ИСТОРИЯ РХШЕ
Сергей ЛЕСНОЙ
ИСТОРИЯ

ііадш рт
С. Лесной
ИСТОРИЯ РУССОВ
Славяне или норманны?
Москва

ББК 63.3(2)
УДК 94(47)
Л50
Художник И. Савченко
Лесной, С.
Л50 История руссов. Славяне или норманны? / С. Лесной. — М.:
Вече, 2012.— 320 с. — (Неведомая Русь).
КВК 978-5-9533-6135-4
Вопрос о происхождении русского государства и его культуры, вопрос
становления Киевской Руси и возникновения Руси Новгородской, истоки
славянской общности, языка и государственности, — вот главные темы,
на протяжении многих лет интересовавшие русского эмигранта, биолога-
энтомолога Сергея Яковлевича Парамонова (литературный псевдоним
Сергей Лесной). В своих работах («Слово о полку Игореве», «Откуда ты,
Русь?», «Влесова Книга», «Пересмотр основ истории славян» и др.) он ар¬
гументированно, с привлечением многочисленных источников, разоблачает
устоявшиеся мифы древней русской истории. Издательство предлагает вни¬
манию читателей первый том самого известного труда С. Лесного «История
руссов в неизвращенном виде», изданного в 10 выпусках за собственный счет
автором в 1953—1960 гг. В настоящем томе С. Лесной исследует вопросы
взаимоотношений Древней Руси с ее соседями — Византией и Скандинави¬
ей, истории призвания варягов на Русь и раннего христианства на Руси.
Почему новгородцы стали называться «русыо»? Была ли княгиня Ольга
славянкой? Какие скандинавские имена и названия можно найти в русских
летописях? Существовало ли христианство на Руси до Владимира? Когда
писалась первая русская летопись? Вот лишь некоторые из вопросов, за¬
трагиваемых автором.
ББК 63.3(2)
УДК 94(47)
ISBN 978-5-9533-6135-4
© Кравцов А.Н., предисловие, 2012
© ООО «Издательский дом «Вече», 2012
© ООО «Издательство«Вече», 2012

СТРЕМЛЕНИЕ К ИСТОРИЧЕСКОЙ
СПРАВЕДЛИВОСТИ
История борьбы норманизма и антинорманизма может претендовать
на отдельное особое исследование. К сожалению, на сегодня нет ни
одного очерка, ни одной книги, ни одного обзора, целиком посвящен¬
ных этой теме. Даже соответствующую библиографию порой найти за¬
труднительно. История же их противостояния уходит своими корнями
глубоко в прошлое.
Как известно, еще Михаил Ломоносов на фоне всеобщего восторга
идеями норманизма высказывался резко против них. Но мало было еще
образованных людей на Руси в тот момент, чтобы прислушаться к его иде¬
ям, чтобы поддержать его. По-настоящему образованных. Опять же свое
учение почти все они получали в Европе—в Италии (Феофан Прокопович),
Франции (Василий Тредиаковский), Германии (Михаил Ломоносов).
Сейчас сложно сказать, когда точно зародилась норманская теория.
Известно лишь, что уже к первой половине XVI в. она существовала.
При этом считается, что первым антинорманистом был иностранец
Зигмунд Герберштейн (1486—1566), который, ознакомившись с со¬
держанием норманской теории, высказал в 1549 г. мысль, что это было
не так, что руссы пригласили к себе не германцев, а западных славян.
Были и другие иностранцы, высказывавшиеся против норманистов. Но
русских антинорманистов, увы, не было, ибо до Петра I русская наука
как таковая не существовала. В сущности, настоящий научный спор
начался с Ломоносова, но он не решился в его пользу, так как на то
были веские причины.
Среди русских исследователей, всерьез увлекавшихся теорией
антинорманизма, стремившихся изыскать правду, доказать истинное
3

происхождение Руси-России, видное место занимает ученый с миро¬
вым именем, доктор наук Сергей Яковлевич Парамонов, писавший под
псевдонимом Сергей Лесной. Так сложилось, что после 1945 г. он про¬
живал за пределами Советской России, и потому его основные труды по
истории Древней Руси не были известны широкому читателю на родине.
Они были опубликованы большей частью в Париже в 1950—1960-е гг.
Интерес к его книгам заметен уже потому, что после 1990 г. в России
часть их была переиздана несколько раз. К сожалению, практически
все переиздания грешили теми или иными неточностями, опечатками,
редакторскими правками оригинального текста, не всегда сохранявшими
стилистику и особую манеру изложения С.Я. Парамонова. Лишь в этом,
2011 г., московское издательство «Вече» впервые опубликовало его труд
«Русь, откуда ты?» «в ее изначальном виде, без тех сокращений (или
даже просто упрощенных пересказов отдельных глав), которые имели
место во всех ее российских изданиях последних двух десятилетий»1.
Настоящим изданием работы С.Я. Парамонова (Лесного) «История
руссов...» издательство «Вече» продолжает знакомить российского чи¬
тателя с ученым, «чье наследие нам еще предстоит открыть и понять»2.
Оригинальное издание вышло в 10 томах небольшими тоненькими
книжками в Париже в 1953—1960 гт. С.Я. Парамонов выпускал их в
таком виде, так как на каждое издание кропотливо собирал собственные
средства и публиковал их за собственный счет. Не имея достаточных
доходов, он всякий раз предупреждал в предисловиях к предыдущим
томам, что последующие могут и не выйти ввиду стесненности в сред¬
ствах. Однако каждый тираж с успехом раскупался, что свидетельствует
о	необычайном интересе к данной теме в среде русского зарубежья тех
лет. Издательство «Вече» скомпоновало все 10 авторских выпусков
вместе и выпускает их для удобства читателей в виде нескольких томов.
Насколько нам известно, это первое издание в России данной книги в
научном виде, с предисловиями и комментариями специалистов.
Как пишет в своих статьях в периодике С.Я. Парамонов3, предваряя
ими выход своей «Истории руссов», долгое триумфальное шествие
норманизма объясняется в первую очередь официальным давлением,
1	Лесной С. Русь, откуда ты? М., Вече, 2011. С. 4-5.
2	Там же. С. 4.
3	Лесной С. Кто создал Древнюю Русь, славяне или германцы? Воз¬
рождение. № 108. Париж, 1960.
4

опиравшимся на науку и власть, и слабостью антинорманизма, под¬
держиваемого лишь отдельными лицами и представлявшего собой
разношерстную смесь разных теорий. Русская традиция уже к XVI в.
утратила понятие о существовании в прошлом Западной Руси, оконча¬
тельно прекратившей свое существование на острове Рюгене в 1168 г.;
связь ее с Восточной Русью была всеми утрачена, ее исторические следы
также были утеряны. Поэтому, когда при Петре I в Россию были при¬
глашены ученые немцы, чтобы создать русскую науку, последние уже
столкнулись с норманской теорией, исповедовавшейся самими русски¬
ми. Приступив к изучению начала русской истории, немцы-академики
и профессора, естествешю, поддержали своим высоким авторитетом
теорию, которая к тому же льстила их национальному чувству. Создался
известный стереотип, против которого мог выступать разве только не¬
вежда либо заядлый «русский шовинист». Таким образом, норманизм
получил высокую апробацию Академии наук. Удивительно ли после
этого, что все свои старания новоиспеченные академики направляли
на изыскание свежих подкреплений норманизма, лавина которого все
нарастала, подавляя инакомыслие. Первый русский историк В.Н. Та¬
тищев занял неясную позицию, одновременно принимая славянское
происхождение Рюрика и настаивая на том, что «варяги» были главным
образом финны из-за Ладожского озера. Карамзин же, увы, был уже не
колеблющимся, вполне определенным норманистом. Самые крупные
первые исторические труды продолжали распространять в русском
просвещенном обществе только идеи норманизма. Антинорманисты
были гораздо слабее и количественно, и качественно. Если бы они
были идейно сплочены, то норманизм был бы опрокинут очень скоро,
ибо он держался на глиняных ногах. Порой критика норманизма была
убийственна. Но норманизм держался потому, что антинорманисты
предлагали еще менее вероятные теории. Например, о том, что руссы
были гуннами, готами, кельтами, пруссами и т.п. Разумеется, при таком
положении дел общество, даже сознавая все недостатки норманизма,
не могло стать на сторону совсем уж нелепых теорий.
Было еще одно обстоятельство, заставлявшее русское общество
насторожешю относиться к славянской теории происхождения Руси.
Существовало так называемое движение «славянофилов», течение по¬
литическое. Не все могли согласиться с ними, что руссы идут и должны
идти своей собствешюй, едва ли не изолированной дорогой, что евро¬
пеизация вредна. Словом, к славянской теории происхождения Руси
5

была добавлена политическая теория, которая многими просвещенными
людьми не могла быть принята. От нее пахло ретроградством, рабством
и невежеством, хотя она и обладала некоторыми положительными
чертами.
В начале XX в. русская историческая мысль пришла к следующим
выводам: «Для нас было покрыто густой тьмой происхождение Русско¬
го государства, и обитатели нашей страны в древние времена — и не
только до Р. X., но и в течение 8 столетий спустя — оставались нам
вполне неизвестными. Таким образом, вся история России являлась
могучим, ветвистым и пышным деревом — будто без корня. Чтобы
дать какое-нибудь начало нашему несомненному существованию, мы
придумали полусказочное предание о призвании русским народом
трех братьев, будто бы шведов или норманнов, для управления нами,
так как мы сами, славяне, себе не умели, дескать, устроить нрочного
государства. А вместе с тем на почве этой сказки выросло государство
не скандинавское, а чисто русское. Ведь это все равно, как если бы
мы, не видя корней прекрасного, густолиственного растения, далеко
спрятанных в земной глубине, сочли бы цветущим и разрастающимся
без корня. Так же невероятно думать, что русский народ окреп и вырос
как бы без почвы — благодаря норманно-шведской прививке. Больно,
обидно и странно упорствовать в таком мнении»4. Но затем настала
Первая мировая война, а за ней революция. Прошло много лет, пока
специалисты смогли вернуться к прерванным исследованиям. Новые
советские историки, такие как Греков, Тихомиров, Насонов, Третьяков,
Мавродин, Левченко, блестяще доказали, не без помощи археологии,
что корни русской культуры совершенно самобытны, что нет оснований
говорить о влиянии норманнов. Однако в вопросе о государственности,
о династии, возглавлявшей Киевскую Русь, они признавали династию
норманской, но не славянской.
В этом столетии норманская теория стала еще и краеугольным
камнем обоснования превосходства Запада над русским народом,
используемого русофобами всех мастей. Многие историки русского
зарубежья отмечали пагубность норманизма, возникшего когда-то в
угоду политическим целям и вытаскиваемого всякий раз для опять-таки
4	Мятлева Т.П. Происхождение самобытной русской народности
и Россия в стародавние времена до образования Русского государства.
В 3-х выпусках, 1911.
6

политических целей. Так, например, для обоснования второсортности
славянского этноса на эпизод о призвании варягов ссылались и Гитлер,
и Геббельс. В то же время, несмотря на крайне неблагоприятные усло¬
вия для исследовательской работы в зарубежье, в эмиграции появились
книги и множество журнальных и газетных статей, в которых различные
авторы (Ю. Миролюбов, А. Кур, Н. Ильина, С. Лесной, В. Рязановский)
продолжали прежнюю линию в отношении Древней Руси. И здесь сле¬
дует упомянуть три важных работы.
«Обзор русской культуры» В.А. Рязановского (в 2-х томах. Нью-
Йорк, 1947—1948), в одном из разделов которой разбирается положение
современного норманизма, критика которого подкреплена новейшими
литературными открытиями. В своем письме автору русский фило¬
соф И.А. Ильин писал: «Прежде всего, спасибо Вам за направление
Вашей мысли, которую я вполне разделяю. Давно пора сбросить этот
Шлёцеровски-байеровский гипноз, который странно заворожил рус¬
ских историков»5. «Изгнание норманнов» H.H. Ильиной (Париж, 1955),
которая, безусловно, замечательна своим подбором сведений против
норманизма, в пользу славянской теории. «Хотя она и не содержит
оригинальных данных, но является тщательным и талантливым подбо¬
ром фактов, собранных более старыми антинорманистами. Общие же
соображения автора местами блестящи», — писал С. Лесной6.
И, наконец, «История руссов в неизвращенном виде» С. Лесного
(Париж, 1953—1960), где изложение не носит систематического
характера. Как уже было сказано, автор постепенно публиковал то,
что выяснялось для него окончательно. Даже в первой половине
10-го окончательного выпуска еще не было заявлено положение,
завершавшее труд и проблему. Вместе с тем внутренне работа систе¬
матична, поскольку излагает факты с постепенным их нарастанием.
С одной стороны, подбираются возражения на доводы норманистов
и их опровержение. С другой — собираются доказательства того, что
«Рюриковичи» были западными славянами. Таким образом, норман¬
ская теория опровергается документальными данными и доказывается
справедливость славянской.
5	Полторацкий НИ Иван Александрович Ильин: Жизнь, труды, миро¬
воззрение. Hermitage, 1989.
6	Лесной С. Кто создал Древнюю Русь, славяне или германцы? Воз¬
рождение. № 108. Париж, 1960.
7

В том же «Возрождении» (№ 112, апрель 1961) помещена статья
некоего В.Р. «О работе С. Лесного по русской истории». Этот неболь¬
шой критический разбор очень интересен потому, что автор пишет как
много лестного, так и сурового по отношению к С. Лесному. Хотелось
бы его процитировать.
«Недавно вышел десятый и последний выпуск — Истории руссов в
неизвращенном виде — С. Лесного. Автор ее С. Лесной (д-р С.Я. Па¬
рамонов), естественник по образованию, давно занимается вопросами
истории, гл. обр. вопросами древней русской истории. Условия, в ко¬
торых он работает, не легки. Живет он в Австралии, пишет по-русски,
печатает свои работы в Париже (на свой счет из своих заработков) и
отыскивает источники почти по всему свету. В предисловии к X вы¬
пуску своей Истории руссов автор упоминает о пятнадцатилетней
работе. Едва ли эта цифра преувеличена... Главный вопрос, который
интересует г. Лесного и который он не разсматривает целиком в
одном-двух выпусках своей работы, а возвращается к нему почти во
всех своих выпусках по разным отдельным вопросам, входящим в его
состав, это — спор так наз. историков норманистов с антинорманиста-
ми по вопросу происхождения русского государства и его культуры.
С. Лесной — яркий антинорманист. Он рассматривает первое русское
государство, так наз. Киевскую Русь и его культуру, как создание
восточных славян, а не группы выходцев с севера — норманнов. Дей¬
ствительно, так наз. норманская теория происхождения русского госу¬
дарства и его культуры была создана в ХУШ в. академиками Байером
и Шлёцером и поддержана многими историками и филологами первой
половины XIX ст. на основании состоянии русской науки того време¬
ни. Однако со второй половины XIX ст. с развитием русской истории,
филологии, этнографии, географии и нек. др. научных дисциплин эта
теория все более теряет почву под ногами. ...Необходимо отметить, что
рецензируемая работа г. Лесного содержит и недостатки. Основным
из них мы считаем не мелкие ошибки; некоторые из них сам автор ис¬
правляет в последующих выпусках. Главным недостатком мы считаем
тон его работы, в особенности в отношении инакомыслящих — тон
резкий и местами грубый (см. напр. вып. 5, стр. 537, вып. 7 — 776).
Встречаются выражения: стыдно, позорно, легкомысленно. И когда
друзья автора обратили его внимание на резкость его тона, он сослался
на Ломоносова (7 — 772). Жаль, что автор забывает, что мы живем не
в ХУШ ст., а двести лет спустя. Манера его обращения с инакомыс¬
8

лящими, а иногда огульно со всеми историками, несомненно может
только повредить автору в том общественном мнении, к которому он
апеллирует против ученых специалистов (X — 1052). Нападает автор
и на метод, которым историки пользуются в своих трудах, но ничего
взамен не предлагает, кроме советов, которые одинаково относятся к
гуманисту и натуралисту при всяком методе научной работы. Именно,
нужна точность, объективность, логика, самодисциплина (9 — 985).
Несомненно, История руссов выиграла бы. если бы г. Лесной сам не
забывал свой последний совет. Между прочим, сам он в своей работе
пользуется историко-сравнительным методом, которым обычно поль¬
зуются современные историки.
В заключение можем сказать, что если читатель сможет преодолеть
указанные недостатки, он найдет в Истории руссов... немало интерес¬
ного материала по древней русской истории»7.
Я позволил себе столь длинную цитату, чтобы со ссылкой на более
авторитетного в вопросах истории специалиста снять неким образом с
себя ответственность за исторические «измышления», которые нет-нет,
да и проскакивают в моих рассуждениях. Пожалуй, стоит согласиться
с выводами и мнением В.Р., как в отношении новизны взгляда Лес¬
ного, так и касательно его резкого тона. Мне как человеку, далекому
от университетской кафедры исторического факультета, оставалось
лишь процитировать В.Р. в его отношении к Лесному. На мой взгляд,
это достойная характеристика и примечательное анонсирование его
труда для любого заинтересованного читателя. Ведь представляемая
ныне книга С.Я. Парамонова (Лесного) — попытка сообщить лишь
основные вехи этой борьбы и вскрыть причины столь долгого спора,
ибо без этих разъяснений читатель будет в недоумении: почему этот
спор длился так долго, неужели нельзя было выяснить столь простую
истину более своевременно?
В своем же предисловии, абстрагируясь от тональностей Лесного
в его книгах и не рассматривая его в качестве специалиста-историка,
я именно хотел показать Сергея Яковлевича как человека с трудным
и серьезным жизнешшм опытом, но вместе с тем и как ученого с об¬
ширным багажом знаний. Хотел, чтобы он предстал перед вдумчивым
читателем, прежде всего, значительной фигурой биолога и дерзкого
7	В.Р. О работе С. Лесного по русской истории // Возрождение. № 112.
Париж, 1961.
9

в своих воззрениях русского патриота, в лучшем смысле этого слова.
Буду рад, если мне это удастся.
* * *
Немного осталось заметок, записей, очерков, так или иначе связан¬
ных с именем Сергея Лесного. Не оставил он и мемуаров, воспоминаний.
Не до того ему было, много читал, много размышлял, исследовал на
тему Древней Руси, писал статьи в периодику, собирал материал для
новых публикаций, книг. Именно эмигрантская пресса, а в особенности
журнал «Возрождение», постоянным автором которого Лесной был на
протяжении 15 лет, дает практически единственный небогатый материал
о нем. В этом издании, выходившем в Париже с 1949 г., и заявленном
как литературно-политический журнал, он начал впервые публиковаться
как автор не только научных статей. Не осталось также практически
никаких иных свидетельств или воспоминаний о нем, воспоминаний его
друзей, сослуживцев, единомышленников. Тем любопытнее была работа
по поиску таких материалов. Тем интереснее оказались находки.
В 2004 г. в Австралийском национальном университете (г. Канбер¬
ра) вышла книга об истории так называемого Университетского Дома
(University House)—дома, построенного специально для профессорско-
преподавательского состава университета.
«На примере пяти постоянных жильцов Университетского Дома —
доктора наук, энтомолога Сергея Парамонова; профессора фармако¬
логии Эдриена Альберта (Adrien Albert); доктора наук, математика
Курта Малера (Kurt Mahler); писательницы Кристины Стэд (Christina
Stead); и доктора наук, физика Маркуса Фоунса (Marcus Faunce),
длительное время проживавших в нем, прекрасно проиллюстрирована
одна из основных целей создания этого Дома — дать возможность
ученым заниматься наукой, освободив их от домашних рутинных
хлопот и забот, обеспечить им спокойствие и комфорт для их научной
деятельности.
Один из самых ранних жильцов Дома, доктор Сергей Парамонов,
был примечательной личностью. Высокий, с густой бородой, он покинул
Россию в 1941 г., но все еще продолжал рассказывать о сталинизме.
Специалист по летающим насекомым, работавший в Организации по
Науке и Исследования Британского Содружества (CSIRO, аналог Ака¬
демии наук — А.К.) в районе Блэк Маунтин (Black Mountain), он сна¬
чала поселился в Хэйвлок Хаусе (Havelock House) на Норсборн Авеню
10

(Northboume Avenue). A затем, когда открылся Университетский Дом
(в 1954 году — А.К.), переехал в одну из здешних квартир. Это место
явилось для него одновременно и лабораторией, и домом. У Сергея
Яковлевича в то время уже были сложности с передвижением, и секре¬
тари из CSIRO приносили ему работу на дом один раз в несколько дней.
На своем рабочем столе он постоянно держал микроскоп и экземпляры
различных насекомых»8.
В Национальном архиве Австралии при деятельном участии исто¬
рика Елены Говор мне удалось найти личное дело профессора С.Я. Па¬
рамонова за номером С77955. Оно содержит несколько любопытных
страниц, повествующих нам о жизни и научной деятельности ученого в
Австралии. В том числе резюме на английском языке, собственноручно
отпечатанное Сергеем Яковлевичем на пишущей машинке.
КРАТКИЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ
Проф. С.Я. Парамонов
Род. 21.10.1894 в Харькове (Украина). Сын лесника.
В1912 г. окончил среднюю школу в Аккермане (Бессарабия) и по¬
ступил на физико-математический факультет (отделение естествен¬
ных наук) Киевского университета, который окончил в 1917 г.
Его первые научные публикации состоялись, когда он был студен¬
том, в «Орнитологическом вестнике» в 1915 г. (Первое орнитологи¬
ческое издание, начало выходить в Петербурге в 1910 г. —А.К.)
Из-за революции эмигрировал в 1918 г., сначала в Бессарабию,
и затем жил в Румынии, Германии, Польше и Франции как беженец
с нансеновским паспортом. Работал в различных музеях Западной
Европы, в особеїшости по теоретической (систематической) и при¬
кладной энтомологии. Специалист по мухам, семейства двукрылых
насекомых, имея универсальные знания по этой теме.
Автор более 100 научных работ в области орнитологии и энто¬
мологии. Автор 7 монографий. Эти работы были опубликованы в
Англии, Испании, Франции, Голландии, Германии, Швеции, Швей¬
царии, Австрии, Польше, России и Украине.
8	Jill Waterhouse. University House. As They Experienced It. History
1954—2004. The ANU, Canberra, 2004.
11

Член Орнитологического общества Киева с 1913 года, Энтомо¬
логического общества Киева с 1917, Общества Натуралистов Киева
с 1917, Польского Энтомологического общества с 1925, Российского
Энтомологического общества с 1925, Немецкого Энтомологического
общества с 1929 г.
Его основная научная деятельность проходила в Польше, в
г. Познань, где он был поначалу координатором Зоологического
музея, а впоследствии хранителем и директором. По обстоятель¬
ствам семейного свойства в 1930 г. переехал в Париж, где препо¬
давал зоологию в Русской гимназии и совмещал научную работу с
опубликованием статей научно-популярного характера. Во время
войны был арестован немцами и провел несколько лет в различных
концлагерях (первый — в Бойчене, и последний — в Мюндене). По
освобождении Британской армией вернулся в Париж к родным в
начале июня 1945 г.
Как специалист по отряду летающих насекомых классифи¬
цировал насекомых для Императорского бюро энтомологии,
Британского музея и Зоологических музеев Берлина, Гамбурга,
Мюнхена, Вены, Варшавы, Познани, Львова, Ленинграда, Москвы,
Каира, Тайваня (Формозы) и ряда других. Участвовал в отборной
итоговой классификации насекомых для Стокгольмского музея
по итогам экспедиции в Среднюю Азию и Китай известного путе¬
шественника Свена Гедина (Свен Андерс Гедин (1865—1952) —
шведский путешественник, географ, журналист, писатель, график,
общественный деятель. — А./С.)
В 1940 г. Академией наук Украины было присвоено звание
доктора биологических наук за его монографию о семействе
мух-жужжал (Bombyliidae). Помимо работы в систематизации
двукрылых (Diptera), сетчатокрылых (Neuroptera) и др. работал
в области прикладной энтомологии (особенно ветеринарной и
сельскохозяйственной). Его монография об оводах, слепнях (Gad
Aies) была опубликована во Львове на украинском языке в 1940 г.
(Парамонов С.Я. Шлунков1 оводи i боротьба з ними. К.-Льв1в,
1940. 128 с. —А.К.)
Также он выпустил библиографию работ по этой теме (Zeitschrift
für Angewandte Entomologie, 1943).
Превосходно владеет русским и украинским. Легко читает и
может говорить на французском, польском, немецком. Легко чи¬
12

тает статьи по своей ограниченной профессиональной тематике на
английском, румынском, итальянском и испанском.
Важность результатов его научных изысканий может быть оцене¬
на по упоминаниям его работ в различных научных источниках, как
например, работы Е.О. Engelin Zinder. «Die Fliegen der palaarktischen
Region, 1932—1936». 25. Fam. Bombyliidae (C. Парамонов ошибся в
написании имени автора этого труда, точная библиография и пра¬
вильное имя — Erwin Lindner. Die Fliegen der Paläarktischen Region.
Stuttgart, 1934. — A.K.); а также: E.E. Austen. The Bombyliidae of
the Palestine. British Museum, 1937; Hess. The Bombyliidae of South
Africa. 1939, Annals of the South African Museum (С. Парамонов
ошибся в написании имени автора этого труда, правильное имя
A.J. Hesse. —А.К.).
Автор большого числа научно-популярных статей, опублико¬
ванных в газетах и журналах общего характера (не рассчитанных на
специальный круг) по-польски, по-украински и по-русски.
С.Я. Парамонов.
Сухой стиль резюме преобразился в литературный, когда мне
посчастливилось (опять же с помощью моей доброй знакомой, рус¬
ского историка Елены Говор, проживающей в Канберре, и, к слову,
работающей в том же Национальном университете, в котором зани¬
мался наукой профессор Парамонов) разыскать Игоря де Рачевильц.
В 1950-е гг. они были дружны с Сергеем Яковлевичем. Господин
де Рачевильц, филолог по образованию, согласился написать свои
краткие воспоминания о Парамонове, за что я ему искренне при¬
знателен. В то время Игорь де Рачевильц учился в аспирантуре и
занимался темой монгольской истории времен Чингисхана. Боль¬
шей частью его заметки дублировали вышеприведенное резюме,
и потому я эти части пропущу, сосредоточившись лишь на новых
для нас моментах.
«Отец Сергея Яковлевича был лесничим, и в детстве он много
времени проводил на природе, в лесах Украины и Бессарабии, так
что неудивительно, что позже он выбрал себе именно такой
псевдоним — Сергей Лесной. Однако, использовал этот псевдоним
лишь для публикаций вне науки, вне своего основного занятия.
В 1912 году он окончил среднюю школу в Аккермане (Бессарабия)
и поступил на физико-математический факультет (отделение
13

естественных наук) Киевского университета, который с успехом
окончил в 1917 г.».
Аккерман (ныне Белгород-Днестровский Одесской области Украи¬
ны) был основан в 502 г. до н.э. греками — выходцами из Милета. С тех
пор здесь находилась крепость, которую в разное время посетили «отец
истории» Геродот, понтийский царь Митридат Евпатор, хан Ногай
и султан Баязид (Баязет), древнерусские князья Кий, Игорь Старый,
Олег, Святослав Игоревич. В ссылке в городе находились знаменитый
древнеримский поэт Публий Овидий Назон, сосланный за вольнодумные
стихи императором Августом, изгнанный заговорщиками император
Византии Юстиниан П. В 1918—1940 гг. город находился под властью
Румынии, а с 1941 по 1944 г. — под румынской оккупацией в составе
Транснистрии. Как знать, быть может, стены столь древней крепости
уже тогда навели молодого Сергея Яковлевича на размышления об
истории Древней Руси и ее культуре.
«Из-за октябрьского переворота он вернулся в Бессарабию в
1918-м, а оттуда выехал дальше, и жил в Румынии, Германии, Польше
и Франции, имея на руках нансеновский паспорт (документ бежен¬
ца). Работал в различных музеях Западной Европы, специализируясь
в теоретической (систематической) и прикладной энтомологии, в
частности по мухам (Diptera) и по семейству двукрылых насекомых
(Bombyliidae), в чем он со временем стал общепризнанным мировым
авторитетом. В1930 году он обосновался в Париже, где преподавал
зоологию в Русской гимназии. Перед Второй мировой войной вернулся
на Украину, где в 1940-м получил докторскую степень в Киевском
университете и был принят на работу в Зоологический Институт
Украинской Академии Наук в Киеве. В 1943 году он был депортиро¬
ван в Германию, где содержался в различных концлагерях, сначала в
Бойчене (Beutschen) и потом в Мюндене (Munden), откуда освобожден
наступающей Британской армией».
В своем резюме, подававшемся, по всей видимости, для приема на
работу в CSIRO (Австралийский Совет по Науке и Промышленным
Исследованиям — аналог Академии наук), Парамонов почему-то
пропустил свое пребывание и работу в Советской Украине, указав,
что «основная научная деятельность проходила в г. Познань», куда
он в действительности попал лишь в 1943 г., когда нацисты решили
перевезти туда уникальную коллекцию киевского Зоологического
музея.
14

Как указано в исторической справке об этом музее, «в Киеве Зоо¬
логический музей начал работать в 1919 г. и сразу стал главным хра¬
нилищем зоологических коллекций страны. Во время войны из музея
было вывезено множество ценных коллекций. Позже, некоторые из них
удалось найти. В Познани были найдены и возвращены коллекции птиц
и бабочек, в Кенигсберге — насекомых, в Хальсберге — жуков».
Судя по всему, немцы отправили коллекции Зоологического музея
АН Украины вместе с ее хранителем, С.Я. Парамоновым, в Познань, где
он и находился по 1944 г. Свидетельством его нахождения там, помимо
его собственного резюме, — еще и публикация его статьи в немецком
научном журнале «Zeitschrift für Angewandte Entomologie» в 1944 г. —
Prof. Dr. S.J. Paramonow Die wichtigste Literatur über die Biologie,
Bekämpfung, veterinäre und medizinische Bedeutung der Pferdedasselfliegen
(Gastrophilus — Arten) Volume 30, Issue 4, pp. 645—660. В статье
имеется ссылка на адрес, по которому можно обращаться к автору —
Forschungszentrale, Dienststelle Posen, Friedr. Nitzsche Strasse, 2. Таким
образом, видно, что в 1944 г. Парамонов все еще находился в Познани,
на территории оккупированной Польши. И уже оттуда был заключен
в концлагерь. Почему же Сергей Яковлевич пропустил в резюме столь
важный факт своей биографии, как пребывание и работу в СССР? По-
видимому, на то были свои причины. И прежде всего, потому что работа
биолога в Австралии требовала командировок в удаленные территории,
которые после войны 1941—1945 гг. часто оказывались под особым
военным управлением, засекреченными. Профессор Парамонов элемен¬
тарно опасался, что его советское прошлое воспрепятствует научной
деятельности в Австралии. И к тому есть доказательства в виде пере¬
писки между CSIRO и Секретной Службой Австралии (Commonwealth
Investigation Service) в декабре 1948 г., касающиеся доступа С. Парамо¬
нова в определенные закрытые районы Северных Территорий Австралии.
Однако он и не предполагал, что запрос о его персоне был направлен в
Британскую разведку, откуда под грифом «Секретно» в июле 1947 года
пришел пространный ответ. Да и откуда было ему знать, что практически
все иностранцы автоматически подпадали под подозрение в тогдашней
Австралии. А уж тем более—оказавшиеся так или иначе вовлеченными
в недавний мировой конфликт.
Игорь де Рачевильц продолжает свой рассказ: «Вскоре после
освобождения Парамонов выехал в Париж в поисках работы. Уже
тогда он был известен CSIRO как ведущий ученый-энтомолог. Они
15

предложили ему работу в Департаменте Энтомологии, и Парамонов
прибыл в Австралию 14 марта 1947 года».
Из немецкого плена Сергей Парамонов переехал в Париж к родному
брату Алексею. Затем, уже получив приглашение в Австралию, он сел
на морской лайнер «Asturias», ходивший в Австралию из британского
Саутхэмптона (Southampton), и через 5—6 недель оказался в Сиднее. Его
маршрут проходил через Мальту, Суэцкий канал, Аден и Коломбо, о чем
Сергей Яковлевич написал стихотворение «В Индийском океане».
«Поселился в Канберре. Вначале он разместился в Актон Хаусе,
затем переехал в Хэйвлок Хаус, а в начале 1950-х—в Университетский
Дом, который был удобно расположен, всего в 15 минутах ходьбы от
его конторы в CSIRO в Блэк Маунтин. Там он и работал в качестве
систематиста, специализируясь на двукрылых насекомых до своего
ухода на пенсию, в 1959 г. Однако, и позднее он все еще продолжал
трудиться для науки из дома, до самой своей кончины (случившейся
из-за отказа почек) в 1967 г. Его научная деятельность в те годы
была возможна в большой мере благодаря помощи его ассистентки
Сельмы.
То, что я помню из рассказов самого Сергея Яковлевича, его отец
умер рано. Но мать жила долго, на Украине, еще до конца 1950-х гг.
Парамонов регулярно высылал ей продуктовые посылки через специ¬
альную международную службу.
Сергей Яковлевич никогда не был женат и не имел детей. Помимо
родных русского и украинского, владел несколькими языками, в том
числе немецким, французским, польским и румынским. По прибытии в
Австралию, он мог читать по-английски, но его разговорный был очень
плохой. Однако, он интенсивно занимался языком и спустя 2—3 года
владел им уже свободно.
Кроме увлечения насекомыми, профессор Парамонов был также
заядлым орнитологом и частенько уходил гулять с огромным бино¬
клем, чтобы наблюдать за птицам. Однако, фотокамеру использовал
крайне редко».
Иллюстрацией к последним строкам могут служить «Заметки
натуралиста в Австралии», публиковавшиеся в парижском «Возрож¬
дении» в 1963 г. Их стоит прочесть хотя бы затем, чтобы увидеть, с
какой нежностью и любовью рассказывает Сергей Яковлевич о птице-
флейте, столь распространенной в городах Австралии. На ту же тему
он писал, вспоминая своего близкого знакомого, академика Петра
16

Кузьмича Козлова (1863—1935). С Козловым он познакомился в
1922 г., когда находился в Петрограде в командировке от Украинской
академии наук, сотрудником которой состоял. Испытывая огромное
желание поехать в новую экспедицию в Монголию и Китай вместе с
Козловым, Парамонов рассказывает о себе как о кандидате в такую
поездку. Перед нами предстает сам рассказчик, Сергей Яковлевич,
страстный охотник и в то же время любитель природы: «Мне было
28 лет, я был охотником, стрелявшим неплохо и дробью, и пулей, был
отчасти орнитологом (что особенно интересовало Петра Кузьми¬
ча, ибо из всех групп животных он больше всего любил птиц), умел
сдирать шкурки с птиц и зверей, знал довольно прилично насекомых
и способы их коллекционирования и хранения, имел некоторый опыт
в экскурсиях и вообще был квалифицированным зоологом. Я не пил и
не курил, что Козлов особенно высоко ценил. Наконец, для добычи
научного материала я готов был лезть и в огонь, и в воду. Были
и крупные минусы: я не был военным, плохо ездил верхом, не знал
местных языков, не отличался особенной физической силой и опыта
больших путешествий не имел, наконец, был упрям и умел “пока¬
зывать зубы ”. В ходе подготовки путешествия они сдружились, и
в общем, все шло успешно, однако, поехать на Восток Лесному так
и не удалось. К сожалению, он внезапно сильно заболел “испанкой ”
и, разумеется, о таком путешествии уже не мог помышлять в
ближайшем будущем»9.
На основании недавно изданных обширных томов «Истории На¬
циональной Академии Наук Украины» (Киев, Наукова Думка, 1993.
Киев, НБУВ, 1998. Киев, 2003) можно проследить характер деятель¬
ности и годы его научной работы в Советской Украине. В разделе
за 1922 г. (Том «1918—1923», с. 341) С.Я. Парамонов числится как
специалист Зоологического музея. В 1926 г. он занимался сбором
научного материала для Российской академии наук, Московского уни¬
верситета и др. (Том «1924—1928», с. 252). В 1927 г. С.Я. Парамонов
в качестве научного сотрудника Зоологического1 музея отмечен, как
выполнивший обработку большого количества материалов, собранных
им во время командировки в Армению, а также он явился техниче¬
ским редактором двух сборников работ музея (Том «1924—1928»,
9	Лесной С. Академик-путешественник П.К. Козлов. Из личных вос¬
поминаний. Возрождение. № 165. Париж, 1965.
17

