобы люди могли его так себе, по­
ходя, при всяких условиях и обстоятельствах высказы­
вать. За того, кто лишний разок его без толку выска­
жет, можно не опасаться. А во-вторых, нет на свете та­
ких трагических слов, которые не превращались бы
в комические, будучи вставлены в неподходящий кон­
текст. Как же поступает г. Боборыкин? Решив на ско­
рую руку переделать в фанатика одну из знакомых ему
и уже изображенных фигур умеренных народников из
отставных профессоров, вяло огорчающихся тем, что
находятся не у дел, он сочиняет для выражения этого
фанатизма фразу, случайно оказавшуюся самой бессмыс­
ленной, какую только можно придумать, и помещает эту
фразу в середину бестолкового спора, завязавшегося
у его героя при дачной встрече с едва знакомым и зара­
нее неприятным ему противником. При этом Рассудин
у него, в сущности, даже не спорит, а просто выбрасы­
вает одну за другою те сердитые фразы по адресу
марксистов, какие случалось слышать г. Боборыкину. —
«И идеал-то у вас прескверный, и отец был мошен­
ник...»— Вдруг среди этого довольно низменного занятия
предполагаемый фанатик изрекает заповедь всеобщего
мученичества и затем тотчас же продолжает как ни
в чем не бывало договаривать те совершенно прозаиче­
ские шпильки, которые припомнил тем временем г. Бо­
борыкин: «Да и в вашу преданность науке я не верю,
и метод ваш переодетый...»
Ах, право, лучше бы г. Боборыкину не браться за
такие темы. Бедный Рассудин жалуется, что Шемадуров
воспользовался выдуманным разговором, чтобы в жур­
нальной статье изобразить его дурачком и психопатом.
Мы достоверно знаем, что Шемадуров этого не сделал,
а вот г. Боборыкин, так тот действительно изобразил...
дурачка.
И ведь притом — с самыми добрыми намерениями!
По отношению к Шемадурову его намерения были
злые, но этот продукт вышел все же удачнее, в особом
роде. Шемадуров не лицо, а просто кукла, но кукла,
в которой все части подогнаны одна к другой, не рас­
ползаются в разные стороны. Для современного романа
такая кукла не годится, но она была бы у места в из­
вестных contes, бывших в такой моде в XVIII веке. Эти
12 В. Засулич

177

«сказки» предназначались не для изображения жизни,
а для доказательства того или иного положения филосо­
фов, для разрушения того или иного предрассудка.
Если в выводимых условных фигурах: иезуита, фило­
софа, китайца, дикаря, оптимиста и проч. — проскальзы­
вали индивидуальные живые черты, то дело было во­
все не в этих чертах, а в той определенной роли, для
которой предназначались фигуры, написанные в боль­
шинстве случаев по определенному, соответствующему
роли рецепту.
Роль Шемадурова заключается в том, чтобы быть
противником Рассудина, «травить», огорчать его. Типа,
условий фигуры «русского ученика» создаться еще не
могло, но рецепты для приготовления нужной фигуры
были готовы в кратких характеристиках
,
*
попадавшихся
чуть не в каждой книжке каждого «уважающего себя»
журнала. Г. Боборыкин не исчерпал имевшегося под ру­
ками материала — он взял из него лишь то, что было
необходимо для роли. Его Шемадуров, хотя и купече­
ского происхождения, ни кабачка, ни лавочки не откры­
вает. Зато почтенный романист дополняет вышеупомя­
нутые характеристики одною неуместной в полемике, но
* Следующая страничка Громеки10, напечатанная в «Отече­
ственных записках» 1861 года, наводит нас на мысль о некоторой
общей психической иллюзии, порождающей подобные характери­
стики (предполагая их полную искренность). «Пусть бы гг. сви­
стуны оскорбляли лица, — пишет Громека, — но когда они бросают
грязью в лучшие человеческие верования, когда они осмеивают
всякое благородное увлечение и когда, наконец, знаешь, что это
делается из одного только фокусничества... И есть люди, которые
простодушно верят, что в этом фиглярстве скрывается глубокая,
недосказанная мудростьі.. А между тем эта мудрость системати­
чески убивает веру в людей, в их честность и великодушие, в их
любовь и дружбу, в возможность бескорыстного с их стороны
самопожертвования... Можно быть уверену, что она никого не по­
двинет ни на какое общественное дело: для этого требуется вера
в человека, пламенная вера и увлечение, а не холодная, бездушная
насмешка, все разъединяющая и оскорбляющая и способная только
подвинуть на бросанье из-за угла камешков и грязи... У наших
свистунов нет сердца... они никого и ничего не любят».
Хотя «ученики» в некоторых отношениях стоят гораздо ближе
к «свистунам», чем к современным писателям народнического и
этико-социологического направления, тем не менее их «мудрость»
и мудрость свистунов далеко не тождественны. Но «убивают» они
«систематически» — по выражению Громеки — почти одно и то же:
«лучшие человеческие верования», превратившиеся... в громкие
178

нужной в романе чертой, проницательно выведенной им
прямо из теории экономического материализма.
Дело идет об отношении Шемадурова к браку.
В числе второстепенных лиц романа имеется Арина
Полканова, уже не раз и всегда удачно изображенная
под различными именами в различных произведениях
г. Боборыкина. Она чуть не с детства играет на бирже,
эгоистична до последней степени, развращена до конца
ногтей, но при этом очень расчетливо и осторожно вы­
бирает себе мужа, «действуя на началах спроса и пред­
ложения». У нее имеется дядя сановник и значительное
приданое. Шемадуров намеревается сделать ей пред­
ложение и обращается к Студенцовой с просьбой узнать
заранее, как оно будет принято.
— А рисковать не хотите прямо? Ха, ха! Основа­
тельный вы молодой человек! — язвит Студенцова. Ше­
мадуров сообщает ей, что Полканова могла заметить
его намерения.
— И, наверное, заметила в надлежащий момент, —
отвечает Студенцова: — Моя Ариша по этой части дрес­
сирована.
— Вы так о ней говорите?
— Да вам-то чего же бояться? Вы, вероятно, и на
брак-то смотрите с экономической точки зрения.
слова. Сходство характеристики «свистунов» у Громеки и пр. и
«учеников» у гг. народников, в общем, поразительно. Оно объясняется,
как нам кажется, одинаковостью положения и вытекающей из него
специальной задачей, неизбежной для нового течения общественной
мысли, встречающегося с системой взглядов, идеологической, гума­
нитарной, прогрессивной (в смысле желания улучшений «Отече­
ственные записки» считали себя хранителями заветов Белинского),
но давно сказавшей со своей точки зрения все, что она могла
сказать. В такой застоявшейся литературной атмосфере необходимо
накапливается множество слов, потерявших от частого и безразборчивого употребления всякий определенный конкретный смысл
и потому самому очень удобно становящихся всюду, где недостает
понятий. Новому направлению необходимо установить свою точку
зрения и объяснить с нее общественную действительность, а именно
эти-то затерявшие определенный смысл слова (и все самые «хо­
рошие», любимые) мешают всякому выяснению. Их отбрасывают,
а противникам кажется, что истребляются все те хорошие вещи,
которые под ними скрываются. Само собою понятно, что и сами
истребители оказываются лишенными всякого подобия любви,
истины, самоотвержения, справедливости, критической мысли и
проч., и проч.
12*

179

С внешней стороны манера писать у г. Боборыкина
очень объективна. Он ограничивается почти одним
только описанием наружности своих действующих лиц,
а затем оставляет их разговаривать и размышлять о себе
самих и друг о друге. Но правом размышления поль­
зуются только лица, стоящие на первом плане. Шемаду­
ров, к счастью, им не пользуется (то-то бы поразмыш­
лял!); поэтому ни автор, ни сам претендент на руку
Ариши не говорят нам прямо, с какой именно «точки»
зрения смотрит этот последний на свое сватовство, но
вероятность остается за «экономической».
Будь Шемадуров просто влюблен, не стал бы он
обращаться к Студенцовой, незадолго перед тем почти
отказавшей ему от дому и вообще относящейся к нему
очень неблагосклонно.
Мы отметили эту черту как единственную самостоя­
тельно найденную г. Боборыкиным. Цельности полеми­
ческой куклы она не нарушает. .Все, что говорится о Шемадурове, не противоречит ни одно другому, ни его
действиям. Сам он говорит довольно прилично, ника­
ких экстраординарных нелепостей автор ему не навязы­
вает.
В изображении Рассудина все, наоборот, противоре­
чит одно другому. Как будто человек, взяв клочок бу­
маги, чертит на одном и том же месте контуры различ­
ных фигур, не доканчивая ни одной и не обращая вни­
мания на проведенные раньше черты, в беспорядке
перекрещивающиеся с позднейшими.
Компетентные лица романа говорят нам о достоин­
ствах Рассудина как писателя. «У вас настоящий талант
художника, — твердит ему Токарев, — в публицисте это
большая редкость!» Глубиной и свежестью его таланта
восхищается и Студенцова. Он является авторитетом
для студенчества, пристально изучающего «общие во­
просы». Сочувствие и уважение этого студенчества мо­
жет, конечно, относиться не к одной его литературной
деятельности, а также к его судьбе, но, судя по образцу,
представленному нам г. Боборыкиным, такая молодежь
компетентна до известной степени судить и об умствен­
ном уровне «уважаемого» писателя. В этом образце,
студенте Михалкове, мозговая страсть была какая-то
безусловная. «Ему хотелось все обнять: и природу, и кра­
соту, и точное знание, и полет метафизической мысли.
180

И когда он расспрашивал (Рассудина) о какой-нибудь
книге или теории, глаза его еще более углублялись,
худоба делалась еще более «духовной» и весь он тре­
петно порывался куда-то» *.
Всем этим г. Боборыкин, очевидно, хотел нам ска­
зать, что Рассудин — выдающаяся литературная сила,
умственный вожак. Но, с другой стороны, просмотрите
все, что говорит Рассудин, — а, кроме Студенцовой, он
всех чаще на сцене — и вы увидите, что автор не снабдил
его ни одним словечком, в котором сквозила бы хоть
тень талантливости, которое хоть намекало бы на ра­
боту мысли или воображения. Мы привели его спор
с Шемадуровым и два разговора с Токаревым. Кроме
того, мы имеем целый ряд длинных разговоров между
Рассудиным и Студенцовой, но эти разговоры сводились
в большинстве случаев к лекциям декадентства, препо­
даваемым Студенцовой ее поклоннику; на его же долю
остаются бесцветные реплики, служащие лишь к пущему
воссиянию его собеседницы. Он пытается по временам
вставить словечко о «любви к человеку», о «добре»,
о «деле», но она одной, двумя фразами, точно от
мух, отмахивается от этих слов, и он умолкает. Та­
кая умственная беспомощность может до известной
степени объясняться его влюбленностью, но, во вся­
ком случае, противоречие между тем, что нам говорят
о Рассудине, и тем, что показывают, остается во всей
силе.
Если по той или иной причине читатель заинтересо­
вывается такими произведениями искусства, как по­
пытка г. Боборыкина изобразить Рассудина, то у него
невольно возникают вопросы: зачем понадобилось ав­
тору приписать герою ту или другую черту? Такие
вопросы психологически невозможны по отношению
к истинно художественным образам. Их правде, их
внутренней необходимости веришь так же непосред­
ственно, как собственным впечатлениям от действитель­
ности, и в некоторых отношениях иногда даже больше,
чем собственным. Невозможные по отношению к истинно
художественным произведениям, такие вопросы не
являются и тогда, когда не художник, а простой бел­
летрист хорошо изучил среду, из которой берет изобра*' «Вестник Европы», 1897 г., февраль, стр. 580—581.
181

жаемое лицо, и тщательно продумал те мысли, кото­
рыми снабжает его. Они не являются, например, по
отношению к Студенцовой — самому удачному лицу
в этом неудачном романе.
Но как не спросить себя, зачем понадобилось г. Бо­
борыкину приписать своему герою следующую черту:
«Больше всего боялся он, чтобы его не заподозрили
в непонимании тех, кто пришел после его поколения. Ему
было бы слишком обидно после долгих лет, проведен­
ных там, на краю света, в вечной тьме и вечных сне­
гах, прослыть «старичком», застывшим в своих «про­
писях» *.
Говорится это по поводу взглядов Шемадурова и
никак не в том смысле, чтобы Рассудин был не уверен
в своем понимании народившегося без него движения
общественной мысли. Такое сомнение было бы вполне
естественно для мыслящего человека, пробывшего не­
сколько лет вдали от центров умственной жизни. Оно
говорило бы только о его способности понять это новое,
так как мозги, неспособные понять что-либо выходя­
щее из круга их установившегося мировоззрения, не
замечают в большинстве случаев и своего непони­
мания.
Но на той же странице, на которой нам сообщается
о страхе Рассудина, мы узнаем от него же самого, что
он давно знает и понимает взгляды Шемадурова. Он
боится только, как бы другие (в данном случае Дроздов)
не заподозрили его в непонимании. Он имеет свои опре­
деленные убеждения и боится прослыть старичком, за­
стывшим на своих прописях, в глазах тех, кто назовет
эти убеждения «прописями», — боится заранее, еще до
столкновения с Шемадуровым.
Ну, скажите на милость, вероятен ли такой страх
в мыслящем человеке вообще и тем более в человеке
«прямолинейном», каким не раз называют в романе
Рассудина, — в человеке, всей душой преданном своим
«идеям», о чем не раз говорит и сам Рассудин. Убежден­
ный, преданный своим идеям человек будет негодовать,
может раздражаться, огорчаться (это зависит от состоя­
ния его нервов), когда его убеждения назовут пропи­
* «Вестник Европы», 1897 г., январь, стр. 161.
182

сями, а ёгд самого заподозрят в непонимании того, что
он понимает. Но бояться — бояться заранее, да еще
больше всего!.. Не служит ли, наоборот, преоблада­
ние такого страха признаком отсутствия серьезных и
искренних убеждений и присутствия мелкого тщесла­
вия?
Нам кажется, что г. Боборыкин хотел соединить на
голове Рассудина всевозможные «жалости». А уж как же
не жалко: человек с преобладанием такого страха
в душе сразу натыкается на такого зверя, как Шемаду­
ров, осуществляющего все его страхи. И действительно,
такая личность, если бы была дорисована, могла бы
возбудить жалость — одну жалость, а не сочувствие, то
есть нечто почти обидное.
Но тем же духом, на той же бумажке, на том же
самом месте, где начат образ этой фигуры, г. Боборы­
кин проводит два-три совершенно противоположных
образа. Тут есть и фанатик, самосожигатель конца
XVII века, вдруг очутившийся среди населения, нося­
щегося с книжками гражданской печати и интересую­
щегося законами развития земной, грешной действи­
тельности, надеющегося при помощи знания добиться
лучшего будущего. А он-то знает, что уже родился ан­
тихрист, что ничего не нужно, кроме костра, что сгореть
надо всем, всем, иначе антихрист наложит свою печать.
Если бы нашелся художник, который смог бы изобра­
зить такую личность, ее положение представилось бы
нам глубоко трагическим, хватало бы за сердце. Тут
уже не в личном качестве Шемадурова дело: будь он
кротче ангела небесного, его противнику от этого
было бы не легче. Против него не отдельные люди,
а сила самого развития, изменившаяся историческая
среда.
Сквозь эти два противоположные образа виднеется
еще третий: какой же Рассудин фанатик? Неизвестно,
зачем его и прямолинейным народником-то зовут. Он
вовсе не стремится целиком отстаивать все свои идеи,
а лишь то, что было в них «здорового и самоотвержен­
ного». Если бы Шемадуров с компанией поддержали это
здоровое и самоотверженное, все было бы ладно. У него
одни с ними идеалы. Беда лишь в скверных личных ка­
чествах этих господ, «не любят они никого и ничего, кро­
ме своих педантских пунктиков», и поэтому ругаются.
183

Дело, как видите, поправимое. Хотя, конечно, вопрос
о том, что именно считать «самоотверженной идеей»,
а что «педантским пунктиком» *, остается открытым.
Во всяком случае, каждая из трех теней, отдельно
обработанная и законченная, могла бы возбудить то
или другое чувство: простую жалость, живое сострада­
ние или сочувствие. Тем более — что все они вместе не
пользуются хорошим здоровьем и все влюблены в дека­
дентку Студенцову, что уже и само-то по себе порядоч­
ное несчастье. А пред пестрой путаницей линий, именуе­
мой Рассудиным, читатель, не зная, кому именно и на
какой манер сочувствовать, успокаивается на том, что
и Рассудина-то такого никогда не было и не обижал его
никто, что все это г. Боборыкин хотел было выдумать,
да не сумел.

* А могут быть и самоотверженные «педантские пунктики».
'Взять хоть бы ту же святость общины: чтобы жертвовать ее
охранению гражданскими правами одного только крестьянского
сословия, самоотвержения, конечно, не требуется. При полном
непонимании соотношений между различными сторонами «регла­
ментации», святость общины остается простым педантским пункти­
ком в уме не служащей интеллигенции, не заинтересованной лично
в крестьянском бесправии. Но при первом проблеске понимания
этого соотношения, пунктик интеллигенции принимает самоотвер­
женный оттенок, оставаясь в то же время педантским пунктиком.

Д. И. ПИСАРЕВ и Н. А. ДОБРОЛЮБОВ
Д. И. ПИСАРЕВ

.Перед нами три произведения по истории русской
литературы. Во-первых, заслуженная, выдержавшая не­
сколько изданий «История новейшей русской литера­
туры» г. Скабичевского \ затем «Русский роман и рус­
ское общество» г. К- Головина и, наконец, третье — это
«История русской критики» г. Ив. Иванова2. Во всех
этих произведениях Писарев противопоставляется Доб­
ролюбову и осуждается с большей или меньшей стро­
гостью. Г. Ив. Иванов так и говорит, что Писарев под­
лежит у него строгому и всестороннему суду...
Несмотря на различие направлений гг. Головина и
Скабичевского (первый — открытый противник движе­
ния 60-х годов, второй — его умеренный и аккуратный
сторонник), их отношение к Писареву тождественно.
Г. Ив. Иванов приписывает, наоборот, деятельности Пи­
сарева результаты, совершенно несовместимые с тем,
что видят в ней два первых историка. Наглядно эту раз­
ницу можно бы выразить так: г. Ив. Иванов признает
Писарева — кроме крайней глупости — виновным еще и
в появлении у нас Маркелова;3 по г. Скабичевскому, он
был выразителем и представителем Стивы Облонского.
Остановимся сперва на последнем, наиболее распростра­
ненном (в литературе, но не среди читателей) взгляде
на Писарева.
В сфере выработки новых нравственных идеалов
г. Скабичевский видит в эпохе 60-х годов «два
совершенно противоположных полюса, находившиеся по
отношению друг к другу в полном антагонизме». С од­
185

ной стороны, разночинцы стремятся «к строгому обузда­
нию личности во всех ее низменных прихотях и похо­
тях». С другой,— дворяне ищут оправдания своей распу­
щенности в «сенсуализме»4. «Подобно тому, как во
Франции в эпоху регентства 5 версальские щеголи... за­
читывались Вольтером и энциклопедистами 6 и находили
в их сочинениях полное оправдание легкомысленного по­
ведения, ведшего их к крайнему разорению, а затем и
под нож гильотины *, нечто подобное видим мы и у нас
в шестидесятые годы... Масса барских сынков, заявляя
себя новыми людьми, все новаторство выказывали в ци­
татах из любимых авторов... и в полной разнузданности
каких бы то ни было похотей и прихотей...» Эти люди не
имели никаких общественных целей, «а напротив того,
принципиально отрицали всякое служение обществу».
В литературе выразители «сенсуального течения»
сгруппировались вокруг «Русского слова», причем «наи­
более ярким последователем и полным выразителем сен­
суального течения был, как мы говорили выше, Д. И. Пи­
сарев» **
.
Характеризуя затем деятельность Писарева как про­
поведника «сенсуального течения», г. Скабичевский го­
ворит: «Мы видели, что и Добролюбов и Чернышевский
выводили нравственность из эгоизма и ратовали против
насильственного подчинения человека нравственному
долгу. Но тем не менее высшим нравственным идеалом
все-таки они считали самопожертвование личности об­
щей пользе, требуя лишь, чтобы это самопожертвование
проистекало из свободного стремления к нему человека,
без приневоливаний. У Писарева же, как сенсуалиста,
на первом плане стоит стремление к наслаждению,
к тому, чтобы провести жизнь как можно приятнее,
в чем он и полагает свою теорию эгоизма... Основа
нравственного идеала, выставляемого Писаревым, — это
личность, самоосвободившаяся от всех нравственных за* Заметим мимоходом, что хотя Вольтер и начал уже писать
в эпоху регентства, но зачитаться им было тогда очень трудно;
из энциклопедистов же одни еще не родились, другие едва на­
чинали учиться чистописанию; также и под нож гильотины, на­
верное, ни один из щеголей времен регентства за древностью лет
не попал.
** «История новой русской литературы» Скабичевского, стр. 85,
86, 87.

186

конов й принципов И свободно отдавшаяся своим стра­
стям и похотям...» * Это подтверждается цитатами, взя­
тыми исключительно из статей («Стоячая вода» и «Ба­
заров»), писанных двадцатилетним Писаревым до его
заключения в крепость. Несколькими страницами раньше
сам г. Скабичевский сообщает нам, что «четыре года,
проведенные в заключении, были годами большей части
его (Писарева) литературной деятельности. До того
времени он только что успел выступить на литературное
поприще и лишь расправлял свои крылья; после заклю­
чения, в последние два года своей жизни, он писал мало
и не написал ничего замечательного; так что из Петро­
павловской крепости вышло все, чем Писарев просла­
вился и в чем выразилось его значение».
Действительно: «только что успел выступить» и ко
времени этого выступления он только успел справиться
с вынесенными из детства «гипотезами, величественнее
Казбека и Монблана». У Писарева не нашлось любя­
щего учителя, каким был Чернышевский для Добролю­
бова. Ему пришлось выбиваться собственными силами,
и «период перехода и умственной борьбы» был для него
«тяжел и мучителен», как рассказывает он сам в статье
«Наша университетская наука». «У меня,— говорит он,—
напряжение ума во время переходной борьбы было так
болезненно сильно, что оно повело за собою напряже­
ние7 всего организма». Из этой борьбы с вершинами
Казбека и Монблана он вышел материалистом, но все
его земные взгляды находились еще в полном хаосе, их
приведение в гармонию с новой основой мировоззрения
еще не совершилось. Над всем преобладало чувство
освобождения, «взрыв юношеской самостоятельности»,
как характеризует впоследствии Писарев этот момент
своего развития, — и его-то берет г. Скабичевский для
характеристики всей нравственной физиономии Писа­
рева. Один только этот момент, очевидно, заметил в Пи­
сареве и г. Головин, утверждавший, что «ему особенно
было дорого то, что освобождало от стеснений, что су­
лило легкую, бесшабашную жизнь; подвиги ему были не
по плечу... В числе представителей движения 60-х годов,
Писарев преимущественно олицетворял в себе его
оптимистическую струю, которая прежде всего несла
* Ibidem, стр. 99, 100.
187

с собою освобождение от долга, а стало быть, и от со­
вести» *. Так же, как и г. Скабичевский, г. Головин про­
тивопоставляет в этом отношении Писарева Чернышев­
скому и Добролюбову. По своим основным взглядам все
они были «материалисты», все «пытались обосновать
нравственность помимо всякой обязательности» и пропо­
ведовали, что человек создан для счастья. Но Чернышев­
ский и в особенности Добролюбов не были последова­
тельны, по мнению г. Головина, и, в сущности, являлись
идеалистами: Чернышевский — в своем Рахметове, Доб­
ролюбов — в проповеди, что «достойное содержание мо­
гут дать человеческой жизни только чистота и возвышен­
ность ее задачи, то есть опять-таки не погоня за личным
счастьем, а подчинение его общему благополучию.
С этой точки зрения, право каждой человеческой лично­
сти на полную самостоятельность обусловлено ее готов­
ностью воспользоваться этой самостоятельностью для
общественного служения» **
.
Последовательным ока­
зался Писарев. Г. Головин не приводит в подтвержде­
ние этого противопоставления никаких цитат, но мог бы
привести их лишь из тех же цитируемых г. Скабичевским
статей первого года сотрудничества Писарева в «Рус­
ском слове», когда, по выражению самого Писарева
в одном из позднейших его писем к матери, он «толко­
вал о жизни, как совершенный ребенок».
Какая громадная разница между «нравственным
идеалом» Писарева в начале 62-го и его взглядами
64-го года, всего нагляднее видно из его двукратного
изображения Базарова8, в котором он оба раза видит
представителя лучшего типа молодого поколения, но ри­
сует при этом двух совершенно различных людей.
В 1862 году, предвосхищая Ницше9, он под именем
Базарова рисует какую-то Blonda Bestia *** и любуется
ею. «Базаров ни в ком не нуждается, никого не боится,
никого не любит и вследствие этого никого не щадит».
Ни для кого он «не смягчит ни одной ноты в своем суро­
вом голосе, не пожертвует ни одной резкой шуткой, ни
одним красным словцом. Поступает он таким образом не
во имя принципа, не для того, чтобы в каждую данную
* «Русский роман и русское общество», стр. 215.
** Ibidem, стр. 191.
** Белокурая бестия. — Ред.
188

Минуту быть вполне откровенным, а .потому, что считает
совершенно излишним стеснять свою особу в чем бы то
ни было... Он так полон собой и так непоколебимо вы­
соко стоит в своих собственных глазах, что делается
почти совершенно равнодушным к мнению других
людей... Дядя Кирсанова... называет его самолюбие
сатанинской гордостью10. Это выражение очень удач­
но выбрано и совершенно характеризует нашего героя».
Таковы общие черты, которыми Писарев обрисовы­
вает своего Базарова. В особенности напирает Писарев
на то, что его Базаров не признает для себя никаких
резонов, кроме «мне нравится, мне хочется». У него нет
никакой руководящей идеи. «Ни над собой, ни вне себя,
ни внутри себя он не признает никакого регулятора,
никакого нравственного закона, никакого принципа.
Впереди — никакой высокой цели; в уме — никакого вы­
сокого помысла...» Эта свобода от всяких руководя­
щих идей и высших целей мила Писареву, потому что
с нею, по его мнению, «личность достигает полного са­
моосвобождения, полной особности и самостоятель­
ности».
Не роман Тургенева подсказал Писареву эти строки.
Ту же свободу от всяких руководящих идей, от нрав­
ственных идеалов и высоких целей он проповедует уже
раньше в своей статье «Стоячая вода», те же нотки
слышатся и в «Схоластике XIX века». Таково, очевидно,
было в это время преобладающее настроение самого
Писарева. Базаров дал ему только повод подробнее и
ярче выразить это настроение.
В статье «Реалисты», появившейся в конце 64-го года,
Писарев предлагает своему читателю припомнить, как
он учился и воспитывался, как сперва папаша тратил на
него превращенные в деньги возы пшеницы, соответ­
ствующие известному количеству рабочих дней; как
с поступлением в университет часть этой пшеницы пере­
шла в собственные руки читателя, и он принялся по­
глощать ее в виде сукна, полотна, дельных книг, про­
фессорских лекций, умных мыслей и высоких стремле­
ний. «Дальше вы оказываетесь кандидатом, и перед
вами раскрывается жизнь... Чем захочу, думаете вы,
тем и займусь; куда захочу, туда и поеду; что захочу, то
и сделаю. Я сам себе барин, и никому не намерен от­
давать отчета в своем образе жизни. Мое образование
189

изощрило во мне способность наслаждаться всем, что
затрагивает мысль и ласкает чувство; поэтому я наме­
рен извлекать себе наслаждение из любви, из науки, из
искусства, из живой природы; все—мое, а сам я не
принадлежу решительно никому».
Нельзя не узнать в этих мыслях предполагаемого
читателя собственных мыслей окончившего в 61 году
университетский курс кандидата Писарева, излагавшего
их в «Стоячей воде», в «Схоластике XIX века» и в осо­
бенности в «Базарове».
«Такой взрыв юношеской самостоятельности, — про­
должает автор «Реалистов», — очень обыкновенное,
быть может, даже неизбежное явление в жизни каждой
мыслящей и развивающейся личности (курсив наш). Но
первый трезвый взгляд на экономическую прозу жизни
кладет конец этому взрыву. -Вы начинаете соображать,
что вы поглотили целые сотни четвертей видоизменен­
ной пшеницы и что каждая четверть соответствует из­
вестному количеству рабочих дней, конных и пеших,
мужских и женских. А я-то,—думаете вы,—так радо­
вался обилию моих знаний; а я-то так гордился силой
моего ума и тонкостью моего эстетического вкуса! Ведь
смешно даже подумать, к чему приводит эта радость и
эта гордость. Какой я в самом деле молодец! Какую
гору пшеницы я съел и переварил! А что же я теперь
собираюсь делать? Наслаждаться прелестями молодой
жизни, то есть опять есть и опять переваривать? Ведь
надо же и честь знать... Я взял взаймы чужой труд; те­
перь надо же уплачивать этот долг. А чем его уплачи­
вать? Деньгами, что ли? Очевидная нелепость. Это зна­
чит занимать у Ивана, чтобы отдавать Петру. За труд
можно платить только трудом. Сначала другие люди
работали для меня, а теперь я должен работать для
других... Я весь принадлежу тому обществу, которое
меня сформировало. Все силы моего ума составляют
результат чужого труда, и если я буду разбрасывать
эти силы на разные приятные глупости, то я окажусь
несостоятельным должником и злостным банкротом...
врагом того самого общества, которому я обязан реши­
тельно всем.
Когда вы придете к таким серьезным заключениям,
тогда бесцельное наслаждение жизнью, наукой, искус­
ством окажется для вас невозможным. Остается только

190

одно наслаждение — то, которое выходит из ясного со­
знания, что вы приносите людям действительную
пользу, что вы уплачиваете понемногу накопившуюся
массу ваших долгов и что вы твердыми шагами, не сво­
рачивая ни вправо, ни влево, идете вперед к общей
цели всей вашей жизни» («Реалисты», § XXX).
Теперь же отметим, что в той же статье «Реалисты»,
как и в других статьях, писанных по окончании крат­
кого «взрыва юношеской самостоятельности», цель
жизни, цель «всего мышления и всей деятельности
каждого честного человека» Писарев видит в том,
«чтобы разрешить навсегда неизбежный вопрос о голод­
ных и раздетых людях; вне этого вопроса нет реши­
тельно ничего, о чем бы стоило заботиться, размышлять
и хлопотать» (Ibid., XXVII).
Можно ли усомниться в том, что «Базаров» и «Стоя­
чая вода», цитатами из которых так упорно характери­
зуется нравственная физиономия всей литературной дея­
тельности Писарева, были лишь результатом краткого
взрыва юношеской самостоятельности, и возмужавший
юноша отрекается самым решительным образом от
всего того, что наговорил он тогда под влиянием этого
взрыва? Взрыв был, действительно, непродолжителен.
«Первый трезвый взгляд на экономическую прозу» был,
вероятно, брошен уже во время обдумывания первой же
статьи, писанной в заключении: «Зарождение культуры».
Во всяком случае, Blonda Bestia, сильная личность, не.
стесняющая своих прихотей никакими руководствую­
щими идеями, так сильно привлекавшая Писарева в мо­
мент его «взрыва», уже не встречается в его произведе­
ниях. В статье же «Реалисты», имевшей всего больше
влияния на молодежь, всего больше читавшейся и пере­
читывавшейся также и в 70-х годах, Писарев как на­
рочно— и мы думаем, что действительно нарочно,—
шаг за шагом опровергает все, что наговорил об этой
«личности» в первый год своего сотрудничества в «Рус­
ском слове», хотя не упоминает о своих статьях того
времени.
Начнем с частностей, наглядно показывающих, как
изменилось, смягчилось, очеловечилось общее на­
строение Писарева, вкладывающего теперь в те же
сцены любимого романа совершенно противоположный
смысл.
191

В начале 1862 года, показавши полное отсутствие
всяких точек соприкосновения между Базаровым и его
родителями, Писарев сообщает нам, что «родители
Базарова страдают от этого разлада, а Базаров и в ус
не дует». Он говорит далее, что, и умирая, Базаров
«к родителям своим остается по-прежнему равнодуш­
ным». И это неправда: почти последними словами турге­
невского Базарова перед потерей сознания была
просьба к Одинцовой приласкать его стариков. «Ведь
таких людей, как они, в вашем большом свете днем
с огнем не сыскать». Да и вообще: у Базарова нет
почтительности к родителям, которой они и не требуют,
а ласкаться он не способен, но любит он их не меньше,
чем Аркадий своих стариков. Особенно жестокий вид
имеет лишь кратковременность его первого визита
к ним, тотчас после разрыва с Одинцовой. Но ведь он
полон злости на свою боль, а отец ни на шаг не отходит
от него и пристает с разговорами. Но в 1862 году Писа­
реву хотелось, чтобы Базаров решительно никого не
любил. Это лучше гармонировало с созданной им
«личностью».
Тургеневский Базаров навсегда остался любимым
художественным образом для Писарева. В нем он искал
своего собственного отражения. Он сам хотел быть та­
ким, каким рисовал его в марте 62 г. В конце 1864 года
он был, по своему настроению, по своим идеалам и сим­
патиям, совсем другим и почувствовал потребность
переделать и своего • Базарова, очеловечить его харак­
тер и обратить его в свою новую веру. Он и теперь
видит, что Базаров не может доставить родителям того
удовольствия, которого они вполне заслуживают, но
теперь Базаров глубоко страдает от этой невозможности,
страдает больше самих родителей *. «И начинает он
высказываться отрывочными предложениями, так, как
всегда высказываются люди сильные и сильно измучен­
ные... «Совестно как-то, ну и мать тоже вздыхает за
* У самого Писарева во время «взрыва его юношеской само­
стоятельности» шел непрерывный, то смягчавшийся, то обостряв­
шийся разлад с матерью. Арест прекратил этот разлад. Мать оста­
лась единственным человеком, с которым у Писарева были постоян­
ные, то личные, то письменные сношения. Статья «Реалисты» по­
священа «Моему лучшему другу—моей матери».
192

стенкой, а сказать ей нечего...» Умный человек понял бы,
что Базаров особенно заслуживает в эту минуту сочув­
ствия, потому что быть мучителем, и мучителем роко­
вым, для каждого разумного существа гораздо тяжелее,
чем быть жертвой». И именно за непонимание этого, за
обвинение Базарова в жестокосердии, Писарев подносит
Антоновичу знаменитое «лукошко российского глубоко­
мыслия!»11 («Реалисты», § V).
Неукротимый, демонический Базаров 62 г. не может
быть ни хорошим мужем, ни нежным отцом семейства,
и Писарев успокаивает читателя лишь тем, что его
Базаров навсегда останется бобылем.
Базаров конца 64-го года выражает свой самый
искренний взгляд на отношения между мужчиной и
женщиной в своем ответе на слова Одинцовой: «Помоему, все или ничего. Жизнь за жизнь. Взяв мою, от­
дай свою, и тогда уже без сожаления и без возврата».
Базаров отвечает, что «это условие справедливое».
А затем Писарев горячо доказывает, что реалист и не
может не быть вернейшим из мужей. Он презрительно
улыбнется, если вы скажете ему, что за обладанием
следует охлаждение. Так действительно бывает у без­
дельных людей, видящих в женской любви высшую
цель жизни. У них вслед за достижением цели является
чувство внутренней пустоты, для наполнения которой
ставится новая цель в таком же роде.
«Цель моей жизни была всегда одна и та же... —
говорит писаревский реалист своим противникам.—
С этой настоящей целью моей жизни обладание лю­
бимой женщиной никогда не имело ничего общего...
Поэтому я никогда не составлял себе преувеличенного
понятия о наслаждениях любви и, следовательно, я был
совершенно застрахован против всяких разочарований
и охлаждений. Мне нравится наружность моей жены, но
я бы никогда не решился сделаться ее мужем, .если бы
я не был вполне убежден в том, что она во всех отноше­
ниях способна быть для меня самым лучшим другом...
Охладеть к такому другу потому, что он десять лет был
другом... есть ли человеческий смысл в подобном пред­
положении? На это способны только эстетики» С§ XX).
Это частности, но такое же полное перерождение
постигло прежнюю «личность» и в других отноше­
ниях.
13 В. Засулич