история перемалывания азиатских культур и победоносного шествия
культуры европейской в Азию. Носителями и внедрителями этой
культуры в соответственной части Азии были и остались только
русские. Разница в культуре Запада и России только кажущаяся, и,
главным образом, основана на недостаточном знании России Запа¬
дом. Удаленность, изолированность, громадность России создавали
и создают на Западе представление, что Россия так же далека от
Запада по сути своей, как Индия или Китай. Это коренная и траги¬
ческая ошибка для Запада»10.
Не такой уж и ярый антизападник, как может показаться по не¬
которым его публикациям. Хотя определенная нелюбовь ко всему
прогерманскому проявлялась у Парамонова не только в антинорма-
низме его исторических работ, но и в его прозе. Под псевдонимом
С. Лесной он опубликовал «Дорожные встречи» (Париж, 1940) —
небольшую книгу из четырех рассказов, соединенных вместе общей
темой совместной поездки и общения в дороге: «Я очень люблю
дорожные встречи, особенно в поездах дальнего следования или на
пароходах, совершающих продолжительные рейсы: почти каждая
поездка приносила мне что-нибудь новое и интересное и оставляла
в душе долгий след» (с. 5). Позднее последовало продолжение данных
рассказов — вновь книжка из четырех новелл с общим заголовком
«Чертовщина под лысой горой» (Париж, 1952), где его герои вновь
вместе едут в поезде и рассказывают любопытные вещи друг другу.
Всякий раз сам автор без труда угадывается в одном из попутчиков,
и именно по его антигерманскому настроению: «Ведь, что ни изо¬
брети, а немцы всегда претендуют, что изобрел-то на самом деле
немец. Такая уже гениальная нация, между прочим, и по части...
кражи изобретений, — не без ехидства заметил энтомолог... А вот
в 1935 году один русский ученый, сейчас точно не помню фамилию,
кажется Пономарев (столь созвучно Парамонову. —А.К.), напеча¬
тал в зоологическом журнале Украинской Академии наук обо всем
этом...» (с. 48) Конечно, на отношение Парамонова к немцам, столь
открыто враждебное, повлияли и личные обстоятельства, и условия
войны, как я уже упоминал выше. «О, как я ненавижу войну!» — вос¬
клицает его герой в другом рассказе.
10	Лесной С. Мы и наша древняя история. Возрождение. № 113. Париж,
1961.
19

В своем приближении России к Европе С. Лесной много исследовал
и историю развития других славянских народов, приходя к выводу,
что и она была очень часто искажена, и что «в истории других славян
немало бед наделано норманистами». Например, по его мнению, это
впрямую касается истории Болгарии, о чем он пишет в книге «Пере¬
смотр основ истории славян» (Мельбурн, 1956). В другой статье, о
русско-польских отношениях11, С. Лесной, в том числе, обращается к
извечному философскому вопросу о характере русской души: «Врус¬
ском народе есть много отрицательных черт: пьянство, воровство,
“матерщина”, как отражение грубости, невежество, бедность
и т.д. Но не следует забывать, что эти черты не врожденные, а
созданные условиями. Это фаза развития, которую многие запад¬
ноевропейские народы уже давно прошли, ибо жили в несравненно
лучших условиях. Будет величайшей несправедливостью ставить в
вину русскому то, что он отстал на 300 лет из-за татарского ига.
Разве можно сравнивать свободное развитие западноевропейца и
развитие раба под пятой монголов? И разве эти русские не догнали
во многих отношениях Европу?..»
Таким образом, видно, что Лесной не является безумным славяно¬
филом в своем упоении Русью, а вдумчиво соотносит уровни и возмож¬
ности развития народов. И в равной мере любит Европу с ее культурой
и развитием, как и Россию с ее своеобразным характером.
«Как ученый он был сторонник теории эволюции, но имел свои воз¬
ражения по Дарвиновской теории, в частности, по идее выживания
сильнейшего. Также интересовался паранормальными явлениями,
такими как полтергейст, НЛО, сверхспособности человека, и мог
многое рассказать об этом».
Его тяга к подобным происшествиям нашла свое отражение в одно¬
именном рассказе в сборнике «Чертовщина под Лысой горой» (Париж,
1952). Хотя произведение—литературное, но стиль и манера изложения
напоминают научно-популярные публикации для юношества в советских
журналах «Наука и жизнь», «Знание — сила», «Техника—молодежи»:
«Верить или не верить? Вот вопрос, который каждый ставит перед
собой при столкновении с подобными фактами. Решения пока нет: не
доросли. Думается, что первый рассказчик более прав—надо терпе¬
ливо ждать и собирать строго проверенные факты, рано или поздно,
11	Возрождение. № 116. Париж, август 1961.
20

а кто-то найдет нить Ариадны, которая и выведет из лабиринта. Но
как хочется, чтобы это случилось еще при нашей жизни!» (с. 29).
Снова вспоминает Игорь де Рачевильц: «К тому же Парамонов
увлекался русскими сказками и сказаниями, народной литературой.
В особенности ему нравилась сказка “Конек-Горбунок”, материалы
о которой он собирал (также и из России) для нового полного пере¬
издания».
К 130-летию «Конька-Горбунка» С. Лесной пишет статью об этом
замечательном произведении: «...наш грех, что мы только читаем
“Конька ”, но его не изучаем, хотя он заслуживает, как образец, гораз¬
до более внимания, чем некоторые авторы, вошедшие в курс русской
литературы... народ любит Иванушку прежде всего потому, что
он видит в нем самого себя. Одно имя уже говорит за то, что речь
идет тут о чем-то общем, типичном, объединяющем множество.
В характеристике действующих лиц в “Коньке” есть порядочно
от балагана, намеренного упрощенчества... Особенно хорош язык
сказки: яркий, образный, необыкновенно красивый. Ершов орудует
им, как совершеннейший артист... Чудесные выражения рассыпаны
по всей сказке... Какая яркость, простота и смелость в этом ново-
творчестве... Как пример — “жароптицево перо”, “уши взагреби
берет”, “дело мешкотно творится”, “вдруг приходит дьявол сам, с
бородою, и с усам”, “у старинушки три сына”... Ершов писал другие
свои произведения, подражая бледному стилю ложноклассицизма.
Он не понял своего таланта, он был силен своей близостью к народу,
только благодаря этому он мог дать такую тонкую, изумительную
вещь, которая переживет века. Оторвавшись от народа, Ершов
оказался только жалкой посредственностью. И не нашлось никого,
кто указал бы ему правильный путь»12. Лесной намеревался переиз¬
дать раїшее лубочное издание «Конька-Горбунка», т.к. более поздние
редакторские правки, по его мнению, сильно исказили, упростили и чуть
ли не уничтожили памятник русской словесности. А его примечания,
что «народ любит Иванушку прежде всего потому, что он видит в нем
самого себя», так перекликаются с исследованиями по русской сказке
В.Я. Проппа и очерком «Иван-дурак» А.Д. Синявского.
«Парамонов любил море и воду, часто проводил летнее время в
общественном бассейне Канберры, обучая плаванию детей. Он был
12	Возрождение. № 153. Париж, сентябрь 1964.
21

хорошим рассказчиком и любил шутку, сам умел подшутить.
В последние годы жизни пользовался тростью, т.к. его ноги стали
слабы, а он был очень больших габаритов. Был очень радушен и
общителен, открыт каждому, всегда готов слушать и помогать,
с замечательным чувством юмора и изысканными манерами. Фак¬
тически со временем он стал душой общества. У него были друзья
в местной украинской диаспоре, но частенько с ними вступал в
споры, т.к. не являлся украинским националистом и вообще чуж¬
дался любого вида национализма. Был истинным джентльменом
старой формации и глубоко уважаем среди его коллег, сотрудников
и соседей по Университетскому Дому».
О его открытости и любви к шутке также упоминается и в книге об
истории Университетского Дома: «Парамонова хорошо знали по его
шуткам, которые исходили от его хорошего настроения и доброго
сердца. Как-то, вернувшись из поездки на Остров Лорда Хоува (Lord
Howe Island), он привез с собой редкий экземпляр древесного гриба, и,
конечно, пригласил сотрудников к себе домой, чтобы показать его.
В том числе, пригласил совсем юных девушек. Когда все собрались у
него, то Сергей Яковлевич встретил их словами: “Прошу прощения,
но попрошу вас пройти в мою спальню ”. Точно зная, что от него
невозможно ожидать никакого грубого подвоха, все последовали в
темную, с закрытыми ставнями, спальню, где на кровати возвыша¬
лась коробка. С большим пиететом Парамонов приподнял верхнюю
часть и осторожно вынул оттуда гриб, который ярко светился в
кромешной темноте»13.
Об этом времени вспоминает и доктор Ольга Гостина из Универси¬
тета Южной Австралии: «...Я была знакома с С.Я. Парамоновым в то
время когда училась в аспирантуре в Австралийском национальном
университете в 1963—1967 годах. Наше знакомство состоялось
довольно банально, когда мы вместе обедали в университетском
кампусе и говорили обо всем подряд, за исключением его семьи или его
родных, оставшихся на Украине. Вероятно, это было мое упущение
не поинтересоваться таковым — мой русский язык тогда был зна¬
чительно хуже, чем сейчас (в особенности до того, как мы вместе
с мужем провели по обмену целый год в МГУ в 1968—1969 гг.). Мы с
13	Jill Waterhouse. University House. As They Experienced It. History
1954—2004. The ANU, Canberra, 2004. Chapter 18. p. 212.
22

Сергеем Яковлевичем иногда говорили по-французски, который был
моим первым, родным языком. В иных случаях говорили по-русски или
на ломаном английском. После того обеда, когда мы познакомились,
раз в педелю или около того Сергей Яковлевич приглашал меня к себе
в комнату (он жил рядом, в Университетском Доме. — А.К.) и мы
очень интересно беседовали. Он обладал удивительными знаниями в
биологии, зоологии, рассказывал о насекомых и показывал некоторые
новенькие экземпляры. Иногда он также играл мне на пианино, кото¬
рое находилось в его комнате, что-то пел... К сожалению, я не знала
тогда так хорошо русский и украинский фольклор, чтобы оценить его
пение» (из переписки с О. Гостиной, перевод с английского А.К.).
Чрезвычайная разносторонность, интерес ко многим аспектам
жизни, литературы, творчества, общения характеризовали Сергея
Яковлевича. Помимо научных работ на иностранных языках он писал
и по-русски, и публиковался в русской периодике Зарубежья, с изло¬
жением для читателя разумного, но мало подготовленного, с уклоном
в научно-популярный стиль («Эволюция в биологии и ее суть»). Инте¬
ресовали его и проблемы русского языкознания, лингвистики, о чем он
также неоднократно высказывался («Бедный русский язык», «К юбилею
Демьяна Бедного», «Из забытых рассказов И.Ф. Горбунова»). Также
он говорил о языкознании и развитии речи у детей (на примере книги
К. Чуковского «От двух до пяти»): «Детские неологизмы имеют право
не только на существование, но это обогащение русского языка. И к
тому же поощрительная детская инициатива, призванная служить
к их всестороннему развитию».
Вкратце коснусь и поэзии С. Лесного. Он выпустил только две то¬
ненькие книжки своей лирики (по 60 с. в каждой). В лучших традициях
Фета, Тютчева, Есенина любуется он окружающей красотой природы,
легкими дуновениями ветерка, колыханием травы, изгибами рек и про¬
зрачностью озер. Благодаря многочисленным переездам, командиров¬
кам и биологическим изысканиям он проехал от Коломбо до Вологды и
от Кушки (в Туркмении) до Геттингена. И всюду в качестве зарисовок
он лирически воспроизводил местность, находил в ней особенные узоры
и характер. Вел задушевные беседы. («Учись у них — у дуба, у березы».
A.A. Фет.) Особенно много стихов в сборнике «Песни природы» (Париж,
1948) посвящены родной Бессарабии, где он вырос («Забылось все, как в
ярком детском сне»), где заканчивал школу, и куда после университета
приехал первым делом.
23

Спокойны чувства. Сердце спит.
Мне ничего не жаль.
Кругом сосновый лес шумит.
Ушла моя печаль...
(У опушки леса)
Здесь, в жилье, мне тяжко, тесно.
Степь родная, где ты?
Неужели воли песни
До конца пропеты?
(Степь)
Но и в новой, не знакомой его взгляду природе Лесной находил
своеобразие и очарование. Достаточно прочесть его воспоминание о трех
поездках в Армению, о пустыне Кара-Кум или о зимней Вологодчине:
Ветвями длинными поникли до земли
Под снега тяжестью раскидистые ели
И думают в тиши. И алые клесты
На них, ища семян, веселой стайкой сели.
(Зима)
Даже своим постоянным научным спутникам — двукрылым му¬
хам — он посвятил стихотворение, в котором виден его восторг, его
радость общения с ними («А я гляжу на вас с счастливою душой,
О дети воздуха и солнца!»). Беспокойный буйный нрав исследователя,
путешественника отмечали его знакомые и друзья. Сам он об этом так
говорит в стихотворении «Буря»:
Не укрытья в заливе я буду искать, —
А хочу поразмять свои силы.
Брось же, море, сюда своих воинов рать,
Двинь ко мне твои, буря, порывы!
Не правда ли напоминает тютчевское «И море, и буря качали наш
челн»? А свои исторические изыскания С. Лесной невольно выражает
в стихотворении «В пустыне Кара-Кум»:
И весь охвачен я стремлением к Познанью.
Крупицу истины так хочется найти!
24

Что принесет она? Что даст для пониманья
Нам свыше данного откуда-то пути?..
И хотя он попимал, что «не каждый человек, владеющий литера¬
турным слогом, является писателем, — писатель тот, кто еще вдобавок
видит, чувствует и понимает больше, чем толпа, он ей показывает, он
ей разъясняет, это он своим талантом стоит выше толпы головой. Если
бы это было иначе, то Горьких и Толстых нанимали бы на бирже труда»
(«Чертовщина под Лысой горой»), тем не менее он писал и поэзию, и
прозу, и очерки. Писал искренне, и именно этой естественностью и ис¬
кренностью своей столь интересен и своеобычен:
Пусть скромен голос мой, мне нечего стыдиться,
Средь истинных певцов хоть выступаю я, —
В симфонии лесной и голос воробья
Какой-то ноткою наверно пригодится.
«Лесной был метким, нередко страстным полемистом. В далекой
Австралии, в благоустроенном бунгало, среди экзотических птиц,
летающих в саду на свободе, и сказочной красоты диких цветов, жил
человек, корнями своими оставшийся в России далекого прошлого. Мо¬
лодым ученым он объездил российскую глушь, знал и устье Днестра,
и Уральские ущелья»1*.
Под конец жизни, уже, казалось бы, завершив свой основной
труд «Историю руссов в неизвращенном виде», Сергей Лесной не
ослабевал натиск на норманистов, и продолжал публиковать статьи
к обсуждению тех или иных аспектов своей теории и своих выводов.
В основном публиковался в многократно упоминавшемся журнале
«Возрождение», выходившем в Париже под ред. князя С.С. Обо¬
ленского и Я.Н. Горбова. Порядка 30 статей удалось обнаружить в
данном издании на указанную тему. Выходили его материалы и в
австралийской русской периодике. Скажем, в журнале «Богатыри»
(под ред. Г.А. Кизило. Сидней, 1955). И, разумеется, в издании «Жар-
птица» (под ред. Ю.П. Миролюбова, Сан-Франциско, 1947—1968).
В 1952 г., незадолго до эмиграции в США, Миролюбов сообщил об
14	О. де Клапье. Памяти Лесного. Возрождение. № 193. Париж, январь
1968.
25

обнаружении «древних дощьек», названных впоследствии «Влесовой
книгой», ее первую публикацию он вместе с Ал. Куром осуществил
в 1953—1957 гг. Большинство исследователей из числа тех, которые
считают «Влесову книгу» подложной, приписывают её авторство
именно Миролюбову. Лесной неоднократно вступал с Ал. Куром в
дискуссию по «Влесовой книге» и ее расшифровке. И именно на стра¬
ницах «Жар-птицы». Писавший под псевдонимом Ал. Кур — Алек¬
сандр Александрович Куренков (1891—1971) — историк-этимолог,
также увлекавшийся языкознанием и владевший древними языками,
был деятельным участником различных антикоммунистических и
монархических ассоциаций, издателем-редактором газеты «Вестник
правды» (Сан-Франциско, 1963—1968). Доктор психологии (1947)
и георгиевский кавалер, он стал известен в русском зарубежье именно
благодаря своим публикациям на тему «Влесовой книги».
И несомненно Парамонов продолжал бы «сражаться» на тему нор-
манизма в русской истории. И наверняка закончил бы свою книгу по
истории других славянских народов. Но, к сожалению, здоровье уже
не позволяло.
«Единственный брат С.Я. Парамонова жил в Лондоне и потому
не было никого из родных в Канберре, кто мог бы о нем позаботиться.
К концу его жизни, когда пребывание в больнице стало для ученого
привычным, директор Университетского Дома Дэйл Тренделл (Dale
Trendall), и особенно, его секретарь Мауса Педерсон (Mousa Pederson),
работники дома и ученые-коллеги часто навещали Парамонова и
присматривали за ним. Однако, г-н Трендэлл был против, чтобы
Парамонов скончался в Университетском Доме. Сам же Сергей Яков¬
левич не хотел умирать в больнице. Компромисс явился сам собой,
когда Парамонов впал в кому и был перевезен в местную столичную
больницу неподалеку»15.
Как вспоминают его друзья, С.Я. Парамонов не был религиозным
человеком, но время от времени посещал и поддерживал материально
Украинскую (православную) автокефальную церковь, т.к., по его мне¬
нию, именно она являлась наиболее близкой по традициям и языку к
древней славянской культуре. В частности, в свое время он пожертвовал
средства на строительство местной украинской церкви в Канберре и,
15	Jill Waterhouse. University House. As They Experienced It. History
1954—2004. The ANU, Canberra, 2004. Chapter 18. p. 212.
26

потому, когда он скончался 22 сентября 1967 г., отпевание по нему про¬
ходило именно в этой церкви. Профессор Сергей Яковлевич Парамонов
(Лесной) был погребен 26 сентября на местном кладбище Воден (Woden
Cemetery) на участке под номером AN/H/B/308.
Соглашусь с О. де Клапье, которая в некрологе по С.Я. Парамонову
писала: «Лучшим венком на его могилу будет внимание русских чи¬
тателей к его трудам».
И закончить свою публикацию хотел бы словами самого Сергея
Яковлевича, характеризующими его философский взгляд как на исто¬
рию, так и день сегодняшний.
«Недоучитывание прошлого — это чрезвычайно частая, но вме¬
сте с тем и грубая ошибка. Мы все живем больше будущим, всегда
в устремлении к “завтра”, даже не используя, как следует, наше
“сегодня”. Наше же “вчера” отходит быстро в тень, а то и вовсе
исчезает. Между тем каждое “сегодня” есть только следствие
“вчера” и причина “завтра”.
В этой непрерывной цепи каждое «сегодня» есть сумма тысяч
и тысяч “вчера”, сумма труда и жизни многих поколений. Ника¬
кое “вчера” не исчезает бесследно, оно ступень к настоящему
“сегодня”»16.
Андрей Кравцов.
16	Лесной С. Мы и наша древняя история. Возрождение. № 113. Париж,
май 1961.

ЧАСТЬ I
ОТ АВТОРА
Данный труд является не только попыткой переоценки истории
древних «руссов», не только призывом к усиленной работе в этой
запущенной историками области, но и апелляцией к общественному
мнению.
Автор указывает на необходимость справедливости в отноше¬
нии наших предков; не найдя ее у историков, он предлагает на суд
общества ряд фактов и соображений, показывающих, что историки
извратили наше прошлое.
Как во всяком разбирательстве, первое место прежде всего фак¬
там, а не чувствам. Да не посетует читатель, если он столкнется
с длинными цитатами или пересказом греческих, латинских или иных
авторов.
Это необходимо не только для доказательности наших выводов,
но и потому, что многое появляется впервые в книге, написанной
по-русски, до сих же пор оно являлось достоянием иностранных и
большей частью редких книг.
Мы старались по мере возможности всюду использовать перво¬
источники, т.е. представить на суд факты, а не домыслы истори¬
ков, — если кого-то обвинять, то надо иметь достаточно солидные
основания.
Да не подумает читатель, что рассмотрение чего-то, что случилось
тысячу и более лет тому назад, не имеет цены, наоборот, — если люди
не находят в себе достаточно объективности, правды в отношении того,
28

что было 1000 лет тому назад, что мы можем ожидать от них в оценке
недавнего прошлого или современных событий?
Таким образом, подобный анализ является пробным камнем для
историков. Спор о том, что представляла Древняя Русь, это не
академический, далекий от жизни спор, — это испытание добро¬
качественности работы известной группы лиц, которым общество
доверило специальную отрасль знания. Вместе с тем это и указание
на гражданское лицо этой группы. Иначе говоря, разбор дела вскры¬
вает их лицо не только как профессиональных работников, но и их
моральный облик как граждан.
Перед историками были факты истории, они судили их, и, мы
увидим ниже, что это был «Шемякин суд». Да не поймут нас неверно,
что, мол, мы огульно обвиняем всех историков, — это не так, среди
них было довольно много и таких, которые в разных местах, и давно,
и в нынешнее время высказывали совершенно правильные мысли, но
верно также и то, что мы учили, учим и, вероятно, еще долго будем
учить не историю, а бредни, навязанные нам основоположниками
нашей истории шовинистами-немцами, либо католичествующими
ренегатами, либо людьми, «верноподданнически» интересующимися
прежде всего своим личным благосостоянием.
Наша древняя история — это кривое зеркало прошлого, обязанное
своим существованием прежде всего угодничеству перед сильными мира
сего. Неужели даже через 1000 лет нельзя сказать правды?
В этом труде мною горьких упреков и обидных слов по адресу
историков. Да не подумает читатель, что это результат каких-то
личных столкновений с историками, что, мол, кто-то из них наступил
нам на любимую мозоль, и мы сводим счеты.
За всю нашу достаточно продолжительную жизнь мы не имели
стычек с историками уже в силу нашей специальности натуралиста,
а с единственным историком, с которым мы «поцарапались», у нас
такие отношения, что он правил даже корректуру нашей статьи,
направленной против него же.
Наоборот, именно потому, что у нас нет никаких личных от¬
ношений с историками, мы и имеем возможность высказать свое
откровенное и нелицеприятное мнение.
Мы заранее предвидим возражение: что, мол, понимает натуралист в
нашем деле? Ответом будет материал этой работы: большинство фактов
было известно историкам, а как они их осветили?
29

Если мы решаемся выступать против целой корпорации, упре¬
кая ее в ложности метода исследования, то не только потому, что
убеждены в силе наших доводов, но и потому, что в оценке историков
находим огромной силы сообщника. Этот союзник — Н.В. Гоголь.
Никто не может отрицать, что Гоголь был не только глубоким
аналитиком, т.е. умел разлагать факты на тончайшие детали, но
и блестящим синтетиком, — он умел из груды мелочей выбрать не¬
многое, но такое, что отражало все единство их в самой краткой и
совершенной форме. Он умел находить «квинтэссенцию».
В нашей работе мы показываем ложность метода историков,
работающих большей частью под влиянием «вдохновения», а отсюда,
как результат, легковесность и ошибочность их выводов.
Это же самое необыкновенно выпукло показано Гоголем в «Мерт¬
вых душах». Мы позволим себе привести отрывок, касающийся «дамы,
приятной во всех отношениях».
«Она не умела лгать: предположить что-нибудь, — это
другое дело, но и то в таком случае, когда предположение основывалось
на внутреннем убеждении; если ж было почувствовано
внутреннее убеждение, тогда умела она постоять за себя, и попробовал
бы какой-нибудь дока-адвокат, славящийся даром побеждать чужие
мнения, попробовал бы он состязаться здесь, увидел бы он, что значит,
внутреннее убеждение. (Поэтому-то автор и обращается с этой
работой не столько к историкам, сколько к публике. — С.Л.)
Что обе дамы наконец решительно убедились в том, что прежде
предположили только как одно предположение, в этом нет
ничего необыкновенного.
Наша братия, народ умный, как мы называем себя, поступает поч¬
ти так же, и доказательством служат наши ученые рассуждения.
Сперва ученый подъезжает в них необыкновенным подлецом, на¬
чинает робко, умеренно, начинает самым смиренным запросом: не
оттуда ли? не из того ли угла получила имя такая-то страна? Или: не
принадлежит ли этот документ к другому, позднейшему времени? Или:
не нужно ли под этим народом разуметь вот какой народ?
Цитирует немедленно тех и других древних писателей и чуть
только видит какой-нибудь намек или, просто, показалось ему на¬
меком, —уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними
писателями запросто, задает им вопросы и сам даже отвечает за
них, позабывая вовсе о том, что начал робкими предположениями: ему
30

уже кажется, что он это видит, что это ясно — рассуждение
заключено словами: так вот какой народ нужно разуметь, так вот с
какой точки нужно смотреть на предмет! Потом во всеуслышание с
кафедры, — и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая
себе последователей и поклонников».
Увы! Ирония, даже сарказм Гоголя оказались втуне: и по сей день
метод рассуждения историков совпадает с методом рассуждения
«дамы, приятной во всех отношениях». Их метод — это метод оцен¬
ки всего под углом «внутреннего убеждения». Перед ними лежат
безукоризненные документы эпохи, гласящие противное, но... тем
хуже для фактов.
Не следует забывать, что Гоголь был не только гениальным
писателем, но и что-то понимал в истории, — ведь он преподавал
историю в Петербургском университете. Значит, если он и не знал
истории до тонкостей, то во всяком случае узнал историков. Самое
замечательное то, что в приведенном отрывке, в вопросах, совер¬
шенно ясно чувствуется, что Гоголь имеет в виду именно спор о
происхождении Руси.
Остаётся еще сказать, почему мы назвали нашу работу «Исто¬
рией руссов», а не «Историей России» или «Историей домонгольской
Руси» и т.д. Потому, что на этот период претендуют три народа:
русский, украинский и белорусский. «Руссы» же были ни теми, ни дру¬
гими, ни третьими, они были предками указанных народов, поэтому
мы и оставляем за ними их особое имя.
Мы в одинаковой степени не можем принять, шпример, Влади¬
мира Великого в образе субъекта в лаптях, с жиденькой бородкой,
говорящего: «Таперича, апосля того, как мы ахрестимшись, магем
и щей похлябатъ!», либо в образе здоровенного чернявого казака в
широченных шароварах и с «таблюкою» сбоку, говорящего: «Хай их
мама мордує, такы охрэстывся, давай, Горпыно, варэныкив!»
Если так трактовать историю, то можно утверждать, что
итальянский император Нерон сжег Рим или что израильский прези¬
дент Соломон построил в древности замечательный храм. Искажать
правильную перспективу истории нельзя.
Мы сделали попытку подойти к решению многих вопросов без
религиозных, национальных, политических или иных предубеждений,
мы стремились только найти достоверные факты и логически, бес¬
пристрастно оценить их.
31

Чтобы обеспечить труд от всякого давления со стороны и сде¬
лать его совершенно независимым, мы предпочли опубликовать его
на собственные средства.
Конечно, его опубликование не принесет нам ни славы, ни денег
(ибо выпуск книжки таким малым тиражом — чистый убыток), но
мы делаем это из основного, самого дорогого в нашей жизни стрем¬
ления — стремления к правде и прежде всего к научной истине.
Разумеется, этим выпуском автор не может исчерпать даже
основных фактов в правильном освещении, автор надеется осветить их в
дальнейших выпусках, появление на свет которых будет в значительной
мере зависеть от того, как примет читатель предлагаемый выпуск.
1.0 ПЕРВОЙ СТРАНИЦЕ ИСТОРИИ РУССОВ
Первый русский летописец, опираясь на чрезвычайно скудные све¬
дения греческих источников, все же был прав, приняв первый поход
«руссов» на Царьград за исходный пункт русской истории.
Именно с этого момента «начася прозывати», т.е. стала известна
Русь, как государство большого значения; на арене мировой истории
появился новый фактор.
Первая страница русской истории является в то же время страницей
несмываемого позора русской исторической науки. Последняя суще¬
ствует уже почти 200 лет, но до сих пор ее первая, исходная, особо
важная страница не только не изучена достаточно, но представлена
широким массам в совершенно извращенном виде.
До сих пор не установлено точно, состоялся ли поход в 860 или
в 863 году, или эти обе даты, принимаемые самыми авторитетными
историками, неверны. Не установлено, нападали ж на Царьград сла¬
вяне Киевской Руси, или разбойники-норманны. Не выяснено, были
ли Аскольд и Дир вождями этого похода, или их имена приурочены к
походу только народным преданием, на деле же вождями были другие
лица. Не доказано, окончательно была ли Русь разгромлена, как об этом
говорят русские летописи, или, наоборот, Русь вернулась с триумфом,
как дословно утверждают иностранные источники.
Остаются туманными и другие подробности этого замечательного
похода, хотя и сохраненные различными источниками, но критически
не сопоставленные.
32

Если бы у нас не было точных, надежных исторических данных, то
мы, конечно, вынуждены были бы ограничиться сведениями полулеген¬
дарного, а частично безусловно ошибочного характера, находящимися
в русской летописи.
На деле это не так — мы имеем совершенно точные сведения, что
события похода имели вовсе иное течение, сам он носил иной характер,
и анализ событий приводит к заключениям, коренным образом отли¬
чающимся от выводов наших официальных историков.
Все историки изображают поход руссов на Царьград, как раз¬
бойничий набег скандинавов из Киева под руководством Аскольда и
Дира (об уклоняющихся взглядах, представленных незначительным
меньшинством, мы здесь не говорим). Это перешло во все учебники,
начиная с низшей и кончая высшей школой. То же (что особенно важно)
мы находим и во всех иностранных источниках.
Если мы откроем, например, «Encyclopaedia Britannica», то найдем,
что в 865 году состоялась «первая грабительская экспедиция» («the
first pillage expedition») руссов на Византию. Никто из наших исто¬
риков против подобных утверждений не возражал, не протестовал, и,
следовательно, всякий солидаризировался с ними. Если и раздавались
отдельные слабые голоса против, то они тонули в общей массе, испове¬
довавшей тезис грабительского нападения. На деле же против этого
тезиса надо было не только возражать, спорить, но и протестовать и
даже более — бунтовать.
Речь идет не о каком-либо пустяке, а об основе русской государ¬
ственности, речь идет не о каком-то спорном предмете, на который один
может смотреть так, а другой иначе.
Ведь в действительности было нечто совершенно иное: не разбойни¬
чья шайка пормапнов явилась внезапно под стены Царьграда для
грабежа, а организованная государственная сила руссов-славян,
чтобы заставить уважать свои попранные права международного
характера.
Руссы явились отомстить за смерть своих соплеменников, убитых
из-за грошового денежного дела, и за то что их справедливые требования
о наказании виновников-греков не были удовлетворены.
Поэтому-то они и явились под стены столицы, т.е. отомстить именно
тем, кто был виноват в злодеянии. Если бы дело шло просто о грабеже,
то проще, легче и безопаснее было бы напасть на греческое побережье,
а не на столицу империи.
2 Лесной С.
33

Поэтому-то руссы, как мстители, и проявили невероятную жесто¬
кость, уничтожая все живое и разрушая и сжигая все, что только можно
было истребить.
Мы отнюдь не собираемся изображать наших предков в роли рыцарей
без страха и упрека, и полагаем, что при организации этой карательной
экспедиции соображения о грабеже играли немалую роль, однако все
свидетельствует в пользу того, что поход имел своей главной целью
месть.
Не получая законного удовлетворения, руссы решили получить его
силой сами. И получили, да еще в какой мере!
Они нанесли грекам колоссальный урон людьми и всяческим добром
(подробности дальше), они привели Царьград в состояние полнейшей
паники, когда жители его до того растерялись, что не думали уже о
защите, а только молились; они внушили грекам страх и заставили с
собой впредь считаться.
Так как это была месть, карательная экспедиция, а не война, то
руссы и удалились без всякой видимой причины, решив, очевидно, что
показательный урок грекам достаточно хорош.
Все это мы узнаем из греческих источников, которые, есте¬
ственно, имели тенденцию выставить себя в лучшем свете. Если же
свидетельство их в пользу руссов, значит, устами их гласит сама
истина.
Имеется обстоятельство, придающее особую ценность греческим
сведениям: они сообщены патриархом Фотием, вторым после импера¬
тора лицом в Византии, очевидцем событий и осведомленным обо всем,
разумеется, самым лучшим образом, ибо в отсутствии императора был
самым главным лицом в Царьграде.
Таким образом, мы имеем дело с весьма редким в истории случа¬
ем, когда данные сообщаются известным, чрезвычайно авторитетным
лицом и к тому же ученым, прямо из первых рук, очевидцем событий
и в весьма скором времени после окончания их. Некоторые сведения
сообщались буквально в момент действия, ибо речи Фотия были частью
совершавшихся событий.
Такой источник сведений является едва ли не единственным, ибо
большинство хроник и летописей — передача сведений неизвестных
лиц через вторые и третьи руки. Имея такой золотой материал, русские
историки, казалось бы, должны были использовать его самым тщатель¬
ным образом, и всесторонне. Что же они сделали?
34

Вместо того, чтобы взять эти сведения в основу, дополнить их из
других источников, проверить, подвергнуть перекрестному допросу и
т.д., — они взяли в основу данные русского летописца.
Но эти данные представляют собой почти слово в слово переписан¬
ное известие из продолжателя хроники Георгия Амартола, известие
крайне краткое и полуфантастическое, написанное к тому же значи¬
тельно позже происшедших событий.
Нам понятен первый русский монах-летописец, выписавший из
греческого источника все, что он только мог найти о походе руссов на
Царьград, но нам вовсе непонятны соображения дальнейших русских
историков, отбросивших в сторону гораздо более полные, точные и
авторитетные сведения о том же событии.
Вышло так, как будто историческая наука приблизительно с 1114 года,
когда писалась летопись, не сделала решительно никаких успехов, а между
тем источник сведений был доступен уже в печатном виде по крайней
мере с 1860 года, когда он был опубликован в переводе на латинский
язык. В1864 году появился перевод с греческого на русский, затем в 1870
и 1894 годах вышли в свет работы, бросающие дополнительный свет на
события. Все эти труды, однако, не возымели действия.
Русские историки, по-видимому, вовсе не интересовались тем, что
сохранила история в источниках других народов о руссах. Казалось
бы, видя бедность, подчас чрезвычайную тенденциозность русской
летописи, следовало узнать истину из чужеземных источников, этим
пренебрегли.
Такая методика наших историков совершенно непростительна,
более того — возмутительна. Если упускать из виду первоисточники
безукоризненной ценности, опубликованные почти 90 лет назад, если
быть глухим к голосу логики, звучащему из огромного количества до¬
стоверных источников, то лучше оставить университетскую кафедру и
пойти по иному пути, где не требуется никакой ответственности и где
личная блажь пользуется достаточным почетом.
При всем нашем желании, мы не можем найти даже тени оправда¬
ния такой непростительной небрежности. Конечно, в мелочах каждый
может ошибаться, но извратить, оплевать начало нашей истории дано
только нашим профессиональным историкам.
Допустим, однако, что Иловайские, Платоновы, Ключевские и
т.д. как-то «обмишурились», но что же делали другие историки? Ведь
если они знали о свидетельстве Фотия, то почему они не подчеркнули,
2*
35

что версия русской летописи совершенно не соответствует действи¬
тельности? Ведь поход окончился триумфом, а не разгромом. Если
в продолжателе хроники Георгия Амартола мы не находим ни слова
о причине нападения руссов на Царьград, то у Фотия мы находим
совершенно ясное объяснение: руссы (очевидно, купцы или наемные
рабочие-молотильщики хлеба) были должны грекам какую-то мелочь, то
ли во время спора (надо полагать), то ли по приказанию императора (на
это имеются намеки), а руссы частью были убиты, а частью обращены в
рабство за неплатеж долгов. В дальнейшем греки отказались наказать
виновников и уплатить материальное вознаграждение (как это полага¬
лось согласно договорам Руси с Византией). На руссов греки посмотрели
свысока: стоит ли, мол, считаться с какими-то варварами. Это вызвало
карательный поход на Царьград со стороны руссов.
Допустим, что историкам эти обстоятельства не были известны по
первоисточникам греческим и латинским (спрашивается: кому же их
читать?), но ведь они все это могли легко найти у Иловайского, давшего
довольно подробное описание похода руссов на Царьград.
Историки наши поверили не Фотию, а заграничным норманистам,
рассматривающим поход, как акцию разбойников-норманнов или
(в крайнем случае), как акцию киевских норманнов, подбивших Русь
на грабительский поход. Поверили, потому что были особые при¬
чины изображать войну двух государств, хотя и кратковременную,
как разбойничий налет.
Основных причин две. Первая: ложный метод, употребляемый в
истории, позволяющий безнаказанно делать ошибки, высказывать не¬
лепые предположения, возможное считать за доказанное и т.д.
В ряде дальнейших очерков мы покажем много примеров полной
беспомощности историков в решении элементарных задач логики, не¬
вероятной рассеянности, твердой уверенности, что без ошибок работать
нельзя, а главное — личного произвола и фантазии.
Здесь не место входить в рассмотрение ошибок и характеристики ме¬
тода историков, скажем только, что в науках естественных применение
его невозможно, — через самое короткое время представители такого
метода были бы просто выброшены из среды ученых натуралистов.
Вторая причина: необыкновенная податливость в отношении силь¬
ных мира сего. О «суде» истории говорить нельзя, ибо принцип судей:
«чего изволите?» Все в нашей истории, как мы увидим в дальнейшем,
именно в ее толковании, делалось прежде всего под влиянием политиче¬
36