193

Мы уже видели, что жизнь «реалиста» имеет одну
общую цель. Базаров 62 г. ее не имел, и это вовсе не
было его личной особенностью. В «Схоластике XIX века»
(§ VIII) Писарев горячо уговаривает свою «личность»
не спрашивать себя о «цели жизни», а стараться жить
полной жизнью, положившись на «непосредственный
инстинкт», который натолкнет на прямую дорогу вернее
самого тщательного анализа.
Теперь жить таким образом свойственно лишь «эсте­
тикам», и, с точки зрения автора «Реалистов», придавав­
шего слову «эстетик» очень обширный смысл, Базаров,
не имевший «никакой цели» *, и сам его творец Писа­
рев оказываются настоящими эстетиками.
*• Это первое мнение Писарева о Базарове разделяется почти
всеми, писавшими о знаменитом романе, вопреки утверждению са­
мого Тургенева в известном письме к Случевскому12, что нигилизм
надо понимать в особом смысле, подразумевающем явную цель.
В доказательство отсутствия у Базарова общественных целей и по­
мыслов приводится обыкновенно его фраза о ненависти к буду­
щему счастливому Ивану или Сидору, для которого он «должен
из кожи лезть». Но эта фраза, вырванная из длинного разговора,
в котором Базаров то высказывал на разные лады свои горькие
мысли, то просто дразнил Аркадия (Пушкиным, дядею, предложе­
нием подраться, наконец), говорит прежде всего лишь о настрое­
нии Базарова тотчас после разрыва с Одинцовой. Описывая дорогу
от Одинцовой к родным Базарова, Тургенев говорит о своем герое:
«Предшествовавшую ночь он всю не спал и не курил, и почти ни­
чего не ел уже несколько дней. Сумрачно и резко выдавался его
исхудалый профиль из-под нахлобученной фуражки». Первую ночь
дома Базаров тоже «не заснул до утра; широко раскрыв глаза,
он злобно смотрел в темноту... не успев отделаться от последних
горьких впечатлений». Утром после этой второй бессонной ночи
происходит разговор, в котором Базаров на разные манеры, сперва
серьезно, а затем в виде злых дразнящих парадоксов, вертит перед
Аркадием все одну и ту же «мысль о тщете всего человеческого»
(«Довольно») 13. Сперва в самой общей форме: среди бесконечного
пространства и времени он, Базаров, со своими мыслями и жела­
ниями занимает ничтожную точку, неуловимое мгновение... Затем,
после различных переливов разговора, он, окольным путем, опять
приходит к той же мысли о ничтожности для него, живущего лишь
одно мгновение индивидуума Базарова, всех его интересов, в том
числе и судьбы того мужика, который будет жить в белой избе.
У Базарова нет «ощущения» удовольствия при мысли о вылезании
из кожи для этого будущего мужика, а ведь «все зависит от ощу­
щений», «глубже этого люди никогда не проникнут». В данную
минуту все повертывается к Базарову той стороной, которая гово­
рит о ничтожности, бессилии, относительности.
Но ведь это теперь. Не всегда же ничто не интересно Базарову
или интересны лишь размышления о тщете всего человеческого. Не
194

«В том-то и состоит пошлость всяких эстетических
приговоров, — говорит Писарев («Реалисты», § XV),—
что они произносятся не вследствие размышления, а по
вдохновению, по внушению того, что называется голо­
сом инстинкта». А наши инстинкты, наши бессознатель­
ные влечения, симпатии и антипатии захвачены нами из
прошедшего, из той среды, в которой мы выросли
(прежде они были внушением «здоровой натуры»).
он написал «Довольно». Мысли о быстротечности индивидуального
существования, об относительности знания и проч, давно знакомы,
конечно, Базарову, но они не торчали беспрерывно перед его умом
и до встречи с Одинцовой спокойно уживались с планами будущего
(«Думал: обломаю дел много, не умру, когда задача есть, ведь
я гигант!»), с возней с людьми, с интересом к науке и проч. Жил
он всеми этими интересами, но вот захватила его страсть. Пока он
разговаривал с Одинцовой, а в промежутках разговоров ругал
самого себя, он, быть может, и не обратил еще внимания на то,
что эта бурная, сильная страсть вытеснила из его души все другие
интересы. Произошел разрыв: Базаров злится на свою боль, он
хотел бы тотчас же вернуться к прежним интересам, но не может:
боль слишком сильна, а под ее влиянием ум подсказывает знако­
мые мысли о ничтожности всего человеческого, по сравнению
с вечностью, в качестве аргументов против значительности всех
интересов и задач... «в математической точке мозг работает, чего-то
хочет тоже... Что за безобразие! Что за пустяки!.. Будет Сидор
жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?»
В сущности-то, все это ничтожно не перед вечностью, а перед не­
удовлетворенной страстью, перед болью, перед злостью, наполняю­
щей индивидуума Базарова, чего он вовсе и не скрывает от Арка­
дия (а Тургенев от нас).
«— Мои родители заняты и не беспокоятся о собственном ни­
чтожестве, а я... я чувствую только скуку да злость.
— Почему же злость? — спрашивает Аркадий.
— Почему? Как почему? Да разве ты забыл?.. Э! да ты, я
вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие
молодые люди... Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том
и говорить стыдно...» Но через минуту он опять говорит и опять
возвращается к мысли о ничтожестве... Не будь ему знакомы эти
мысли, не они, а какие-нибудь другие явились бы под действием
той боли, которая подавляет все прежние интересы Базарова, но
будь эти мысли его всегдашним, основным интересом, это был бы
совсем другой Базаров. Это был бы чистокровный Гамлет. Но
Гамлеты не способны и к страсти... Тургенев, наверно, не смог бы
изобразить Базарова действующим, но в том-то, мне кажется, и за­
ключается загадочность, исключительность для Тургенева базаров­
ского типа, что в нем он встретил гамлетовскую способность к бес­
пощадному анализу вместе с силой воли и страсти, которые, по
наблюдению Тургенева, обыкновенно встречаются лишь у верую­
щих, но не анализирующих Дон-Кихотов І4.
13*

195

Существенная разница (между эстетиками й реалй*
стами), рассуждает он дальше, заключается не в том, что
одни признают, а другие отрицают искусство; это только
второстепенные выводы. Можно быть эстетиком, не вы­
ходя из сферы чисто практических интересов; и можно
быть реалистом, с любовью изучая Шекспира и Гейне,
как гениальных и великих людей. Существенная разница
лежит гораздо глубже; эстетики всегда останавли­
ваются на аргументе: потому что это мне нравится
(также поступала и былая «личность»). Реалисты на­
ходят нужным рассмотреть, чтд за штука это я, так от­
важно произносящее свои приговоры. Оно сложилось
под различными влияниями: были дурные, были и хоро­
шие: умных людей и умных книг. Но дерзко было бы
утверждать, что последние влияния настолько очистили
его от первых, что всякое безотчетное пожелание или
симпатия у него будет непременно хорошей. Поэтому
реалист не полагается на них, а подчиняет свою жизнь
одной общей руководящей идее. «Ясно теперь, что
именно существование этой высшей руководящей идеи
у последовательного реалиста и отсутствие такой идеи
у эстетика составляет основное различие между этими
двумя группами людей. Какая же это идея? Это идея
общей пользы или общечеловеческой солидарности».
Для реалиста эта идея есть один из основных законов
человеческой природы, из нарушения которого вытекают
почти все хронические страдания нашей породы, то есть
существование голодных и раздетых, трудящихся без
наслаждения и потребляющих без труда. Реалистами
могут в настоящее время быть лишь представители ум­
ственного труда. Мысль и труд разъединены в настоя­
щее время, в этом-то и заключается главнейшее нару­
шение закона солидарности. Но позволителен и полезен
лишь тот умственный труд, который прямо или косвенно
клонится к уничтожению этого нарушения. Ведь «вне
этого вопроса о голодных и раздетых нет решительно
ничего, о чем бы стоило заботиться, размышлять и хло­
потать». В § XVI Писарев определяет поведение
реалиста, руководящегося своей высшей идеей, как
«проведение деятельной общечеловеческой любви»
(у Чернышевского «невеста» Лопухова, являющаяся во
сне Вере Павловне, называется «любовью к людям») во
196

все мельчайшие поступки собственной жизни». Sto же
слово он повторяет в заключительной формуле своей
статьи.
Кстати, об этой формуле. «Реалисты» оканчиваются
следующими словами: «Статья моя кончена. Читатель
видит из нее, что все стремления наших реалистов, все
их радости и надежды, весь смысл и все содержание их
жизни пока исчерпываются тремя словами: «Любовь,
знание и труд». После всего, что сказано выше, эти
слова не нуждаются в комментариях.
Эта формула крепко срослась с памятью Писарева.
Ее часто приводят, упоминая мимоходом его имя, и
в последнее время при таких упоминаниях почти всегда
оказывается, что первое из трех слов «любовь» прини­
мается в смысле любви мужчины к женщине. В громад­
ной статье «Реалисты» (146 стр. в изд. Павленкова) 15
защите реалистов против обвинения в отрицании семьи
и проповеди разврата посвящено 4 страницы, из кото­
рых 2 занимает защитительная речь реалиста, суть ко­
торой мы привели выше, а затем страниц 15 наполнены
цитатами и подробным анализом всех разговоров между
Одинцовой и Базаровым и изобличением критиков
вообще и Антоновича в частности в том, что они
опростоволосились, обвиняя Базарова в цинизме и не­
уважении к женщине. Самостоятельным, а не в виде
самозащиты, рассмотрением вопроса о любви между
мужчиной и женщиной статья «Реалисты» вовсе не за­
нимается; а ведь именно из нее читатель должен был
увидеть, что словами «любовь, знание и труд» исчерпы­
вается весь смысл и все содержание жизни реалистов.
Для друзей-читателей, которых было так много у Писа­
рева, формула действительно не нуждалась в коммен­
тариях. Не обманулся, впрочем, и читатель-враг. За эту
самую статью «Реалисты» Антонович обвинил Писарева
в аскетическом взгляде на половую любовь. 16 В ответе
Антоновичу Писарев решительно отрицает основатель­
ность такого обвинения.
«Весь мой аскетизм, — говорит он, — сводится ктому,
что я говорил и говорю до сих пор, что ни мужчина, ни
женщина не должны видеть в любви главную цель и
единственный смысл своего существования» («Посмо­
трим», § XII). И действительно, именно таков смысл
того немногого, что говорится в «Реалистах» о любви
197

между мужчиной и женщиной, и нигде в сочинениях
Писарева вы не найдете ничего, оправдывающего тот
индивидуалистический, личный смысл, который при­
дается формуле Писарева.
Писарев и в «Реалистах» не говорит о «самопожерт­
вовании», как никогда не говорят о нем также ни Чер­
нышевский, ни Добролюбов.
«Реалист» так же эгоистичен, как и эстетик, но эгоизм
эстетика — это эгоизм ребенка, готового объесться вся­
ким попавшимся лакомством, из всего делающего себе
игрушку. Реалист же, с расчетливостью зрелого чело­
века отдавшись своей руководящей идее, заготовляет
себе одно счастье на целую жизнь («Реалисты», § XV).
Этого счастья не могут разрушить даже тяжелые ощу­
щения, порождаемые неудачами. «Если мне приходится
пережить кое-какие неприятности, то я все-таки знаю,
что я из многих зол выбираю меньшее. Если я пойду
в разрез с естественным законом, если я уклонюсь от
него в сторону, то в общем результате жизнь моя пой­
дет еще хуже». Хуже потому, что тогда он сделается
злостным банкротом, потеряет право на самоуважение,
а это великое благо, все его желают и теряют лишь по
нерасчетливости. Выбирая себе то или другое поприще,
необходимо безусловно подчинить высшей руководящей
идее те различные соображения, которые обыкновенно
называют практическими. Жертвой это может пока­
заться только на вид, на самом же деле этого требует
эгоистический расчет. Если бы, стоя на распутье между
выгодным, но противоречащим интересам большинства
занятием, и, по-видимому, невыгодным, но им соответ­
ствующим, юноша мог увидеть себя же самого после
пятнадцатилетнего шествования по выгодному пути, он
с отвращением отвернулся бы от такого будущего. Мно­
гие приходят к полному падению, но идут обыкновенно
не туда; если бы могли предвидеть, не пошли бы. Сле­
довательно, происходит ошибка в расчете, предохранить
от которой может лишь подчинение высшей идее. Но
между отраслями труда, соответствующими интересам
большинства, следует выбирать ту, которая вам приятна.
Лишь наслаждаясь собственным трудом, можно при­
нести всю ту пользу, на которую способен. Идея обще­
человеческой солидарности часто «нравится» также и
198

эстетикам, но для них «эта великая идея», деспотически
господствовавшая над умами мировых гениев, стано­
вится милой безделушкой, которую приятно поставить
на письменный стол... Эстетики вообще восторгаются,
умиляются и человеколюбствуют гораздо чаще и шум­
нее, чем реалисты, которые обыкновенно обнаруживают
упорную антипатию ко всякому порывистому энту­
зиазму. Но эстетики считают совершенно невозможным
делом провести идею деятельной любви во все мельчай­
шие поступки собственной жизни. Для них эта идея
блестящий мундир, который можно и даже следует на­
девать по табельным дням, но который при всей своей
красоте превратится в орудие пытки, если вы станете
таскать его каждый день с раннего утра до поздней
ночи. (Таким эстетиком в мундире или «коровой под
кавалерийским седлом» изображает Писарев Щетинина
в своем разборе «Трудного времени» Слепцова17.)
Когда им говорят, что это даже не мундир, а очень про­
сторное домашнее платье, то они этому решительно не
верят и людей, высказывающих подобные мысли, назы­
вают фантазерами или лицемерами» (§ XVI).
Герои Чернышевского, поступая — по общепринятой
терминологии — самоотверженно, руководствуются, по
уверению своего творца, простым расчетом. Уйти, пода­
вить свое чувство, конечно, тяжело, но эта боль пройдет,
спокойствие восстановится. «А если я раз поступлю не
так хорошо, как мог бы, я навсегда утрачу возможность
довольства собою, отравлю всю свою жизнь». Выбирая
меньшее для себя зло, «я поступаю не глупо, вот и вся
похвала мне». Этот же расчет Писарев применяет
ко всей жизни «реалиста» и в полном согласии
с Чернышевским и Добролюбовым утверждает, что
труд на пользу большинства дает величайшее счастье
в мире.
Именно этого счастья ищет он теперь и для себя. Раз
оставив позади «эмансипацию личности» среднего класса
ради ее собственного всестороннего развития и счастья,
он уже к ней не возвращался и всеми своими статьями
преследовал, как знал и как умел, одну и ту же цель:
доставить как можно больше работников той единствен­
ной работе, которую он считал достойной честных
людей.
199

Мы надеемся дальше показать, что и борьба с эсте­
тикой, и проповедь' естествознания, и педагогические
статьи Писарева — все это в его глазах, с его точки зре­
ния служило именно этой цели, а ведь:
Wer den Dichter will versteh’n
Muss im Dichter’s Lande geh’n * 18, —
верно не только относительно поэта, но и всякого писа­
теля, имевшего свои определенные, ему дорогие убежде­
ния и отделенного от нас известным промежутком
времени. Он жил на земле, успевшей с тех пор уже не­
сколько измениться. Чтобы действительно понять, что
именно хочет он сказать нам и что говорил своим зем­
лякам, надо суметь перенестись на его точку зрения, по­
пытаться взглянуть на мир его глазами, разглядеть, что
ему дорого, что ненавистно.
В первый период своей деятельности Писарев не
имел еще влияния на молодежь. Он был тогда начинаю­
щим писателем в только что формировавшемся жур­
нале, когда «Современник» находился на вершине своего
значения и в нем не смолкли еще голоса Чернышевского
и Добролюбова. Любимцем молодежи Писарев сде­
лался лишь позднее, когда опустелый «Современник»19
в сравнительно бездарных, а главное — недостаточно
убежденных руках Антоновича стал клониться к упадку.
И во всяком случае, тот Писарев, которого цитирует
г. Скабичевский в качестве «моралиста и проповедника»
разнузданности, точно так же уничтожен, стерт с лица
земли самим же Писаревым в его дальнейшем развитии,
как был уничтожен Белинский — проповедник примире­
ния с русской действительностью дальнейшими статьями
того же Белинского20. А тот Писарев, которым зачиты­
вались и шестидесятники и семидесятники, ни на волос
не расходился в этом вопросе с Чернышевским и Добро­
любовым. Г. Скабичевский придает неверный оттенок
взглядам Чернышевского и Добролюбова; говоря, что
хотя они и выводили нравственность из эгоизма, «но
тем не менее высшим нравственным идеалом все-таки
они считали самопожертвование личности общей пользе».
Все они — как Чернышевский и Добролюбов, так и
* Кто хочет понять поэта, должен побывать в его стране
(нем.). — Ред.
200

Писарев — утверждали и доказывали, что для «новых
людей» то самое, что другим кажется «жертвой», пред­
ставляется счастьем, а следовательно, делается ими из
эгоизма.
Не они, конечно, выдумали эту теорию эгоизма.
С различными оттенками, смотря по месту и времени,
она не раз уже всплывала на поверхность жизни и ста­
новилась предметом горячих обсуждений, чтобы затем
снова отступить на полки с редко читаемыми книгами.
Мы не намерены говорить о ней по существу: заметим
только, что в те моменты, когда она распространялась,
в моменты переработки миросозерцания, пробуждения
к умственной жизни и общественным интересам новых
слоев населения, в ней было много психологической
правды относительно данных людей, в данное время,.
Много было такой правды и у нас в том оттенке этой
теории, в каком она распространилась в те годы, когда
жажда полезной (по собственному убеждению) обще­
ственной деятельности, мучившая сливки всех поколе­
ний русских образованных людей в течение почти всего
XIX века, спустившись в более широкий круг, сказалась
здесь с такою силою, что люди, забывая о всяких иных
видах «эгоизма», рвались к ней, искали ее, как не­
сомненного счастья.
Итак, не в вопросах нравственности разошелся Пи­
сарев со своими ближайшими предшественниками. Мы
думаем, наоборот, что именно Чернышевский своим ро­
маном помог ему разобраться в этих вопросах и что
Писарев применял и развивал точку зрения автора «Что
делать?» совершенно в духе своего учителя.
Однако Писарев прав, утверждая, что если бы он
мог «с глазу на глаз и с полной откровенностью» пого­
ворить с Добролюбовым, то между ними оказались бы
серьезные разногласия. Они действительно расходятся
между собою в таком важном пункте, который придает
особую окраску всей их литературной деятельности. Го­
воря, что он разошелся с Добролюбовым «во взгляде
на Катерину21, то есть в таком важном вопросе, как
оценка светлых явлений нашей народной жизни», Писа­
рев намекает, в чем это расхождение. Не в оценке, ко­
нечно, индивидуального характера Катерины, обрисо­
ванного Островским, — ничего «основного» в таком раз­
ногласии не было бы. Но и для Добролюбова Катерина
201

была так важна, вызвала такие восторженные речи
лишь как символ целого народа.
Народ — та «многоводная река», которая, встретив
препятствия в своем течении, бурлит и прорывает их не
потому, чтобы воде захотелось пошуметь, «а просто по­
тому, что ей это необходимо для выполнения ее есте­
ственных требований (Сочин. Доброл. стр. 474, т. III).
«Крайности отражаются крайностями, и самый сильный
протест бывает тот, который поднимается наконец из
груди самых слабых и терпеливых» (461).
Катерина приводит в восторг Добролюбова своим
восклицанием: «Коли очень мне здесь опостылет, так не
удержать меня никакой силой. В окно выброшусь,
в Волгу кинусь. Не хочу здесь жить, так не стану, хоть
ты меня режь». «Вот высота, — восклицает Добролю­
бов,— до которой доходит наша народная жизнь в своем
развитии». Сравнение с «рекой, пробивающейся через
все преграды и не могущей остановиться в своем тече­
нии», встречается и в статье «Черты для характеристики
русского простонародия», и на этот раз с рекой сравни­
вается сам народ в своем стремлении к удовлетворению
своих естественных потребностей (стр. 365—366).
В последние годы деятельности Добролюбова ожида­
ния и опасения этих наводнений * стояли в воздухе и
для Добролюбова были, по-видимому, почти единствен­
ным лучом света. Царством самодуров и их жертв,
ползком пробирающихся в самодуры или забитых до
полного отупения, представляется ему все наше купе­
чество, чиновничество, дворянство, поскольку оно не
усвоило европейской цивилизации. А наши европейцы
сплошь Обломовы. Обломовы, суетящиеся или лежа­
щие на спине, но одинаково относящиеся к своим идеям,
совершающие подвиги лишь в мечтах, желающие дей­
ствовать лишь на словах. Илья Ильич еще лучше дру­
гих, он хоть никого не морочит. А какое презрение воз­
буждает в нем сама прогрессивная литература с ее
блаженным самодовольством, с отведенной ей ролью
обличать самых мелких из взяточников, карать в общих
выражениях такие злоупотребления, которые в это
время уже искореняет само начальство, поднимать
вопросы приблизительно через год после того, как они
* Цензурный псевдоним восстаний 22.
202

уже подняты и разрешаются в определенном направле­
нии правительством! Он знает, что литература и не мо­
жет иначе действовать, но его возмущает ее готовность
делать вид, будто она действительно борется с обще­
ственным злом и поднимает вопросы.
Он верит только в «простонародье». Именно верит.
В литературе еще очень мало данных «для характери­
стики простонародья». Нет исследований его быта, нет
и таких художественных произведений, из которых
можно бы узнать его подлинные черты. А потребность
идеализировать народ так сильна, что до появления
Катерины Островского Добролюбову приходится брать
материал для идеализации из воздушных силуэтов жен­
ских головок в «рассказах» Марка Вовчка23. Эти неж­
ные, трогательные образы до такой степени лишены
плоти и крови, что перенеси их куда угодно и только
приставь к ним достаточное количество угнетателей —
они останутся все так же трогательны. Добролюбов и
сам знает и говорит, что характеры у Марка Вовчка
едва намечены, а факты случайны и не связаны с обыч­
ным строем жизни. Вдобавок и чуть-чуть-то намечены
у Марка Вовчка только женские силуэты — мужчины
остаются совсем в тени. Но в литературе не имеется
мужских образов одинаковой красоты, под которыми
было бы подписано «крестьянин», и Добролюбов убе­
ждает себя, что в женщинах истинная природа кре­
стьянина даже виднее, чем в мужчине. Женщина меньше
сталкивается с людьми других сословий, она будто бы
и трудится меньше мужчины и поэтому имеет больше сво­
бодного времени предаваться своим мыслям. Самый род
ее занятий — пряжа, тканье — таков, что при нем удоб­
нее думать и мечтать, чем при мужских работах, и т. д.
Не из Марка Вовчка, не из Островского черпал
Добролюбов свою веру в народ, а, наоборот, их образы
служили ему лишь предлогом для исповедания его
твердой веры в красоту и силу скорого разлива народ­
ной реки. Писарева эта вера, видимо, миновала. Он на
6 лет моложе Добролюбова и ко времени смерти зна­
менитого критика не успел еще выработать себе никаких
серьезных общественных взглядов. Его ум уже горячо
работал над заменой опрокинутых гипотез величествен­
нее Казбека и Монблана материалистической теорией,
по которой «невозможность очевидного проявления
203

исключает действительность существования». В этом он
сходится с «Современником», но общественные вопросы
его тогда еще не захватили, в сферу притяжения «Со­
временника» он не попал и свои общественные взгляды
вырабатывал уже в полнейшем одиночестве. Нам ка­
жется, что вера, сказывающаяся в статьях Добролю­
бова, посвященных светлым явлениям нашей народной
жизни, могла вырасти только на людях, размышления
в одиночестве породить ее не могли, ей тут нечем было
питаться, нечем обороняться от сомнений, она нуждается
в соответствующей общественной атмосфере, в под­
тверждениях со стороны других верующих, а один из
сильнейших источников этой веры, чужие опасения сти­
хийного разлива, около времени смерти Добролюбова
и вообще начали падать.
В последнем произведении Чернышевского, если
в глубине и можно усмотреть прежние стихийные на­
дежды, то на первом плане мы видим, во всяком случае,
совсем иной «луч света» в лице «сильных и добрых,
честных и знающих» новых людей, представителей но­
вого миросозерцания, новой нравственности. Этот ро­
ман— несомненная проповедь, но вместе и свидетель­
ское показание. Люди изображаются в нем такими,
какими желал их видеть автор, но по образцам, которые
уже встречал. Шесть лет тому назад (то есть
в 1857 году), говорит автор, таких людей еще не видали,
три года назад их презирали... Быть может, Добролю­
бову и не пришлось наблюдать их в значительном коли­
честве. Три года тому назад, когда, по свидетельству
Чернышевского, они только что появились, Добролюбов
жил за границей, а возвратившись, скоро слег и умер.
Но он горячо желал появления таких людей, у которых
убеждение и знание слились бы с чувством и волею.
«Такое знание, если оно относится к области практиче­
ской, непременно выразится в действии и не перестанет
тревожить человека, пока не будет удовлетворено. Это
своего рода жажда, незаглушаемая, неотлагаемая. Най­
дите же хоть в каком-нибудь из добрых юношей нашей
литературы (то есть изображенных в литературе) такую
решительность и полноту убеждений. Не найдете ни
в одном» (т. III, стр. 328, «Благонамеренность и дея­
тельность»), Статья, из которой взяты эти строки, напи­
сана в том же 1860 году. Не находя жажды деятель204

ности, вытекающей из убеждения, в знакомой ему
образованной среде, он поместил все свои надежды в ту,
тогда еще неведомую нашей литературе страну, где те­
чет народная река.
Активность, способность к деятельности является и
для Чернышевского главной отличительной чертой его
«новых людей». Но слово «деятельность» он обставляет
такими прилагательными, которых история не могла
оправдать. Такого рода люди, говорит он, были и
раньше, но их было так мало, что они «чувствовали
себя одинокими, бессильными и от этого бездействовали
или унывали, или экзальтировались, романтизировали,
фантазировали, то есть не могли иметь главной черты
этого типа, не могли иметь хладнокровной практичности,
ровной и расчетливой деятельности, деятельной рассу­
дительности». И его «новых людей» оказалось слишком
мало... Но на первых-то порах размеры нового про­
снувшегося слоя не могли быть известны, его рост дол­
жен был казаться безграничным.
Вот это-то размножение людей со знаниями и убе­
ждениями, перешедшими в чувство и волю, сделались
для Писарева, когда сложились его общественные
взгляды, единственным лучом света в темном царстве.
Самобытный, стихийный разлив народной реки не играл
в его надеждах на будущее почти никакой роли. Не то
чтоб он не считал такой разлив желательным или воз­
можным, но Писарев находил, что его индивидуальная
работа тут ни при чем, что тут он ничем помочь не мо­
жет, что у него, как и у его читателей, есть другая за­
дача, выполнение которой, во всяком случае, безусловно
необходимо.
«...Если этот путь к счастью, — говорит он («Цветы
невинного юмора»), — путь умственного развития ока­
зывается необходимым, единственно верным путем, то
это вовсе не значит, чтобы следовало исключить из
истории все двигатели событий, кроме опытной науки.
Народное чувство, народный энтузиазм остаются при
всех своих правах; если они могут привести к цели
быстро, пускай приводят. Но литература тут ни при чем:
она ничего не может сделать ни для охлаждения, ни
для разогревания народного чувства и энтузиазма; тут
действуют только исторические обстоятельства... Лите­
ратура может приносить пользу только посредством
205

новых идей, это ее настоящее дело, и в этом отношении
она не имеет соперников. Если даже чувство и энтузиазм
приведет к какому-нибудь результату, то упрочить этот
результат могут только люди, умеющие мыслить. Стало
быть, размножать мыслящих людей — вот альфа и
омега всякого разумного общественного развития».
Он отграничивает поле деятельности литературы—
той части литературы, в которой он работает, также и
в другие стороны.
Говоря в «Реалистах» о громадном значении обще­
ственного мнения, которое действует на историю иногда
«открыто механическим путем», но, кроме того, влияет
еще и незаметным «химическим образом», он в другом
месте той же статьи вставляет такое замечание: самым
могущественным средством для правильного развития
общественного мнения служит сама общественная дея­
тельность жизни, то есть самый процесс «механиче­
ского» воздействия этого мнения на историю. «Но так
как развитие общественной жизни зависит не от литера­
туры, а от исторических обстоятельств, то мне незачем и
распространяться об этом щекотливом предмете»
*.
Го­
раздо более слабым, «но все-таки не совсем ничтожным»
средством является литература, помогая образованию
химически действующего общественного мнения.
Другое ограничение: мы бедны, потому что глупы, и
мы глупы, потому что бедны, утверждает Писарев; про­
бить этот заколдованный круг можно в двух местах.
Если бы уменьшилась та доля продукта, которая из рук
рабочего населения переходит в руки непроизводитель­
ных потребителей, то с увеличением роли производителя
у него явились бы средства для дальнейшего развития.
«В этом месте, — говорит Писарев, — заколдованный
круг может быть пробит только действием законода­
тельной власти, и поэтому мы об этой стороне дела рас­
пространяться не будем». Не его, конечно, дело сочи­
нять проекты законов. Литература может, по мнению
Писарева, подтачивать заколдованный круг в другом
месте, действуя посредством живых идей на тех из не­
производящих потребителей, которые могут работать
умом, могут полюбить полезный и увлекательный труд,
но не знают, к чему приспособить свои силы,
* «Реалисты», курсив наш.
206

Г. Скабичевский не прав, утверждая, что Писарев
сводит весь общественный прогресс к простому количе­
ственному размножению трезвых реалистов базаров­
ского типа (стр. 102). Но свою-то задачу — задачу рус­
ского писателя, преданного интересам большинства, —
Писарев в данный момент действительно видел в коли­
чественном размножении мыслящих работников; у него
вырабатывается постепенно целый план уловления
«рабочих мозгов». Вырабатывается не сразу. Первые
полтора года (вторая половина 1862 и 1863 год) не­
вольного отшельничества заняты статьями, в которых
по самому их сюжету не могли отчетливо выразиться
общественные взгляды автора. Это популярные статьи по
истории, затем обширная критика нашего гимназиче­
ского и университетского образования, которую Писарев
иллюстрирует историей своего собственного развития
или, вернее, неразвития, под действием этого преподава­
ния. Энергическим призывом «рабочих мозгов» на обще­
ственный труд наполнены статьи Писарева, начиная со
второй половины 1864 года; переходными являются
в этом отношении две статьи начала 1864 года: «Цветы
невинного юмора» и «Мотивы русской драмы». В этот
момент вера Писарева в перерождающую силу мысли и
в способность науки будить в людях эту силу не имеет
пределов, и на нее одну возлагает он все надежды.
«Отрешаясь от школьных фантазий, наука, в высшем
и всеобъемлющем значении этого слова, получает на­
конец в мире свое полное право гражданства, она
формирует не специального исследователя, а человека;
она закаляет его ум, она приучает его действовать этим
умом во всех обстоятельствах вседневной его жизни...
она входит в кровь человека и перерабатывает его тем­
перамент; она создает величайших поэтов, тех людей,
у которых живая мысль проникнута насквозь горячей
струей чувства», — и т. д. описывает Писарев, каких
прекрасных людей должна создавать наука, заставляя
их жить миллионами жизней и тем самым уничтожая
их маленькое я, делая их эгоизм равносильным всеобъ­
емлющей любви. Все эти чудеса, говорит он далее, «она
совершает не тем, что открывает человеку интересные
тайны, а тем, что, вовлекая его в преследование этих
тайн, усиливает и регулирует деятельность (мысли), не­
обходимую для его счастья, и затем, когда деятельность
207

эта доведена до сильной степени возбуждения и обра­
тилась в обычное отправление организма, позволяет
ему (человеку) обратить ее (деятельность) на еже­
дневное обсуждение и совершенствование всех междучеловеческих отношений. Словом, наука создает мысля­
щих людей...» * Об этой же великой заслуге науки, за­
ключающейся не в сообщении знаний, а в создании
мыслящих людей, говорит он и в следующей статье:
«Мотивы русской драмы». Русский человек, рассуждает
он далее, принадлежит к высшей кавказской расе, и все
миллионы русских людей, вернее — русских детей, не
искалеченных элементами нашей народной жизни, могут
сделаться и мыслящими людьми, и здоровыми членами
цивилизованного общества. В собственных недрах рус­
ская жизнь не заключает, по мнению Писарева, реши­
тельно никаких задатков самостоятельного обновления,
она представляет лишь сырые материалы, которые
должны быть оплодотворены и переработаны влиянием
общечеловеческих идей»
.
**
Но патриотическое сердце Писарева все же заметило
в русской жизни такую особенность, которая облегчала
общечеловеческим идеям ее переработку и обновление.
Эта особенность заключается в том, что наша цивилиза­
ция «...находится еще в утробе матери; у нее нет
укоренившихся преданий школы; нет в каждом городке
легиона филистеров; нет фанатической 24 рутины средне­
вековой науки; перед нами вся европейская наука:
переводи, читай и учись! Не будем же мы в самом деле
такими дураками, чтобы брать у других то, что они вы­
кидывают за негодностью? Нет, не будем» ***
.
Остановимся еще на тех же двух статьях начала
64 года. Здесь Писарев высказывает свое «идилличе­
ское предположение», что размножение на Руси
мыслящих людей захватит молодых капиталистов и по­
мещиков, превратит их в Лопуховых, Базаровых, Рах­
метовых. Их капиталы не будут увозиться за границу и
тратиться на безумную роскошь, а обратятся на те
отрасли производства, которые в них всего больше ну­
ждаются. «Хорошая ферма и хорошая фабрика, при
* «Цветы невинного юмора», стр. 273.
** «Мотивы русской драмы», стр. 306.
*** «Цветы невинного юмора», стр. 274.
208

Из письма В. И. Засулич Г. В. Плеханову.

рациональной организации труда, составляет лучшую и
единственную возможную школу для народа, во-первых,
потому, что эта школа кормит своих учеников и учите­
лей, а во-вторых, потому, что она сообщает знание не
по .книге, а по явлениям живой действительности. Книга
придет в свое время, устроить школы при фабриках и
фермах будет так легко, что это уже сделается само
собою» *.
Предполагается, конечно, что Лопухов разделяет
взгляд своей жены на рациональную организацию труда;
через несколько строк упоминается, в связи с вопросом
о народном труде, и «мастерская».
Но эти идиллические мечты не долго держались
у Писарева на такой ступени. Еще осенью 64 года
в своих «Реалистах» он продолжает утверждать, что
умный человек, будь он миллионер или пролетарий,
узнавши счастье мыслить и трудиться для общей пользы,
предпочтет его всяким «жидовским процентам». Но, как
мы уже видели, чтобы засадить мыслящего человека за
общеполезный труд, в «Реалистах» на помощь мысли
призывается понятие долга и единой руководящей идеи
общечеловеческой солидарности.
Никакая школа, не исключая и университета, не со­
здает мыслящих людей, думает Писарев; настоящее
развитие начинается за стенами школы. Пусть же
каждый человек, мыслящий и желающий служить обще­
ству, действует своим непосредственным влиянием на
тех людей, с которыми находится в ежедневных сноше­
ниях. «Учитесь сами и вовлекайте в сферу ваших ум­
ственных занятий ваших братьев, сестер, родственников,
товарищей, всех тех людей, которых вы знаете лично...»
«Умеете писать — пишите, а нет — так говорите о том,
что вас интересует, с теми молодыми людьми, на кото­
рых можете иметь прочное влияние. Эта деятельность
внутри собственного кружка многим нетерпеливым лю­
дям покажется мизерною, но тем-то она и хороша, что
по своей мизерности не возбуждает филистерских стена­
ний, а под конец и окажется, что младшие братья и де­
ти филистеров сделались реалистами и прогрессистами,
и вырабатывается прогрессивное общественное мнение».
Всякий, кто имеет понятие о жизни молодежи 60-х и
* «Мотивы русской драмы», стр. 306.

14 В. Засулич

209

70-х годов, знает, Что именно это и делалось во все>
углах России, — не потому, конечно, что Писарев посо­
ветовал. И погромче его вития не мог бы создать
в другое время этого одушевленного «самообразования».
Но мы думаем, что, несмотря на свое уединение, на то,
что по недостатку материалов для наблюдения он обо
многом «по себе судил», Писарев 64—65 годов был
едва ли не самым полным представителем и выразите­
лем только что пробуждающейся, готовящейся моло­
дежи, в особенности провинциальной.
Цель всего этого «мышления», всех фабрик Лопухо­
вых и всего самообразования заключается лишь в том,
чтобы заразить этим мышлением трудящееся большин­
ство. В этом альфа и омега всей писаревской про­
граммы. Пока наука не перестанет быть барскою
роскошью, пока мысль не проникнет в головы ремеслен­
ников, рабочих и крестьян, бедствия трудящейся массы
будут только усиливаться, «несмотря ни на проповеди
моралистов, ни на подаяния филантропов, ни на вы­
кладки экономистов, ни на теории социалистов», — гово­
рит он в «Реалистах» (§ XXXI), и эту же мысль он
предлагает читателям во всевозможных формах, начи­
ная с первой же статьи, писанной в крепости: «За­
рождение культуры». Всякий иной прогресс полезен
лишь постольку, поскольку ведет к этому основному
прогрессу, без него он обращается во вред трудящемуся
большинству, как обращается технический прогресс.
Машины — «это практическое приложение научного
открытия—увеличивает массу человеческих страданий!
И такие трагические недоразумения между наукой и
жизнью будут повторяться до тех пор, пока не прекра­
тится гибельный разрыв между трудом мозга и трудом
мускулов» (Ibid.).
Тем не менее Писареву казалось, что в тот момент,
когда он писал свои статьи, при отсутствии запроса на
знания со стороны народа, при ничтожном количестве
мыслящих людей в России, эти немногие мыслящие
люди больше сделают для народного просвещения, если
займутся на первое время, так сказать, саморазмноже ­
нием, собиранием армии рабочих мозгов среди образо­
ванных и полуобразованных слоев, чем если сосредото­
чат свои силы на филантропическом обучении грамоте
в народных школах. Такие школы будут каплей в море
210

и при отсутствии у народа побудительной причины
искать знания не дадут ему ровно ничего. А когда
явится эта побудительная причина и народ сам начнет
искать знания, обучение пойдет очень быстро. Всего
важнее, следовательно, создать эту побудительную при­
чину, то есть сделать так, чтобы во всей русской жизни
усилился запрос на умственную деятельность. А для
этого следует как можно энергичнее будить умы не
школьным обучением, а влиянием на окружающих.
«Разбудить же общественное мнение и сформировать
мыслящих руководителей народного труда — значит
открыть трудящемуся большинству дорогу к широкому
и плодотворному умственному развитию».
На фабрики и фермы Лопуховых, на молодых капи­
талистов и землевладельцев («руководителей народного
труда») в «Реалистах» возлагаются еще большие на­
дежды. Но в следующей же статье «Промахи незрелой
мысли» Писарев уже указывает то особое препятствие,
через которое должен перешагнуть капиталист или
землевладелец для того, чтобы стать на путь полезной
для трудящегося большинства деятельности. Чтобы
такая деятельность сделалась для него возможной, он
должен прежде всего сам выйти из крепостной зависи­
мости от своего капитала, должен выучиться прокармли­
вать себя без его помощи, каким-нибудь ремеслом,
профессора или сапожника, механика или медика,—
это уж зависит от его способностей. Но пока он знает,
что его сила лежит вне его личности, в капитале,
с утратой которого эта личность превращается в нуль,
у него не может быть смелой предприимчивости. Лишь
работник, владеющий капиталом, сможет спокойно
рисковать им из любви к идее (стр. 237).
В том же духе читает он проповедь и Щетинину
в статье «Подрастающая гуманность».
В статье «Посмотрим», написанной, очевидно, при
более благоприятных цензурных условиях25, он уже
окончательно отказывается от всяких надежд на привле­
чение сколько-нибудь значительного числа капиталистов
и землевладельцев к «общественному труду».
По поводу все того же вопроса о Катерине Остров­
ского (или, вернее, Добролюбова) Писарев говорит, что
наша «народная жизнь нуждается не в сильных харак­
терах, которых у нее за глаза довольно, а только и
14*

211

исключительно в одной сознательности» (курсив Писа­
рева). В подтверждение этой мысли он ссылается на
карту России и ее историю. Существенный смысл этой
истории заключается в постоянной исполинской колони­
зации, расчистке и обработке земель от Балтийского
моря до Тихого океана. Энергия американских пионеров,
борющихся с природой во всеоружии современной тех­
ники, ничто по сравнению с энергией и терпением на­
шего колонизатора-мужика, который шел и теперь идет
чуть не с голыми руками. Раз эти неутомимые, неустра­
шимые труженики ясно поймут, что ложь и что правда,
кто враг и кто друг, они пойдут такими же твердыми
шагами к разумной и счастливой жизни, не останавли­
ваясь перед трудностями, не пугаясь опасностей, не слу­
шая лживых обещаний и спокойно устраняя все рогатки
и шлагбаумы. Железным характером в преследовании
намеченной цели отличается, с другой стороны, и Молчалин, выбивающийся из ничтожества к степеням извест­
ным 26. Цель его низкая, даже глупая, но если бы все
наши прогрессисты (то есть люди с хорошими целями)
обладали такой силой характера, то лучшего и желать
нельзя. Я действительно признаю, продолжает Писарев,
что тем из наших прогрессистов, которых наследство
богатых отцов освобождает от тяжелых трудов, недоста­
вало и недостает именно силы характера. Относительно
этих прогрессистов он считает такой недостаток непо­
правимым. Характер закаляется лишь трудом: кто ни­
когда не добывал им насущного хлеба, тот в большин­
стве случаев останется слабым и бесхарактерным че­
ловеком. «Это значит, что вся наша надежда покоится
на тех людях, которые сами себя кормят», то есть в дан­
ный момент — на работниках умственного труда. Лишь
они, по убеждению Писарева, могут послужить тем фер­
ментом, который заразит сознательностью народную
жизнь. «Тип, решающий общественную задачу, воплощен
самым блестящим и самым глубоким мыслителем «Со­
временника», Чернышевским, в личности Рахметова *.
* «Посмотрим», стр. 170—171—172. Г. К. Головин говорит, что
Писарев находит Рахметова «до крайности смешным», что он глу­
мится над Рахметовым по той же причине, по которой издевается
над Катериной Островского, и смотрит на него «отрицательно»
(«Русский роман и русское общество», стр. 205, 206). Не знаем,
212

Но теперь происхождение Рахметова из богатой семьи
уже не внушает Писареву надежды на изобилие таких
энергичных прогрессистов из высших классов. Решение
общественной задачи сильно затрудняется тем обстоя­
тельством, что люди, наслаждающиеся сытостью и ис­
кусством, не только не питают к этому решению ника­
кой нежности, но видят, наоборот, в каждой новой идее,
говорящей О' таком решении, дерзкое посягательство на
их сытость и на их эстетические наслаждения. Успех
новых идей ускоряется лишь приливом в ряды образо­
ванного общества людей, проведших свою молодость без
сытости и наслаждений. Поэтому на обязанности людей,
которые берутся быть руководителями общественного
сознания, рядом с разъяснением основных начал разум­
ной экономической и общественной доктрины должна
лежать забота о том, чтобы «всеми возможными сред­
ствами усиливать приток новых людей из низших клас­
сов в образованное общество; другими словами, надо
вербовать агентов найденного разумного учения и надо
увеличивать массу мыслящего пролетариата» (Ibid.,
202—203).
Мы изложили эти взгляды Писарева в некоторой
связи и в той последовательности, в которой они у него
складывались и выражались в его литературной дея­
тельности с начала 64 года и до конца 65 года. В его
статьях они всегда излагаются отрывочно, в связи с дру­
гими темами, — то с проповедью воспитания умов по­
средством изучения точных наук, то с защитой молодого
поколения, то — и это всего чаще — в виде аргумента,
в борьбе с эстетикой. Так, например, только что приве­
денные нами слова, об обязанности руководителей обще­
ственного сознания вставлены в ответ Антоновичу, за­
явившему, что хотя в настоящее время наслаждение
где вычитал все это г. Головин: он не делает ссылки на опреде­
ленную статью, но мы головой ручаемся, что в шести томах пол­
ного собрания сочинений Писарева нет ни слова насмешки над
Рахметовым, нет ни одного отрицательного о нем отзыва, а, на­
оборот, каждый раз, когда упоминается это имя, Рахметов выста­
вляется высшим типом и образцом для подражания. Правда, тот
Писарев, которого изображают нам гг. Головин и Скабичевский,
должен бы насмехаться над Рахметовым, но так как он не тот, он
и не насмехается.
213

искусством недоступно для трудящегося большинства;
но из этого вовсе не следует, что искусство бесполезно,
а «следовало бы только, что голодных людей нужно кор­
мить и всех вообще обеспечить так, чтобы все могли
пользоваться удовольствием, даваемым произведениями
искусства» 27.
«Это только очаровательно», восклицает Писарев и
затем на нескольких страницах доказывает, что на осу­
ществление этого только мало всех сил нескольких по­
колений, и заканчивает возвращением к Антоновичу,
сравнивая его с сердобольной десятилетней девочкой,
мечтающей о том, как ее папаша с мамашей всех накор­
мят конфектами, обеспечат изюмом и поведут смотреть
волшебную оперетку. Пойди он в понимании обществен­
ных вопросов сколько-нибудь дальше десятилетней не­
винности, для него было бы ясно, что для публициста,
имеющего в виду интересы большинства, возможен в на­
стоящее время только один вопрос, поглощающий все
остальные: как накормить голодных людей? как обеспе­
чить всех вообще? У Антоновича же на первом плане
опасения, как бы антиэстетические статьи Писарева не
помешали облагодетельствованному человечеству на­
слаждаться чудесами искусства.
По всему вероятию, иначе излагать свои мысли по
этому единственному вопросу, поглощающему осталь­
ные, делать его в своих статьях поглощающим не только
по существу, но и по форме, Писарев и не мог бы.
В мире писателей, в глазах литературных противников
(но не в глазах молодых читателей) оскорбления, нано­
симые вандалом Писаревым Рафаэлю, Бетховену, Пуш­
кину в особенности, совершенно заслоняли другие сто­
роны его взглядов, и, по всему вероятию, это было сча­
стливым обстоятельством для его постоянно висевшей на
волоске литературной деятельности. «Филистерские сте­
нания» в защиту красоты не могли так повредить ему,
как какие-нибудь иные. Но с точки зрения самого Пи­
сарева, его борьба против искусства ни в каком случае
не была балластом в его статьях и ни на волос не от­
влекала его от единственного вопроса, возможного для
публициста. С его точки зрения все отрасли искусства,
за исключением содержательной «истинной» поэзии, дей­
ствительно представлялись очень серьезной помехой со­
бираний армии «рабочих мозгов»^
214

Если бы Писарев был действительно тем сенсуали­
стом и проповедником идеала личности, свободно отдаю­
щейся своим страстям и похотям, с целью извлечь из
жизни возможно больше наслаждений, как утверждает
г. Скабичевский; если бы ему было дорого все то, что
сулило легкую, бесшабашную жизнь и освобождение от
долга, а стало быть, и от совести, как говорит г. Голо­
вин; если бы такова была литературная физиономия
Писарева, то его упорная борьба с эстетикой, его резко
отрицательное отношение ко всем отраслям искусства,
кроме содержательной поэзии, было бы совершенно не­
понятной бессмыслицей. Не удивительно, что над этой
бессмыслицей не останавливается г. Головин, которому
Писарев кажется просто легкомысленным шалуном,
утрирующим каждую мысль для красного словца.
Г. Скабичевский в своей истории избегает всякого упо­
минания об этом противоречии просто тем, что разби­
вает деятельность Писарева на совершенно самостоя­
тельные отделы и, говоря о его проповеди наслаждения
и стремления провести жизнь как можно приятнее, со­
всем не упоминает о его стремлении вычеркнуть из
жизни своего поколения образованных людей то огром­
ное, по собственному мнению Писарева, наслаждение,
которое доставляет искусство. Говоря же в другом от­
деле о его борьбе с эстетикой, совсем не упоминает
о проповеди проведения жизни как можно приятнее.
На самом-то деле, пока Писарев заботился об «эман­
сипации личности» своего читателя из средних классов
ради него самого, пока он советовал ему не стеснять
себя никакими целями в жизни, он не только не ста­
рался отогнать его от наслаждения искусством, но
считал, наоборот, способность наслаждаться «тем волне­
нием, которое возбуждают в нас истинно художествен­
ные произведения», принадлежностью хорошего (та­
кого, какого он желал людям) эгоизма, а нечувствитель­
ность к этому наслаждению — как и ко всем другим —
считал возможным объяснить лишь «худосочием» *. Мы
взяли первую попавшуюся фразу этого рода, но их
можно найти немало в статьях первого периода. Его
выговор Базарову за стремление предписывать людям,
как и чем им наслаждаться, цитирует и г. Скабичев* I том, стр. 431.
215

скии, но только по отношению к наслаждению приро­
дой; Писарев же говорит, что Базаров завирается также
и тогда, когда говорит, что поэзия ерунда, читать Пуш­
кина — смешно, заниматься музыкой — потерянное вре­
мя. И объясняет он это «завиранье» лишь тем, что хотя
Базаров и успел при содействии естественных наук вы­
бить из своей головы все предрассудки, но остался че­
ловеком крайне необразованным, не имеющим понятия
ни о поэзии, ни об искусстве. В нем способность к на­
слаждению искусством не развита, а он сплеча осмеи­
вает ее в других, впадая, таким образом, в узкий ум­
ственный деспотизм *.
Так же и во втором периоде своей деятельности, уже
похерив свой ребяческий «эгоизм», Писарев продолжает
видеть в искусстве источник огромного наслаждения.
Нам кажется, что он скорее преувеличивает, чем умень­
шает значение искусства, его роль в жизни общества.
Только различные отрасли искусства, говорит он, напри­
мер, в статье «Посмотрим», «делают праздность снос­
ной и приятной для таких людей (то есть именно для
лучших, по мнению Писарева, людей зажиточного^
класса), для которых голая праздность и грубая рос­
кошь, не облагороженная печатью изящества, пре­
вратилась бы очень скоро в невыносимое мучение»**.
В этом-то и заключается для Писарева вред от
искусства.
Теперь он горячо любит своего воображаемого чита­
теля, а прежде был он к нему равнодушен — «писал для
собственного удовольствия», но любит он его лишь
в качестве товарища в возможности. Поэтому он желает
ему только одного наслаждения, — правда, величайшего
в мире, по убеждению Писарева, — наслаждения дея­
тельностью на пользу трудящегося большинства. Пред­
варительно читатель должен, конечно, еще насладиться
пробуждением и укреплением своей способности мыс­
лить, но никаких иных наслаждений он своим читате­
лям не только не желает, а старается по мере сил и
возможности содействовать тому, чтобы жизнь без
«обаятельного труда» поскорее превратилась для них
в «невыносимое мучение».
* т. II, стр. 393.
**• т. V, стр. 205.
216

Первые кадры активной армии для борьбы с нашей
«глупостью и бедностью» могут быть, по мнению Писа­
рева, взяты лишь из образованных классов, и среди
этих классов влиянию публициста, журналиста до­
ступен лишь один сорт людей, на пробуждении которого
он и должен сосредоточить все усилия. «На чем спят
наши соотечественники, или, выражаясь яснее, что их
утешает и успокаивает, что маскирует пустоту их жизни
и избавляет их от необходимости умирать со скуки или
заниматься полезной работой?» — спрашивает себя Пи­
сарев, и, перечислив разные чисто житейские услады и
занятия — донжуанство, охота, карты и проч., — он на­
ходит, что над этими тюфяками мысль бессильна. Они
будут отодвинуты лишь тогда, когда реалистов будет
уже очень много, когда они будут влиять на обществен­
ную жизнь. Но среди тех же досужих соотечественников
имеется меньшинство, усладой для которого служит
чтение. Эти соотечественники много читают, читают
даже серьезные статьи, и все-таки спят. Следует художе­
ственное изображение читателя, которого все задушев­
нейшие симпатии влекут к романам или стихотворе­
ниям, а составившееся убеждение, что следует читать
серьезные статьи, заставляет успокаивать свою совесть
предварительным исполнением этой тяжелой обязан­
ности. Действительно тяжелой. «Читать серьезные со­
чинения без общего плана, узнавать отдельные по­
дробности, не видя в них общего смысла, проводить
через свою голову чужие мысли, не имея понятия о жи­
вых явлениях, породивших эти идеи, напрягать свое
внимание, не отыскивая никакого ответа на вопросы и
сомнения своей собственной жизни и мысли, — это... все
равно, что читать лексикон или приходо-расходную
книгу совершенно неизвестного нам человека. И что же
выходит из этого чтения? Запоминаются слова и факты,
но в тех мыслях, которые управляют жизнью самого
читателя, не происходит ни малейшего передвижения».
Вот этих-то усердных читателей можно будить рез­
ким нападением на привычные для них авторитеты.
Противоречием тем чужим мыслям, которые они при­
выкли проводить через свои головы, можно вызвать
в этих головах вопросы и сомнения. «Вам нравится
Пушкин? — Извольте, полюбуйтесь на вашего Пуш­
кина...— Вы благоговеете перед Гегелем? — Попро217

бунте сначала понять его изречения. — Вам хочется
уснуть под сенью «общих авторитетов поэзии и фило­
софии?»— Докажите сначала, что эти авторитеты суще­
ствуют и на что-нибудь годятся». Надо будить читателя,
«как бы ни закутывал он голову теплыми иллюзиями и
темными фразами».
«Если идеи и чувства лириков, эстетиков, романти­
ков, педантов, фразеров сделаются смешными для обще­
ства, то общество перестанет ими увлекаться и направит
свои симпатии в другую сторону. Результат получится
осязательный... потому что в настоящее время всего не­
обходимее превращать чувствительных тунеядцев в мы­
слящих работников» («Реалисты», стр. 73, 74—75).
По отношению к поэзии взгляды Писарева не осо­
бенно резко отличаются от взглядов Чернышевского и
Добролюбова, — отличаются, пожалуй, лишь горяч­
ностью как нападений на поэзию «букашек, копающихся
в цветочной пыли... для удовольствия паразитов», так и
горячностью дифирамбов в честь истинной поэзии, пи­
санной «кровью сердца и соком нервов», «потрясающей
горы векового зла», или поэзии, будящей мысль, как
произведения Гёте и Гейне. Прибавим, что много раз
Писарев горячо говорит и о пользе, приносимой совре­
менными повестями и романами, если они «ярко рисуют
перед нами те стороны человеческой жизни, которые
нам необходимо знать для того, чтобы основательно
размышлять и действовать».
Во всяком случае, художников, действующих на лю­
дей посредством книг, Писарев считает возможным
обратить в полезных союзников. Его специальной осо­
бенностью было отрицательное и притом нападающее,
воинственное отношение ко всем остальным отраслям
искусства. От всяких рассуждений о них, по существу,
он решительно отказывается. Ему дела нет до их про­
исхождения, до их прошлого или будущего. Он упорно
сосредоточивает свою полемику об этих непригодных
для распространения идей искусства на вопросе о «го­
лодных и раздетых людях», существующих в настоящее
время. Антонович, защищая нравственную законность
эстетических наслаждений, предлагает Писареву вообра­
зить земледельца, сделавшего себе в свободное от ра­
боты время сопелку, и спрашивает своего противника:
«применяется ли к этому случаю ваше рассуждение и

218

ffe сильно ли оно компрометирует вашу мыслительнуюспособность?» — «Охота вам, г. Антонович, говорить
такие бесполезности! — отвечает Писарев, — ведь мы
с вами пишем не для земледельца, сделавшего сопелку,
а для джентльменов, слушающих оперу и выписываю­
щих себе рояли». Но если законность искусства опи­
рается на сопелку, то Антонович и должен, по мнению
Писарева, стараться привести своих' читателей к этой
сделанной собственными руками сопелке, которая, ко­
нечно, безобиднее купленных на чужие деньги роялей.
А так как сопелка, с эстетической точки зрения, гораздо
ниже рояля или оперы, то в своей защите сопелки
Антоновичу придется сойти с эстетической точки зрения
и стать приблизительно на ту же, на какой стоит сам
Писарев *.
Incognito28 в «Отечественных записках» пытается
относительно музыки и танцев урезонить Писарева
историей. У всех народов мы находим песни и хоровод­
ные кружения, чего не могло бы быть, если бы они не
вызывались потребностями человеческой природы. Эта
аргументация, отвечает Писарев, страдает тем, что, до­
казывая слишком много, не доказывает по этому самому
ровно ничего. У всех исторических народов мы встре­
чаем также рабство, войну, проституцию и проч., и все
эти явления вызываются различными потребностями
человеческой природы. Для Писарева весь вопрос в том,
как, удовлетворяются существующие потребности раз­
личных групп населения. Исторический прогресс состоит
в том, чтобы возвращать трудящимся массам тот насущ­
ный хлеб, который в темные времена насилия и неве­
жества был у них отнят для удовлетворения слишком
широко развернувшихся потребностей меньшинства. Ни­
какие хороводы ничего не говорят, с его точки зрения,
в пользу оперы и балета.
В пользу живописи Incognito пытается подкупить
Писарева тем соображением, что может же «новейший
реалист» пожелать иметь портрет своей «трудолюбивой
и начитанной подруги». Но Писарев неподкупен. «Беды
не будет никакой, если новейший реалист останется без
портрета», когда многие по недостатку средств остаются
без подруг, а другие — не только без подруг, но даже
* «Посмотрим», стр. 205—206.
219

без куска хлеба и теплого платья *. И так далее, ВСё
в том же роде. С какой бы вы стороны ни завели с ним
разговор, он сводит его на существование «голодных и
раздетых».
В литературном мире статьи Писарева рассматрива­
лись главным образом с их противохудожественной
стороны и возбуждали шум лишь в качестве хулы на
святое искусство, но для сменявшихся поколений его
молодых читателей 60-х и 70-х годов они являлись лишь
энергичной проповедью долга перед трудящимся боль­
шинством, ученья и труда ради уплаты этого долга.
Пропаганда была прямолинейна, умышленно сужена,
умышленно била все в одну и ту же точку, с какой бы
стороны ни направлялся удар. Писарев и сам отлично
знал, что все, что он говорит об искусстве, истинно лишь
с данной точки зрения, в данное время и в данном
месте. Он и не скрывал этого от своих читателей. На­
падая на искусство во имя долга народу, он вовсе не
мечтал уничтожить искусство или нанести ему какойнибудь ущерб, он хотел только отвоевать у него все те
«рабочие мозги» и сердца, которые могли пригодиться
для дела. Когда вся литература стояла на коленях пе­
ред святым искусством, говорит он в той же статье,
сотни и тысячи юношей среднего класса тянулись всеми
своими помышлениями к искусству. Нарисует юноша
две березы или подыщет музыку к какому-нибудь ку­
плету, — он уже воображает себе, что должен разви­
вать свой талант, чтобы ехать в Италию, а потом
в храм славы. В храм не попадало и одного из тысячи,
а остальные, потратив силы и время на такие упражне­
ния, которые ни на каком ином поприще никуда
не годятся, оставались несчастными, разочарованными
праздношатающимися, без дела, без интересов в жизни,
которым осталось только спиваться. Если «святая
наука» займет в мечтах юношей место «святого искус­
ства», в храм славы попадает тот же ничтожный про­
цент, но остальные превратятся по пути в лекарей,
химиков, агрономов, механиков и прочих полезных
людей. Посредственный художник даже по мнению
эстетиков — величина отрицательная: искусству, следо­
вательно, от их обращения на иной путь ущерба не
* «Прогулка по садам российской словесности», стр. 369—370.
220

произойдет. «Что же касается до гениальных натур, то
их не остановит и не собьет с толку никакая реалисти­
ческая критика. Гениальные натуры преодолевают са­
мые серьезные препятствия... и несмотря ни на что,
идут туда, куда их тянет преобладающая страсть. Если
у нас народится какой-нибудь Рафаэль или Моцарт,
то он ни за какие коврижки не пойдет в машинисты
или в медики и наплюет на всякие реалистические про­
поведи».
Добролюбов пережил себя на целых два десятилетия
отчасти статьями 1859 года («Обломов», «Литературные
мелочи», «Темное царство»), но главным образом своими
статьями 1860 года. Мы говорим не о значении Добро­
любова как одного из наших классиков, знакомство
с которым необходимо для понимания нашего обще­
ственного развития: трудно, представить себе такое
время, когда он потерял бы это значение. Но для сме­
нявшихся рядов той части молодежи 60-х и в особен­
ности 70-х годов, которая в произведениях любимых
писателей искала ответов на важнейшие для нее во­
просы: что делать, как жить, чтобы приносить пользу
большинству своих соотечественников? статьи Добро­
любова, и именно статьи 60-го года, имели совсем иное
жизненное значение.
Соответствующим периодом в литературной деятель­
ности Писарева — ив том же возрасте (24 лет) — был
конец 64-го и 65-й год. И Писарев того времени тоже
надолго остался не то чтобы учителем—это имя как-то
не идет к нему, — а любимым, влиятельным товарищем,
с которым та же молодежь советовалась на счет своих
жизненных вопросов. К Добролюбову, к Чернышев­
скому в особенности молодежь относилась прямо
с благоговением; этого чувства Писарев не возбуждал,
но любила его та же молодежь не меньше, хотя и не­
сколько иной, более простой, товарищеской любовью.
Так как все его надежды на лучшее будущее родной
страны, ее голодных и раздетых масс были основаны на
том, чтобы завербовать на службу этим массам «рабо­
чие мозги» молодежи, то он с ней-то именно и говорит,
ее беспрерывно имеет в виду, когда пишет свои статьи.
В воображении автора рисуется тот неведомый, но
горячо любимый товарищ, который «читает мою статью
где-нибудь в глуши, который еще меньше моего жил на
221

свете и очень мало знает., а между тем желал бы ЧТО*
нибудь узнать. И вот, когда мне представляется такой
читатель, то мною овладевает горячее желание нагово­
рить ему как можно больше хороших вещей» (из
письма к матери). И Писарев сознательно стремился и
действительно сумел стать доступным и интересным
очень мало знавшим людям, самому широкому слою из
возможных тогда читателей. В глухой провинции он по­
падался юноше, окончившему образование в какомнибудь уездном училище, девушке с соответствующей
степенью познаний, и они находили у него «хорошие
вещи», обращенные именно к ним. Он умел вызвать
«передвижение в тех мыслях, которые управляли их
жизнью», возбуждая прежде всего стремление учиться
во что бы то ни стало, чтобы стать «мыслящими
людьми» и тотчас же приняться будить то же стремле­
ние во всех окружающих. Для всех «рабочих мозгов»
найдется общеполезное дело, лишь бы их было как
можно больше.
Учиться и учить, будить мысль все дальше, шире,
пока она не проникнет в «самые темные подвалы обще­
ственного здания», которые уже сами разрешат вопрос
о голодных и раздетых людях, — в этом весь пафос
произведений Писарева, этим одним ограничивается все
то нужное и важное, что он сказал своим читателям.
Но в качестве первых услышанных слов это и были са­
мые ободряющие, самые нужные слова.
В статьях Добролюбова много поэзии, много глубоко
напряженного, полного тоски чувства, выраженного
в большинстве случаев чудными метафорами и аллего­
риями. Как художественные произведения лучшие
статьи Добролюбова выше таковых же статей Писа­
рева. Но в качестве первого зовущего голоса Добро­
любов мог разбудить лишь смутную тоску по какому-то
далекому краю и, в сущности, остаться непонятым
в своих самых задушевных стремлениях. Писарев же
говорил простые, понятные, бодрые речи и сейчас же за­
саживал за работу. Мы не ошибемся, если скажем, что
многих неподготовленных читателей статьи Писарева
подготовляли к пониманию Добролюбова. Писарев рас­
ходился со своими предшественниками в оценке «той
высоты, которой достигла наша народная жизнь», а чи­
татели дополняли их одного другим, брали у каждого
222

из юношей-вождей то, что было ему всего дороже, и
соединяли все это воедино.
Мы уже говорили, что Писарев был ярким выразите­
лем, представителем нового нараставшего круга читате­
лей не только своего, но и последующего десятилетия.
И в то же время это писатель в высшей степени
субъективный. Все его самые задушевные убеждения
тесно связаны с его собственной жизнью, с его личным
опытом. Он по себе судит, давая советы своим друзьям
читателям. Нечего и говорить о его статьях о воспита­
нии и школьном учении, — здесь личный опыт на ка­
ждом шагу, он-то и придает такую живость его критике
и убедительность неизменному выводу из этой критики:
наше развитие начинается лишь за стенами школы, дей­
ствительное образование есть самообразование.
Но возьмем его веру в перерождающую силу мысли.
Эта вера не составляет, конечно, его личной особен­
ности. Она лежит в основе той теории эгоизма, о кото­
рой была речь выше, и ею проникнуты все взгляды
Чернышевского, а дальше стоит вспомнить, как сильна
была эта вера в половине XVIII века во Франции. На
специальное же пристрастие Писарева к естествозна­
нию как лучшему средству будить и воспитывать мысль
повлияли, несомненно, громадные успехи опытных наук
в период, непосредственно предшествовавший его умствен­
ному пробуждению. Все это так, и тем не менее в его
статьях слышится та особая сила непосредственного
убеждения, которую дает личный опыт. И в самом
деле, он, балованный ребенок, недавно жаждавший все­
возможных наслаждений, попадает в абсолютное уеди­
нение, проводит год за годом в крепости не только без
всяких развлечений, но без всяких каких бы то ни было
внешних впечатлений и находит наслаждение в умствен­
ном труде и сознании приносимой пользы. Он и кричит
с полнейшим убеждением, что каждый умный человек
(а умным, по его мнению, мог сделаться каждый здоро­
вый человек, лишь бы проснулась его мысль), раз
узнавши счастье мыслить и трудиться для общей
пользы, предпочтет это счастье всему другому.
Что Писарев не напускал на себя свое «счастье»,
видно не столько из писем к матери, наполненных увере­
ниями, что ему хорошо, — уверения могли быть вызваны
желанием успокоить ее, — сколько из общего бодрого
223

тона его статей. Мы видели, что г. Головин считает
Писарева в движении 60-х годов олицетворением опти­
мистической струи, которая несла освобождение от
долга и совести. Насчет долга и совести — это простая
неправда, но верно, что, по сравнению с Добролюбовым,
Писарев был оптимистом, и в основе его оптимизма
лежала глубокая вера в возможность плодотворного
труда для каждого мыслящего человека. Нам кажется
весьма вероятным, что этим оптимизмом—этим
«счастьем» — Писарев в значительной степени был обя­
зан одиночному заключению. Достоевский говорит, что
обитателям «Мертвого дома» «воля кажется вольнее»,
чем она есть в действительности. Но Достоевский, хотя
и без воли, жил все-таки с людьми, Писарев же только
с мыслями людей в проглатываемых им книгах. Не
только воля должна была казаться ему вольнее, но и та
единственная сила, с которой он имел дело, — сила
мысли — должна была казаться ему всесильнее, чем
в действительности.
Главнейшим преступлением Писарева как критика
считаются его статьи о Пушкине. И статьи действи­
тельно производят самое странное впечатление своим
задорно-полемическим тоном по отношению к произведе­
ниям писателя, умершего 28 лет тому назад. Писарев
знал, что, вообще-то говоря, такое отношение ненор­
мально, и, сообщая читателям, что в следующей книжке
появится его статья о Пушкине, он заранее предупре­
ждает их, что исторической точки зрения они в ней не
найдут. «Я очень хорошо знаю, что «Евгений Онегин»
гораздо лучше «Фелицы» Державина и что «Капитан­
ская дочка» стоит во всех отношениях выше «Бедной
Лизы» Карамзина. Я нисколько не обвиняю Пушкина
в том, что он не был проникнут теми идеями, которые
в его время не существовали или не могли быть ему
доступны. Я задам себе и решу только один вопрос,
следует ли нам читать Пушкина в настоящую минуту
или же мы можем поставить его на полку». Заняться
разрешением этого вопроса подстрекали Писарева про­
тивники направления «Современника» и «Русского
слова». Добролюбов говорил, что двенадцатый год и
Пушкин являются у нас неисчерпаемым источником
самохвальства и заменою всех добродетелей29. В шести­
десятых годах двенадцатый год отошел на задний план,

224

на Пушкина же была возложена обязанность служить
противоядием против так называемой тенденциозной
поэзии и беллетристики, против «Что делать?», против
Некрасова, Помяловского. Писарев надумал устроить
над произведениями Пушкина нечто вроде состязатель­
ного процесса, в котором взял на себя роль обвинителя.
Пусть, мол, «обожатели Пушкина докажут, что пред­
ставления, вызываемые его стихами, действуют на умы и
сердца читателей более благотворным образом, чем пред­
ставления «Парадного подъезда», «Молотова» и «Что де­
лать?», а я буду доказывать, что в них нет ровно ничего
благотворного, судьей же явится читающая публика» *.
В другом месте Писарев говорит, что прочесть «Евге­
ния Онегина» в числе других выдающихся произведений
нашей классической литературы необходимо для того,
чтобы знать, что пережили и передумали наши пред­
шественники, так как без этого знания нам не будут
вполне понятны наши современные задачи
.
**
Но
в своих статьях о Пушкине он берет Онегина и Татьяну
как типы, выставляемые противниками в качестве
образцов для подражания современной молодежи, и
третирует этих соперников Лопухова, Базарова, Веры
Павловны соответствующим образом.
Мы не думаем, конечно, ни рекомендовать, ни оправ­
дывать такого отношения к деятелям прошлого даже
в том случае, когда живые современники злоупотребляют
их именем. Мы хотели только отметить тот факт, что,
приняв условно Пушкина за то, что хотели сделать из
него литературные противники, отнесясь к давно умер­
шему поэту, как к живому, не сошедшему со сцены
писателю враждебного лагеря, Писарев знал, что делал,
и делал это открыто, не только не принимая на себя ли­
чины беспристрастного судьи-историка, а прямо преду­
предив читателей о своем полнейшем пристрастии.
Прошло больше 30-ти лет со смерти Писарева,
а г. Ив. Иванов в своей «Истории русской критики» на­
брасывается на него с такой бесшабашной полемикой,
перед которой остановился бы сам г. Антонович в мо­
мент наибольшего раздражения за «лукошко россий­
ского глубокомыслия». Правда, лучшие перлы этой по­
* т. IV, стр. 366, «Прогулка по садам российской словесности».
** «Кукольная комедия» 30, т. IV, стр. 194.
15 В. Засулич

225

лемики заимствованы втихомолку именно у г. Антоно­
вича, но то, что г. Антонович говорил по недоразумению,
своевременно разъясненному Писаревым, или ради
острого словца для придания перцу той или другой
странице, повторяется теперь в виде несомненного
факта с важным видом судьи, творящего с высоты исто­
рического трибунала «строгий и всесторонний суд» над
Писаревым. Мы приведем потом образчики полемиче­
ских приемов г. Ив. Иванова, но прежде взглянем на
его великолепный приступ к расправе с Писаревым *.
В этом приступе г. Ив. Иванов поднимается на вы­
соту всемирной истории, беглым взглядом обозревает
«времена глубоких преобразовательных течений», те
времена, «когда умеренность является в высшей степени
редкой, в полном смысле культурной и политической
добродетелью, когда средний образ мыслей действи­
тельно становится золотым и чрезвычайно трудно дости­
жимым», и с грустью видит, что именно в эти-то вре­
мена всегда появлялись нигилисты со своими крайними
выводами. Нигилизм же как умственный процесс — это,
по определению г. Ив. Иванова, «ни более, ни менее,
как доведенная до последних полярных пределов борьба
чистой мысли с наглядным фактом действительности».
Много зла и огорчения причинил он людям среднего
образа мыслей. Одновременно с умеренно либеральной
реформой Лютера31 явился Карльштадт32, «подлинный
представитель реформационного нигилизма», за ним по­
следовали практики. «И Лютеру до конца дней при­
шлось страдать, глубоко, невыносимо страдать от пря­
мых детищ собственной реформы... и даже послать про­
клятие... тому самому разуму, который двигал им самим,
но только умеренно и осторожно!» Та же история по­
вторилась два с половиною века спустя с Вольтером и
его друзьями. «Они искали бога, разрушая его видимые
алтари... таким же средним путем шли они и в борьбе
с отжившим общественным строем... Это либерализм и
златая середина. Но опять нашлись люди...» Появились
Гольбах и Гельвеций и привели в ужас Вольтера и
его друзей. Еще ужаснее был Руссо, воздвигнувший
«грандиозный образ даже не дикаря, а мифического
* «История русской критики». Части
1900 год, «Приступ», от стр. 597 до 610.
226

третья

и четвертая

существа человеческой породы, ыо вполне ангелоподоб­
ной природы. Это означало смертный приговор и науке
и гражданскому обществу, и даже... способности думать
и словами выражать свои думы». «И это не бред безум­
ного, а только известное звено логического процесса», —
иронизирует над логическим процессом г. Ив. Иванов.
Способность мыслить и говорить — основа цивилизации,
то есть зло. «А так как всякое зло надлежит пресекать
в корне, то вполне последовательно начать идеализа­
цией естественного состояния, то есть безоглядно прямо­
линейным и непримиримым нигилизмом. Ничего другого
по существу не делали и русские нигилисты шестидеся­
тых годов... Человеческая психология в своих основных
законах всегда и всюду одинакова. Логическое развитие
какой угодно идеи совершается тождественными путями
во все века и у всех народов. Это правило остается не­
изменным, к сожалению, во всех подробностях и част­
ностях. К сожалению, потому что уроки истории
должны бы производить известное действие на поздней­
ших путников одного и того же культурного пути».
И т. д. и т. д.
Мы взяли из этого расплывающегося витийства лишь
те пункты, в которых уловили хоть какой-нибудь опре­
деленный смысл. Наше изложение не дает понятия
о всей претенциозности полета г. Ив. Иванова, но все же
видно, каким орлом он притворяется и на какую подни­
мается высоту, чтобы броситься с нее на Писарева,
которого он назначил в духовные отцы русским нигили­
стам и в ответственное лицо (перед трибуналом исто­
рии) за их появление. Ибо по философии г. Ив. Ива­
нова: «Практическая деятельность этой породы людей
может выразиться в крайне отталкивающих формах...
но все это только последующее и производное-, * пред­
шествующее и истинно деятельное, принципиально твор­
ческое — идея как логическое умозаключение и в то же
время как настоящий философский догмат». Разнести
Писарева, видимо, представляется г. Ив. Иванову «либе­
рализмом и золотой срединой», так как тем самым он
опровергнет задним числом самого Каткова, который
старался «разукрашивать чудовище (нигилизм) в что ни
* Курсив г. Ив. Иванова.
15*

227

йа есть яркие Колеры». Г. И. Иванов чувствует обязан­
ность «свести этих героев к их подлинному историческому
уровню и определить их рост независимо от галлюцина­
ций не по разуму усердных врагов. Задача нехитрая».
Переходом к определению роста Писарева служит
«Новь» * Тургенева. Г. Ив. Иванову «невольно припоми­
нается нигилист, созданный всепроникающим творче­
ством гениального художника. Нежданов гибнет жал­
кой, вынужденной смертью, унося в могилу нестерпимо
горькое разочарование в жизненности и силе своего
идеала. Нежданов, правда, слаб от природы, но и более
одаренные у вдумчивой и сердечной героини вызывают
впечатление нелестное для их нравственного и практи­
ческого могущества.
«Несчастный он человек, неудачливый!..» — говорит
Марианна о Маркелове, и в этих словах звучит будто
погребальное напутствие не над отдельной личностью,
а над целым течением. Оно шумно и бурно ворвалось
в русскую жизнь и неожиданно быстро разлетелось
в мелкие брызги, оставив у большинства современников
и у потомства впечатление какого-то случайно налетев­
шего вихря, столь же порывистого, сколько и бесплод­
ного в вековой положительной культурной работе рус­
ского народа и общества.
«И эту бесплодность можно было предвидеть с са­
мого начала. Ни одно умственное направление в XIX веке
не начиналось столь легкомысленно и слепо, в противо­
речии со всеми ранними и ближайшими указаниями
европейского и русского просвещения. Ни одно ради­
кальное течение, во все эпохи европейской культуры, не
явилось до такой степени ненужным и заведомо фанта­
стическим, как русский нигилизм...» Г. Ив. Иванов не
будет спрашивать у этих легкомысленных людей, «по­
чему они, столь усердно занимаясь французскими рево­
люциями, не отдали себе отчета во французских реак­
циях?» Уж где им! Но один вопрос безусловно должен
быть им поставлен: зачем устремились они куда-то
в сторону, по их мнению — вперед, с пути Чернышев­
ского и Добролюбова, тогда как им оставалось только
охранять эти пути и сбрасывать с них сор? Он признает,
что «радикальные следствия всякой идеи теоретически
* Стр. 610.