ских соображений, о беспристрастности даже заикаться нельзя. Историю
«делали», выдергивая из ее архивов желаемые факты и создавая картину,
которая требовалась заказчиком. Словом, как на портрете у московского
купца, который требовал от художника, чтобы на его портрете «еп face»
у него был «римский профиль».
Эти две причины создавали узость мышления, выйти из рамок при¬
нятого, даже под влиянием новых фактов, они не были в состоянии.
В результате наши историки никак не могли поверить, что к моменту
появления Руси на страницах всеобщей истории Киевская Русь пред¬
ставляла собой довольно мощное государство, не постеснявшееся
защищать силой свои права в отношении самого могучего государства
той эпохи и области Европы — Византии.
Вот что, однако, писал Иловайский по поводу набега руссов: «Только
новому императору, Василию Македонянину, который в следующем
867 году воцарился на месте убитого им Михаила Ш, удалось богатыми
дарами из золота и серебра и шелковых тканей склонить русских вождей
к миру и возобновить с ними торговые договоры».
Заметьте: «возобновить торговые договоры», — значит, они су¬
ществовали еще до похода па Царьград, именно их-то и нарушили
греки, именно на них-то и базируются дошедшие, к счастью, до нас
договоры Олега и Игоря с греками, постоянно ссылающиеся на «еже
есть прежде уставлено».
Все это не выдумка Иловайского, а заимствовано из греческих
источников, переведенных на латинский язык еще в 1838 году («De
Michaele Theophili filio», «De Basilio Macedone»).
Однако сила предубеждения, косность, методологическая бес¬
помощность, недомыслие, переходящее прямо-таки в тупость, были
настолько сильны, что всем этим твердым историческим данным (как и
многим другим) не придали никакого значения, даже не задумались над
ними. По-прежнему верили, что напали на Царьград скандинавы, что
руссы, может быть, только частично принимали участие в разбойничьем
набеге, что император Византии посылал богатые дары, чтобы только
склонить разбойничью шайку к миру!..
Не только среди историков, но и вообще среди русских культурных
людей не нашлось никого, кто сказал бы: «Послушайте, — врите, но
не завирайтесь!»
В результате начало нашей писанной истории извращено, чужим
народам приписано то, что принадлежит нам. Так называемые патриоты
37

«матушки России» оказались в плену идей германских ученых, подтверж¬
дая тем постулат последних, что славяне вообще «народ неисторический»,
быдло, существующее для унаваживания почвы для других, более высших
народов (подразумевается германских). Какое лакейство мысли, какая
рептильная психология и, главное, какое ученое недоумие!
Отдав должное в оценке не только ученой, но и гражданской дея¬
тельности наших историков, оставив в стороне связанную с этим горечь
досады, извинившись перед читателем за, может быть, слишком резкие
выражения («сііхі еґ апітат Іаечамі!» — «я сказал и облегчил душу»,
лат.), — обратимся к рассмотрению того, какова же была первая стра¬
ница русской истории в действительности и в чем заключаются ошибки
принимаемой почти всеми до сих пор концепции.
Текст русского перевода продолжателя хроники Георгия Амартола
гласит: «Царь же на агаряны изыде, воеват Оорифанта в Констянтине
граде оставивь. Дошедшу же ему Чръныа рекы глаголемы, и ее абие весть
ему епарха посла, яко Русь па Констянтии град идут, Аскольд и Дир
и тем царь прочь не иде. Русь же, внутрь суда вшедше, много убийство
Христианом створили и пришли бо бяху в двоюсту лодей, Констянтин
град оступиша. Царь же дошед едва в град вниде, и с патриархом Фо-
тием к сущий церкви святыа Богородица Влахерне, и абие пакы всю
нощную молбу створиша, и имя же ее приат место некоторому князю
скифянину родом, Влахерну нарицаему, ту ему убиену бывнгу. Паче
божественную святыа богородица ризу с песньми изнесше, в мори скуть
омочивше. Тишине же сущи и морю укротившуся, абие буря с ветром
въета, и вълнам велием въздвигшимся за собь, безбожных Руси лодиа
взмяте и к берегу привержени избиени, яко мало от них от таковыа беды
избегнута и в своаси с побеждением възвратишася».
Если мы сравним этот отрывок с соответственным местом русской
летописи, бросится в глаза, что летопись почти слово в слово пере¬
писала сообщение; только подчеркнутые слова (см. выше) являются
дополнением, а место о Влахерне чуть сокращено.
Указанное сообщение состоит из двух частей: фактической и
фантастической. Последняя описывает торжественное омочение риз
Богоматери в море и, как следствие, бурю, разметавшую ладьи «без¬
божных россов».
Если мы обратимся к речи патриарха Фотия, бывшего главным дей¬
ствующим лицом в торжественной процессии с иконой, то не найдем
38

в ней ни слова о буре. Совершенно естественно, что если молебствие
вызвало ее, то уж кому-кому, а Фотию были все основания приписать
бурю действию молитв, но он, говоря о процессии, ни слова не говорит о
буре, а приписывает удаление руссов неизвестной причине. Очевидно,
история с бурей совершенная фантазия.
Если мы обратимся, однако, к церковным источникам, то поймем и
происхождение этой легенды. Как известно, в практике православной
церкви существует особое молитвословие Богородице — «Взбрагаюй
воеводе победительная», в которой она прославляется за спасение
Царьграда от врагов. Основание этому молитвословию дано совершенно
иным, но сходным по обстоятельствам событием.
Проф. К.И. Зайцев в книге «Киевская Русь» (Харбин, 1942) пишет:
«Память о чудесном избавлении Царьграда живет поныне в церковном
богослужении: возникшее по аналогичному поводу, именно в 626 году,
когда на Царьград напали авары (а среди них под именем скифов и
славяне)».
Таким образом, греческий хронист соединил в одно два похожих
события, перенеся подробности более раннего на более позднее и упу¬
стив из виду сообщение Фотия об этом же событии, хотя он же его и
упоминает.
Неизвестный греческий хронист не заметил даже неувязки в своем
сообщении: если руссы вошли во внутреннюю гавань Босфора («Суд»),
то они должны были оказаться в полной безопасности от бури, — со-
вершешю очевидно, что эта подробность взята из событий 626 года.
Русский летописец-монах, заимствовавший эту историю, несомненно
привел ее в религиозных и поучительных целях, ибо симпатии его явно
на стороне греков-христиан, а не на стороне соплеменников, ибо те в
описываемое время были язычниками.
Одно дело, разумеется, быть монахом XI века, а другое — ученым
историком XIX и XX веков. Однако в этом вопросе между ними оказа¬
лось необыкновенно трогательное единение: религиозные басни русские
историки предпочли точным историческим данным. Даже новейший со¬
ветский комментатор летописи (Д.С. Лихачев, 1950) в весьма обширном
и местами весьма дельном комментарии к ней не счел долгом сообщить
ни слова, что это известие летописи совершенно ошибочно.
Перейдем теперь к рассмотрению фактической части сообщения гре¬
ческой хроники, которая мало чем отличается от фантастической. Года
события не указано, сказано только глухо: «царь же на агаряны изыде»,
39

следовательно, нападение руссов было в момент войны с сарацинами,
которых летописец пренебрежительно называет агарянами (известно,
что сарацины считали себя потомками Авраама и его законной жены
Сарры, другие же народы приписывали им более низкое происхождение:
от рабыни Авраама Агари — отсюда «агаряне»).
Мы не знаем точно, какую реку называли Черной; Д.С. Лихачев,
1950, считает ее Мавропотамом — рекой во Фракии. Однако ясно,
что он ищет ее в совершенно противоположном направлении, т.е. не в
Малой Азии, где жили сарацины (такова глубина анализа современных
комментаторов-историков!).
Отметим, кстати, как пример неряшливого и поверхностного от¬
ношения к делу у того же автора, следующий ляпсус. В начале русской
летописи помещен краткий географический обзор тогдашнего мира.
И вот, между «Ефиопией, прилежащия ко Индом», «другой Ефиопией,
из нея же исходить река ефиопьская Чермна», Ливией, Куринией, Нуми-
дией и т.д. мы находим имя «Фива». Все перечисленные в этом отрывке
названия являются африканскими, естественно, что и «Фивы» следует
искать в Африке. Д.С. Лихачев, однако, пишет: «Фива—Фиваида, гре¬
ческий город в Беотии»! Очевидно, историк Лихачев не знает истории
Египта и той рож, которую играл в ней одно время город Фивы.
Вернемся, однако, к сообщению греческого хрониста. Далее идет до¬
вольно нелепая фраза греческого подлинника, очевидно, испорченного
при переписке или переводе: «И темь царь прочь не иде», т.е. якобы царь,
узнав о нападении руссов, не возвратился, а через строку говорится,
что он «дошед едва в град вниде».
Здесь явная фантазия: царь не мог вернуться мгновенно и прини¬
мать участие в молебне в Царьграде. Во-первых, Царьград был отрезан
флотом руссов от Малой Азии, следовательно, царь физически не мог
добраться до Царьграда, во-вторых, царь не мог возвращаться налегке
без войска, ибо немедленно был бы захвачен в плен, в-третьих, у Фотия
нет ни малейшего указания на присутствие царя, наоборот, он рисует
ужасную картину беспомощности Царьграда: ни царя, ни войска; нако¬
нец, из двух речей Фотия видно, что он позволил себе публично говорить
о царе то, что в его присутствии он никогда не сказал бы.
Можно было бы объяснить неожиданный уход руссов из-под стен
возвращением греческого войска, но об этом нигде ни малейшего на¬
мека. Кроме того, ясно, что это была бы очень джтельная операция,
руссам же ничего не стоило сесть на корабж и уплыть. Таким обра¬
40

зом, и фактическая часть сообщения греческого хрониста (и русской
летописи) явно неверна, — перед нами больше фантастики легенды,
чем действительности истории. Однако легенде поверили (ибо боялись
сильных мира сего), а действительность отбросили. Никто, сколько нам
известно, не сказал прямо и громко, что сообщение—ложь, предпочли
отделываться молчанием.
Перейдем теперь к изложению событий, какими они были, осно¬
вываясь на показаниях Фотия, предпослав несколько слов о личности
Фотия и его литературном наследстве.
Фотий был (820—6.П.891) родственником царицы Феодоры, матери
императора Михаила Ш, происходившим из богатого и знатного рода
патрициев. Есть намеки, что в его жилах текла хазарская кровь, так как
император Михаил Ш в пылу гнева обозвал его «хазарской мордой».
Фотий был ученым, страстным любителем наук, преподававшим их
и своим, и чужим: в его доме собиралось избраннейшее общество того
времени; женат он не был.
В государственной жизни он принял участие сначала как посланник к
багдадскому халифу Мотазему, затем занимал пост первого меченосца и
государственного секретаря при царе Феофиле (до смерти его в 840 или
841 г.), затем во время малолетства Михаила Ш был председателем
государственного совета, т.е. фактически правил государством.
В дальнейшем, будучи светским человеком, он все же был избран
в 857 году патриархом, на каковом посту и пробыл до конца сентября
867 года, когда был совершен дворцовый переворот Василием Маке¬
донянином.
Его избрание в патриархи вызвало резкий протест со стороны
римско-католической церкви, однако именно из переписки папы Ни¬
колая с Византией по этому поводу мы узнаем ряд интересных подроб¬
ностей, ценных для познания истории Руси.
Затем с 878 и по 886 год Фотий вторично был патриархом, но потом
отстранен и умер в изгнании.
Литературное наследство Фотия весьма значительно, однако, несмо¬
тря на выдающееся значение его для русской истории и истории русской
церкви, оно почти совершенно не изучено русскими историками, ни
светскими, ни духовными. Это факт поразительного разгильдяйства и
беспорядка в русской исторической науке.
Если уж Иловайские, Ключевские, Платоновы не имели времени
для изучения наследства Фотия, то Голубинские, епископы Макарии
41

и другие профессора Духовной академии имели, кажется, достаточно
времени, чтобы заинтересоваться эпохой начала христианства на
Руси. Все духовные источники, архивы монастырей были для них
открыты, знали они отлично латынь и греческий, но они предпочли
ленивый комфорт своих палат и келий изучению истоков христи¬
анства. Принимая во внимание колоссальные богатства русской
православной церкви в прошлом, неограниченные возможности для
работы, можно было ожидать наличия в русском тщательном перево¬
де не только всего наследия Фотия, но и многих других источников;
этого не сделано.
«Вера без дел — мертва есть!» Дел не было, это свидетельствует,
какова была вера.
Единственным русским автором, частично исследовавшим наследие
Фотия, был архимандрит Порфирий Успенский, опубликовавший в
1864 году «Четыре беседы Фотия, святейшего архиепископа Констан¬
тинопольского» (СПБ) и снабдивший греческий текст и русский перевод
«бесед» сравнительно весьма дельными рассуждениями.
Этот архимандрит показывает в своих комментариях, что он был
куда «быстрее разумом» многих записных историков, однако и в его
комментариях находим немало погрешностей.
История работы Порфирия Успенского такова: в библиотеке Ивер-
ского монастыря на Афоне он нашел в декабре 1858 года беседы Фотия
«в особой книге, написанной на бумаге, в лист, 26-го июля месяца
1628 года, в день субботний».
«Эта книга, принадлежавшая константинопольскому патриарху Дио¬
нисию, содержит два послания Фотия к римскому папе Николаю и одно
послание к Антиохийской церкви, семнадцать правил святого и велико¬
го собора, бывшего при Фотие в храме святых апостолов, шестнадцать
бесед сего патриарха, и его же 275 писем к разным лицам, сочинение
под названием “Амфилохия” и два рассуждения о теле и душе».
Четыре беседы из шестнадцати были немедленно скопированы и за¬
тем изданы в 1864 году. Таким образом, на издание тоненькой книжечки
ушло более 5 лет! Темп изучения крайне медленный, хотя мы должны
быть благодарны П. Успенскому и за то, что он сделал. Из его данных
видно, что он нашел целую рукописную коллекцию творений Фотия и
275 писем его к разным лицам. Все это оказалось втуне: с 1864 года и
до сих пор русские историки не ударили палец о палец для изучения и
опубликования этих замечательных сочинений.
42

Мы не знаем, какие драгоценные сведения содержат эти 275 писем,
но знаем стороной, что в других произведениях имеется ясное указание
Фотия, что крещение Киевской Руси совершилось еще до Владимира
Великого, по крайней мере за 100 лет. И этот исключительного значения
факт так и остался не освещенным русскими историками! Конечно,
об этом немногие писали, но написанное ими осталось почему-то на
задворках, в тени, и на страницах больших курсов истории России не
всплыло.
Конечно, не следует думать, что коллекция творений Фотия, на¬
ходившаяся на Афоне, была полной, — наверное в других монасты¬
рях, архивах, библиотеках и т.д. хранятся и другие его сочинения,
но наши ученые совершенно не позаботились их открыть, собрать
и использовать то, что имеет непосредственное отношение к нашей
истории.
Фотий за 71 год своей жизни, занимая такое высокое положение,
видел немало и, конечно, сталкивался прямо или косвенно с руссами,
и до, и после их похода на Царьград, в особенности по делам церкви.
Несомненно также, что сохранились не только письма Фотия к его
корреспондентам, но и письма их к нему. Из этих писем мы можем
почерпнуть исключительно важные сведения о нашей истории, так, на¬
пример, в письме папы Николая мы находим упоминание о нападении
руссов на Царьград; подробностей в нем нет, но зато мы имеем возмож¬
ность хотя бы с точностью до года датировать его письмо и тем самым
установить крайнюю границу даты этого похода, которая до сих пор
еще колеблется между 860 и 865 годами.
Время жизни Фотия (820—891) падает на исключительно интерес¬
ный и вместе с тем темный период русской истории, поэтому непре-
мешюй и безотлагательной обязанностью русских историков является
изучение литературного наследства Фотия и его корреспондентов, — это
«conditio sine qua поп». Может быть, ничего особенно замечательного
и не найдется, но знать, что в этом источнике нет ничего более инте¬
ресного, — необходимо.
Если историки этого не понимают, то русская культурная обществен¬
ность, интересующаяся судьбами своей родины, имеет все основания
потребовать сделать это.
Конечно (насмешка судьбы!), для этого следует какому-нибудь
комсомольцу, истощившему свой ум на творениях Маркса, Энгельса,
Ленина, Сталина, съездить на Афон и изучить досконально греческий
43

язык, но ведь ничего другого не остается. Сделать это надо хотя бы в
порядке антирелигиозной пропаганды, чтобы показать, какими пустоз¬
вонами были деятели царской русской церкви.
С другой стороны, и за границей, где имеются даже богословские
институты, следовало бы подумать о том, что в библиотеках Лондона,
Парижа и в особенности Рима имеется немало материалов к истории
русской православной церкви; на религиозных заумствованиях далеко
не уедешь, в лучшем случае они явятся уделом полудюжины лиц вокруг
богословского института, но не далее.
Переходим теперь, наконец, к изложению самых бесед, но и здесь
еще надо сказать несколько слов. Так как в них много благочестивых
рассуждений, цитат из религиозных книг, цветов церковной риторики
и т.д., то мы выпустим все это из них, обратив внимание только на то,
что имеет какое-то отношение к нашей теме.
Для удобства мы будем комментировать беседы по отрывкам, не
откладывая разъяснения до конца беседы. Этим достигается полная
ясность в толкованиях, ибо толкование будет непосредственно вы¬
текать из текста и последующее будет восприниматься уже в свете
выясненного предыдущего.
К сожалению, мы не имеем возможности останавливаться здесь
на рассмотрении комментарий самого П. Успенского, которые пред¬
ставляют значительный интерес. Много в них есть очень ценного, но
имеются и сумбурные вещи, в особенности там, где П. Успенский от¬
ходит от непосредственного толкования бесед, а касается его личных
взглядов на историю. В будущем, если позволят обстоятельства, мы
еще надеемся вернуться к ним. Во всяком случае, из комментариев
Успенского ясно, что уже в 1864 году ему, духовному лицу и не исто¬
рику по специальности, было ясно значение бесед Фотия для нашей
истории, он их правильно понял, печатно это огласил, но... историки
остались глухи.
Перевод Успенского далеко небезупречен, но мы не имеем никакой
возможности останавливаться на шлифовке деталей.
Остается сказать несколько слов об условиях, в которых произ¬
носились беседы. Первая была произнесена Фотием в переполненном
народом храме в момент, когда пригороды Царьграда пылали, и греков
спасали от руссов только высокие, крепкие стены. Вторая беседа была
непосредственно после ухода руссов и полна еще не заглохшими, только
что отошедшими переживаниями.
44

ПЕРВАЯ БЕСЕДА ПАТРИАРХА ФОТИЯ
ПО СЛУЧАЮ НАШЕСТВИЯ РОССОВ
(Выражение «по случаю нашествия россов» является оригинальным
заглавием бесед, а не добавлено П. Успенским.)
В первом разделе среди риторики мы находим: «И как не терпеть
нам страшных бед, когда мы убийственно рассчитались с теми, которые
должны были нам что-то малое, ничтожное». Здесь явное указание,
подкрепляемое и дальнейшим, что какие-то руссы были убиты в Кон¬
стантинополе из-за ничтожного долга. Из выражения «должны были
нам» трудно понять, были ли убитые русские должны грекам частным
лицам, или были должниками греческого государства.
Далее: «Не миловали ближних: напротив, как только избавлялись
от тяготевших над нами устрашений и опасностей, поступали с ними
гораздо суровее, не помышляя ни о множестве и тяжести собственных
долгов, іш о прощении их Спасителем, и не оставляя сорабам малейшего
долга, которого и сравнить нельзя с нашими долгами. Многие и великие
из нас получали свободу (из плена) по человеколюбию: а мы немногих
молотильщиков бесчеловечно сделали своими рабами».
И в этом отрывке явно сквозит упрек Фотия соотечественникам за
бесчеловечность в отношении руссов. К сожалению, он говорит наме¬
ками, ибо говорит о фактах, в то время всем известных. Он указывает
на неблагородство поведения греков: сами они, даже знатного проис¬
хождения, получали свободу из плена просто по человеколюбию, а когда
молотильщики хлеба (очевидно, руссы) оказались несостоятельными
должниками, — греки превратили их в рабов.
Во втором отделе мы находим: «Да теперь я не вижу и пользы от
слез. Ибо, когда перед нашими глазами мечи врагов обагряются кровью
единоплеменников наших, и когда мы, видя это, вместо помощи им,
бездействуем, потому что не знаем, что и делать»... Отсюда следует,
что Царьград был в полной растерянности и не оказал населению при¬
городов никакой помощи.
Далее имеется замечательный, но совершенно непонятный нам из-за
незнания событий отрывок: «Почему ты (подразумевается вообще грек)
острое копье друзей своих презирал, как малокрепкое, а на естественное
сродство плевал, и вспомогательные союзы расторгал, как бешеный, как
озорник и бесчеловечный человек?»
45

В этом отрывке ясно, что речь идет о чем-то общегосударственном,
и недаром П. Успенский толкует место об остром копье друзей, как
указание на недоучитывание силы руссов, бывших дотоле друзьями
Византии.
Вполне возможно, что и выражение «вспомогательные союзы» также
относится к руссам, договор с которыми греки расторгли. К сожалению,
выражение «естественное сродство» остается темным, и возможно, из-за
несовершенства перевода Успенского.
В третьем отделе беседы нет ничего для нас интересного.
В четвертом мы находим: «Горько мне от того, что я дожил до таких
несчастий; от того, что мы сделались поношением соседей наших, подраж-
нением и поруганием окружающих нас; от того, что поход этих варваров
схитрен был так, что и молва не успела оповестить нас, дабы мог кто-либо
подумать о безопасности, и мы услышали о них уже тогда, когда увиде¬
ли их, хотя и отделяли нас от них столькие страны и народоначальства,
судоходные реки и пристаншцные моря. Горько мне от того, что я вижу
народ жестокий и борзый, смело окружающий наш город и расхищающий
предместья его. Он разоряет и губит все: нивы, жилища, пажити, стада,
женщин, детей, старцев, юношей, всех сражая мечем, никого не милуя,
ничего не щадя. Погибель всеобща. Он, как саранча на ниве и как ржавчина
на винограде, или страшнее, как жгучий зной, тифон, наводнение, или не
знаю, что и сказать, явился в стране нашей и сгубил жителей ее».
Из этого отрывка исчерпывающе ясно, что нападение руссов было
не грабежом, а в первую очередь колоссальным погромом. (И не на¬
смешка ли судьбы, что руссы появились на сцене истории прежде всего
как погромщики, недаром русское слово «погром» вошло, кажется, во
все европейские языки.)
В бешенстве, в неудержимой жажде мести руссы били, жгли и уни¬
чтожали все живое и представляющее ценность (подробности ниже).
(Кстати, какой урок морали и солидарности дает нам прошлое —
тогда за гибель всего нескольких соплеменников поднимался весь народ,
образуя могучий кулак, борющийся за справедливость, — ныне целые
нации отдаются на поругание только ради трусливого сбережения от¬
носительно спокойного «сегодня».)
Отметим также факт, интересный для истории виноградарства:
уже тысячу лет назад «ржавчина» — болезнь винограда — была бичом
этой культуры: бедствие от набега руссов сравнивается с результатом
действия ржавчины.
46

В пятом отделе Фотий, между прочим, говорит: «Где теперь царь
христолюбивый? Где воешіьіе станы? Где оружия, машины, военные
советы и приготовления? Не других ли варваров нашествие передви¬
нуло и привлекло все это? Государь давно трудится за границею, и с
ним бедствует воинство его: а нас губит явное истребление и убийство,
одних уже постигшее, а других постигающее.
«Этот скифский, жестокий и варварский народ, выскочив из-за са¬
мых Пропилеев города («Пропилеи — загородные ворота в виде наших
триумфальных», примечание Успенского), как дикий вепрь расположил¬
ся около него. Кто же за нас выйдет на брань? Кто выстроится против
врагов, когда никого у нас нет, а мы отовсюду стеснены?»
Этот отрывок совершенно убивает легенду о том, что царь был
в Царьграде или вернулся в него (сказано ясно — «государь давно
трудится за границей», значит, его отделяет от Царьграда большое
расстояние).
Далее, слово «государь», а не «государи», дает чрезвычайно ценное
указание на то, что поход был до коронования Василия Македонца
Михаилом Ш в соимператоры.
Наконец, что особенно важно, Фотий прямо называет напавших
народом скифским. Никогда скандинавов скифами не называли, а вот
руссов — сколько угодно.
«О, град-царь! — далее взывает Фотий. — Какие беды столпились
вокруг тебя! И твоих утробных чад, и твои красивые предместья до
самой Крепости, и пристани моря, распределенные жребием по обычаю
варваров, поядают меч и огонь».
Здесь интересны два указания: 1) что руссы не только убивали и
грабили, но и жгли, — явный признак озлобления и, следовательно,
мести, 2) Фотий знал о том, что «варвары» делили свою добычу жре¬
бием (очевидно, это был тогдашний обычай), либо все же был кто-то,
осведомлявший, что делается за стенами города.
«Приди ко мне, — далее взывал Фотий, — сострадательнейший из
пророков, и оплачь со мною Иерусалим, не тот древний матероград
одного народа, разросшегося от одного корня в двенадцать племен,
но град всей вселенной, какую только озаряет христианская вера,
град древний, прекрасный, обширный, блестящий, многонаселенный
и роскошный: оплачь со мною этот Иерусалим, еще не взятый и не
падший в прах, но уже близкий к погибели'и расшатываемый под¬
капывающими его».
47

Из последних слов видно, что руссы вели подкоп под стены, намере¬
ваясь проникнуть в город. В дальнейшем мы найдем указание, что они
одновременно насыпали и вал под стенами, чтобы через него получить
доступ в самый Царьград; это указывает, что руссы вели правильную
осаду города.
«О, град, царь едва не всей вселенной! Какое воинство ругается над
тобою, как над рабою! — необученное и набранное из рабов!»
Интересно, что даже патриарх не может скрыть своего греческого
презрения по отношению к необученным рабам-славянам.
«О, град, украшенный добычами многих народов! Что за народ
вздумал взять тебя в добычу? О, град, воздвигший многие победные
памятники после поражений ратей Европы, Азии и Ливии! Как это
устремила на тебя копье рука варварская и черная, и поднялась, чтобы
поставить памятник победы над тобою? Ибо все идет у тебя худо, что и
необоримая сила твоя умалилась, как у больного отчаянно, и слабый и
ничтожный неприятель смотрит на тебя сурово, пытает на тебе крепость
руки своей, и хочет нажить себе славное имя.
О,	царица городов царствующих! Многих союзников ты избавляла
от опасностей, и многих преклонявших колена защищала оружием: а
теперь сама ты обречена на истребление, и лишена помощников».
И здесь в речи Фотия чувствуется какой-то намек, нам неясный, на
то, что Византия осталась без союзников, очевидно, по своей же вине.
Повидимому, недоброжелательство их по отношению к Византии и по¬
зволило руссам напасть на Царьград как гром среди ясного неба.
Седьмой и восьмой отделы посвящены риторике и проповедничеству
и ничего интересного для нас в себе не заключают.
Остается добавить, что эту речь Фотий говорил в переполненном людь¬
ми храме в момент, когда руссы уже свирепствовали в предместьях.
ВТОРАЯ БЕСЕДА ПАТРИАРХА ФОТИЯ
ПО СЛУЧАЮ НАШЕСТВИЯ РОССОВ
(Эта беседа патриарха Фотия состоялась уже после ухода россов,
по всей видимости, весьма скоро после первой.)
В первом отделе находим: «Так точно и теперь разразилась у нас
внезапная буря, как явное обличение нас в грехах наших. Она совершен¬
но не похожа на другие нападения варваров: напротив, и нечаянность
48

нашествия, и чрезвычайная быстрота его, и бесчеловечность варварского
народа и жестокость его действий, и свирепость нрава доказывают, что
поражение, как громовая стрела, было ниспослано с неба».
Из этого видно, что нападение руссов произвело на Царьград по¬
трясающее впечатление.
Второй отдел гласит: «Поистине, гнев Божий бывает за грехи наши:
гроза скопляется из дел грешников: без наказания не обходится нерас¬
каянность в преступлениях. А чем страннее, ужаснее и беспримернее
нашествие нахлынувшего народа, тем более обличается чрезмерность
грехов.
«С другой стороны, чем неименитее и незначительнее народ, кото¬
рый до нападения на нас ничем не дал себя знать, тем больший стыд
нам приписывается, и выше ставится памятник бесславия, и пуще чув¬
ствуется боль от бичей. Ибо когда слабейшие и презираемые одолевают
блестящих по виду и необоримых по силе, тогда поражение бывает
нестерпимо, несчастье безутешно, память о бедствиях неизгладима».
В этих словах Фотия чувствуется неописуемая глубина уязвления
гордого патриция, побитого презираемыми им плебеями. Зато боль его
уязвленной гордости говорит нам ясно, что нападали на Царьград не
скандинавы, — нападал народ, который до этого «ничем не дал себя
знать». Тевтонские бредни о скандинавах рассыпаются, как карточный
домик, и теория норманистов (несмываемый позор русской историче¬
ской науки) гибнет.
Послушаем дальше: «Так, мы побиты нашими беззакониями, из¬
нурены страстями, унижены грехами, сгублены злыми делами, и стали
поношением и поруганием соседей наших (господа норманисты, вы
слышите это?). Ибо те, которых усмиряла самая молва о Ромеях, те
подняли оружие против державы их, и ударили в ладоши, борзясь и
надеясь взять Царьград, как птичье гнездо, разорили окрестности его,
истребили все до самой Крепости его, жестоко умертвили всех захва¬
ченных и смело окружили город, сделавшись отважными по причине
нашего бедствия, так что мы не смели и посмотреть на них прямо и
неробко, напротив, расслабели и упали духом от того самого, от чего
им повадно было воевать мужественно. Ибо эти варвары справедливо
рассвирепели за умерщвление соплеменников их, и благословпо
требовали и ожидали кары, равной злодеянию».
Отсюда ясно, что напали на Царьград соседи (а не скандинавы за
тридевять земель), неименитые, ничем себя не заявившие, тихие (но
49

таившие в себе потенциально колоссальную энергию воли) и рассви¬
репевшие, когда не получили от греков законного удовлетворения за
убийство их соплеменников из-за грошового денежного рассчета.
Они обрели мужество, объясняет Фотий, потому что стояли за
правое дело, греки же, сознавая свою несправедливость, совершенно
упали духом.
«А наши от страха, от поражения, расслабели так, что страдания
захваченных начали ставить в зачет собственного имени, и вообра¬
жением придумывать: кто бы должен отомстить за несчастных. Ибо
когда нечаянный ужас внезапно проник в изгибы сердца и произвел в
нем жестокую боль, тогда из предсердия, как из источника, трусость
дрожью пробежала по всему телу и обессилила даже тех, которым
предоставлено судить о войне».
Третий отдел, ввиду его исключительного интереса, приводим
полностью.
«Народ, ничем не заявивший себя, народ, считаемый наравне с рабами,
неименитый, но приобретший славу со времени похода к нам; незначи¬
тельный, но получивший значение, смиренный и бедный, но достигший
высоты блистательной и наживший богатство несметное, народ, где-то
далеко от нас живущий, варварский, кочевой, гордый оружием, не имею¬
щий стражи (внутренней), неукоризненный, без военного искусства, так
грозно, так мгновенно, как морская волна, нахлынул на пределы наши и
как дикий вепрь истребил живущих здесь, словно траву, или тростник, или
посев, — и какое наказание свыше! — не щадя ни человека, ни скота, не
жалея женского бессилия, не милуя нежных младенцев, не уважая седины
старцев, не смягчаясь воплями, кои укрощают и зверей, но буйно сражая
мечом всякий возраст и пол раздельно».
Здесь мы прервем цитату и спросим себя: к кому могла отно¬
ситься подобная характеристика — к руссам-славянам или руссам-
норманнам?
Что мы знаем о руссах-славянах до похода на Царьград? — реши¬
тельно ничего. Именно о них и говорит Фотий — «народ, ничем не
заявивший себя».
Что мы знаем о «руссах»-скандинавах? Перед ними трепетала вся
Средняя и Южная Европа. В 834, 835 и 836 годах норманны нападали
на Фрисландию (главным образом на Дорестад), в 836 году они сожгли
Антверпен, в 837 году они разграбили Валькерен, в 838 году буря рас¬
сеяла их флот, но в 839 году они вновь напали на Дорестад,
50

В период 840—850 годов происходят нападения норманнов не
только на фризское побережье, но и на Францию, Германию и Англию.
В 842 году был взят и разграблен Квентовик и вся страна между Ро¬
честером и Лондоном. В 844 году была разорена Севилья в Испании.
В 845 году Гамбург и Париж подверглись грабежу и опустошению.
В 850 году Англия подвергается нападению флота из 350 судов, значи¬
тельная часть ее разграбляется, и только Лондон с трудом избавляется
от той же участи.
Нападения норманнов учащаются, и область их действий расширя¬
ется. Паника царит такая, что в «Отче наш» народ молит не об «избави
нас от лукавого», а «избави нас от ярости норманнов» (кстати отметим,
что никто норманнов Русью не называл).
В 859 году группа норманнов вновь разорила Севилью, добралась
до Марокко, поднялась по Роне, попутно сжегши Арль и Ним, оттуда
попала в Италию, и часть ее добралась даже до Греции. Интереснее
всего, что весь этот путь разбойничьей экспедиции можно установить
шаг за шагом по арабским источникам. Можно себе представить, каково
было впечатление от этих набегов, если они регистрировались самым
подробным образом даже арабами!
Все это было до 860 года, когда русь-славяне появились на страни¬
цах истории, как народ, ничем не заявивший себя. Это они — «народ
непочетный», это они считались наравне с рабами, это славяне-руссы
были «народ неименитый», ибо у них не было королей со славой, гре¬
мевшей по тогдашнему миру.
Фотий говорит: «незначительный, но получивший значение» — это о
норманнах? «Смиренный и бедный» — это о норманнах? «Без военного
искусства» — это о норманнах? Словом, свидетельство Фотия реши¬
тельно и безоговорочно опровергает все домыслы норманистов.
Продолжим, однако, цитату. «Чего не видели мы? Младенцы ли¬
шались сосцов, молока и самой жизни, и нерукотворенными гробами
им служили те камни, о которые они были разможжаемы. А матери их
жалостно рыдали, и зарезываемые, или разрываемые, в истоме умирали
подле малюток своих. Жалко слушать это, более жалко видеть. О та¬
ком зрелище лучше молчать, нежели говорить. Не знаешь, на кого тут
смотреть, на губителей, или на страдальцев.
Лютость губила не одних людей, но и бессловесных животных, во¬
лов, коней, куриц и других, какие только попадались варварам. Лежал
мертвый вол и подле него мужчина. У коня и юноши одно было мерт¬
51

венное ложе. Кровь женщин сливалась с кровью куриц. А что делалось
над мертвыми телами? И то, и то!
Речные струи превращались в кровь. Некоторых колодезей и во¬
доемов нельзя было распознать, потому что они через верх наполнены
были телами, а другие едва заметны были, и то потому, что трупы были
бросаемы в ближайшие к ним водохранилища. Мертвые тела загноили
нивы и завалили дороги. Рощи сделались непроходимы более от тру¬
пов, чем от поростков и чащи. Пещеры наполнены были мертвецами.
Горы и холмы, лощины и долины ничем не отличались от городских
кладбищ. Так велико было поражение. Вдобавок губительная язва от
войны, носимая на крыльях грехов наших, перелетала с места на место,
заражая что попадется».
Последнее обстоятельство указывает на то, что пребывание руссов
не было слишком кратковременным, если успела распространиться
даже и зараза.
В четвертом разделе мы между прочим находим: «Как все тогда
смешалось, и как город едва не был поднят на копье! Когда легко было
взять его, а трудно защитить, тогда по крайней мере от воли неприятелей
зависело — пострадать ему или не пострадать; когда же спасение его
зависело уже от расчетов их по пальцам и сохранение его — от их ве¬
ликодушия, тогда не много было разницы, лучше сказать, было гораздо
лучше сдаться городу скорее, чем не сдаваться долго».
В этих словах Фотия видна ясно психология византийца, видевше¬
го беспомощность пассивного сопротивления и надежду на то, что с
городом, сдавшимся сразу, поступят не так жестоко, как после долгой
осады.
В пятом разделе мы находим: «Помните тот трепет, те слезы и
рыдания, кои тогда были во всем городе, впавшем в крайнее отчаяние?
Помните ту мрачную и страшную ночь, когда жизнь наша догорала с
последними лучами солнца, и заря бытия нашего поглощалась глубоким
мраком смерти?
Помните тот час, несносный и горький, когда в виду нашем
плыли варварские корабли, навевавшие что-то свирепое, и дикое и
убийственное? Когда это море, утихнув, трепетно расстилало хребет
свой, соделывая плавание их приятным и тихим, а на нас воздымало
шумящие волны брани? Когда они проходили перед городом и угро¬
жали ему, простерши свои мечи? Когда вся человеческая надежда
убыла из человеков, и единственное убежище оставалось только у
52