228

Возможны й естественны». Но в том именно й заключав
лась задача молодых наследников Чернышевского и
Добролюбова, чтобы удержаться от таких следствий.
«Ради крайнего и логического заключения отвергать
идею в ее более умеренных, но зато более жизнеспособ­
ных выводах — значит работать как раз в ущерб про­
грессу и подрывать нравственный авторитет и практиче­
скую ценность всей идеи вообще». И все это произвел
легкомысленный Писарев по наущению Благосветлова!33
Но прежде чем идти дальше, не можем не отметить
любопытнейшего доказательства собственного легко­
мыслия г. Ив. Иванова, которое он с невероятною лю­
безностью поставил в самом центре своей филиппики.
Доказательство это в глаза кидается, но именно по
своей невероятности может быть все-таки не замечено
читателями. «Несчастный он человек, неудачливый!» —
говорит вдумчивая Марианна г. Ив. Иванова, высказы­
вая свое нелестное мнение о Маркелове и погребальное
напутствие над целым течением. А ведь Марианна-то
Тургенева ничего подобного не говорит, а говорит Ма­
шурина Нежданову:
«— Жаль мне Сергея Михайловича... Несчастный он
человек, неудачливый! Уж на что лучше его... ан нет!
Не годится!
Нежданов посмотрел на свою спутницу.
— Да вам разве что-нибудь известно?
— Ничего мне не известно... а всякий чувствует по
себе. Прощайте, Алексей Дмитриевич...»
Не всякий сумеет в маленькой цитате сделать такой
сложный, трехэтажный промах при таких высокомерных
претензиях.
В самом деле, й говорит-то не Марианна, и речь идет
не о нравственном и материальном бессилии Маркелова
(в его нравственной силе, заметим мимоходом, не
сомневался и сам Тургенев), а о его неудачной любви,
в сущности же даже вовсе не о нем, так как весь раз­
говор относится к характеристике не его, а Машуриной
с ее безнадежной любовью, которую она пытается на
прощанье (это их последнее свидание) высказать
Нежданову. Всего удачнее, конечно, тот погребальный
звон над целым течением, который слышится г. Ив. Ива­
нову в робкой жалобе бедной Машуриной.
229

Отношение г. Ив. Иванова к Писареву, прйёмы рас­
правы над ним всего яснее в части статьи, посвященной
личности Писарева *. Занимается же он этой личностью
на том основании, что ** «всякое направление мысли не­
разрывно связано с нравственной личностью человека,
и именно крайне отрицательное, нигилистическое, как
наиболее простое, почти схематическое, обусловливается
непосредственной историей души. Этот закон (?) имеет
в высшей степени важное общее культурное значение,
он раскроется перед нами в личности даровитейшего
проповедника русских новых слов».
«Мы только что сказали — история души, — спохваты­
вается г. Ив. Иванов, — и готовы взять назад это выра­
жение: так мало оно подходит к характеристике Пи­
сарева». Истории души у него не было, а дальше
окажется, как увидим, что не было, в сущности, и соб­
ственной души, так как он был загипнотизирован и через
него проявлялась лишь душа Благосветлова. Тем не ме­
нее г. Ив. Иванов решается попробовать.
Писарев дворянского происхождения, его предки
были помещиками и владели крепостными. Больше
о них ничего не известно, но, по теории г. Ив. Иванова,
«кое-какие отголоски наследственности от целого ряда
поколений подобного склада не могли не перейти в по­
томство, и будущий разрушитель явился на свет со
всеми задатками маленького балованного паразита».
Вот тебе и раз! Ведь в дурную сторону предки Писарева
ровнехонько ничем не отличались от других дворянских
родов, следовательно, если, по более чем сомнительным,
но признаваемым г. Ив. Ивановым законам наслед­
ственности, Писарев не мог не явиться на свет мелким ***
паразитом, то не могут не являться ими все другие по­
томки дворянских родов. Приговор столь «безоглядно
прямолинейный», так «полярно» противоречащий «на­
* Стр. 623 и след.
** Стр. 622.
*** Слово «маленький» относится, конечно, не к размерам ново­
рожденного Писарева, а к будущим свойствам его личности. Ведь
размеры новорожденных детей одинаковы во всех сословиях, и
так же точно во всех сословиях дети, пока они совсем «маленькие»,
не могут не быть «паразитами», то есть существами, живущими на
счет других организмов.

230

глядным фактам действительности», что подписаться под
ним усумнилась бы сама Машурина.
Мы просим извинения у читателя, мы допустили на
минуту, что г. Ив. Иванова можно заподозрить в «чи­
стой мысли» или в «логическом процессе». Но он в этих
вещах совершенно неповинен и считает их злейшими
врагами «среднего, умеренного образа мыслей».
В азарте своей умеренности он поспешил выругать
Писарева в первый же момент его появления на свет, а
если при этом выругал невзначай всех потомственных дво­
рян, так только потому, что ругаться просто, без затей­
ливого фразерства, он считает ниже своего достоинства.
«Благовоспитанному юному джентльмену, — продол­
жает г. Ив. Иванов, — пресечены были всякие сношения
с крепостным народом: эта исключительность остается
у будущего радикального публициста на всю жизнь.
В самых отважных полетах его мысль никогда не за­
цепится за плебейское сословие и будет парить в выс­
ших областях просвещенной публики». Опять можно
лишь руками развести перед полярностью борьбы, — мы
уже не скажем: «чистой мысли», — но чистой злости
г. Ив. Иванова с фактом действительности. Он и в даль­
нейшем своем издевательстве над Писаревым (во всей
статье нет ни одной страницы, написанной без ужимки,
долженствующей изображать иронию) будет утверждать,
что «вопрос о народе» был совершенно чужд интересам
Писарева в такое время, когда он «создавал партии
даже среди прирожденных обломовцев» и вызвал
столько горячих страниц у Добролюбова.
Что Писарев не знал народа, как не знал его и До­
бролюбов, как не знали и специалисты по рассуждениям
о народной душе и красоте: славянофилы и почвен­
ники, — это верно. Писатели шестидесятых годов, идеа­
лизировавшие народ, до такой степени не знали его, что
даже не замечали еще своего незнания. Они были убе­
ждены, что народ — это хороший человек, и писали его
характеристики, соображаясь со своим представлением
о хорошем человеке. Таких художественных наблюде­
ний над подлинным крестьянином, правда которых
с повелительной силой втеснилась бы в головы читате­
лей, как это случилось во второй половине 70-х годов
с очерками Гл. Успенского, тогда еще не было. Появ­
лявшиеся повести из народного быта не могли поколе­
231

бать убеждения, что верные наблюдения над крестья­
нами должны подтверждать — не могут не подтверждать
имеющегося представления. Не это ли убеждение слы­
шится в приговоре Добролюбова над «Горькой судьби­
ной» Писемского?34 Ананий Яковлев представляется
ему «клеветой на русскую натуру», потому что посту­
пает не так, как поступил бы хороший человек, живший
в воображении Добролюбова. Если Ананий — тип, а не
малодушное исключение, если он точно сильная натура,
«он гнев свой должен обратить прямо на причину сво­
его несчастья либо совсем преодолеть себя по сообра­
жению, что тут никто не виноват» *.
Жгучая потребность проверки наступила лишь позд­
нее, вместе с первыми проблесками знания, и она совер­
шилась целой массой безымянных, добывавшихся чуть
не ценою жизни, но оставшихся незаписанными наблю­
дений. Мы не хотим сказать, что по этой проверке на­
род не оказался «хорошим человеком». О нет! Иван
Ермолович35 хороший человек, но он не тот человек,
за которого, как за друга, готов был ручаться Добролю­
бов, не тот человек, который не мог поступать иначе,
чем поступил бы на его месте сам Добролюбов.
Добролюбов возлагал все свои надежды на поступки
народа, каков он есть в данный момент. Поэтому у него
не могло не быть потребности создавать себе подробные
характеристики народа. У Писарева этой потребности
не было и быть не могло. Ему было достаточно знать,
что упорный, энергичный русский народ принадлежит
к даровитейшей в мире кавказской расе и может достиг­
нуть высших пределов развития, а следовательно, и
силы и счастья.
Он заменял знание верою никак не меньше Добролю­
бова, только в другой области. Вместо данных качеств
народа он идеализировал самостоятельную силу мысли,
воспитанной и укрепленной научным знанием, и верил
в ее способность, — переродив, превратив в мыслящих
людей чуть ли не всю поголовно молодежь образован­
ных классов, проникнуть через нее в народ и стать
первичным самостоятельным двигателем народного воз­
рождения.
* «Луч света
стр. 457—458.
232

в

темном

царстве», ■ т.

III

(изд.

5-е),

Итак, характеристики народа Писарев не делал, но
кто же эти «голодные и раздетые», вопрос о которых он
сделал центром своей литературной деятельности, как
не то же «простонародье», благо которого занимало и
Добролюбова? Г. Ив. Иванов вправе, конечно, нахо­
дить, что Писарев говорит об этом вопросе не золотые,
не средние, — словом, неприятные ему вещи. Но ска­
зать, что мысль Писарева «никогда не зацеплялась за пле­
бейский класс», что вопрос о нем его не интересовал, —
это даже не борьба с фактом действительности, а просто
утверждение противоположного тому, что было. Мы не
намерены следить за всеми столкновениями г. Ив. Ива­
нова с фактами действительности, — они бесчисленны,—
и будем отмечать лишь наиболее затейливые.
«Благосветлова, — сообщает нам г. Ив. Иванов, —
следует признать вдохновителем и первоисточником ни­
гилизма, насколько это направление выразилось в пуб­
лицистике шестидесятых годов. Особенно Писарев по
своим идеям и общему умственному развитию находится
в теснейшей зависимости от Благосветлова: можно ска­
зать, он создан или по крайней мере перерожден редак­
тором «Русского слова», им направлен и богато снаб­
жен самым эффектным и сногсшибательным оружием
разрушения... * Благосветлов подчинил его своей воле и
своему уму с первой же встречи, и мать Писарева
в письме к Некрасову заявляла, что ее сын видел
в Благосветлове своего друга, учитёля и руководи­
теля,— ему он обязан своим развитием и в его советах
он нуждался и позже. Это значит, — Писарев превра­
тился в точный и покорный отголосок благосветловских
взглядов. Овечья ** природа критика не исчезла бес­
* Стр. 632.
** Стр. 634. Эта «овечья» природа Писарева представляет
образчик одного из остроумнейших полемических приемов нашего
историка. В статье «Наша университетская наука» Писарев харак­
теризует два разряда учащейся молодежи: прилежных овец и лени­
вых, шаловливых козлищ. Отдавая предпочтение последним, он го­
ворит, что сам-то принадлежал в гимназии к разряду овец. Со­
кратив это в сообщение, что словом овца сам «Писарев очерчивает
свой юношеский образ» (стр. 624), г. Ив. Иванов дразнит Писарева
этой овцой на протяжении десяти страниц: «овечья психология»,
«овечьи свойства», «овца Писарев» и даже просто «вчерашняя
овца»...

233

следно и после кризиса: произошла только смена авто­
ритетов, и новый авторитет налег на природу Писарева,
пожалуй, еще тяжелее, чем старые...»
Г-н Ив. Иванов, кажется, и сам чувствует, что пове­
рить этому не легко и пытается предупредить сомне­
ния. «Надо помнить, — просит он читателя, — в удосто­
верение всех этих фактов перед нами признания самого
Писарева, его матери и историческое развитие его талан­
та. Мы действительно имеем дело с любопытным психо­
логическим и культурным фактом полной и непосредст­
венной идейной зависимости одного из самых отважных
публицистов от внешнего учительского авторитета» *.
На самом деле, вместо всех удостоверений имеется
одно лишь письмо Писарева к Некрасову, без которого
никому, конечно, никогда и в голову не пришло бы го­
ворить о руководительстве Благосветлова по отноше­
нию к Писареву. Письмо это написано в ответ на сле­
дующее печатное обращение Антоновича к Благосветлову: «Много чести для вас, если вы их (гг. Писарева и
Зайцева) называете своими, сотрудниками; гораздо точ­
нее назвать вас ихним прихвостнем, или, лучше, чело­
веком, загребающим жар ихними руками». Нечего и го­
ворить, что такое оскорбление Благосветлова посред­
ством принижения его перед его сотрудниками должно
было вызвать Писарева на отпор, на защиту оскорблен­
ного товарища по журналу. И он выполнил этот долг,
не рассчитывая неизбежных последствий, не торгуясь
с собственным самолюбием, пересаливая, соответственно
нанесенному оскорблению, в превознесении над собою
Благосветлова. Не прихвостнем, а другом, учителем и
руководителем был для нет Благосветлов, в советах
которого он и до сих пор нуждается. Чтобы показать,
до какой степени нуждался он в этих советах в первый
год своего сотрудничества в «Русском слове», рассказы­
вается, что, пожелав «поместить куда-нибудь перевод
XI песни Мессиады36, сделанный летом 1860 года, он
отнес рукопись в редакцию «Странника»37 и передал
ее г. В. Головину».
В той же статье ** Антонович распространяется о хо­
* Стр. 634.
** «Современник»,
слове».
234

1865 г., февраль, «Глуповцы в «Русском

лопстве Благосветлова перед издателем «Русского
слова», графом Кушелевым-Безбородко. Писарев и тут
солидаризируется с Благосветловым, защищая коллек­
тивную честь журнала. Холопства не было и тени, но
если бы обвинение было справедливо, оно падало бы
и на него самого. «Позорить Благосветлова и в то же
время выгораживать Писарева — невозможно: или оба
они — честные люди, или оба — негодяи. Такое глубо­
кое убеждение моего сына», — говорится в заключение
письма. Письмо подписано матерью Писарева, но Некра­
сову было объяснено, почему не мог подписать его сам
автор, да и по содержанию письма очевидно, что на­
писать его мог только сам Писарев, а никак не его
мать.
Таково единственное основание «любопытного психо­
логического и культурного факта», внушенного г. Ив.
Иванову его политическим азартом. Всякому свобод­
ному от такого азарта читателю письмо говорит гораздо
больше в пользу характера Писарева, чем против его
умственной самостоятельности.
Много полемического наслаждения извлек г. Ив. Ива­
нов и из сообщения Писарева о своей попытке поме­
стить в «Страннике» перевод XI песни Мессиады.
«В апреле 1861 года Писарев искал сотрудничества
в журнале «Странник», — говорит г. Ив. Иванов. «Он
думал начать свою карьеру в «Страннике», — повторяет
он через несколько страниц, — но судьбе угодно было
столкнуть его с личностью безусловно сильной и авто­
ритетной (то есть с Благосветловым) — и этим беспово­
ротно решить вопрос о направлении легкомысленного
библиографа» *.
В самом-то деле в апреле 1861 года карьера Писа­
рева была уже начата, с Благосветловым он был зна­
ком и уже несколько месяцев как состоял постоянным
сотрудником «Русского слова», как это хорошо известно
и- г. Ив. Иванову из той самой 162-й стр. статьи «По­
смотрим», на которую он неоднократно ссылается. Не
карьеры и не сотрудничества, а только помещения давно
сделанного, но ненужного «Русскому слову» перевода
искал Писарев в «Страннике». Благосветлов доказал
ему, что обязанности честного литератора несовместимы
* Стр. 632.
235

с помещением в чужих по направлению изданиях хотя
бы и безразличных переводов, и Писарев выражает ему
за это свою благодарность. Но сообщи г. Ив. Иванов
этот «совсем даже нелиберальный факт» из жизни Пи­
сарева в его настоящем виде, куда же излил бы он то
благородное негодование, которым дышит следующая
тирада:
«Его идеи нисколько не сходились с направлением
«Странника». Следовательно, одно из двух: или моло­
дой писатель ни в грош не ставил своих идей, или не по­
нимал их общего смысла и представлял из себя сладко­
гласный кимвал звучащий... Так относиться можно
к наскоро заимствованным чужим мыслям, лично не
продуманным и, в сущности, нравственно безразлич­
ным» *.
Антонович не замедлил, конечно, воспользоваться не­
расчетливой горячностью Писарева в защите Благосвет­
лова и прозвал его «цветком в саду реализма, посажен­
ным и взращенным г. Благосветловым», но он не захо­
тел отказаться от раньше задуманной шутки **
о ключе, полученном Писаревым в лице Базарова, к ме­
ханическому решению всех вопросов и уверял, что
в саду Благосветлова Писарев взращивался до появле­
ния романа Тургенева, а затем превратился в ученика
Базарова 38.
Г. Ив. Иванов присваивает себе обе шутки г. Анто­
новича и серьезно вещает их своими словами с высоты
истории.
Он даже видит некоторое признание со стороны са­
мого обвиняемого в том обстоятельстве, что «Писарев
пространно возражал против своей идейной зависимо­
сти от Базарова, но на счет механизма умолчал».
Приведем еще один пример зависимости г. Ив. Ива­
нова, и на этот раз зависимости именно механиче­
ской.
* Стр. 628.
** Что в «Современнике» вовсе не были такого низкого мнения
о Писареве, как может казаться из полемики, показывает самый
повод к письму в защиту Благосветлова, показывает и то обстоя­
тельство, что еще при Чернышевском приглашали сотрудничать
в «Современнике», а потом, как только разошелся с ним Благосветлов, Некрасов пригласил его писать в «Луче»39, а потом
в «Отечественных записках».
236

В статье «Нерешенный вопрос», напечатанной в но­
вом собрании сочинений под заглавием «Реалисты»'40,
Писарев делает характеристику Рахметова, в которой
попадается, между прочим, такая фраза: «Рахметов мо­
жет обходиться без того, что называется личным сча­
стьем, ему нет надобности освежать свои силы любовью
женщины или хорошей музыкой... У него есть только
одна слабость: хорошая сигара, без которой он не мо­
жет вполне успешно размышлять» *. Но в сентябре
1864 года, когда печаталось в «Русском слове» начало
статьи, как имя Рахметова, так и заглавие романа, в ко­
тором он появляется, отовсюду вычеркивались и заменя­
лись каким-нибудь псевдонимом, «Никитушкой Ломо­
вым» 41, например. Писарев об этом, очевидно, не знал,
а цензору или самой редакции вздумалось имя Рахме­
това, где оно встречалось в рукописи, заменять словами
реалист и человек, вполне реальный. Таким образом,
характеристика личности Рахметова превратилась в ха­
рактеристику реалиста вообще, но сигара осталась в це­
лости. Получилась вопиющая нелепость! Сигара полу­
чила какое-то общее догматическое значение. «Сигара
превращена в единственную слабость, возможную или
позволительную для всех реалистов», — говорит сам Пи­
сарев, объясняя впоследствии происхождение этой неле­
пости, в которой он-то лично был виноват лишь тем, что,
сидя в крепости, не мог участвовать в редактировании
своих статей и просматривать корректуры. Но разъяснить
эту нелепость ему удалось лишь через год в статье «По­
смотрим», напечатанной при сравнительно льготных
условиях. Тем временем г. Антонович, конечно, восполь­
зовался сигарой и обвинил в непроходимой глупости
писаревского «вполне реального человека», предпочи­
тающего эту сигару шекспировским драмам, женской
любви и проч. Он догадался, что речь идет о Рахме­
тове, но уличал Писарева в том, что тот возводит в прин­
цип случайное свойство Никитушки Ломова и навязы­
вает его всем реалистам. Антонович имел, конечно,
право наслаждаться посланной ему судьбой сигарой,
пока она не была отнята у него объяснением Писа­
рева42. Но в первом же сделанном еще при жизни ав* «Реалисты», стр. 6, 7.
237

Тора собрании сочинений Писарева статья, в которой,
кроме сигары, было много и других цензурных искаже­
ний, была восстановлена по рукописи, и с тех пор под
заглавием «Реалисты» печатается в этом исправленном
виде. В издании Павленкова, по которому делает ци­
таты г. Ив. Иванов, «вполне реального человека» с его
сигарой можно найти только в статье «Посмотрим», где
он фигурирует в качестве «вопиющей нелепости», про­
исхождение которой от независящих от автора обстоя­
тельств разъясняется самым убедительным образом *.
Тем не менее г. Ив. Иванов находит и цитирует в ка­
честве «красноречивых упражнений» Писарева «в стои­
ческом направлении» фразу о вполне реальном чело­
веке, у которого может быть только одна слабость: си­
гара, без которой он не может успешно размышлять **
.
Предположить, что фраза взята г. Ив. Ивановым
именно из «Посмотрим», именно из разъяснений Писа­
рева о случайности ее происхождения, мы не решаемся
даже относительно г. Ив. Иванова. Мы думаем, что он
списал ее с цитаты г. Антоновича. Это подтверждается
и тем обстоятельством, что сигара вызывает у г. Ив.
Иванова ту же иронию: «Именно таково свойство Рах­
метова, значит, без него нельзя представить настоящего
мыслящего человека», какой наслаждался в свое время
и г. Антонович.
Статью «Посмотрим» г. Ив. Иванов, несомненно, чи­
тал; объяснение Писарева ему известно, но он, оче­
видно, решил не принимать от осужденного никаких оправданий, подобно тому офицеру, который говорил,
что если бы его назначили судьей Дрейфуса43, он пре­
жде всего заткнул бы себе уши, из уважения к автори­
тету генералов.
И если бы еще непреклонность г. Ив. Иванова по от­
ношению к Писареву можно было объяснить таким же
уважением к его противнику! Но нет! Уши он затыкает,
а уважения к Антоновичу не проявляет и тени.
Покончив в общих чертах с Писаревым и перейдя
к его «врагу», он третирует этого последнего с таким
же изысканным презрением, как и самого Писарева.
Единственное смягчающее вину обстоятельство он
* Стр. 194—195, т. V, Сочинения Писарева.
** История русской критики, стр. 647.
238

находит для Антоновича лишь в том, что «Антоновича
быстро забыли его же читатели... Вряд ли кто когдалибо решится издать сочинения Антоновича, а Писарев
числится едва ли не среди обязательных, в известном
смысле, классических авторов». Поэтому именно Писа­
рев «подлежит строгому и всестороннему суду», а Анто­
новича можно и отпустить *.
Невысокого, по-видимому, мнения г. Ив. Иванов и
о беспристрастии Антоновича. Рассказывая о его поле­
мике с Писаревым, он говорит, что Антонович «поста­
рался доконать врага всяческими средствами. На сцену
выступил уже вообще Писарев как человек и его силь­
нейший авторитет — Благосветлов. Его признания на
счет раннего невежества и неразвития, письмо его ма­
тери об его зависимости от поучений и руководства
Благосветлова — все пущено в ход с самыми откровен­
ными пояснениями и толкованиями». Все это, правда,
пущено в ход и г. Ив. Ивановым в его статье, посвя­
щенной Писареву, но тем не менее со стороны Антоно­
вича это признается старанием «доконать врага всякими
средствами» **
.
Всяческими средствами старается г. Ив. Иванов до­
конать врага также и тогда, когда притворяется изла­
гающим его взгляды.
Одни из этих средств таковы, что защитой против
них может служить Писареву лишь полное собрание
его сочинений, другие допускают более краткий ответ,
но все направлены к одной цели: возбудить сильней­
шее отвращение к Писареву в каждом, кто его не читал
или забыл. Вот характеристика отношения к Белинскому
и Добролюбову, как к людям, «всю жизнь искавшим
истины». «Жалкие люди!» — восклицает от имени их
«молодых наследников» г. Ив. Иванов. «Дело так про­
сто, и еще проще должен быть наш приговор над не­
счастными Гамлетами русской публицистики. Белин­
ский — все его несчастие в том, что он был настоящим
жрецом искусства... Если бы вы знали, что такое этот
культ, вообще эстетический принцип! Не что иное, как
«раздражительная чувственность», «irritatio spinalis ***
,
* Стр. 680.
** Стр. 676.
*** Спинное раздражение (лат.), — Ред.
239

возведенная в перл создания», «стариковская похотли­
вость», «гаденький бессильный разврат» *. И такой-то
принцип воодушевляет все двенадцать томов сочинений
Белинского: какое уже тут «значение его в литературе
и обществе». Если на эту тему новый мыслящий чело­
век считает нужным написать несколько страниц, — он
делает это крайне неумело, в видимое противоречие со
своими основными воззрениями. Очевидно, ему просто
неловко и боязно сразу произнести прямой смертный
приговор над несомненно благороднейшим человеком и
сильным свободным писателем» **
.
Ловкий прием! Чтобы убедиться в том, что это ложь,
нужно перечитать все сочинения Писарева. Ведь в ка­
вычки взят только ряд словечек, без обозначения, от­
куда они взяты; все остальное г. Ив. Иванов говорит
от себя. Это результат изучения произведений «нового
мыслящего человека». Но впечатление произведено.
«Стариковская похотливость», «гаденький разврат»,
в связи с именем Белинского! — нет того грамотного
русского человека, в котором такое сопоставление не
вызвало бы дрожи отвращения.
«Подобная история и с Добролюбовым», — продол­
жает и г. Ив. Иванов. Приведя затем заявление Писа­
рева о его расхождении с Добролюбовым, г. Ив. Ива­
нов спрашивает себя: «В самом деле, что общего между
людьми, из которых один чувство художества признает
источником нравственного возмущения против беззакон­
ной действительности, а другому это именно чувство ка­
жется противоестественным и матерью лжи?» «Поэт на
то и поэт, чтобы замазывать действительность фанта­
стическим колоритом, или, говоря проще, привирать».
«Вот эстетика новых критиков: может ли она родственно
примыкать к мнению Добролюбова! Конечно, и Писарев
прав в своем отречении от горячих чувств по отношению
к Добролюбову» ***
.
В тексте, как видите, говорится об
отношении Писарева к Добролюбову, в тексте имя Зай­
цева еще ни разу не упомянуто, но к взятой в кавычки
фразе «поэт на то и поэт, чтобы... привирать» сделана
*
вообще
**
***
240

Нигде и никогда такими словами «эстетического принципа»
Писарев не определял.
Стр. 615.
Стр. 617.

подстрочная ссылка на статью Зайцева: «Взбаламученный
романист»44. Надо еще проверить, в каком смысле
говорит это Зайцев, но что Писарев-то никогда ничего
подобного не говорил и много раз говорил совершенно
,
*
обратное
это несомненно. Но фраза вклеена, и
в своем дальнейшем докапывании врага г. Ив. Иванов по­
лучает возможность ссылаться на нее как на определе­
ние сущности поэта писаревской критикой и удивляться
его похвалам Гейне. «Как это возможно? Ведь мы слы­
шали,— поэт обязательно лжет и привирает...»
**
Приведем еще один пример. Перечислив с милой
шутливостью врагов, с которыми воюет Писарев, г. Ив.
Иванов говорит: «Дальше следуют целые науки, во
главе их история, потому что «стыдно и предосуди­
тельно уходить мыслью в мертвое прошедшее...»
***
На
этот раз взятая в кавычки фраза принадлежит действи­
тельно Писареву, и тем не менее, приведенная в каче­
стве мнения Писарева об истории, она представляет
лишь одно; из «всяческих средств», так как относится-то
она вовсе не к истории, а к романам Вальтера Скотта
и Купера. Эти писатели очень даровиты, говорит Писа­
рев, «их произведения читаются с удовольствием и со­
здают целые школы подражателей. А что выносит чи­
татель из этих романов? Ничего, ни одной новой идеи.
Ряд картин и арабесков. То же самое, что ребенок из
волшебной сказки. В наше время, когда надо смотреть
в оба глаза и работать обеими руками, стыдно и предо­
судительно уходить мыслью в мертвое прошедшее...»
****
В той же статье, из которой выхвачена последняя
фраза, Писарев выражает также и свой основной взгляд
на историю, тот взгляд, на котором он настаивает, ко­
торый повторяет и развивает тоже и в других статьях.
Ни физиология, ни анатомия, говорит Писарев, «не
дают нам никакого понятия о том, как человек устраи­
вает свою жизнь и как он постепенно подчиняет себе
силы природы силой своего ума. Оба эти вопроса имеют
для нас капитальную важность; но те отрасли знания,
от которых мы должны ожидать себе на них ответа, —
*
**
***
****

Сравни, например, стр. 99 «Реалистов».
Стр. 620, «История русской критики».
Стр. 547
«Реалисты», стр. 119.

16 В. Засулич

241

История и статистика, — до сих пор еще не достигли
научной твердости и определенности. История до сих
пор не что иное, как огромный арсенал, из которого ка­
ждая литературная партия выбирает себе годные аргу­
менты для поражения своих противников» *. В прекрас­
ной статье «Исторические идеи Огюста Конта»45 он на
самом Конте показывает, как и для этого предполагае­
мого основателя социологии история служит арсеналом,
из которого он черпает аргументы для обоснования сво­
его pouvoir spiritued **
. В этом пункте взгляды Писарева
совпадают с теми посылками, из которых г. Михайлов­
ский 46 выводит необходимость «субъективного метода».
Писарев делает из них лишь тот вывод, что историей
могут с пользой заниматься люди, уже развившиеся;
для преподавания же в учебных заведениях с целью об­
разования молодых умов она не пригодна. Из самого
лучшего курса истории такие умы ничего не вынесут,
кроме простого перечисления непонятных событий.
«Ведь история не наука, — твердит Писарев. — Это при­
ложение всех наличных знаний и всего наличного ума
человека к пониманию прошедшей жизни. Для того
чтобы гимназисту, красноречиво изложившему по учеб­
нику историю Гракхов, стало понятно, почему Тиберию
вдруг вздумалось осчастливить бедных, и отчего именно
землею, а не деньгами, и откуда взялись эти бедные, и
отчего сенату было выгодно, чтобы они оставались бед­
ными и проч., — чтобы понять все это, гимназисту нужна
такая степень развития и такая масса знаний, какие
редко совмещагэтся в надлежащей полноте в почтенной
голове профессора истории. Красноречие же без понима­
ния ведет лишь к вялости мысли и к бессознательному
фразерству» :: **
.
Но приложение мыслящим умом взрослого человека
возможно большего запаса знаний к пониманию про­
шедшей жизни людей Писарев считал необходимым,
причем твердо веровал в то, что «естественные науки
дают ту подготовку, при помощи которой он... может
следить в течение всей своей жизни за развитием и раз­
работкой различных социальных вопросов».
* «Реалисты», стр. 146.
** духовного могущества (франц.). — Ред.
«Наша университетская паука», стр. 81, 82.
242

Относительно превращения в науку текущей истории,
то есть изучения современных отношений между людьми,
он возлагал большие надежды на статистику.
Кроме вышеуказанных нами героических средств
г. Ив. Иванов пользуется в борьбе с Писаревым и мно­
гими другими; но всего не передать, да и незачем. И
так ясно, что если это и суд, то происходит он не в об­
ласти истории, а в той стране, о которой рассказывает
странница Феклуша в «Грозе» Островского. «Судьи там
все неправедные. И не могут они, милая девушка, ни
одного дела рассудить праведно, — такой уж им предел
положен». Именно предел. Плохо приходится умершему
писателю, если его невзлюбит г. Ив. Иванов, но едва
ли не хуже тому покойнику, который заслужит его благо­
воление, как это случилось с Добролюбовым. Его из­
брал г. Ив. Иванов в представители той умеренности и
золотой средины, соответствующей Лютеру в реформа­
ционный период, Вольтеру в движении XVIII века, кото­
рая является «в полном смысле культурной и политиче­
ской добродетелью... во все времена глубоких преобра­
зовательных течений». Об этом мы узнаем из приступа
к разгромлению Писарева, но уже в предыдущих гла­
вах, говоря о Добролюбове, г. Ив. Иванов обделывает
его соответствующим образом и приготовляет к роли
человека среднего образа мыслей.
В чем именно заключаются гражданские заслуги
Добролюбова, г. Ив. Иванов высказывает ясно лишь
при помощи Тургенева, которого опять-таки, как и в деле
с Писаревым, нельзя не признать в этом пособничестве
совершенно неповинным.
Все то, что г. Ив. Иванов говорит от себя об общих
взглядах Добролюбова, — так неопределенно, что под
сочиненный им «краткий символ добролюбовской веры»
можно подставить самые разнородные взгляды. Приве­
дем, однако, этот символ целиком:
«Во главе стоит плодотворнейшая могущественная
идея всякого прогрессивного движения в науке и в об­
щественной мысли, — понятие фанта (курсив здесь, как
и дальше, г. Ив. Иванова). Добролюбов положит это
понятие в основу всех своих литературных и политиче­
ских рассуждений и воздвигнет стройную систему эсте­
тики и общественного' идеализма... Факт — это значит
добросовестно и бескорыстно раскрытая действитель­
16:

243

ность, отсутствие фантастических мечтательных украше­
ний жизненной правды, вражда к беспочвенной рито­
рике, праздному фразерству, чисто религиозный культ
дела, положительных настоятельно потребных задач
личности и общества. Факт в науке — значит опытное
исследование и выводы, совершенно свободные от пред­
взятых теорий и метафизических внушений, факт в об­
щественной деятельности — честное, прямое отношение
к современности, уменье соразмерять силы личности
с нуждами общего блага, работать на данной почве,
при данных обстоятельствах, не улетать в надзвездные
сферы и не тешить себя мнимоидеальными призраками
среди тупого непонимания или преступного равнодушия
к жестокой правде земли. Вот краткий символ добро­
любовской веры, все остальное только вывод и частно­
сти. При таланте критика эти частности стоят общих
истин: до такой степени блестяще и мощно их развитие!
Прежде всего нас поражает удивительно
*
ясная, невоз­
мутимая трезвость взгляда».
Г. Ив. Иванову кажутся «вполне ясными» следую­
щие «выводы», сделанные им из добролюбовской харак­
теристики обломовцев.
«Долой теории: одна чистая неограниченная правда
действительности! Прочь доктринеров, на сцену — прак­
тиков, деятелей, хотя бы в самой ограниченной, но жиз­
ненной области. Следует раз навсегда покончить с шу­
мом и блеском, оставить несбыточные надежды по про­
изволу переделывать историю...» Нам, однако, все еще
не ясно, чего именно хочет от Добролюбова г. Ив. Ива­
нов. Перевод всего этого на более конкретный язык бу­
дет дан нам от имени Тургенева, который, рассердив­
шись на каких-то «лицедействующих младенцев», же­
лающих одним взмахом руки... опрокинуть ветхий мир и
воссоздать новый, ответит этим младенцам «той же
речью, какую они могли слышать гораздо раньше от
*
Добролюбова»
(курсив наш). Эту речь г. Ив. Иванов
заимствует из своей собственной книги о Тургеневе47.
Речь такова:
«Мы вступаем в эпоху только полезных, (курсив и
многоточие до конца цитаты принадлежат г. Ив. Ива­
нову) людей... и это будут лучшие люди... Стремления
* Стр. 566, 570.
244

к общему идеалу бесплодны, надо ограничить круг дей­
ствий, надо выбрать малое, специальное дело в уровень
со способностями и наклонностями, хотя бы, например,
учить мужика грамоте, лечить его и этот частный идеал
даст жизнь общему. «В норку, в норку, молодые
люди!» — взывал Тургенев к самозванным Базаровым,
залетавшим под седьмое небо теорий и планов, и на
его языке это означало: «Вперед, молодое поколе­
ние!» *
И эта мозаичная речь должна выражать взгляды
не только Тургенева, но и Добролюбова. В ней выра­
жено то же самое, что уже раньше было сказано в ста­
тьях Добролюбова!
Не характерна она и для Тургенева. Ему знакомо,
правда, чувство холодного отчаяния человека, в голову
которого закралась мысль «о бесплодности стремления
к общему идеалу», закралось сомнение в возможности
общего счастливого будущего для человечества. Но для
Тургенева эта мысль равносильна мысли «о тщете вся­
кой деятельности, ставящей себе более высокую задачу,
чем добывание насущного хлеба».
Люди в настроении, изображенном в «Довольно», мо­
гут быть глубоко убеждены в прогрессе медицины или
педагогии, но «чем заставить их стряхнуть свою немую
лень, свое унылое недоумение, чем привлечь их опять
на поле битвы?..» Они могут, конечно, ради куска хлеба
или из жалости лечить голодный тиф усовершенствован­
ными способами, но кому же вздумается считать это
стремлением к «частному идеалу»? — Конечно, не Тур­
геневу.
Мы не читали книги г. Ив. Иванова о Тургеневе и не
знаем, какими средствами вынудил он там всегда ум­
ного, всегда изящного Тургенева произнести такую речь.
Но взятая в кавычки фраза: «В норку, в норку!..» — нам
знакома. Она вырвана из следующих слов Потугина
в «Дыме»: «Нынешняя молодежь ошиблась в расчете.
Она вообразила, что время прежней, темной, подземной
работы прошло, что хорошо было старичкам отцам
рыться наподобие кротов, а для нас-де эта роль унизи­
тельна, мы на открытом воздухе действовать будем, мы
будем действовать... Голубчики! и ваши детки .еще дей­
* Иванов, История русской критики, стр. 570, 571.
245

ствовать не будут; а вам не угодно ли в норку, в норку
опять по следам старичков?»
Говорит это Потугин вслед за комическим расска­
зом об огорчении одного молодого человека, которого
он в насмешку назвал идеалистом. Относится эта речь
именно к слову идеалист. Нам кажется, что в тоне этой
речи слышится упрек молодому поколению за старич­
ков идеалистов, за тех поневоле «лишних людей», ко­
торых корили за бездействие и называли обломовцами.
То же, только другим тоном, говорит Потугин и своим
рассказом о Ваське Буслаеве и валяющейся в пыли
мертвой голове. Васька ее ногой пихнул, а она ему го­
ворит: «И тебе то же будет».
Потугинское предсказание относительно «открытого
воздуха» сбылось и продолжает сбываться. Но на ка­
ком же языке констатирование ошибки в расчете и не­
избежности возвращения в норку по следам старичков
может означать: «Вперед, молодое поколение!»? Уж ни­
как не на языке Тургенева, в словах которого всегда
есть смысл.
Тургенев для г. Ив. Иванова — «всепроникающий,
гениальный художник», а между тем г. Иванов обра­
щается со смыслом выхваченных у него фраз так же бес­
церемонно, как и с фразами Писарева или Зайцева. Как
объяснить такую всестороннюю бесцеремонность?
Разбирая роман Станицкого48, герой которого изу­
чает литературу, Писарев замечает, что произведения
нашей классической литературы необходимо перерабо­
тать в своем уме, чтобы знать, что пережили и переду­
мали наши предшественники, так как без этого для нас
во многих отношениях останутся непонятными потреб­
ности и задачи нашей собственной эпохи, но что изучать
их, то есть всматриваться в индивидуальные особенно­
сти языка и манеры повествования, нет никакой надоб­
ности. Это, мол, область школьной пиитики. Их нужно
читать, «как мы читаем журнальную статью, как пробе­
гаем отдел иностранных известий в газете», обращая все
внимание на те явления жизни, которыми вызваны лите­
ратурные произведения.
Г. Ив. Иванов обратил внимание на это место и, вы­
хватив последние фразы, неоднократно и с великим от­
вращением их цитирует, напирая на слово «пробегаем».
У нас является предположение, что отвращение
246

к Писареву внушило г. Ив. Иванову желание предста­
вить из себя его полную противоположность. Он, ве­
роятно, изучает литературные произведения со стороны
языка, слога и проч., но вовсе не затрудняется их со­
держанием, теми «явлениями жизни», которые в них
отражаются. Эта гипотеза объяснила бы нам ту свободу,
с какою, схватив в художественном произведении нуж­
ную ему фразу, он не обращает уже ни малейшего вни­
мания на то, кем, в каком смысле и при каких обстоя­
тельствах она сказана, и таким образом получает воз­
можность делать из фразы какое угодно употребление.
С художественных произведений г. Ив. Иванов распро­
страняет это правило и на журнальные статьи
,
*
— про
газеты не знаю.
Но вернемся к общей для Добролюбова и Тургенева
«речи». Если относительно последнего еще можно спо­
рить, заслуживает он или не заслуживает того, чтобы
существенные пункты речи (проповедь «малых, специ­
альных дел» и отрицание «общих идеалов») проповедо­
вались от его имени, то всякий, кто читал Добролюбова
не одними глазами, кто, призывая его на суд истории,
не принес заранее составленного приговора в кармане,
тот скажет, что такой похвальный аттестат является по
отношению к Добролюбову еще несправедливее обвини­
тельного приговора Писареву.
У Тургенева нашлись образы, которыми Добролюбов
смог воспользоваться для своей речи: это Инсаров,
Елена. И в чем же главная мысль статьи: «Когда же
придет настоящий день?», как не в противопоставлении
Инсарова с его великим общим делом русским специали­
стам, сидящим по норкам? Самые умные, лучшие из
них, Берсенев, Шубин, посвящают себя различным му­
* Приведем еще один хотя и не относящийся к предмету на­
шей статьи, но уж очень курьезный пример свободного обраще­
ния Ив. Иванова с фактами действительности. В. Майков 49 и Ми­
лютин 50, сообщает он нам в «Истории русской критики» (стр. 301,
302), ученики одной экономической школы. «Школа эта, очевидно,
преобладала в преподавании политической экономии на юридиче­
ском факультете Петербургского университета... Это школа
Маркса, по крайней мере ее весьма существенные отголоски». Ва­
лериан Майков умер летом 1847 г.,, а юридический факультет Пе­
тербургского университета он кончил в 1842 или 1843 году. Соблаз­
нило г. Ив. Иванова, очевидно, слово «экономическое», попадаю­
щееся в статьях Вал. Майкова и Милютина.
247

зам, устраняясь от общества. «Но что же им делать тут
в этом обществе?.. Починивать кое-что, отрезывать и от­
брасывать понемножку разные дрязги общественного
устройства? Да не противно ли у мертвых зубы выры­
вать и к чему это поведет? На это способны только ге­
рои вроде господ Паншиных и Курнатовских» 51.
Героями являются в России лишь люди неразмыш­
ляющие, но и их немного. «Гораздо многочисленнее в на­
шем образованном обществе другой разряд людей... ко­
торые путем долгих сомнений и исканий дошли до того
же единства и ясности идеи, с какими является перед
нами, без всяких особенных усилий, Инсаров». Эти люди
знают, что. надо делать, но нет в них силы для деятель­
ности. Да и русское дело — не болгарское. У Инсарова
не было никогда ничего общего с турками. «Русский же
герой, являющийся обыкновенно из образованного обще­
ства, сам кровно связан с тем, на что должен восста­
вать. Он находится в таком положении, в каком был бы,
например, один из сыновей турецкого аги, вздумавший
освобождать Болгарию от турок». Ему пришлось бы от­
речься от всего, что его- связывало с турками, ото всех
выгод своего положения.
Таких русских людей пока нет. «Не знаем, как раз­
виваются и разовьются новые поколения, но те, которые
мы видим теперь действующими, развивались вовсе не
гак, чтобы могли уподобиться Инсарову; на развитие
каждого отдельного человека имеют влияние не только
его частные отношения, но и вся общественная атмо­
сфера, в которой суждено ему жить. Иная развивает
героические тенденции, другая — мирные...»
«В Елене сказалась та смутная тоска по чем-то,
почти бессознательная, но неотразимая потребность но­
вой жизни, новых людей, которая охватывает теперь все
русское общество, и даже не одно только так называе­
мое образованное».
«Теперь каждый ждет, каждый надеется, и дети те­
перь подрастают, напитываясь надеждами и мечтами
лучшего будущего... Когда придет их черед, приняться
за дело, они уже внесут в него ту энергию, последова­
тельность и гармонию сердца и мысли, о которых мы
едва могли приобрести теоретическое понятие» *.
*■ Соч. Добролюбова, т. III, изд. пятое, стр. 275—299.
248

Статья «Когда же придет настоящий день?» кажется »
нам лучшей статьей Добролюбова, всего полнее обрисо­
вывающей самого автора, его настроение, его неудовле­
творенную потребность в новых людях и тревожную на­
дежду на их появление. Но что именно эта статья и
«Луч света в темном царстве» имели наибольшее влия-і
ние на читателей, — на тех выросших «в атмосфере на-;
дежд и ожиданий читателей», для которых статьи имели
серьезное значение,—это факт.
Г. Ив. Иванов благоразумно игнорирует содержание
статьи «Когда же придет настоящий день?», упоминая
о ней лишь по поводу замечания Добролюбова, что об­
щественная сторона романа Писемского «Тысяча душ»
насильно пригнана к заранее сочиненной идее. Г. Ив.
Иванов возражает Добролюбову, что роман «Накануне»
тенденциознее «Тысячи душ» и что на всякий непредубе­
жденный взгляд в фигурах Елены и Инсарова идея не­
сравненно более придумана, чем в героях Писемского.
Не на всякий! У г. К- Головина, например, невозможно
предположить одинакового предубеждения с Добролю­
бовым, для этого слишком различны их убеждения. Ме­
жду тем г. Головин находит, что Писемский, выведя
в противовес Калиновичу чиновника Белавина52, тоже
сделавшего карьеру и сохранившего при этом незапят­
нанную честность, как будто хотел сказать читателям:
можно и следует оставаться вполне хорошим человеком,
не становясь мучеником и не жертвуя благами жизни.
Для этого, правда, нужно много ума и много стойкости,
но ведь те только люди и годятся на что-нибудь, кото­
рые способны разом вывозить и себя и свои принципы,
потому что какая же польза для самих принципов, когда
из-за них бесплодно погибают честные люди? * Такова
идея Писемского, а из сопоставления, которое делает
г. Головин, между торжествующими, практичными ге­
роями Писемского и Гончарова и неудачниками идеали­
стами: Бельтовым, героями Тургенева и проч., можно
заключить, что также и по его мнению общественная сто­
рона романа «насильственно» пригнана к вышеупомяну­
той идее. Он находит, и, по нашему мнению, в высшей
степени справедливо, что превосходство героев практи­
ков над оставшимися не у дел идеалистами заключалось
* «Русский роман и русское общество», стр. 102.
249

не в их уме или стойкости — ведь умны и герои Турге­
нева — и не в одной практичности или энергии, а глав­
ным образом в том, что Белавины могли «писать очень
деловые бумаги, не кривя при этом душой, но оставаясь
равнодушными к их содержанию»
*
(курсив наш). Бель­
товым же и героям Тургенева для деятельности не хва­
тало именно того равнодушия к ее содержанию, кото­
рым отличались Белавины, Адуевы, Штольцы и проч.
Г. Головин говорит о дореформенном времени; но нам
кажется, что для непрерывной, успешной деятельности,
связанной с личным благополучием, известная степень
равнодушия к ее содержанию необходима у нас всегда
и почти на всех поприщах.
Что Инсаров очерчен слабо, что в этом главный не­
достаток повести, это говорит и сам Добролюбов. Он до­
пускает, что Тургенев не мог (по цензурным условиям 53)
изобразить его деятельности, но жалуется на то, что из
повести мы не узнаем Инсарова как человека, не узнаем
его внутреннего мира, не знаем, что он думает, на что
надеется, как смотрит на жизнь.
Нам кажется, наоборот, что на палитре Тургенева
не было красок для изображения положительного ге­
роя, о котором мы узнаем из дневника Елены, что он
«весь отдался своему делу, своей мечте... Кто отдался
весь... весь... весь... тот уже ни за что не отвечает. Не я
хочу, то хочет».
Анализируя в статье «Гамлет и Дон-Кихот» (напе­
чатанной в том же 1860 году, как и «Накануне») тип
энтузиаста, живущего «вне себя, для других... для истре­
бления зла», представителя «преданности и жертвы,
освещенного комическим светом, — чтобы гусей не раз­
дразнить»,— Тургенев ставит его чрезвычайно высоко.
«Когда переведутся такие люди, пускай закроется книга
истории! в ней нечего будет читать». И это везде так:
находят, изобретают Дон-Кихоты (Фурье54, например),
без них «не над чем было бы размышлять Гамлетам»,
представляющим «анализ прежде всего и эгоизм, а по­
тому безверие». Способность Дон-Кихотов верить в до­
стоинство Дульциней — своего идеала, не- рассчитывая
последствий, Тургенев горячо защищает, как великую
силу; отрицательных сторон, неразрывно связанных, по
* Ibid., стр. 95,
250

его мнению, с положительными чертами такого типа, Ой
едва касается, но они таковы: «Постоянное стремление
к одной и той же цели придает некоторое однообразие
его мыслям, односторонность его уму; он мало знает,
да ему и не нужно много знать: он знает, в чем его
дело, зачем он живет на свете, а это — главное знание».
Он может казаться «ограниченным, потому что он не
умеет ни легко сочувствовать, ни легко наслаждаться».
Именно потому, что он совсем не занят собою, своим я,
что его мысль сосредоточена на его деле, ему совер­
шенно недоступна «сила своеобразного и меткого выра­
жения, сила, свойственная всякой размышляющей и
разрабатывающей себя личности».
Вот и все типичные, неизбежные, по мнению Турге­
нева, недостатки человека, который «отдался весь...
весь... весь». Но в художественном образе такого чело­
века, взятого в момент бездействия, поставленного
в обычные, будничные условия, эти отрицательные черты
неизбежно выступили бы на первый план, потушили бы
тот свет, которым озаряет Инсаров его цель, уменьшили
бы наше сочувствие полной энтузиазма любви Елены
к этому свету, блеснувшему ей в личности Инсарова и
с нею слившемуся. А ведь вся суть романа именно
в Елене, в ее настроении, создавшем почву для такой
любви. Поэтому для полноты художественного впечат­
ления было бы, быть может, лучше, чтобы Инсаров еще
меньше появлялся на сцене, чтобы мы в первый раз
встретились с ним лишь во время болезни, а до тех пор
знали его только из дневника Елены.
Но Добролюбову не пришлось бы ничего изменить
в своей статье, если бы Инсаров и действительно появ­
лялся только в дневнике. Он нужен ему лишь как пред­
ставитель полной гармонии между общей целью и лич­
ными интересами, для противопоставления его русским
людям, у которых либо нет этой гармонии, а следова­
тельно, и энергии, либо есть энергия, но тратится на
частности за отсутствием общей цели.
Статья «Луч света в темном царстве» и сочувствен­
ный разбор песен «бонапартиста»
*
Беранже55 — это
* Трудно назвать поэта, который в период между островом
св. Елены и Второй империей 56 не был бы затронут таким бонапар­
тизмом.
251

«слабейшие произведения добролюбовского пера», по
мнению г. Ив. Иванова. Вместе с отрицательным отно­
шением к произведениям Писемского, эти статьи пред­
ставляют лишь несколько отдельных увлечений Добро­
любова. Мы подчеркиваем отдельных, потому что прин­
ципы у Добролюбова непоколебимы от начала до конца,
и нам не представило ни малейших затруднений выде­
лить их в самой ясной и полной форме из неудовлетво­
рительных и смутных частностей» *. Мы уже знакомы
с этим «выделением» и охотно верим, что ни малейшего
умственного труда г. Ив. Иванов на него не потратил...
Ясного и всеми понятного когда-то символизма
статьи «Луч света» он тоже не потрудился понять. «Ни­
чего не было бы жалче нашего народа, если бы он не
ушел дальше натуры Катерины и ее способности уто­
питься», благоразумно замечает г. Ив. Иванов на
восторг Добролюбова и находит даже возможность при­
бавить, что, несмотря на симпатичность Катерины, «нет
никаких нравственных и психологических оснований
признавать какое-либо влияние этой личности на про­
свещение темного царства» **
. Точно речь идет о «про­
свещении»! В этом самом верующем из произведений
Добролюбова он видит прилив скептицизма: «Прилив
захватил критика на целую длинную статью и заставил
его наговорить вещей, идущих в разрез с его истинными
убеждениями» ***
.
Этот разрез он видит в превознесении инстинктивных
стремлений Катерины над «азартом в пользу идеи» лю­
дей образованных. В своем настоящем миросозерцании
Добролюбов всегда признавал, мол, пользу образования,
а в статье «Благонамеренность и деятельность» только
что «воздвиг алтарь убеждениям, принципам, сознатель­
ному, идейному подвижничеству» и теперь разрушает
его своим восхвалением Катерины. Но г. Ив. Иванов
забывает, что в статье «Благонамеренность и деятель­
ность» вслед за изображением человека с истинным жи­
вым убеждением, стремящимся выразиться в действии,
говорится, что среди русских просвещенных юношей та­
кой жажды действия не существует: «Не найдете ни
* Стр. 595, «История русской критики».
** Стр. 583.
Стр. 584.
252

в одном». «В «Луче света» противопоставляется им Ка­
терина, которая, «не нося великих идей ни на языке, ни
в голове», вступает в неравную борьбу со злом само­
дурства» * в силу инстинктивного, неотразимого влече­
ния к удовлетворению своих прямых естественных требо­
ваний.
В «Благонамеренности и деятельности» он тем же
служителям идеи, останавливающимся перед препят­
ствиями, противопоставляет человека, не существующего
в России, но живущего в представлении Добролюбова,
русского Инсарова, который руководствуется убежде­
ниями, знаниями; но они так слились с его чувством и
волею, что «присутствуют в нем постоянно, даже бес­
сознательно, когда он вовсе о том и не думает. Такое
знание, если оно относится к области практической, не­
пременно выразится в действии и не перестанет трево­
жить человека, пока не будет удовлетворено. Это
своего рода жажда, незаглушаемая, неотлагаемая.
Когда я мучусь жаждой в безводной равнине и вдруг
вижу ручеек, то я брошусь к нему, несмотря на то, что
он окружен колючими кустами, из которых выглядывают
змеи. Самое худое, что я могу потерпеть в этих
кустах,—это смерть: но ведь я все равно умру же от
жажды, стало быть, я ничем не рискую...» Как в этом
образе, так и в Катерине, Добролюбов «воздвигает
алтарь» одному и тому же. Но в Катерину (символ на­
рода) 57 он веровал. Она лично страдает от самодур­
ства, ей не нужно никаких идей, никаких рассуждений,
чтобы инстинктивно почувствовать его невыносимость.
И в своей оптимистической слепой вере Добролюбов
решил, что она чувствует. Она могла еще терпеть, пока
не слыхала о возможности удовлетворения своих есте­
ственных потребностей, но теперь, чтобы жить, «ей бы
нужно было не то, чтоб ей что-нибудь уступили и облег­
чили, а то, чтобы свекровь, муж, все окружающие сде­
лались способными удовлетворить тем живым стремле­
ниям, которыми она проникнута, признать законность
ее природных требований, отречься от всяких принуди­
тельных прав на нее и переродиться до того, чтобы
сделаться достойными ее любви и доверия. Нечего и
говорить о том, в какой мере возможно для них это
* Ibid., стр. 473—474.
253

Перерождение». Поэтому Добролюбов видит решитель­
ную необходимость характера, который бы при данном
положении готов был к такому концу. «За то какой же
отрадной, свежей жизнью веет» на Добролюбова от
этого конца *. О трупе Катерины он и думать забыл:
народ утопиться не может : .
В чем же, однако, соотношение между «Новью»- и
Писаревым?
Кто познакомился с этим писателем только из статей
г. Ив. Иванова, тот увидит, что Писарев был какой-то
невежественный, бессмысленно ухмылявшийся Митро­
фанушка, никогда не думавший, а лишь механически
повторявший — на пяти листах в месяц — чужие слова
и наговоривший целую уйму отрывочного сквернословия
против искусства. При чем же, однако, тут «Новь»?
Правда, и он был плох, и она плоха, но в совершённо
различных областях. Ведь не против же искусства вое­
вал «неудачливый» Маркелов! Он нарисовал, наоборот,
портрет Марианны, а Нежданов стихи писал. Мари­
анна же их наизусть читала и говорила, что «надо такие
писать стихи, как Пушкин». Словом, на отрицание
искусства в романе нет и намека. А что же, кроме этого
отрицания, мог внушить-ивановский Писарев?
Кроме карикатурной биографии, он дает такое же
карикатурное издевательство над взглядами Писарева,
но речь идет почти исключительно о его взглядах на
искусство. К иной области относится разве лишь выше­
упомянутая искаженная цитата из характеристики Рах­
метова. За нее г. Ив. Иванов через голову Писарева
набрасывается на Чернышевского. «Лишь в кошмаре,
в припадке бреда, можно принять за идеальный тип, за
личность, «вывесочную фигуру, созданную чисто теоре­
тически, без малейших признаков жизненной правды»..
Писарев, «рисуя реалиста, снял копию с придуманного,
преднамеренно сочиненного набора новых слов и мнимо­
реальных поступков, объединенного фамилией Рахме­
това» ***
.
* Стр. 480, 489.
**■ В этом месте цензурой (или редакцией «Научного обо­
зрения» ради цензуры) что-то выброшено, такие же пропуски
встречаются и на следующих страницах, делая изложение отрывоч­
ным. Примеч. 1906 г.
*** Стр, 648.
254

На самом-то деле Рахметов, конечно, не художе­
ственный образ, но ни в каком случае и не вывесочная
фигура, не преднамеренно сочиненный набор новых
слов и поступков, а всего скорее просто свидетельское
показание об определенном, знакомом автору индиви­
дууме. «Поступки» Рахметова: его обращение с людьми,
его опыты над самим собою говорят, конечно, об из­
бытке молодой энергии, еще не нашедшей себе полного
приложения, об огромной силе воли, но иные из них так
эксцентричны, другие — излишни (лежать на гвоздях
ради испытания своей способности вынести пытку) или
наивны (отказ, даже в гостях, от сардинок или перси­
ков на том основании, что их никогда не ест народ), что
никому не может прийти в голову «придумать» их
«чисто теоретически» для изображения идеальной, не­
бывалой, а лишь желательной автору личности. Иные
из этих поступков даже и возможны-то вдобавок только
для зажиточного человека. Бедная часть студенчества
питалась подчас много хуже среднего крестьянина
в неголодный год, но по необходимости — совершенно
иначе, а разбирать, что он там ест, чего не ест, было бы
для нее недоступной роскошью. Да автор и рассказы­
вает о «поступках» Рахметова, добродушно усмехаясь и
заставляя усмехаться других действующих лиц. Рахме­
тов — это грубо набросанный углем портрет, и потому-то
он все-таки оставляет больше впечатления жизни, чем
Лопухов или Кирсанов. В роман, как о том предупре­
ждает и сам автор, портрет вставлен «преднамеренно»,
ради .одной редкой в то время черты, отчетливо вырисо­
вывающейся из-за всех остальных.
«Я встретил до сих пор только восемь образцов
этой породы, — говорит Чернышевский, — они не имели
сходства ни в чем, кроме одной черты. Между ними
были люди мягкие и суровые, люди мрачные и люди ве­
селые, люди хлопотливые и люди флегматические, люди
слезливые и люди, ни от чего не перестававшие быть
спокойными. Сходства не было ни в чем, кроме одной
черты, но она одна уже соединяла их в одну породу и
отделяла от всех остальных людей». Это та самая
черта, которую взял Добролюбов, воссоздавая в своей
статье образ Инсарова.
Ее одну отмечали и те читатели, для которых Рах­
метов долго оставался высшим типом, изображенным
255

в литературе. Никто из них не пытался подражать его
«поступкам» (ведь в романе он только подготовляет,
воспитывает себя и других — своих стипендиатов, своих
знакомых — к будущей деятельности), а хотели по­
ходить на него лишь своим отношением к делу. Только
эту черту берет и Писарев, говоря о Рахметове. Но
Ив. Иванов находит очень плохим, что иногда бывают
на свете такие поглощенные одной идеей люди, и по­
лагает, что в их появлении всегда виноват какой-нибудь
писатель, доведший какую-нибудь умеренную идею до
крайних выводов: в Сен-Жюсте58, который, по его уве­
рению, «как истинный нигилист» заявляет, что покончит
самоубийством, если убедится в невозможности воз­
рождения французского народа, виноват был, кажется,
Руссо, в других — другие. Взгляд г. Ив. Иванова на
причины появления этих неудачных, слишком неравно­
душных к содержанию своей деятельности экземпляров
человеческой породы, по нашему мнению, неверен, но
ведь он же не отрицает, однако, что они все-таки бы­
вали на свете? Он говорит о них. Можно, следовательно,
и другим говорить о них, не будучи в бреду.
Мы высоко ставим художественный талант Турге­
нева, но «все проникающим» он, конечно, не был, и
«Новь» кажется нам самым слабым из его крупных
произведений. В статье по поводу «Отцов и детей» он
сам говорит, что обыкновенно отправлялся не от идеи,
а от наблюдения. «Не обладая большой долей свобод­
ной изобретательности, я всегда нуждался в данной
почве, по которой я бы мог твердо ступать ногами». Вот
этой-то почвы под ногами в «Нови» у него и не было.
Характеры того рода, какие являются в «Нови», он
мог, конечно, наблюдать, но для него оставалось совер­
шенно неведомым, как они проявляются в том особом
настроении, которое он попытался изобразить. Из на­
блюдения это ему не было известно, а самый склад его
собственного ума и характера мешал перенестись в их
душу воображением. Здесь он «отправлялся от идей», и
мне кажется, главным образом от идеи «Дон-Кихота».
Что его собственная характеристика Дон-Кихота вспо­
миналась ему при изображении Маркелова, в этом, мне
кажется, не может быть сомнения. Это доказывается
уже тем одним, что Тургенев заставляет Маркелова
пояснять Нежданову свое решение почти теми же
256

словами, какими сам Тургенев говорит о Дон-Кихоте.
Тургенев же, поясняя скрытый под комической оболоч­
кой смысл образа Дон-Кихота, говорит: «Кто, жертвуя
собою, вздумал бы сперва рассчитывать и взвешивать все
последствия, всю вероятность пользы своего поступка,
тот едва ли способен на самопожертвование... С Гамле­
том ничего подобного случиться не может... он не верит
в великанов... но он бы и не напал на них, если бы они
точно существовали». Маркелову он и наружность при­
дал Дон-Кихота: горбоносый, угловатый, с впалыми
щеками и втянутым животом Дон-Кихота (Alonso el
buono *) напоминает и доброта, о которой говорят кре­
стьяне и в начале и в конце истории Маркелова, и много
других черточек. Самые побои от крестьян, об освобо­
ждении которых старается Маркелов, для Тургенева не­
обходимая черта в судьбе Дон-Кихотов, тогда как нрав­
ственные раны, наносимые самим себе «обоюдоострым
мечом анализа», неразлучны с гамлетизмом.
Умышленного принижения Дон-Кихотов со стороны
Тургенева мы не предполагаем. Стоит вспомнить, как
высоко поднимает он в нравственном отношении наи­
более чистокровных представителей этого типа, чтобы
отбросить такое предположение. Вспомните сцену у гу­
бернатора и безграничное принижение, по сравнению
с Маркеловым, самого умного из представителей гамле­
тизма — Паклина. Вспомните отношение Маркелова
к Нежданову и сцену между Машуриной и Марианной,
в которой Машурина, более чистая представительница
типа, оказывается выше Марианны по глубине и бес­
корыстию своей любви.
Способность любить искренне и с бескорыстной пре­
данностью— это, по Тургеневу, тоже принадлежность
Дон-Кихотов, как и жажда деятельности и энтузиазм.
За все это они лишены у него всякой способности раз­
мышлять, анализировать. Такая предвзятая схема дон­
кихотства, при полнейшем отсутствии наблюдений, за­
ставила Тургенева написать в этом романе немало со­
всем не художественных, антихудожественных страниц.
В особенности мгновенные одурения, нападающие на
неглупого Нежданова, производят самое жалкое впеча­
тление относительно ресурсов художника. Чрезмерно
* Алонсо добрый (йен.). — Ред.
17 В. Засулцч

257

наивной становится также и Марианна, как только от­
кроет рот о «деле». Это слегка скрадывается только тем,
что она хорошенькая барышня. Но вообразите вместо
барышни молодого человека или девицу, так же мало
одаренную красотой, как Машурина, и ее глупость
в этих случаях, несоразмерная с ее остальными речами,
тотчас бросится в глаза. Разница между Марианной и
Машуриной лишь в том, что последняя, не размышляя,
исполняет разные поручения Василия Николаевича,
а Марианна, точно так же ни на волос не размышляя,
пристает с вопросами: «Когда начнется?», «Когда по­
шлете?» А ведь ни Марианну, ни Гамлета-Нежданова
Тургенев не хотел изобразить тупыми и ограниченными
людьми.
Дело в том, что Паклин, по-видимому, ошибся, со­
общая Машуриной, будто Соломин, отойдя от Фалеева
после смерти скрывавшегося у него Нежданова, поехал
в Пермскую губернию открывать вместе с Павлом и
другими рабочими артельный завод. На самом-то деле
он поехал, быть может, и в Пермскую губернию, но не
фабрику заводить, а просто-напросто проживать в уезд­
ном городе в качестве «неудачника, бесплодного в веко­
вой положительной культурной работе русского народа
и общества». Он не был достаточно равнодушен к со­
держанию своей работы, чтобы заниматься ею без пере­
рывов. Говорят, он был хитер, но степень необходимой
хитрости зависит не от человека, а от обстоятельств.
Если бы в качестве «частного идеала», в качестве за­
душевной прибавки к соблюдению интересов купца Фа­
леева, Соломин согласился ограничиться причесыванием
волос маленьким детям, тогда, пожалуй, он еще мог бы
остаться удачником. Только удивительно, что побывав­
шему в бурсе сыну дьячка Соломину пришло в голову,
что такое причесывание есть «жертва, и большая
жертва, на которую немногие способны». Немногим, ко­
нечно, придет в голову, чтобы, при прочих равных усло­
виях, крестьянским детям было важно ходить причесан­
ными, но это дело другое.
Закончив эту статью и вспомнив, как много места
уделили мы в ней г. Ив. Иванову, мы могли бы, пожа­
луй, повторить самим себе ту речь, с которою г. Ив. Ива­
нов обращается к «Русскому слову», защищавшему
Базарова и его автора от нападений Антоновича. «Из258

За 4его же было ломать оружие с подобным героем?
Доказывать ему, что Тургенев не Аскоченский (что Пи­
сарев не Митрофанушка, а Добролюбов не проповедник
«малых дел» и «среднего образа мыслей»), — не имело
смысла: человек, усвоивший эту идею, этим самым до­
казывал полную безнадежность своего ума и нравствен­
ного чувства. Поднимать брошенную им перчатку — зна­
чило ценить не по достоинству его особу и его дей­
ствие» *.
Но дело, конечно, не в особе г. Ив. Иванова, не в его
уме или чувстве, а лишь в тех искажениях, которым он
подверг образы Добролюбова и Писарева **
.
Он пишет теперь. Он — плодовитейший сотрудник
журнала, в общем заслуживающего признания. Его
пробегают в настоящее время, а Писарева и Добро­
любова, быть может, не все и читали, а из читавших не
многие помнят настолько ярко и живо, чтобы тотчас
же противопоставить свое воспоминание неправде
г. Ив. Иванова.
Мы охотно допускаем, что г. Ив. Ивановым руко­
водило не отвращение к правде, а самое доброе намере­
ние преподать какой-нибудь «урок истории», что он воз­
ложил на Писарева лишь роль той кошки, которую
бьют, чтобы дать наиполезнейший намек какой-то не­
вестке, а Добролюбова—для полноты урока, он обла­
дил в примерного мальчика из нравоучительной книжки.
Но каковы бы ни были эти благие цели, мы и вникать-то в них считаем излишним... Мы думаем, что нет
той цели, которая могла бы оправдать искажение про­
шлого, что история служит не для нотаций настоящему,
не для уроков или темных намеков, которые еще ни­
когда и никого ни от чего не предостерегали и не предо*■ Иванов, «История русской критики», стр. 666, 667.
** «История русской критики» г. Ив. Иванова была прислана
мне редакцией журнала «Начало» для рецензии. Книга вызвала
желание писать не рецензию на нее, а статью в защиту Писарева
и Добролюбова, тем более, что против Писарева встречались столь
же неверные, на мой взгляд, обвинения другого рода, образчики
которых я взяла у Скабичевского. «Начало» скоро закрыли, и
статья попала в подцензурное «Научное обозрение», где ей уре­
зали конец. Ее дополнением, что касается Добролюбова, может
служить помещенная ниже статья из «Искры», писанная по по­
воду сорокалетней годовщины смерти Добролюбова. Прим. 1906 г.
17*

259

стерегут, а для понимания настоящего при помощи
прошлого.
Читатели наши, вероятно, и сами заметили, что ав­
тор не задавался в ней никакой иной целью, кроме вос­
становления той стороны писательской физиономии Пи­
сарева и отчасти Добролюбова, которая подвергается
искажению в текущей литературе. Мы не пытались
даже, излагая их взгляды, пропагандировать, по пути,
свои собственные воззрения на те же предметы, что
можно, правда, делать, ни на волос не искажая чужих.
Но мы не задавались и этой целью, не говоря уже об
«уроках истории».
В этом смысле мы, кажется, были объективны. Но
охотно сознаемся, что не умственное только отвращение
вызывают в нас те искажения, о которых идет речь
в статье, а задевают также и чувство. Нам дороги
образы этих двух юношей, едва мелькнувших вслед за
Белинским и Чернышевским на пороге истории. Рано
сошли со сцены и их великие предшественники, но они
все-таки успели встать перед нами во весь рост; эти оба
еще росли; их нельзя даже представить себе остановив­
шимися на том понимании, какого они достигли перед
смертью. В них все еще было im Werden *.
Н. А. ДОБРОЛЮБОВ

Прошло 40 лет со смерти Добролюбова. В наших
легальных газетах о нем печатаются статьи. Всегда вер­
ные себе «Московские ведомости»1 пытаются ругаться
над его памятью, утверждая, что Добролюбов пропове­
довал, «что лгать, изменять супружескому, сыновнему,
гражданскому долгу можно, что это, во всяком случае,
лучше и приятнее, чем умирать за верность этому и вся­
кому другому долгу», что он... «вообще разрешал своим
последователям на все и на вся». А доказательство: он
не признавал в мире ничего абсолютного (в бога не
веровал) и был «утилитаристом»2.
Такой способ уничтожения революционеров давно
в обычае. «Московские ведомости» поленились при­
думать для этого случая что-нибудь новое. Но Добро­
в становлении (нем.). — Ред.