Бога? Когда мрак объял трепетные умы, и слух отверзался лишь для
одной вести: “варвары уже перелезли через стены: город уже взят
неприятелем”?»
Этот отрывок интересен, главным образом, описанием настроения в
Царьграде в момент появления руссов; так как в истории играют боль¬
шую роль и эмоции, то этот отрывок долженствует быть включенным
в каждый курс русской истории.
В отделе шестом мы находим: «...когда Ее ризу носили все до одного
вместе со мною для отражения осаждающих... тогда... гнев Его утих и
помиловал Господь достояние свое, поистине, эта досточтимая одежда
есть риза Богоматери. Носилась она вокруг этих стен: и неприятели,
непостижимо как, обращали тыл свой. Покрывала она город: и насыпь
их рассыпалась, как по данному знаку. Приосеняла она осажденных:
и осада неприятелей не удавалась сверх чаяния, которым они окрыля¬
лись. Ибо, как только девственная риза эта обнесена была по оной стене,
и — варвары сняли осаду города, — и мы избавились от ожидаемого
плеча, и сподобились нечаянного спасения».
Из отрывка ясно, что омочение ризы Богоматери в море — либо
вообще фантазия греческого хрониста, либо заимствовано из событий
626 года. Сам Фотий, несший ризу, не говорит об омочении ни слова,
не говорит он и о буре. Интересно явное указание на насыпь, насыпав¬
шуюся руссами для проникновения в город.
«Неожиданно было нашествие врагов, но нечаянно и удаление их;
чрезмерно негодование, но неизреченна и милость; невыразимо устраше¬
ние их, но посрамительно и бегство. Их привел к нам гнев их: но за ними,
как мы видели, следовала Божья милость и отвратила их набег».
Здесь Фотий снова совершенно ясно указывает, что причиной по¬
явления руссов был «гнев их», значит, не грабеж, а месть привлекла
руссов к Царьграду.
В седьмом отделе, исключительно назидательном, есть одно заме¬
чательное место: «Как отважился бы кто одолеть врагов, когда у себя
питает разрушительные раздоры и вражды, когда неразумная ярость
овладевает самодержавным умом и склоняет убить ближнего, который,
быть может, не сделал никакой неправды?»
И в дальнейшем есть прямой намек на недостатки самодержца, по
приказанию которого, очевидно, должники-руссы и были убиты.
Восьмой отдел заключает в себе исключительно религиозную ри¬
торику.
53

Таково содержание двух бесед патриарха Фотия о нашествии руссов
на Царьград. Огромный интерес их для русской истории очевиден, од¬
нако беседы до сих пор не переведены как следует на русский язык.
Несмотря на огромную пользу перевода Успенского, перевод его
не может считаться удовлетворительным. Он сделан таким «богобо¬
язненным» языком, что многие выражения совершенно непонятны
обыкновенному культурному читателю. В сущности, беседы пере¬
ведены на особый духовный жаргон, которого, увы, мы уверены, с
точностью не понимают и духовные лица. Что значат, например,
выражения: «благословно требовали», «пристанищные моря», «раз¬
жидили землю», «от музыкальных разжиганий», «со-рабы», «народ
варварский, неукоризненный» и т.д.?
Есть в переводе места, которые являются «личными чтениями»
П. Успенского, т.е. его толкованиями; в одних местах с ним можно согла¬
ситься, в других нельзя. В переводе огромного количества слов имеется
уклонение от совершенно точного значения греческого подлинника.
Отмечая это, мы не берем на себя задачи исправлять перевод, — это
надлежит сделать другим, более компетентным лицам.
Не можем мы остановиться и на комментариях Успенского, которые
в общем дельны, зато заключают в себе отражение довольно нелепых
общих представлений Успенского. Он, например, считает, что руссы
не были ни славянами, ни скандинавами, а яфетидами (очевидно,
Успенский был предтечею академика Н.Я. Марра), даже в самом слове
«славяне» он усматривает составное: «слав» и «ионы» и т.д.
Эти недостатки, однако, касаются рассуждений самого Успенского,
самый же костяк бесед Фотия разбивает в пух и прах все построения
норманистов, как в целом, так и в деталях.
Попытаемся теперь подвести итоги и сделать выводы из сообщения
Фотия.
1.	Версия русской летописи, заимствованная из хроники продол¬
жателя Георгия Амартола (или общего источника), что Русь потерпела
поражение под Царьградом из-за разразившейся бури, — совершенно
ложна. В действительности не только Фотий, но и многие другие грече¬
ские и западноевропейские источники говорят о том, что Русь вернулась
с триумфом (в дальнейших очерках читатель найдет документальные
свидетельства этого). Хотя наши историки (только некоторые!) об этом
и пописывали, но в курсах русской истории ошибочность сведения
русской летописи осталась неподчеркнутой. Именно огромная победа
54

дала основание руссам всплыть на поверхность мировой истории. Таким
образом, было не поражепие, а победа.
2.	Версия греческого хрониста о буре в 860 году является безусловно
ошибочной. По-видимому, эта подробность заимствована из описания
другого, аналогичного события в 626 году, и молитвословие «Взбран-
ной воеводе победительная» основано более на событии 626-го, а не
860 года. Таким образом, историки предпочли религиозную фанта¬
стику исторической действительности.
3.	Указание некоторых русских летописей (в сущности, большин¬
ства их), относивших поход руссов на 866-й год и отметивших под
867 годом, что Аскольд и Дир вернулись из Царьграда «в мале дру¬
жине и бысть в Киеве плач велий», — дает основание для следующих
противоположных предположений, либо: а) это сообщение является
экстраполяцией ложного сообщения греческого источника, так ска¬
зать, его логическим развитием, и, следовательно, русский летописец
виноват в фальсификации истории (вывод чрезвычайно важный, ибо
подобных мест мы можем ожидать найти и на дальнейших страницах
летописи), либо: в) сообщение о неудачном походе Аскольда и Дира в
866 году верно, но ему предшествовал другой, удачный поход 860 года,
и, вероятно, под предводительством других вождей, ибо, если относить
поход к 860 году, то Аскольд и Дир должны были появиться в Киеве
еще до призвания варягов в 862 году (а это переворачивает всю нашу
хронологию и историю, хотя и не является невероятным).
4.	Нападение было совершенно неожиданным и внезапным: греки
в Царьграде узнали о нападении почти в тот момент, как увидали суда
неприятеля. Подобное нападение могло быть совершено только бли¬
жайшим соседом (как и указано Фотием), а не варягами, отделенными
от Византии тысячами километров. Пока варяги перетаскивали бы во¬
локами свои 360 судов (эту цифру дают западноевропейские историки),
переправляли бы их по днепровским порогам, — посланники печене¬
гов, хазар, греков и других народов-соседей оповестили бы Царьград
своевременно.
Повидимому, поход был задуман типа сухопутного, «изгоном», т.е.
налегке и ненадолго, именно только с целью отомстить. Возможно, что
для обмана бдительности греков был избран и необычный путь (может
быть, по Донцу, Дону и Азовскому морю, может быть, и через реку
Молочную, как это впоследствии проделывали украинские казаки при
нападении на турецкое побережье). Во всяком случае, русские могли
55

подготовить и произвести неожиданное нападение, скандинавам же это
было положительно невозможно. К тому же есть все основания пред¬
полагать, что руссы напали на Царьград не случайно, а именно выбрав
время, когда там не было ни царя, ни войска. Для этого необходимо
было организатору похода быть по возможности ближе к Царьграду,
чтобы, получив известие, немедленно двинуться на Византию. Такой
осведомленностью ввиду дальнего расстояния скандинавы располагать
своевременно никак не могли.
5.	Хотя обе беседы имеют в заглавии «по поводу нашествия “россов”»,
можно думать, что это не слова самого Фотия, а переписчиков его речей,
ибо народа «рос» в самом тексте он ни разу не упоминает, не упоминает
он также ни разу ни слова «норманн», ни слова «варяг», — он говорит о
неприятеле все время описательно. Почему это так—неизвестно. Во вся¬
ком случае, факт этот говорит в пользу того, что нападавшие были именно
славяне, которых он просто называет варварами, а не варяги-норманы,
которых знали слишком хорошо, чтобы не называть их по имени.
6.	Описание черт нападавшего народа ясно говорит, что это могли
быть только славяне: «народ скифский», «ничем не заявивший себя»,
«смиренный и бедный», «живущий где-та далеко на севере», «считае¬
мый наравне с рабами», «незначительный, но приобретший значение со
времени нападения», «необученный, без военного искусства» и т.д.
Других своих соседей с севера—болгар, угров, печенегов, хазар —
греки знали отлично, кроме того, ни один из этих народов не имел флота.
Поэтому ближним соседом и вместе с тем самым неизвестным из-за
обширности территории было только государство славян.
7.	Нападающие принадлежали к давно известному народу, бывшему
еще до того в торговых сношениях с Царьградом. Сама война возникла
из-за неуплаты их представителями долга. Это не был народ, свалив¬
шийся как снег на голову, неизвестно откуда. Фотий знал его, ибо дает
довольно точную и подробную его характеристику, но он им не инте¬
ресовался, ибо тот не играл видной роли. Если бы это были неведомые
пришельцы, то об этом непременно было бы сказано.
8.	Причиной нападения вовсе был не грабеж, а месть. Руссы, про¬
живая в Царьграде, были должны какую-то малость, но по-видимому, не
частным лицам, а государству. Михаил Ш, отличавшийся взбалмошно¬
стью (о чем мы находим ясные намеки у Фотия), приказал расправиться
с ними. Одних просто убили, других сделали рабами из-за несостоятель¬
ности (обычнейший прием в древности). На требования руссов наказать
56

убийц греки ответили отказом (вероятно, именно потому, что в деле
был замешан сам император). Тогда руссы подготовили тайную кара¬
тельную экспедицию именно на Царьград, чтобы отомстить убийцам.
Невероятная жестокость, проявленная руссами, объяснялась именно
этим: они «справедливо рассвирепели» за гибель своих соплеменников.
Что проделывали руссы с телами убитых, Фотий даже не осмеливается
называть. Трупы намеренно сбрасывались в колодцы, чтобы причинить
наибольшую пакость.
9.	Нападение на Царьград вовсе не было нападением грабителей, а
войной двух государств, причем нападающее защищало свои междуна¬
родные права и (имеем основания думать) настаивало на выполнении
договоров. Из-за отдаленности времени мы не имеем текста первых
договоров руссов с греками, но в самых древних, дошедших до нас,
уже есть упоминание о существовании предшествующих договоров,
а в самом тексте есть статья, говорящая, что в случае убийства пред¬
ставителей одной из сторон она вправе требовать от другой смерти
убийцам и возмещения материальных убытков. Очевидно, того же
самого требовали руссы и перед 860 годом.
10.	Прямое указание русских летописей, вся последующая история
(войн и договоров), наконец, логика вещей, ясно говорит, что нападаю¬
щие были славянами из Киева. Фантастические теории о существовании
государств Тьмутараканской Руси (согласно одним), Крымской Руси
(согласно другим), Хазарской Руси и т.д. опираются прежде всего на
то, что еще следует доказать; в нападении на Царьград они видят до¬
казательство существования указанных гипотетических государств.
Что нападающие не были норманнами, читатель убедится не только
из этого очерка, но из ряда других, где все утверждения норманистов
будут критически рассмотрены.
11.	Что поход не был набегом разбойничьей шайки, видно уже из
того, что император Василий Македонянин, после разгрома окрестно¬
стей Царьграда и удаления руссов, вынужден был послать к последним
послов с дарами для «возобновления прежних договоров». Действи¬
тельно, положение было довольно неприятное и глупое. Греки, хотя
и получили тысячекратное возмездие, все же мира не имели, следова¬
тельно, каждую минуту можно было ожидать повторения нападения,
если и не на Царьград, то на побережье. Нуждались греки и в торговле,
в рыбной ловле в устье Днепра и на Черном море. Это и заставило их
«придите поклонимося».
57

К разбойничьей шайке послов император посылать не будет: сегодня
шайка грабит, а завтра она разбежалась с добычей и вообще не к кому
посылать послов, да еще с дарами. Какая гарантия, что дары будут
приняты, а грабеж не состоится? Греки нуждались в твердом договоре
с государством, на слово которого они могли положиться.
Твердые исторические дашше, о чем мы будем говорить в одном из
последующих очерков, указывают, что Василий Македонянин посылал
послов именно к руссам в Киев.
12.	К 860 году славянское государство на Днепре с центром в Киеве
было настолько сильно и организовано, что могло разгромить Царьград
(сам Фотий говорит, что взятие Царьграда, в сущности, зависело только
от желания нападавших). Оно могло послать в карательную экспедицию
360 судов (по всей вероятности, по 40 человек в каждом) для отстаива¬
ния своих международных прав.
Напрасно думал Баумгартен, 1937, что «Les russes en 860 ne se
risquèrent pas à attaquer l'immense capitale de Vempire, et après en
avoir ravagé les alentours, ils rebroussèrent chemin» — «Руссы в 860 г.
не рискнули атаковать огромную столицу империи и, разграбив
окрестности, прочесали дорогу».
На деле они повели осаду Царьграда по всем правилам: в одном
месте насыпая вал, в другом подкапывая стены. «Рисковать» было не¬
чем: город был беззащитен. Спасло Царьград, вероятно, то, что руссы
достаточно утолили жажду мести, а увезти больше награбленного не
было возможности. Ведь они даже не взяли никого в плен.
13.	Представление, что русская государственность началась с при¬
звания варягов, должно отпасть, как совершенно негодное. В момент
появления Рюрика в Новгороде в Киеве уже существовало государство,
воевавшее, заключавшее международные договоры, внушавшее своей
силой уважение даже таким государствам, как Византия.
Уже то обстоятельство, что Олег для захвата власти в Киеве вы¬
нужден был прибегнуть к обману, показывает, что Киев представлял
реальную силу и, только неожиданно уничтожив правителей, Олег смог
овладеть им без боя.
14.	Указание Фотия, что в момент нападения руссов «государь» от¬
сутствовал, показывает, что событие случилось до мая 865 года, когда
Михаил Ш короновал соимператором Василия Македонянина. Если бы
поход состоялся после этой даты, — было бы сказано, что «государи»
на войне, либо один из них присутствовал бы в Царьграде. Вопрос
58

о точной дате похода, ввиду его сложности, мы оставляем в стороне,
имея намерение вернуться к нему в специальном очерке.
Таковой представляется нам действительная история похода руссов
на Царьград, опирающаяся на свидетельство очевидца — патриарха
Фотия. К рассмотрению других свидетельств, дополняющих это, мы
обратимся в дальнейших очерках.
Отметим здесь еще раз, что русские историки совершешю извратили
первую страницу нашей истории, вовсе некритически отнесясь к писа¬
ниям на эту тему немецких и вообще иностранных историков.
В заключение позволим себе сделать два критических замечания по
адресу норманистов. Если на Царьград нападали в 860 году действитель¬
но скандинавы, — почему ни до, ни после эти нападения скандинавов
не имели места? Что же касается нападений руссов, то они растянулись
до царствования Ярослава Мудрого; не естественнее ли принять, что и
поход 860 года принадлежал им?
Если мы примем, что скандинавы напали на Царьград, почему
(спрашивается) такой блестящий триумф не отразился ни в хрониках
народов Севера, ни, наконец, в сагах? Какая благодарная тема для поэмы
о подвигах! Однако все эти источники хранят гробовое молчание, по¬
чему? Да потому, что нападали славяне, в летописи которых и нашло
отражение данное событие.
Таких вопросов норманисты себе не задают, ибо они разрушают их
умствования, они ищут не исторической правды, а чего-то другого; в
результате — фальсификация истории.
2.0	СВИДЕТЕЛЬСТВЕ ЛИУДПРАНДА
Итак, сообщение Фотия не оставляет ни малейшего сомнения, что
на Царьград нападали руссы-славяне, а не руссы-норманны, но как со¬
гласовать это с тем, что в западных хрониках мы встречаем выражение:
«ео tempore normanorum», т.е. «в это время норманны», и именно об
этом событии?
Для объяснения этого обратимся к свидетельству Лиудпранда,
которому следует придавать особое значение уже потому, что он
был выдающимся человеком и многое видел своими собственными
глазами.
59

Он дважды посетил Царырад: в первый раз между 948 и 950 годами,
когда он был посланником от короля Беренгариуса I при византийском
дворе и прожил там много месяцев. Затем с 963 года он стал епископом
города Кремоны в Италии (сам Лиудпранд был из Ломбардии), во второй
раз, будучи уже епископом, он прожил 4 месяца в столице Византии,
как посол императора Оттона I.
Таким образом, мы имеем дело с человеком образованным и высо¬
копоставленным, а не с безвестным анонимным летописцем, о котором
мы решительно ничего не знаем, а главное, с лицом, описывающим свое
время, а не пользующимся какими-то неизвестными источниками о
давно ушедшем времени.
Кроме личного опыта Лиудпранд имел также достоверные сведения
о Византии от своего отчима, который был послом короля Италии Гуго
во время нападения в 941 году князя Игоря на Царьград при византий¬
ском дворе. Таким образом, свидетельство Лиудпранда, в сущности,
охватывает сведения двух поколений итальянских послов при Констан¬
тинополе с 941 по 968 год, поколений очевидцев. Отчим Лиудпранда,
например, лично присутствовал при обезглавлении пленных руссов.
Мы приводим ниже цитату из Лиудпранда целиком, ввиду ее осо¬
бой важности:
«Habet quippe (Constantinopolis) ab aquilone Hungarios, Pizenacos,
Chazaros, Rusios quos alio nos nomine Normannos appelamus, atque Bul¬
gares nimium sibi vicinos» (Pertz, Monumenta German. Histor. Scriptores,
Ш, p. 277).
Таким образом, Лиудпранд, итальянец, перечисляя соседей гре¬
ков с севера («ab aquilone»): венгерцев (угров), печенегов, хазаров и
руссов, говорит, что мы, т.е. итальянцы, называем их и иным именем,
именно «нордманнами». Из текста не ясно, называли ли итальянцы
все перечисленные народы «нордманнами» или только руссов. Во
всяком случае, руссов они безусловно называли «нордманнами», хотя
много вероятия, что и остальные перечисленные народы включались
в это понятие.
Очевидно, Лиудпранд считал греков, как и итальянцев и болгар,
которых он выделяет из группы «нордманнов», «южанами», а всех се¬
верных соседей их — «северянами» или, иначе, «нордманнами».
Из этого показания бесспорно вытекает, что руссы, с точки зрения
итальянцев, были «нордманнами» и что названы подряд все ближние
северные соседи Греции (болгары же оговорены особо), что же касается
60

дальних северных соседей, т.е. германцев, скандинавов, финнов и т.д.,
то о них не сказано ни слова.
Это не значит, конечно, что скандинавы не включались в понятие
норманнов, но это значит, что южане в первую очередь считали норман¬
нами целую свиту разных среднеевропейских народов, соседей Византии
с севера, т.е. именно тех, с которыми Византии и приходилось все время
иметь дело. Скандинавы же были только незначительной примесью к
массам войск указанных «норманнов», которые оказывались то врагами,
то союзниками, с массой же скандинавов, исчисляющихся десятками
или сотнями тысяч, Византия не сталкивалась. Из свидетельства Ли-
удпранда ясно, что «Rusii» — это отдельный народ, подобный уграм,
печенегам и хазарам, сосед Византии и указанных племен, что «Rusii»,
в первую очередь относится к Киевской Руси, а не к скандинавам за
тридевять земель.
Из этого совершенно ясно, что когда итальянские источники говорят
о походе руссов на Царьград в 860-м году («ео tempore normannorum»),
то речь идет в первую очередь о киевских руссах, ближайших северных
соседях, могущих явиться на кораблях по морю; ни угры, ни печенеги,
ни хазары военным флотом не обладали. Таким образом, никакого
противоречия между показаниями Фотия и западными источниками
нет: и в том и в другом случаях речь идет о руссах-славянах.
Перейдем теперь к следующей цитате из Лиудпранда, подтверж¬
дающей еще больше правильность нашего толкования.
«Verum quoniam meus vitricus, vir gravitate omatus, plenus sapientia,
regis Hugonis fuerat nuntius, pigrum michi (очевидно mihi) non hic sit in-
serere, quid eum de imperatoris sapientia et humanitatae et, qualiter Rusios
vicerit, audivi sepius dicere. Gens quaedam est sub aquilonis parte constituta
quam a qualitate corporis Greci vocant Rusios, nos vero a positione loci
nominamus Nordmannos. Lingua quippe Teutonum Nord aquilo, man auter
dicitur homo, unde et Nordmannos aquilonares homines dicere possumus.
Huius denique gentis rex vocabulo Inger erat, qui collectis mille et eo amplis
navibus Constantinopolim venit... Inger ingenti cum confùsione post modum
ad propria est reversus. Greci vero victoria potiti, vivos secum multo ducentes
Constantinopolim regressi sunt laeti. Quos omnes Romanôs in praesentia
Hugonis nuntii, vitrici scilicet mei, decollari praecepit» — «A мой отчим,
муж, достоинствами украшенный, прежде был послом короля Гуго и, не¬
мало заботясь о моем воспитании, весьма часто рассказывал о мудрости
и человечности императора (Романа), а также о том, как он некогда по¬
61

бедил русиев (Rusios). Народ сей сложился в пределах северных, и греки
его называют русиями (Powioç) по свойству его телесного устроения,
мы же именуем нордманнами («людьми Севера». — Примеч. ред.) по
географическому местоположению. Ибо на тевтонском наречии север
произносится Nord, человек же — man, посему мы и можем северян на¬
зывать нордманнами. Далее, был у этого народа король по имени Ингер
(Inger), который, собрав кораблей тысячу, и даже более того, пришел к
Константинополю... Впоследствии Ингер с великим смятением возвра¬
тился в свои пределы. Греки же, упоенные победой, множество пленных
увели с собой живыми и, радостные, вернулись в Константинополь. Всех
пленных (император) Роман повелел обезглавить в присутствии посла
короля Гуго, то есть моего отчима» (лат.) (idem, р. 331).
Из этой цитаты видно, что итальянцы именно («мы», говорит Ли-
удпранд) называли руссов норманнами, и он объясняет значение этого
слова: от немецкого nord = север и man = человек, иначе говоря, руссы
назывались «северянами»). Это место показывает, что хазары, печенеги
и т.д., по-видимому, в понятие северян не включались.
Что же касается греков, то они называли руссов «Rusii», по осо¬
бенности их тела, объясняет Лиудпранд, именно по светловолосости.
«Rusii» означало «рыже-» или «светловолосые» — особенность, резко
бросавшаяся в глаза черноволосым грекам.
Лиудпранд подчеркивает, что итальянцы называли один и тот же
народ отлично от греков, именно они называли их по признаку их
географического местоположения, греки же — по признаку телесного
строения.
Особо следует отметить, что речь идет здесь о Руси князя Игоря
(Inger, как называет его Лиудпранд), славянство которой не подлежит
уже никакому сомнению.
Таким образом, уже более тысячи лет назад образованные люди того
времени не только прилагали к славянам (киевским в первую очередь)
имя Русь, но и объясняли значение этого имени.
Не скандинавское племя под именем «Русь», которое не известно
ни одному скандинавскому или западноевропейскому источнику, воз¬
главив славян, передало им свое имя, а греки назвали своих северных
светловолосых соседей «Русью» и закрепили это название и среди
других народов.
Присвоение этого имени самими руссами совершилось, очевидно,
весьма легко по двум причинам. Во-первых, несмотря на единство
62

происхождения, языка, обычаев, религии и т.д., славянские племена не
имели идеи единства. Были новгородцы-словене, были кривичи, поляне,
севера, вятичи и т.д., но понятия, объединяющего их, не существовало,
ибо не было и государственного единства.
С появлением Рюриковичей и образованием единого мощного вос¬
точнославянского государства явилась и необходимость употребления
какого-то общего для всех термина. Своего термина не было, пришлось
заимствовать чужое название.
Во-вторых, употребление чужого термина было вполне приемлемо
для руссов не только потому, что им нечего было обижаться на название
«светловолосые», ибо они действительно были таковыми, но и потому,
что в их родном языке существовало слово «русый», означавшее то же
самое. Поэтому греческое прозвище привилось легко и быстро.
Что понятие единства восточных славян отсутствовало, видно из
первых страниц русской летописи: летописец перечисляет отдельные
славянские племена, но не употребляет термина, объединяющего их
всех. Самое слово «Русь» он считает пришедшим с рюриковичами,
употребляя выражение «а язык словенеск и руский един есть», он уже
отражает состояние понятий своего времени, т.е. начала XI века, на¬
звание же «Русь» — куда глубже.
Что название «Русь» не всем нравилось, ясно видно из отрывка
летописи о новгородцах, это их — «словен» — стали варяги называть
«Русью», а они оставались до XV века «словенами» (об этом подробно
в другом выпуске).
Заметим, что в греческом «rousios» мы имеем не короткое «у», а
долгое «о», что является также весьма характерной чертой для старин¬
ной русской орфографии и фонетики: писали рать «роуская» и т.д.
Некоторые авторы, например, Томсен, 1877, указывают, что слово¬
производство греческого «rousios» неверно. Не будем об этом спорить,
ибо ни Томсен, ни мы не являемся знатоками греческого языка, —
бесспорно одно: во времена Лиудпранда и его отчима значение слова
«Русь» так понимали все. Из дальнейшего мы увидим, что это название
в применении именно к славянам уходит вглубь по крайней мере до
839 года, т.е. уже задолго до призвания Рюриковичей, что в корне
рубит теорию норманистов.
Однако вернемся непосредственно к свидетельству Лиудпранда,
оно, как мы видели, устраняет предполагавшуюся разноголосицу между
показаниями Фотия и показаниями западноевропейских хроник.
63

Хроника Иоанна Диакона (венецианца, следовательно, употребляв¬
шего ту же терминологию, что и Лиудпранд), гласит:
«Ео tempore Normannorum gentes cum trecentis sexaginta navibus
Constantinopolitanum urbam adire ausi sunt. Verum quia nulla ratione
inexpugnabilem ledere valebant urbem, suburbanum fortiter portantes
bellum quam plurimos ibi occidere non perporceunt, et sic predicia gens
cum triumpho ad propriam regressa est» — «В то время роды норманнов
с тремястами шестьюдесятью кораблями отважились пойти на город
Константинополь. Поскольку же они были никоим образом не в со¬
стоянии причинить ущерб неприступному городу, то начали жестокую
войну в пригородах и не преминули весьма многих убить, и так прежде
указанный род с триумфом возвратился в свою землю» (лат.) (Pertz,
Monumenta Germaniae Historica Scriptores, VII, p. 18).
Другой итальянец, дож Андрей Дандуло (t 1354) в своей «Chroni¬
cum Venetum», libr. VII, с. 4. pars 41 (Muratori, Rerum Ital. Scriptores,
ХП, p. 181. Mediolani, 1728, fol.), основываясь совершенно очевидно
на данных Иоанна Диакона или на общем для обоих источнике, писал
о том же событии:
«Per haec tempora Normannorum gentes CCCLX navibus aggressi sunt
Constantinopolim, et suburbana impugnat multosque occidunt et cum gloria
redeunt» — «В те времена роды норманнов на трехстах шестидесяти
кораблях напали на Константинополь, и пригороды повоевали, и многих
убили, и со славою возвратились» (лат.).
Из этих цитат, равно как из свидетельства Фотия, ясно, что на¬
падение руссов на Царьград окончилось победой: один из источников
говорит, что руссы вернулись «с триумфом», другой — «со славой».
С нашей точки зрения, вряд ли можно назвать «славой» вырезывание
беззащитного населения, хотя бы в целях отместки, но факт остается
фактом — руссы отомстили и благополучно вернулись. Русская же
летопись основывалась на ошибочной версии греческого источника,
собственной же памяти об этом событии у руссов не хватило.
Поскольку в греческих источниках имена Аскольда и Дира, как
вождей похода, совершенно отсутствуют, а появляются только в русской
летописи, верность сообщения в них должна быть подвергнута весьма
серьезному сомнению: если русские забыли, чем окончился поход, то
как они могли сохранить верно имена вождей похода?
Очевидно, первый русский летописец, узнав из греческой хроники о
былом походе руссов на Царьград и зная, что в это время Аскольд и Дир
64

правили в Киеве, связал эти два события, не имея достаточных основа¬
ний. Иначе говоря, весь отрывок о начале Руси совершенно ложен.
Перейдем теперь к выводам.
1.	Читая старинные источники, надо не упускать из виду, кто пишет
и какую терминологию употребляет. Из свидетельства Лиудпранда
(итальянца) ясно, что итальянские хронисты под «норманнами» под¬
разумевали в первую очередь Киевскую Русь, ибо именно она была
северным соседом Византии.
2.	Расхождение в показаниях Фотия, что напали на Царьград руссы,
и итальянских хроник, что напали норманны, устраняется — нападали
славяне Киевской Руси, сводя счеты с греками.
3.	Все итальянские источники сообщают, что нападение руссов
окончилось победой, а не поражением; они же дают число руссов в 360,
а не 200 кораблей, как это имеется в русской летописи. Иначе говоря,
нападавших было почти вдвое больше.
4.	Нападение 360 судов не могло быть организовано разбойничьей
шайкой, — это был целый флот, который могло выставить только
государство.
5.	Греки называли своих светловолосых соседей с севера, т.е. славян
Киевской Руси, «светловолосыми» — Rusios. Очевидно, имя «Русь» не
скандинавского происхождения и не финского, а греческого. Так, по
крайней мере, думали образованные люди 1000 лет назад.
3.0	ПОСЛАХ НАРОДА «РОС» В 839 ГОДУ
В Вертинской летописи, написанной епископом города Труа Пру-
денцием, имеется сообщение под 839 годом, касающееся послов народа
«Рос», в котором нетрудно узнать «Русь», ибо греки употребляли для
обозначения нации руссов слово «Rhos».
Ввиду интереса, представляемого отрывком, приведем его почти
полностью, а затем в несколько сокращенном виде изложим его со¬
держание.
«Venerunt laegati Graecorum a Theophilo imperatore directi... ferentes
cum donis imperatore dignis epistolam; quos imperator quinto decimo cal.
Juni in Ingulenheim honorifice suscepitt... Misit etiam cum eis quosdam qui
se, id est gentem suam, Rhos vocari dicebant, quos rex illorum, Chacanus
vocabulo, ad se amititiae, sicut asserebant, causa direxerat, petens per memo-
3	Лесной С.
65

ratam epistolam, quatenu benignitate imperatoris redeundi facultatem atque
auxilium per imperium suum totum habere possent, quoniam itinera per quae
ad ilium Constantinopolim vénérant, inter barbares et nimiae feritatis gentes
immanissimas habuerant, quibus eos, ne forte periculum inciderent, redire
voluit. Quorum adventus causam imperator diligentius investigans, comperit
eos genti esse Sueonum, exploratores potius regni illius nostrisque quam am-
ititiae petitores ratus, penes se eo usque retinendos judiciavit quod veraciter
invenire posset, utrum fideliter eo necne pervenerint; idque Theophilio per
memoratos legatos suos atque epistolam intimare non distulit, et quod eos
illius amore libenter suscepit; ac si fideles invenirentur, et facultas absque
illorum periculam in patriam remeandi daretur, cum auxilia remittendos;
sin alias, una cum missis nostris ad ejus praesentiam dirigendos, ut, quid de
talibus fieri deberet, ipse decemendo efficeret» — «Прибыли послы греков,
императором Феофилом отправленные (...), неся послание вместе с
дарами, достойными императора; император (Людовик) их с почетом
принял в Ингельгейме в пятнадцатый день июньских календ. (...) С ними
(т.е. с византийскими послами. — Примеч. ред.) были присланы и те
люди, которые себя, то есть народ свой, как говорят, именовали рос
(Rhos), каковых людей их король, хакан (Chacanus) прозванием, ранее
направил с уверением своей дружественности, прося в упомянутом
послании, дабы император (Людовик) соблаговолил обеспечить им
возможность вернуться и оказал содействие всею своею властью, ибо
свой путь, коим пришли они в тот Константинополь, они проделали
среди ужаснейших народов, варварских и весьма свирепых, и дабы не
возжелал он (император), чтобы они возвращались теми же путями и
не подверглись серьезной угрозе. Причину их прибытия император
тщательно исследовал и выяснил, что они — из народа свейского (или
«свеонского». —Примеч. ред.), скорее разведчики в том королевстве и
в нашем (то есть, в византийском и франкском государствах. —Примеч.
ред.), нежели искатели дружбы, и он приказал их удерживать у себя,
чтобы можно было достоверно установить, от него (Феофила) они при¬
были, или нет; и он немедленно сообщил Феофилу через упомянутых
послов и письмом обо всем этом и о том, что из уважения к нему охот¬
но принял и тех людей (из народа рос), и если подтвердится, что они
искренни, им будет предоставлена возможность безопасно вернуться
в свое отечество и будет оказана помощь; если же окажется иначе, их
надлежит вместе с нашими посланниками направить, чтобы они пред¬
стали перед ним (Феофилом) и пусть он сам разберется и сделает то,
66 "

что подобает по отношению к таковым людям» (лат.) (Pertz, Monumenta
German. Histor. Script., I, p. 434).
Из этой цитаты видно, что в мае 839 года ко двору императора Людо¬
вика Благочестивого в Ингельгейм явилось посольство от византийского
императора Феофила. В особом письме последний просил Людовика
пропустить через его земли послов «народа Рос», которые были в Царь-
граде для заключения дружественного договора, но не могли вернуться
домой тем же путем, ибо он захвачен свирепыми варварами.
Император Людовик произвел расследование, причем выяснилось,
что послы, о которых хлопотал император Феофил, на самом деле шве¬
ды. Так как Людовик опасался, что эти люди могут оказаться лазутчи¬
ками (exploratores) норманнов, которых он имел основание бояться, то
он задержал их до дальнейшего выяснения дела. О последующей судьбе
их Пруденций ничего не сообщает.
Эта цитата дала основание норманистам утверждать, что здесь
имеется блестящее доказательство того, что «Русь» — это сканди¬
навы, германцы, а не славяне. Послы называли себя «от народа Рос»,
при подробном расследовании они оказались шведами, следовательно,
Русь = шведы.
Трудно понять научную непритязательность подобных ученых.
Логики они, очевидно, не изучали, а если и изучали, то недостаточно
усвоили. Перед нами типичнейшая логическая ошибка, разбираемая
на первых страницах учебника логики: «китаец — человек», «негр —
человек», — следовательно китаец есть негр.
В данном случае мы имеем: послы (так они говорили) от народа
«Русь», послы (как узнал Людовик)—шведы,—следовательно, «Русь =
шведы». Становится стыдно, что ученые споткнулись о такое пустячное
логическое препятствие, элементарнейшую задачу логики.
Из свидетельства епископа Пруденция, человека почтенного и уче¬
ного, бесспорно вытекает одно: послы, именовавшие себя от племени
«Рос», оказались шведами, но это не значит еще, что Русь и шведы —
одно и то же.
Если бы «Рос» и шведы были одно и то же, то никакого недоумения
и расследования это не возбудило бы (допустим, англичанин назвал бы
себя британцем, взволновало ли бы это кого-нибудь?).
Если же было специальное расследование, то именно потому, что
Русь не шведы. Подозрение было вполне обоснованно: если ты швед,
почему ты называешь себя руссом?
3*
67

Не может быть даже и речи, что здесь произошло недоразумение,
некоторая путаница понятий, что вместо широкого племенного понятия
(шведы) послы употребили более частное («Рос»). Если бы это было
общеупотребительно и понятно, то у Людовика не было бы никаких
оснований поднимать историю, если же оно было малоупотребительно и
непонятно, то у послов не было оснований его употреблять. Ведь послы
нуждались в чем-то, что служило аргументом в их пользу и помогло бы
убедить Людовика пропустить их через его земли.
Некоторые (в том числе и Баумгартен, 1939) допускают даже, что
сам император Феофил, рекомендовавший послов Людовику, не знал,
что это за народ. И можно же такое придумать, что император Феофил,
заключавший с народом «Рос» дружественный договор, не знал, с кем
он заключает договор! Баумгартен говорит: «П parait aussi que les Russes
étaient encore inconnus aux Byzantins» —«Кажется также, что руссы
еще не были знакомы с византийцами» (фр.) (р. 9). На деле совершен¬
но очевидно, что послы употребили имя «Рос», как общеизвестное,
дававшее им возможность убедить Людовика пойти им навстречу, ибо
что он мог возразить против естественного желания людей вернуться
домой, на родину?!
В дальнейших наших рассуждениях перед нами такие возможности:
1) послы были действительно славяне — «Русь», 2) послы были шведа¬
ми, желавшими обмануть Людовика, употребив имя «Рос» как хитрое
прикрытие, 3) послы были шведами по национальности, но являлись
уполномоченными Руси в переговорах с Византией.
Если послы были действительно от племени «Рос», т.е. славянами,
можем ли допустить, что Людовик, производивший специальное рас¬
следование и уж, конечно, опиравшийся на людей знающих, мог ли он
признать славян за германцев? Явная нелепость: ведь послы-славяне,
прежде всего, не говорили по-скандинавски.
Если же послы были шведами, хотевшими обмануть Людовика,
то могли ли они быть такими идиотами, чтобы прикрываться самым
одиозным именем? Уж если они хотели обмануть Людовика, то они
должны были назваться племенем, ничего общего со скандинавскими не
имеющим. Но если это так, то это значит, что «Рос» ни в коем случае не
скандинавы. Наконец, если послы действительно были обманщиками, то
в этом обмане должен был быть замешан и сам император Феофил, снаб¬
дивший их рекомендательным письмом, — опять явная нелепость.
68