260

Любов был влиятельным й страстным врагом всего Того,
чему служит эта газета. Почтить его память какимнибудь, хотя бы самым затасканным, ругательством она
была обязана. Большинство же органов нашей легаль­
ной печати отнеслись и относятся к памяти Добро­
любова очень почтительно. Но о самых заветных его
убеждениях, о самой сущности его взглядов они гово­
рить не будут. Промолчит — цензуры ради — даже тот,
кто помнит, а большинство его поклонников давнымдавно забыло его заветы, многие же, вероятно, и ни­
когда их не понимали. Мы напомним здесь читателям
только эти революционные, недоступные легальной
прессе мысли Добролюбова, которыми через 10, через
15 лет после своей смерти он неизмеримо сильнее влиял
на текущую жизнь, чем живые публицисты 70-х годов,
ежемесячно печатавшие свои статьи в журналах. Не­
много страниц занимают эти мысли в полном собрании
сочинений Добролюбова. Нужно было счастливое вдох­
новение, подходящий сюжет, наконец просто удача,
чтобы провести свои революционные мысли сквозь цен­
зурные рогатки, но эти немногие страницы объясняют и
освещают настоящим светом все остальные произведе­
ния Добролюбова.
«Современник» неуклонно преследовал злыми сарказмами «бессмысленные мечтания» того времени, отно­
сительно водворения всеобщего благополучия путем
мирного прогресса при системе «самодурства» (читай:
самодержавия). Самодовольный восторг прессы перед
дарованной ей «свободой» обличать тех мелких воришек,
которых городовой уже взял за шиворот, и критиковать
те учреждения, которые в правительственных канцеля­
риях обречены на слом, возбуждал в Добролюбове ве­
личайшее отвращение, и он не уставал осмеивать и
освистывать его на все лады. Но во имя чего? Благо­
намеренные поклонники Добролюбова иногда пытаются
уверить нас, что, осмеивая громкие фразы и пустую
болтовню, он проповедовал скромную, «положительную
работу». Какую? В серьезных критических статьях он
всячески подчеркивал полнейшую невозможность при
нашей системе не потонуть в грязи, если примешь уча­
стие в «положительной работе», и глупую жестокость
преследовать в унисон с высшим начальством грубые
формы беззакония на низших ступенях той системы, при
261

которой «чем выше, тем самодурство становится наглее
внутренно и гибельнее для общего блага, но благообраз­
нее и величавее в своих формах». Высший начальник
(в «Доходном месте»3) «говорит таким достойным то­
ном, что нужно только благоговеть», тем не менее он-то
и есть настоящий самодур, а за ним уже и все другие.
В его ведомстве «законов никаких никто не признает,
честности никто в толк взять не может», да она и невоз­
можна там, где все зависит от воли начальства и «глав­
ною добродетелью признают смирение перед этой волей».
«Где же выход?» — спрашивает Добролюбов от
имени читателя. «Л^ы остаемся при неразрешимой ди­
лемме: или умереть с голоду, броситься в пруд, сойти
с ума, — или же убить в себе мысль и волю, потерять
всякое нравственное достоинство и сделаться раболеп­
ным исполнителем чужой воли, взяточником, мошенни­
ком,— для того, чтобы безмятежно провести жизнь
свою». — «Печально, правда», — соглашается Добро­
любов со своим огорченным читателем, но отказывается
утешить его указанием выхода. «Впрочем, — говорит он,
заканчивая ряд статей о «Темном царстве», — те выводы
и заключения, которых мы не досказали здесь, должны
сами собою прийти на мысль читателю».
Должны, конечно... но эти статьи, в которых Добро­
любов стремился внушить читателям непримиримую
вражду к самодержавию, какие бы «благообразные и
величавые» формы оно ни принимало, нередко хвалят,
как талантливые обличения дореформенных порядков и
нравов, от которых остались, правда, следы... В первые
годы литературной деятельности Добролюбова в нем
можно лишь угадывать революционера. Но в 60-м, пред­
последнем году своей недолгой жизни ему удалось
в ярких символах выразить свою веру в близкое народ­
ное восстание («Луч света в темном царстве») и на• писать с недопускающей сомнений ясностью свое ревоІ люционное завещание подрастающей молодежи образо! ванных классов. В последнем ему помог Тургенев своею
повестью «Накануне». Озаглавив статью об этой по­
вести вопросом: «Когда же придет настоящий день?» —
Добролюбов взял эпиграфом к ней стих Гейне: «Стучи
в барабан и не бойся!»4 Герой Тургенева Инсаров —
болгарин, заговорщик, едущий на родину поднимать
восстание против турок. Сочувствовать угнетаемым
262

турками христианам у нас всегда разрешалось. Добро­
любов к тому же заранее подчеркнул все обстоятель­
ства, отличающие нас от болгар. Они — завоеванный
народ, а мы, наоборот, еще других завоевываем. У бол­
гар отнимают церкви, а у нас не только не отнимают,
а еще поощряют ревность к обличению заблудших.
В Болгарии у всех одна цель, одно желание — освобо­
ждение. «Такой монотонности нет в русской жизни...
при существующем у нас благоустройстве общественном
каждому остается только упрочивать собственное благо­
состояние, для чего вовсе не нужно соединяться с целой
нацией в одной общей идее, как это происходит в Бол­
гарии». Наконец, русский Инсаров оказался бы простонапросто бунтовщиком, «представителем противообще­
ственного элемента», знакомого публике по исследова­
ниям г. Соловьева5. От такого героя с ужасом убежит
всякая благовоспитанная барышня, а в Инсарова влю­
билась Елена. Показавши таким образом невозмож­
ность русского Инсарова, Добролюбов тем с большим
жаром проповедует его необходимость.
Инсаров страстно желает освободить свою родину:
в этом цель его жизни. Он не думает ставить свое лич­
ное благо в противоположность с этой целью. Напротив,
он потому-то и стремится к свободе родины, что в этом
видит свое счастье. У него, говорит Елена в своем днев­
нике, «оттого так ясно на душе, что он весь отдался
своему делу, своей мечте. Кто отдался весь... весь...
весь... тому горя мало, тот уж ни за что не отвечает».
Есть и среди русских отважные люди, энергичные
натуры, способные выступать на защиту угнетенных, но
они растрачивают силы на борьбу с частными, мел­
кими проявлениями зла, не думая о его источнике. «Нам
рассказывали, — говорит Добролюбов, — об одном по­
добном герое». Он еще в гимназии проявлял склонность
обличать неправду. Кончивши медицинский факультет,
он был назначен в госпиталь, но не смог спокойно про­
писывать лекарств, видя, что больные недоедают и не­
допивают благодаря экономии тех, от кого зависит их
продовольствие. Он говорил, уличал, жаловался — его
перевели на худшее место. Он и там продолжал упорно
отстаивать голодающих по милости начальства, был,
наконец, разжалован в фельдшерские помощники и, не
выдержав нарочито зверского обращения с ним, застре­
263

лился. «Во всех его поступках, — говорит Добролю­
бов, — нет ничего такого, что бы не составляло прямой
обязанности всякого честного человека на его месте;
а ему нужно, однако, много героизма, чтобы поступать
таким образом, нужна решимость гибнуть за добро.
Спрашивается теперь: если уж в нем есть эта реши­
мость, то не лучше ли воспользоваться ею для дела
большого, которым бы достигалось что-нибудь суще­
ственно полезное? Но в том-то и беда, что он не сознает
надобности и возможности такого дела... не хочет ви­
деть круговой поруки во всем, что делается перед его гла­
зами...» Русские герои ограничиваются мизерными частно­
стями, «тогда как Инсаров, напротив, частное всегда под­
чиняет общему, в уверенности, что и то не уйдет».
Героев, как этот доктор, немного, ими являются
в России лишь люди не размышляющие. В нашем обра­
зованном обществе многочисленнее другой разряд лю­
дей, дошедших, путем долгих размышлений, до той же
ясности идеи, как и Инсаров. Они не пойдут на службу.
Что им там делать? «Починивать кое-что, отрезывать и
отбрасывать понемногу разные дрязги общественного
устройства? Да не противно ли у мертвого зубы вы­
рывать и к чему это поведет?»
«Эти люди понимают, где корень зла; знают, что надо
делать, чтобы зло прекратить; они глубоко и искренне
проникнуты мыслью, до которой добились наконец. Но
в них нет силы для практической деятельности».
В других статьях того же 60-го года Добролюбов
сурово относится к этим знающим и не действующим
людям. Он отказывается признать их знания, их убе­
ждения истинными. Истинное убеждение, говорит он
в статье «Благонамеренность и деятельность», «когда
оно относится к области практической, непременно вы­
разится в действии и не перестанет тревожить человека,
пока не будет удовлетворено. Это своего рода жажда,
незаглушимая, неотлагаемая. Когда я мучусь жаждой
в безводной равнине и вдруг вижу ручеек, то я брошусь
к нему, несмотря на то, что он окружен колючими ку­
стами, из которых выглядывают змеи. Самое худое, что
я могу потерпеть в этих кустах, — это смерть; но ведь
я все равно умру же от жажды, стало быть, я ничем не
рискую...»
Но в статье по поводу «Накануне» он допускает
264

искренность убеждений этих «лишних» людей, которым
«рвать у мертвого зубы противно», а на революционную
инициативу не хватает решимости. Берсенев (лучший из
русских, выведенных в «Накануне»), готов отказаться
от личного счастья в пользу родины, свободы, справед­
ливости, но он смотрит на это, как на долг, и противо­
поставляет этот долг своему счастью. Он похож, по мне­
нию Добролюбова, на великодушную девушку, которая
решается для спасения отца на брак без любви. Она бу­
дет рада, если что-нибудь помешает браку. Инсаров, на­
против, дня своей деятельности «ждет страстно и нетер­
пеливо, как влюбленный юноша ждет дня свадьбы с лю­
бимой девушкой». Поэтому именно Берсенев «может
многое перенести, многим пожертвовать, вообще вы­
казать благородное поведение, когда приведет к тому
случай; но он не сумеет и не посмеет определить себя на
широкую и смелую деятельность, на вольную борьбу, на
самостоятельную роль». Для этого нужны люди, так
относящиеся к своему делу, как Инсаров. Но от рус­
ского героя для этого требуется больше, чем от болга­
рина. «Инсаров именно тем и берет, что... притеснители
его отечества турки, с которыми он не имеет ничего
общего... Русский же герой, являющийся обыкновенно
из образованного общества, сам кровно связан с тем, на
что должен восставать. Он находится в таком положе­
нии, в каком был бы, например, один из сыновей турец­
кого аги, вздумавший освободить Болгарию от турок».
Этот сын аги должен был бы «отречься уж от всего, что
связывало его с турками: и от веры, и от националь­
ности, и от круга родных и друзей, и от житейских вы­
год своего положения». «Немного легче дается герой­
ство и русскому человеку», и ему необходимо «отрече­
ние от целой массы понятий и практических отношений,
которыми он связан с общественной средой». Таких лю­
дей не было среди современников Добролюбова, но он
был убежден, что их выставит подрастающее поколение.
«На развитие каждого отдельного человека имеют
влияние не только его частные отношения, но и вся
общественная атмосфера, в которой суждено ему жить.
Иная развивает героические тенденции, другая — мир­
ные...» Но общественная атмосфера меняется, еще не­
давно она подавляла развитие личностей, подобных
Инсарову, но скоро она сама же поможет этому разви­
265

тию. «В повести Тургенева сказалась та смутная тоска
по чем-то, та почти бессознательная, но неотразимая по­
требность новой жизни, новых людей, которая охваты­
вает теперь все русское общество, и даже не одно
только так называемое образованное...» «Теперь каждый
ждет, каждый надеется, и дети теперь подрастают, на­
питываясь надеждами и мечтами лучшего будущего...
Когда придет их черед приняться за дело, они уже вне­
сут в него ту энергию, последовательность и гармонию
сердца и мысли, о которых мы едва могли приобрести
теоретическое понятие» (Соч. Добролюбова, изд. пятое,
т. III, стр. 275—299).
Ближайшая задача, которую возлагает Добролюбов
на это подрастающее поколение, была помощь народ­
ному восстанию, в близость которого он глубоко верил.
Народ страдает непосредственно, ему не нужно никаких
идей, никаких рассуждений, чтобы почувствовать невы­
носимость страдания. Он мог еще терпеть, пока не слы­
хал о возможности удовлетворения своих естественных
потребностей, но теперь (то есть с началом реформы)
он уже не удовлетворится кое-какими уступками и
облегчениями, он возьмет все. Его инстинктивное вос­
стание будет неодолимо, как разлив реки, встретившей
препятствие в своем течении. Добролюбов боялся
только, что крестьяне восстанут раньше, чем подрастет
поколение, способное прийти им на помощь в городах,
в центрах. Это опасение он выражает в следующем
обращении к революции:
О подожди еще, желанная, святая!
Помедли приходить в наш боязливый круг!
Теперь на твой призыв ответит тишь немая,
И лучшие друзья не приподнимут рук6.

Восстания ждали в то время не одни друзья народа,
его боялись и враги. Мы знаем теперь, что эти надежды
и опасения оказались напрасными. Крестьяне терпели и
терпели, вытерпят, к несчастью, и нынешний год, голо­
дая под бдительным надзором начальства, тщательно
охраняющего их от всякой помощи, не прошедшей через
казенный карман.
Вера в крестьян обманула Добролюбова. Но его за­
вет и вместе предвидение относительно подрастающего
поколения образованного общества оправдалось вполне.
2С6

Оно выросло революционным и выделило из себя кон­
тингент людей, всецело отдавшихся своему делу.
Жажда деятельности была в них неизмеримо сильнее
личных соображений относительно ядовитости жандарм­
ских и полицейских змей, выглядывающих из-за колю­
чих кустов, но та же жажда действовать как можно
дольше и успешнее научила их соединяться в нелегаль­
ные организации и тем самым «отрекаться уже от всего,
что их связывало с турками... от круга родных и друзей,
от житейских выгод своего положения» и от всяких рас­
четов когда-либо вернуться в ту среду, где, чтобы жить
и действовать, «нужно убить в себе мысль, волю и нрав­
ственное достоинство». Они ошиблись в надежде раз­
будить своею проповедью крестьянские массы и погибли,
дорого продав свою жизнь царским змеям, и после их
гибели ночь, отделявшая Россию от «настоящего дня»,
стала еще темнее.
Существует мнение, разделяемое не только поклон­
никами «благообразного» самодержавия, но даже таким
сторонником конституции, как автор «России накануне
XX столетия»7, что именно «Современник» виноват
в реакции, быстро сменившей мимолетное «благообра­
зие». Своей отрицательной проповедью Чернышевский и
Добролюбов раздражали правительство и посеяли се­
мена дальнейших поводов к раздражению. Выходит, что
если бы не раздражать самодержавное правительство,
оно не только не отняло бы дарованных послаблений,
а еще, пожалуй, прибавило бы. Странное это мнение. Да,
разумеется, не отняло бы, если бы оказалось, что ре­
формы никому не нужны, что послаблениями решительно
никто не пользуется. Если бы вся пресса всегда придер­
живалась направления, охарактеризованного Щедриным
в названии газеты: «Чего изволите?»8 — пресса не под­
вергалась бы периодическим избиениям оппозиционных
органов, и чего доброго даже цензура была бы уничто­
жена. Если бы как присяжные, так и мировые судьи
всегда постановляли приговоры, сообразуясь не со своим
внутренним убеждением, а с видами начальства, компе­
тенция суда присяжных не была бы сокращена, а миро­
вой суд — почти уничтожен. Если бы все наши учебные
заведения никогда не выпускали людей другого типа,
кроме молчалинского, они не были бы превращены в ка­
кие-то полицейско-исправительные учреждения и т. д. и
267

т. д. Но для такого «единения царя с народом» нужно
было бы, чтобы Россия была населена не людьми, а су­
ществами какой-то низшей, нигде и никогда не существо­
вавшей породы. Нигде и никогда — так как для мирного
существования деспотий чисто азиатского типа нужно со­
всем другое. Азиатский деспот может учинять частные
злодейства: отнять жену или понравившуюся часть иму­
щества, но от его произвола в общественных делах га­
рантирует стародавняя рутина застывшей полуварвар­
ской цивилизации, неподвижность одинаковых сверху до­
низу понятий о добре и зле, о дозволенном и недозволен­
ном, занесенных в какое-нибудь «священное писание».
Там «единение» действительно существует, и службу
начальству, пока оно не знает ничего, кроме «корана»,
трудно отличить от службы отечеству.
Но в России, которую два века само правительство
дергает взад и вперед, где вырабатываемые в канцеля­
риях реформы и контрреформы беспрерывно следуют
одни за другими; где весь экономический строй страны
находится в интенсивном процессе изменения; куда уже
два века, спускаясь сверху вниз, проникают все идеи,
вырабатываемые европейской цивилизацией,—чтобы
в такой стране все подданные сообразовались с волею
начальства, — вместо религиозной неподвижности во­
сточной нравственности — необходимо ее полнейшее от­
сутствие, полнейшее равнодушие к тому, добро или зло
повелевает начальство — лишь бы деньги платило.
Чтобы в такой стране никто не «раздражал» прави­
тельства, недостаточно, чтобы люди «убивали в себе
мысль и волю и нравственное достоинство», — это де­
лается в громадных размерах. Надо, чтобы им убиватьто было нечего.
Многие из волнующихся студентов делаются потом
«раболепными исполнителями чужой воли для того,
чтобы безмятежно провести жизнь свою». Даже из лю­
дей, принимавших участие в «политических преступле­
ниях», иные дослуживаются потом до «степеней извест­
ных». Но и этим людям, мысль, воля и нравственность
которых не живучи и могут быть убиты отдельно от
остальных функций организма, на убийство все же
нужно время, а пока что будущий сановник «раздра­
жает» правительство.

За последнее время правительство снова под­
вергается самым усиленным раздражениям. Снова
у значительного процента образованной молодежи
жажда честной деятельности пересиливает благоразум­
ные соображения об ядовитости и бдительности мундир­
ных змей. Но рядом с вторично поднявшимся слоем
образованных разночинцев встает теперь нечто, чего не
предвидел Добролюбов. В горячей «атмосфере надежд и
ожиданий» вырастает теперь все больший и больший
круг рабочей молодежи. Ей не от чего отрекаться.
У нее, как у Инсарова, никогда не было ничего общего
с нашими внутренними турками. Рабочие непосред­
ственно страдают от произвола в его самой грубой
форме, они сами — просыпающаяся часть того «просто­
народья», на инстинктивное восстание которого рассчи­
тывал Добролюбов. Но в то же время они рвутся
к знанию, они вырабатывают в себе те «истинные убе­
ждения», которые толкают к деятельности, несмотря на
всех «змей». Их непосредственное возмущение, соеди­
няясь с знанием, может только развиваться все шире и
шире.
Свою статью «Когда же придет настоящий день?»
Добролюбов заканчивает страстным призывом к рево­
люционному подъему, к «русскому Инсарову». «Он не­
обходим для нас, без него вся наша жизнь идет как-то
не в зачет... а служит только кануном другого дня. При­
дет же он наконец, этот день! И во всяком случае канун
недалек от следующего за ним дня: всего-то какаянибудь ночь разделяет их!»
Ночь была страшно длинна. Революционное движе­
ние разночинцев, освещавшее ее своими молниями,
было только очищавшей воздух ночной грозой, без кото­
рой мы задохлись бы в миазмах «темного царства».
Лишь теперь наступает рассвет «настоящего дня», но
теперь уж—«Стучи в барабан и не бойся!» — ночь не
может вернуться.

ПРИМЕЧАНИЯ

Статьи В. И. Засулич о литературе печатались в русских ле­
гальных и нелегальных марксистских периодических изданиях 90—
900-х годов.
В 1907 году они, среди других работ Засулич, были включены
во второй том ее Сборника статей, вышедшего в Петербурге, в из­
дательстве «Библиотеки для всех».
В Архиве В. И. Засулич, который находится в Доме Плеханова
в Ленинграде, неопубликованных статей по вопросам литературы
не оказалось. Р. М. Плеханова в свое время писала автору этих
строк, что большая часть архива В. И. Засулич осталась у П. Б. Ак­
сельрода и теперь находится в Париже и в Амстердаме в Institut
International d’Histoire.
В настоящем издании статьи печатаются по книге: В. И. 3 ас у л и ч. Сборник статей, том второй («Библиотека для всех»
О. Н. Рутенберг, СПб. 1907). Ввиду отсутствия оригиналов (в Архиве
Засулич сохранилась лишь рукопись статьи «Сергей Михайлович
Кравчинский» и отдельные страницы статьи «Наши современные ли­
тературные противоречия») тексты сборника сверены с первыми
прижизненными публикациями в периодической печати.
В статьях, печатавшихся в нелегальных марксистских изданиях,
при перепечатке их в сборнике статей в 1907 году В. И. Засулич
опустила некоторые подстрочные примечания и абзацы, сократила
или, наоборот, вставила отдельные фразы. В примечаниях мы каж­
дый раз оговариваем эти изменения. Явные опечатки и искажения
исправлены прямо в тексте.
В. И. Засулич подчас неточно цитирует названные ею произ­
ведения. Объясняется это, видимо, тем, что у нее под рукой не
всегда были нужные книги. Так, работая над статьей о Писареве,
она писала Плеханову: «А литературы-то у меня и нет. На па­
мять!..» Указывая, что ей «до зарезу» нужны романы Тургенева,
она добавляет: «Вы скажете: в цюрихских читальнях есть Тургенев.
270

Отвечаю: нужного там нету. Я вдобавок боюсь йскать книги 4ёрёз
публику — здесь страшно заняты раскрытием псевдонимов» (сб.
«Группа «Освобождения труда», М. 1928, № 6, стр. 175).
Допускаемые Засулич неточности при цитировании оговари­
ваются в примечаниях только в тех случаях, когда искажается
смысл цитируемого источника.

НАШИ СОВРЕМЕННЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ
«Социал-демократ» № 3, 1890, декабрь. Подпись: В. Засулич.

«Социал-демократ»,
Литературно-политическое Обозрение —
орган группы «Освобождение труда».
Вначале его предполагалось выпускать как периодическое трех­
месячное издание: 1-я книга вышла в феврале 1890 года; 2-я
книга в августе, 3-я — в декабре 1890 года, 4-я — только в де­
кабре 1892 года. В конце 4-й книги, за подписью «Редакция» было
помещено следующее сообщение:
«О дальнейшем выходе «Социал-демократа».
Наше трехмесАчное обозрение, по обстоятельствам, от редак­
ции совершенно «не зависевшим», de facto оказалось непериодиче­
ским. Не желая никого вводить в заблуждение, мы считаем нуж­
ным объявить, что следующие книги «Социал-демократа» будут
выходить в неопределенные сроки, по мере накопления материала
и сообразно с размерами средств, которые окажутся в нашем рас­
поряжении».
Фактически, однако, 4-я книга «Социал-демократа» оказалась
и последней.
Статья «Наши современные литературные противоречия», как
и статья «Карьера нигилиста» была напечатана под заголовком
«Литературные заметки».
1 В. И. Засулич имеет в виду дискуссию об интеллигенции, под­
нятую на страницах черносотенной газеты А. С. Суворина «Новое
время» после 1 марта 1881 года. 12(24) марта 1881 года в газете
была помещена большая статья В. П. (В. П. Буренина) «Цели
и средства. Интеллигенция и народ». Автор резко нападал на ин­
теллигенцию, считая ее виновной в совершившемся цареубийстве.
Автор утверждал, что либеральное попустительство в отноше­
нии интеллигенции есть «величайшее зло современности». Ярчайшим
примером этого «попустительства» он считает русский суд. Не
удивительно, что реакционный публицист не преминул вспомнить,

271

процесс Веры Засулич: «Оправдана Засулич, оказался обвиненным
генерал Трепов...»
Вскоре после этой статьи в «Новом времени» от 25 марта
(6 апреля) 1881 года появилась статья П. Брошина «Действитель­
ность и желания». Автор утверждал, что «по своему происхожде­
нию интеллигенция носит у нас чисто случайный характер...»
Суворину и другим «газетчикам» «Нового времени» отвечал
критик и теоретик либерального народничества Н. К. Михайлов­
ский циклом статей «Записки современника» (1881—1882).
Обращаясь к редактору «Нового времени», Михайловский писал:
«Я попрошу г. Суворина объяснить мне, как, собственно, он
относится к буржуазии, желает или не желает он ее торжества на
русской земле?» Свою собственную позицию Михайловский выразил
отчетливо. Он писал: «Русская интеллигенция и русская буржуа­
зия не одно и то же и до известной степени даже враждебны и
должны быть враждебны друг Другу; предоставьте русской интел­
лигенции свободу мысли и слова, — и, может быть, русская бур­
жуазия не съест русского народа; наложите на уста интеллигенции
печать молчания, — и народ будет наверное съеден...» (Н. К- Ми­
хайловский, Сочинения, СПб. 1897, т. 5, стр. 511, 566).
В . И. Засулич в своей статье приводит цитаты из IX раздела
этого цикла: «Песнь торжествующей любви и несколько мелочей».
2 В. В. — Воронцов Василий Павлович (1847—1917), один из
виднейших экономистов-народников. Невозможность развития капи­
тализма в России он доказывал в работах «Судьбы капитализма
в России», «Наши направления», «Очерки теоретической эконо­
мики».
3 Литературным обозревателем «Русской мысли» был в это
время Николай Васильевич Шелгунов (1824—1891).
В. И. Засулич цитирует «Очерки русской жизни» (обзоры, кото­
рые Шелгунов систематически помещал в «Русской мысли»); в 1895
году вышли отдельной книгой.
4 В. И. Засулич цитирует «Пошехонскую старину». У Щед­
рина: «Не погрязайте в подробностях настоящего, — говорил и пи­
сал я, — но воспитывайте в себе идеалы будущего; ибо это своего
рода — солнечные лучи, без оживотворяющего действия которых
земной шар обратился бы в камень. Не давайте окаменеть и серд­
цам вашим, вглядывайтесь часто и пристально в светящиеся точки,
которые мерцают в перспективах будущего».
5 В. И. Засулич приводит цитату из статьи Михайловского «Мо­
лодость ли?». Это — третья статья из цикла «Случайные заметки и
письма о разных разностях» (1888—1893) (Н. К. Михайлов­
ский, Сочинения, СПб. 1897, том 6, стр. 646).
272

6 Полемике Н. В. Шелгунова с «господами индифферентистами» была посвящена статья в «Неделе» (№ 5, от 3 февраля
1890 года, столб. 154—157)—«Отцы и дети нашего времени». Ав­
тор статьи указывал, что «полемика между «Неделей» и г. Шелгу­
новым является только одним из эпизодов в тех бесконечных пре­
реканиях, которые всегда ведут между собою отцы и дети».
7 Статья 165 «Положения о выкупе» гласила: «...если домохо­
зяин, желающий выделиться, внесет в Уездное Казначейство всю
причитающуюся на его участок выкупную сумму, то общество обя­
зывается выделить крестьянину, сделавшему такой взнос, соответ­
ственный оному участок...» («Положение о выкупе крестьянами,
вышедшими из крепостной зависимости, их усадебной оседлости и
о содействии правительства к приобретению сними крестьянами
в собственность полевых угодий».)
Эта статья узаконивала образование и выделение «состоятель­
ного» хозяйства, личной собственности на землю вместо «мужского
надела» и «общинного» владения землею.
8 Носок упирается в пятку — выражение из произведения
Н. Н. Златовратского «Деревенские будни» (Очерки крестьянской
общины).
Но если Златовратский любовно описывал дележ земли по
способу «носком в пятку», рассматривая это как выражение об­
щинной психики мужика и устойчивости исконных деревенских
«мирских» идеалов, то Успенский весьма скептически отнесся к ме­
тоду измерения земли «и веревками, и саженями, и кольями, и
лаптями, да чтобы носком непременно в пятку попадало» (см.
Г. И. Успенский, Крестьянин и крестьянский труд, Поли. собр.
соч. изд. АН СССР, т. VII, стр. 23).
9 Очерк Г. И. Успенского «Крестьянские женщины» (Из теку­
щей народной жизни) был помещен в четвертой книге журнала
«Русская мысль» за апрель 1890 года.
10 Статья, которую цитирует Успенский, была помещена в «Эт­
нографическом обозрении» (Периодическое издание этнографиче­
ского отдела Императорского общества любителей естествознания,
антропологии и этнографии при Московском университете), в кн. I
за 1889 год. Статья называлась «О черничках» и имела следую­
щее примечание от редакции: «Сведения доставлены в декабре
1887 года учительницей Тарасовского начального училища Варварой
Николаевной Свет, в виде ответов на относящиеся к этому во­
просу пункты «Программы для собирания сведений об юридиче­
ских обычаях», изданной Этнографическим отделом, под редак­
цией М. Н. Харузина в 1887 году. Они предлагаются здесь в не­
сколько систематизированном виде».
18 В. Засулич

273

Засулич ошибочно именует «Этнографическое обозрение» «Эт­
нографическим журналом».
11 В. И. Засулич имеет в виду «Внутреннее обозрение» в мар­
товской книге журнала «Русская мысль» за 1890 год, раздел «Нечто
о розге». Этот раздел содержал полемику против издателя журнала
«Гражданин» князя Мещерского, который «пренаивно рассказывает,
что у него на вечернем собрании обсуждались два одинаково важ­
ные вопроса: о значении нашего черноморского флота во время
войны и о розгах».
Автор «обозрения» писал: «Вообще нельзя не заметить в раз­
ных разговорах некоторого веяния к «обузданию мужика». Празд­
ники посократить — это бы еще далеко не всех ревнителей удовле­
творило. Главное же в том, чтобы приумножить розгу. «Гражданин»
признает за розгой положительно магически-воспитательное дей­
ствие» («Русская мысль», 1890, № 3, стр. 235—236).
12 В. И. Засулич цитирует статью К- Ч—в «Крестьянский банк.
Критика организации и очерки деятельности банка» («Северный
вестник», 1890, № 6, 7, 8).
13 Строка из стихотворения А. В. Кольцова «Разлука» (1840).
14 Вопрос о неотчуждаемости крестьянских земель обсуждался в
правительственных и общественных сферах много лет. «Закон о не­
которых мерах к предупреждению отчуждения крестьянских надель­
ных земель» был принят 14 декабря 1893 года («Высочайше утвер­
жден» 28 января 1894 г.). Закон этот фактически вел к ликвидации
буржуазного существа реформы 1861 года (Полное собрание зако­
нов Российской империи, собр. третье, СПб. 1897, стр. 653—654).
15 Роман П. Д. Боборыкина «На ущербе» впервые был напе­
чатан в журнале «Вестник Европы», 1890, № 1—6.
16 Тихомиров Лев Александрович (1852—1922)—член Исполни­
тельного комитета партии «Народная воля», впоследствии ренегат,
редактор реакционнейшей газеты «Московские ведомости». Прочи­
тав брошюру Л. Тихомирова «Почему я перестал быть революцио­
нером», наиболее показательный, хотя тогда уже не единственный
ренегатский документ, — В. И. Засулич писала С. М. СтепнякуКравчинскому:
«Это чистейший Катков по злости, только в 10 раз глупее, и
описывает нравственное и умственное падение революционеров не
своими словами, а заимствованными из повестей «Русского вест­
ника». Да и пяток у него, наследственного монарха, главы, право­
славной церкви, Катков никогда до такой степени не вылизывал.
И ведь непохоже, чтобы с ума сошел: тон спокойный, и логика
оставляет его, лишь когда заговорит о самодержавии... О, что это
еще за чертовщина пошла? И ведь верно, что немало найдется
274

«сверстников», которые лишь с крайностями его брошюры не со­
гласятся» (сб. «Группа «Освобождение труда», № 1, стр. 206).
17 В своей статье («Русские ведомости», № 209, от 1 августа
1890 года) Н. К. Михайловский резко выступил против литератур­
ного критика «Недели» Р. Деларио за его оценку литературной дея­
тельности Н. А. Добролюбова. Михайловский пиеал: «Круглым
эстетическим невеждой» Добролюбова еще никто не называл. Эта
честь принадлежит «Неделе», и да не простит ей аллах развяз­
ности, с которою она присоединила эту ругань к заплесневелым
толкам об «отрицательном направлении». Да не простит, потому
что нельзя же в самом деле все прощать и прощать» (Н. К- М ихайловский, Сочинения, СПб. 1897, т. 6, стр. 857).
18 Речь идет о брошюрах Марии Константиновны Цебриковой
(1835—1918) «Письмо к Александру III» и «Каторга и ссылка».
Их разобрал Г. В. Плеханов в «Социал-демократе» (кн. вторая,
август, 1890, в статье «Внутреннее обозрение»). Указывая, что не­
которые были склонны рассматривать эти брошюры «как собы­
тие», Г. В. Плеханов писал: «После многолетней оргии реакции,
когда все честные и понимающие люди (заимствуем эти два эпи­
тета у г-жи Цебриковой) должны были бы убедиться, что ни о ка­
ких добровольных уступках со стороны Александра III не может
быть и речи, и когда, казалось, следовало ожидать, что у этих
людей явится наконец неудержимая потребность борьбы за поли­
тическое освобождение родины, из их рядов выступила образован­
ная и опытная писательница и заговорила свободным языком
в свободной Швейцарии. И что же услышали мы от нее? То, что
по-прежнему вся наша надежда должна основываться лишь на
доброй воле правительства, что революция — вздор, что разве
только внуки наши дорастут до политического совершеннолетия, и
т. д., и т. д., и т. д. все на ту же старую, избитую либерально­
верноподданническую тему! Ни одного слова о борьбе, ни одного
намека на энергичную самооборону. «Есть отчего в отчаяние
прийти!» Есть отчего усомниться в политической правоспособности
русского общества» (Г. В. Плеханов, Соч., 1923, т. III, стр. 246).
19 Победоносцев Константин Петрович (1827—1907). В царство­
вание Александра III — член Государственного совета, затем обер:
прокурор Синода. Был сторонником неограниченного, опирающегося
на православную церковь, самодержавия.
20 Китайский закон VII столетия — закон, по которому значи­
тельная часть крестьянских наделов переходила в собственность
крупных феодалов.
21 Строки из стихотворения Н. А. Некрасова «Размышления
у парадного подъезда».

18*

275

22 В «Социал-демократе» в этом месте' был абзац, который
затем в отдельном издании был В. И. Засулич опущен. Приводим
этот абзац1 («Социал-демократ, № 3, стр. 59). «Или этот пионер
любит культурное земледелие какой-нибудь особенной любовью,
на которую не способны «восьмидесятники»? Может быть, но пока
мы ничего не слыхали о свойствах любви г. У., кроме того, что
она принесла ему одобрение начальства и денежный аванс в раз­
мере 600 рублей кредитными билетами. Против подобного свой­
ства этой любви,' вероятно, ничего не имели бы и обличаемые
г. Шелгуновым «восьмидесятники». Вот в шестидесятых годах ехид­
ные нигилисты, наверное, не удержались бы от некоторых замечаний
по ее адресу: сказали бы, например, что ласковый теленок двух ма­
ток сосет, или что-нибудь подобное. И пожалуй, в то время сам г. Шел­
гунов (сотрудник «Современника») согласился бы с нигилистами».
23 Точное название романа писателя-народника А. И. Эртеля
(1855—1908): «Гарденины, их дворня, приверженцы и враги».
24 Либкнехт Вильгельм (1826—1900)—видный деятель немец­
кого демократического и рабочего движения, один из основателей
и вождей немецкой социал-демократической партии революционного
периода ее существования.
25 Строка из стихотворения Лермонтова «Из Гете».
26 Янжул Иван Иванович (1845—1914), либеральный экономист,
статистик и публицист. Статья «Практическая филантропия в Анг­
лии» была напечатана в «Вестнике Европы» (1890, № 2, стр. 620—
674). Засулич неточно цитирует вторую главу этой статьи, которая
называется «Университетское поселение в восточном Лондоне».
27 Тойнби Арнолд (1852—1884)—английский буржуазный исто­
рик и экономист.
28 В статье Янжула: сограждане-филантропы.
29 Засулич ссылается здесь на статью известной деятельницы
английского рабочего движения, дочери Карла Маркса Элеоноры
Маркс-Эвелинг (1856—1898): «По поводу стачки на лондонских доках».
Имеется в виду следующее место статьи: «Дном этой адской
пропасти была местность у входа в доки... У ворот доков несчаст­
ные забывали все человеческое и дрались, как дикие звери, чтобы
заработать несколько пенсов... Кто мог бы, глядя на подобные
сцены, думать о возможности поднять эти одичалые несчастные
существа? Дело казалось безнадежным. И тем не менее нашлось
несколько мужественных сердец, которые не отчаивались. В сером
тумане рассвета несколько социалистов сходились у страшного
входа в доки и говорили о потерянной надежде, как тем, которые
входили внутрь, так и остававшимся снаружи. Джон Бернс был чле­
ном этой маленькой группы, которая каждое утро, до начала своей
276

собственной дневной работы, появлялась среди толпившихся здесь
разбитых и потерянных отбросов человечества, чтобы обращаться
к ним со своею проповедью. И не все брошенные ими семена упали
на каменистую почву. Первым результатом терпеливой, многолетней
пропаганды было образование союза среди рабочих газовых заво­
дов...» («Социал-демократ», № 1, стр. 36).
30 Речь идет о романе «Летняя идиллия» А.-Ш. ЛеффлерЕдгрен. Перевод со шведского, в двух частях («Северный вестник»,
1890, № 1—4).
Герой романа — буржуазный интеллигент, индивидуалист, меч­
тающий о «нравственном самоусовершенствовании» и работе «на
благо малых сих» в рамках существующего общественного строя.
Н. Шелгунов писал: «...Поставьте вместо шведских имен рус­
ские, и вы подумаете, что перед вами русские энтузиасты-идеа­
листы, пионеры новой жизненной практики, отдающие все свои
силы на благо и просвещение народа» (Н. Шелгунов, Очерки
русской жизни, СПб. 1895, стр. 942).
31 Имеется в виду роман немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911) «Один в поле не воин».
32 В отдельном издании выпало указание в сноске, имевшееся
в журнале (см. ст. П. Аксельрода «Политическая роль Соц.-Демократии», «Социал-демократ», № 2).
О РОМАНАХ СТЕПНЯКА
(«Карьера нигилиста», «Штундист Павел Руденко»)

Перу Засулич принадлежит несколько статей о выдающемся
революционном народнике 70-х годов, писателе С. М. СтепнякеКравчинском. Кроме вошедших в настоящий сборник, Засулич напе­
чатала статью в «Социал-демократе» 1890, № 3, представлявшую
собой критику вышедшей на немецком языке работы Степняка «Der
Terrorismus in RuBland und in Europa». Статью о Степняке общего
характера Засулич написала уже после его смерти («Die Neue
Zeit», № 16, 1895—1896).
Глубокая дружба связывала Кравчинского и В. И. Засулич.
После покушения на Трепова Кравчинский восторженно приветство­
вал Засулич. Он писал: «Засулич вовсе не была террористкой. Она
была ангелом мести, жертвой, которая добровольно отдавала себя на
заклание, чтобы смыть с партии позорное пятно смертельной обиды».
В своей книге «Подпольная Россия» Кравчинский посвятил За­
сулич один из «революционных профилей». В 80-е годы Кравчин­
ский с глубоким и все возраставшим интересом относился к дея­
тельности первой русской марксистской группы.
19 В. Засулич

277

«Мне едва ли нужно говорить Вам, что как политически, так
и лично, нет группы, хорошим отношением с которой я бы так до­

рожил, как с Вами», — писал он Засулич (Из Архива П. Б. Аксель­
рода, Берлин, 1924, стр. 82).
Кравчинский оказывал практическую помощь группе «Освобо­
ждение труда» в издании сборников «Социал-демократ». Так, «для
писем, рукописей и денег» редакция указывала лондонский адрес
С. М. Кравчинского (Mr. Stepniak, 113 Grove Gardens, N. W. Lon­
don). На обложке первого номера журнала место издания тоже было
обозначено «Лондон». Несомненно, это делалось в целях конспирации,
потому что на самом деле «Социал-демократ» выходил в Женеве.
По просьбе В. И. Засулич С. М. Кравчинский рекомендовал
группу «Освобождение труда» Лафаргу для приглашения ее на
первый учредительный — Парижский — конгресс II Интернационала
в 1889 году. Он писал В. И. Засулич о необходимости поездки Пле­
ханова на конгресс: «Что он произвел бы очень хорошее впечатле­
ние и не посрамил бы русского имени, это вы сами знаете... Я, вы
знаете, во многом не согласен с вашей группою, но это не суще­
ственно. Агитационное значение будет отличное, и затем пусть
люди рассортировываются, как хотят (сб. «Группа «Освобождение
труда», № 1, стр. 234—235).
Помог Кравчинский и знакомству Плеханова с Энгельсом,
прислав денег на поездку Плеханова в Лондон.
Первые, самые мрачные годы эмиграции Плеханова, совпавшие
с его тяжелой болезнью и безысходной нуждой, — во многом были
облегчены дружеской помощью Кравчинского. «Без вас Жоржа и
на свете уже бы не было, — писала ему в 1889 году Засулич
(сб. «Группа «Освобождение труда», № 1, стр. 214).
Члены группы «Освобождение труда» высоко ценили литера­
турные и, в первую очередь, беллетристические работы С. М. Кравчинского, имевшие выдающееся значение для революционной аги­
тации и пропаганды. В этой связи интересно письмо 1895 года, хра­
нящееся в Архиве В. И. Засулич. Сообщая Степняку, что «у нас
затевается сборник для рабочих», Засулич пишет ему: «Меня очень
просят похлопотать, чтобы Вы дали что-нибудь беллетристическое
для этого сборника. Читатель предполагается привыкший к чтению
газет, журналов, романов, словом, постоянный посетитель читален...
Статистика народных (городских) читален говорит, что одним
из наиболее требуемых романов является «Война и мир» Толстого,
и уж на что трудный Тургенев... То обстоятельство, что это под­
польный сборник для рабочих, должно влиять на выбор сюжета,
Просто себе, например, любовная повесть, конечно, не подойдет,
278

а надо, чтобы что-нибудь было общественное плн революционное»
(Архив В. И. Засулич, инв. 9832, ед. хр. АД 5.341.76).
Вплоть до смерти Степняка-Кравчинского, члены группы
«Освобождение труда» — Плеханов и в особенности Вера Ивановна
Засулич поддерживали с ним близкие деловые и личные отношения.

«КАРЬЕРА НИГИЛИСТА»
«Социал-демократ», книга 4-я, 1892. Подпись: В. Засулич
В начале статьи В. И. Засулич писала: «Мы хотели говорить об
этом романе, несколько глав которого помещены во второй книжке
нашего журнала, лишь поместивши пять последних, по нашему мне­
нию, лучших его глав. Но так как помещение их затягивается, мы
решились, не откладывая долее, поделиться с читателями впечат­
лением, произведенным на нас этим романом».
Впоследствии этот абзац автором был снят.
Роман Степняка-Кравчинского «Карьера нигилиста» вышел па
английском языке в Лондоне в 1889 году. Роман вызвал востор­
женную оценку передовой английской печати. Известный литера­
турный критик Георг Брандес писал в предисловии к датскому пе­
реводу романа «Андрей Кожухов»: «Молодые люди, мужчины и
женщины, показали Европе, что русский народ вовсе не состоит
только из рабов, довольных своим рабством, и таким образом под­
няли этот народ в глазах Европы».
При жизни Степняка на русском языке в переводе В. И. Засу­
лич были напечатаны только четыре (XXII—XXV) главы из третьей
части романа («Социал-демократ», № 2). Здесь впервые роман фи­
гурировал под названием «Андрей Кожухов».
После выхода в свет этого номера журнала С. М. Кравчинский
писал В. И. Засулич: «Прочел перевод. Ничего себе. В нескольких
местах заметно, что перевод, а именно в том куске, что мне в коррек­
туре не был прислан. Впрочем, ничего крупно нелепого, чего боялся,
нет. Так что — спасибо. Зачем только вы написали: «перевод с англий­
ского», это можно было смело опустить» (сб. «Группа «Освобожде­
ние труда», № 1, стр. 237). На русском языке роман полностью был
напечатан впервые после смерти автора в 1898 году в Женеве под
названием «Андрей Кожухов». Перевод Ф. М. Степняк, редактор
П. А. Кропоткин; главы, переведенные В. И. Засулич и опубликованные
в «Социал-демократе», без изменений были включены в текст книги.
Группа «Освобождение труда» оказала вдове писателя деятель­
ную помощь в издании романа. Вскоре после смерти С. М. Кравчин­
ского. В. И. Засулич писала Г. В. Плеханову о том, что сбор с его
19*

279

реферата можно назначить на издание «Андрея Кожухова». «Это
издание единственное спасение для Фанни, и роман милый, и вообще
нужно это сделать. Начать надо бы как можно скорей... Для успо­
коения Фанни, для выражения нашего сочувствия, даже цена
должна быть как можно дешевле» (сб. «Группа «Освобождение
труда», № 5, стр. 152—153).
После опубликования в Женеве роман «Андрей Кожухов» не­
легальными путями стал проникать на родину писателя. В период
революции 1905—1907 годов был снят существовавший до того
времени в России запрет на сочинения С. М. Кравчинского.
Роман «Андрей Кожухов» с цензурными купюрами вышел в Петер­
бурге (1905) и в Москве (1906). В 1907—1908 годах вышло собрание
сочинений С. М. Кравчинского (в Петербурге, в издательстве «Све­
точ» под редакцией С. А. Венгерова).

1 После слов произведений русской литературы в журнальном
тексте в скобках стояло («не исключая, разумеется, и «Нови» Тур­
генева»).
2 В журнальном тексте здесь была следующая сноска: «Мы и
не думаем сравнивать талант Степняка с талантом Тургенева. Но
в «Нови», именно, поскольку дело идет о революционерах, таланту
Тургенева пришлось остаться без употребления по полнейшему, оче­
видному незнакомству со средой и непониманию изображаемого
движения. Революционеры «Нови» не живые люди и даже не кари­
катуры на людей, а нечто вовсе небывалое и невозможное». При
подготовке сборника своих статей В. И. Засулич сняла эти строки.
3 Земля и Воля — организация революционных народников 70-х
годов.
4 Соловьев Александр Константинович (1846—1879)—участник
революционного движения 70-х годов. 2 апреля 1879 года стрелял
в Александра II, был арестован и 28 мая этого же года казнен.
5 В статье, помещенной в «Социал-демократе», были затем сле­
дующие строки: «Мы с трудом удерживаемся, чтобы не продолжать
цитат, чтобы не переполнять нашей статьи выписками из этих по­
следних глав. Но мы боимся ослабить переводом, всегда отстающим
в живости от оригинала, впечатление этих глубоко прочувствован­
ных сцен и надеемся, что русский автор скоро сам поделится своим
произведением с русскими читателями».
В сборнике статей В. И. Засулич эти строки были опущены, так
как роман «Андрей Кожухов» был уже известен русскому читателю.
6 Строка из поэмы Н. А. Некрасова «Саша».
7 Засулич цитирует поэму Некрасова «Саша». У Некрасова:
«Благо наследье богатых отцов освободило от малых трудов».
280

8 В. И. Засулич цитирует девятую статью из цикла В. Г. Бе­
линского «Сочинения Александра Пушкина» (см. В. Г. Белин­
ский, Поли. собр. соч., изд. АН СССР, 1955, т. VII, стр. 478 480).
9 «Евгений Онегин», глава вторая, строфа XI.
10 «Евгений Онегин», глава третья, Письмо Татьяны к Онегину.
11 А. Стерн (Александра Алексеевна Венкстерн) в повести «Из
гнезда» («Русский вестник», 1888, № 2, 3, 4) описывает историю
духовного роста молодой девушки, дочери помещика, порвавшей
со своей семьей и ушедшей в революцию.
На эту повесть обратил внимание Г. В. Плеханов, посвятивший
ей статью «Реакционные жрецы искусства и г. А. В. Стерн». Вопреки
реакционным нападкам на нигилистов, которыми прославился катковский «Русский вестник», повесть Стерн, писал Плеханов, пока­
зывала, «что не порочные наклонности, а, напротив, самые хорошие
побуждения толкают русскую молодежь на путь «отрицания» и
борьбы с правительством. ...Появление повести на страницах реак­
ционного журнала кажется поэтому плодом какого-то странного не­
доразумения. Невольно начинаешь думать, что автор нес свое про­
изведение в одну редакцию, да по ошибке попал в другую, а ре­
дактор «Русского вестника» по недосмотру напечатал вещь, совсем
не подходящую к направлению его работы. Теперь оба они, может
быть, и каются, но — уже поздно» (Г. В. Плеханов, Соч., т. X,
стр. 412—413).
12 Петр Петрович Петух — персонаж из поэмы Н. В. Гоголя
«Мертвые души».
13 В статье, напечатанной в «Социал-демократе», была следую­
щая сноска: «Революционерам, действовавшим в то время, он на­
помнит одного товарища, о котором каждый знавший его, наверное,
сохранил самое лучшее, самое симпатичное воспоминание».
В . И. Засулич имеет в виду Зунделевича Арона Исааковича
(1854—1923), видного деятеля «Земли и воли» и «Народной воли»,
члена ее Исполнительного комитета.
Л. Г. Дейч в своих воспоминаниях также указывает, что прото­
типом Давида являлся Зунделевич (см. «Группа «Освобождение
труда», № 2, стр. 216).
14 Гольденберг Григорий Давыдович (1855—1880), член партии
«Народная воля», участник ряда террористических актов.
Арестованный в 1879 году, поддавшись на провокацию проку­
рора, уверившего его, что чистосердечными показаниями он помо­
жет «расчистить широкий путь к свободе русского народа (Вера
Фигнер, Поли. собр. соч., М. 1932, т. 1, стр. 319), Гольденберг
дал откровенные показания, но когда увидел, что обманут, — по­
кончил с собой.
281

is Ковальский Иван Мартынович (1850—1878) —активный участ­
ник народнического движения, приговоренный к смертной казни за
вооруженное сопротивление, оказанное при аресте. В день вынесения
ему смертного приговора (24 июля 1878 года) перед одесским судом
состоялась демонстрация революционной молодежи. Ковальский из
окна суда увидел народ на улице и крикнул: «Слышите, судьи,
слышите, — это голос общественной совести! Общество просыпается
от векового сна... Я теперь могу спокойно умереть. Месть за меня
еще впереди!..» («Земля и воля», 1878, № 2).
16 Судейкин Григорий Порфирович, инспектор секретной поли­
ции, организатор системы политической провокации. Убит в 1883 году
членами партии «Народная воля».

«ШТУНДИСТ ПАВЕЛ РУДЕНКО»
«Заря», 1901, № 1, апрель. Подпись: В. 3.
Роман С. М. Кравчинского «Штундист Павел Руденко» написан
в 1892—1893 годах. Впервые опубликован в переводе на английский
язык в Лондоне в 1894 году. На русском языке был издан женой
писателя Ф. М. Степняк в Женеве в 1900 году, с предисловием, рас­
сказывающим об обстоятельствах создания романа.

і Степняк Фанни Марковна — жена С. М. Кравчинского, участ­
ница народнического движения 70-х годов. Была связана с русскими
социал-демократами, в качестве гостя присутствовала на Пятом
съезде партии (см. сб. «Ленин и Горький», изд. АН СССР, М. 1958,
стр. 312).
2 «Знамения времени» — роман Д. Л. Мордовцева (1830—1905),
посвященный жизни русской демократической интеллигенции конца
60-х годов XIX века.
3 Строка из стихотворения А. С. Пушкина «19 октября» (1825).
4 Засулич цитирует стихотворение Некрасова «Зине». У Некра­
сова: «Мне борьба мешала быть поэтом...»
5 Минский Николай Максимович (1855—1937)—поэт-символист.
6 Гиппиус Зинаида Николаевна (1869—1945)—поэтесса, пред­
ставительница символизма. После Октябрьской революции — бело­
эмигрантка.
7 «Рабочая мысль» — орган петербургских «экономистов».
Письмо, на которое ссылается В. И’ Засулич, было помещено
в «Рабочей мысли», 1900, февраль, № 8, стр. 10. Подпись: Практик
рабочий.
Автор сетовал на сухое, непонятное изложение статей в «Рабо282

чей мысли». Он писал: «Не бойтесь, ставьте цель, и вы увидите, как
скоро она будет достигнута, вы увидите, что рабочий не просто
рабочий, которому нужен кусок хлеба, а еще и честный человек,
у которого есть долг гражданина и самоотверженность интеллигента.
Может быть, вам покажется смешным, мм. гг., тот факт, что рабо­
чие зачитывали, например, до дыр народовольческую брошюру «Под­
польная Россия» и жили вместе с ее героями, забывая всякие опас­
ности и трудности настоящего».
СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ КРАВЧИНСКИЙ (СТЕПНЯК)
«Работник», 1896, №№ 1 и 2. Подпись: В. Засулич

Весть о неожиданной трагической смерти С. М. Кравчинского
глубоко потрясла революционную русскую эмиграцию, все передовое
английское общество.
Из Женевы в Фонд Вольной Русской Прессы в Лондоне была
получена телеграмма Плеханова: «От лица всех моих товарищей
прошу выразить живейшее сожаление у гроба нашего мужествен­
ного Степняка, память которого всегда будет дорога русским социалдемократам» (Дом Плеханова, инв. № 10737, ед. хр. С31).
В . И. Засулич жила в это время в Лондоне; в письме от начала
1896 года она просит Плеханова написать статью о Кравчннском.
«Сотни бездарнейших статей были уже о нем написаны, неделю це­
лую ежедневно вся английская пресса была ими переполнена... И ни
одного не было сказано живого, его рисующего, слова о нем! А ни­
что на свете так не отталкивало его, как бездарность» (сб; «Группа
«Освобождение труда», № 5, стр. 153).
Плеханов статьи не написал. Группа «Освобождение труда» вы­
ступила со статьей Засулич. Как видно из автографа статьи, сохра­
нившегося в архиве В. И. Засулич, Плеханов подверг ее тщатель­
ному редактированию и внес около 25 исправлений.
Приводим правку Г. В. Плеханова полностью:
У Засулич

Стр. 125 наст. изд.
...черты умершего друга;
Стр. 126
...в кадетском корпусе;

...в артиллерийском, училище;

Правка Плеханова
...черты погибшего изгнанника;
...в Орловском кадетском кор­
пусе;
...в Петербургском артиллерий­
ском училище;
283

Правка Плеханова

У Засулич

Стр. 126

...был выпущен в офицеры;
...молодежь стремится к пропа­
ганде;

...был произведен в офицеры;
...молодежь принимается за про­
паганду;

Стр. 127
...во все, за что бы ни взялся
Сергей, он всегда всю душу
вкладывал...
...в которых пытался олицетво­
рить свои идеи...

...во все, за что ни брался
Сергей, он всегда вкладывал всю
свою душу...
...в которых поэтически изложил
свои социалистические идеи...

Стр. 128
пропагандистам; ...заключенным в тюрьмах пропа­
гандистам;
...местное население. Никто не ...местное население. Эта наде­
последовал за поднятым револю­ жда, однако, не оправдалась.
ционным знаменем.
...заключенным

Стр. 132

...на «Землю и Волю», открыто
продававшуюся в университете...
...мог добраться...

Стр.
...сочувственное освободительноному движению;
...И нельзя сказать, чтобы его
усилия пропали даром;
...Издающее газетку...
„.все это не дозволяло;
...И где, по всему вероятию, он
мог бы...

...на «Землю и Волю», почти от­
крыто продававшуюся в Петер­
бурге...
...мог действительно добраться...

133
...сочувственное русскому освобо­
дительному движению;
...И его усилия далеко не пропа­
ли даром;
...Издающее до сих пор газету...
...вся эта обязательная работа
мешала...
...и где, наверное, он мог бы...

Стр. 134

...все условия жизни которых...
...в тот момент, когда Сергей
переходил...
284

...все привычки которых,
...и в ту же минуту, когда Крав­
чинский переходил;

У Засулич

Правка Плеханова

Стр. 134
...шум поезда не мог предупредить...

...шум поезда не мог предостеречь Сергея;

Стр. 135

...о всей
утраты...

величине

понесенной

...о всей величине утраты, понесенной нашей революционной
партией.

(Дом Плеханова, Архив В. И. Засулич, инв. 6359, 6358, ед. хр. № ВЗ.
6.11).

Правка Плеханова, как можно видеть, очень разнообразна. Он
уточняет отдельные моменты биографии Кравчинского (Орловский
кадетский корпус, вместо — кадетский корпус), вносит стилистические
исправления. Но наибольший интерес представляет правка Плеха­
нова, связанная с оценкой революционной и литературно-публици­
стической деятельности Кравчинского. Так, политически нейтральную
характеристику, данную Засулич Кравчинскому: «черты умершего
друга», он заменяет более определенной и острой фразой «черты
погибшего изгнанника». Слова Засулич, что Кравчинский в своих
первых литературных произведениях «пытался олицетворить свои
идеи», Плеханов заменяет более выразительной формулировкой:
«поэтически изложил свои социалистические идеи».
Принципиальной и крайне важной была правка Плеханова в по­
следнем абзаце статьи, где смерть Кравчинского определялась как
большая утрата для «нашей революционной партии».
В отредактированном Плехановым варианте статья была напеча­
тана как в «Работнике», так, позднее, и в сборнике статей Засулич.
Статья «Степняк» была написана Засулич для журнала гер­
манских социал-демократов «Die Neue Zeit», № 16, XIV Jahrgang
1895—1896, Von Wera Sassulitsch, s. 490—495.
В основной своей части она совпадает со статьей «Сергей Ми­
хайлович Кравчинский», но, рассчитывая на европейского читателя,
в ней подробнее рассказывается о литературной деятельности Крав­
чинского и более полно характеризуется облик покойного револю­
ционера. Засулич сообщила Плеханову: «написала для «Neue Zeit»
о Сергее. Мне кажется, хорошо написала, и Бернштейн расхвалил,
пишет, читал с удовольствием» (сб. «Группа «Освобождение труда»,
№ 5, стр. 153).
285

«По всей своей манере и характеру мышления, по тому, как он
воспринимал и судил о жизненных впечатлениях, Кравчинский, —
пишет В. И. Засулич *, — был художником, поэтом, хотя за всю
свою жизнь и не написал ни одной стихотворной строки.
Кравчинский был поэтом par excellence героических чувств, бла­
городных и сильных характеров, духовной красоты человека. То,
что жило и клокотало в его сердце, то, чего он искал в жизни и
в книгах, это он лучше всего изображал и в своих произведениях.
Революционная организация, в которую Степняк вошел в первые же
дни своего пребывания в Петербурге, давала для его духовной
жизни, для творчества обильный материал».
В. И. Засулич пишет, что газетные выступления Кравчинского
1878 года «нисколько не походили на обычные газетные статьи. Это
были поэтические произведения, подлинная революционная поэзия;
разумеется, она ни в коем случае не могла найти отклика в бур­
жуазной и обывательской среде, но зато как нельзя лучше отвечала
чувствам революционеров и заставляла биться сердца и наполнять
их энергией. По своему нравственному облику, по духовным склон­
ностям — поэт, Кравчинский в то же время был исключительно дея­
тельной натурой. Он любил опасность, он любил и искал всякую
возможность, когда бы он мог проявить мужество и силу воли и до­
биться победы.
В революционной организации он получил возможность для
удовлетворения всех своих духовных стремлений, здесь могли раз­
вернуться разносторонние дарования его личности...
...После' катастрофы 1 марта 1881 года погибли остатки рево­
люционной организации, и Кравчинский утратил надежду в скором
времени вернуться на родину.
Первые годы своего последнего изгнания он, кроме изучения
языков, посвятил тому, чтобы написать очерки о революционном
движении, в которых дал образы его героев. Но Степняк-Кравчинскнй, — пишет В. И. Засулич,— был слишком сильной, слишком дея­
тельной натурой, чтобы он мог ограничиться только воспоминаниями
о прошлом, даже когда он превращал их в литературные произве­
дения, одетые в плоть и в кровь. Ему нужен был живой труд, ко­
торый он считал бы полезным и нужным сегодня. В последнее деся­
тилетие своей жизни он посвятил свой талант делу, которое
в сравнении с его молодостью было бесцветным и прозаическим, но
с упорной выдержкой он сменил кисть художника на перо публи­
циста. Написанные им на английском языке книги о России были
результатом добросовестной работы, которой, однако, он никогда не
* Выдержки из статьи даются в переводе Р. Ковнатор.
286

был удовлетворен. Но он считал ее полезной для поставленной илг
практической цели,— а именно, в своих книгах и статьях показать
в истинном свете политическое и социальное положение России, и
тем самым создать в Англии настроение, враждебное русскому само­
державию.
Своеобразие дарования Кравчинского во всей силе и непосред­
ственности нашло свое выражение лишь в немногочисленных худо­
жественных произведениях, написанных им в эту пору.
«Карьера нигилиста», главное произведение, написанное Степня­
ком во время его жизни в Англии, дает верную картину русского
революционного движения в период 1878—1879 годов... Не может не
броситься в глаза то обстоятельство, что в романе изображены пре­
имущественно чувства и вообще нравственная физиономия героев;
мы почти ничего не узнаем о политических, экономических взглядах
революционеров, об их мировоззрении, об их программе. Но ведь и
на самом деле революционное движение того времени было богаче
высокими и благородными чувствами, нежели ясными и определен­
ными идеями. В революционерах того времени жило искреннее, глу­
бокое сознание социальной несправедливости, от которой страдает
народ; в них жило неистребимое чувство своего неумолимого долга
перед народом, готовность пожертвовать всем, лишь бы искупить
свою вину перед ним. Самопожертвование, самоотверженность, му­
жество, — вот черты, которые в глазах Степняка определяли мораль­
ный облик революционера. Он был знатоком людей. С почти интуи­
тивной проницательностью узнавал он существо характера человека
и на этом знании строил свои личные отношения...
...Удивительным было то, что он угадывал малейший налет
фальши, хвастовства, мелочности. Недоступный чувству обиды даже
в отношении людей, которых он презирал, он всячески держался
вдали от несимпатичных ему людей, зато с открытой душой,
искренне, невзирая на различия во мнениях, привязывался к чело­
веку, чей характер внушал ему уважение».
В конце статьи не без влияния формулировки Г. В. Плеханова
«о величине утраты, понесенной нашей революционной партией»
В. И. Засулич делает признание, важное для характеристики взаимо­
отношений между группой «Освобождение труда» и С. М. Кравчинским.
Засулич пишет: «Все члены нашей группы были теснейшим об­
разом связаны со Степняком узами старой дружбы и безграничного
доверия, которые не могло нарушить ни время, ни то, что мы дей­
ствовали в разных лагерях... Наоборот, мы с полным доверием при­
слушивались к его всегда дружеским советам и указаниям. И, не­
смотря на разность воззрений, мы были убеждены, что настанет день,
287

когда мы назовем его совсем своим. В последнее время эта уверен­
ность была крепче, чем когда-либо, и только смерть помешала осу­
ществиться этой надежде».
J Бернс Джон — рабочий-механик, один из основателей Британ­
ской социалистической партии. Впоследствии отошел от политиче­
ской деятельности.
2 Рогачев Дмитрий Михайлович (1851—1884)—революционернародник.
3 Сказка «Мудрица Наумовна» вышла нелегально за границей
в 1875 году. В письме к П. Л. Лаврову от 9 апреля 1875 года Тур­
генев писал об этой сказке: «Автор — человек с талантом, владеет
языком, и весь его труд согрет жаром молодости и убеждения. Но
тон не выдержан. Автор не дал себе ясного отчета — для кого он
пишет, для какого именно слоя читающей публики? Последствие
этого — сбивчивость и неровность изложения. То для народа писано,
то для более — если не образованного, так более литературного
слоя... Но повторяю, у Вашего знакомого есть и талант и огонь,
пусть он продолжает трудиться на этом поприще» (И. С. Тур­
генев, Собр. соч., Гослитиздат, М. 1958, т. 12, стр. 478—479).
Великий писатель и в дальнейшем с симпатией относился к твор­
честву С. М. Кравчинского. В письме к П. Б. Аксельроду (от
1883 года), посвященном изданию «Подпольной России» в некоторых
европейских странах, Кравчинский писал: «...По чистой совести, я
вовсе не особенно удовлетворен своей книжицей. Говорю это по
тем положительно восторженным (извини за выражение) отзывам,
которые получаю ото всех, и притом, заметь, от русских, и не прия­
телей, а литераторов по профессии. Даже Тургенев, пишут, «в вос­
торге» — его собственное выражение» (Из Архива П. Б. Аксельрода,
Берлин, 1924, стр. 77).
Большой популярностью пользовались и другие сказки
С. М. Кравчинского: «Сказка о копейке» (1873); «О правде и
кривде» (1875); народная книжка «Из огня да в полымя», или «Вот
тебе бабушка и Юрьев деньі.1!» (1876). Выходившие нелегально за
границей, они в целях распространения в России имели подложные
выходные данные и цензурные разрешения.
4 Герцеговинское восстание 1875—1876 годов — народное восста­
ние в Герцеговине и Боснии против турецкого ига и феодального
гнета. К этому восстанию широкие слои в России и других славян­
ских странах отнеслись с глубоким сочувствием.
М. П. Сажин рассказывает, что, живя летом 1875 года в Па­
риже, он решил отпраівиться в Герцеговину. К нему охотно
присоединился Кравчинский, с которым он «очень близко сошелся и
288

подружился». Кравчинский, пишет Сажиіі, «Прекрасно понгімаЛ, чТд
русским революционерам не избежать открытой вооруженной борьбы
с существующим порядком в очень недалеком будущем и что, сле­
довательно, надо готовиться к ней. И вот теперь представляется
случай, где можно поучиться многому» (М. П. Сажин (Арман
Росс), Воспоминания 1860—1880-х годов, изд. Всесоюзного Общества
политкаторжан и ссыльно-поселенцев, М. 1925,' стр. 99, 100,
104—105).
5 Бакунин Михаил Александрович (1814—1876)—русский рево­
люционер, один из идеологов анархизма. Мелкобуржуазные анар­
хистские взгляды Бакунина окончательно сложились в конце
60-х годов как политическая система, враждебная марксизму. Анар­
хистскому мировоззрению Бакунина соответствовала его авантюри­
стическая «бунтовщическая» тактика. Маркс и Энгельс упорно боро­
лись с этой теорией и тактикой, показывая вред, который они при­
носят революционному движению.
6 «Община» — бакунистский орган, выходивший в Женеве в
1878—1879 годах. С. М. Кравчинский был одним из его редакторов.
7 Речь идет о мемуарах Манон-Жанны Роллан (1754—1793), пи­
сательницы и общественной деятельницы периода французской ре­
волюции 1789—1794 годов.
8 После убийства шефа жандармов и главного начальника
III отделения Мезенцова Кравчинский написал брошюру «Смерть за
смерть», в которой объяснил свершившееся жестокими преследова­
ниями революционеров со стороны царского правительства.
9 В. И. Засулич имеет в виду массовые аресты 1883—1884 годов
среди членов «Народной воли» (в частности, среди военных, при­
мыкавших к партии), во главе с В. Н. Фигнер, из-за предательства
Дегаева.
10 Речь идет о книге Кравчинского «Царь-чурбан, царь-цапля»,
напечатанной в 1895 году в Лондоне, на английском языке. На рус­
ском языке впервые вышла в Петрограде в 1921 году.
11 Сигида Надежда Константиновна (1862—1888)—активная
участница народнического движения. В 1886 году арестована и при­
говорена к 8 годам каторги на Каре. В 1888 году за пощечину ко­
менданту Карийской тюрьмы была подвергнута телесному наказанию,
после чего отравилась.
12 Лондонское общество «Друзей русской свободы» ставило
своей задачей пропаганду в Европе в пользу русского революцион­
ного движения. В 1891—1900 годах это общество издавало газету
«Free Russia» («Свободная Россия»); до смерти С. М. Кравчинского
в 1895 году газета выходила под его редакцией.
13 Фонд Вольной Русской Прессы был основан группой русских
289

эмигрантов — участников революционного движения 70-х годов,. Как
в обществе «Друзей русской свободы», так и в «Фонде Вольной Рус­
ской Прессы» Кравчинский играл руководящую роль.
Очерки и публицистические статьи самого Кравчинского, выхо­
дившие в «Фонде», имели немалое, значение в деле ознакомления
английского общества с русским революционным движением и разоб­
лачения политики самодержавия в России. Эту деятельность высоко
оценивал Энгельс. 3 апреля 1890 года Энгельс писал В. И. Засулич:
«...Возобновившееся среди английских либералов антицаристское
движение представляется мне чрезвычайно важным для нашего дела;
очень удачно, что Степняк здесь и имеет возможность его подогре­
вать» (Переписка К- Маркса и Ф. Энгельса с русскими политиче­
скими деятелями, изд. второе, Госполитиздат, М. 1951, стр. 315).
Известную роль в том, что, по выражению Энгельса, «вера ли­
бералов в освободительный пыл царя сильно поколеблена», сыграла
также книга Д. Кеннана «Сибирь и ссылка».
В небольшой библиографической заметке («Социал-демократ»,
№ 3) Г. В. Плеханов писал: «Г. Кеннан беспощадно разоблачил
некоторую долю гнусностей русского правительства перед читаю­
щей публикой образованного мира. Этим он оказал величайшую
услугу революционерам...» (Г. В. Плеханов, Соч., 1923, т. IV,
стр. 295). Деятельность С. М. Кравчинского в обществе «Друзей
русской свободы» и в «Фонде» в известном смысле стимулировала
появление этой книги. Сам Кеннан в «Предисловии автора» писал:
«Я полагал, что писатели, как, например, Степняк и князь Кропот­
кин, зло оклеветали русское правительство и систему ссылки...»
(Дж. К е н н а н, Сибирь и ссылка, изд. «Логос», М. 1906, стр. VI).
27 сентября 1886 года Ф. М. Степняк писала В. И. Засулич:
«...Собиралась я вам описать знакомство с американцем Кеннаном,
который пишет книгу о России. Он прожил с год в Сибири и позна­
комился с политическими ссыльными. Интересно, что они его спро­
пагандировали и окончательно привлекли на свою сторону, между
тем как он, уезжая из Америки, был сторонником русского прави­
тельства. Он очень умный человек и так проникся русским духом,
что, слушая его рассказы, вы переноситесь в любезное отечество...»
(Архив В. И. Засулич, Дом Плеханова, АД 5. 364. 7а, инв. 10079).
К этому письму следовала приписка С. М. Кравчинского. Принося
извинение за «угрюмое» молчание, он писал:
«Но если не письма, то мысли всегда нет-нет да обращаются
к родным палестинам — к русским людям и вещам. Право, только
поживши целиком с иностранцами, даже такими хорошими и симпа­
тичными, как англичане, начинаешь ценить русских людей, их нравы
и дух, несмотря на все их недостатки» (там же).
290

14 Небольшой рассказ, о котором идет речь, — «Домик на Волге»;
драма — «Новообращенный», впервые опубликована в Женеве
в 1897 году. Кроме того, после смерти Кравчинского был издан его
роман «Штундист Павел Руденко».

КРЕПОСТНАЯ ПОДКЛАДКА «ПРОГРЕССИВНЫХ» РЕЧЕЙ
(Критический этюд)
«Новое слово», 1897, № 9 (июнь). Подпись: В. Иванов.
Статья «Крепостная подкладка «прогрессивных» речей» была
первой работой Засулич, опубликованной в легальной марксистской
печати.
На то, с какими сложностями был для В. И. Засулич сопряжен
вопрос о печатании в легальном журнале в России, проливает свет
находящееся в Архиве ее письмо от весны 1897 года к Ф. М. Степ­
няк. Засулич писала: «У меня еще к Вам просьба. Необходимо,
чтобы в редакцию совершенно открыто и официально статьи посыла­
лись совершенно неизвестным ей автором. Устроить это можно только
таким образом. Вы получаете, например, статью за подписью, скажем,
Петровой (есть определенное имя, я пока не хочу его писать) и по­
сылаете ее в редакцию при письме (пришлю черновое), в котором про­
сите эту почтенную редакцию известить Вас (прилагается марка),
может ли статья быть принята, причем и ответ и гонорар, в случае
принятия статьи, попросите присылать на Ваш адрес г-же Петровой...
и подписываетесь Петрова, то есть так, как будет подписана статья.
Ведь в Англии можно, оставаясь Фаней Степняк, получать вме­
сте с тем письма и корреспонденции и деньги также и на другое
имя. Я могу найти и кого-нибудь другого для такого заместитель­
ства перед редакцией (в ней есть чужие (подчеркнуто В. И. Засу­
лич.— Р. К.) поэтому-то и необходимы такие штуки), не часто при­
шлось бы посылать или получать, заботы немного. Иному это еще
и занимательно показалось бы. Но у меня больше веры, что ни бол­
товни, ни путаницы не произойдет, если возьметесь Вы, чем ктонибудь другой. Поэтому прежде всего мне пришло в голову Вас об
этом попросить. Еще и то удобство, что на Ваших книжках напе­
чатан другой совсем адрес в качестве Вашего. Не скоро еще пона­
добится что-ниб. посылать, но знать, согласны ли Вы, мне надо те­
перь же, чтобы условиться» (Дом Плеханова, Архив В. И. Засулич,
инв. 9845, ед. хр. АД 5/341. 18).
В последующих книжках «Нового слова» были напечатаны
статьи Веры Ивановны Засулич под псевдонимом В. Иванов.

291

1 Экономический материализм — вульгарное понимание истории,
согласно которому единственной силой общественного развития яв­
ляется экономика.
Либеральные народники во главе с Михайловским называли
«экономическими материалистами» русских марксистов. Кривенко
Сергей Николаевич (1847—1907)—публицист правого крыла народ­
ничества.
2 Повесть В. А. Слепцова (1836—1878) «Трудное время» была
впервые напечатана в «Современнике» (1865, № 4, 5, 7, 8).
3 Исследуя «Трудное время», К. И. Чуковский доказал, что да­
той, к которой Слепцов приурочил действие повести, является лето
1863 года (см. предисловие К. И. Чуковского к кн. В. А. С л е п ц о в,
Трудное время, Гослитиздат, М. 1955).
4 Имеются в виду следующие слова Гамлета (III, сц. IV, в пере­
воде А. И. Кронеберга).
В наш злой, развратный век и добродетель
Должна просить прощенья у порока, —
Да ползать и молить, чтоб он позволил ей
Творить ему добро.
5 Аристид (540—467 до н. э.) —афинский политический деятель.
6 Неточная цитата из поэмы Н. А. Некрасова «Саша». У Некра­
сова: «Дело веков поправлять не легко».
7 В статье «Подрастающая гуманность» (Сельские картины)
Д. И. Писарев писал:
«Этот уморительный тип добродетельного либерала или оседлан­
ной коровы разобран с замечательным успехом в повести г. Слеп­
цова «Трудное время», в которой мучеником либерализма является
юный и просвещенный помещик, Александр Васильевич Щетинин»
(Д. И. Писарев, Сочинения, Гослитиздат, М. 1956, т. 4, стр. 51).
8 Цитата из поэмы Н. А. Некрасова «Несчастные».
Слова «терновый или лавровый», взятые в скобки, принадлежат
В. И. Засулич.
9 В. И. Засулич перефразирует слова из стихотворения Н. А. Не­
красова «В день смерти Гоголя». У Некрасова:

Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья.
10 В. И. Засулич имеет в виду статью публициста либерального
народничества С. Н. Южакова (1849—1910) «Дневник журналиста»
(«Русское богатство», 1896, № 12, стр. 93—114), в которой автор
утверждал, что «народное хозяйство» под влиянием «капиталисти­
292

ческого процесса» обречено на вымирание, если мы не сумеем найти
в своей умственной и нравственной культуре, в своих организацион­
ных общественных силах, в своих руководящих классах достаточно
разума и совести, знания и патриотизма, чтобы спасти наше отече­
ство и наш народ от горестных путей западноевропейского эконо­
мического развития...-» (Подчеркнуто С. Н. Южаковым); Н — он
(Николай — он), псевдоним Даниэльсона Николая Францевича
(1844—1918)—экономиста, одного из идеологов народничества.
ПЛОХАЯ ВЫДУМКА
(По поводу романа г. Боборыкина «По-другому»)

«Новое слово», 1897, № 12 (сентябрь). Подпись: В. Иванов.