Кстати, добавим, что в дискуссии о послах 839 года нашлись и такие
умники, которые предполагали, что и послы не были послы, а купцы,
прикрывавшиеся именем послов и желавшие воспользоваться дипло¬
матическими привилегиями, — мысль, заставляющая признать, что и
в Царьграде, и в Ингельгейме оба императора и все их служащие были
круглыми дураками, что в древности не было ни верительных грамот, ни
печатей (о которых мы находим упоминание в самых первых договорах
Руси с Византией!).
Это предположение говорит не только о низком уровне умственных
способностей у лиц, его высказывавших, но и о том, что такое предпо¬
ложение имело скорее смысл запутать вопрос, создавши своего рода
дымовую завесу, когда спорят не об основном, а совершенно второсте-
пешюм, а основной вопрос остается нерешенным.
Остается единственно возможное, и вместе с тем правильное, объ¬
яснение случившегося: послы по национальности были шведы, но пред¬
ставляли собой в переговорах с Византией народ «Рос», т.е. Киевскую
Русь, поэтому они и говорили о себе, что они послы от народа «Рос». И в
дальнейшем мы не раз встречаем скандинавов в переговорах с Византией
(Карла, Ингельда и др.), говорящих: «Мы — от рода русского».
Совершенно естественно, что скандинавы, ездившие повсюду и
знавшие пути и языки, ездили в Царьград послами Руси, которая была
соседкой Византии и с которой торговля поддерживалась из тьмы
веков.
Представлять же Скандинавию в переговорах с Византией они не
могли уже потому, что огромное расстояние, отделявшее Византию от
Скандинавии, трудность пути, несовершенство тогдашних способов
передвижения и т.д. почти совершенно изолировали эти страны друг
от друга. Мы вообще не знаем ни одного договора между этими стра¬
нами за все время их существования (исключая, конечно, современную
эпоху).
Далее (что особенно интересно для уяснения психологии нор-
манистов), многие усиленно подчеркивают влияние скандинавов на
Киевскую Русь, они настаивают, что чуть ли не все послы руссов в
переговорах 907, 912 и 945 годов были скандинавы, но когда речь
заходит о переговорах 839 года, то они решительно устраняют сла¬
вян и считают, что они на этот раз представляли самих себя и даже
назывались Русью! Подумали ли норманисты, что для заключения
дружественного договора между Скандинавией и Византией должны
69

были быть какие-то реальные (материальные, экономические, поли¬
тические и т.д.) предпосылки?
На самом деле все события: 839, 860, 867, 907, 912 и 945 годов
были единой, действительной и вместе с тем логической цепью, пока¬
зывающей, что Киевская Русь по крайней мере на протяжении столетия
пользовалась то дипломатической, то военной помощью скандинавов.
Можно сказать с уверенностью, что в этой цепи были и иные звенья, но
история не сохранила нам их следов, но кое-что, вероятно, еще будет
найдено.
Одно из таких посольств Руси (конечно, не первое) в 839 году
не могло вернуться в Киев из-за перехваченного врагами Руси пути
через Днепр и пыталось вернуться домой круговым путем, очевидно
по Дунаю.
В Ингельгейме послы, будучи представлены, как «россы», конечно,
разговаривали между собой на родном языке, т.е. по-шведски, чем и
возбудили подозрение, что они лазутчики. Как следствие, Людовик
задержал их для дальнейшего выяснения дела. Очевидно, выяснение
установило, что послы действительно от «народа Рос», и их отпустили,
иначе Пруденций упомянул бы о поимке лазутчиков-нормашюв.
Все просто и понятно, и прежде всего то, что народ «Рос» ни в коем
случае не был скандинавским.
Норманисты, далее, злонамерешю умолчали, что в 867 году, после
карательной экспедиции руссов на Царьград, Василий Македонец, во¬
царившийся на месте убитого им Михаила Ш, посылал послов с дарами
в Русь «для возобновления бывших договоров».
За нарушение договора Михаилом Ш Византия была жестоко на¬
казана еще в 860 году (по другим данным, в 865 году). Какой же это
был договор?
Да, очевидно, именно тот (или близкий к нему), который заключил
с Русью в 839 году его отец Феофил!
Таким образом, послы Руси в 839 году, что ездили в Царьград для
заключения дружбы с Византией, не висят где-то в воздухе, а являются
органическим звеном событий, связывавших Русь с Византией еще из¬
давна, задолго до появления Рюрика на сцене на севере.
Таким образом, Русь (и именно под этим именем!) была отлично
и издавна известна в Византии, если еще в 839 году с ней заключали
официально договор двух держав. Поскольку, однако, отношения Руси
с Византией протекали мирно, нормально, они не нашли должного от-
70

ражсішя в истории, которая излагает главным образом катаклизмы в
жизіш наций. Это не значит, однако, что Руси в Византии не знали. Уже
Фотий, называя их «варварами», дает довольно точный очерк того, что
представляли собой руссы того времени.
Что народ «Рос» был славянами, а не скандинавами, видно также
из того, что их вождя, согласно Вертинской летописи, они называли
«хаканом». Мы знаем положительно, что почетный титул «хакана» или
«кагана» употреблялся на Руси даже до конца ХП века (см., напр., «Сло¬
во о полку Игореве», «Слово о благодати» митрополита Илариона). Это
был отголосок хазарского влияния. Когда-то Русь была в подчинении у
Хазарского каганата (именно Киевская Русь), этот почетный титул для
князя дошел в своем употреблеіши почти до ХШ века. Естественно, что
в 839 году хазарское влияние было гораздо сильнее.
Спросим, однако, норманистов: звался ли когда-нибудь в Сканди¬
навии вождь «хаканом»? Конечно, нет!
Карамзин, будучи норманистом, усмотрел в слове «сЬасапив» про¬
сто имя скандинавского князя Насоп’а, но на это имеется ряд суще¬
ственных возражений: 1) филологическое: в слове «хакан» или «каган»
(в его иной огласовке) имеются два «а»; в слове «Гакон» мы имеем «а»
и «о», 2) историческое: Карамзин не доказал ничем, что в 839 году в
Скандинавии княжил какой-нибудь Гакон и что он посылал в Визан¬
тию мирное посольство, 3) грамматическое: выражение — «quos гех
іііогиш СЬассапію УосаЬиІо» показывает своей конструкцией, что речь
идет не о личном имени, а о титуле, 4) логическое: при существовании
между Людовиком и норманнами плохих отношений называть своего
норманского короля Гакона было по меньшей мере неосторожно, а то
и просто глупо.
Что «хакон» не был Гаконом, настолько ясно, что даже такой нор-
манист, как Томсен, решительно отрицает такое понимание.
Некоторых может смутить то, что имеется перестановка слогов в
словах «хакон», «хаган», «каган», что, мол, эти слова разные. Подобное
явление встречается часто, в особенности если слова произносятся
разными народами (у каждого свои законы фонетики).
Например, множество народов говорит «мар-мор», русские говорят
«мра-мор», по-латыни «Гог-ішкік», по-румынски «фру-мозус» и т.д.
Даже в пределах одного народа говорят по-разному: одни «баркас»,
другие «карбас», в летописи посол Руси в одном месте называется
Рулав, в другом месте он же — Лорав, и т.д.
71

Высказывались также сомнения, что император Феофил употребил
в письме слово «хакан», что греки, мол, должны были употребить иное
слово, и т.д.
Все эти рассуждения совершенно беспочвенны, ибо жизнь показы¬
вает, что в практике большинства народов ради вежливости и почтения
принято употреблять титулы в их оригинальной фонетике, а не пере¬
водить на свой язык.
У китайцев был «богдо-хан», у татар «хан», у хазар «каган», у
римлян «цезарь», у греков «базилевс», у итальянцев недавно «дуче», у
немцев «фюрер» и т.д.
Совершенно естественно, что послы руссов титуловали своего вождя
наиболее почетным (для них) именем «хакана»; так же естественно, что
император Феофил употребил в официальном письме, содержание которо¬
го, конечно, было известно послам руссов, то же выражение. В этом случае
он мог быть уверен, что никак не обидит послов, с переводом же этого
титула на греческий или латинский могли случиться и неприятности.
Интересно, что в 871 году Людовик П послал ответное письмо гре¬
ческому императору Василию, протестовавшему против употребления
франкскими королями титула император (или, по-гречески, «базилевс»),
которым те наделяли сами себя.
Людовик П в свою очередь протестовал против монополии этого
титула византийскими императорами и упрекал последних в отказе
их называть этим именем и других королей, и что они применяют, на¬
пример, титул «chaganus» в отношении королей аваров, хазаров или
норманнов («praebatum Avarum, Gazarorum aut Northmannorum» (Pertz,
Monumenta Germ, ffict., Ш, p. 523).
Томсен, разбирая это свидетельство, добавляет в отношении слова
«Northmannorum» — «The last name answering evidently to the Greek xrav
Poo?» — «Очевидно, последнее именование соответствует греческому
trav Pro?» (англ.) (т.е. последнее имя отвечает, очевидно, греческому
«тон Рос»), ставя таким образом между «Рос» и норманнами знак
равенства.
Это совершенно верно, ибо речь идет здесь не о норманнах в широ¬
ком значении этого слова, а об узком его понимании, т.е. о Киевской
Руси, т.е. той части общего понятия «норманны», которая называла
своего главу «хаканом».
Что речь шла не о норманнах Скандинавии, ясно из того, что вопрос
о титуловании вождей разбойничьих шаек, конечно, не мог поднимать¬
72

ся. Речь шла о титуловании глав различных государств, вступавших в
дипломатические сношения друг с другом.
Остается сказать еще несколько слов о третьем историческом ис¬
точнике, толкующем о «хакане» и «Руси». Этот источник—иного рода,
далеко менее достоверный, чем западные источники. Это сообщение
арабского писателя (около 912 г.) Ибн-Даста. В этом сообщении так
много неясного и напуташюго, что нет ни одного исследователя, кото¬
рый сказал бы, что он вполне ясно понимает, о ком идет речь. На сути
сообщения поэтому мы не останавливаемся, отметим только, что, по
Ибн-Даста, вождь «руссов» назывался «Хакан-Рус». И здесь опять мы
находим какой-то отголосок того, что вождь руссов назывался «хакан».
Из всего вышесказанного ясно, что послы народа «Рос» были послами
Киевской Руси, а не скандинавского государства.
Остается упомянуть для полноты, что высказывалась мысль, будто
послы на самом деле были от хазарского кагана, но тогда послам нечего
было называть себя народом «Рос», а просто переехать через море до¬
мой — в этом препятствий им не было. Другое дело было с Киевской
Русью со столицей, расположенной по крайней мере в 500 километрах от
берега моря, этот путь действительно мог быть перехвачен врагами.
Предполагали также, что послы были от так называемой «Черно¬
морской Руси», гипотетического славянского государства на Черном
море, о котором достоверно мы решительно ничего не знаем. Но и в
этом случае что мешало послам переехать через море, а не ехать за
тридевять земель в обратную сторону?
Одним словом, мудрили на все лады, стараясь обойти единственное
напрашивающееся само собой решение. Принять его не могли потому,
что не позволял норманистский гипноз.
Итак, выводы из показаний Вертинской летописи следующие.
1.	Народ «Рос» ни в коем случае не был скандинавским: а) такого
скандинавского народа история Запада не знает совершенно, Ь) никогда
в Скандинавии королей «хаканами» не называли, с) история вообще не
знает заключения договора между Византией и Скандинавией, (1) Лю¬
довик не мог принять славян за шведов, е) если послы обманывали
Людовика, они не могли прикрываться именем именно того народа,
которого он имел основания бояться.
2.	Народ «Рос» был Киевской Русью, издавна заключавшим
договоры с греками, о чем имеется ясное указание в документах,
73

относящихся уже к 867 году. Посольство 839-го, вернее, 838 года
в Царьград было одним из цепи посольств, связывающих Киевскую
Русь с Византией. В подобных посольствах от имени Руси прини¬
мали участие и скандинавы, что дало основание для подозрений
Людовика.
3.	839 год, таким образом, является пока самым древним упоми¬
нанием о Руси, сохранешгым в достоверном историческом источнике.
Поэтому 839 год может считаться годом, когда «нача ся прозывати
Руськая Земля», т.е. когда Русь выступила на арену мировой истории,
иначе говоря, до Рюрика. Самый термин «Русь» («Рос»), конечно,
создался задолго до этого, в 839 году он был достаточно известен и в
Византии, и в Западной Европе и в разъяснениях не нуждался — Русь
уже хорошо знали.
4.	Этот важный опорный пункт норманизма решительно не может
быть принят, наоборот: свидетельство Вертинской летописи говорит
совершенно определенно в пользу «славянофилов». Напомним, что
правота последних подтверждается целым рядом фактов и соображе¬
ний, которые читатель найдет в последующих выпусках. Опубликовать
сразу весь материал автор не имеет ни времени, ни средств. Он только
может заверить читателя, что все опорные пункты норманистов им
опровергнуты.
4.	КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ
О НАЗВАНИЯХ ДНЕПРОВСКИХ ПОРОГОВ
Как известно, Константин Багрянородный, или Порфирородный,
(905—959), византийский император, в 9-й главе своего сочинения
«Об управлении империи» (Бе асЬтшв^апск) трепо), написанном,
по-видимому, около 950 года, дает названия днепровских порогов на
двух языках: «по-русски» и «по-славянски».
Его данные были использованы уже давно в споре о происхождении
Руси между норманистами и антинорманистами. Норманисты считают
его данные неопровержимым доказательством того, что под «Русью»
он подразумевал скандинавов, а под «славянами» — русских в совре¬
менном понимании этого слова.
В их представлении, «русский» и «славянский» языки Багрянород¬
ного были совершенно разными языками, что и доказывается анализом
74

названий порогов. Этот анализ был произведен профессором В. Томсе¬
ном, датским ученым, в 1877 году и с тех пор остается непоколебимой
твердыней норманизма (см. Dr. Vilhelm Thomsen, 1877, The Relations
between Ancient Russia and Scandinavia and the Origin of the Russian State.
Oxford and London, 1—150).
Хотя антинорманисты и сделали ряд возражений, но не выставили
ни одной работы, которую можно было бы противопоставить работе
Томсена.
На деле, как мы увидим ниже, аргументы норманистов далеко не
так сильны, как это кажется, и данные Багрянородного могут быть ис¬
толкованы иначе и не прибегая к натяжкам, как это сделал Томсен.
Прежде чем перейти к изложению и комментированию данных
Багрянородного, следует сказать несколько слов об оригинале сочи¬
нения Багрянородного. Сколько нам известно, имеется две рукописи,
писанных по-гречески и слегка отличающихся друг от друга. Печатных
изданий гораздо больше, причем редакторы их местами значительно рас¬
ходятся друг с другом, «исправляя» греческий оригинал; естественно,
что расходятся и их латинские переводы.
Насколько существенны расхождения, видно из того, что, говоря
об отношениях славян к россам, один редактор и переводчик считает
их «foederati», т.е. союзниками, членами одной федерации, другой же
«tributarii», т.е. данниками. Для нас эта разница чрезвычайно сущест¬
венна и важна.
Мы пользовались сочинением «Imperium orientale sive antiquitates
constantinopolitanae in quatuor partes distributae: quae ex variis scripto-
rum graecorum operibus et praesertim ineditis adomatae, Commentariis
et Geographicis, Topographicis, aliisque quam plurimis monumentorum
ac nomismatum tabellis illustrantur, et ad intelligentiam cum sacrae turn
profanae historiae apprime conductunt.
Opera et studio Domni Anselmi Banduri Ragusini, Presbyteri ac Mo-
nachi Benedictini e Congregatione Melitensi. Tomus primus. Venetiis. Ex
Typographia Bartholomei Javarina. MDCCXXIX» — «Восточная империя,
или Древности константинопольские, на четыре части разделенные:
каковые древности собраны из различных трудов греческих авторов,
прежде всего, неизданных; снабжены комментариями географически¬
ми, топографическими и прочими, а также множеством изображений
памятников и монет, и предназначены исключительно для постижения
истории, как сакральной, так и профашюй.
75

Деяниями и тщанием Ансельма из Рагузы, пресвитера и бенедиктин¬
ского монаха из Мальтийской конгрегации. — Том первый.—Венеция,
1729» (лат.) текст: 45—127 комментарий 17—77, in folio.
Итак, следует отметить, прежде всего, что: единого чтения сочине¬
ния Багрянородного нет, есть две «оригинальных» рукописи, в деталях
несколько отличные, 2) печатные издания из-за различного толкования
переводчиков местами значительно расходятся друг от друга, 3) нет
русского перевода, который указал бы на все разногласия и тем дал бы
возможность учесть все возможности при расшифровке интересующих
нас мест, 4) сделанные до сих пор переводы были переводами «вообще»,
когда переводчик особенно не углублялся в суть, на самом же деле нуж¬
на кооперация историка-исследователя с переводчиком-филологом.
Таким образом, историки пользовались не совсем безупречными
переводами, мы подчеркиваем необходимость критического перевода
сочинения Багрянородного.
Порогов, как считает большинство, было семь, хотя некоторые из
них растянуты и один мог считаться за два (отсюда и расхождение в
цифрах у некоторых авторов). В настоящее время все они залиты водой
от плотины Днепровской электростанции.
I. Первый порог с севера на юг назывался в недавнее время Старо-
Койдацким или Кодацким — название, явно не связанное с названием
Багрянородного.
По последнему, первый порог назывался «Эссупи», «что по-русски
и по-славянски, говорит он, значит “не спи”». Это указание является
указанием кардинальной важности.
Прежде всего, оно дает представление о степени искаженности на¬
званий: «не спи» превратилось в «эссупи», т.е. «н» вовсе утратилось, «с»
удвоилось, «у» добавилось в середине слова, значит, и в других назва¬
ниях можно ожидать подобного же, что и подтверждается (см. ниже).
Во-вторых, что особенно важно, этот порог не только назывался
одинаково на обоих языках, но и значил одно и то же.
Конечно, в двух совсем разных языках могут быть одинаковые
слова (но означающие совсем разное), либо означающие одно и то
же, но заимствованные из третьего языка, но одинаковой фразы, т.е. и
одинаковой грамматики, быть не может. Если в двух языках выражение
«не спи» одинаково — это значит, что языки эти одной семьи, очень
близки друг к другу, а скорее всего, это только наречия.
76

Поэтому весь текст Багрянородного следует расматривать совсем с
другой точки зрения: «русский» и «славянский»» языки Багрянородного
вовсе не скандинавский и русский, а два наречия славянского языка.
Одно — новгородское («славянское» Багрянородного), другое — киев¬
ское («русское» Багрянородного). Существовали, очевидно, две системы
назваїшй порогов, новгородская и киевская, некоторые названия были
одинаковы, например, первого порога, другие отличались. Две обо¬
собленные славянские области, пользовавшиеся днепровским путем,
имели и две системы названий.
Мы высказываем это предположение здесь, чтобы все дальнейшее
могло быть учтено и под этим углом зрения, и таким образом сразу
сравнивать вероятность норманистской и нашей гипотезы.
Как же объясняют норманисты то, что первый из порогов назывался
одинаково на обоих языках? Томсен считает, что если есть налицо одно
название, и именно явно славянское, то другое (очевидно, скандинав¬
ское), надо полагать, утрачено. Конечно, в этом предположении нет
ничего невероятного, но слишком уж часто авторы, коль скоро они не
понимают текста, тотчас же предполагают какой-то пропуск. Поэтому
предположение Томсена уже теоретически является малоубедительным.
А практически все построение фразы является безупречным и нет ни
малейшего следа искажения ее. Если бы «русское» название было бы
пропущешплм, то построение фразы было бы непременно иным, а имен¬
но фраза была бы построена по типу всех других в отношении остальных
порогов. Именно было бы противоположение: по-«русски», мол, так,
а по-«славянски» — «не спи».
На деле никакого противоположения нет, ибо и название порога, и
значение названия одно и то же в обоих языках. Багрянородный при¬
водит только одно название, не потому что «русское» было пропущено,
а потому что оно было единственным.
Томсен предполагает, что выпавшее скандинавское название звучало
по-старонорвежски как-нибудь вроде «sof eigi» или «soffatu», оговари¬
ваясь: «if it had the same form and signification as the Slavonic» — «если
оно имело ту же форму и значение, что и славянское» (англ.). Эта ого¬
ворка совершенно недопустима, ибо она ставит под сомнение прямое
и недвусмыслешюе указание оригинала. Это значит, что Томсен хочет
навязать орщтшалу свое мнение, а не создать мнение, следуя оригиналу,
его интересуют не поиски истины, а непременно доказательства, что
«руссы» были скандинавами.
77

Третий вывод: пороги в древности носили не столько названия,
сколько клички, что и отражено очень хорошо в названии—«Не спи!».
Пороги, согласно мировоззрению того времени, персонифицирова¬
лись — для человека того времени четвертый порог был не Ненасытец-
кий порог, а «Ненасытен»; это мы, материалисты, обезличили пороги.
Этого обстоятельства не следует упускать из виду.
И. Второй порог назывался недавно Лоханским, точнее, «Лохань»,
очевидно, из-за сходства с лоханью.
Этот порог, согласно Багрянородному, назывался по-«русски» «U1-
borsi» (перевода названия Багрянородный не дает). Так как в греческом
буквы «в» не было, то ее функцию часто выполняла буква «б» как близко
созвучная; поэтому название порога можно предполагать и «Ulvorsi»,
чего не следует выпускать из виду.
«Славянское» название порога было «Ostrovuniprakh» (в гре¬
ческом оригинале стоит на конце буква «х», очевидно, слово про¬
износилось с мягким, южно-русским «г», а не с твердым, северно¬
русским, т.е. с придыханием; в латинском переводе это и передано
через сочетание «kh»).
В издании Ансельма Бандуры в слове пропущено «тр», именно
«Osovuniprah», что в комментарии и исправлено Бандурой.
Багрянородный добавляет: «что значит “остров порога”». Отсюда
можно заключить, что он знал значение слов по-славянски: «порог» и
«остров». Слово «порог» в староболгарской форме «праг» говорит о
том, что информатор Багрянородного говорил книжным или, вернее,
болгарским наречием.
Томсен объясняет «русское» название «Ulborsi», как искаженное
(старонорвежское Holm-fors = holmr означает «островок», a fors — «во¬
допад», «стремнину», т.е. «порог». Иначе говоря, перевод «русского»
названия означает, очевидно, — «водопад», или «порог с островом».
В славянском названии Томсен находит ошибку: у Багрянородного
сказано — «остров порога», а следует «порог с островом».
Итак, согласно Томсену, название 2-го порога означает на обоих
языках одно и то же. В этом ничего удивительного нет, если остров
характерен для порога. Однако дело не так просто, как кажется. Томсен
отмечает, что 2-й порог состоит, в сущности, из двух: один, меньший,
верхний, носит название «Сурский», второй, один из самых опасных,
называется «Лоханским». Они разделены друг от друга небольшим
расстоянием.
78

Который же из них имеет остров? Выше «Сурского» порога имел¬
ся сравнительно большой, версты в полторы, покрытый деревьями
остров, «Лоханский» же порог имел непосредственно выше себя
только три небольших скалы. Очевидно, Сурский порог рассматри¬
вали как часть Лоханского, и характерную его черту перенесли на
последний.
Как в случае первого порога, так и в этом случае (равно как и в
дальнейшем), мы сталкиваемся с тем странным фактом, что пороги, если
верить Томсену, имели одинаковые смысловые названия. Не могли же
две совершенно разных нации (и, конечно, в разное время) дать порогам
совершенно одинаковые названия: одному бросится в глаза одна черта
порога, другому другая, наконец, простая случайность играет в таких
случаях огромную роль.
Спрашивается: кто же переводил — «русские» со «славянских»
названий, или славяне «с русских»? Скорее всего, что переводили
скандинавы, ибо пороги были за тридевять земель от их родины, и
они, естествегаю, заимствовали названия от местного, славянского
населения.
Однако, практика всех народов показьюает, что в подавляющем
большинстве случаев иностранцы употребляют географические на¬
звания чужих народов, не переводя на свой язык. Исключения есть:
Черное море, Белое море, мыс «Святой Нос» переводят Saint Nos или
Saint Nez и т.д. Как правило, однако, заимствуется местное название
и изменяется только слегка форма согласно фонетике занимающего
народа. В чем же тут дело? Над этим стоит задуматься. К этому мы
еще вернемся.
Итак, по Томсену, «Ulb(v) orsi» есть искаженное «Holmfors». Фоне¬
тическое сходство этих имен не очень-то убедительно, поэтому Томсен
пишет: «The Grecian form Oui — may be compared with the lateral form
“hulm”, which occurs in several old swedish documents and still exists in
some swedish dialects. The nasal “m” may have been pronounced rather
indistinctly before “f”; thus several Runic inscriptions from Sweden the name
“Holm-fastr” is written “Hulfastr”...» — «Греческую форму Oui можно
сравнить с вторичной формой “hulm”, которая встречается в нескольких
старишшх шведских документах и дольше присутствует в некоторых
шведских диалектах. Носовое “т” перед “f * могло в произношении
быть почти неразличимым; так, в нескольких рунических надписях из
Швеции имя “Holm-fastr” записано как “Hulfastr”...» (англ.)
79

Итак, Томсен, в качестве параллели к греческой частице «ул», при¬
водит скандинавскую частицу «hulm»; очевидно «h» в начале слова
утратилось, а «носовое м» также отпало, как это мы видим в рунических
надписях, где Holmfastr имеет транскрипцию Hulfastr.
Томсен, однако, не замечает, что его «носовое м» отпало «перед
ф», а в данном случае звука «ф» вовсе нет, есть «б» (Ulborsi) или «в»
«b» (Ulvorsi).
Остановимся на методике Томсена: он широко пользуется совре¬
менными норвежским, шведским, датским и старыми формами этих
языков, равно как и даже руническими надписями. Это, конечно,
говорит в пользу его эрудиции, но не в пользу его филологических
доводов. Из всех существующих и существовавших скандинавских
языков, наречий и говоров он выдергивает слово, наиболее похожее
на то, которое он имеет. Нет в шведском, он ищет в норвежском,
старонорвежском и т.д. Неудивительно, что он находит сходства, по¬
добные — «ул» = «хулм».
Из дальнейшего будет видно, что как легко он находит подобные
«сходства», так легко он от них и отказывается (в дополнении в конце
своей книжки он отказался от двух подобных сходств, заменив их
другими).
Это доказывает только легковесность его «доказательств», таких
доказательств можно предложить сколько угодно. На деле это только
догадки. Вся аргументация Томсена построена на методе: «если мы эту
букву выбросим, а эту добавим, а третью заменим, то получим то, “что
и требовалось доказать”».
Его «ул» = «холм» нас совершенно не убедило. Не лучше и с «fors»,
получается, что «borsi» или «vorsi» = «fors». Конечно, известное сход¬
ство есть, но недаром французы говорят, что «comparaison n’est pas
raison».
Далее: Томсен отметил ошибку Багрянородного — не «остров по¬
рога», а «островной порог». А как дело обстоит с Holm-fors? Означает
ли это «остров порога» или «островной порог»? К сожалению, Томсен
об этом молчит.
Славянское название «Островный праг» явно улавливается в слегка
искаженном «Ostrobuniprah».
Ш. Недавнее название 3-го порога — «Звонецкий», «Звонский»,
вернее, «Звонец». Действительно, шум этого порога слышен далеко, и
название его происходит несомненно от производимого им шума.
80

Согласно Багрянородному, он назывался “Се1ап<1п”, что по-
славянски» означает «шум порога», говорит он. Ни «русского» на¬
звания этого порога, ни перевода его Багрянородный не приводит.
Слово «Геландри» безусловно не славянское — ни сочетание «гел»,
ни сочетание «ндри» вовсе не подходят к этому языку. Кроме того, оно
должно означать «шум порога», но слово «порог» в нем отсутствует,
хотя и было известно Багрянородному.
Мы независимо от Томсена пришли к выводу, что с текстом здесь
что-то случилось. «Геландри» есть «русское» название, «славянское» же
пропущено, но перевод славянского названия уцелел. Такое совпадение
взглядов двух совершенно различных исследователей является порукой
того, что указанная ошибка действительно произошла.
Томсен считает, что «Геландри» — это причастие от старо¬
норвежского «gellandi» или «ща11апё1» что означает — «издающий
эхо», «резонирующий», «звучащий» и т.д. И здесь сходство довольно
поверхностное — столь характерного «дри» здесь нет.
Здесь необходимо сделать отступление. Нами было замечено давно,
что «русские» названия порогов, Улворси, Геландри, Аеифор, Леанти,
а в особенности Баруфорос, чрезвычайно похожи на греческие, а не на
скандинавские. Конечно, эти имена могут быть «грецизированы», но
форма их чересчур уж греческая. Вместе с тем «русских» названий Ба¬
грянородный почему-то вовсе не переводит. Можно объяснить это тем,
что он не знал перевода со скандинавского, однако о первом пороге он
ясно говорит, что название означает: «не спи», значит, его информатор
кое-что знал и о «русском» языке.
Не объясняется ли это не столь испорченностью оригинала Багря¬
нородного, сколько непониманием самим Багрянородным того, что
сообщалось ему информатором, если тот не был греком? Под «русски¬
ми» названиями Багрянородный понял не действительные названия, а
только перевод их на греческий (к тому же ломаный). Возможно, что
информатор не знал точно или вовсе забыл «русские» названия, но
помнил их значение.
Не следует ли подойти к анализу этих названий не с точки зрения
скандинавских, а с точки зрения греческих корней. Название «Гелан¬
дри» можно произвести от греческого «гелао», т.е. «хохотать», слова,
которое Томсен для другого порога (см. ниже) считает удачным. И в
этом случае имеется звуковое значение наименования, совпадающее и
с современным названием (Звонец), и с переводом Багрянородного —
81

«шум порога». В дальнейшем мы будем рассматривать название порогов
и в свете этого предположения.
IV.	Название 4-го порога в недавнее время было «Ненасытецкий»,
или, вернее, «Ненасытец». Это название прошло через тьмы веков и
удержалось, единственное из всех названий древности.
«Ненасытец» был самым большим и опасным порогом. Согласно
Багрянородному, он по-«русски» назывался Аіїаг (вернее, Аеій)г), а по-
«славянски» назывался «Ксавк» (Неясыть), «потому что, — добавляет
он, — в скалах гнездятся пеликаны» (так в греческих манускриптах,
так и в печатных изданиях и латинских переводах).
В некоторых современных русских переводах вместо оригинального
«пеликаны» поставлено «совы».
Эта поправка, очевидно, основана на том, что «неясытью» назы¬
вают теперь род совы, и переводчик употребил слово «сова», думая,
что он улучшает перевод. На самом же деле его исправление необо¬
снованно.
Во-первых, серая неясыть, только и водящаяся на Украине, явля¬
ется лесным животным и гнездится не в скалах, а в дуплах. Во-вторых,
«неясыть» в старинных русских книгах о животных применялось именно
к пеликанам. В-третьих, пеликаны, ныне не гнездящиеся в этой части
Днепра (из-за истребления человеком), в прошлом несомненно гнезди¬
лись по Днепру (именно по скалам), ибо являются водяными птицами,
питающимися рыбой. Тысячу же лет тому назад они несомненно были
многочисленны в этой части Днепра, ибо даже теперь изредка попадают,
как залетные.
Томсен приводит длинное разъяснение, что название «Неясыть»,
т.е. «Ненасытец», происходит вовсе не от птиц и их ненасытности, а от
ненасытности самого порога, «пожирающего» лодку за лодкой, с чем
нельзя не согласиться, — это ясно каждому, знающему достаточно
русский язык.
Эта ошибка Багрянородного ясно показывает, что его информатор
не был славянином, он, вероятно, знал язык, но далеко не в совершен¬
стве, отсюда и другие ошибки, отмеченные Томсеном. Скорее всего, он,
зная название «Ненасытец», сам домыслил значение его, но ошибочно.
Однако из несовершенства знания им «славянского» языка могли вы¬
течь и другие ошибки, он мог вообще не совсем хорошо понимать то,
что ему объясняли «славяне», и тем самым ввести в заблуждение и
Багрянородного.
82

Согласно Багрянородному, «русское» название 4-го порога —
Аеифор (перевода он не дает). Томсен сначала полагал, что «Aifar» —
это старо-норвежское «Eifari» или «Eyfari», либо, наконец, «Aefari».
Согласно Томсену, — «ei» (или «еу», или «ое») означает «всегда», а
«fari» — производное от «fara», т.е. идти, двигаться.
Оставив в стороне нелепость такого названия для водопада («всегда
движущийся»), ибо стоячих водопадов мы не знаем, отметим, что сам
Томсен отказался от своего объяснения и в конце книжки дал другое.
Конечно, «сггагс humanum est» — «людям свойственно ошибаться»
(лат.), исправлять свои ошибки дело похвальное, однако непохвалыю
опубликовывать столь нелепые объяснения.
Исправление Томсена было вызвано тем, что в обоих манускриптах
стояло «Aeifor», а в печатных было «Aifor» или «Aeifar».
Aei по Томсену, «ei» — значит «всегда», a «for» или «far» означает
«мощный», «быстрый» и т.д. Это улучшение не кажется нам блестящим,
смысл тот же, только слегка изменен. Следует отметить, что при таком
объяснении Томсена совпадения в значении названия в обоих языках —
«русском» и «славянском» — нет.
Возможно, однако, понимание этого названия на разных основаниях
и из греческих корней. «Aei» — совершенно точно по-гречески означает
«всегда», a «for» с долгим «о»—значит «вор», иначе говоря, Ненасытец
называется «всегда крадущим», — в этом случае названия по значению
опять сближаются, если сравнить «русское» и «славянское» название.
V.	Недавнее название 5-го порога — «Волнигский», вернее, «Вол-
нига». По Багрянородному, «русское» название «Baruforos» а «славян¬
ское» — «Vulniprah», «потому что, — добавляет он, — он образует
большую заводь» (или большой водоворот, как совершенно неправильно
переводит Томсен). «Baruforos» Томсен считает состоящим из двух
корней — «Ьага», что означает волну (род. падеж «baru») и «fors», что
означает порог или водопад. Иначе говоря, — «волновой водопад».
Нам кажется, что «Baruforos» — чистейшее греческое слово, как
по форме, так и по значению. «Ваги» означает «сильно», «крепко»,
«громко», «тяжело» и т.д.; «foros» —несущий. Иначе — «сильно не¬
сущий» — название для порога совершенно подходящее.
«Вулнипраг» Томсен объясняет, как «Влъньный», т.е. «волновой»
порог. Он же добавляет, что этот порог носит также современные на¬
звания «Вольный» и «Волшшский». Словом, и здесь он считает названия
на обоих языках почти идентичными: «Волновой порог».
83

Славянское название этого порога, однако, может быть понято и
иначе: «Вулнипраг» — это «Вольный порог», а не «Волновой». В пользу
этого говорит приводимое самим Томсеном название — «Вольный».
Наконец, в недавнее время последний (7-й) порог также назывался
«Вольным», значит, понятие «вольный» в отношении порога находилось
в употреблении до самого последнего времени.
Наконец, указание Багрянородного, что этот порог образует
«большую заводь» (п^а1еп Итпеп), явно вяжется с таким названием.
Перевод Томсеном слова «Итпеп», как «водоворот» — «\vhirepool»,
совершенно ошибочен.
VI.	Шестой порог назывался недавно «Будиловский», вернее, «Бу¬
дило». По Томсену, он имел также название «Таволжанский».
Согласно Багрянородному, он назывался «по-русски» — «Ьеапй»,
а «по-славянски» — «УепНгЬ, что означает, добавляет он, «бурление
воды».
В «Ьеапй» Томсен видит причастие (подобное «Се1апс1п», «веЦап-
(11»), от старонорвежского «Ь1ое]апсН» или старо-шведского «1е1апёе»
или «1еапёе», то есть «смеяться». Название для порога «смеющийся» он
считает удачным. И здесь мы видим со стороны Томсена натяжку: его
корни похожи, но не совпадают с названием Багрянородного.
Нам кажется, что имеется более подходящий греческий корень для
этого слова, именно «леайно», что означает «гладить», «полировать»,
отсюда «леантер» (тир) — полировщик и т.д. Название «полировщик»,
«гладильщик» довольно удачно для названия порога, полирующего до¬
нья судов своими камнями.
Славянское название «Веруци» Томсен производит от «вьръти»,
т.е. кипеть, прыгать, бурлить, иначе — «Вьрупггий», т.е. «Бурлящий».
Нам кажется, что это название еще лучше передается украинским
«Выручий», т.е. «Бурливый»; оно ближе фонетически и генетически
к основному языку, ибо язык древней, Киевской Руси был ближе к
украинскому, чем к староболгарскому, — подразумеваем, конечно,
народный, а не книжный язык, а что название порога было народным,
в этом сомневаться не приходится.
Следует отметить, что, по Томсену, оба названия этого порога в
смысловом отношении не совпадают.
VII.	Седьмой, последний порог назывался недавно «Вольный», по
Томсену также «Лишний». Бессмысленность последнего названия,
если исходить из обычного русского значения, очевидна: как это
84