Роман П. Д. Боборыкина «По-другому» был напечатан в «Вест­
нике Европы» за 1897 год, № 1—4.
По-видимому, когда роман еще печатался, Засулич получила
прямое задание от редакции «Нового слова» написать о нем статью.
17 мая 1897 года она пишет Г. В. Плеханову, что ей «заказано огор­
чить по возможности Боборыкина, и как можно скорее, и просили
сопоставить с «Новью»: не знаю, подойдет ли последнее, но все ж
и «Новь», «Дым», «Отцы и дети» посмотреть для вдохновения мне
хотелось бы». И в другой раз она замечает Плеханову, что ей
«ужасно надо бы иметь те книжки «Вестника Европы», где статьи
Владимира Соловьева о нравственности».
Об этом же в начале 1897 года она просит Ф. М. Степняк:
«Нет у Вас, например, Вестника Европы? Мне бы очень нужны №№,
где статьи Вл. Соловьева о нравственности и роман Боборыкина,
теперь печатающийся. Клянусь, что беспрерывно мыла бы руки, чи­
тая их», — добавляет она (Архив В. И. Засулич, инв. 9840, ед.
хр. АД 5/341.13).
Многократное упоминание о Вл. Соловьеве не случайно.
В. И. Засулич имела в виду его статью «Экономический вопрос
с нравственной точки зрения» («Вестник Европы», 1896, № 2).
Крайне убогая со стороны анализа конкретной экономической дей­
ствительности, статья изобиловала грубейшими нападками на марк­
сизм. Автор обрушивался на «целую мнимонаучную школу» и утвер­
ждал, что «распространение этого учения (экономического материа­
лизма) несовместимо... ни с каким нравственным идеалом».
«Безнравственным» учением представлен марксизм и в романе
Боборыкина.
Работа над статьей потребовала от Засулич большого напряже­
ния. В письме к Г. В. Плеханову от 1 июля 1897 года она просит
20 В. Засулич

293

«не поминать ее лихом» за то, что давно не писала. Это произошло
потому, «что ежедневно собиралась не то завтра, не то послезавтра
кончить проклятого «маститого беллетриста» и только мучилась...»
В другой раз она жалуется, что, несмотря на прекрасную погоду/
она зябнет и плохо себя чувствует. «Мне именно сегодня очень
нездоровится, вероятно от Боборыкина...» (сб. «Группа «Освобожде­
ние труда», № 6, стр. 183, 175).
В борьбе либерально-народнического лагеря против марксизма
роман Боборыкина был поднят на щит. Смысл романа либеральные
народники видели в «развенчании» марксизма в лице Шемадурова.
Особенно ярко эту тенденцию выразил литературный обозреватель
журнала «Русская мысль» П. Ф. Николаев. В одном из своих об­
зоров (июнь 1897 г.) в разделе «Герои современности в романе
г. Боборыкина «По-другому» он писал: «Та молодая школа, пред­
ставителем которой в романе является Шемадуров... отличается са­
модовольством, доходящим... до наглости, неразборчивостью в сред­
ствах при защите своих положений, отвратительною прямолиней­
ностью своего отношения к прошлому наших прогрессивных течений,
наконец любопытной приспособляемостью к действительности...»
Против его оценки резко выступила редакция «Нового слова».
В большом примечании, сделанном редакцией к статье В. И. Засу­
лич'(В. Иванова) «Плохая выдумка», указывалось, что этот «словОточивый автор, вместо литературной и публицистической критики,
дает жидкие поучения дешевой либеральной морали...»
Статья «Плохая выдумка» была второй и последней, напечатан­
ной В. И. Засулич в «Новом слове». В декабре 1897 года журнал
был закрыт.
Для русских марксистов это был большой удар, так как лишал
их единственной легальной трибуны. В. И. Засулич писала об этом
Ф. М. Степняк:
«Печальный подарок получился нам к рождеству — в виде за­
крытия «Нового слова». Ему сделали честь закрыть его, точь-в-точь
как когда-то «Отечественные записки», без всяких предостережений
и не за какую-нибудь отдельную статью, а просто «за вредное на­
правление». А успех оно имело громадный, предпоследнюю книжку
пришлось 2 раза выпускать, в таких неожиданных размерах она
разошлась. За это-то, вероятно, и закрыли. Коли нравится читате­
лям, значит вредно. Теперь редакция, говорят, получает отовсюду
адреса, выражение сочувствия. Ее сердцу это должно быть приятно,
но напечатать все равно нигде нельзя» (Архив В. И. Засулич,
ннв. № 9851, ед. хр. АД/5.41.29.1—II. 1898).
Редакция «Нового слова» действительно получала адреса с вы­
ражением сочувствия: в Центральном архиве литературы и искус­
294

ства (в Москве) хранятся письма и телеграммы из разных концов
России. Тут письма и от рабочих, и от интеллигенции, и особенно
много — от студенческой и учащейся молодежи. «Закрытие «Нового
слова» является для нас оскорблением не личностей, не партий,
а целого класса», — говорилось в одном из писем. «Направление, вы­
разителем которого являлось «Новое слово», имеет глубокие корни
в русской жизни», — писал автор другого, и т. д. и т. п. (ЦГАЛИ,
ф. 1119, ед. хр. 3).
1 Роман П. Д. Боборыкина «На ущербе» — печатался в жур­
нале «Вестник Европы», 1890, № 1—6.
Говоря об одном любопытном происшествии из области ренегат­
ства, огласившемся лишь в предыдущем году и еще занимавшем
публику, В. И. Засулич имела в виду ренегатство бывшего члена
Исполнительного Комитета партии «Народная воля» Л. Тихомирова.
2 Экономическими материалистами В. И. Засулич называет пер­
вых русских марксистов.
3 Русские марксисты, не имея возможности, за отсутствием пе­
риодического органа, отстаивать свои взгляды в журналистике, —
стремились изложить свою программу в книгах. Большую роль
сыграла вышедшая в 1895 году книга Г. В. Плеханова (Бельтова)
«К вопросу о развитии монистического взгляда на историю».
4 В. И. Засулич цитирует стихотворение Некрасова «Еще
тройка». У Некрасова: «Гремит, звенит и улетает, куда Макар телят
гоняет».
5 Вандименова земля — бухта у северных берегов Австралии;
в XIX веке — колония Великобритании; выражение во вкусе жите­
лей Вандименовой земли Боборыкин, по-видимому, употребляет как
синоним отсталости.
6 В. И. Засулич имеет в виду статью редактора журнала «Вест­
ник Европы» Л. 3. Слонимского (1850—1918) «Учение Маркса в
жизни и в литературе» («Вестник Европы», 1897, № 9, стр. 768—790).
7 В. И. Засулич имеет в виду известное письмо Карла Маркса
«В редакцию «Отечественных записок» (Лондон, ноябрь, 1877. См.
«Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими дея­
телями», изд. второе, Госполитиздат, 1951, стр. 220—223), написан­
ное как ответ на статью Н. К. Михайловского «Карл Маркс перед
судом г. Ю. Жуковского» («Отечественные записки», 1877, № 10).
Письмо осталось неотправленным и было найдено в бумагах Маркса
уже после его смерти. Напечатано в «Вестнике народной воли», 1886,
№ 5 и в «Юридическом вестнике», 1888, № 10. О Михайловском
Маркс говорит в письме только в третьем лице.
8 В. И. Засулич имеет в виду выступление европейского реви­
20*

295

Зионизма во главе с Э. Бернштейном и его русской разновидностью
«экономистов» — против революционных марксистов.
9 В такой иносказательной форме Засулич говорит об арестах,
которые неизменно сопутствовали русскому революционеру.
10 Г роме на Степан Степанович (1823—1877)—реакционный обо­
зреватель «Отечественных записок»; в начале 60-х годов выступал
против революционных демократов со статьями, полными клеветы
и злобы.
Статья Громеки с обвинением «свистунов» в том, что у них
«нет сердца, нет веры», о которой пишет В. И Засулич, была на­
печатана в «Отечественных записках», 1861, № 5, стр. 20—21.

Д. И. ПИСАРЕВ И Н. А. ДОБРОЛЮБОВ
Статьи, написанные в разное время, были объединены В. И. За­
сулич при подготовке издания 1906—1907 года. Тогда же автор дал
им общий заголовок.

Д, И. ПИСАРЕВ
«Научное обозрение», 1900, № 3, 4, 6, 7. Подпись: Н. Карелин.
Под псевдонимом Н. Карелин Засулич выступала и ранее. Посы­
лая в мае 1899 года свою книгу о Руссо в подарок Л. Г. Дейчу, на­
ходившемуся на Каре, Засулич писала: «Посылаю тебе книгу некоего
Карелина. Этот же Карелин писал когда-то биографию Вольтера
для Павленковской серии биографий и еще там разные вещи «о бур­
жуазной среде», напр., которые ты хвалил» (сб. «Группа «Освобо­
ждение труда», № 4, стр. 263).
В трех номерах «Научного обозрения» была допущена техни­
ческая небрежность: в оглавлении автор статьи был назван
Н. Карениным..
Сообщая Г. В. Плеханову, что ей прислана на отзыв книга
реакционного литературного критика и беллетриста К. Ф. Головина
(1843—1913) «Русский роман и общество», В. И. Засулич писала:
«Тема теперь, как я втянулась в нее, слишком даже хороша. Мыс­
лей приходят целые возы, двух сортов, общие: подставить общую
ниточку в им же отмеченных фактах, указать ход развития...
А с другой стороны, у меня страшный соблазн поправлять его
оценки литературных типов, характеров и пр.». Она указывает, что
Головин «клевещет» на Писарева: «так и корчит меня на каждом
шагу. Критические разные «открытия» я делаю беспрестанно...» (сб.
«Группа «Освобождение труда», № 6, стр. 189—190).
296

Засулич думала затронуть широкий круг историко-Литератур­
ных проблем. «Это бы в музее (имеется в виду библиотека Британ­
ского музея. — Р. К.) писать, но тогда я написала бы книгу с Го­
ловина величиной».
Но первоначальные планы В. И. Засулич вскоре изменились.
Ей была прислана для рецензии «История русской критики» Ив. Ива­
нова. «Книга вызвала желание писать не рецензию на нее, — ука­
зывала много лет спустя Засулич, — а статью в защиту Писарева
и Добролюбова, тем более, что против Писарева встречались столь
же неверные, на мой взгляд, обвинения другого рода, образчики
которых я взяла у Скабичевского».
Статья была предназначена для журнала «Начало», но его
скоро закрыли, и статья попала в подцензурное «Научное обозре­
ние», где в ней было сделано множество купюр, подчас совершенно
искажавших ее смысл. В частности, был «отрезан» конец статьи.
Опечаленная В. И. Засулич писала А. Н. Потресову:
«Вы тоже, вероятно, получили июль «Н[аучного] о[бозрения]».
Я еще хвасталась концом статьи о Писареве, а теперь от него в ве­
личайшем огорчении. Филип[пов] сократил его на 3/4, но как? Вы­
хватить 2-3 стр[оки] и поставить их рядом с выхваченными без
связи из другого места. Получилось хорошо, когда мало смысла,
а то другой оттенок концу придан, даже противоположный смысл,
чем у меня. «Были нам дороги», а у него «Вам». Было сказано, что
несмотря на то, ч[то] они были еще im Werden (в процессе обра­
зования), они очень много сделали и почему именно могли сделать.
А вышло... Вы, я думаю, скажете: «И поделом, не пиши в «Н[аучном]
об[озрении]». Я с этим согласна: не буду писать (отдавать свои
мысли на произвол Филип[пову]), но пока все-таки очень огорчена,
и если бы не грызла ногтей, то, вероятно, нацарапала бы по Ва­
шему примеру мозоли на локтях» (сб. «Социал-демократическое дви­
жение в России», т. I, М.—Л. 1928, стр. 69).
В . И. Ленин высоко оценил статью Засулич. 6 апреля 1900 года
Владимир Ильич писал матери: «Видела ли Маняша «Научное обо­
зрение» № 3 и 4? Превосходна там статья о Писареве»
(В. И. Ленин, Сочинения, т. 37, стр. 217).

1 «История новейшей русской литературы» А. М. Скабичевского
(1838—1910) ко времени написания статьи Засулич выдержала не­
сколько изданий. В. И. Засулич в своей статье пользовалась третьим
изданием 1897 года.
Книгу Скабичевского подверг уничтожающей критике Г. В. Пле­
ханов. Он писал: «Его попытка окончилась полнейшей неудачей.
Она и не могла окончиться иначе. И не только потому, что
297

у г. Скабичевского нет ни Тени таланта, ни клочка дельных знаний...
Г. Скабичевский и его единомышленники не более как декаденты,
вообразившие себя столпами прогресса. От таких декадентов нельзя
ожидать сколько-нибудь дельных произведений» (Г. В. Плеханов,
Сочинения, т. X, стр. 315).
2 Иванов Иван Иванович (1862—1939)—реакционный историк
литературы и критик.
3 Маркелов — персонаж романа Тургенева «Новь» — представи­
тель бунтарских стремлений среди молодежи 70-х годов.
4 Сенсуализм — философское учение, признающее ощущения
(лат. sensus — чувство, ощущение) единственным источником по­
знания.
5 Франция эпохи регентства — 1715—1723 годы, когда в мало­
летство Людовика XV Францией управлял регент Филипп Орлеан­
ский.
6 Энциклопедисты — идейные предшественники французской бур­
жуазной революции конца XVIII века, объединившиеся вокруг из­
дания «Энциклопедии» (1751—1780). В «Энциклопедии» принимали
участие Дидро, Вольтер, Гельвеций, Гольбах, Руссо, виднейшие есте­
ствоиспытатели того времени и др.
7 . У Писарева: потрясение всего организма.
8 Речь идет о двух статьях Писарева: «Базаров» (1862) и «Реа­
листы» (1864).
В статье «Базаров», явившейся одним из первых критических
откликов на роман Тургенева, образу Базарова было придано рево­
люционное звучание. В статье «Реалисты» в соответствии с общей
эволюцией взглядов Писарева, основной упор • сделан на просвети­
тельские взгляды Базарова и отрицание им искусства, как полезного
рода деятельности.
9 Ницше Фридрих (1844—1900)—реакционный немецкий фило­
соф, один из идеологических предшественников фашизма.
* ° Речь идет о следующем высказывании Павла Петровича
Кирсанова, адресованном Базарову: «Так, так, сперва гордость почти
сатанинская, потом глумление. Вот, вот чем увлекается молодежь».
11 Засулич имеет в виду полемику Писарева с критиком «Совре­
менника» М. А. Антоновичем (1835—1918), который в своей статье
«Асмодей нашего, времени» («Современник», 1862, № 3) начисто
отрицал роман Тургенева «Отцы и дети», а самого писателя при­
равнивал к известному мракобесу Аскоченскому (Асмодей — герой
ретроградного произведения последнего).
В статье «Реалисты», отвечая Антоновичу, Писарев писал:
«А наша критика? А наша глубокая и проницательная критика? —
Она сумела только за этот разговор укорить Базарова в жестокости
298

характера и в непочтительности к родителям.—Ах ты, Коробочка
доброжелательная! Ах ты, обличительница копеечная! Ах ты, лу­
кошко российского глубокомыслия!» (Д. И. Писарев, Сочинения,
Гослитиздат, М. 1956, т. 3, стр. 24).
12 В ответ на письмо поэта К. К. Случевского (1837—1904)
о дурном впечатлении, которое произвел роман «Отцы и дети» на
студентов Гейдельбергского университета, — Тургенев (14 апреля
1862 года) писал ему о Базарове: «Он честен, правдив и демократ
до конца ногтей... Базаров, по-моему, постоянно разбивает П. П.
<Павла Петровича Кирсанова>, а не наоборот, несли он называется
нигилистом, то надо читать: революционером... Мне мечталась фи­
гура сумрачная, дикая, большая, до половины выросшая из почвы,
сильная, злобная, честная и все-таки обреченная на погибель, потому
что она все-таки стоит еще в преддверии будущего,—мне мечтался
какой-то странный pendant с Пугачевым и т. д.» (И. С. Тургенев,
Собр. соч., Гослитиздат, М. 1958, т. XII, стр. 339—341).
13 «Довольно» (Отрывок из записок умершего художника,
1865)—рассказ И. С. Тургенева, герой которого, проникнутый пес­
симизмом и смирением, говорит о «тщете всего человеческого, вся­
кой деятельности, ставящей себе более высокую задачу, чем добы­
вание насущного хлеба...»
14 Засулич имеет в виду речь Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот»,
произнесенную писателем 10 января 1860 года в Петербурге на пуб­
личном чтении в пользу «Общества по оказанию помощи нуждаю­
щимся литераторам и ученым». Впервые напечатана в журнале
«Современник», 1860, № 1 (январь).
Дон-Кихот, с его идеализмом, бескорыстной готовностью встать
на защиту слабых и обиженных, был одним из любимых литератур­
ных героев В. И. Засулич. Она писала С. М. Кравчинскому
в 1889 году: «Прочла в первый раз в жизни полного Дон-Кихота и
совершенно в него влюбилась, этакое очаровательное создание и,
право, немного сродни нам, старым радикалам» (сб. «Группа «Осво­
бождение труда», № 1, стр. 208).
15 В. И. Засулич цитирует Писарева по изданию: Д. И. Писа­
рев, Сочинения, Поли. собр. соч. в шести томах, изд. Ф. Павлен­
кова, СПб. 1897.
16 Речь идет о статье Антоновича «Современная эстетическая
теория» («Современник, 1865, № 3, март, стр. 37—82).
17 В. И. Засулич указывает на статью Д. И. Писарева «Под­
растающая гуманность (Сельские картины)», посвященную повести
Слепцова «Трудное время».
18 Строфа из стихотворения Гете.
19 Засулич говорит об «опустелом» «Современнике», имея в виду
299

положение журнала после смерти Добролюбова и ареста Черны­
шевского, когда его новые руководители Елисеев, Антонович, Жу­
ковский и Пыпин оказались не в силах с достаточной четкостью
проводить программу прежнего «Современника».
20 Речь идет о коротком периоде увлечения Белинского фило­
софской системой Гегеля, получившем название «примирения с дей­
ствительностью». Но даже в эти годы революционный темперамент
Белинского прорывается в ряде его статей — в частности, в статье
«Гамлет, драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета» или в статье
о «Герое нашего времени». Окончательно преодолел эти заблужде­
ния Белинский к 1841 году, когда сам заклеймил «гнусное прими­
рение с гнусной российской действительностью» и «раскланялся»
с филистерским колпаком «Егора Федоровича» (см. письмо
к В. П. Боткину от 1 марта 1841 года, В. Г. Белинский, Избран­
ные письма, М. 1955, т. 2, стр. 141).
21 Речь идет о статье Н. А. Добролюбова «Луч света в темном
царстве». Засулич цитирует статьи Добролюбова по пятому изданию
его сочинений, СПб. 1896.
22 Сноски «цензурный псевдоним восстаний» не было в жур­
нальном тексте статьи; вставлена В. И. Засулич при подготовке
«Сборника статей».
23 Добролюбов разбирал произведения Марко Вовчка (Марии
Александровны Маркович, 1834—1907), в своих статьях «Черты для
характеристики русского простонародья» и «О народности в русской
литературе». Критик указывал, что писательница изобличает остатки
крепостничества и «добивает порожденные им понятия».
24 У Писарева: фантастической рутины.
25 В журнальном тексте вместо «благоприятных цензурных усло­
виях» стояло: «благоприятных атмосферических влияниях».
26 Неточная цитата из «Горя от ума» А. С. Грибоедова (1795—
1829). У Грибоедова: «А все же он дойдет до степеней известных...»
27 Это утверждение содержится в статье Антоновича «Совре­
менная эстетическая теория» («Современник», 1865, № 3, стр. 37—82).
28 Incognito — псевдоним реакционного публициста Зарина Ефима
Федоровича (1829*—1892), в 60-х годах яростно выступавшего про­
тив Чернышевского, Добролюбова, Писарева.
29 В статье «Черты для характеристики русского простонародья»
Добролюбов писал: «Действительно, двенадцатый год сделался для
нас неисчерпаемым источником самохвальства и заменою всех доб­
родетелей. Толкуют нам о взятках, а мы вспоминаем двенадцатый
год... говорят о движении идей — мы сейчас же к двенадцатому
году и к Пушкину...» (Н. А. Добролюбов, Собр. соч. в трех
томах, Гослитиздат, М. 1952, т. 3, стр. 92.)
300

30 Статья Писарёва называется: «Кукольная трагедия с буке­
том гражданской скорби».
31 Лютер Мартин (1483—1546) — крупный церковный реформа­
тор в Германии; основатель протестантизма.
32 Карлштадт — Андрей Рудольф Боденштейн (1480—1541) —
участник германской реформации. Сначала противник Лютера, Карл­
штадт затем перешел на его сторону.
33 Благосветлов Григорий Евлампиевич (1824—1880)—редактор
«Русского слова».
34 О пьесе А. Ф. Писемского (1821—1881) «Горькая судьбина»
Добролюбов писал в статье «Луч света в темном царстве».
35 По-видимому, Засулич имеет в виду крестьянина Ивана Ер­
молаевича из очерков Г. И. Успенского «Крестьянин и крестьянский
труд». В 1897 году в письме к Плеханову, жалуясь на нездоровье
и отсутствие работоспособности, Засулич также вспоминает Ивана
Ермолаевича (см. сб. «Группа «Освобождение труда», № 5, стр. 191).
36 «Мессиада» — эпическая поэма немецкого поэта Клопштока
Фридриха Готлиба (1724—1803).
37 «Странник» — духовный учено-литературный журнал, издавав­
шийся в Петербурге в 1860—1894 годах.
38 Это утверждение содержится в статье М. А. Антоновича
«Лжереалисты» («Современник», 1865, июль).
39 «Луч» — учено-литературный сборник, выходивший в Петер­
бурге в 1866 году. Вышло всего два тома; второй том был уничто­
жен царской цензурой.
40 В издании 1866 года к статье «Реалисты» было сделано сле­
дующее примечание, которое вошло во все последующие издания:
«Хотя настоящая статья, написанная Д. И. Писаревым в конце
1864 года, носила заглавие «Реалисты», но одна из рук, оберегаю­
щих отечественную печать, вымарала это жгучее тавро ненавистного
для нее направления и заменила его канцелярским вензелем «не­
решенного вопроса», желая, вероятно, такой заменой выразить, что
по этому делу еще не последовало от кого следует разрешающей
резолюции. Любопытно, что вымарывая скромное заглавие и произ­
водя ряд кавалерийских маневрирований на полях авторских мыслей,
заботливый пестун уничтожил также посвящение сына матери. По­
чему так нужно было поступить — неизвестно. Это, поистине един­
ственное, составляет нерешенный вопрос «Реалистов». Произвольные
изменения, насколько было можно, восстановлены самим автором».
41 Под именем Никитушки Ломова фигурирует в романе «Что
делать?» Рахметов.
42 В. И. Засулич имеет в виду следующее место в статье Пи­
сарева: Рахметов «... не зависит ни от окружающих людей, ни от
301

умных книг; он зависит только от своего собственного организма,
и эта неизбежная зависимость обозначена очень рельефно в том

факте, что он, при всей своей ненависти ко всякой роскоши, при­
нужден курить дорогие сигары для того, чтобы поддерживать в себе
хорошее настроение, необходимое для успешной умственной ра­
боты.— Ну вот, видите теперь сами, г. Антонович, что вы в Ники­
тушке Ломове не поняли даже и сигары; а что касается до его
сущности, то она и подавно осталась для вас темной...» (Д. И. П ис а р е в, Сочинения, Гослитиздат, М. 1956, т. 3, стр. 485).
43 Дрейфус Альфред (1859—1935) — офицер французского гене­
рального штаба, еврей по национальности, заведомо ложно обви­
ненный в продаже Германии секретных военных документов. Был
приговорен к пожизненной каторге. Дело Дрейфуса было исполь­
зовано реакционными кругами для разжигания антисемитизма и на­
ступления против республиканского режима и элементарных демо­
кратических свобод. Передовые люди Франции страстно боролись
против позорного приговора. В 1906 году Дрейфус был полностью
реабилитирован.
44 В статье «Взбаламученный романист» В. Зайцев, разбирая
роман Писемского «Взбаламученное море», проводил параллель ме­
жду писателем и историком. Он писал: «... От художника нельзя и
требовать, чтобы он дал историку факты, представил с историче­
ской точностью события. Если поэт и упоминает о фактах, то исто­
рик хорошо сделает, если не будет принимать их в соображение,
потому что поэт на то и поэт, чтобы замазывать действительность
фантастическим колоритом или, говоря проще, привирать. Поэтому
историку достаточно уловить общий характер художественного про­
изведения, в котором хотя и отразилась действительность, но прямых
указаний на нее нет. Наоборот, летописец должен верно представ­
лять самые события и лица. Разумеется, это труд не малый, и храбро­
сти г. Писемского делает большую честь то, что он за него взялся»
(В. А. Зайцев, Избр. соч. в двух томах, Изд. Всесоюзного обще­
ства политкаторжан и ссыльно-поселенцев, М. 1934, т. 1, стр. 138).
43 Конт Огюст (1798—1857)'—французский буржуазный фило­
соф и социолог, основатель позитивизма.
46 В статье «Что такое прогресс?».
47 И. Иванов, И. С. Тургенев. Жизнь, личность, творчество,
СПб. 1896.
48 Роман Станицкого (Авдотьи Яковлевны Панаевой, 1819—1893)
«Женская доля» Писарев разбирает в статье «Кукольная комедия
с букетом гражданской скорби».
49 Майков Валериан Николаевич (1823—1847), литературный
критик либерального направления.
302

50 Милютин Владимир Алексеевич (1826—1855), выдающийся эко­
номист, один из представителей утопического социализма в России.
51 Паншин — персонаж романа «Дворянское гнездо»; Курнатовский — романа «Накануне».
52 Калинович, Белавин — персонажи романа Писемского «Ты­
сяча душ».
53 Слова по цензурным условиям отсутствуют в журнальном
тексте статьи.
54 Фурье Шарль (1772—1837)—французский социалист-утопист.
55 Сочувственный разбор песен французского революционного
поэта Пьера-Жана Беранже (1780—1857) Добролюбов дал в статье
«Песни Беранже». Переводы Василия Курочкина», СПб. Два изда­
ния».
56 Период между островом св. Елены и Второй империей — то
есть период между июнем 1815 года, когда Наполеон был сослан
на остров св. Елены, и декабрем 1852 года, когда при поддержке
крупной буржуазии й католической церкви его племянник ЛуиНаполеон Бонапарт совершил государственный переворот и был про­
возглашен императором под именем Наполеона III.
57 Слова «символ народа» — отсутствуют в журнальном тексте
статьи.
58 Сён-Жюст Луи-Антуан (1767—1794)—выдающийся деятель
французской буржуазной революции конца XVIII века, один из ру­
ководителей якобинской революционно-демократической диктатуры.
Н. А. ДОБРОЛЮБОВ

«Искра», 1901, № 13 от 20 декабря. Без подписи.

Статья написана по поводу сорокалетней годовщины со дня
смерти Добролюбова. Объединяя ее в сборнике своих произведений
со статьей о Писареве, Засулич указывала, что эта статья может рас­
сматриваться как некоторое дополнение к предыдущей, в которой,
по цензурным причинам, был урезан конец (см. наст, изд., стр. 259)'.
Статью В. И. Засулич о Добролюбове, как яркое выступление
марксистской критики на раннем этапе ее развития, высоко ценили
советские исследователи. Так П. И. Лебедев-Полянский в своей
книге «Добролюбов» (Гослитиздат, 1935, стр. 34) писал: «В свое
время исказил Добролюбова и историк русской критики И. Иванов;
защищала его Вера Засулич, восстанавливая его революционный
образ. Она жестоко и справедливо била Иванова за то, что он
Добролюбова «обладил в примерного мальчика из нравоучительной
книжки». Она этому Иванову, как школьнику, читала нотации».
303

1 В статье «Похвальное слово «Московским ведомостям»
(«Искра», 1901, № 6, июль) Засулич разоблачала реакционное су­
щество этой газеты и с едкой насмешливостью писала о том, что
нельзя «не пожелать «Московским ведомостям» побольше читателей
из всех слоев внеправительственной России... Кто лучше «Моск, вед.»
умеет показать злостную подкладку каждого правительственного
мероприятия? Кто лучше их умеет оголять самодержавие от всех
покровов, срывать все фиговые листки, налепляемые на него либе­
ральной и полулиберальной прессой, и выставлять на позорище всю
циничную наготу его «принципа»?
2 Речь идет о статье А. Басаргина «Первый шестидесятник»
(«Московские ведомости», 1901, № 317, 17 (30) ноября).
3 Высший начальник. — персонаж комедии А. Н. Островского
«Доходное место» Аристарх Владимирович Вышневский. Засулич
цитирует статью Добролюбова «Темное царство».
4 Строка из стихотворения Гейне «Доктрина» (цикл «Современ­
ные стихотворения»), У Гейне: «Бей в барабан и не бойся беды».
5 В. И. Засулич имеет в виду статью Н. Соловьева «Вопрос об ис­
кусстве (Статья третья, «Отечественные записки», 1865, т. СХІ).Вней
он выступал против революционно-демократической концепции Добро­
любова, доказывая, что она вредит его литературной деятельности.
6 Стихотворение Добролюбова «Обращение к революции».
7 В. И. Засулич имеет в виду книгу «Россия накануне двадца­
того столетия», Берлин, изд. Гуго Штейниц, 1900. Подпись: Русский
патриот.
Восторженный поклонник реформ Александра II, автор резко
выступает против «пропаганды» «петербургской журналистики»,
«которая задала себе целью подорвать всякий авторитет и явно про­
поведовала социалистические и материалистические идеи... Для ру­
ководивших ею писателей законный порядок, право, политическая
свобода были только пустыми словами или орудиями для достиже­
ния иных целей... Трудно было придумать направление более вред­
ное... Социалистическая пропаганда, ведущая свое начало от петер­
бургской журналистики, отравила и доселе отравляет значительную
часть русского юношества. Она породила явления, которые сдвинули
Россию с пути правильного развития и открыли широкие двери реак­
ции» (стр. 19, 20, 21).
8 «Чего изволите?» — так М. Е. Салтыков-Щедрин в своем про­
изведении «Круглый год» называл черносотенную газету «Новое
время».

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Адамс — 80.

Аксельрод П. Б. — 270, 277, 278,
288.
Александр II — 85, 118, 280, 304.
Александр III — 132, 133, 275.
Антонович М. А.— 193, 197, 200,
213, 214, 218, 219, 225, 226,
234—239, 258, 298—302.
Аристид — 147, 292.
Аскоченский В. И. — 259, 298.
Бакунин М. А. — 128, 289.
Басаргин А. — 304.
Белинский В. Г. — 74—76, 80, 81,
93—96, 179, 200, 239, 240, 260,
281, 300.
Беранже П.-Ж. — 251, 303.
Бернс Д.— 125, 276, 288.
Бернштейн Э. — 285, 296.
Бетховен Л. — 214.
Благосветлов Г. Е. — 229, 230,
233—236, 239, 301.
Брандес Г. — 279.
Боборыкин П. Д. — 55, 58, 69, 70,
162—184, 274, 293—296.
Боткин В. П. — 300.
В. В. (Воронцов В. П.) —44, 136,
168, 272.
Венгеров С. А. — 280.
Виктор Эммануил—129.
Вольтер Ф.-М.-А. — 186, 226, 243,
296, 298.
В. П. (Буренин В. П.) —271.
Гегель Г.-Ф.-В. — 173, 217, 218,
300.
Гейне Г. — 196, 218, 241, 262, 269,
304.

Гельвеций К--А. — 226, 298.
Герцен А. И. — 91, 249, 250.
Гете И.-В. — 200, 218, 299.
Гиппиус 3. Н.— 124, 282.
Гоголь Н. В. — 94, 97, 281.
Головин В. — 234.
Головин К- Ф. — 185, 187,
212, 213, 215, 224, 249, 250,
297.
Гольбах П.-А. — 226, 298.
Гольденберг Г. Д.—114,
281.
Гончаров И. А. — 202, 231,
249, 250.

188,
296,
116,

244,

Гпякх Т __ 949

Грибоедов А. С. — 212, 267, 300.
Громека С. С.— 178, 179, 296.

Дегаев С. — 289.
Дейч Л. Г. — 281, 296.
Деларио Р. — 275.
Державин Г. Р. — 224.
Дидро Д. — 298.
Добролюбов Н. А. — 57, 185—188,
198—205, 211, 218, 221, 222, 224,
228, 229, 231—233, 239,240, 243—
245, 247—255, 259, 260—269,
275, 296, 297, 300, 303, 304.
Достоевский Ф. М. — 224.
Дрейфус А. — 238, 302.
Елисеев Г. 3. — 300.
Ерошин П. — 272.

Жорж Санд (Аврора Дюдеван)—
82.
Жуковский Ю. Г. — 300.
305

Зайцев В. А, —234, 240, 241,246,
302.
Златовратский Н. Н. — 50, 273.
Зунделевнч А. И. — 281.

Иванов И. И.— 185, 225—236,
238—241, 243—247, 249, 252—
254, 256, 258, 259, 297, 298, 302,
303.
Incognito (Зарин Е. Ф.)—219,
300.

Карамзин Н. М. — 224.
Карлштадт (Боденштейн А.-Р.)—
226, 301.
Катков М. Н. — 227, 228, 274, 281.
Кеннан Д. — 290.
Клопшток Ф.-Г. — 234, 235, 301.
Ковальский И. М.— 116, 282.
Кольцов А. В. — 53, 274.
Конт О. — 242, 302.
Кривенко С. Н.— 136, 160, 171,
292.
Кронеберг А. И. — 292.
Кропоткин П. А. — 279, 290.
Купер Ф. — 241.
Курочкин В. С. — 303.
Кушелев-Безбородко Г. А. — 235.
Лавров П. Л. — 288.
Лафарг П. — 278.
Леффлер-Едгрен А.-Ш. — 82,277.
Ленин В. И. — 297.
Лермонтов М. Ю. — 77, 276.
Либкнехт В. — 75, 276.
Людовик XV — 298.
Лютер М.— 226, 243, 301.

Майков В. Н. — 247, 302.
Марко Вовчок
(Марко­
вич М. А.) —203, 300.
Маркс К.— 174, 175, 247, 276,
289, 295.
Мезенцов Н. В.— 131, 289.
Мещерский В. П. — 274.
Милютин В. А. — 247, 303.
Минский Н. М. — 124, 282.
Михайловский Н. К- — 43, 44, 46,
56, 57, 66, 136, 168, 171, 173,
174, 242, 272, 275, 292, 295, 302.
Мордовцев Д. Л.— 122, 282.
Моцарт В.-А. — 221.
Наполеон I — 303.
Наполеон III — 303.

306

Некрасов Н. А. — 64, 91, 123, 153,
157, 160, 169,212,225,233—236,
275, 280, 282, 292, 295.
Николаев П. Ф. — 294.
Ницше Ф. — 188, 191, 298.
Н —он (Даниельсон Н. Ф.) —
160, 293.
Островский А. Н. — 201—203,
211, 212, 243, 252, 253, 254, 262,
304.
Павленков Ф. Ф. — 197, 238, 296,
299.
Писарев Д. И. — 153, 185—260,
270, 292, 296—303.
Писарева В. Д. — 188, 192, 222,
223, 233—235, 239, 301.
Писемский А. Ф. — 232, 249, 250,
252, 301—303.
Плеханова Р. М. — 270.
Плеханов Г. В. — 171, 270, 275,
278—281, 283—285, 287, 290,
293—297, 301.
Победоносцев К- П. — 55, 59—63,
275.
Помяловский Н. Г. — 225.
Потресов А. Н. — 297.
Протопопов М. А. — 68—71, 82,
137, 138, 141, 142, 147—149,
151—161.
Пушкин А. С. — 93—95, 123, 194,
214, 216, 217, 224, 225, 254, 281,
282, 300.
Пыпин А. Н. — 300.
Рафаэль С. — 214, 221.
Рогачев Д. М.— 127, 288.
Роллан М.-Ж-— 129, 289.
Руссо Ж--Ж. — 226, 227, 256, 296,
298.

Сажин М. П. (Арман Росс) —
288, 289.
Салтыков-Щедрин М. Е. — 43—
45, 56, 65, 71, 267, 272, 304.
Свет В. Н. —50, 273.
Сен-Жюст Л.-А. — 256, 303.
Сервантес М. — 195, 250, 256,
9^7 роо
Сигида Н.' К. — 133, 289.
Скабичевский А. М. — 66, 185—
188, 200, 207, 213, 215, 216, 259,
297, 298.

Скотт В. — 241.
Слепцов В. А.— 136—161, 199,
211, 291—293, 299.
Слонимский Л. 3.— 174, 295.
Случевский К. К.— 194, 299.
Соловьев А. К. — 85, 280.
Соловьев В. С. — 293.
Соловьев Н. — 263, 304.
Станицкий (Панаева А. -Я.) —
246, 302.
Степняк Ф. М.— 121, 134, 279,
280, 282, 290, 291, 293, 294.
Степняк-Кравчинский С. М. —
84—135, 270,271, 274,277—291,
299.
Стерн (Венкстерн А. А.) — 95,
281.
Суворин А. С. — 43, 271, 272.
Судейкин Г. П.— 116, 282.
Сю Э. —74, 80.
Тихомиров Л. А. — 55, 274, 275,
295.
Тойнби А. — 78, 79, 81, 276.
Толстой Л. Н. — 66, 67, 72, 96,
185, 278.
Трепов Ф. Ф. — 272, 277.
Тургенев И. С. — 91—93, 95, 122,
164, 175, 176, 185, 188, 189,
191—195, 197,207, 208,215,216,
225, 228, 229, 231, 236, 243—
251, 253—259, 262, 263, 264—
266, 269, 270, 271, 278, 280, 288,
293, 298, 299, 302, 303.

У. —68, 276.
Ульянова М. А. — 297.
Ульянова М. И. — 297.

Успенский Г. И. — 50, 65, 72, 73,
231, 232, 273, 301.
Фигнер В. Н.— 281, 289.
Филиппов — 297.
Филипп Орлеанский — 298.
Фонвизин Д. И. — 254, 259.
Фурье Ш. — 250, 303.

Харузпн М. Н. — 273.
Цебрикова М. К. — 58, 275.

Ч—в К. —51, 52, 274.
Чернышевский Н. Г.— 160, 186—
188, 196, 198—201, 204, 205,
208—213, 218, 221, 223, 225, 228,
229, 236—238, 254—256, 260,
267, 300—302.
Шейнах К- — 82.
Шекспир В. — 141, 195, 196, 237,
239, 250, 257, 292.
Шелгунов Н. В. — 45—47, 58, 59,
66—68, 73, 78, 81, 82, 272, 273,
. 276, 277.
Шпильгаген Ф. — 82, 277.
Штейниц Г. — 304.
Эвелинг Э. — 81, 276, 277.
Энгельс Ф. — 278, 289, 290.
•Эпштейн А. М. — 127.
Эртель А. И. — 68—72, 95, 276.

Южаков С. Н.— 160, 172, 292,
293.

Янжул И. И. —78—80, 276.

СОДЕРЖАНИЕ
Р. Ковнатор. В. И. Засулич (К истории русской
критики) . . ...............................................

3

СТАТЬИ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Наши современные литературные противоречия . . 43
О романах Степняка
«Карьера нигилиста»........................................
84
«Штундист Павел Руденко»........................... 121
Сергей Михайлович Кравчинский (Степняк) . . . 125
Крепостная подкладка «прогрессивных» речей . . 136
Плохая выдумка......................................................... 162
Д. И. Писарев и Н. А. Добролюбов
Д. И. Писарев..................................................... 185
Н. А. Добролюбов.............................................. 260
Примечания. .............................................................270
Именной указатель................................... 305

Вера Ивановна Засулич
Статьи, о русской литературе

Редактор Е. Мельникова. Художествен, редактор Г. Андронова
Технический редактор В. Гриненко
Корректоры К. Полетика и А. Юрьева
Сдано в набор 1/ІП 1960 г.
Подписано в печать 14/ѴІ 1960 г.
Бумага 84xl08‘/3a — 9,625 печ. л. = 15,8 усл. печ. л. 17,034 уч.-изд. л.+
+5 вклеек = 17,289 л. Тираж 5000. А-04168. Цена 6 р. 70. Зак. 1180.

Гослитиздат
Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19
Типография № 2 им. Евг. Соколовой
УПП Ленсовнархоза. Ленинград, Измайловский пр., 29.