порог может быть «липшим»? Объяснение мы находим в местном,
украинском языке, в котором «лишати» означает «оставлять», «быть
последним», — очевидно, употреблено именно значение «Последний»
порог.
По Багрянородному, этот порог «по-русски» назывался «Бігиуип»
а «по-славянски» — «Каргегі». Объяснения «русского» названия он
и тут не дает, а в отношении славянского говорит — это означает
«Малый порог».
Томсен сначала считал, что «Біготні»—попросту старонорвежское
«в^аишг» т.е. поток, — явная фонетическая и смысловая натяжка.
Далее он указывает, что правильным чтением будет не «ЗігиЬип», как
принималось, а «вйиуип». Однако, в конце книги он указывает в при¬
ложении, что начертание «в^оиЬоип» имеется только в манускрипте
2967, в другом же, именно в 2009, стоит «Б^оикоип», что Томсен и при¬
нимает за правильное. От своего «в^аитг» он решительно отказывается
и видит объяснение в норвежском «в^ок» (пеЩг.) или «вігук» (шавс.),
что означает быструю стремнину, особенно узкую.
Предлагая такое объяснение, Томсен не замечает, что он противо¬
речит не только «славянскому» названию того же порога, но и дей¬
ствительности: последний порог именно не узкий, не быстрый, а не¬
значительный.
Томсен, однако, отмечает, что его объяснение целиком вопроса
не решает. Окончание слова на «ун» не объяснено и в скандинавских
языках вообще не встречается.
Зато окончание на «ун» (заметьте — в обоих оригиналах!) является
типичным славянским окончанием, означающим носителя какого-
нибудь качества, вернее, действия: прыгун, болтун, колдун, пестун,
свистун и т.д.
Мы уже выясняли к тому же, что оригинальные названия порогов
являются кличками, отмечающими их качества, напр., «Ненасытец»,
следовательно, здесь особенно вероятно ожидать и слова с окончанием
на «ун».
Примем ли мы вариант «Струбун» или «Струкун», мы находим в
обоих случаях подходящее объяснение. «Струбун» легко объясняется от
украинского (т.е. именно местного) языка—«Стрыбун», т.е. «прыгун».
Так как в греческом звука «ы» нет, то он заменен был близким звуком
«у». Название «прыгун» в отношении мелкого порога со скачущей по
камням водой — название вполне соответствующее.
85

Если мы возьмем вариант «Струкун» — мы столкнемся с некото¬
рым затруднением, объяснимым тем, что корень «струк» в настоящее
время в русском и, вероятно, украинском языках отмер. Однако следы
его имеются и по сей день: в русском языке он представлен словом
«стручок», в украинском — довольно распространенной фамилией —
Струк.
В словаре Даля нет слова «струк», но есть глагол «струкать», что
означает «стучать равномерно». Этот же корень, по данным С.Н. Плаути-
на, бытует и в других славянских языках. Как название — «равномерно
стучащий» — вполне подходит к названию порога.
Таким образом, не только корень, окончание слова, но и значение его
находятся в полном согласии, если принять его за славянское. Вместе
с тем именно с этим словом, исходя из скандинавских корней и форм,
ничего не мог сделать Томсен. Эти обстоятельства говорят совершенно
ясно, что «русское» название» 7-го порога является в действительности
славянским.
В отношении «славянского» названия («Напрези») Томсен считает,
что ни одно предложение не может считаться удовлетворительным и
поэтому предлагает свое, новое. Он полагает, что корень слова здесь
«брз», т.е. борзый, быстрый, забывая, что именно этот «малый порог»
не мог быть назван быстрым, быстрым будет узкий, высокий порог, с
водой, падающей с высоты.
Нам кажется, что одно из предложенных объяснений достаточно
вероятно: «Напрези» — искажешюе «Напорожье» (праг — прагы —
пражье — напражье — напрежье), корень «праг» ясно улавливается
в наименовании, а Багрянородный определенно говорит о том, что в
славянском имени был корень «порог».
Остается сказать несколько слов об упущенных деталях. «Русское»
название 2-го порога — «Улборси», нам кажется, можно с равным с
Томсеном основанием объяснить из греческих корней: «ул» = улиос,
т.е. «смертельный» и «борос» = «пожирающий». В отношении одного
из самых опасных порогов — название вполне подходящее.
Перейдем теперь к выводам. Мы не можем признать норманистскую
теорию в этом вопросе в силу следующих причин.
1.	Она идет вразрез с совершенно ясным указанием Багрянородного,
что «первый порог называется “Ессупи”, что по-русски и по-славянски
означает “не спи”». Багрянородный дает одно название для обоих язы¬
ков, означающее одно и то же. «Русское» название не могло выпасть,
86

ибо тогда вся фраза имела бы иное построение, имеющаяся же фраза
совершенно правильна и ясна.
2.	Название 7-го порога, как мы показали, является, как по корню,
так и по окончанию, совершешю славянским; именно с этим названи¬
ем Томсен ничего не мог сделать, принимая в основу скандинавскую
теорию.
3.	Норманистская теория не может объяснить, почему Багрянород¬
ный, знавший «русское» значение первого порога, ни разу не переводит
в дальнейшем этих названий, а переводит только славянские. Наша
гипотеза объясняет это легко: самые «русские» названия уже являются
греческими их переводами. Названия 2-го — 6-го порогов информатор
Багрянородного забыл, но значение их помнил. Это вполне понятно, если
он был иностранец, а что это было так, — мы уже видели выше.
4.	Филологические доказательства Томсена неубедительны:
a)	в каждом сравнении есть та или иная натяжка;
b)	для сравнения он пользуется всеми скандинавскими языками,
включая древние и современные наречия их, таким образом он из кучи
наречий выдергивает созвучные, похожие слова, но сходство не есть
еще доказательство;
c)	в ряде объяснений толкование идет вразрез с качествами того или
иного порога, т.е. действительность опровергает его объяснения;
d)	слишком уж легко Томсен находит «доказательства» и так же
легко от них отказывается;
e)	Томсен делает немало и филологических ошибок (кое-что мы
упомянули), на которых мы за неимением места не останавливаемся,
филолог найдет их немедленно;
f)	нигде во всех сочинениях Багрянородного нельзя найти указания,
что «руссы» и «славяне» говорили на разных языках. То, что пороги
назывались по-разному «руссами» и «славянами», говорит только о
существовании двух систем названий. Что это были самое большее
два наречия, говорит то, что на обоих из них выражение «не спи» было
одинаковым, в то же самое время «русское» название 7-го порога было
безусловно славянским;
g)	пять «русских» названий порогов могут быть объяснены со¬
вершенно на тех же основаниях, как это сделано Томсеном, не из
скандинавских, а из греческих корней.
Подведя summa summarum, мы должны сказать, что свидетельство
Багрянородного в толковании норманистов совершешю неудовлетво¬
87

рительно: а) названия 1-го и 7-го порогов решительно против него и Ь)
другие пять названий объясняются и с иной точки зрения.
Таким образом, эта «незыблемая опора» норманизма не может более
считаться ни единственным объяснением, ни объяснением, удовлетво¬
ряющим критически мыслящего исследователя.
Остается еще сказать несколько слов о выдвигаемой нами гипотезе,
что в действительности существовало две системы названий днепров¬
ских порогов, обе славянские: одна новгородская («славянская»), другая
киевская («русская»).
В пользу ее говорят следующие дополнительные соображения.
Если «руссы» Багрянородного были скандинавами и вдобавок еще
властителями страны, и называли по-скандинавски все семь днепровских
порогов, то мы имеем полное основание утверждать, что они должны
были называть на свой лад речки, города, деревни, озера, холмы, ру¬
чьи и т.д.; на деле мы не имеем ни одного скандинавского названия!
Что за особое пристрастие к днепровским порогам? Нелепость явно
бросается в глаза. Уж если «руссы» были скандинавы, то почему они,
когда «рубились» совершенно новые города, ни разу не назвали новый
город скандинавским именем? Над такими вещами г.г. норманисты не
задумываются, а между тем это непреложное доказательство славянства
«руссов».
Далее, как это будет видно из разбора всей 9-й главы сочинения
Багрянородного, последний плохо разбирался в положении дел на Руси
и путал, подобно арабам и другим соседям, «руссов» и «славян»; сам
он в России не бывал, пользовался расспросными сведениями, причем
лица, не ездившего дальше Киева.
Это лицо, совершенно очевидно иностранец, не славянин, вероятно,
говорил по древнеболгарски и был информирован главным образом
каким-то спутником в путешествии через пороги, «славянином», ибо со¬
вершенно очевидно, что «русские» названия порогов были ему известны
гораздо слабее и они отодвинуты более в тень, чем «славянские».
Если бы спутником информатора Багрянородного был новгородец,
то тогда были бы выпячены «славянские» названия, а главное—сообще¬
ны сведения о части пути между Новгородом и Киевом, совершенно
отсутствующие, и т.д.
Не будучи знатоком греческого языка, мы не беремся разрешать
детали филологических сомнений, предоставляя это тем, кто сделает

все лучше; укажем только, что имеется путь для решения вопроса и в
этом направлении.
Таким образом, вопрос о свидетельстве Багрянородного по поводу
днепровских порогов следует коренным образом пересмотреть, и мало
надежды, что окончательное решение его будет в пользу норманизма.
5.	КОНСТАНТИН БАГРЯНОРОДНЫЙ
О ПУТИ «ИЗ ВАРЯГ В ГРЕКЫ»
Девятая глава сочинения Багрянородного «Бе асітіпізігапсіо ітрегіо»
носит название: «О Руссах, приезжающих из России на однодревках в
Константинополь». Она содержит много интересных сведений о пути
«из Варяг в Грекы» и заключает в себе, между прочим, данные о на¬
званиях днепровских порогов.
Эта глава настолько интересна, что мы приводим ее ниже целиком.
Однако мы предпочли критически рассмотреть ее по коротким отрыв¬
кам, чтобы, читая главу, осмысливать последующее в свете только что
выясненного и потом не возвращаться назад.
В основу взят перевод, опубликованный в «Известиях ГАИМК»,
вып. 91,1934, с изменениями там, где перевод явно неточен (а ошибки
были сделаны чрезвычайно грубые), ибо мы не можем брать на себя
задачу целиком и основательно пересмотреть его (хотя это и крайне
необходимо).
«Однодревки, приходящие в Константинополь из внешней Руси,
идут из Невогарды, в которой жил Святослав (БрІїепск^йіІаЬиз), сын
русского князя Игоря, а также из крепости Милиниска, Телюца, Чер-
нигога и Бусеграде».
Прежде всего бросается в глаза выражение «внешняя (дальняя)
Русь». О нем уже имеется целая литература Отбрасьщая крайности в
толковании, скажем, что Багрянородный, по-видимому, различал «внеш¬
нюю» (дальшою) и «внутреннюю» (ближнюю) Русь; последний термин
он не употребляет, но он логически вытекает из первого названия.
Крайним пунктом в этой «дальней Руси» Багрянородный считает,
в сущности верно, Новгород. Затем идут последовательно Смоленск,
Любеч (?), Чернигов и Вышгород. Киевскую область и прилегающие
к ней западные и восточные, он, надо полагать, считал «ближней
Русью».
89

Таким образом, Багрянородный не только знал народ «руссов», но
и всю их страну с севера на юг называл «Русью» («Росиа»).
Под «Невогарда» нетрудно отгадать Новгород, хотя некоторыми
высказывалась мысль, что «Невогард» — это Старая Ладога, ибо она
была расположена на озере Нево, как в древности называли Ладожское
озеро. Это толкование должно быть решительно отвергнуто, ибо все
русские летописи знают только название «Ладога» (названия «Нево¬
гард» не встречаем ни разу!), а скандинавское имя — «АИеі^иЬо^»
вероятно, является искажением первого.
Заговорив о Новгороде, Багрянородный тут же отмечает, что в
нем жил Святослав, «сын русского князя Игоря (Иггор)». Следует
вспомнить, что Багрянородный родился в 905 г., в 912 г. провозглашен
императором, в 944 г., т.е., будучи уже в возрасте 39 лет, заключил со¬
вместно со своими соимператорами Романом (зятем) и Стефаном мир
с Игорем Рюриковичем; иначе говоря, он должен был быть отлично
осведомлен о Руси.
Между тем Святослав княжил в Киеве, а не в Новгороде. Сочине¬
ние Багрянородного было написано около 950 г., т.е. когда Святослав
был мальчиком и уж никак не мог княжить в Новгороде, когда мать
Ольга, правительница государства, была в Киеве. Вообще, ни прямо,
ни косвенно, ни даже намеками, в истории ничего нет о том, бывал ли
Святослав хоть раз в жизни в Новгороде.
Святослав был типичным южанином-руссом, и вся его деятельность
происходила на юге, а устремления были еще дальше на юг. Для Дуная
он забывал даже Киев и думал переносить туда столицу государства. Он
настолько мало интересовался Киевом, что только счастливая случай¬
ность спасла Ольгу и его сыновей от печенежского плена. Новгородом
Святослав совершенно не интересовался — это была подчиненная ему
окраина, и только; вспомним, что новгородцы требовали у него себе
князя (его сыновей), иначе угрожали, что найдут князя на стороне (так
он заботился о Новогороде!).
Таким образом, Багрянородный не знал, что столицей «руссов» был
не Новгород, а Киев (а ведь это было еще со времен Олега и Игоря!), не
знал он, что в действительности правит страной Ольга, он только слыхал,
что князем у руссов считается (номинально) Святослав. Это говорит о
крайне низкой осведомленности Багрянородного о делах на Руси.
Следующим городом «дальней» (внешней) Руси Багрянородный на¬
зывает Смоленск, называя его «крепостью Милиниска». В древности имя
90

Смоленска звучало, вероятно, несколько на иной лад; так, в летописи мы
часто встречаем «Смолышск», отсюда, вероятно, «и» и попало в форму,
употребленную Константином Багрянородным. Буква «с» вообще вы¬
пала, как это случилось и с названием первого днепровского порога,
где выпало «н», и вместо «не спи» получилось «ессупи».
Следующим городом назван «Телюца», надо полагать, что это ис¬
каженное название Любеча. Очевидно, информатор Багрянородного
плохо помнил названия и приводил их по формуле: «что-то вроде»...
Под названием «Чернитога» ясно скрывается Чернигов, под «Бу-
сеграде» («Вусеградс»), очевидно, Вышгород. Таким образом, граница
между обеими «Русями» (внешней и внутренней) лежала под самым
Киевом, ибо из Киева виден Вышгород.
Скорее всего, однако, что информатор Багрянородного только
передавал все с чужих слов и не представлял себе точно простран-
ствеїшого расположения упоминаемых им городов; чувствуется это и
в дальнейшем тексте.
«Все они спускаются по реке Днепру и собираются у киевской кре¬
пости, имеющей также имя “Самб(в) атас”».
Действительно, Киев в древности, в особенности у хазар и восточных
писателей, часто назывался «Самватас».
Обращает на себя внимание то, что Багрянородный (вернее, его ин¬
форматор) ровно ничего не знал о том, что Новгород был расположен
на реке, принадлежавшей к системе Балтийского моря, что новгородцам,
чтобы попасть в Днепр, надо было проделать два больших и трудных
волока. Из этого видно, что информатор Багрянородного ездил только
до Киева и что все его сведения о местностях выше Киева, очевидно,
имеют только расспросный характер. Наконец, ясно, что и расспросы
эти не были весьма глубокими. Таким образом Багрянородный имел
сведения не столь из вторых, сколько из третьих рук.
Согласно Багрянородному, все «руссы», начиная с Новгорода и
кончая Вышгородом, спускаются по Днепру в Киев; таким образом, он
считал, что Новгород находится в верховьях Днепра. Что же касается
«славян», то: «Дашшки их славяне, называемые кривитенами и лен-
занинами и прочие славяне, рубят однодревки свои в горах в зимнюю
пору и, обделав их, с открытием времени (плаваний), когда лед растает,
вводят в ближайшие озера».
Кривитены—ясно кривичи, лензанины не поддаются расшифровке.
Интересно, что эти два славянских племени, как и другие славянские
91

племена, считаются данниками «руссов», сидящих в Новгороде и только
спускающихся в Киев по Днепру.
Здесь мы наталкиваемся опять на крупную неточность Багрянород¬
ного: во времена Рюрика и частично Олега кривичи и другие племена
Северной и частью Средней Руси платили дань Новгороду, но во времена
Олега, Игоря и Ольги (Святослава) роли переменились. Не только кривичи
и «лензанены» и прочие племена, но и самые «руссы» (каким бы племенем
их ни считать) тоже платили дань, но не Новгороду, а Киеву. В дальней¬
шем мы увидим, что Багрянородный будет сам себе противоречить.
Ясно, что Багрянородный положил в основу совершенно устарелые
данные лица, побывавшего на Руси еще до Олега, и дополнил их не¬
которыми новейшими, например, что княжил Святослав, вытекающие
же противоречия он устранить не мог из-за незнания действительного
положения дел.
Этот вывод бесспорен и совершенно очевиден; тем более странно,
что новейший автор, вооруженный всеми историческими данными,
именно А.Н. Насонов, в своей в общем весьма дельной книге «Русская
земля и образование территории древнерусского государства», 1951,
слепо верит каждому слову Багрянородного, например, тому, что Свя¬
тослав сидел в Новгороде и т.д.
Отметим далее, что информатор Багрянородного, привыкший к
горам на родине, вероятно грек или болгарин, приписывает славянам
пребывание в горах. Он, очевидно, не представляет себе, что реки могут
вытекать и не из гор. Это указывает опять-таки, что в верховьях Днепра
или его притоков он не побывал, он посетил только Киев.
«Затем, так как они (озера) впадают в реку Днепр, то оттуда они и
сами входят в ту же реку, приходят в Киев, вытаскивают лодки на берег
для оснастки и продают руссам. Руссы, покупая лишь самые колоды,
расснащивают старые однодревки, берут из них весла, уключины и
прочие снасти и оснащивают новые».
Здесь у информатора Багрянородного опять «ляпсус»: никаких
крупных или вообще достойных внимания озер в системе Днепра нет;
во-вторых, говоря о целых племенах славян, не мог он предполагать,
что все они живут у озер. Очевидно, он слыхал об Ильмене, Чудском
озере, но «слышал звон, да не знает, где он». Что крупные озера Севера
не связаны с системой Днепра, осталось ему неизвестным.
Совершенно очевидно, что информатор Багрянородного даже рас¬
спросить местных жителей о пути «из варяг в греки» как следует почему-
92

то не мог и многое объяснял себе сам по догадке; надо полагать, ему не
позволяло сделать это недостаточное знание языка «руссов».
В этом отрывке бросается в глаза резкое противопоставление руссов
славянам. Руссы — феодалы, славяне — вассалы, платящие дань; рус¬
сы — северяне, славяне более южане; руссы ездят в Царьград, славяне
только доставляют лодки для поездок.
Эти утверждения либо не совсем точны, либо вовсе неверны. Если
славяне только лесорубы и лодкоизготовители, сидящие по «своим
горам», то днепровские пороги не носили бы специальных славянских
названий, которые к тому же были известны информатору гораздо
лучше, чем «русские».
Совершенно естественно и бесспорно, что ездили в Царьград все:
и «руссы», и «славяне», и неславяне; об этом мы находим в летописях
достаточно указаний, да это и так очевидно, ибо никакой «черты осед¬
лости» для славян не существовало.
Далее, если верить историкам, считающим, что скандинавское племя
«Русь», ставшее руководителем Новгорода, передало новгородцам свое
имя,—нужно быть последовательным (на что мы и обращаем внимание
норманистов). Допустим, что новгородцы, называвшие себя «словене»
и называемые так же русским летописцем, со времени Рюрика стали
зваться «руссами».
Значит, Багрянородный, говоря о «руссах» из Новгорода, разумел
не только скандинавов, но и «словен»-новгородцев. А так как коли¬
чественно «словене»-новгородцы преобладали, и, кроме того, как
увидим ниже, только они могли давать основной контингент купцов-
путешественников,—то «руссы» из Новгорода были на деле славянами,
а не скандинавами. Скандинавов было мало, они сидели либо на вер¬
хушке государственной лестницы и такой черной работой заниматься
не могли, либо занимались тем, для чего их призвали: сидели на месте
и оберегали границы.
Таким образом, такое категорическое противопоставление Багряно¬
родным «руссов» «славянам»—полнейшая нелепость, ибо, прежде всего,
«руссы» Новгорода были славяне-новгородцы. Ведь мы не можем допу¬
стить мысли, что только скандинавы были купцами, а славяне ими не были;
наоборот, — миролюбивые славяне могли и должны были быть купцами,
чтобы выменять нужное в Царьграде на продукты своей страны.
Скандинавы же особой любовью к торговле не отличались, они пред¬
почитали грабеж, и все они, пришедшие с Рюриком, были в подавляющем
93

числе воииы, о чем в летописи сказано ясно («и пояша дружину многу»).
Да и самый смысл приглашения варягов заключался именно в военной
защите государства от врагов. Рюрик, Олег, Игорь — все пользовались
скандинавской силой не для торговли с Царьградом, а для защиты от
нападений других варягов, а главным образом для «примучивания» всех
окружающих славянских и неславянских племен. Они были заинтере¬
сованы только в получении дани, и князья, и дружина.
Предположение, что воину легко стать купцом, а купцу воином,
скажем прямо, — наивно. Для торговли нужно было иметь или про¬
дукты своего производства, или капитал для оборота. Ни того ни дру¬
гого у скандинавов в Новгороде не было. Землей они не владели, да и
новгородская земля и по сей день родит очень скудно, а что касается
капиталов, — то все они были голышами, жили жалованьем князя и
целиком зависели от него.
Князья же не организовывали торговых экспедиций, они занимались
своим делом: администрированием, судом и войной. Поэтому, можно
сказать не колеблясь, что «руссы» из Новогорода — купцы — были в
подавляющем числе чистейшими славянами.
Багрянородный, далее, не понял внутреннего, так сказать, трудового
противопоставления купцов, едущих с севера, и представителей более
южных племен, доставляющих лодки. Это вовсе не было противопо¬
ставление различных племен или классов общества — это было только
разделение труда. Его указание о переоснащивании судов имеет совер¬
шенно иное значение. Не зная, что представляет собой путь «из варяг
в греки» в действительности, он неверно все понял.
Совершенно очевидно, что, совершая далекое и опасное путеше¬
ствие, хотя бы и вдоль берегов, купцы не могли совершать его в одно-
древках — современных «душегубках». Лодки должны были помещать
в себе не только людей, товары, запасы пищи и питья, но и весла, паруса
и проч. снасти, о них у Багрянородного сказано ясно.
Нам лично известны однодревки-гиганты из лесов б. Вологодской
губернии. Конечно, в старину такие вековые деревья встречались чаще,
но мы все-таки сомневаемся, что «руссы» употребляли только одно-
древки, не снабжая их дополнительными бортами, увеличивающими
грузоподъемность и т.д.
Из летописей мы знаем, что в лодках Олега в его походе на Царь-
град сидело по 40 человек. Если принять, что кроме них были запасы
пищи, воды, одежды, снасти, оружие и должно было быть место для
94

награбленного, то это должны были быть довольно солидные суда, а не
«однодревки». Эти суда, как известно, не только ездили вдоль берегов,
но и пересекали море.
Однако главное не в этом. Как известно, едущие из Новгорода
перетаскивали свои суда посуху в двух местах. Это были чрезвычайно
тяжелые операции. В этих условиях громоздкие, тяжелые, морские
суда просто не под силу было тащить посуху, ведь техника того време¬
ни была весьма низка. Не только самая операция была тяжела, но она
могла серьезно отразиться и на состоянии лодок, ибо без повреждений
всякого рода обойтись было нельзя.
Представляется вполне достоверным, что первую часть пути купцы
совершали в малых лодках, достаточных для речного плавания и удоб¬
ных для перетаскивания по суше. По прибытии же в Киев мелкие суда
оставлялись, и все грузилось на более крупные суда, новые, крепкие,
способные выдержать и езду по порогам, и долгое морское плавание.
Здесь происходила только оснастка новых судов, самые же суда по¬
купались в готовом виде.
Таким образом, суть дела была не в том, что «славяне» снабжали
«руссов» новыми судами, а те приезжали в старых, а в том, что в Киеве
совершалась замена типа лодок на более солидные. Если бы дело было
только в старости судов, то можно заверить Багрянородного, что леса
Севера и встарь доставляли великолепные древесные колоды, а сделать
из них лодки не представляло труда, ибо как раз новгородцы были ис¬
куснейшими плотниками.
Земледельцы (всех племен! славянских и неславянских), свободные
зимой от полевых работ, имели в это время дополнительный зарабо¬
ток, изготовляя лодки для путешествия из Киева. Купцы (также всех
племен!) покупали эти суда, так как нуждались в них для морского
путешествия.
«В июне месяце, двинувшись по реке Днепру, они спускаются в
Витичев, подвластную Руси крепость. Пождав там два-три дня, пока
подойдут все однодревки, они двигаются в путь и спускаются по на¬
званной реке Днепру».
Срок, указанный Багрянородным, кажется нам весьма поздним для
поездки из Киева; очевидно, задерживала отправку северная, новгород¬
ская группа, без которой нельзя было обойтись.
В начале мая уже вся система Днепра свободна ото льда и достаточно
полноводна. Что можно было выехать из Киева значительно раньше,
95

говорит обстоятельство, что первое нападение на Царьград было в
середине июня, т.е. все путешествие было уже проделано.
Витичев находится всего в нескольких часах плавания вниз от Киева
и представлял собой в те времена несомненно крепость, защищавшую
с юга Киев от нападений печенегов.
Интересно, что путешествие совершалось сообща, как единая
операция, — это обеспечивало от нападений печенегов и несомненно
помогало в трудных участках пути, где нужна была объединенная
физическая сила.
«Прежде всего они приходят к первому порогу, называемому “Эс-
супи”, что по-русски и по-славянски означает “не спи”. Этот порог
настолько узок, что не превышает ширины циканистрия (дворцового
гипподрома); посередине его выступают обрывистые и высокие скалы
наподобие островков. Стремясь к ним и поднимаясь, а оттуда свергаясь
вниз, вода производит сильный шум и (внушает) страх. Поэтому руссы
не осмеливаются проходить среди этих островков, но, причалив вблизи
и высадив людей на сушу, а вещи оставив в однодревках, после этого
нагие ощупывают ногами дно, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь
камень; при этом одни толкают шестами нос лодки, а другие — середи¬
ну, третьи—корму. Таким образом, они со всеми предосторожностями
проходят этот первый порог по изгибу берега».
Из этого отрывка ясно, что описание сделано со слов очевидца, про¬
делавшего путь с руссами из Киева. То, что несколько человек толкали
нос, другие середину, третьи корму, что из лодок высаживали людей
(рабов в цепях, см. ниже), говорит о значительной величине лодки. На¬
конец, совершенно очевидно, что операция эта была опасна и трудна.
«Пройдя этот порог, они опять, приняв с берега остальных, отплы¬
вают и достигают другого порога, называемого по-русски “Улборои”,
а по-славянски “Островунипрах”, что значит “остров порога”. И этот
порог подобен первому, тяжел и труден для переправы. Они опять вы¬
саживают людей и переправляют однодревки, как прежде.
Подобным образом проходят они и третий порог, называемый
“Геландри”, что по-славянски значит “шум порога”. Затем также (про¬
ходят) четвертый порог, большой, называемый по-русски Аеифор, а
по-славянски Неасит, потому что в скалах порога гнездятся пеликаны.
На этом пороге все ладьи причаливают к земле носами вперед, отря¬
женные люди сходят держать стражу и уходят; они неусыпно держат
стражу из-за печенегов.
96

Остальные, выбрав поклажу, находившуюся в однодревках, и рабов в
цепях, переводят их сухим путем 6 миль, пока не пройдут порога. Затем
они тащат свои однодревки волоком, другие несут на плечах, и таким
образом переправляют на другую сторону порога, спускают их потом в
реку, грузят поклажу, входят сами и продолжают плавание».
Таким образом, четвертый порог, именно Ненасытец, вовсе не пере¬
секался лодками, а обходился сухим путем. Более легкие однодревки
несли на плечах, более тяжелые — волокли по земле. Поклажа перено¬
силась отдельно. Все это производилось под ежеминутной опасностью
нападения печенегов.
Нам кажется, что непроходимость Ненасытца преувеличена Ба¬
грянородным. Во-первых, самое название показывает, что этот порог
ненасытно поглощал лодки, — следовательно, находились и такие,
которые рисковали плыть прямо через порог. Во-вторых, в недавнее
время пороги довольно часто использовались крупными лодками,
только, чтобы не подвергаться излишней опасности, брали специальных
лоцманов, знавших каждый порог, как свои пять пальцев. В опытных
руках крушения случались редко.
Обращает на себя внимание, что только здесь была особая опасность
подвергнуться нападению печенегов; отчасти это понятно: нападение
было удобно тем, что переправляющиеся растягивались в длинную
узкую цепь и таким образом распыляли свои силы. Почему, однако,
нападения не производились на первых трех порогах, не совсем ясно.
Вообще, если пороги находились в области печенегов, непонятно, по¬
чему они не контролировали торговлю в этом пункте, взимая хотя бы
пошлину.
«Прибыв к пятому порогу, называемому по-русски Баруфорос, а
по-славянски Вулнипрах, потому что он образует большую заводь, и,
опять переправив однодревки по изгибам реки, как на первом и втором
пороге, они достигают шестого порога, по-русски называемого Леанти,
а по-славянски Веруци, что значит “бурление воды”, и проходят его
таким же образом. От него плывут к седьмому порогу, называемому
по-русски Струкун, а по-славянски Напрези, что значит “малый порог”,
и приходят к так называемой Крарийской переправе, где херсониты
переправляются на пути из Руси, а печенеги в Херсон».
Из этого отрывка видно, что седьмой порог был настолько мал, что
через него просто плыли, — по крайней мере о том, что здесь сходили
на берег, не сказано ни слова.
4	Лесной С.
97

победил своего сводного дядю Гаральда Гильдетана. С этого момента
гегемония Дании ослабляется и на сцену выступает Швеция.
Бравальская битва относилась прежде к 750 году, новейшие же
исследователи считают, что она произошла в 770 году. В описании
этой битвы (с. 81) мы находим: «Ргітат рі^пат соттівк сит
І^пуаШо ЯаёЬагёо...» — «Первую битву провел с Рёнгвальдом
Радбаром» (лат.). Эта же битва описана и у Саксона Грамматика в
его VIII книге.
Здесь мы подходим к весьма интересной подробности. Рогнвальд,
внук Ауды, убежавшей в Гардарик, назывался в 770 году «Русским».
В исландском оригинале Рогнвальд назван «Высоким», у Саксона Грам¬
матика — «Русским»; одно название, конечно, не исключает другого,
раз дело идет о прозвище.
Специалисты считают книгу Саксона относящейся ко времени
около 1200 года. Трудно, однако, допустить, что Саксон употребил
современное ему слово «русский» для прозвища героя VIII века, оче¬
видно, Рогнвальд носил имя «Русского», данное ему современниками
по имени своего месторождения. Рогнвальдов, принимавших участие в
войне, было много, — данного Рогнвальда называли «Русским», чтобы
отличить его от других Рогнвальдов.
В сагах «русских» называют <^епкі тасіг» (возможно, что город
Герцике на Западной Двине и получил свое имя от скандинавов), но в
более поздних по времени сагах, носящих уже почти целиком фанта¬
стический характер, мы встречаем и слово «Кивваг».
Таким образом, нащупываются следы употребления слова «русский»
в отношении обитателей Северной России, употребления скандинавами,
более чем за 100 лет до призвания варягов.
Окончательное решение этого вопроса предоставляем более компе¬
тентным лицам, вооруженным всей необходимой литературой, которой
мы лишены в настоящее время. Обратимся к другой стороне вопроса.
Если Ауда в момент опасности бежала на остров Готланд, а затем на
восток в Гардарик, — это значит, что там она надеялась найти помощь.
Очевидно, там были родственники или друзья—такова обычная логика
вещей.
Действительно, в Гардарике она нашла спасение, вышла замуж за
тамошнего короля, тоже скандинава, значит, Гардарик представлял
собой в то время если не скандинавскую, то во всяком случае подчи¬
ненную скандинавам страну.
280

В дальнейшем в том же Гардарике в борьбе со вторым мужем Ауды
гибнет и отец ее Ивар Видфадме. Очевидно, что Гардарик не был чем-то
подобным «Камчатке» за тридевять земель,—Г ардарик входил в сферу
существенных интересов скандинавов того времени, если два сканди¬
навских короля (местный и пришлый) бились на его территории.
Что же понималось под словом «Гардарик», какие земли? На это
ясного ответа мы не находим, да вряд ли и вообще это название упо¬
треблялось четко и строго. Исследователи считают, что «Гардарик»
означало «страна (rik или reich) городов». Действительно, эта часть
Восточной Европы резко отличалась от Скандинавии большим количе¬
ством городов. Известно, что во всей Скандинавии того времени было
всего 7 городов. Здесь не место разбирать вопрос, почему это было
так, факт остается фактом: в Скандинавии городов было очень мало, в
Северо-Восточной Европе сравнительно много, и это дало основание
называть ее скандинавам «Гардарик».
Это, однако, не значит, что «Гардарик» обозначал собой какое-то
единое, цельное государство, — это по-видимому, было не поли¬
тическое, а географическое название. В него, естественно, входили
и земли северо-славянских племен, в частности Новгород. Был ли,
однако, Новгород «Гардариком» в узком понимании этого слова, т.е.
местопребыванием скандинавских королей? В этом весьма и весьма
позволительно усумниться.
Правда, мы застаем Новгород на первых страницах нашей истории
платящим дань скандинавам, и мы можем допустить, что это же было сто
и более лет еще перед этим, но вероятнее всего, что форма зависимости
северных славян только и выражалась в уплате дани.
Одно дело — платить дань и не оставлять никаких следов зависи¬
мости от того, кому платят дань, а другое — быть местопребыванием
не одного, а целых поколений скандинавских королей (в данном случае
по крайней мере трех: Радбара, Рандвера, Рогнальда).
Долголетнее царствование скандинавов в Новгороде не могло не
найти отражения либо в славянских, либо в скандинавских источниках,
хотя бы в форме неясных, туманных народных сказаний, их нет.
Наконец, должны были остаться какие-то материальные следы такого
царствования: замок, где сидели скандинавские короли, его имя, если он
был разрушен впоследствии, и т.д. Должны были остаться захоронения
типичного скандинавского типа, далее географические названия, чужие
слова во множестве, чужие обычаи, рунические письмена, надгробные
281

памятники и т.д. Всего этого в Новгороде решительно нет, более того:
в Новгородской земле скандинавских захоронений вообще нет. Значит,
Новгород Гардариком в узком понимании этого слова не был. Существу¬
ет еще одно соображение в пользу того, что это было так: добраться до
Новгорода не было легко. Если пересечь Балтийское море и Финский
залив не представляло больших трудностей, то проехать всю Неву,
часть Ладожского озера и весь Волхов было делом нелегким. В море
скандинавы могли противопоставить силе свою силу, но по рекам они
могли встретиться с такими завалами и засеками из бревен или просто
сброшенных в воду по течению деревьев, что преодолеть их лодкам было
невозможно. Значит, военные действия должны были быть перенесены
на сушу, т.е. в условия неблагоприятствования варягам.
Где же могли сидеть короли собствешю Гардарика? Если мы об¬
ратимся к карте Балтийского моря, — бросится в глаза, что восточное
побережье Балтийского моря почти вовсе исключено из сферы крупных
политических событий. Вся активность имела место в Дании и Скан¬
динавии.
Южное побережье было густо заселено славянами, еще в XI и
ХП веках славившимися своей жестокостью, пиратством и т.д., и, сле¬
довательно, могущими дать пришельцам отпор. И действительно, мы
не знаем крупных битв между славянами южного побережья Балтики
и скандинавами и не знаем подчиненности славян последним. На деле
славяне были побеждены и ассимилированы германцами с юга и запада,
т.е. с суши, а не с севера скандинавами.
В совсем ином положении была область юго-восточной и восточной
Прибалтики. За всю историю она была заселена смесью самых разных
племен, мелких, незначительных, не образовавших ни разу одного
мощного государства. Это была самая благодарная почва для экспан¬
сии скандинавов. Скандинавам, в особенности с острова Готланд, было
«рукой подать».
Из древних источников мы знаем, что пересечь Балтийское море из
Швеции занимало всего 5 дней, с Готланда и того меньше. Естественно,
что скандинавы делали набеги на это побережье (что и засвидетельство¬
вано историей) и основывали в устьях или даже нижнем течении Немана
и Западной Двины свои фактории и даже княжества, находившиеся в
подчинении (о чем есть также совершенно точные сведения).
Недавно было высказано мнение (Таубе, 1947), что Гродно на
Немане и есть Гардарик. Действительно, расстояние от Скандинавии
282

к тому же военной силой, князь в Ладоге мог взимать дань и со всех
окружающих финских и славянских племен, а равно и проделывать
крупные торговые операции с пушниной, полученной разными спосо¬
бами от окружающего населения.
Из-за такого лакомого куска и могла быть война между сканди¬
навскими конунгами, война, не затрагивающая глубоко окрестное на¬
селение, например, Новгород, ибо битвы совершались, конечно, вдоль
водной магистрали на землях мелких финских племен, а не на землях
славян. Впрочем, это только теоретическое предположение, которое
натыкается на тот неоспоримый факт, что во времена писанной истории
Ладога не была объектом войн между славянами и скандинавами. Хотя
в летописях мы и находим описания столкновений около Ладоги, но по
всему видно, что это были мелкие случайные эпизоды. Если бы Ладога
была «Гардариком», то, конечно, археология давным-давно принесла
бы разрешение этого вопроса. Ладога, впрочем, довольно долго находи¬
лась в руках скандинавов. Рагнвальд Ладожский умер, по-видимому, в
1030 году (по «Fagrskiima»), затем его сменил его сын Элиф Ладожский,
наконец, только с середины XI века Ладога (Aldeigjborg) исчезает со
страниц скандинавских источников.
Впрочем, владение Ладогой Рагнвальдом объясняется не тем, что
скандинавы ее держали силой, как собственность, а тем, что Рагнвальд,
согласно «Эймундовой саге», был двоюродным братом Ингигерды,
жены Ярослава Мудрого. Из упомянутой саги видно, что Рагнвальд
получил Ладогу в наместничество от Ярослава, а не был самостоя¬
тельным владельцем ее.
Следует еще упомянуть, что Новгород не мог называться Гардари-
ком (в узком понимании этого слова) потому, что саги называют область
Новгорода Холмгардией, а сам город Холмгардом.
Правда, в саге о Гарольде Грозном (Saga Haralda Konungs Hardrada)
во П главе имеется описание того, как весной 1031 года Гарольд Нор¬
вежский Грозный и Рагнвальд Брусасон отправились в «Gardariki til
Jarisleifs konungs», как Ярослав Мудрый сделал их воеводами и т.д.,
но из показания саги ясно только, что Новгород находился в области,
называемой «Gardarik».
Таким образом, при современном состоянии наших знаний более
вероятия считать Полоцк «Гардариком» в узком понимании этого слова.
В широком же понимании это, надо полагать, был термин, охватываю¬
щий северо-восточную часть Европы.
284

Подведем итоги: исландские саги, очевидно, могут пролить до¬
полнительный свет на дорюриковский и послерюриковский период
русской истории. К сожалению, после некоторого интереса, про¬
явленного историками в 1835 году, когда Сенковский напечатал в
«Библиотеке для чтения» исландский текст и перевод «Эймундовой
саги», интерес к сагам упал и русские историки вовсе упустили их из
поля зрения.
Единственный новейший автор (Рыдзевская, 1945), исследовавшая
саги в приложении к русской истории, к сожалению, принадлежит к
советским ученым, к выводам которых приходится относиться весьма
осторожно и часто скептически, ибо никогда нет уверенности, говорит
ли советский автор о том, в чем он убежден, или о том, в чем его убедили
в местной ячейке компартии.
Таким образом, и до настоящего времени мы не имеем надежного
источника, суммирующего, что же скрыто в сагах о Древней Руси.
11.0 ДЕЙСТВИТЕЛЬНОМ ОБРАЗЕ
РУССКОГО ЛЕТОПИСЦА
Пушкин как-то оговорился крылатым словом: «История народа при¬
надлежит поэту». При всем уважении к великому русскому писателю,
мы не можем не напомнить не менее крылатого выражения: «Беда, коль
пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник!»
В этом нашем критическом сопоставлении есть не только возражение
на суть мысли Пушкина, но и некоторый упрек ему лично, несколько
приложившему руку к фальсификации нашей истории.
Ведь на его великолепном «Борисе Годунове» и величественном
образе летописца — монаха Пимена воспитывались не только все
культурные русские люди, но и поколения русских историков. А отсюда
фетишизация летописи и благоговейный восторг, которого она очень
часто вовсе не заслуживает.
Конечно, «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»,
но беда в том, что обман-то этот в конечном счете нас не возвышаю¬
щий, а унижающий, и тянется он более ста лет, пора узнать и правду.
Достаточно прочитать панегирик русскому летописцу, написанный
Д.С. Лихачевым (1950) в его вводной статье к «Повести временных
лет», чтобы понять, что пушкинское понимание образа летописца так
285

укоренилось, что даже специалисты, исследователи летописей, до сих
пор не могут избавиться от его гипноза.
Пушкин несомненно глубоко погрешил против истины, дав невер¬
ный, совершенно идеализированный образ русского летописца. И уж
если заговорили о крылатых словах, то уместно будет напомнить еван¬
гельское изречение: «Воздайте кесарево кесареви, а божие богови».
Правильное решение может быть только одно: пусть историк за¬
нимается историей, а поэт поэзией, а не наоборот, ибо то безобразное
положение с нашей историей, которое имеется, и объясняется тем, что
мы имели поэтствующих историков.
Летописец рисуется нам Пушкиным в образе величественного
ученого старца, умудренного жизнью, спокойного, бесстрастного,
справедливого, неподкупного, глубокого, проникновенного, которому
чуждо все земное, изрекающего только истину.
Тот, кто изучал критически русские летописи, не может не сказать,
что этот образ так же далек от действительности, как небо от земли.
Подчас он кажется злой насмешкой, карикатурой, нарочитой издевкой
над действительностью. Именно всех перечисленных качеств у русского
летописца, вернее у русских летописцев, нет.
Прежде всего, летопись — это не запись событий, как они были,
а как они преломлялись в голове не просто религиозного человека, а
представителя духовной касты. Летопись крайне одностороння, ибо
рассматривает все под углом зрения служителя духовного культа.
Элементы морализирования, церковной партийности наложили тяжкий
отпечаток на всю летопись.
Религиозная нетерпимость (выпады против католицизма и иновер¬
цев), провизантийский бюрократизм в церкви, шаткость религиозных
догматов и т.д. лишают возможности, однако, далее судить о прошлом
русской церкви. Заметим, кстати, что тот символ веры, который гре¬
ческий проповедник излагал перед Владимиром Великим, значительно
отличается от символа веры, принятого теперь. То же относится и к
изложению библейской истории. Однако ни историки, ни ученые бо¬
гословы не сочли нужным объяснить, в чем же тут дело.
Даже в истории церкви, которую, казалось бы, летописец должен
был бы знать безупречно, в летописи мы находим вопиющие ошибки.
Вот один из отрывков: «По семь же сборе (т.е. после УП Вселенского
собора) Петр Гугнивый со инеми шед в Рим и престол въехватив, и раз¬
врати веру... възмутшца Италю всю, сеюще ученье свое разно». Если мы
286

ознакомимся с историей, то убедимся, что с самого начала христианства
в Риме (ап. Петр) до XV века не было ни одного Петра, папы римского.
Пртр же Гугнивый существовал в V веке, т.е. задолго до УП Вселенского
собора, был монофизитом и патриархом Александрийским. О том, как
Петра Гугнивого превратили в папу римского, см. Павлов, А. Крити¬
ческие опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против
латинян. СПБ. 1878, с. 23.
Летопись оказывается не только невежественной в церковной исто¬
рии, но и слабой в догматическом отношении. Например, в символе веры,
приводимом в летописи вместо термина «единосущный», употреблен
термин «подобосущий», что является несомненным еретическим, ари-
анским утверждением.
В высшей степени характерно, что летописи, существовавшие в
десятках копий и писавшиеся в монастырях или при епископствах, не
заметили явной ереси этого символа веры, апокрифичности в изложении
библейской истории, а историки, вплоть до 1950 года (Д.С. Лихачев)
не сочли нужным разъяснить, в чем же тут дело.
Итак, летопись далеко не безупречна даже в отношении религиоз¬
ных моментов. Вообще же она искажена давлением религиозности. Мы
имеем не историю Руси, а монашескую историю Руси. Нравственно¬
поучительная сторона сообщаемого играла первенствующую роль, хотя
это было и в ущерб истине.
Возьмем пример: желая подчеркнуть разницу между Владимиром-
язычником и Владимиром-христианином, летопись сообщает, что
он был таким женолюбцем, что имел в Вышгороде 300 наложниц, в
Белгороде 300 и на Берестове 200 наложниц. Совершенно очевидно,
что физически иметь 800 наложниц Владимир не мог. Ведь князем
Киевским он стал в 980 году, а в 989 году женился на Анне греческой
и стал христианином.
Но мы знаем также, что он не сидел в Киеве и женолюбствовал, а из
года в год воевал: в 981 году он воевал с поляками, захватив Перемылил»,
Червен и другие города; в том же году он расправился с вятичами, т.е.
перекинулся далеко на восток. В 982 году он опять покорял восстание
вятичей. В 983 году он воевал с ятвягами. В 984 году он победил радими¬
чей. В 985 году он воевал с болгарами. В 988 году ходил к днепровским
порогам. В 989 году воевал с греками.
Только этого перечисления войн, не говоря уже о мелких адми¬
нистративных поездках или походах, достаточно, чтобы показать,
287

что у него не было совершенно времени для своих 800 наложниц,
ибо он непрерывно разъезжал из конца в конец своего огромного
государства.
Вся эта нелепая сказка выдумана только с целью сравнения его с
библейским Соломоном, имевшим якобы 1000 наложниц, причем в
летописи прямо и сказано: «бе бо женолюбець якоже Соломон».
Такими легендами летопись переполнена. Целые отрывки летопи¬
си, например, повествование об убийстве Бориса и Глеба, являются,
в сущности, чисто религиозными произведениями на исторической
канве, вставленными механически в летопись. То же самое касается
убийства в Орде князя Михаила Тверского или жития Феодосия
Печерского и т.д. Совершенно ясно, что многое в этих рассказах
вовсе неверно и место им не в исторической хронике, а в сборнике
религиозных легенд.
Вторым, и самым главным, недостатком летописи является то, что
она чрезвычайно тенденциозна в политическом отношении, как в общем,
так и в частном. Говорить о беспристрастности летописи совершенно
нельзя, она вся насквозь пропитана той или иной политикой.
Прежде всего, летопись в целом строго монархична, идея единодер¬
жавия проходит красной нитью через всю ее; вместе с тем она отрицает
идею народоправства. Есть места, где летописец обзывает новгородцев,
забыв свою «священность» и скромность, базарно-бранными словами
за их свободолюбие и неподчинение княжеской власти.
Роль народа, роль веча летописью, где только можно, затушевана
или вовсе замолчена, а между тем вечевой порядок являлся основным
порядком в начале истории Руси и долго боролся с единодержавием
князей. Народные движения скрыты летописью до пределов возможного,
и только когда замолчать уже вовсе нельзя, летописец говорит о них
два-три слова, часто все же не называя причины.
История постольку может считаться наукой, поскольку она объ¬
ективна. Историк, рассматривающий события исключительно с точки
зрения своей политической партии, уже не историк, а скорее пропаган¬
дист, а в некоторых случаях просто демагог.
Пушкин чутко уловил это и выразил в эпиграмме на «Историю
России» Карамзина, являющейся идейным продолжением летописи.
Известно, что Карамзин был настолько «благонадежен» в политиче¬
ском отношении, что с него личным распоряжением царя была даже
снята цензура.
288

Эпиграмма гласит:
В его истории изящность, простота
Доказывают нам без всякого пристрастья
Необходимость самовластья,
И прелести кнута.
Идея единой династии Рюриковичей, единственно осуществляющей
законную, освященную богом власть, господствует в летописи и опреде¬
ляет ее принципиальный стержень. Отсюда намеренное подчеркиванье
летописцем одного и замалчиванье другого.
Летописи были орудием политической пропаганды. Различные ре¬
дакции их, самое писание их, то в Печерском, то в Выдубецком монасты¬
ре, показывали, что это было делом торговли истиной. Объективность
летописца либо покупалась за деньги для монастыря, где он подвизался,
либо получалась путем административного давления.
На этой почве мы сталкиваемся с третьей отрицательной чертой
летописи: она была и продажна, продажна в том смысле, что достаточно
было князю, о котором летопись до сих пор отзывалась не слишком
одобрительно, сделать крупное пожертвование монастырю, и он из
черного делался белым.
Так как летописи писались в разных княжествах, а основой служил
один главный свод, то нередко летописцу, начинавшему местную, про¬
винциальную летопись, случалось натыкаться на не слишком-то поло¬
жительную характеристику предков своего князя,—в таких случаях он
частенько менял отрицательную характеристику на положительную.
Были и иные выходы из столь неприятного положения. Давно уже
было замечено, что Галицко-Волынская летопись начинается с заголовка
о княжении «самодержца» Романа Великого Галицкого. Но если мы за¬
глянем в нее, то о Романе и его княжении мы почти ничего не найдем,
речь в ней идет только об его потомках.
Объясняли, что летопись дефектна, что места, содержащие опи¬
сание княжения Романа, утеряны. Однако недавно Пашуто (1950)
довольно убедительно показал, что дело, по-видимому, обстоит иначе.
Есть основания думать, что польский историк Длугош пользовался
летописью, давшей основание Галицко-Волынской, летописью цель¬
ной, а не дефективной. В этой летописи Роман выставлен в довольно
некрасивом виде.
10 Лесной С.
289

Естественно, что составитель Галицко-Волынской летописи не мог
начать ее с черной характеристики своего князя-основоположника,
писать же новый, совершенно отличный вариант, он в силу каких-то
причин не мог. Поэтому он поступил весьма радикально и просто: вы¬
пустил целиком княжение Романа, оставив только заголовок. Здесь мы,
вероятно, имеем дело с тенденциозным замалчиванием истины.
Имеются, однако, основания думать, что не всегда было так,
т.е. сравнительно благополучно, бывало и похуже — летописец не
только замалчивал кое-что злостно, но и прибегал к вставкам, под¬
чисткам и т.д.
Наконец, едва ли не самым главным недостатком летописи являет¬
ся то, что она неглубока, скользит преимущественно по поверхности
фактов, вовсе не занимаясь их анализом. Очень часто она наивна и даже
глупа, включая в себя народные сказки вроде падающих с неба молодых
белок и т.д. и обращаясь с ними, как с чем-то ценным.
Кругозор летописца вообще необыкновенно узок, и вся жизнь
Древней Руси сильно искажена в том отношении, что руссы изобра¬
жены ужасными примитивами, без духовных запросов, без культуры.
На самом деле таковыми были монахи-летописцы, в религиозном
фанатизме отрицавшие все светское. Только из «Поучения» Влади¬
мира Мономаха, случайно включенного в летопись, мы узнаем, что
Всеволод, отец Мономаха, никуда не ездив, знал 5 языков, и Мономах
этим гордился.
Достаточно прочитать в особенности новгородские летописи, чтобы
понять необыкновенную низменность интересов летописца: он отмечает
только, что «была дороговь», т.е. дороговизна, что лето было очень
«дожгево», что сгорело столько-то церквей, а между тем из кое-каких
намеков видно, что были и иные, более важные события, о которых
летописец умолчал только по полному отсутствию интереса к ним.
Например, под 1186 годом находим, что «толь же лето приде цесарь
грьцьскыи Алекса Мануиловиць в Новгород». Казалось бы, что такому,
совершенно из ряда вон выходящему событию можно было посвятить
больше внимания: сказать хоть, откуда и куда ехал цезарь, для чего он
приезжал, какова была встреча и т.д.
Просто не верится, что греческий император чего-то вдруг вздумал
посетить Новгород, находящийся за тридевять земель. Новгородского
же летописца это так же взволновало, как и то, что лето было «дожгево»
и что дожди смыли много сена.
290

Впрочем, удивляться нечего: в новгородских летописях мы находим
вставки, где летописцы говорят о самих себе, — один был дьяконом, а
другой даже пономарем, т.е. самым низшим членом духовного клира.
Естественно, что выше уровня своих понамарских интересов он стать
не мог.
Это упрощенчество наложило тяжелый отпечаток на всю нашу
историю. Предки наши изображаются почти придуркуватыми лапот¬
никами, ведшими полуживотное существование. А между тем имеется
ряд фактов, совершенно неоспоримых, говорящих о весьма высокой
культуре того же Новгорода. Открытие последних лет — берестяных
грамот — показывает, что грамотность была весьма распространена в
Новгороде и была обычным явлением. Берестяными письмами обмени¬
вались по поводу самых обычных житейских дел, например, муж уехал
по делам и просит жену прислать рубашку и т.д. Наконец, водопровод
и система сточных вод в Новгороде показывает необычайно высокую
степень техники и культуры: в Европе того времени водопроводы не
были известны.
«Темнота» летописца особенно чувствуется в татарский и послета-
тарский период—настоящее одичание шло быстрыми шагами, и вместо
слов древнего летописца, что «книгы суть реки, напояющие вселенную»,
мы сталкиваемся с совсем иным отношением к книге: не только все
светские книги были под величайшим подозрением, но и к духовным
относились сугубо осторожно, боясь наткнуться на ересь. Именно в
этот период копии летописей делаются особенно безграмотными и ис¬
каженными (см., напрмер Велико-Устюжскую летопись и т.д.).
До сих пор мы обсуждали основные недочеты летописи в общей
форме. Обратимся непосредственно к примеру и возьмем для этого
статью Н.Н. Масленниковой «Идеологическая борьба в псковской
литературе». (Труды Отдела Древнерусской литературы Акад. Наук
VII. 1951,187—217.)
Статья эта интересна тем, что, рассматривая факты в несколько
иной плоскости, приходит к тем же выводам, что и мы. В статье сли¬
чается несколько псковских летописей, основывающихся на одном
материале, но расходящихся существенно в деталях. Дадим слово
Н.Н. Масленниковой:
«Автором летописи Корнилия вносятся изменения уже в известия
XV века. Они незначительны, но показательны. Так, например, к со¬
10*
291

общению списков Псковской I летописи о смерти князя Ивана, сына
великого князя Василия Димитриевича, Строевский список добавляет,
что князь этот был “вятшем” сыном великого князя, тем самым ясно
давая понять, что великий князь Василий Васильевич не лучший из
сыновей Василия Дмитриевича.
В изложение событий 1443 года вносятся уже значительные из¬
менения: приехал наместник великого князя Александр Василье¬
вич, — “целоваше крест ко князю великому Василью Васильевичу и
ко всему Пскову и на всей псковской пошлине” (т.е. всей псковской
старине. — С.Л.). А в Тихановском списке Псковской I летописи мы
читаем: “целова крест ко князю великому Василью Васильевичу и ко
всему Пскову по псковской пошлине, по князя великого слову и по
его воле”. Ясно, что автор Строевского списка стремится затушевать
ведущую роль великого князя в его назначении, не хочет дать в летописи
юридического обоснования подобного назначения в Псков в дальней¬
шем. Получается видимость добровольного подчинения псковичей.
О событиях 1462 г. Псковская I летопись говорит с осуждением:
людей, “сопхнувших со степени” князя Владимира Андреевича, она
называет “невегласами”, злыми людьми. Между тем летопись Корнилия
сочувствует этим псковичам, осуждает Владимира: “он приеха не по
псковской старины, псковичи не зван, а на народ не благ, изо Пскова
с бесчестьем поеха на Москву к великому князю Ивану Васильевичу
жалится на пскович”. Не признает летописец князя, привезенного по
воле великого князя безо всякого на то желания псковичей.
Подробно описывает летопись Корнилия приезд Софьи Палеолог
в Псков, в то время как в Псковской I летописи об этом событии со¬
общается очень кратко. Это блестящий эпизод в истории феодального
Пскова: Псков встречает царевну, как дружественная самостоятельная
боярская республика. Интересно подчеркнуть, что в это время прямого
наместника князя в Пскове не было.
Часто летопись Корнилия намеренно выпускает известия о на¬
местниках великого князя: в 1488 г. — смерть Ярослава, 1489 г. — от¬
ъезд Константина в Литву. Почти совсем летопись не говорит о делах
общерусских, как, например, под 1492 г. пропущено известие о том,
что воеводы великого князя взяли Нарову, под 1496 г. — о походе на
Свею, под 1509 г. — о походе Углицкого и Волоцкого князей к Казани.
Под 1490 г. в летописи Корнилия умалчивается о том, что псковичи по
требованию великого князя ходили к Ивангороду. Под 1499 г. летопись
292

Корнилия говорит только о том, что великий князь отдал Новгород и
Псков своему сыну, тогда как в Псковской I летописи за этим сообще¬
нием следует длинный рассказ о том, что псковичи отказались целовать
крест Василию, и просили Ивана Васильевича и его внука “держать их
по старине”, на то великий князь отвечал им: “ино кому хочю, тому
дам княжество”. Летопись намеренно выпускает это свидетельство о
реальной силе великого князя в Пскове.
Выпускаются известия, говорящие о совместной борьбе москвичей с
псковичами против немцев и Литвы. Нет известий о победе московских
воевод над литовскими воеводами, нет рассказа о том, как псковичи
“не ослушались” великих князей и помогали им против Литвы. Под
1501 г. нет известия о том, что псковичи дрались вместе с москвичами
у Изборска и были “на государевой службе и литовской земли”, как в
этом же году просили помощи у великих князей и... “князи великии
ялися отчину свою боронити от немец”. Рассказывая о том, как немцы
взяли Остров, летописец не говорит, что москвичи боролись вместе с
псковичами.
После событий 1510 г. летопись Корнилия продолжается в том же
духе. Выпущены известия 1511г., где говорится о добрых наместниках
великого князя, о том, что псковичи помогали великому князю под
Смоленском.
О начале Печерского (в Пскове. — С.Л.) монастыря в летописи
Корнилия, принадлежащей Печерскому монастырю, написано очень
мало. В других летописях подробно рассказывается о монастыре, о его
чудесах и славе “не токмо в Руси, но и в Латыне, рекше в Немецкой зем¬
ли, даже и до моря Варяжска”. О Мисюре Мунехине, который снабжал
монастырь средствами, говорится коротко — помогал. Важно отметить,
что и в других местах летописи, когда Псковская I летопись говорит
о Мисюре, Строевский список опускает эти известия. Это происходит
потому, что Мисюрь Мунехин был олицетворением московской власти
в Пскове. Замалчивание его имени явно тенденциозно, так как 18 лет,
с 1510 г. до своей смерти, Мисюрь играл виднейшую роль в жизни
Пскова. Опущено сообщение о том, что дьяк Мисюрь Мунехин вместе
с наместником великого князя водил войско псковичей под Бреслав.
В 1521 г. Мисюрь от имени Пскова заключил мир с немцами по прика¬
занию великого князя — летописец Корнилия это место опускает. Нет
известия в летописи Корнилия о том, что в 1523 г. Мисюрь выступал
посредником между великим князем и ревельским архиепископом.
293

В 1525 г. Мисюрь построил по приказанию великого князя “стрель-
ницу каменную на Гремячей горе”. В 1528 г. Мисюрь умер в Пскове,
был похоронен в Псковско-Печерском монастыре, а имущество его
взял себе великий князь. Всех этих известий в летописи Корнилия нет.
Замалчивая деятельность Мисюря, летописец стремится понизить пре¬
стиж великого князя в Пскове.
Можно было бы допустить, что известия о Мисюре не выпускаются
Корнилием, а вставлены редактором Псковской I летописи, состав¬
ленной или Филофеем, тесно связанным с Мисюрем, или кем-нибудь
из окружения Филофея. Но для такого предположения нет достаточ¬
ных оснований: во-первых, известия, которые пропускает Корнилий,
иногда не бывают посвящены одному Мисюрю, так что пропуски
эти делаются с большим ущербом для летописи. Во-вторых, Мисюрь
был хорошо известен монахам, ведь он первый сделал их монастырь
значительным. То, что монахи замалчивают не только его видную
деятельность в Пскове, но и погребение его в монастыре, конечно,
не случайно.
В1517 г. во Пскове обвалилась стена, и Иван Фрязин ее восстановил,
“стена стала 40 сажен великому князю семьсот рублев, опрочи повозу
поповского, а псковичи песок носили решетом сеючи”. Летописец Кор¬
нилия опускает это известие об укреплении великим князем псковских
оборонительных сооружений. Печерская летопись осуждает вторичную
женитьбу Василия Ивановича: “прелюбы творит”. Между тем, в других
списках трогательно рассказывается о горе Василия Ивановича; вторич¬
ную женитьбу ему подсказывают бояре.
Об Иване Грозном Корнилий пишет в духе обличения, а возможно
и клеветы... В рассказе о событиях 1510 г. дальше идут слова об анти¬
христе, между тем в других летописях рассказывается о молитвах Ивана
Грозного Троице, Печерской Богоматери и о том, что Иван Печерскому
монастырю дал сел много и садами пожаловал многими. Об этих по¬
даренных Псково-Печерскому монастырю землях как раз в Печерской
летописи нет ни слова.
Таким образом, автор или редактор Псковской Ш летописи неиз¬
менно враждебно относится к великим князьям. Он не только сильно
искажает, — он фальсифицирует историю».
Мы намеренно привели эту длинную цитату, чтобы показать, как,
излагая факты, Масленникова наконец подходит к главному и называет
294

вещи их настоящими именами. Действительно, злостное умолчание
фактов, выбрасывание из истории того, что не нравится летописцу,
иначе чем фальсификацией названо быть не может.
Из дальнейшего изложения Масленниковой (к чему мы отсылаем
читателя непосредствешю) видно, что летопись Корнилия, замалчивая
роль Москвы и московских ставленников (даже если она была по¬
ложительна), искажала события и с другой стороны: она замалчивала
народные движения, роль веча в Пскове, значение демократии и т.д.
Иначе говоря, представляла события с самой узкой партийной точки
зрения. И это только случайно, что мы, имея разные редакции, можем
восстановить истину.
Вывод, к которому пришла Масленникова в отношении одного
списка Псковской летописи, в сущности, касается всех списков и всех
летописей, только в различной степени. Правда, трудно быть в исто¬
рии беспартийным, но материал, которым мы располагаем, говорит,
что беспартийные страницы русской летописи — это только редкие
исключения.
Итак, о беспристрастности русской летописи говорить не прихо¬
дится; так как мы не собираемся писать трактата на эту тему, то мы не
излагаем дальнейшего фактического материала, обратимся к выска¬
зываниям Шахматова и других знатоков летописей: они, в сущности,
говорят то же, что и мы.
A.A. Шахматов («Повесть временных лет», 1916, с. XVI, Петроград)
писал: «Рукой исторического летописца управлял в большинстве
случаев (подчеркиванье наше. — С.Л.) не высокий идеал далекого от
жизни и мирской суеты монаха-отшелышка, умеющего дать правдивую
оценку событиям, развертывающимся вокруг него, и лицам, руково¬
дящим этими событиями... Рукой летописца управляли политические
страсти и мирские интересы».
Конечно, спасибо и на том, что хоть в 1916 году («лучше поздно,
чем никогда») нашелся историк, сказавший правду о летописцах, но
это меняет мало суть дела. Ведь исписаны тысячи страниц, отравлено
наследие всех наших историков отсутствием правды о летописцах и,
как следствие, сотнями ложных толкований.
Здание русской истории строилось из ненадежного и недоброкаче¬
ственного материала, поэтому неудивительно, что колоссальное коли¬
чество работ историков должно будет рухнуть, все их труды впустую и
мы должны пересматривать все здание нашей истории заново.
295

Наконец, нельзя не обратить внимание на то, что самое заявление
Шахматова сделано в такой обобщенной и бесстрастной форме в сти¬
ле Пимена из «Бориса Годунова», что оно теряет значительную долю
своего действительного веса. Одно дело сказать описательно: «рукою
исторического летописца управлял», а другое (что и следовало сказать):
«русские летописцы записывали события часто весьма тенденциозно,
поэтому относиться к летописям следует чрезвычайно критически и
только после тщательного перекрестного допроса всех источников
можно чему-то верить». На деле речь идет не о деталях исследования,
а о самом методе исследования. Этого Шахматов в должной степени не
подчеркнул, а в работах своих (признаваемых некоторыми его поклон¬
никами «гениальными») допустил ряд крупнейших методологических
ошибок и в первую очередь доминирование фантазии и домыслов над
фактами.
Не следует думать, что взгляды Шахматова не нашли последовате¬
лей — Д.С. Лихачев в книге своей «Русские летописи и их культурно¬
историческое значение», 1947 г., во многом солидаризуется с Шахмато¬
вым. На с. 188 он прямо заявляет: «Примеры тенденциозной переработ¬
ки летописца Переяславля Русского легко могли бы быть увеличены».
О тенденциозности и «политичности» летописей Д.С. Лихачев говорит
в указанной книге неоднократно. Однако это ему не мешает воспевать
дифирамбы русской летописи. Да, в русской летописи есть и некоторые
положительные черты, но зато сколько отрицательных!
Итак, о беспристрастии русской летописи говорить нельзя, по¬
смотрим, можно ли говорить о спокойствии, бесстрастии русского
летописца.
В Комиссионном списке Новгородской летописи под 1186 годом
мы находим:
«В тоже лето выгнаша новгородцы князя Мьстислава Давыдовица,
и послаша ко Всеволоду в Владимирь по Ярослава по Володимирица,
и вниде в Новгород, и седе на столе ноября в 20».
В Троицкой летописи под тем же годом находим: «В се же лето
выгнаша Новгородцы Ярослава Володимерича, а Давыдовича Мьстис¬
лава пояша к собе княжити Нову-городу; так бе их обычяи блядиных
детий».
Из этой цитаты видно, что летописец пылал гневом, описывая это
событие. Его ругань не своего рода «façon de parleD> тогдашнего време¬
ни, а акция, каравшаяся «Русской правдой» самым жестоким образом.
296

За употребление этой ругани налагалась высочайшая материальная
кара в зависимости от социального положения оскорбленной. Вина
наказывалась наравне с умыканием, избиением или изнасилованием
девицы.
Отсюда ясно, каково было спокойствие и бесстрастие летописца:
он вышел совершенно из равновесия и прибег к крепчайшей базарной
ругани. Его душевное состояние видно из сравнения двух приведенных
выше отрывков: в одном был изгнан Мстислав, а приглашен Ярослав,
в другом, наоборот, Ярослав был прогнан, а Мстислав приглашен! Из¬
лагать подобные ляпсусы русской летописи не имеет здесь смысла.
Из всего вышеизложенного вытекает одно: историк должен руко¬
водствоваться антитезой пушкинского утверждения, именно: «История
народа принадлежит ученому историку, а не поэту». Тенденциозность
русской летописи нельзя упускать из виду ни на мгновение, иначе работа
историка будет совершенно бесполезна и ложна по выводам. Только
тщательное критическое сравнение всех списков, всех летописей, всех
источников, поддержанное железной логикой, может решить задачу.
12.	КАК СОЗДАЛАСЬ ПЕРВАЯ РУССКАЯ ЛЕТОПИСЬ
Д.С. Лихачев, напечатавший особое исследование: «Русские ле¬
тописи и их культурно-историческое значение», 1947, изд. Ак. Наук,
1—500, считает, что после того, как Шахматов очистил летопись от
всяких вставок и дополнений и получил «Древнейший летописный свод
1037—1039 гг.», единства в этом остатке не получилось. Даже этот
урезанный свод также пестр, как и вся «Повесть временных лет».
В этом своде Лихачев различает два явственных слоя:
1.	«церковные сказания о первых русских христианах» и
2.	«народные предания о первых русских князьях-язычниках».
Кроме того, согласно Лихачеву, «церковные сказания составляют
как бы одно целое, и слой устных преданий лишь прикреплен к ним».
Первую часть Лихачев называет условно «Сказанием о распростра¬
нении христианства» и приписывает создание его времени Ярослава. Из
него, он полагает, и «выросло впоследствии русское летописание».
Этот основной вывод Д.С. Лихачева должен быть отброшен самым
решительным образом. Против такой теории говорит прежде всего
логика. По Лихачеву, летописец сначала придумал дверную ручку,
297

затем придумал к ней дверь, а к двери пристроил все здание русской
летописи.
При всей своей пестроте русская летопись имеет принцип своего
построения — это чистая история Руси, а не история распространения
христианства в ней. Летопись с самого начала была летописью государ¬
ства, летописью, охватывавшей все стороны государственной жизни.
Против предположения Д.С. Лихачева говорит все. Во-первых, если
летопись — это только разжиженная история христианства на Руси, то
оригинал последней должен был сохраниться в целости, ибо представлял
собой единство и в жизни того времени несомненно должен был играть
огромную роль, как краеугольный камень всей религиозной жизни
страны. Исчезнуть бесследно он не мог, он должен был сохраниться по
церквям, монастырям и частным домам в сотнях списков, на деле нет
ни одного! Кроме того, во всей исторической и иной литературе нет ни
малейшего упоминания о нем или хоть бы намека на его существование.
Такого произведения безусловно не было.
Во-вторых, если это было цельное произведение, построенное по
плану, то при его расширении светскими данными мы должны были бы
легко установить места разрывов, где светское включено, как вторичный
элемент, в основную религиозную канву повествования, — этого нет.
А между тем в рассказе о крещении Ольги мы легко вскрываем мелкие
вставки. Значит, летопись есть нечто цельное основное, самодовлеющее,
а не что-то вторичное, дополнительное.
В-третьих, в летописи мы должны были бы найти, хотя бы в первой
ее части, явное доминирование истории христианства над историей госу¬
дарства. И этого нет. Оба основные источника летописи, как принимает
это Лихачев, т.е. народная память и религиозные источники, подчинены
основному третьему: государственному летописанию, которое идет в
своей зачаточной форме в самую глубь истории Руси.
Откуда, например, могла взяться дата 10 июня 941 года, дата появ¬
ления войск Игоря под Царьградом, как не из случайной записи? Ведь
греческие хроники, как правило, совершенно не дают не только дня,
месяца, но часто даже года события точно. Значит, зачатки летописания,
вернее, только материалы для него, существовали задолго до того, как
родилась настоящая летопись.
Если бы летопись была создана на основании какого-то религиозно¬
го произведения, то религиозный элемент должен был количественно
играть значительно большую роль. В действительности же приходится
298

удивляться, что в руках монахов летопись так слабо, порой исключи¬
тельно бедно, отражает церковную жизнь.
Огромной важности подробности внутренней жизни русской церк¬
ви совершенно опущены. Мы почти ничего не знаем о борьбе язычества
с христианством, о борьбе светской власти с духовной, о расколах,
ересях. Мы часто не знаем даже национальности митрополитов, под¬
робностей их деятельности, о соперничестве между епископами и т.д.
Если бы религиозная сторона действительно играла первенствующую
роль, то она не могла совершенно раствориться в массе светского
материала. С самого начала и до конца русского летописания рели¬
гиозный элемент играет в нем видную роль, но она никогда не бывает
первенствующей. Хотя в летопись включаются целые произведения
религиозного характера, например, о Феодосии Печерском, летопись
носит явно светский характер и религиозные вставки в ней совершенно
очевидны.
В-четвертых, во времена Ярослава Мудрого просвещение так
широко проникло на Русь, что греческие, болгарские и иные хро¬
нографы были общеизвестны. В этих условиях мысль создать свою
собственную хронику, хотя бы взяв хронику Георгия Амартола за
образец, была совершенно естественной. Это подтверждается не
только переводом хроники Амартола на русский язык в то время, но
и тем, что в самой летописи есть ссылки на эту хронику («глаголеть
Георгий») и т.д.
Наконец, в-пятых, в нескольких местах летописи есть совершенно
ясные указания на то, что летописец пользовался таким-то письменным
или устным источником. Если он считал нужным отметить это для
частных случаев, как он мог умолчать о труде, который он положил в
основу своей летописи?
Имеется еще одно существенное возражение: если «Сказание о
распространении христианства» существовало уже по крайней мере
в 1037 году, как объяснить необыкновишую скудость сведений, на¬
пример, о крещении Ольги, ее дальнейшей деятельности, например,
строительстве церквей, об обращении в христианство своих под¬
чиненных и родственников, об ее священнослужителях и т.д. Если
она уговаривала сына своего Святослава креститься, — не могла она
не пытаться сделать того же в отношении своих родственников или
родственников мужа. Это ведь так естественно! Но мы решительно
ничего не знаем об этом.
299

Между тем, если мы примем во внимание, что она крестилась не
ранее 945 года, а «Сказание» якобы уже существовало в 1037 году,
то ведь не прошло даже 100 лет между этими датами. Срок в 92 года
укладывается целиком в срок еще живой памяти. Если, скажем внуку
20 лет, а деду 70, то дед может сообщить внуку не только о событиях
за 50 лет между ними, но и о событиях, о которых он слыхал от своего
деда. Памятью дед — внук охватывается минимум 100 лет. Ведь рас¬
сказы деда может хорошо запомнить и 15-летний подросток, а с другой
стороны, и дед может дожить до 80 и более лет. Так как речь идет не об
одном поколении, а о поколениях всей страны, то мы вправе считаться
с максимально возможными сроками.
Поэтому несомненно, что скудость сведений о христианстве на
Руси объясняется тем, что между событиями и записями их в летописи
прошло гораздо больше времени. Если Ольга крестилась в 945 году, а
написание «Повести временных лет, относится к 1114—1117 годам, то
промежуток времени здесь равняется 160 годам, — следовательно, срок
этот гораздо более вероятен для возможности утраты многих подроб¬
ностей об истории христианства на Руси.
Наконец, в довершение всего, рассказ о крещении Ольги, помещен¬
ный в летописи, носит явный характер народного предания: он неточен
и анекдотичен. Составитель «Сказания» в 1037 году (а может быть, и
раньше) не мог написать такой глупости, что Ольга крестилась при
Иоанне Цимисхие, который царствовал уже после ее смерти, или что
византийский император хотел «жениться на ней», — ведь все импе¬
раторы того отрезка времени, когда Ольга могла креститься, уже были
женаты и, как христиане, не могли иметь двух жен.
На деле не летописный материал был включен в «Сказание», а наобо¬
рот: народная легенда о крещении Руси была включена в летопись. В ру¬
ках летописца не было никакого исторического материала о крещении
Ольги (ведь даже до сих пор мы, имея возможность использовать чужие
источники, почти ничего не знаем точного о времени и месте крещения
Ольги), поэтому он вынужден был ограничиться легендарными сведе¬
ниями. Иного выхода у него не было, ибо не отметить такого важного
события он не мог.
Когда же он перешел к более близким временам, к крещению
Владимира, т.е. в общем на 45 лет ближе, то в его распоряжении ока¬
залось уже несколько легенд, и он отдал предпочтение той, которая
излагала все гораздо подробнее, обстоятельнее и логичнее. И нужно
300

сказать, что критического чутья у него оказалось больше, чем у
Шахматова или Д.С. Лихачева, которые излишне критически отнес¬
лись к так называемой «Корсунской легенде». В настоящее время из
актов Византии (Corpus der griechischen Urkunden, Regesten, I, с. 99,
№ 776—778) мы знаем достоверно, что еще осенью 889 года Владимир
крещен не был.
Подводя итоги всему сказанному, можно сделать один вывод: пред¬
положение Д.С. Лихачева о существовании «Сказания о распростра¬
нении христианства на Руси» не имеет под собой решительно никаких
оснований. Русская летопись с самого начала была только летописью,
а вовсе не представляет собой разжиженного «сказания».
Чтобы понять, как создалась русская летопись, следует рассмотреть
все ее возможные источники, в особенности начального периода. Пре¬
жде всего, это народное предание. Все то, что не могло быть уложено
в русло хронологии, доставлено народной памятью, либо заимствовано
из чужих источников.
Далее: материалами для летописи служили случайные или краткие
записи событий, обычно чрезвычайно лаконические и записанные во¬
все не для летописания. Что летописец ими воспользовался, видно
из многого. Прежде всего, «Повесть временных лет», написанная в
период 1114—1117 годов, приводит точные даты событий задолго до
этого времени.
До 1061 года в летописи мы не находим регулярных указаний на
число месяца и день события. Только под 1061 годом мы находим, что
2 февраля 1061 года Всеволод Ярославович был разбит половцами.
Далее подобные данные встречаются чаще и чаще и становятся регу¬
лярными. Совершенно ясно, что этих дат летописец не мог сохранить в
своей голове (либо кто-нибудь иной), если они касались событий 50 лет
тому назад. Эти данные, однако, не значат, что они перешли откуда-то
из более раїшего «свода», — эти данные сохранились в случайных за¬
писях на полях рукописей и т.д.
В литературе уже указывалось, что предтечею летописи могли
быть так называемые «пасхальные таблицы», в которых указывалось
за целый ряд лет, на какое число приходится день Пасхи каждый год.
Эти пасхалии велись главным образом духовенством, духовенство же
начало и летопись.
Пасхалии, представлявшие разметки по годам, дали основание для
весьма кратких хронологических заметок. Это не только вероятное
301

предположение, но и подтвержденный документально факт: так на¬
пример, в рукописной пасхалии б. Синодской библиотеки мы находим
такую запись:
«В лето 6805 (1298).
В лето 6806. Дмитрий родися.
В лето 6807.
В лето 6808.
В лето 6809.
В лето 6810. Борис преставися князь».
Эта запись в пасхалии чрезвычайно напоминает лаконические за¬
писи в летописи вроде: «В лето 6519. Преставися царица Володимерея
Анна» и т.д.
Отсюда следует, что если мы находим в летописи весьма раннюю и
точную дату, то это вовсе не значит, что она внесена в летопись синхрон¬
но, т.е. в год события. Это не значит, что летопись уже велась, — это
только значит, что летопись впитала в себя хронологическую точную
заметку.
Наконец, основной костяк летописи состоит из погодной синхронной
записи событий. Итак, чужие хронографы, народная память, народные
предания, религиозные сказания, жития, хронологические записи слу¬
чайного характера, государственные документы, наконец, синхронная
запись событий и составляют русскую летопись.
Пестрота ее вполне понятна: источники ее чрезвычайно пестры
и разнообразны. Однако это счастье, что летописцы не занимались
«литературной обработкой» материала, они просто включали его в хро¬
нологическую канву, не подгоняя под один стиль. Это дает нам теперь
возможность вычленить элементы, из которых слагалась летопись.
Попытка Шахматова найти «Начальный свод», безусловно, не уда¬
лась. Существование такого свода вообще недоказуемо (разве только
что найдут его оригинал). Далее, как текст «свода» 1097 года, так и
текст «свода» 1037 года, состоит из калейдоскопических разношерст¬
ных записей.
Шахматов и другие не понимают, что эта калейдоскопичность яви¬
лась не результатом того, что разные летописцы повставляли весьма
пестрый добавочный материал в какой-то основной свод с цельным,
логически последовательным изложением, а что иного материала у
летописца вообще не было и он вынужден был скомпоновать все в одну
картину уже тогда, когда писал «Повесть временных лет».
302

У нас нет решительно никаких оснований считать, что существо¬
вала какая-то летопись до «Повести временных лет», наоборот, все
говорит, что эта летопись была первой русской летописью, т.е. первой
попыткой связного, последовательного изложения русской истории
до 1114 года.
Шахматов и другие видят, однако, в новгородских летописях от¬
звук существования каких-то более старых летописей, чем «Повесть
времешплх лет». К рассмотрению этого вопроса мы и переходим.
Вот что пишет Д.С. Лихачев: «Свод, легший в основу и “Повести
временных лет”, и Новгородской первой летописи, А. А. Шахматов назвал
начальным, предполагая, что с него именно и началось русское летописа¬
ние. Шаг за шагом в различных исследованиях A.A. Шахматову удалось
восстановить полностью его состав, установить время его составления
(1093 и 1095) и показать, в какой политической обстановке он возник.
Начальный свод составился под свежим впечатлением страшного поло¬
вецкого нашествия 1093 г. Описанием этого нашествия он заканчивался,
размышлениями о причинах несчастий руского народа он начинался».
Все в указанной цитате неверно и перепутано донельзя, вопреки
тому, что находим в летописях.
Лихачев, следуя Шахматову, полагает, что в основу новгородской
летописи был взят «Начальный свод», оканчивавшийся нашествием
половцев на Русь. Какова была зависимость новгородских летописей от
гипотетического «Начального свода», видно из того, что о «страшном
нашествии половцев» новгородская летопись отозвалась так: «В тоже
лето победита Половци Святополка».
Нужно быть совершенно глухим и к логике, и к фактам истории, и
к тону летописи, чтобы увидеть в такой записи зависимость новгород¬
ской летописи от «Начального свода»: новгородская летопись, если
она основывалась на «Начальном своде», не могла отнестись с таким
безразличием к факту, о котором, согласно Шахматову и другим,
новгородский летописец специально говорит в предисловии. Наобо¬
рот, краткая форма новгородской летописи о поражении Святополка
говорит о совершенно ничтожном значении, которое придавала этому
событию новгородская летопись. Ее безразличие объясняется очень
просто: на самом деле все было иначе, чем представляли себе Шахматов
и его последователи.
Прежде всего, есть формальные данные, что «Повесть временных лет»
была старше новгородских летописей: в самом начале летописи ясно
303

указано, что она доведена только до смерти Яропожа, т.е. 1113 года.
В новгородской же летописи в самом ее начале указано, что летопись до¬
ведена до 1204 года, года катастрофы в Царьграде во время царствования
там царей Алексея и Исаакия. Следовательно, новгородский летописец
пользовался «Повестью временных лет», которая была почти на 100 лет
старше, а не наоборот.
Далее: вводная часть к новгородской летописи никак не может от¬
носиться к 1093 году, году разгрома Светопожа половцами. Во-первых,
мы уже видели выше, новгородская летопись почти игнорирует это со¬
бытие; во-вторых, самое содержание вступления решительно говорит
против понимания, если принимать эту дату в основу.
Время написания вступления к летописи определяется указанием, что
там, где в древности язычники совершали жертвоприношения, там «церк¬
ви златьверхия каменно-зданные стоят, и монастыреве велици поставлени
быша, и черноризец в них исполнено бысть...» Это сказано о Киеве. Может
ли это относиться к Киеву 1093 года? Весьма сомнительно.
Киев того времени не имел каменно-зданных церквей во множестве,
то же относится и к монастырям. Далее, выражение летописца — «за
наше несытоство навел бог на ны поганыя, а и скоты наши и села наша
и имения за теми суть...» — никак не может относиться к событиям
1093 года, такое сопоставление совершенно исключено. Во-первых,
нападение половцев коснулось тогда только южной части Киевщины,
а сам Киев уцелел от погрома. Самое нападение объяснялось не раз¬
дорами среди русских князей, а нерассудительностью и горячностью
Светопожа.
Зато мы имеем основания думать, что летописец имел в виду совсем
иное событие. Как мы знаем из введения к новгородской летописи,
основное ядро ее охватывало события до 1204 года включительно, а
потом она стала обрастать продолжениями. Именно в этому году Рю¬
рик с Ольговичами и погаными половцами «взяша град Киев на щит».
Грабеж Киева был классический: хватали кого попало — «или попа или
попадья, чернця или черницю, а тых ведоша в поганые». Следователь¬
но, даже духовенство бралось в плен и уводилось половцами (этого не
было даже при татарах!). Город был сожжен, по церквям и монастырям
был страшный грабеж: «всякыя узорочья и иконы одраша и везоша в
поганый в землю свою».
Именно о Киеве 1204 года с большим основанием можно было
сказать, что он украшен многими каменно-зданными церквями и
304

многочисленными монастырями. Именно здесь показало себя «несы-
тоство наше», когда князья Руси с помощью половцев грабили свой же
город Киев, руководствуясь только жадностью. Одна группа русских
князей с помощью извечных врагов грабила другую группу и вместе с
тем свою древнюю столицу. Именно такое исключительное событие и
послужило летописцу основанием для нравоучительного введения для
всей летописи. О событии же 1093 года он только и сказал: «Половцы
победили Святополка».
Таким образом, основное предположение Шахматова совершенно
неприемлемо и все его построение рушится. Введение в новгородскую
летопись было написано значительно позже «Повести временных лет»,
никакого первоначального свода в нем нет и следов.
Есть некоторые намеки на то, что введение написано еще позже,
уже во времена татарщины, но этого предположения мы обсуждать
здесь не будем.
Сложнее обстоит дело с содержанием самой летописи. Новгород¬
ская летопись, если мы внимательно сравним, есть безусловно только
сокращенная «Повесть временных лет», из которой выброшено все, что
не было интересно для Новгорода.
Откуда, однако, взялись немногочисленные и незначительные по
объему расхождения между новгородской летописью и «Повестью вре¬
менных лет»? Шахматов и другие полагали, что в местах расхождений
проглядывает «Начальный свод», — мысль правдоподобная на первый
взгляд. Но ведь «Начального свода» не было, наконец, все расхождения
новгородской летописи по сути своей ошибочны. Как же могла оши¬
баться более древняя летопись, стоявшая ближе к событиям? Очевидно,
причина лежит в чем-то другом.
Шахматов полагал, что некоторые расхождения в новгородских
летописях объясняются тем, что последние были заимствованы из
«Начального свода», эти же места в «Повести временных лет» были
исправлены, ибо «Повесть» писалась в Киеве, где летописцу был открыт
доступ к княжеским архивам, что и позволило ему найти и исправить
ошибки «Начального свода».
Однако внесение в новгородские летописи сведений, расходящих¬
ся с «Повестью», можно объяснить и иначе: новгородский летописец,
используя «Повесть» (что видно на каждом шагу) и создавая свою
летопись, включил в нее некоторые сведения, противоположные
«Повести», именно потому, что они касались Новгорода больше, чем
305

Киева, и именно в Новгороде были воспоминания, расходящиеся со
сведениями в «Повести».
Как обстояло дело, мы увидим далее, перейдем к рассмотрению
самих расхождений. Вообще их очень мало и они ничтожны.
В «Повести» Рюрик, умирая, передал княжение Олегу, своему
родственнику, по Новгородским летописям, Олег был воеводой Игоря.
Оба сведения, однако, не исключают одно другого, ибо Олег мог быть и
воеводой, и родственником Рюрика (и Игоря) в одно и то же время.
Далее, по «Повести» Олег был назначен опекуном Игоря самим
Рюриком. По Новгородским летописям, у Игоря был воевода Олег, об
опекунстве последнего ничего не сказано. И здесь опять-таки прямого
противоречия нет, так как к моменту действия Игорь уже был взрослым
и о его юных годах летописец просто умолчал за ненадобностью.
Более серьезное расхождение в том, что, по «Повести», в момент
нападения на Киев Игорь был маленьким мальчиком, которого Олег
вынес на руках, а согласно Новгородским летописям, Игорь принимал
в этом походе участие как взрослый, и новгородская летопись влагает
в его уста как раз то, что в «Повести» говорит Олег. Следующее рас¬
хождение в том, что во фразе о внутренней деятельности Олега в «По¬
вести» вместо «Олег» в новгородских летописях вставлено «Игорь»,
сама же фраза осталась неизменною.
Наконец, сказано, что Игорь «приведе» себе жену, тогда как в
«Повести» сказано, что Олег «приведе» жену Игорю. Последнее со¬
общение новгородских летописей наверное ошибочно: дело в том, что
в древности было ходячее выражение «привести жену», но не говорили
«привести себе жену». Приведение жены было обязанностью иных лиц,
но не жениха.
Из сопоставления этих мест ясно видно, что обе летописи безусловно
восходят к одному протографу, но что один из летописцев почему-то
несколько изменил взаимоотношения Олега и Игоря.
Шахматовисты склонны объяснять расхождения в упомянутых
двух летописях следующим образом. Летописец «Повести» был ярым
сторонником единовластия и, в частности, династии Рюриковичей.
На деле, мол, Олег вовсе не был родственником Рюрика и действи¬
тельным князем Руси, он был только воеводой Рюрика и Игоря. Но
если это так, то в самом начале истории династии происходит как бы
некоторый срыв: первым киевским князем и всей Руси был не закон¬
ный его властелин, а только его воевода. Поэтому летописец делает
306

из Олега родственника и опекуна Игоря (по воле самого Рюрика) и,
таким образом, все выглядит юридически правильно. Новгородский
же летописец, не бывший таким сторонником единовластия, списал,
мол, не мудрствуя лукаво то, что он нашел в «Начальном своде», т.е.,
что Олег был только воеводой у Рюрика, а затем Игоря, и никакого
опекунства Олега над Игорем не было.
Таким образом, Шахматов находит в «Повести» фальсификацию, объ¬
ясняемую излишним пристрастием летописца к идее единодержавия.
В построении Шахматова есть, однако, весьма уязвимое место:
если творец «Повести» фальсифицировал историю, то можно поймать
его на другом расхождении, на расхождении в возрасте Игоря. По
новгородским летописям, Игорь в момент нападения на Киев был уже
взрослым юношей, т.е. по крайней мере 18—20 лет. Так как нападение
на Киев совершилось в 882 году, то Игорь должен был родиться в
864—862 годах; умер же он неестествешюй смертью в походе. Значит,
во время похода 945 года ему было 81—83 года. Чрезвычайно мало¬
вероятно, чтобы в таком почтенном возрасте Игорь мог разъезжать по
своим владениям за данью. Поэтому мы имеем основания думать, что в
момент захвата Киева Игорь был действительно маленьким мальчиком.
А раз это так, то ошибается именно новгородская летопись, а не «По¬
весть временных лет».
Переходим теперь к дальнейшим расхождениям между упомянуты¬
ми летописями, но расхождениям иного типа.
Неудачный поход Игоря, когда его корабли были сожжены греческим
огнем, отнесен Новгородской летописью к 6428 году (т.е. 920), был
он якобы во время царствования Романа в Царьграде. Руководителем
разгрома руссов был патриций Феофан. В этом походе Игорь якобы
не участвовал, он только «посла вой»; об участии Олега не сказано
ни слова. Следующий, т.е. удачный, поход отнесен к 922 году, причем
подготовляли поход Игорь вместе с Олегом, но пошел в поход только
Олег, Игорь же остался в Киеве. Таким образом, согласно новогородской
летописи, Игорь ни разу не ходил на Царьград, что безусловно неверно,
ибо мы имеем свидетельства византийские и итальянские, что Игорь
одним из походов (неудачным) руководил.
Каким же образом могла Новгородская летопись так сильно напу¬
тать? Вернее, как мог говорить явную чушь так называемый «Начальный
свод»? Дело объясняется, по-видимому, весьма просто: путаница объ¬
ясняется совсем иной причиной.
307

На самом деле мы имеем перестановку двух походов: неудачный по¬
ход 941 года с Игорем во главе, т.е. последующий поход, сделан Новго¬
родской летописью предыдущим, а удачный поход Олега в 907 году сде¬
лан последующим. Откуда же эта перестановка? Является естественное
предположение: причина кроется в испорченности рукописи «Повести
временных лет» или чрезвычайно на нее похожего списка. Заметим, что
все расхождения касаются исключительно времени Олега и Игоря, т.е.
всего нескольких страничек. Никаких других расхождений нет.
Обращает на себя внимание, что сравнительно очень большое введе¬
ние «Повести» в Новгородской летописи заменено совершенно кратким,
хотя заимствования из введения заметны явственно.
Можно предположить, как это было на практике и в прошлом,
что составитель собственно Новгородской летописи имел перед собой
испорченный список «Повести» для списывания. Как правило, первые
страницы рукописей значительно хуже изношены, чем последующие.
Часто они совершенно отрываются, либо состоят из кусков. Если
страницы не нумерованы, а это было правилом в древних рукописях,
то оторванная страница легко могла читаться в неверном порядке, т.е.
сначала четная, а потом нечетная. Этим только путем и могло случиться,
что поход 941 года описан раньше похода 907 года.
Откуда же произошли другие неточности? Надо полагать, из-за по¬
трепанности первых страниц: летописец, не имея всюду связного текста,
кое-что восстановил по догадке, но не вполне удачно.
Предположение Шахматова и его последователей неприемлемо,
кроме того, из-за его нелогичности: если творец «Повести» пошел на
некоторую подцежу истории для поддержания престижа Рюриковской
династии, то как раз версия новгородской летописи совершенно
устраняет Олега от опекунства и устанавливает прямую линию Рюрик—
Игорь — Светослав, обходя вовсе Олега, как русского полновластного
и правомочного князя! Почему же творец «Повести» не воспользовался
версией «Начального свода» через посредство новгородской летописи,
ведь, по Шахматову, последняя ближе к своду, чем «Повесть временных
лет»? На этот вопрос тожового ответа шахматовисты дать не могут.
Перейдем теперь к выводам:
1.	Новгородская летопись с ее основным ядром была создана около
1204 года, т.е. позже «Повести временных лет», содержание последней
было отлично известно новгородскому летописцу.
308

2.	Содержание новгородской летописи почти целиком совпадает с
«Повестью», она представляет собой сокращенное изложение «Повести
времешшх лет», именно все детали, касающиеся юга и вовсе неинте¬
ресные Новгороду, отброшены (на этом пункте мы не останавливались
ввиду того, что рассмотрение его заняло бы слишком много места, а
он очевиден; никогда новгородская летопись в ее основной части не
полнее «Повести», а беднее).
3.	Единственная группа расхождений между двумя летописями
сосредоточена на 2—3 страничках, охватывающих период от смерти
Рюрика до начала царствования Игоря. Есть основания полагать, что
это расхождение обусловлено тем, что новгородский летописец имел
перед собой дефектный экземпляр «Повести», в котором несколько
листков было оторвано, перевернуто и частично повреждено, кое-что
он, вероятно, восстановил по догадке, но неудачно.
4.	Объяснение Шахматовым и другими, что расхождение обуслов¬
лено произвольным изменением текста в «Повести временных лет»,
неприемлемо уже потому, что содержание этого изменения не соот¬
ветствует той идее, которая прокламируется Шахматовым, наоборот,
новгородская версия гораздо более подходит к ней.
5.	Обширное введение в «Повесть» новгородским летописцем
отброшено и заменено весьма кратким своим, но следы пользования
введением явственны, причем и здесь имеются перестановки в последо¬
вательности изложения, например, место о дани мечами попало после
упоминания об императоре Михаиле и т.д.
6.	Никакого «Начального свода» не существовало, «Повесть времен¬
ных лет» есть первая русская настоящая летопись, в которой история
Руси излагается по возможности полно и последовательно. До нее су¬
ществовали только разрозненные материалы, она впервые объединила
их и начала настоящее регулярное летописание.
7.	Русская летопись началась с самого начала, как летопись Русского
государства; предположение Д.С. Лихачева, что она выросла из гипоте¬
тического «Сказания о распространении христианства» не может быть
принято ни на одно мгновение, возможность его исключена.
8.	Нравоучительное введение к Новгородской летописи касается
вовсе не событий 1093 года, а 1204 года, когда Рюрик Овручский с Оль-
говичами, приведя половцев, подвергли Киев страшному погрому.
Вряд ли следует добавлять, что многие детали летописания будут
обсуждены нами и в последующих очерках.
309

13.	ПО ПОВОДУ ОДНОЙ КРИТИКИ
Известно, как полезна для авторов и читателей существенная, дель¬
ная и беспристрастная критика. К сожалению, этого нельзя сказать о
критике H.H. Кнорринга (см. «Русские Новости», 27.XI.1953, № 443,
Париж).
Он не хочет понять основного (о чем, однако, было ясно сказано в
нашем предисловии), что заставляет нас упрекать историков. Придется
повторить: 1) та история, которую мы учили, была фальсификацией
истории, против которой историки не протестовали, 2) отдельные книги
и исследования, излагающие отчасти правильно историю Руси, остались
для общества совершенно в тени, вопрос был переведен в плоскость
академического спора и велся так, как если бы спорили о выеденном
яйце; между тем вопрос, была ли культура и государственность Древней
Руси скандинавской или славянской, — вопрос первостепенный, ибо
это вопрос о том, кто мы такие, 3) несмотря на правильные высказыва¬
ния В. Ключевского, М. Грушевского и других, ни один из них не дал
полной и точной картины, что же такое была Древняя Русь; даже очерк
советского историка В. Мавродина, 1946, будучи в основном верным,
страдает многими неточностями.
Это бесстрастное отношение историков к вопросу объясняется пре¬
жде всего тем, что у них не было ни достаточно точного и безупречного
научного метода, ни национального самосознания. Зато было еще нечто
и похуже.
Для того чтобы отвести упрек, что мы излагаем только свои личные
взгляды (чего, мол, не взбредет в ум какому-то С. Лесному?), мы позво¬
лим себе привести небольшой отрывок из статьи известного археолога
профессора Щербакивського о происхождении названия «Русь» (даем
в переводе): «...Историк Иловайский написал книгу в 600 страниц в за¬
щиту антинорманистской теории. И написал убедительно, что призвания
варягов на княжение не было, но в своих учебниках для средней школы,
в противоположность своей научной работе, он печатал серьезно про
летописное призвание варягов, так как эти учебники приносили ему
ежегодно новый дом в “белокаменной” Москве.
Очевидно Иловайский думал и был уверен в том, что если он напеча¬
тает учебник для средней школы так, какой представляет себе историю
Руси или как представляли другие профессора (например Ключевский),
то цензура не позволит продавать такие книжки для средних школ, т.е. в
310

министерских журналах эта книжка не только не будет рекомендована,
а просто распоряжением министра будет запрещена для школ.
И вот получилось, что большая научная книга в 600 страниц могла
выйти в свет лишь в сравнительно небольшом количестве, она была в
таких условиях дорога и недоступна для гимназиста, наоборот, для
него была доступна и рекомендована книга с далеко не научным при¬
званием варягов.
Почему призвание варягов считалось для министерства патриотиче¬
ским и почетным для теперешней России — трудно объяснить. Можно
думать, что тут играла роль династия, которая была чужекровна для
России, в ее жилах текла немецкая кровь и поэтому начало державы,
заложенной чужекровной варяжской династией, как будто должно было
доказать, что эта старинная традиция требует чужекровной династии».
Из этой цитаты видно, что автор имел некоторые основания для
упреков тем историкам, имя которых H.H. Кнорринг может произносить
только с благоговейным трепетом.
Поверьте, дорогой H.H., что я высоко ценю все положительное, что
дали наши славные историки, но там, где я вижу малодушие, двулич¬
ность и пресмыкательство, — я не считаю нужным молчать.
Русские прогрессивные историки имели полную возможность напе¬
чатать истинную историю Руси (хотя бы за границей), но они этого не
сделали. Они же не обратили должного внимания русского общества на
кричащие противоречия между тем, что было, и тем, чему учат в шко¬
лах. Упустили не мелочь, не деталь, а квинтэссенцию нашей истории.
Вот за это бездействие, малодушие, а отчасти и подлость, им сейчас,
хоть и очень поздно, приходится расплачиваться. Если у норманистов
печальное прошлое не вызывает ни гнева, ни боли, — это их дело, но у
нас никто не может отнять права должным образом оценить научную и
гражданскую деятельность русских историков.
Переходим к самой критике H.H. Кнорринга. В сущности, ее нет,
ira один из выводов автора он не опровергнул, да и не пытался опро¬
вергнуть. Он упрекает автора в недостаточном знании новейшей лите¬
ратуры и ссылается при этом на «новейшую» (это 1928 года!) работу
П. Смирнова. Как жаль, что критик, очевидно, ничего не читал из работ
советских историков вот уже 25 лет.
Он бы тогда узнал, что норманистская теория решительно и безого¬
ворочно отвергается советскими историками. В новейшей (1951) «Исто¬
311

рии культуры Древней Руси» она просто называется «антинаучной». Что
же касается материала, которым пользовался П. Смирнов, то он может
быть понят и объяснен совершенно иначе.
Далее H.H. Кнорринг считает, что десятки, если не сотни страниц
библиографии доказывают, что область древней истории Руси не за¬
пущена. Смеем уверить его, что библиография по астрологии в 10 раз
больше библиографии истории Древней Руси, но есть ли это прогресс
науки? Важно не то, сколько пишут, важно то, что пишут, и мы в на¬
ших очерках привели немало ярких примеров бесхозяйственности на
поле истории.
Наше понимание норманизма, говорит далее H.H. Кнорринг, вуль¬
гарно. Не берем на себя смелости определить, каково понимание нор¬
манизма у H.H. Кнорринга, во всяком случае, оно непоследовательно
и путано. Он признает все: и древнюю государственность (с антов!) и
издавна сложившуюся военную организацию Руси (задолго до Рюрика!),
и вместе с тем он норманист!
В чем суть норманизма? В том, что он приписывает организацию
государства Руси, как и в значительной части культуры ее, не славянам,
а норманам, т.е. германцам.
И вот Кнорринг, признавая существование государственности у
Руси до Рюрика, считает, что именно норманы организовали ее у нас.
Ну как понять такую логику? Никто ведь не спорит, что норманнов
вовсе не было в Восточной Европе, спорят о том, что значение их было
ничтожно, совершенно третьестепенного значения, — в этом суть на¬
шего «вульгарного» антинорманизма.
В том-то и дело, что норманизм — дутое дело, блеф, мыльный
пузырь, — факты, легшие в его основу, совсем неверно поняты. До¬
статочно было найти где-то мечи, как они немедленно принимались за
скандинавские. Если бы Н.Н. Кнорринг читал действительно новейшие
работы (1949—1953), то он узнал бы, что Западная Европа снабжала
мечами огромное количество стран (в том числе и скандинавов) и что
специального «норманнского» меча не было.
Захоронения дружинников времен Олега, Святослава и т.д. пока¬
зывают, что вооружение этих «норманнов» было славянского типа и
изделия и только меч был общеевропейского типа. Наконец, отличным
оружием торговали. Поэтому в свете этих данных приходится переоце¬
нивать все и выбрасывать вон все вороха норманистской дребедени,
количеством библиографии о которой так гордится H.H. Кнорринг.
312

Для Лесного, утверждает далее мой критик, нестерпимо, что его
предков побили под Царьградом. Лесной не считает такой выпад «ad
hominem» (лат. «персональный», по отношению к конкретному челове¬
ку) удачным в научной дискуссии; в ходе истории каждый народ имеет
поражения, имеет и победы. Лесной не придает никакого значения, что
предков Кнорринга разбили под Полтавой, но его возмущает, если кто-
то начнет утверждать, что под Полтавой был разбит Петр I, а не Карл ХП.
Вероятно, и H.H. Кнорринга покоробило бы, если бы кто-то утверждал,
что разбит был Петр I, и притом вдребезги. Почему же его не коробит
то, что под Царьградом случилось то же самое: сами побитые греки и
посторонние свидетели (итальянцы) утверждают, что поход руссов на
Царьград кончился их «триумфом», как сказано в итальянском источ¬
нике, а не поражением, как это утверждают русские историки.
«Нестерпимо» для Лесного не поражение его предков, а ложь исто¬
риков. H.H. Кнорринг оскорбляется за историков, за то, что эту касту
мы считаем несостоятельной, но в наших трех выпусках мы указали уже
немало их непростительных промахов, а лежащие на нашем столе еще
два готовые к печати выпуска покажут эти ошибки еще больше.
Трагедия, дорогой H.H., в том, что историки сами поставили себя в
положение, когда чужак, неспециалист-историк, имеет все основания
тыкать их носом, как нашкодивших котов, приговаривая: «А это что?
Кто это сделал?» Можно, конечно, защищая «честь мундира», написать
много критики, но факта фальсификации нашей истории это не изменит.
Скандал и состоит в том, что лицо без «соответствующих возможностей,
научной подготовки и необходимой эрудиции» вынуждено отстаивать
правду против дипломированной лжи.
Конечно, обидно, когда «яйца курицу учат» (да вдобавок еще и не
куриные!), но «по заслугам и честь»!
Теория норманизма — это теория мракобесия, теория Победо¬
носцевых, всех темных сил, стоявших за спиною трона и приведших
Россию к неслыханной катастрофе, теория антирусская и, более того,
антиславянская. Кроме всего этого — она теория политическая, а не
научная. Современная наука (см. наши главы 3, 4, 5) решительно ее
отвергает. Своей критикой H.H. Кнорринг защищает эту теорию.
«Скажи мне, кто тебе нравится, и я скажу тебе — кто ты».
В заключение автор считает своим приятным долгом поблагодарить
еще раз публично лиц, помогавших ему самым деятельным образом в
313

раздобывании необходимой литературы. Без их помощи работы автора
безусловно не могли бы увидеть свет.
Особенно признателен автор г-жам: Тат. Дим. Гидасповой (Нью-
Йорк), Нине Мих. Кристесен (Мелбурн); г-дам: В.Н. Алину (Харбин),
B.М.	Диршу (Лондон), Н.И. Кардакову (Берлин), Н.Н. Кноррингу и
C.Н.	Плаутину (Париж).
«Побегали их белы ноженьки по моим делам».
Автор не может также не отметить чрезвычайно любезной помощи
со стороны Fisher Library в Сиднее, снабжавшей автора уникальными
изданиями.

СОДЕРЖАНИЕ
А. Кравцов. Стремление к исторической
справедливости	3
Краткие биографические сведения	11
ЧАСТЬ I
От автора	28
1.	О первой странице истории руссов	32
Первая беседа патриарха Фотия по случаю
нашествия россов	45
Вторая беседа патриарха Фотия по случаю
нашествия россов	48
2.	О свидетельстве Лиудпранда	59
3.	О послах народа «рос» в 839 году			65
4.	Константин Багрянородный о названиях
днепровских порогов	74
5.	Константин Багрянородный о пути
«из варяг в грекы»	89
315

ЧАСТЬ II
От автора	108
1.	Что означает выражение: «Нача ся прозывати
Руська земля» в летописи?	113
2.	О хронологии обшей истории
в русской летописи	119
3.	Почему новгородцы стали называться
«русью»?	123
4.	О послах руссов к грекам в 907 и 911 годах	138
Список членов делегаций руссов
в договорах с греками в 907 и 911 годах	139
5.	О послах руссов к грекам в 945 году	144
6.	Об имени «Святослав»	161
7.	Варяжское ли имя «Владимир»?	163
8.	Несколько слов о Кие, Шеке и Хориве	165
9.	Была ли княгиня Ольга славянкой?	167
10.	Об именах первых русских князей	173
11.	Принадлежал ли Рюрик к племени «Русь»?	182
12.	Разгадка истории призвания варягов	188
13.	Свидетельство Фотия о христианстве
на Руси до Владимира	200
ЧАСТЬ III
1.	К истории призвания варягов	208
2.	Русь: славяне или норманны?
(Несколько слов о постановке вопроса)	215
316

3.	Несколько слов об эволюции норманизма	223
4.	Советские историки и норманизм	229
5.	Кое-что о норманистах	234
6.	О скандинавских словах в русском языке	241
7.	Скандинавские имена на первых страницах
истории руссов	249
8.	Существовал ли договор 907 г. Руси
с греками?	260
9.	Был ли Новгород колыбелью
русского государства?	274
10.	Об одной исландской саге	278
11.0 действительном образе русского
летописца		285
12.	Как создалась первая русская летопись	297
13.	По поводу одной критики	310

Научно-популярное издание
Неведомая Русь
Леспой Сергей
ИСТОРИЯ РУССОВ
Славяне или норманны?
Выпускающий редактор Н.М. Смирнов
Научный редактор Е.С. Лазарев
Корректор Е.Ю. Таскон
Художник И.Савченко
Дизайн обложки Е.А. Забелина
Верстка Н.В. Гришина
ООО «Издательство «Вече»
Почтовый адрес для направления корреспонденции:
129337, Москва, а/я 63.
Юридический адрес и адрес местонахождения:
127566, Москва, Алтуфьевское шоссе, д. 48, корпус 1.
E-mail: veche@veche.ru
http://www.veche.ru
Подписано в печать 10.02.2012. Формат 84x108 1/32.
Гарнитура «Tempora LG С Uni». Печать офсетная. Бумага офсетная.
Печ. л. 10. Тираж 3000 экз. Заказ № 1074.
Отпечатано с электронного оригинал-макета,
предоставленного издательством,
в ОАО «Рыбинский Дом печати»
152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.
e-mail: printing@yaroslavl.ru www.printing.yaroslavl.ru

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВЕЧЕ»
ООО «ВЕСТЬ» является основным поставщиком
книжной продукции издательства «ВЕЧЕ»
Почтовый адрес:
129348, г. Москва, ул. Красной Сосны, 24, а/я 63.
Фактический адрес:
127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, д. 48, корпус 1.
Тел.: (499) 940-48-71, 940-48-72, 940-48-73.
Интернет: www.veche.ru
Электронная почта (E-mail): veche@veche.ru
По вопросу размещения рекламы в книгах
обращаться в рекламный отдел издательства «ВЕЧЕ».
Тел.: (499) 940-48-70.
E-mail: reklama@veche.ru
ВНИМАНИЮ ОПТОВЫХ ПОКУПАТЕЛЕЙ!
Книги издательства «ВЕЧЕ» вы можете приобрести также
в наших филиалах и у официальных дилеров по адресам:
В Москве:
Компания «Лабиринт»
115419, г. Москва,
2-й Рощинский проезд, д. 8, стр. 4.
Тел.: (495) 780-00-98, 231-46-79
www.labirint-shop.ru
В Киеве:
ООО «Издательство «Арий»
г. Киев, пр. 50-летия Октября, д. 26, а/я 84.
Тел.: (380 44) 537-29-20,(380 44) 407-22-75
E-mail: ariy@optima.com.ua
Всегда в ассортименте новинки издательства «ВЕЧЕ»
в московских книжных магазинах:
ТД «Библио-Глобус», ТД «Москва»,
ТД «Молодая гвардия», «Московский дом книги»,
«Новый книжный».

Книга — лучший подарок
для любимых, родственников и коллег!
мудрость
РОССИИ

Вопрос о происхождении Русского государства и
его культуры, вопрос становления Киевской Руси
и возникновения Руси Новгородской, истоки сла¬
вянской общности, языка и государственности, -
вот главные темы, на протяжении многих лет ин¬
тересовавшие русского эмигранта, биолога-зн-
томолога Сергея Яковлевича Парамонова (лите¬
ратурный псевдоним Сергей Лесной). В своих ра¬
ботах («Слово о полку Игореве», «Откуда ты,
Русь?», «Влесова Книга», «Пересмотр основ исто¬
рии славян» и др.) он аргументированно, с при¬
влечением многочисленных источников, разоб¬
лачает устоявшиеся мифы древней русской ис¬
тории. Издательство предлагает вниманию чи¬
тателей первый том самого известного труда
С. Лесного «История руссов в неизвращенном ви¬
де», изданного в 10 выпусках за собственный
счет автором в 1953-1960 гг. В настоящем томе
С. Лесной исследует вопросы взаимоотношений
Древней Руси с ее соседями - Византией и Скан¬
динавией, истории призвания варягов на Русь и
раннего христианства на Руси.
Почему новгородцы стали называться «русью»?
Была ли княгиня Ольга славянкой? Какие скан¬
динавские имена и названия можно найти в рус¬
ских летописях? Существовало ли христианство
на Руси до Владимира? Когда писалась первая
русская летопись? Вот лишь некоторые из во¬
просов, затрагиваемых автором.
ISBN 978-5-9533-6135-4
785953
история
?ЇШ
Сергей ЛЕСНОЙ